Стигал

Канта Хамзатович Ибрагимов

© Канта Хамзатович Ибрагимов, 2017

ISBN 978-5-4485-9692-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

21.12.2005 г., утро

Как меня когда-то долго, тщательно и упорно в армии учили, я спокойно, четко, а главное, хладнокровно навожу снайперскую винтовку на цель, – глубоко вдыхаю, замираю и плавно, нежно спускаю курок… Вот моя цель, мечта и весь смысл жизни. И это совсем не то, что написано в только что прочитанной мною книге под названием «В чем смысл жизни?».

Может, в этой книге что-то оригинальное есть? Для меня нет. Ибо итог таков: сущность и смысл земной жизни – как достижение гармонии, которая есть Добро, Красота и Покой. Эта книга, как утверждают, – бестселлер, переведена на множество языков, очень полезная, масса комментариев и прочее. А я, если честно, посчитал эту книгу пустой – никаких мыслей и эмоций. Да и что может посоветовать обеспеченный, здоровый человек, проживающий в такой свободной, богатой стране, как Америка? Лишь одно: питайтесь хорошо, отдыхайте много, не волнуйтесь, тем более по пустякам, и любите себя как Бога. Берегите свою жизнь, здоровье, покой и проживете долго. Здорово и прекрасно!

Как такую книгу не читать?! Действительно, оказывается, полезная вещь. А представьте, что написал бы я о смысле жизни в моем понимании. Ведь я жил и живу не в благодатной Америке, а в России, точнее в Чечне, где постоянно что-то происходит, под конец моей жизни – две войны… О каких «Гармонии, Добре, Красоте и Покое» можно говорить, тем более писать? И кто эту страшную прозу жизни, эти сплошь батальные сцены захочет читать, переживать, да еще за это страдание, пусть даже сострадание, деньги платить? Зачем? Люди хотят жить в мире, в гармонии. И читать хотят об этом же. И писать хотят о мире и гармонии. И тогда это становится бестселлером, то есть все покупают не просто книгу, а книгу о Добре, Красоте и Покое. Я именно так и поступаю, покупаю эту книгу уже второй раз, и стоит она недешево. Правда, сие происходит не по моей доброй воле, а так предписано в договоре. Когда пациента «помещают», то есть временно изолируют, то, как утверждает доктор, для более успешного лечения необходимо постоянно читать эту книгу как Библию, и ты очень быстро пойдешь на поправку, потому что поймешь смысл жизни и захочешь жить.

Если честно, то эту красивую и умную книгу, судя по цене и ее навязыванию, я и в тот раз осилить не смог и ныне не хотел с собой брать, зная, что чуть ли не сотни экземпляров этой книги в камере уже есть, но мой лечащий врач, как я его называю – радиодоктор, настоятельно рекомендовал, мол, эта книга не заразна, тем более что это новое издание, расширенное, дополненное, более полезное, и тираж соответствует – сто тысяч экземпляров только на русском языке. Благо, что хоть американцы для нас полезные книги пишут, а то начнешь читать некоторых нынешних российских писателей – сплошь разврат, мат, пьянство и бандитизм. А если попадется более-менее серьезная литература, то о кризисе, о предстоящем крахе России и, зачастую, с посылом: мол, все эти беды от кавказцев, особенно чеченцев…

Кстати, а мои беды от кого? От тех же чеченцев, или русских, или папуасов, а может, лишь от моей личной глупости и упрямства? А может, просто судьба?

И зачем я это пишу? Мания величия? Решил мемуары после себя оставить, раз иного нет? О чем я пишу? О смысле жизни, моей жизни или вообще? Или о смысле жизни в моем понимании. А зачем?..

Я-то знаю, в чем смысл жизни, моей жизни. Теперь знаю, знаю потому, что она практически прошла, и в последние годы я, ой, как хотел, чтобы она закончилась. Однако жизнь не простая штука, шутить с собой не позволяет, и порою кажется, что все в твоих руках, а потом вдруг все так перевернется, что даже не поймешь, как это произошло, как к этому пришел, такое пережил, а живешь и хочется жить, и откуда-то берутся силы жить… А смысл? Впрочем, все это слова. А этот текст лишь для себя, от нечего делать, лишь бы время убить, пока оно у меня еще есть, и меня еще не убило. Это не кокетство, не позерство и не мания. Это строгая и жесткая реальность моего существование. Я в камере. Не в тюремной, а в лечебной. Так и называют – не палата, а камера. Хотя это вроде бы госучреждение, институт радиационной медицины, почти в центре Москвы. Правда, наш этаж, то есть полуподвальное помещение, арендует какая-то американская фирма. Весь персонал – наш, точнее русскоязычный. И пациенты наши. И рвутся в эти камеры, и в очереди стоят, и деньги, большие деньги, платят. Словом, все, как и я, еще жить хотят, хотя смысл жизни, как и сама жизнь, уже…

Однако почему я пишу? Пишу для себя, как оправдание или самоопределение. Пишу не для истории и анализа, я уже все знаю. Пишу для того, чтобы самому с собой объясниться, как-то выразиться, а говорить я не могу. Очень страдаю. А высказаться хочу, хочу сделать некий отчет, отчет и вывод. Стараюсь сделать вывод для самого себя, для личного успокоения. И я знаю, что я попытаюсь сделать правильный вывод, ибо я буду предельно честен, зная, что эти записи никто ни за что не прочитает.

Тот же день, после обеда

Помню в романе «Учитель истории» главного героя Малхаза Шамсадова запирают в каком-то замке почти в центре Лондона, связь лишь с одним охранником-китайцем и питание посредством специального контейнера.

У меня ситуация аналогичная, если не учитывать некие нюансы. Они заключаются в том, что я сюда пришел добровольно, еще и деньги заплатил, точнее, за меня заплатили. Связь по внутреннему телефону с медперсоналом, а еще есть мобильник. И еда не как у Шамсадова – все что пожелаешь, вплоть до черной икры. Здесь кормят паршиво. Но я взял с собой в камеру, разумеется «тайно», а на самом деле доплатив, пакет с едой. Ее я умею размельчать, разжижать и через насос прогонять, ибо голод, особенно здесь, с моим диагнозом – рак, не шутка. А опыт у меня уже есть, я здесь во второй раз. И эту церемонию трапезы так описываю, потому что необходимо представить тонкости всей процедуры. Вроде бы ничего особенного…

Однако для меня все это непросто, я глотать не могу, нечем, у меня вырезана вся гортань и даже верхняя часть бронхов и трахея… Ненавижу я эти медицинские термины. Скажу как есть: на верхней части груди у меня вставлен какой-то американский прибор – катетер. Через него я с хрипотцой дышу, кое-как ем, пью, но самое тяжелое происходит, когда стараюсь откашляться. Но об этом лучше не думать и не писать. Лучше не жить, чем так жить. И я не раз хотел и пытался покончить с собой, умереть, просто мечтал об этом. Но это прошло, и я теперь хочу жить, должен жить, просто обязан. Потому что я теперь понял смысл жизни. Смысл моей жизни. И он заключается в том, что я должен, я обязан отомстить. И я отомщу… Поэтому я здесь. Лечусь. Хочу хоть немного продлить свою жизнь, ради достижения своей цели, теперь – смысла жизни. Месть!!!

Тот же день, после ужина

Только что звонила дочь. Она постоянно со мной на связи, а я только сейчас об этом вспомнил. Разве буквально год назад я мог подумать или даже представить, что моя дочь будет жить в Австрии, и не просто жить, но и выступать в Венской опере. Даже не верится! Ведь год с небольшим назад ее молодая жизнь и судьба была катастрофичны. И даже я – ее отец, единственный, кто у нее остался, да и у меня лишь она, и, тем не менее, даже я ее отверг, отрекся… Об этом мне сейчас даже вспоминать больно и стыдно. И не хочу…

Но какова жизнь!? Как вновь все резко перевернулось!.. Как приятен ее голос; сколько теплого, родного и нежного она мне наговорила. А я в ответ все мычал, слезы текли. Я боялся, что она это почувствует, поэтому как-то попытался общение сократить. Потом написал sms: «Что бы я без тебя делал?!». «Дада, береги себя! Ты мне нужен, очень нужен!» – вновь, уже поздно ночью, звонила дочь.

Те же сутки, ночь

Оказывается, я погорячился – книга «В чем смысл жизни?» не такая уж и пустая, ибо я из нее выписываю цитату: «Писатель, ублажая читателя, продолжает поиск вечных истин и смысла жизни». Насчет первого тезиса – «ублажая читателя» – я вовсе ни на что не претендую, да и ублажать нечем, как раз все наоборот. А вот «поиск вечных истин и смысла жизни» – об этом я никогда не думал, просто жил, как мог. И вот под самый конец, ожидаемый и неизбежный конец, мне пришлось обо всем этом задуматься – истину искать, со смыслом жизнь завершить. А как мне эту, уготовленную судьбой напоследок задачу решить? Ведь я уже был явлен миру как тяжело больной пожилой человек, и уже четко знал свой диагноз, свое состояние – просто доживал и не лечился. Потому что сами врачи скептически относились к моему лечению – болезнь далеко зашла. Я сам почти сдался, сник и ждал конца с неким облегчением. Правда, специалисты подсказали, что с моей онкологией можно лечиться в Европе или Израиле. На порядок дешевле – в Москве, но это не совсем надежно и желательно. У меня и на этот вариант денег не было, я просто уехал в родные горы.

А тут такое… Может, думая, что мои дни уже сочтены, и дабы добить, напоследок посмеяться, …а может, наоборот, чтобы покаяться, или еще как… В общем, подбросили мне ужасную кассету – последние минуты жизни моего младшего сына… У-у, как все это описать?! Что со мной и во мне творилось! Все нутро загорелось, вскипело. Знаете, как иногда, особенно летом, садится солнце за горами, – весь небосвод алый, вселенский пожар, который, кажется, никогда не потухнет, но он на глазах меркнет, сужается, угасает, блекнет и исчезает. Так и я должен был умереть, и это было не за горами. Однако мой огонь не только не погас, а возгорелся, во мне закипела такая страсть жизни, точнее мести, что я не просто захотел – обязан был жить, чтобы отстоять, доказать правоту, убить виновных! Поэтому я собрал все свои деньги, даже кое-что продал и в долг взял – помчался в Москву, чтобы вырезали из меня эту раковую заразу.

Было страшно, непросто, больно, уныло, бедно; главная беда – был в одиночестве. Но… но жизнь-то не игрушка, и не вечно лишь горе должно было стучаться в мою больную грудь. Теперь я не одинок, и даже скоро стану дедом. А еще, как это ни странно, у меня появился почти единственный весомый атрибут этого времени – деньги: нынче с ними многое можно решить. Поэтому я здесь, лечусь…

Но главное в ином – помоги мне, Дела!

Не спится. Всякие дурные мысли и воспоминания лезут в голову… Какое кощунство! Я хочу мстить, кого-то уничтожить, убить и при этом прошу Бога о помощи. Надо молиться, просить Всевышнего о спокойствии и прощении. Я каюсь. Виноват. Пусть всех и за все простит Бог… К тому же надо быть реалистом. Как я, инвалид первой группы, которого врачи уже давно списали, могу отомстить или противостоять… Но я хочу, очень хочу. Вот эти душевные противоречия душат меня. Да они же и заставляют жить, бороться за жизнь…

Надо лечь, попытаться заснуть. Завтра, точнее уже сегодня, предстоит очень сложная для меня процедура – прием радиоактивной капсулы. А теперь спать!

22 декабря, утро

День начался плохо. Я проспал завтрак. Но это ерунда, хуже другое – радиодоктор только что звонил, сегодня капсулы я принимать не буду. Вроде бы, учитывая мое состояние, должны были из Америки прислать особый раствор для более удобного потребления, однако он еще не прибыл. Придется лишние сутки здесь торчать. А еще обидно, что пока здесь нельзя зарядку делать. Радиодоктор запретил всякую физическую нагрузку, пока радио-курс не окончится. Делать нечего – только писать, словно писатель. Хотя, если честно, это дело, оказывается, тоже не из легких. Да как-то надо время коротать, оно здесь очень медленно идет… А жизнь прошла. Как мгновение… Детство мое было голодное, холодное.

Родился я в депортации, в ссылке, в пустыне Кызыл-Кум. Отца не помню… А вот мать… даже ее теплый, нежный запах до сих пор помню. И она была со мной недолго. Как круглый сирота попал я в детский дом. Там от голода что-то украл. Меня перед всеми ругали. Помню, жестко наказали, изолировали. Мне было до того больно и тяжело, что я, как сейчас помню, мечтал, чтобы случилось что-то масштабное, грандиозное, плохое – как конец света, чтобы мой инцидент забыли или он показался бы ничтожным. Теперь я этого не хочу. Даже слышать не хочу. Я-то свое отжил. Пусть и не здорово, и вряд ли кто позавидует, да как есть, и не жалуюсь. Судьба. Видимо, так было предписано. Но я не унываю. Я переборол это уныние и призываю всех не унывать. Моя болезнь – это итог уныния. Так и доктора сказали, и сам я знаю. Наверное, поэтому хочу поделиться своим горьким опытом. Хотя, кто это прочтет? Лишь тот, кто после меня в эту камеру попадет. Так у них, наверное, и свой опыт жизни есть. Хотя… Хотя такой как у меня – вряд ли. А может, и есть. Конечно, есть, потому что я все вроде бы пережил и жду конца, но радостного конца. Своего конца и своего начала.

Впрочем, что я так распоясался – все «я» да «я», будто личность какая. Лучше телек посмотреть, потом спать. Смотреть нечего – сплошь похабщина, деньги, роскошь, разврат. И этим гордятся, воспевают пошлость и низменность чувств. Нет боли и сострадания, нет мысли о завтрашнем дне, о будущем. А если есть, то лишь о выгоде, об экономической эффективности и прибылях. А может, так и надо. Зачем уныние? Лучше праздник, лучше развлечение! Пошлость. Даже кажется, что обмельчал народ. И среди чеченцев, к сожалению, есть такие. А было время, и были люди…

Я обретался в детском доме, было нелегко, я по матери скучал, плакал, не верил, что она умерла, и не понимал, что это такое, а может, не хотел это понимать, в это верить. Я плакал, тосковал, хотя вокруг, наверное, все такие же сироты были – время-то послевоенное, сиротливое, голодное. Но я думал лишь о себе, все мать ждал, все в окно сквозь слезы выглядывал. И дождался. За мной явился дядя. Позже, чуть повзрослев, я узнал, что он мне никакой не дядя, даже не родственник и не односельчанин. В каком-то поезде наша воспитательница, узнав, что ее попутчик чеченец, обмолвилась обо мне, мол, поступил к ним в детдом мальчик, тоже чеченец. Так этот человек – по жизни и памяти моей он не только дядей, но и вместо отца мне был – сошел на ближайшей станции, вернулся обратно, нашел наш детдом, представился моим дядей и забрал меня в свою семью. Сам он был простой колхозник, большая семья, сами жили чуть ли не впроголодь, и я с ними – как все, как родной.

Из ссылки мы вернулись в Чечню лишь в 1960 году. После указа «об амнистии» 1957 года семья дяди Гехо еще три года не могла получить добро на выезд из Казахстана.

Мне шел шестнадцатый год, когда я впервые оказался в Чечне. Я уже знал, кто я, откуда, но в мое родовое высокогорное село жить никого не пускали. Меня хотели забрать мои близкие родственники, но я попросил оставить меня у дяди Гехо до окончания школы. После школы дядя Гехо сказал мне, что я согласно чеченским адатам должен жить в своем родном селе, в горах. Именно дядя Гехо получил от властей специальное разрешение и впервые повез меня в мое родное село.

Красота неописуемая! Величавые, гордые горы, вселенский простор, а воздух – упоительный. Красота такая, что дух возносится. Наш надел в неком тупике, в самом живописном месте, прямо у обрыва. В глубоком, бесконечном ущелье сверкает змейкой река. И в эту прозрачную, вечно холодную, говорливую речку течет и наш родовой маленький родничок, что испокон веков спокойно, тихо и как-то скромно, как сок земли, сочится из-под огромного валуна. Жить здесь, казалось бы, как в сказке! Однако я жить там тогда не мог. Во-первых, всем чеченцам в высокогорье жить запрещено. Во-вторых, негде. Наша многовековая родовая башня, дом и уникальное подземное помещение, выложенное камнем двести лет назад, – все не просто разрушено, но и эти камни с обрыва – в пропасть, … и теперь здесь все, даже дорога, бурьяном заросло. И наконец, в-третьих, у меня повестка в армию. Провожая меня, дядя Гехо, словно предчувствуя, сделал наказ-завещание: твой родовой надел – волшебное место, один завораживающий вид и родник чего стоят! Живи на родной земле, на своем наделе. Будет нелегко, в горах всегда нелегко, вечно пахать надо. Зато ты будешь счастлив и спокоен, и появится потомство, гордиться им будешь.

Разве это не достижение гармонии, которая есть Истина, Добро, Покой и Красота, то есть смысл земного существования? Однако жизнь прожить – не поле перейти. Да и молодость, и обстоятельства, и среда, и законы существования… Разве они позволят в гармонии и спокойствии жить. Так, я попал не просто в армию, а на Тихоокеанский флот, в морскую пехоту. Первые полгода – учебка, гоняли нас сутками. А после учебки – распределение. В каждом взводе должен быть один специальный стрелок – снайпер. Служба особая, несколько отстраненная и потому привилегированная. Я хотел было напроситься в снайперы, а комбат опередил, указав на меня:

– Этого в снайперы. Стреляет хорошо. Да и взгляд у него, как у всех кавказцев, – острый.

В этом мне повезло, а вот перед самым дембелем обострился Карибский кризис. Ушли мы в океан. Много стран я, правда, только с борта, повидал. А вот на Кубу – остров Свободы ступил, в Гаване был, даже в теплом море купался. Так что пришлось служить не три, а еще сверх того полгода, и когда мы после семимесячного плавания пришли во Владивосток, многие из экипажа попали в госпиталь, а я здоров – и прямо в часть, а там лишь одно письмо – дяди Гехо нет на свете. Более мне никто не писал…

И вот сколько лет прошло, и я заболел… До этого я ни разу в жизни не болел, не знал, что такое укол, а тут такое. Правда, уже не молод. А врачи всегда начинают: чем по жизни болели? Вредные привычки? Нет. Никогда не пил, не курил. А они докапываются, и если скажешь, что на подлодке был, так они сразу – радиация. Да ничего бы мне эта радиация не сделала, просто жизнь, условия жизни с некоторого момента как в термоядерном реакторе… Впрочем, зачем все это вспоминать, ворошить. Лучше думать о добре, о грядущем светлом, радостном будущем. Оно уже есть, все предпосылки есть, и я в ожидании этого счастья. Скоро я стану дедушкой…

22.12.2005 г., ночь

Не спится. Капсулу не дали. День впустую прошел. А если бы дали, что – стало бы лучше, легче? Ничуть. А я все равно здесь и на что-то надеюсь. Надеюсь, но не на врачей и их капсулу с радиацией. Просто не могу отказать дочери, она оплатила эти сверхдорогие процедуры. Я в них не верю. Нашим врачам не верю, которые думают лишь о том, как из пациента сделать выгодного клиента, много клиентов, и как свои услуги выгодно продавать. Конечно, обобщать нельзя, не все врачи такие, и как без врачей быть. Но мой опыт… Хотя, может быть, я и не прав. Однако повтори все сначала… С какого начала? И где это начало? Где конец? И что бы я ни думал и ни писал, а я все же в больнице, и если быть до конца честным, то все же на врачей надеюсь. Вот так противоречивы мои мысли, впрочем, как и вся жизнь. И я ведь переживаю, почему капсулу с радиацией не дали? Но примерно догадываюсь. В тот раз с этой капсулой случилась беда. Оказалось, она не пролезает через шланг катетера, чересчур толстая. Тогда мой доктор с кем-то советовался, вроде бы капсула из Америки, и методика самая прогрессивная, лучше, чем химиотерапия. В общем, посоветовали то, что я хотел и мог: капсулу тупым ножом еле разрезал, а в ней белый порошок – в стакане залил водой, помешивая, пытался растворить, а этот порошок, видимо, что-то вещественное, как металлическая стружка, не растворяется, но я умудрился его через катетер пропихнуть. А результат, не по состоянию моего здоровья – оно как бы стабильно, а по радиации, оказался неожиданным. Я должен был лежать дня три, от силы пять, а пришлось целых восемь дней – сказали, что радиационный фон в моем организме не понижается. Выписали меня из-за моего бунта – я уже не мог более тут находиться, боялся умереть, такая нашла хандра. Ну и клинике это в ущерб, им ведь нужна энергичная смена больных, клиенты – в очередь, деньги немалые. А тут день бестолку. А сколько этих дней у меня еще осталось? Боюсь ли? Боюсь. Больше всего боюсь здесь умереть… потом морг. Будут резать. Что осталось, дорезать. Ведь этим врачам все любопытно посмотреть, узнать, почему я дурно пахну. А я действительно воняю. Никак к этому привыкнуть не могу. Да и как к такому привыкнуть. Катетер – в верхней части груди, если грубо, то в пищеводе – прямо к желудку. Никаких фильтров нет, и все, что там разлагается – прямо в нос. А обаяние как назло обостренное, все органы чувств обострены, напряжены, и я постоянно ощущаю эту вонь, словно, а может, так и есть, я сам разлагаюсь, постепенно превращаюсь в дерьмо. Знакомые утверждают, что никакого неприятного запаха от меня нет. Но мне кажется, или так оно и есть, что они меня просто успокаивают. Я вижу, как люди от меня шарахаются, брезгуют, морщатся. Это и от ужасного вида катетера – ведь прямо в грудь вставлен, сам до сих пор видеть не могу, но, видимо, и от запаха, точнее вони. В этом отношении камерное уединение имеет и свои плюсы. Однако куда лучше было бы дома, в родном ауле, в горах. Поздно я это понял, а ведь дядя Гехо советовал, наставлял…

Что-то мой живот заурчал. Голодный? Поесть для меня – целое дело. Вручную надо насос качать. Есть у меня еще и электрический, дочь из Германии привезла, я его берегу, батарейки могут сесть. А мой желудок, мой организм надо подзарядить. Какие консервы открыть? А может, сэкономить? Кто знает, сколько я дней здесь проведу. Дай-ка я обману желудок, водой заполню. Урчать не будет, голод не почувствую, и выделять миазмы меньше будет. Вода не пахнет. Правда, и тут свой минус, где-то полчаса лечь не смогу, пока жидкость полностью в кишечнике не растворится. А то бывает напьюсь воды, лягу, а жидкость через катетер вытекает. Зато когда лежу, то катетер не под носом, и запахов почти не ощущаю. А они есть, не могут не быть – все, что нормальный организм как-то отвергает, выкидывает, у меня застревает в катетере. У меня есть всякие мною придуманные приспособления, которыми я катетер кое-как прочищаю, но это поверхностно – раз в три месяца катетер надо менять, а это может делать теперь лишь мой личный, так сказать, врач – пятьдесят тысяч, плюс и сам катетер от 13 до 18 тысяч. Правда, по закону стоимость этого катетера должен возместить медстрах. Я однажды попытался это сделать. Столько надо было справок о справке достать, а потом выдали лишь половину, мол, есть негласный закон – то ли откат, то ли распил, в общем, себе дороже. Однако не это, теперь не это – не деньги самое тяжелое, тяжело в общественном транспорте. Как в поезд, тем более в самолет, с этой вонью сесть? Я пользовался автобусом, на последнее сиденье один садился. Две тысячи километров от Грозного до Москвы, и никаких удобств, и я не ел. Ныне стало гораздо легче, дочка помогает, я покупаю все купе спального вагона, еду один. Впрочем, я теперь всегда один, и остался один. Но я жду, должен дождаться…

Устал, и писать устал. Включу телек. Как там в мире? А вообще-то, сегодня 22 декабря, самая длинная ночь в году. Спать!

23 декабря, утро

Видимо, нервы приходят в порядок – появились некое согласие и долгожданная гармония с самим собой. По крайней мере, конечно, не как дома в горах, но сплю тоже крепко. Еле проснулся на завтрак, а потом по внутреннему доктор звонил. Это не личный врач, что резал меня, как хотел или как мог, в онкоцентре. Этот вроде бы лечит, лечит радиацией. Этот мне нравится, по крайней мере, веселый, открытый и, кажется, честный, не хапуга. Весьма и весьма порядочный молодой человек, и он мне сказал, что, учитывая мою ситуацию, они заказали в США для меня разжиженную порцию лекарства, но из-за чего-то оно так и не поступило, и после обеда придется вновь, как и раньше, капсулы резать. Я удивленно промычал, а он понял:

– Да-да, две капсулы. Так надо. Вам сейчас такая доза нужна. Я буду следить по монитору, если что – подскажу.

Я вновь недовольно промычал, он вновь понял:

– Не волнуйтесь. В среднем адаптация – те же три-пять дней. В любом случае мы на Новый год здесь никого не оставим.

И когда у меня вырвался недовольный хрип, он пояснил:

– Понял. Не волнуйтесь. Я в курсе. В любом случае 26 мы вас выписываем, 27 вам меняют катетер в онкоцентре, 28 – в Вену, а 30 вы будете на концерте дочери. Завидую и поздравляю. В обед придут капсулы. Удачи!

О капсулах я и не думал, был потрясен. Какой концерт, какая Вена? Я знаю, что дочь в Австрии, приехать не смогла, и не надо, хотя, если честно, увидеть ее я очень хотел. Но она из Европы все мне организовывает, и вчера несколько раз и сегодня с утра звонила. А тут такое, я сразу послал ей сообщение: «Какой концерт, Вена? Или доктор уже облучился?». «Дада, не волнуйся, – отвечает. – Моя мечта сбывается. Это не сольный, но уже пригласили на новогодний концерт в Венской опере. Поэтому не смогла прилететь. В Москве этот. Он все организует. Береги себя. Надеюсь на скорую встречу». «Этот» – мой зять. Ее муж. Весьма приятный молодой человек. Дочь не имеет права называть его по имени, по крайней мере, при мне или обращаясь ко мне. А мне и приятно, и крайне неловко, что зять из-за меня прилетел в Москву.

…Каюсь, я в последнее время некоторых чеченцев в душе ругаю – под влиянием цивилизации приоритет у них лишь деньги и прочие блага. И все же не все так печально. Ведь зять прилетел в Москву не по воле моей дочери – это его отец, мой друг и товарищ, а теперь и заахало (сват) Маккхал направил своего сына на помощь мне, а вот и очередное его сообщение: «Держись, терпи. Знаю, что дозу удвоили. Врачам виднее. Надеюсь на скорую встречу. Визу тебе уже сделали».

Какая виза? Какая Вена?! В моем-то состоянии куда-то еще лететь. Мне бы до дома добраться. Вот моя мечта! А там… Там как Бог даст. А если честно, что я удивляюсь? Ведь сам мучился в Грозном, пытаясь по многочисленным просьбам дочери сделать этот загранпаспорт. Забыв реалии дня, по старой совковой памяти я прочитал в милиции инструкцию, как получать загранпаспорт. Мне нелегко, но я все же все справки собрал, госпошлину заплатил, а паспорта и через два месяца нет, но я ведь ругаться не могу, а они мое мычание не понимают, и тогда один добрый человек подсказал – дай на лапу, все образуется. Так и получилось, и что я удивляюсь, если даже в центре Москвы, прямо в холле огромного онкологического центра большой плакат: «Лечение в нашем центре бесплатно. Государство гарантирует. Конституция РФ». И тут же за все, начиная от бахил и кончая выпиской, надо платить, и никто никого не стесняется, не боится. А кого бояться, если и Бога не боятся и о нем не думают. Деньги – всему глава!

Кстати, а разве это не так? Разве был бы я здесь, если бы не деньги?.. Впрочем, зачем о грустном. Впереди Вена, концерт… Нет, впереди радиация, аж двойная. Ничего особенного, выпью капсулы. Побыстрее бы. Ведь до этого дня целый месяц я не ем все, что может содержать йод. А я и так мало что могу есть, то есть потреблять, – дурацкий катетер, ограничитель жизни. Вот капсулы приму и такую дозу йода получу, что даже простую соль видеть не захочется. Потом появится жажда – это у меня и в прошлый раз так было. А вот по инструкции предупреждают, что еще пару дней будет тошнота, рвотные позывы, слабость, запор и, в целом, очень угнетенное состояние. Ничего этого со мной в тот раз не случилось. Видимо, я был в таком угнетенном жизнью состоянии, что искусственную угнетенность от радиации даже не ощутил. Еще предупреждают о страхе одиночества. Этого страха у меня теперь нет. Наоборот, я всякими способами пытаюсь ото всех изолироваться, и это не только от моего страшного вида – сам боюсь в зеркало смотреть, а более от запаха, спутника распада пищи, который преследует меня из-за катетера. Еще один пункт инструкции – о возможности неприятного запаха во рту, рекомендуют сосать лимон. На сей раз я взял с собой более десятка лимонов. Сосать бессмысленно, а вот в воду выжать и загнать в живот – жажда проходит. Кстати, надо медсестре послать сообщение, чтобы побольше минеральной воды с обеденным контейнером прислала. Хотя знаю ответ – «мы сами пьем водопроводную и вам тоже самое советуем, хуже не станет». Это точно, хуже не станет, а вот вода здесь, и не только водопроводная, а в бутылках тоже, – просто отрава, извини меня Всевышний… То ли дело мой родник, мой родовой родничок. С утра первым делом я пью, не поглощаю, хотя и через катетер, а пью, по крайней мере, я так себе внушаю и так ощущаю – пью очень сладкую, приятную, родную воду. И самое интересное, что дома я практически неприятного запаха из катетера не чувствую, вот такая вода и натуральная пища – молоко, обратка и творог от односельчан, мед мой, сам пчелами занимаюсь, и мой родник. Все экологически чистое! А вот выеду я из дома, начинаю не пить, а потреблять всякую хлорированную воду, различные консервы и полуфабрикаты, и пошла эта преследующая как наваждение вонь из катетера, и пошла отрыжка, рвота, кашель, от которых жить тяжело.

Теперь я понимаю древнюю китайскую поговорку – человек есть то, что он ест. И это абсолютно верно. И даже ученые это доказали, вон, даже Нобелевскую премию по медицине и физиологии вручили за то, что стало известно – изменение рациона питания изменяет структуру ДНК человека. Что такое ДНК я, конечно же, четко не знаю, зато подтверждаю иное – вне дома я сам себе противен, поскольку неприятно пахну. А тут еще на концерт в Вену. Вся публика разбежится. К тому же от этого слова «концерт» мне становится плохо. Однако это особая тема, о которой мне даже не хочется писать.

Скоро обед. Надо готовиться к приему капсул. Хоть я и пыжусь, а волнение есть. И если на сей раз мне дают двойную дозу радиации, то это не к добру. Многое теперь от меня скрывают, да я-то свой диагноз знаю – дни почти сочтены. Лишь бы не здесь… И лишь бы не до концерта и еще одного события. Наиважнейшего для меня события. Как я волнуюсь за дочь! А более и волноваться не за кого. Судьба, судьба… Не думал я, что ты со мной так обойдешься, что так жизнь сложится. Даже не знаю, как я это все пережил и еще живу, и вроде бы хочу жить, даже в таком состоянии, теперь хочу жить. Вот такая эта жизнь – противоречивая, зигзагообразная, непредсказуемая, очень тяжелая. Но я еще хочу жить, даже подвергаю себя радиационному облучению, как бы в лечебных целях. А ныне доза двойная. Надо подготовиться.

Тот же день, вечером

Даже не представлял такого. Без каких-либо проблем проглотил я две капсулы зараз. И вроде бы ничего. На сон потянуло, словно успокоительный укол сделали. А потом жажда – в жизни такого не испытывал, будто бочку соленой капусты съел. Я эту вонючую, хлорированную водопроводную воду в таком объеме в себя закачал, что руки заболели. Тогда я вынужден был включить спасительный электронасос. Словно пожар тушил, все тело и все внутренности горели. И прилечь не могу – неприятно пахнущая жидкость из катетера выливается, а я еще и еще пить хочу, жажда невероятная. Сегодня не один раз я вспомнил свой родник, вот эта родная вода сразу бы утолила мою жажду.

Зачем я сюда приехал? Зачем я цепляюсь за эту жизнь? Сидел бы у себя в горах. Какое бы счастье! Как я хочу домой. Как там, на родине, хорошо. Поздно я это понял, хотя дядя Гехо предупреждал, настоятельно советовал. А что я мог сделать? Даже сегодня я там жить не могу, не дают. И тогда не мог, тоже не давали, да и возможности не было.

Помню, как вернулся из армии. Дяди Гехо уже нет, и родни не густо, и в кармане пусто. Но я первым делом посетил могилку дяди Гехо, побывал у его сыновей, потом решил поехать в родное высокогорное село. Не пустили. Первое время я жил у старшего сына дяди Гехо в одном из новых сел в пригороде Грозного. Здесь же устроился на работу – разнорабочим в местном колхозе. Зарплата маленькая, никакой перспективы, и что ни говори, хоть и родные, а жить так вечно невозможно. И тут я как-то случайно увидел объявление в газете: «Горагорскому управлению буровых работ объединения „Грознефть“ требуются рабочие, предоставляется общежитие». В тот же день я поехал в это управление, и там на входе тоже объявление – требуются рабочие, а в отделе кадров мне вежливо отказали, мол, нет у меня требуемой квалификации.

Это было летом, жара несносная, контора на отшибе. До ближайшего населенного пункта Горагорска километров пять-шесть. Тронулся пешком, и тут по пути меня подобрал грузовик нефтяников. Шофер, уже немолодой русский мужчина, был совсем не словоохотливый. В кабине духота, и тут я заметил на его руке татуировку – якорь. Сказал, что тоже в Морфлоте служил. Вот тут мы и разговорились, и он мне прямо сказал – чеченцев в «Грознефть» не берут, лишь в исключительных случаях. А контора богатая: и зарплата хорошая, и общежитие, и очередь на жилье быстро движется. В общем, лучшего места в республике нет, и он подсказал: «Тебе бы характеристику-рекомендацию из штаба Морфлота. Только ты укажи адресно куда и кем: мол, именно рабочим хочешь устроиться. Тогда вряд ли откажут, не посмеют. Ведь у нас страна рабочих и крестьян. Хотя это не правда. Но ты пиши, дерзай, не плохое желаешь, а рабочих рук нет».

Не питая особых иллюзий, но иных вариантов и не было, я написал письмо в штаб Тихоокеанского флота. Вот это была страна! Не я получил ответ, а письмо-характеристика и чуть ли не приказ поступили прямо к военному коменданту республики, который лично меня разыскал и сам повез в объединение «Грознефть». Меня не только взяли на работу, про меня, как достойного матроса, который после демобилизации захотел быть настоящим рабочим, строителем коммунизма и прочее, – статья в республиканской газете, фото – я на подлодке. Я был просто счастлив! А как иначе, работа отнюдь не тяжелее, чем в колхозе, а наоборот, все четко, чисто, по графику, и никаких сезонных авралов и ночных дежурств – восемь часов отработал и баста, и даже суббота выходной, не говоря уж о воскресенье и праздничных днях. В колхозе этого не было – коровы всегда есть хотят, и всегда, без выходных, навоз убирать надо. И за этот почти непрерывный труд я получал в колхозе 70 рублей, а тут 280 плюс премии и доплата. Плюс большая светлая комната в общежитии, почти в самом центре Грозного. Но и это не все, по рекомендации-направлению из армии мне гарантировано внеконкурсное зачисление в Грозненский нефтяной институт по любой специальности заочного обучения. Вот тут были некоторые проблемы: я в математике всегда был слабак, да и то, что знал, подзабыл. Тем не менее меня приняли на факультет «механизации», там был явный недобор. Первые две сессии первого курса – проходили у меня очень тяжело. Но я старался, очень старался, посещал занятия, консультации, репетиторов, библиотеку, словом, подтянулся, и когда я принес в контору нефтяников справку из института, что закончил три курса, мне сказали, что я уже специалист, и мои дела пошли в гору.

По жизни я сирота, не был разбалован, все в труде, никаких забав, соблазнов и вредных привычек. Обычно после праздников, а в бригаде почти все понемногу «потребляли», в основном твердая надежда была лишь на меня. Я свою работу – рабочий буровой – всегда любил, ценил и даже гордился ею. И меня ценили. Через два года я бригадир. Третий курс закончил – мастер. И меня вызвали в партком – пролетариат должен укреплять ряды коммунистической партии. Я еще не закончил институт, а уже начальник смены, член КПСС, грамоты и медаль, и уже не первый год стою в очереди на жилье. Но те, кто после меня в объединение на работу пришли, квартиры получают, а мне не дают. И тогда я обратился к начальству, и в парткоме сказал, и в профсоюзе. Все ответили одинаково – я еще не женат, а здесь приоритет семейным.

– Так вы даете квартиры юнцам, которые только приехали из других регионов, – возмутился я на очередном партсобрании.

– У них целевое направление, – объяснили мне. – И мы должны им предоставить первоочередное жилье как молодым специалистам.

– А зачем сюда откуда-то специалистов присылать? У нас свой прекрасный нефтяной вуз. Вы наших, местных ребят отправляете черт знает куда, на Крайний Север. А сюда пригоняете из Москвы. Эти юные москвичи здесь жить не могут, не хотят, и работать не хотят. Хорошие квартиры получают, через год продают и отбывают восвояси. Разве это правильно?

– Вы не согласны с линией партии?

– С такой – не согласен.

Конечно, это был явный демарш. А ведь это семидесятые годы прошлого века… столько лет прошло. Я и сейчас вспоминаю это собрание и порою корю себя – зачем? С тех пор напрочь остановился мой карьерный рост. А с другой стороны – я не струсил, сказал правду, по крайней мере, то, что думал и видел. А зачем? Разве что-то изменилось? Даже сегодня, когда, казалось бы, строй и режим поменялись, и коммунистов вроде нет, и страны СССР уже много лет нет, – что-то изменилось, лучше стало? Наоборот. Значит, надо приспосабливаться, в холуях быть? Ведь все равно ничего в лучшую сторону не изменилось и, по-моему, еще хуже стало. А я тогда выступил потому, что мне нечего было терять. Впрочем, как и сейчас, на старости лет, под самый конец. А выступил, конечно же, зря. Пашешь на барина – признай крепостной строй и молчи, лишь для еды рот раскрывай, и все будет нормально: будешь сыт, орден получишь и квартиру получишь, если будешь себя как подобает вести. А иной вариант был? Был – уехать в родные горы. Но и туда не пускали.

Эх, попить бы сейчас из родника родного. После этой радиации и этих воспоминаний – все внутри жжет, пожар! Но разве эта вонючая водопроводная вода сможет потушить жар в груди, тем более жажду жизни. Почему всегда хочется жить? Потому что на что-то еще лучшее надеешься, ждешь, веришь в будущее, которое, кажется, будет светлее.

24 декабря, утро

Все-таки две капсулы – доза лошадиная! Всю ночь не спал. Лишь под утро эта непонятная жажда прошла. Потушил я этот огонь в груди. Зато резко появилось другое чувство – голод. Это хорошо. Врачи говорят, что в моем состоянии аппетит – дело к лучшему. Не знаю, к лучшему или худшему, я бы барана, наверное, съел, если бы мог. Еле завтрака дождался. А кормят здесь…

Только что доктор звонил. Это – радиодоктор. Я его называю так не потому, что он заведует радиацией, а потому, что в его кабинете постоянно громко играет радио, и когда он ко мне звонит, музыка мешает, но я же не могу ему сказать: выключите эту ерунду. Хотя надо бы… И надо было бы спросить, почему такая мучительная жажда. Но я спросить не могу, сообщение послал – без ответа. Вот так лечат. Хотя денег заплачено до самой крайней плоти… А спросить не с кого и бесполезно. В такой стране ныне живем, где все, почти все, решают лишь деньги. В этом отношении Советский Союз – страна, которую даже я частенько ругал, была уникальная. Особенно в плане бесплатной медицины, образования и других социальных благ. Все-таки какое-никакое, а социальное равенство, в целом, соблюдалось. Однако, если бы меня спросили, где бы я хотел жить: в СССР или в современной России? В начале девяностых я, не колеблясь, ответил бы – в современной России, хотя тоже было нелегко. Бал правят лишь деньги. Деньги – основной лозунг и идея России! А сегодня, когда уже столько лет, как нет СССР, я скажу – не хотел бы жить ни там, ни там. И как ни странно, когда я общаюсь со своими ровесниками, то они постоянно с ностальгией вспоминают прошлое, молодость, службу в армии, как гуляли, пили, прочее, прочее в этом духе. В этом отношении я теперь категоричен – я не люблю свое прошлое и, к удивлению всех, живу будущим, хотя оно уже почти прошло и будет мимолетным, но будет. Потому что я хотя бы теперь сделал то, что должен был сделать в молодости, – я живу на родной земле…

Что я несу? Какая родная земля? Я заперт в камере. И меня то ли лечат, то ли надо мной проводят эксперимент. Последнее пришло на мой не совсем здоровый ум оттого, что сегодня за утро мой радиодоктор звонил уже три, если не четыре раза по внутреннему и, как мне показалось, словно по какой-то анкете задавал мне вопросы. Я-то вроде отвечать не могу, лишь мычу, а он меня в камеру видит и говорит – кивни, покажи рукой. А потом и вовсе:

– Привстаньте… Рот к камере. Шире откройте рот… А теперь глаза. Покажите мне глаза. Вот так… А слух. Уши не заложены? Теперь не болит? Как стул? Запор? Нет? Воду пейте. Больше воды… сколько примерно вы выпили? Ну, я понимаю, что это не ваш родник. Это Москва… А нос надо прочистить. Обязательно прочистите нос. Это вам кажется, что вы им не дышите. А вы его закройте и поймете. Вам не холодно? Ну, в общем все нормально. Правда, радиационный фон очень высокий… Это понятно. Хорошо, что аппетит хороший. Значит, организм борется, живет. Я скажу, чтобы вам обед более калорийный сделали… Слабость есть? Отдыхайте. Поспите до обеда.

Тот же день, после обеда

Вновь меня медсестра еле разбудила. Это хорошо. По-моему, понемногу прихожу в себя. А нос прочистил. Действительно, легче стало. И голове полегче. Зато обаяние обострилось, вновь этот запах… Видимо, от здешнего питания. А «калорийный» обед – тот же суп куриный и еще одна котлета вдобавок, плюс компот и хлеб. Все это я измельчаю в одной большой емкости, тщательно разбалтываю, разжижаю и насосом – в катетер. Живот недовольно урчит, газы, дряной этот запах больного существа. Но голод, как говорится, не тетка. А я голоден. Пишу медсестре, чтобы она дала побольше ужин. А она – «Меню не я составляю». Я не стал обращаться к радиодоктору. Он сам позвонил. Мне он нравится. Всегда веселый, жизнерадостный. А сегодня говорит:

– Хорошая у вас дочь. Только что звонила. И ваш зять утром был… Я вам ставлю высшую категорию питания. И еще, в плане большого уважения и исключения, на ужин двести грамм красного вина или сто водки, чтобы радиацию вывести.

Я замахал руками, в жизни не пил и не хочу.

– Ха-ха, тогда я за вас выпью… А вам пришлю снотворное, жидкое. Выздоравливайте.

Тот же день, после ужина

Высшая категория питания! На ужин – гора хлеба и две уже несвежие котлеты. Видимо, кто-то из моих соседей на обед не съел, я их тоже не съем, не могу, хотя есть хочу… Попробую снотворное. Я такого пузырька и не видел, заморское, наверное, американское.

24 декабря, ночь

Вот это снотворное! Помню, как я страдал после операции. Никакие уколы не помогали. А это, видимо, настоящее снотворное. Просто вырубился. Зять, наверное, щедро заплатил. Все проспал. Семь пропущенных звонков дочери. Маккхал трижды звонил. Сообщения от них же. К ним звонить, писать уже поздно. Три часа ночи. А вот сообщение из дома, от родных односельчан. В горах похолодало, выпал снег. Интересно, как там моя живность? Я ведь под конец зажиточным горцем стал. У меня небольшая пасека – пять ульев. Есть собака – сосед щенка подарил. Есть кот – сам ко мне еще котенком забрел, а может, кто-то подбросил. Собака не пропадет. А вот кота я соседям отдал, они в километре от меня живут. Этот кот, говорят, когда я выезжаю, каждое утро к моему дому бегает – меня не найдет, к вечеру обратно к соседям. Но самое мое большое богатство – кони, почти табун – семь голов. Могло бы быть больше. Однако каждый год то медведи, то волки, то барсы двух-трех съедают. Это хозяйство не в тягость. Лишь за пчелами я слежу. А табун… а табун свободно по горам ходит. Бывает летом, особенно если дождей нет, я их месяцами не вижу, уходят совсем далеко, высоко, чуть ли не под ледники. Там трава совсем маленькая, да видать, очень вкусная. А вот зимой, когда сильные холода, снег и голодные волки преследуют, они к дому тянутся: здесь я им даю кукурузу, овес, соль. Да и родничок мой никогда не замерзает. Как хорошо в родном доме, на родной земле! Поздно я это узнал, оценил. Хотя судьба всячески подталкивала… ведь квартиру мне в «Грознефти» так и не дали. Все говорили – женись, будем решать, а холостым можно и в общаге. Это мне говорили не только на работе, но и родственники, и друзья, ведь мне уже было за тридцать. И если честно, то я сам мечтал и хотел жениться, и сватали меня, на смотрины водили, но душа ни к кому не лежала. Да вот как-то прямо к нам в объединение на Новый год приехали артисты из местной филармонии, и мне одна девушка-артистка очень приглянулась. Как я позже понял, особыми талантами она не блистала, но сценой всю жизнь проболела, хоть была на вторых ролях, подпевала, на гармошке играла, прилично танцевала – это из-за фигуры: высокая, тонкая, стройная. Я так влюбился, таким поклонником стал, что все концерты с ее участием стал посещать. Познакомились, стали общаться, а тут мои родственники и сыновья дяди Гехо недовольны – какая из артистки жена. Но я ей все, как есть, про себя рассказал, а особо и говорить нечего, сделал предложение, правда, с одним условием – моя жена на сцене выступать не будет.

– А работать в филармонии? – спросила она.

– Я прокормлю. Хорошо зарабатываю, – важничал я.

Тихо, скромно поженились, привел я ее в общежитие, а через неделю, как раз на следующие выходные, повез на родной надел. Я столько ей про свои горы рассказывал, а в тот раз, как назло, в горах холодно, ветер, дождь моросит и туман, красот не видно.

– Родник вкусный, – лишь сказала она, дрожа от холода. Нам до дороги километров пять возвращаться, и не факт, что какая-то попутка подберет, а рейсовых никогда и не было. А она к тому же, вопреки моим советам, как невеста нарядилась, на каблуках, а теперь оказалась вся в грязи. Словом, более о моей сказочной родине она слышать не хотела, а я пошел в профком, показал свидетельство о браке.

– Хорошо. Поздравляем. Пишите заявление на жилье, теперь как семейный… Даты поставьте.

Как раз в это время в объединении сдавали новый дом, но в списке моей фамилии не оказалось. Я возмутился, а мне в ответ:

– Что вы хотите? Вы только что женились, и детей у вас нет, и заявление только что подали. Ждите пока построим новый дом.

В те годы дома строились, если даже строились, не как сейчас, а чуть ли не десятилетиями. Я считал это несправедливым и подал жалобу на контору в суд: дело проиграл. Сегодня не хочется писать, что все было оттого, что много выступал, или оттого, что был чеченцем. Нет! Потому что сегодня, когда в руководстве «Грознефти», входящей в «Роснефть», да и не только «Грознефти» – одни чеченцы, ситуация, отнюдь, не улучшилась… А тогда я и сам знал, и мне подсказали, что в «Грознефти» у меня более роста не будет, а могут и вовсе уволить или сократить. Кое-какие сбережения у меня уже были, и я тогда подумал – надо в родном ауле дом построить, хотя бы по выходным и в отпуске буду там жить. Но жена об этом и слышать не пожелала, она советовала вступить в кооператив на постройку жилья. А об этом я слышать не желал. Я знал, что за мой добросовестный труд мне должны дать в объединении жилье, ведь другим, даже тем, кто гораздо позже меня устроился на работу, квартиры дали. Поэтому я искал справедливости, а мне вдруг, как молодому коммунисту и специалисту, предложили поехать осваивать новые месторождения нефти огромной страны – там и зарплата побольше и желанные квадратные метры сразу дают.

Мне на выбор дали три направления – Западная Сибирь (Нижневартовск), Сахалин и Туркмения. Сахалин – очень далеко – сразу же отпал. Я выбирал между Западной Сибирью и Туркменией, а жена сказал: давай возьмем отпуск, полетим, посмотрим на месте. Как мне теперь кажется, я тогда дважды прогадал. Во-первых, потому, что уехал, очень плохо сделал. А во-вторых, потому, что выбрал Туркмению. А выбрал Туркмению по двум причинам. Наш вояж был в начале весны. В Нижневартовске погода – просто ужас: днем – плюс пять, ночью – минус двадцать, и такой ветер… Сам городок – просто поселение, даже аэропорт какой-то сарай, и порядочной гостиницы нет, и питание весьма сомнительное. В общем, не раздумывая, отправились в Ашхабад, а там по весне вся пустыня тюльпанами цветет, просто сказочный ковер с самолета виден. И предложили мне сразу же квартиру, правда, в Красноводске. Поехали мы туда через цветущую пустыню. Там уже жарко, зато море есть, икра черная, должность – начальник смены. А вот зарплата не намного больше, чем в Грозном, но я ведь получил ключи от квартиры. Она еще пока даже не собственность – по договору я десять лет отработать должен, но это жилье, это первое в жизни мое жилье, а я ведь уже не молод. Правда, в этой небольшой двухкомнатной квартире уже стояла несносная жара, хотя лишь апрель в середине, и я пребывал в сомнениях: меня зарплата и эта жара никак не устраивали, но жена, смущаясь, сообщила – ребенка ждем. Как без жилья?

25 декабря, утро

Опять проспал завтрак. Это хорошо, что сон теперь крепкий, значит, вроде бы спокоен. Хорошо и то, что голоден, аппетит есть. А плохо то, что кормят плохо. От этих полуфабрикатов… А еще из хорошего – много сообщений на мобильном. Меня вспоминают: от дочери аж три послания. Они вроде сухие – «Дада, как ты? Почему не отвечаешь?», да сколько в них ныне для меня желанного. А вот послание от Маккхала – оно и хорошее, и плохое. Он говорит, что уже в прокате заказали мне фрак для концерта дочери. Какой фрак, какой концерт? Эти здоровые люди не понимают проблемы больных, тем более таких ущербных, как я. Все эти концерты я с некоторых пор ненавижу… Все из-за дочери. А если теперь, ради дочери на концерт пойду, то от моего вида и запаха вся эта солидная европейская публика разбежится – все моей дочке испорчу. Да и лететь в какую-то Австрию… Лучше домой. Тем более что оттуда не совсем радостные вести. Пишут, в горах такой мороз установился. Мой родник ледяной бородой оброс, но не сдается, течет. Он никогда не сдавался. Мой табун, говорят, домой пришел. Благо, что я много сена купил. Вот только за пасеку боюсь. Выдержат ли пчелы эти холода? Кажется, я им в достатке корма оставил. А будет мед, они не замерзнут. Кстати, небольшую баночку моего меда я и сюда принес. Каждый день открываю – аромат альпийских цветов! Я глаза закрываю и ощущаю сладкий, вкусный, завораживающий нектар горных соцветий, всю радугу красок и оттенков, эту щедрость, непокорность, величавость, красочность и суровость гор Кавказа…

Как я хочу домой!

Тот же день, до обеда

Звонил доктор, радиодоктор – так называемый утренний обход. Сообщил, что фон радиации еще очень высокий. Надеется, что еще день – и все станет нормально. Обещал, как его и просили, выписать меня 26. Еще два дня. Как-нибудь потерплю. Хотя тревога возрастает. Какой концерт? Словно я перед европейской публикой должен давать концерт… А если честно, даже не верится, что моя дочь выступает в Европе. Молодец! Все-таки добилась своего. Нелегко ей это далось, ой, как нелегко. Всем нам нелегко далось. Но она выстояла. Вопреки всему. Вот судьба! Жалко, мать не дожила до этого. Как она об этом мечтала. Сама сценой всю жизнь грезила, дочери внушила. А я был против. А сейчас… Судьбу не обманешь и не изменишь. Надо было мне раз и навсегда определиться – то ли я современный россиянин, и смысл жизни один – как бы побольше бабок срубить и можно, даже лучше, за бугор свалить, то ли я иной…

Словом, конечно, все это крайности, да в жизни, оказывается, такое случается, что вспоминаешь и плохо становится.

Тот же день, после обеда

Звонил радиодоктор. Видимо, он увидел в своей следящей камере, как мне плохо. Мне действительно плохо было, очень плохо. Воспоминания растеребили душу, а потом обед, но аппетит пропал. Я все же попытался с помощью насоса все в себя впихнуть, и тогда началось… такое со мной после операции всегда случалось. Теперь вроде бы прошло, давно не было, и вот – на тебе. Такая острая, жгучая физическая боль, что ты обо всем забываешь, никаких душевных эмоций и переживаний. Вот такой парадокс – жизнь доказывает, что душевная боль давит, но ты как-то живешь с ней, пока живой, а физическая боль невыносима. И тогда понимаешь, что твое тело или животный инстинкт гораздо слабее твоего духа и в жизни, по крайней мере в этой жизни, превалирует над всем. А иначе я разве еще жил бы и хотел бы жить, хотел бы есть, пить? Лучше об этом не думать. Я должен внушать себе, что со всеми, и прежде всего с самим собой, в гармонии, в спокойствии, в мире и добре. В основном это меня и спасает – в последнее время я бываю в состоянии относительного покоя. Да порою срываюсь, внутренне срываюсь и тогда долго не могу прийти в себя, сам себя съедаю, угнетаю, во всем корю, жить не хочу. Однако на сей раз спас мой радиодоктор. Во-первых, он видит меня, и я, как горец, обязан взять себя в руки, не корчиться на кровати как слабак. А во-вторых, радиодоктор стал задавать свои дурацкие вопросы из анкеты – диссертацию пишет. Пусть пишет, правильно пишет, а я ведь тоже пишу. Отчего-то я хочу писать, я, кажется, пытаюсь то ли оправдаться, то ли некий отчет своей жизни представить. Кому? Самому себе. Ведь я виноват. Я – глава семейства, и, значит, я виноват. Хотя…

Тот же день, вечер

Только что звонила дочь. До этого мы послали друг другу сообщения. Видимо, она уловила мое состояние, набрала номер мобильного. Столько говорила, плакала. А я ее успокоить не могу, в ответ мычу. Ей ведь плакать никак нельзя перед таким концертом. И дело не только в этом… Все-таки она как-то нормализовала мое состояние. Первый признак – я захотел есть, то есть наполнить чем-нибудь желудок. А потом даже включил телевизор. Мир радуется, готовится к Новому году. Почему-то мне все, что показывают по телевизору, кажется пошлым обманом. Хочется увидеть реальную картину жизни.

Моя камера не тюремная, есть даже большое окно. Правда, оно не открывается, бронированное. И вид не ахти – впритык плоская крыша какого-то здания, там лиственный мусор, накопившийся за десяток лет. Ну а если на подоконник поставить несколько книг и залезть, то метрах в ста четко видна Профсоюзная улица. Уже десять вечера, а в обе стороны такая пробка, столько машин… Интересно, сколько времени тратят москвичи в пробках? Небось значительную часть суток. То ли дело у меня в горах! А народ все равно сюда рвется. Почему? Здесь деньги, соблазн, развлечения, цивилизация. Все это брехня, иллюзия и галлюцинации. Здесь человек не может быть в спокойствии и гармонии. Здесь жизни нет и не может быть… Впрочем, это я так считаю; ныне так считаю и уверен в этом. А по-молодости?

Красноводск – город совсем небольшой, уютный, тихий. Однако я уже через месяц понял, что совершил большую ошибку, – уже в конце мая установилась такая жара, что жить невозможно. Я сразу же написал заявление на увольнение, мол, беременная жена климат не выносит, и мы уже были на пароме через Каспийское море до Баку, а там до Грозного рукой подать, и оттуда – в благодатные, родные горы, где свежо, тепло, прохладно, и как раз в это время все цветет, благоухает. Однако – судьба, от предписанного не уйдешь. На море был шторм, паром еле заметно качало, а у моей жены и так токсикоз, а от этой качки ей совсем плохо стало, потеряла сознание. Тут не до путешествий, повез ее обратно прямо в больницу. Хорошо, что ее хоть для сохранения ребенка госпитализировали, ведь свою квартиру я сдал, думал – обрубаю концы, а остался на улице и без работы. Ситуация была не из простых, но тут на связь вышел мой друг-однокурсник Максим. Он тогда был аспирантом в Москве, а на лето в качестве командира стройотряда собирался ехать в какую-то сибирскую глухомань – ему я нужен был как товарищ, ну и подзаработать предложил. Я даже не раздумывал, да и вариантов не было. Снял для жены в Красноводске однокомнатную квартиру, а сам полетел к Максиму в Москву.

О стройотряде я, может быть, еще отдельно напишу, а вот Максим еще в Сибири вдруг вспомнил, что в Красноводске работает заместителем директора «Нефтегазогеологоразведки» его родственник, кстати, грозненец, и я с ним визуально знаком. Поэтому по возвращении в Красноводск я сразу же к нему обратился, а он задал мне лишь один вопрос и, узнав, что я вообще не пью, сразу же предложил работу – начальник цеха и служебную квартиру – больше и лучше прежней, трехкомнатная, в самом центре, которая по договору через пять лет будет оформлена на меня. Над этим предложением я еще думал – ведь родные горы звали, манили, здешняя жара угнетала. Тут жена говорит:

– Ну куда мы поедем? Кто нас там ждет? Где мы будем жить?

– В горы, – вяло выдал я.

– А там что? Хотя бы крыша над головой есть? А ребенок?

– Тут жара.

– Люди ведь живут… Над нами Бог сжалился, такая квартира, работа, зарплата.

Это был неоспоримый факт, а как же зной? Ну ведь, и вправду, другие живут и не жалуются. Надо как-то приспосабливаться, терпеть.

26 декабря, утро

По идее, завтра меня выпишут. Звонила дочь. Она все уже расписала. Ночь я проведу в гостинице, номер забронирован. 27 меня уже ждут в онкоцентре на Каширке (как мне, да, пожалуй, и почти всем, ненавистно это здание), там тоже оплачено, прочистят мой катетер, и в тот же вечер я вроде бы вылетаю в Вену. Хочу ли я туда? Если честно, хочу. Просто мой вид, состояние, неприятный запах – это не для состоятельных, благополучных, праздных людей. Но дочь меня успокаивает, говорит, что в Европе все очень воспитанные, вежливые, и к больным, особенно к инвалидам, относятся с большим пониманием, состраданием, терпением и уважением. Я ведь никогда в Европе не был. Да и нигде я, в принципе, не был – родился в Казахстане, потом Кавказ, потом застрял на годы в Туркмении, чуть-чуть видел Кубу…

Почему-то я с неким раздражением вспоминаю жизнь в Туркмении. Хотя, на самом деле, это было, пожалуй, самое счастливое время. Конечно, если не считать мое настоящее и будущее. Последнее я не внушаю сам себе и не пытаюсь своим самообладанием кичиться. Просто я твердо знаю – судьба есть судьба, от нее никуда не уйдешь. А может, что посеешь… А что я посеял? Всю жизнь в труде, в заботе о семье. За годы, что я был в Туркмении, лишь четыре раза выезжал в родные горы. И каждый раз первым делом – к роднику: еще течет, зовет, услаждает и гортань, и взор, и слух… А напьюсь живительной воды, что с тающих ледников по подземным коридорам на мой родовой надел специально поступает, посмотрю кругом, и дух захватывает – не просто жить, а летать хочется. Вот так и хочется разбежаться под наклон и прямо со скалы в бесконечное ущелье орлом полететь. Как хотелось! Как хочется! Особенно когда вспоминал эту просоленную жесткую воду Красноводска, эту несносную жару, эту бескрайнюю пустыню и это бескрайнее море. Это однообразие так угнетало. А жил. Жил потому, что дети. Я ведь их тоже любил, лишь о них думал. Сам сирота, я так за них волновался, все помыслы о них, все им. А дети у нас почти погодки. Старший родился в 1979 году, через полтора года второй сын, Младший – так мы его называли, а потом дочь, моя любовь и краса, и с первого дня у нее был такой звонкий, хрустальный голосок, как у моего родного родника, что я ее так и назвал – Шовда! Моя жена, как я уже сообщал, все время грезившая сценой и артистической карьерой, теперь вынуждена была думать о детях. К тому же в небольшом Красноводске как такового и театра нет, лишь заводской Дом культуры, куда она попыталась устроиться на работу, – но я запретил. Тогда ее песни зазвучали на кухне, и даже с балкона – соседи были в восторге. Однако и на балконе петь я ей запретил. К тому же, хотя я и не особый знаток, мне казалось, она талантом не обладала. Но и она угомониться не могла, вдруг предложила устроиться на работу в детсад, где были наши дети. Эту идею я поддержал, хотя позже выяснил, что в садик она принята как музыкальный работник. Как она могла обучать пению, если сама закончила лишь один курс (замуж вышла) музыкального училища, на гармошке чуть играет, и, по-моему, знанием нотной грамоты особо не блистает. Зато она как-то воскликнула: «У нашей дочери абсолютный слух – я сделаю из нее великую певицу!» На это открытие я даже не обратил внимания, а жена попросила меня купить фортепиано. Откуда фортепиано в маленьком городке? И вот жена как-то попросилась съездить в Ашхабад, а через пару дней у нас в доме появился черный, лакированный инструмент. И мне было очень приятно, что дочь полюбила вначале бренчать, потом как-то заиграла, а далее и репетитор стал к ней приходить. На эти музыкальные пристрастия женской половины семьи я особого внимания не обращал, а вот жена заявила, что в этой дыре даже музыкальной школы нет, и как предложение:

– Давай в Ашхабад переедем.

– А почему не в Грозный? – удивился я.

Это уже конец восьмидесятых, начало перестройки. Как я считал, все у меня, то есть у семьи, прекрасно. У нас не только своя квартира, но и дача под Красноводском, я купил машину, есть кое-какие деньги на сберкнижке. И я дал объявление в газету: меняю квартиру в Красноводске на Грозный. К моему удивлению, ни одного предложения. Это был тревожный знак, значит, мое жилье не ликвидное. Неужели я и мое потомство навечно будет привязано к этому пустынному берегу? И как продолжение этой же темы – из Чечни позвонили родственники: на мой горный, родовой надел, о котором я мечтаю, и даже он мне снится, кто-то позарился, вроде уже что-то строят или хотят строить. Я ни секунды не раздумывал. Как раз мне полагался отпуск. Написал заявление и поехал, через два дня я уже был в Грозном. Оказывается, Красноводск действительно дыра, край света, и за те четыре последних года, пока я оттуда никуда не выезжал, в стране очень многое изменилось. Вместе с лозунгами «Гласность, демократия, перестройка, выборы» появились новые формы хозяйствования, какие-то предприниматели, и вот один из таких молодых людей получил некую бумагу, лицензия называется, установил на моей земле вагончик, собирается приглашать иностранцев, и не только их, для охоты, рыбалки, экскурсий, словом, активный отдых, благо, что вид и само место уникальны.

В общем, на нашем родовом наделе уже нагажено, а вокруг родника куча мусора, бутылки и прочий хлам. Моему возмущению не было предела, я просто кипел от злости… Эх, какие были времена, люди и нравы.

Этот молодой предприниматель как увидел меня и мое состояние, сразу же извинился, сказал, что на чужое не претендует, хотя и бумаги какие-то оформил. Он даже мусор весь собрал, вывез, а вот вагончик вывезти как-то у него не получилось – мощный трактор для этого нужен. Так и остался этот вагончик в горах. Пару лет спустя я нашел этого предпринимателя в Грозном, предложил оставить мне вагончик, мол, заплачу. В ответ услышал: вывезти все равно накладно, дарю, как компенсацию за беспокойство.

Вот такие были молодые люди. А вагончик и мне мало послужил, хотя и был со всеми удобствами. Я провел в нем всего несколько ночей. Вот такой я был дурак, такой удачей, готовое жилье, не воспользовался. Хотя… В первую чеченскую войну там разместились боевики. А потом авиация поработала. Короче, мне пришлось нанимать большой трактор и вывозить этот хлам, оставшийся от вагончика… Это случилось лет десять спустя. А тогда, в конце восьмидесятых XX века, передо мной стала дилемма – закрепиться в родных и милых сердцу горах или ехать к семье. Бесспорно, я поехал к семье, и оправдание мне лишь одно – до этого я сумел получить справку в райсовете, что мой надел – мой, принадлежит мне по праву наследства. И хочу подчеркнуть, что никакой взятки я никому не давал, лишь были три свидетеля, которые это мое право подтвердили.

Подводя некий итог, хочу отметить, что если сравнивать нынешнее положение дел с советской властью, то последнюю лучше более не знать. Однако люди в то время, как мне кажется, были более человечнее, добрее. А время – конец восьмидесятых, какие-то реформы, почти безвластие, наверное, поэтому я сумел получить эту справку на свой родовой надел.

Тот же день, после обеда

У меня две новости – плохая и хорошая. Хорошая – жажда и сухость почти исчезли, и появился аппетит, думается, я бы барана съел. А плохая, даже очень тревожная – радиодоктор сообщил, и сам был очень взволнован, – радиационный фон еще высок. Но он надеется, что завтра будет все нормально.

А если не выпишут?.. Поймал себя на мысли, что как бы я ни лукавил сам с собой, а ведь в глубине души все же хочу поехать в Европу. Хочу хотя бы напоследок побывать там, узнать, как живут европейцы? Хочу увидеть своего друга и свата Маккхала – мне он очень симпатичен. А более всего, что и скрывать, хочу увидеть дочь. Может, в последний раз. Увидеть на концерте. Все-таки она добилась своего. И теперь я горд за нее и очень рад, что она есть. А ведь пару лет назад видеть ее не мог и, что скрывать, были моменты, готов был убить… Хотя, конечно, вряд ли я это сделал бы. Но злой был! А теперь – лишь она одна, и что бы я без нее делал? Моя Шовда! Мой Родник! Наверное, волнуется перед концертом. Жалко, что мать до этого дня не дожила. Как она ее к этому готовила, растила, вела.

Помню, приехал из родных мест, показал детям красивые фотографии нашего родника, гор, ущелий, показал для меня очень важный исторический документ – «право пользования по наследству», и дети хоть и малы, но уже в восторге. И я, как могу, пытаюсь им привить тягу к родине, к родному языку, а жена вновь говорит:

– Нам надо из этой дыры срочно выбираться. Детям необходимо нормальное образование дать. А ей, – дочка всегда рядом с матерью, – музыкальное, а тут и музыканта-репетитора нормального нет.

– Мне дочь-артистка не нужна, – неумолимо категоричен я.

– Не артистка, а актриса – музыкант, – не сдается жена, – и должны же дети нормальное образование получить?

– Должны, – согласен я.

– Тогда надо переезжать в Москву, хотя бы в Ленинград. Там консерватории есть.

– И не мечтай, – уверен был я. – Да и кто нас в Москве и в Ленинграде ждет? Даже на Грозный наша квартира не меняется.

– Тогда Ашхабад.

Ашхабад – это еще дальше от моих гор и Грозного, на целых шестьсот километров, там еще и пустыня Кара-Кум, ехать по которой мне теперь страшно. А тут мой начальник – грозненец, мы уже дружили семьями, словно моя жена его подговорила, тоже говорит:

– Надо постараться перебраться в Ашхабад. Чую, времена настают хмурые. В этом тупике застрянем – навсегда. И я не могу обмен квартиры на Россию сделать. А если переедем в Ашхабад, все-таки столица, и варианты обменять увеличатся.

– А работа? – мне, как и всем, надо ведь содержать семью.

– Об этом тоже думать надо. Через пару лет я выхожу на пенсию, так что пора позаботиться о спокойной старости. Я уже договорился о переводе в Ашхабад. Хочешь, тебя с собой возьму.

Если честно, то без покровительства земляка, без нашей сплоченности мне было бы нелегко. Потому что некие веяния какой-то свободы из Москвы докатились и до туркменских окраин, и вот туркмены стали повышать голос, стали нас, приезжих, явно притеснять. Казалось, выбора не было, но он ведь был. Нужно было все, что в Красноводске нажито, продать и ехать в Грозный. Правда, это были копейки, и даже однокомнатную квартиру в Грозном купить бы не смог. А работа? Поэтому средь лета, средь этого зноя, когда кругом жизни нет и жить невозможно, я несколько раз говорил сам себе: надо ехать в обратную сторону, в благодатный оазис, рай на земле – мой Кавказ! И как назло, это теперь назло, а тогда в радость, в Ашхабаде словно меня ожидали. В главке Туркменнефтегаз осваивают новые месторождения – запасы велики, нужен специалист по бурению. А вот квартирный вопрос – решать самому. Нашел обмен – почти за такую же квартиру я отдал нашу в Красноводске, плюс дачу и доплату – 1500 рублей. Зато теперь по деньгам – шикарно, оклад вместе с доплатой и премиями почти пятьсот рублей. Однако и работа оказалась непростой, постоянно в командировках – Москва, Тюмень, Свердловск, Москва. А если приехал в Ашхабад, то вновь по всей Туркмении, по месторождениям мотаюсь, дома почти не бываю. За этой беготней я почти не заметил, как страна СССР развалилась, и грянул первый удар – все мои сбережения превратились в ничто. Я был потрясен. Наверное, впервые я с тревогой посмотрел на будущее своих детей, а они как-то незаметно повзрослели: старший уже юноша, а дочка, моя золотая девочка, мой родничок, уже справляет одиннадцать, и моя жена говорит:

– Не волнуйся. Переживем. Лучше послушай, как наша дочь играет, поет. Шовда, покажи даде, что ты умеешь.

Я был очарован, восхищен, ведь она пела на чеченском, и я словно улетел в свои горы – успокоился, расслабился, улыбнулся. А жена говорит:

– Понравилось? По лицу вижу – захватило! Это и есть искусство… Шовда завоевала Гран-при на республиканском конкурсе. Теперь в Москву, на конкурс Чайковского – это мечта!

– Нет! – гаркнул я. – Никаких конкурсов! Моя дочь артисткой не будет! Понятно?! – со всей злостью я ударил кулаком по фортепьяно. Инструмент вроде не пострадал, все убежали в другую комнату, а я где-то с месяц гипс на руке носил.

Тот же день, вечер

Ужин потряс. Столько всего принесли, а еще специально разжиженный витаминный напиток, такой же, как рыбий жир, от которого мне всегда плохо, но пить, говорят, надо, а еще икра черная и красная – мелкозернистая. Я знаю, что это забота зятя, точнее дочери, видать щедро оплачено, раз медперсонал на такое идет… Только что она звонила, хотела скрыть, но я услышал, что она плачет, как мой родничок зимой, когда все промерзнет, и он как бы белой бородой из сосулек покрывается, но все равно не сдается, помаленьку течет, урчит. Вот и я делаю вид, что не сдаюсь, не унываю, в трубку пытаюсь что-то проурчать. А она еще сильнее плачет. Тогда я отключил связь, написал сообщение – «Все нормально. Спасибо за все». А она: «Неужели тебя завтра не выпишут?». Понятно, что она звонила радиодоктору, и он сказал ей – мол, я излучаю повышенную радиацию. Кто захочет со мной рядом быть? Да и выписать меня никто не посмеет. Клиника американская, и меня ознакомили с «Положением», где написано, что все обследование ведется с помощью компьютерных датчиков, и выписывают пациентов, когда они становятся безопасными для общения с окружающими. То есть в том случае, если я не излучаю радиацию. Правда, персонал здесь местный, и раз они как-то ухитряются мне кое-что с едой передавать, наверное, и с выпиской что-то могут придумать. Хотя… Хотя вряд ли кто захочет из-за меня репутацию, а тем более работу, терять.

А дозу дали действительно лошадиную. Знаю, почему. Теперь, когда уж поздно, стал умнее, у многих врачей проконсультировался, дочь помогла. Оказывается, в онкоцентре сделали операцию так, как могли, как в Америке научили, доктор-коновал разворотил всю гортань, катетер поставил. А вот очаг опухоли, то есть всю щитовидку, не удалил, мол, хотя бы часть этого органа необходима человеку, который еще проживет много лет… Так жить?! Знал бы, как сейчас, никогда бы резать себя не позволил. Однако это все в прошлом, в непоправимом прошлом. А сейчас надо поработать, живот наполнить, благо аппетит у меня есть, это очень хорошо. Все в руках Всевышнего! Завтра фон будет нормальным.

Те же сутки, ночь

По-моему, я понял, почему мой фон высокий. Рекомендовано дважды в день принимать душ. Я и сам хочу, все тело зудит. Но боюсь. Это очень тяжелая и опасная для меня процедура. Была бы здесь хотя бы ванная, набрал бы воды и сел. А под душем… Не дай Бог, хоть капелька в катетер попадет. У меня ведь легкие совсем не защищены. И не только капелька, но даже повышенная влажность очень опасна. Я ведь не могу кашлять, тем более откашливаться. А приходится, и тогда так напрягаюсь, что уже давно паховая грыжа с огромный пузырь болит и мешает. Но я ее не удаляю, больше резать себя не позволю. По крайней мере, пока живой. А вот если здесь подохну, то порежут, в морге порежут, ведь им интересно посмотреть, как я изнутри разлагался – наука, диссертации, деньги. А вообще-то, без врачей нельзя. Хотя наши врачи… Без них хорошо, но и без них плохо. А в итоге, как русский классик сказал, – у сильного всегда бессильный виноват, …и виноват он в том, что кушать очень хочет.

Очень осторожно искупался. Точнее, влажным полотенцем долго-долго себя обтирал – грязь и радиацию пытался соскабливать. Потом закутался в одеяло, лег спать. Кажется часок-другой поспал. И чувствую себя неплохо. А ведь был очень грязный и с неприятным запахом… Я это почувствовал, когда стал выданную здесь робу надевать, какая гадость! И с этой вонью в Европу? А домой, в родные горы?

Если честно, хочу дочь увидеть, хочу побывать на ее концерте. Хотя я всегда был против этих концертов, но жизнь продиктовала свое. И сейчас я понимаю, что действовать вопреки чему-либо, кому-либо нельзя. Нельзя было противостоять процессу развития. Каждый выбирает свой путь, и должен выбирать свой путь, свой жизненный путь. И никто, даже родители, не должны на это особо влиять. Подсказать, посоветовать, помочь, предостеречь – надо. Но не диктат. Ведь уже двадцать первый век, цивилизация. А я со своим адатом и шариатом… Беда в том, что я ведь сам сирота. Не знал родительской ласки, тепла, совета, примера. И хотел, и думал, как лучше, чтобы лучше было моим детям. Ведь я ни разу на отдыхе не был, в санатории не был, на море не был. Всю жизнь пахал, горбатился… Сейчас жалею. Надо было отдыхать и ездить, как все нормальные люди. Иногда надо остановиться, отдохнуть, подумать. И новые впечатления нужны, встряска некая нужна… Впрочем, я ни о чем не жалею. Кажется, никому плохого не сделал, ничего никогда не воровал, на чужое не зарился, на кровно заработанные деньги детей кормил. Увы! В итоге ничего не заработал, даже на свою жизнь, и теперь живу на подаяние. Дочь помогает. Все-таки не сдалась она, молодец. Теперь молодец. А тогда?

А тогда… Советский Союз развалился. Туркмения стала вроде независимой. Мне сказали, что руководитель моего ранга обязан знать туркменский язык, даже надо сдать экзамен, мол, впредь вся документация будет вестись на тюркском языке. Не знаю, как сейчас, но при мне все по инерции шло лишь на русском. Тем не менее меня по приказу в должности понизили, и зарплату урезали, а работы даже стало больше. А главное, отношение ко мне и таким как я, то есть русскоговорящим, стало нехорошим. Раз или два возник некий дискриминационный конфликт. Восхвалять себя не буду, но собою помыкать не позволил. Сразу же написал заявление об увольнении. И этот, как я думал, смелый, а по факту просто отчаянный шаг, я совершил оттого, что из Грозного поступали очень радостные вести.

Чеченская Республика получила чуть ли не суверенитет и независимость. Избран президент-генерал, теперь мой кумир. И я рвался домой, но как быть с жильем? По моему объявлению на обмен немало предложений, но Грозного, и даже Северного Кавказа, нет. Есть Украина, Армения, Азербайджан, Казахстан и почти вся Сибирь, вплоть до Камчатки, да мне туда, как говорится, не надо. Для разведки я поехал в Грозный. Вот где произошла революция – новая власть, бушевал перманентный митинг в центре Грозного. И также как в Туркмении русские, то есть русскоговорящие, в массовом порядке продают квартиры и выезжают. Правда, в Чечне есть одно отличие, выезжают не только русские, но и чеченцы.

Я в политику не встреваю, хотя, если честно, многие факты меня беспокоят. Во-первых, сама атмосфера совсем не радужная – в целом народ очень встревожен, и царит явное беззаконие. Во-вторых, я, как человек постоянно работающий, не могу понять: масса людей постоянно на митингах – кто их кормит и как они будут кормить свою семью? И, в-третьих, все только и говорят о нефти как национальном богатстве. Но ведь ее не так и много, и ее ведь надо добывать, транспортировать, перерабатывать, а специалисты выезжают прочь… У меня еще были знакомые в «Грознефти» – встретился, поговорил. Сходу предложили самую тяжелую и ответственную должность – начальник УБР (управление буровых работ) и предупредили – почти у всех задолженность по зарплате семь-восемь месяцев, денег нет, да я знаю, что такая ситуация почти по всей стране, даже в Тюмени, поэтому дал согласие. Есть и значительные плюсы – жилье в Грозном стоит теперь очень дешево. Я написал заявление на работу с отсрочкой в один месяц, пока переберусь из Ашхабада. А в Ашхабаде проблем оказалось еще больше. Жилье тоже резко подешевело. Но у меня вроде бы квартира неплохая, и спрос есть, и цена по грозненским меркам устраивает. Однако в Туркмении тоже новая власть, независимость, тот же кризис распада СССР, резко перешли на местную валюту – манат, последний за пределами Туркмении ничего не стоит, инфляция галопирует, и самое страшное, официально манат на валюту не меняют, а если эти доллары, которые я впервые увидел, есть, то их вывозить из Туркмении строго запрещено. Наверное, впервые в жизни я пошел на преступление, а иного выхода не было. Продал квартиру за манаты и, рискуя, не без боязни и страшных переживаний, кое-как у каких-то менял на базаре умудрился обменять часть манатов на доллары – всего семь тысяч. Больше долларов я найти не мог, да и опасно было, и я послушался свою жену, оказалось не зря, на оставшиеся манаты мы купили женские украшения – золото и брильянты, чего у нее никогда не было и в помине…

Теперь предстояло самое тяжелое – пересечь границу. Можно было самолетом из Ашхабада в Москву, но я понадеялся на своих знакомых в Красноводске и решил воспользоваться паромом. До сих пор точно не знаю – может, грешу, – но мне кажется, что эти-то мои знакомые и навели на нас таможню, а иначе быть не могло: я так спрятал валюту, что туркменские таможенники почти час ее в нашем багаже искали, видно, знали, что она где-то есть. В общем, жену и дочь, что были обвешаны золотом, и мальчиков – отправили, а меня задержали. Теперь это порою вызывает усмешку, ведь тогда меня, наверняка, отпустили бы, конечно, присвоив себе несколько купюр, да вот таможенники, в отличии от меня, в долларах разбирались – оказывается, вез-то я сплошь подделку. Вот и началось. Не только контрабандист, но и фальшивомонетчик…

И во время депортации, и позже, в армии, я два-три раза попадал в изоляцию, в карцеры. И я уже знал, что туркмены порою бесчувственны, но такой жестокости и бесчеловечности, таких условий ареста и следствия я даже представить не мог. Почти под открытым небом, то есть под солнцепеком летом и в стужу зимой – лишь решетки вокруг, и отношение – как к заразно больной, бешеной собаке. Допросы были, а вот суда никакого. Видимо, просто я им надоел, и меня через пару месяцев отпустили – отдали одежду и паспорт. Я даже не хочу вспоминать, как я не мог еще много дней выехать из Красноводска, – никто в долг не давал, то ли вправду так обеднели, то ли не хотели со мной, как с контрабандистом и фальшивомонетчиком, общаться. Дождался денежного перевода из Грозного. Уезжая, я твердо знал, что более никогда в Туркмению нос не суну. Жалел ли о годах, проведенных здесь? Не знаю… С одной стороны, нас депортировали в среднюю Азию в экстремальные условия, а я сюда позже добровольно приехал. А с другой, у меня здесь родились и выросли дети. И жил, и работал я здесь спокойно, хорошо зарабатывал. Однако распад державы – это, конечно же, затронуло всех, а иначе и быть не могло. Вот так словно оборвалась жизнь, все перевернулось, поменялось. Тогда мне было очень тяжело. И если бы я знал, что меня ждет впереди, то тогда бы я точно смеялся. Впрочем, надо смеяться и радоваться каждому дню! Все пройдет и проходит. Как и эта ночь. Скоро рассвет. Что покажет датчик? Выпишут ли меня сегодня? Все-таки я волнуюсь. Надо поспать, надо отдохнуть. Только здоровый организм поборет радиацию.

Неужели через пару дней я увижу дочь! Ее концерт… Спать. Нет, еще пару слов. Сегодня меня выпишут. Даже ради себя меня радиодоктор выпишет. Как-никак Новый год наступает, и я знаю, что он должен лететь в Америку, в Майами, там у него жена, две дочери, квартира, а здесь он просто зарабатывает деньги. Правильно делает.

…А эти записи останутся здесь. И если кто-то, такой же как я несчастный пациент, возьмет их в руки, а может, и прочитает, то заранее прошу прощения. Все это от безделья. Время убиваю. А если честно – готовлюсь. Пишу некий отчет. Отчет моей жизни, как некое оправдание, покаяние, а может, как говорится, соломку пытаюсь подстелить. Тщетно. Прощайте. Дай Бог вам терпения, мира, добра, гармонии, выздоровления. Держитесь! А еще я желаю вам, чтобы вы, как и я, мечтали о будущем, оно прекрасно! Я верю в это, даже убежден. Чего и вам искренне желаю.

Аминь!

27 декабря, день

Уважаемый мой товарищ! Мой последователь! Если ты листаешь мои записки, то уже, наверное, догадался, что произошло. Меня не выписали. Думаю, что мой радиодоктор и медсестра были расстроены не меньше меня. Хотя это меня по их милости весь день ломает. Накануне ночь не спал. Свое волнение этой писаниной отпихивал. А потом, после завтрака, места себе не находил. А радиодоктор позвонил – фон ужасный. Он всегда такой веселый, жизнерадостный, а тут я со своей радиацией. И как я понимаю, показания компьютера они изменить не могут, и меня выписать не имеют права. Я, хоть и злой, да пытался держаться, пока дочь не позвонила. Плакала. Потом Маккхал звонил. А я в ответ мычал, как бы их успокаивал. Послал сообщение, вновь успокаивал. В общем, все планы насмарку. Концерт будет без меня, и это хорошо; для меня это было бы мучение. А я сейчас думаю об ином, о своем состоянии – оно ужасно. Ибо как только я узнал, что не выписывают, я тут же стал во все «прицеливаться», во все стрелять. Даже на подоконник залез и «обстреливал» всех, кого видел на Профсоюзной. Конечно, это был срыв, нервный, очень продолжительный психоз, и я кое-что, а может, многое не помню. В такие моменты я начинаю всем подряд посылать по мобильнику сообщения. Зачастую это всякие глупости, а еще хуже – угрозы. С ужином я получил пилюли, это я тоже не помню или еле помню, но я их, видимо, машинально вовнутрь вогнал, электронасосом пользовался. Отключился, часок-другой поспал и вот встал, пытаюсь занять себя писаниной, пытаюсь успокоиться, но все равно глаз прицел ищет, и я всюду крестик в кружочке рисую: вот так (+).

Мне надо успокоиться, надо заснуть. Надо быть в гармонии с самим собой. Надо! Надо со всеми быть в гармонии. Если бы мог говорить, если бы я мог услышать свой голос, свою успокаивающую речь, но этого больше не будет. Осталось лишь одно – писать, оформлять с помощью букв свои мысли. Гармония! Спокойствие. Аутотренинг. Мне надо лечь. Спать!!!

Может, все-таки выпишут? Эта радиация… Зачем мне дали сразу две капсулы? А тут еще зять. Приехал из Европы ради меня. Он, наверное, тоже хочет на концерт дочери попасть. Все-таки такое событие! Грандиозно! Только сейчас я могу, не лукавя, признать, что хочу, очень хочу на концерт попасть, триумф ее воочию увидеть, эту радость с ней разделить. А ведь я дурак, дикарь, всю жизнь был против ее концертов, боялся, что она станет артисткой, пугался ее этих призрачных бдений на сцене. Хотя… постоянно пишу «хотя», потому что судьбу-то не обмануть, и надо было наоборот – развивать детей, давать им большую самостоятельность и активность. Ведь был наглядный пример.

Пока я в Туркмении сидел, моя семья кое-как до Грозного добралась, а там ведь ни кола ни двора. Поселились они у сына дяди Гехо. И хорошо, что жена думала об образовании детей, всех сразу в школу отвела, а дочку – и в музыкальную, она еще существовала в Грозном, но преподавателей, музыкантов, артистов не хватает, интеллигенция бежит, а моя жена работу нашла в музучилище и дочку стала выводить в музыкальный свет. И вот Шовда выступила на каком-то торжественном концерте. Было много гостей, был и новый президент Чечни, да он генерал, – а вот новый министр культуры сразу все понял, пригласил Шовду с матерью к себе, сказал, что девочку надо развивать, и ясная для нее цель – поступление в консерваторию. А когда узнал о наших семейных делах, то сделал максимум из того, что мог, – выделил без оплаты аж две комнаты в «Доме актера».

«Дом актера» – это что-то вроде общежития или гостиницы. В итоге, как уехали мы из общежития в Грозном, так и приехали много лет спустя в общежитие Грозного. Это моя сегодняшняя оценка произошедшего, а в то время для меня и моей семьи это было огромное подспорье и благо. Вот что значит своя родина, свой министр. А моя дочь?! Тогда и после я о какой-то консерватории и ее артистической карьере даже думать никому не позволял. Я тогда был молод, полон сил, профессиональных навыков, всегда тяготел к труду. Мне надо было кормить семью, а иного помысла в жизни и не было. Сразу же пошел в «Грознефть», зная, что соглашусь на любую работу, а мне продемонстрировали мое давнишнее заявление – начальник УБР, а специалисты все также бегут, и задолженность по зарплате – более года. Но я иного не знаю, я нефтяник, и раз нефть добываем, машины на бензине ходят – то и деньги должны быть. С таким оптимизмом я вышел на работу. А там такое творится – почти анархия, все раскурочено, все разворовывается, все распродается, и это понятно: зарплаты нет – и труда нет, поэтому добыча нефти резко сократилась, а то сырье, что по трубе на завод поставляется, еле доходит. В первый же день я насчитал пятнадцать точек самодельных врезок в нефтепровод, откуда по ночам автоцистернами нефть воруют. А сколько при этом этой нефти проливается… Об экологии никто не думает: эту ворованную нефть на каких-то самодельных примитивных установках варят – низкопробный бензин и дизельное топливо за копейки реализуют, а основную массу, мазут, просто сливают прочь… Уже ощущалось, что грядет не только экологическая катастрофа, но и портится экология душ. Как и все, кто вернулся в республику из других мест, я понимал, что выбранный новой властью путь ведет в пропасть. И моя жена потихоньку ныла. Но это моя родина, и куда я поеду, где и кому я нужен? И денег нет – живем, точнее существуем, за счет продажи купленных в Ашхабаде драгоценностей, но и их никто не берет, а если берет, то словно за туркменские манаты, так обесценивается российский рубль, инфляция бешеная, а мне семью кормить надо. И я ничего придумать не могу, как заработать, а работать я умел, потому что по жизни, с раннего детства, лишь от этого качества зависело мое существование.

Не так, как в прежние времена, и не так, как должно было быть по идее, но по добыче нефти мое УБР вышло на первое место. Но зарплату нам все равно не платят – обещают, вот-вот, мол, идет начисление, потерпите. И мы терпели бы. Однако злость в ином: нашу нефть, что отправляем мы по трубе на хранилище, безнаказанно воруют. Несколько раз я обращался в службу внутренней безопасности, потом в милицию. Эффект был. Ко мне явился некий тип и предложил деньги, сказал, что каждый месяц все, кто в трубу врезаются, будут для меня складываться – типа, моя доля. Этого наглеца я просто выгнал. А сам по ночам стал ездить вдоль трубопровода. Оказывается, эти молодчики вооружены. Но я не спасовал, зато здорово получил, с сотрясением в больницу угодил.

Об этом я пишу сегодня спокойно, даже с неким достоинством, потому что в то время я, да и каждый, мог за себя постоять, ответить. Я знал, кто меня избил. Мои родственники, а главное дети дяди Гехо, меня здорово поддержали. Нет, мы никого не били, но еще сохранялся традиционный этикет, и передо мной старейшины и еще много чужих людей так долго извинялись, что мне самому стало неудобно. Я всех простил, но заявление в прокуратуру не отозвал – каждый должен отвечать по закону.

То ли законы уже вовсе не действовали, то ли откупились, да никакого суда и следствия не было, а мне сказали, что по адату и шариату вы, мол, примирились.

– Мы примирились, – сказал я, – но по закону он все равно ответит… Ответит, когда сюда вернется советская власть.

– А что, она вернется? – удивились все.

– Вернется, – процедил я.

Забегая вперед, отмечу, что под иным соусом, да вернулась. Началась война. В Грозный к руководству русские пришли. И меня нашли, на работу позвали, ведь война войной, а нефть добывать надо, очень дорогой к тому времени стал этот продукт. Но я не об этом. Сквозь руины, еще шла война, я пошел к прокурору, к русскому прокурору, помню, он был сибиряк. С собой понес справку судмедэкспертизы, свидетельские показания и прочие документы, кои тщательно хранил. Я просто исполнил данное самому себе слово и даже об этом забыл, а тут вдруг, оказывается, моего давнего обидчика в компьютер занесли и на одном блокпосту задержали. Ой, как я пожалел. Этот воришка, понятно – харам, сколько нефти не воровал, а в хибаре жил, и ту разбомбили. А мне, не говоря уж об остальном, пришлось четыре раза на суд в Ставрополь ездить, и я каждый раз в устной и письменной форме отказывался от своих показаний, мол, давно простил, но его осудили за хищение госсобственности – три года колонии общего режима. Чем не советская власть?!

Те же сутки, вечером

Понятно, что меня и сегодня не выписали. А день был очень тяжелый, и мне очень стыдно. Эти проклятые камеры наблюдения! Вроде боятся надо лишь Бога, он всё видит, а тут все за мной следят. Мой вечно веселый радиодоктор сегодня такой злой. Еще бы, у него билет на завтра, а меня радиация не покидает. Все утро он мне звонил, с обедом какие-то сверхредкие и дорогие, как он сказал, пилюли прислал. А потом отчитал:

– В кого вы там постоянно стреляете, целитесь? Вы, чеченцы, помешались на войнах. Хватит воевать! Успокойтесь! С таким настроением и напряжением и без капсул радиационный фон будет… перестаньте всех убивать, как ребенок в войнушку играете.

Что на такое ответишь? Я даже не промычал в ответ. Под видеонадзором и консультацией радиодоктора закачал моторчиком пилюли в живот – ох, как они прожгли все нутро. После этого водопроводную воду заливал, словно пожар тушил. К счастью, все быстро прошло, и потянуло ко сну. Но я не вырубился, потому что от первого же звонка вскочил – дочь, моя Шовда, как родной родничок, тихо плачет. Я в курсе проблемы – у меня и зятя билеты на ночной рейс в Вену. С зятем у меня контакта нет, в этом отношении, впрочем, как и в остальном, я консервативен, а вот дочери и свату Маккхалу послал сообщения, даже приказ – пусть зять улетает. Концерт! Как я ненавидел эти концерты. А теперь очень мечтал попасть – увы!..

О, моя клетка, моя камера чуть приоткрылась – ужин.

Те же сутки, вечером

Для меня прием пищи – это действительно прием, и не надо думать, что здесь, несмотря на огромную плату, хорошо кормят. Тем более что кормят в зависимости от состояния здоровья или по какой-то особой диете, как в моем случае. Нет, здесь все как в экономклассе самого дешевого самолета. Общий стандарт, чтобы с голоду не помереть. Но за меня, помимо платы за лечение, еще солидно доплачивают, и мой рацион на зависть богат… Да беда в том, что я это разом поглотить не могу, даже здоровый человек не смог бы, а холодильника здесь нет, не предусмотрено. Еда портится. А я и сам «благоухаю», а тут еще эти запахи. В итоге, я пытаюсь, когда контейнер после еды забирают, набить его остатками еды. Тогда, порою, контейнер застревает, начинает медсестра звонить, материться. Вначале меня это даже смешило. А теперь выводит из себя, и я мычу, потом начинаю бить в дверь – камеры все видят, и меня предупреждают, если еще буду буянить, то никто не зайдет – для контакта я еще опасен, а вот какой-то анестезирующий газ пустят – и хана, вмиг успокоюсь. Ко мне этот операционный газ еще не пускали. Но когда я лежал в прошлый раз, кому-то из соседней палаты, видать, запустили, а я и здесь еле высидел – такая отрава, неделю глаза слезились. А мне глаза сейчас, ой, как нужны. Очень нужны. Я буду стрелять, должен стрелять, и, не дай Бог, промахнуться с первого, максимум со второго выстрела – тогда все, жизнь насмарку…

Нет. Я смогу, я не промажу.

Те же сутки, полночь

По-моему, я схожу с ума или сошел… Это от одиночества. Хотя… я ведь люблю одиночество, избегаю людей. Так это в родных горах, где мне говорить, точнее мычать, не надо. Они – мой родник, мои горы, мои ущелья, мой воздух, мое солнце и моя луна, как и мои орлы – все меня слышат, понимают, со мной общаются, подсказывают, успокаивают, то есть говорят: прости всех, ведь только Всевышний всем судья! – а ты посмотри вокруг, как красиво, вечно, величаво; да, и здесь бывают бури и ураганы, как и в жизни людей, и порою такой вихрь, свист, свирепый дождь, град, снег, что кажется – все сметет, смоет, унесет, но все пройдет, все проходит, а эта буря только очищает нас, делает воздух чистым, а камни блестящими, ледники свежими; и мы по-прежнему, как и тысячу лет до этого, живем в гармонии и согласии, и ты так живи, живи в гармонии с нами и с самим собой.

Ведь так я и жил, жил, несмотря ни на что, даже в таком состоянии жил и даже удовольствие от жизни получал… Правда… правда, иногда, как буря в горах, наступает временное затмение, психоз, и тогда я – за свою «винтовку» и целюсь во все, и стреляю во все – это я готовлюсь, готовлюсь к единственному и главному бою в своей жизни.

Месть, реванш, возмездие!

Нет! Я в этой камере сойду с ума. Надо успокоиться. Лекарства!

28 декабря, утро

Ночью вогнал двойную дозу лекарств. Потом даже пытался сделать аутотренинг. Видимо, успокоился, вырубился. На завтрак еле разбудили. Звонила дочь, у нее сегодня концерт, а она плачет, говорит, что чувствует мое состояние. А мне действительно плохо. После каждого припадка, психоза все болит, особенно голова. А тут радиодоктор звонил. Сказал, что не доверяет внутреннему прибору, так как и сейчас фон радиации еще очень высокий. Меня выведут к основному прибору. Надо подготовиться. Надо успокоиться. Не оставлять же меня здесь на Новый год.

Те же сутки, ночь

Стыдно. Мне очень стыдно. Сорвался… Кое-что я даже не помню. Я даже не знал, сколько времени прошло. Позже все восстановил, тем более я эту простую процедуру уже проходил…

Моя дверь автоматически открывается, иду по знакомому мрачному, пустому коридору, захожу в открытый кабинет, сажусь на стул. Передо мной стеклянная стена, понятно, что это не простое стекло. За стеклом, я уже вижу, сидит мой радиодоктор. Я привык его видеть веселым, улыбающимся, а на сей раз он очень озабочен, даже зол. Он наводит на меня какой-то аппарат. То ли я вижу, то ли мне кажется, что меня прошивает лазерный луч.

Радиодоктор бьет кулаком по столу, вскакивает, что-то кричит, понятно, что матерится. Он жестикулирует, чтобы я поднял телефонную трубку, что на стене, а более тут ничего и нет.

– Скиньте одежду, – он еще матерится. – Может, это с одежды радиация.

Я скинул робу, так называемую майку, а он, я вижу, орет и показывает:

– Все снимай!

Мне неудобно, я замешкался. Тогда он сам продемонстрировал, что я должен делать, – ужас! Но я вроде терпел, хоть и страшно нервничал, да беда в том, что помещают в камеру только в их особой одежде – это какая-то странная нетканая материя-бумага. И все простыни, одеяло, подушки – все из этой бумаги. И вот, раздеваясь, я брюки порвал. А следом увидел себя в стекле – урод, тощий скелет. Жалкий, жалкий инвалид! И я собираюсь кому-то мстить. Как? А тут смотрю – радиодоктор как орудие вновь на меня свой лазер направил. И мне вдруг показалось, что я прямо сейчас умру, – такой безобразный, да еще и голый. Тут я стал второпях одеваться, злясь, я эту так называемую одежду-бумагу почти разорвал. А этот идиот все еще в меня лазером целится, и тут я, видимо, сорвался, стал в него «стрелять». Он вскочил, вижу, орет, у виска пальцем крутит.

Точно не помню, но, кажется, я попытался это стекло-перегородку разбить, по крайней мере, на руке синяки. Потом я выскочил в коридор и рванулся к входной двери. Тут я точно помню, что вроде очнулся, потому что сообразил, что я полностью голый. Побежал обратно в смотровой кабинет, взял свою бумажную одежду и рванул в свою камеру – как в место спасения, и когда за мной тяжелая дверь автоматически захлопнулась, я почувствовал некое облегчение, и тут зазвонил внутренний телефон:

– С таким психозом радиация не пройдет, – почти визжал радиодоктор, – вы хотите лечиться или нет? Я не могу вас выписать с таким фоном. Показатели с компьютера в режиме он-лайн видят и в американском центре. Я из-за вас торчу здесь и не могу улететь к семье на Новый год.

– Э-эуу! – замычал я грубо в ответ, по правде, хотел выматериться, а радиодоктор выдал мне эту же матерщину, только понятно. Я бросил трубку. Вновь звонок, и я как по команде вновь поднял:

– Вы хоть оденьтесь, а то на вас смотреть тошно.

Я бросил трубку, замычал. Захотел вырвать эту камеру из-под потолка, пододвинул кровать, залез, до камеры не достал, упал, ушибся, но не сдавался. Стал кидать в камеру книги, телефонные аппараты, что были сложены в углу, и тут услышал какое-то шипение – из под плинтуса, как ядовитые языки змеи, полз грязновато-зеленый пар…

Очнулся я от холода. Лежал голый на полу. Еще темно, да столица рано перед Новым годом просыпается, уже шум с улицы. И в моих ушах гул, шум, как морской прибой, видимо, в такт биения моего неугомонного сердца. Голова трещит, и дышать тяжело, а жить хочется, и хочется лишь оттого, что я должен, должен за сына, за сыновей, да и за всех родных – отомстить, а более некому. Знаю, что с таким настроем не то что лечиться, но и жить невозможно, вновь будет срыв, психоз. А надо быть в гармонии со всеми, с самим собой и всех простить. Смысл этого мне вроде понятен. Однако это спокойствие тоже не жизнь, ведь это просто плебейское существование, когда каждый, кому не лень, кто при власти, деньгах и оружии может сотворить с тобой, а еще хуже – с твоими близкими, все, что захочет, – это почти рабство или крепостничество. Как с таким можно смириться, жить, жить в гармонии? А надо, надо! Ибо дочь позвонит… Кстати, она ведь звонила. Столько пропущенных вызовов… Как прошел ее концерт? А вот я разве не устроил концерт? Все любовались.

Зачем я это пишу? Стыдно.

29 декабря, утро

После такого срыва, а тем более газовой атаки, я, наверное, долго не пришел бы в себя, да увидел на зазвонившем телефоне номер дочери и внутренне собрался – ведь она даже по моему мычанию и дыханию определяет мое состояние. А мне стало гораздо легче – концерт прошел великолепно. Моя Шовда, мой родничок, очень довольна, и я очень рад, даже счастлив. Она довольно долго со мной говорила, все рассказывала. А потом заплакала – жалко, что меня не было, и я знаю, как бы она хотела, чтобы мать это все увидела, дожила…

Потом звонил Маккхал. Он тоже в восторге. Вновь напомнил, что теперь у Шовды вынужденный отпуск, может, даже на год. Подробности мы не обсуждали, не принято, и я даже писать об этом боюсь, боюсь сглаза. А впрочем, кто это прочитает? В общем, я надеюсь – скоро стану дедушкой…

О таком и писать приятно, и думать приятно, и даже мечтать о чем-то хорошем, то есть о будущем, начинаешь. Однако есть еще и внутренняя связь.

– Вы поломали все мои планы, – строго говорит радиодоктор, – из-за вас я уже дважды билет на Майами сдал. А теперь, под Новый год, цены в разы выросли, и билетов нет. Там меня семья ждет. Завтра мы должны всех выписать. А вас выписать я не могу, с такой радиацией это невозможно. В американском центре все контролируют, меня уволят. Возьмите себя в руки, успокойтесь… Если бы вы выпили спиртного, и вам кайф, и радиация бы ушла… Вот же дурак! Выпью вместо вас, мне без этого нельзя… За ваше здоровье!

Я в камеру помахал рукой, а сам думаю об Америке. Хорошо, что хотя бы они контролируют этих идиотов. Ну и работники! Своих детей там стараются хорошо содержать. Это – кто может. А могут-то не все… Впрочем, какое мне дело до Америки. Я в свои горы хочу. А по правде, и в Европу хотя бы на день-два хочу. Может, более дочь не увижу – диагноз такой.

Тот же день, утро

Вновь звонила дочь, вновь плачет. Плачет иначе. Оказывается, она звонила радиодоктору, все узнала. Ну как я ее успокою? Послал сообщение. А следом догадался послать сообщение и радиодоктору – мол, я напишу заявление с просьбой выписать меня по собственному желанию.

– Да я бы вас и без вашего заявления выписал, – орет радиодоктор. – Но ваш анализ напрямую виден в Америке. И выпускать вас – преступление, вы радиацию передадите окружающим.

«А что Америка так о нас печется?» – написал я, а радиодоктору писать лень, он позвонил:

– Дело не в Америке, а в фирме. У них бизнес, и они свою репутацию берегут.

О! Вот так. Оказывается, еще есть понятие репутации, чести. А моя честь?! Нет! Мне нельзя нервничать. Я дал слово дочери, что буду себя беречь. Я спокоен, спокоен! Бог всем судья… И что я только о плохом думаю, вспоминаю, ведь и в моей жизни были радостные моменты.

Помню начало 1993 года. И, конечно, восхвалять самого себя неприлично, да вряд ли кто, разве что такой же, как я, больной и шальной, эти записи прочитает, так что могу похвастаться – навел я порядок на своей трубе, ни одной врезки, и лишь у меня одного такое. В этом, правда, мне помогли сыновья дяди Гехо – они мне были как братья. Я написал «были». К сожалению, это почти так и стало, хотя формально мы еще поддерживали отношения. Не буду о грустном.

В общем, в Чечне, как впрочем и во всей России в начале 90-х, – полный бардак, все рушится, разворовывается, разбегается, а мое УБР в передовиках, нефть мы добываем и качаем, а нефть во все времена нужна, немало стоит, но нам деньги почти не поступают – все предлагают всякий бартер, типа обмена, как при натуральном хозяйстве. Я пару раз по-наивности и глупости на этот обмен клюнул, а потом, это было перед Новым годом, взял и перекрыл трубу: денег нет – нефти нет. Вызвали на совещание в министерство. Министр заявил, что уволит меня. Я сказал, что согласен, только пусть рассчитаются по зарплате со мной и коллективом.

– У всех зарплаты нет! – заорал министр.

– Я живу в общежитии, а как вы покупаете квартиры, дома, даже в Москве? – был мой ответ.

Понятно, что я в этом конфликте не победил бы, да в тот же день всех вызвал президент-генерал. Последний, при всех плюсах и минусах, имел одно достоинство – хапугой не был. А когда мне слово дали, я не стал сор из избы выносить, лишь сказал, что ныне экономика ведь вроде рыночная, за нашу продукцию надо платить, зарплаты почти год не видели. А президент-генерал, видимо, в курсе дел, и он вдруг у меня спрашивает:

– А где вы с семьей живете? В общежитии? А вы где и как живете? – это уже вопрос к министру.

В тот же день был назначен новый министр. Сказать, что он был лучше, никак нельзя. Просто такова должность – и такие люди в министры стремятся. Я это говорю оттого, что мне позже дважды, при разных обстоятельствах, предлагали возглавить эту наиважнейшую отрасль, – я наотрез оба раза отказался, зная, что там без всяких махинаций просто невозможно. А я и возглавляемое мною УБР от того протеста или демарша значительного выиграли. Наши отношения с министерством стали по договору хозрасчетными. До нас довели план добычи – это как оплата аренды недр, а что сверх плана – на то мы должны, как сумеем, жить. Мы добычу увеличили, были резервы, а куда нефть сбывать? У меня никогда не было предпринимательской жилки, и я, если честно, даже таким людям, то есть торгашам, не особо доверял. А тут появились коммерсанты, предлагают свои услуги, и среди них сын дяди Гехо, которому я, разумеется, отдал предпочтение, но строго на договорной основе, все официально.

Сын дяди Гехо сразу же нарушил условия договора – задержал расчет почти на полтора месяца. Я сказал, что родство родством, а работа есть работа – за мной коллектив и семья, а мне почти по таким же ценам дают уже и предоплату. Тогда сын дяди Гехо рассказал, как было. Оказывается, он погнал нашу нефть на переработку. Пока этот процесс шел, время ушло, зато он получил большие доходы и предложил мне долю, то есть взятку. Я его обругал, пристыдил. И если бы не его просьбы и моя память о дяде Гехо, я бы с ним более не работал. Однако в следующем договоре мы уже на четверть подняли цену реализации. Во всей отрасли нехватка специалистов, а ко мне очередь. У нас солидная прибыль, реальные деньги и распределение пропорционально зарплате по штатному расписанию. Я получаю больше всех. Через полгода я уже миллионер. Это потому, что галопирует инфляция и буханка хлеба стоит сотни рублей. Жена советует перевести российские деньги в валюту и купить жилье, только не здесь – все продолжают уезжать, образования практически нет, еще хуже с музыкой, дочери почти не у кого учиться, а главное, очень высокая преступность, почти анархия и беспредел. По поводу валюты я даже слышать не могу – боюсь. Образование действительно стало очень слабым, по детям вижу – отлично учатся, а ничего не знают. А уехать… я уже уезжал, и не раз, и чем это кончалось, помню. Я на своей родине, другой нет и не будет, и я своим трудом стараюсь ситуацию улучшить, и она улучшается, потому что я в один день приобрел почти все.

У нас в объединении (теперь, как и все прочее, это назвали гордо – министерство нефтегазовой и химической промышленности) с давних-давних пор, почти всю жизнь, работал очень уважаемый человек, специалист, коренной грозненец, русский. Последнее не хочется подчеркивать, да пришлось… Вот и он уезжает. Уезжает не из-за страха, по крайней мере, так говорит, а потому, что все дети, родственники и знакомые выехали, его зовут. Он продает все: очень добротная, с мебелью, четырехкомнатная квартира в самом центре Грозного, во дворе гараж с почти новой машиной; еще домик от тещи остался на окраине. Дом неказистый, но частный сектор, все мило, зелено. И это не все, еще хорошая дача в пригороде, с домиком. И все это я купил, не торгуясь. Правда, было единственное условие – я обязался лично вывезти его библиотеку и, главное, деньги до Краснодара. Сам продавец везти боялся – вот такие времена, но я не хочу о грустном… Хотя бы сейчас. Ведь я все разом тогда приобрел. Вроде бы стал преуспевающим человеком. Иллюзия!? Они тоже в жизни бывают, и очень нужны. Ведь сама жизнь – это иллюзия! Сказка, рассказанная и повторенная бесконечное число раз. И, как ни крути, конец печален. Однако я, и я верю в это, попытаюсь эту предопределенность поломать.

Аминь!

Тот же день, после обеда

Право, мне очень неудобно, что из-за меня страдает человек, мой радиодоктор. Я вновь послал ему сообщение, что готов написать заявление на добровольную выписку.

– Я вас прошу, успокойтесь, – звонит он мне. – Только здоровый организм может отторгнуть радиацию… Все от нервов. Приобретите гармонию, надо быть спокойным и счастливым. Почитайте нашу книжку-инструкцию.

– У-у, – замычал я. Как можно быть счастливым и гармоничным в моем состоянии?.. Однако за мной наблюдают и еще подсказывают:

– А еще лучше, когда вы пишете… Кстати, а о чем вы пишете? Наверное, мемуары. Я тоже, когда выйду на пенсию, мечтаю писать о себе, все-таки это, возможно, интересно, да и память детям.

– У-гу, – поддакнул я, а сам подумал, о чем может написать этот радиодоктор? Что в его жизни было такого, разве что такой как я идиот не дал вовремя выехать в Америку к детям на Новый год. А он мне об этом и стал говорить, то есть упрекать, и вновь звучит как совет:

– Да-да, вы пишите. Когда вы пишете, то явно успокаиваетесь, по крайней мере, внешне так выглядит… Завтра фон просто обязан быть нормальным, и я должен улететь. Я уже трижды сдавал билет на самолет. Знаете, сколько это стоит? А мои нервы? Я ведь тоже человек, хочу свою семью, детей, жену увидеть.

– У-у, – виновато мычу я в ответ. Если бы мог сказать, сказал бы, что семья должна быть рядом, а не в Америке. Впрочем, сам почти так какой-то период жил, вынужден был жить. Об этом лучше не думать, не вспоминать и, тем более, не писать. Это не успокоит. И тут меня осенило, а может, радиодоктор подсказал. Я решил вечером принять душ, точнее, некие по возможности допустимые водные процедуры, они, наверное, смоют с меня весь этот радиационный фон.

30 декабря, полночь

Действительно, когда я сажусь писать, я немного успокаиваюсь… А накануне я принимал водные процедуры, думал – всю грязь смыл, даже крепко заснул, а сегодня – увы! Вновь мой радиодоктор орал, будто я сам этот радиофон от себя не отпускаю. А я, к моему удивлению, был несколько спокоен, потому что звонила моя дочь и сообщила – пусть радиодоктор особо не возмущается, на его личный счет еще раз переведена крупная сумма денег. Теперь мне неудобно и перед дочерью. Я представляю, какие это суммы, а ничего поделать не могу. А до ужина вдруг позвонила медсестра и загробным голосом сообщила, что радиодоктор получил добро из Америки и на радостях, даже толком не попрощавшись, убежал, поручив надсмотр надо мной ей одной:

– Теперь из-за всех я должна здесь сидеть… Новый год на носу. Ко мне гости приехали… Как вы все мне надоели.

Я виновато в ответ промычал и послал сообщение, мол, простите, не хотел, и поинтересовался, есть ли еще кто-нибудь из больных?

– До Нового года всех выпишут.

«А меня?» – пишу я.

– Это не я решаю… Завтра вместо нашего доктора будет другой, только он, и то по согласованию с американским центром, может вас выписать. Решит, опасны вы для общества или нет.

Вот так и не иначе – оказывается, я – больной, инвалид I группы – опасен для общества. Заразен. Изолирован.

– А вы успокойтесь, – теперь медсестра дает наставление, – хорошо питайтесь и пишите. Доктор сказал, что когда вы пишете, вы даже выглядите спокойнее и лучше.

31 декабря, утро

Даже в этой палате, изолированной от всего мира, я чувствую и ощущаю, как вся Москва, весь мир готовятся встретить Новый год. Я же лишний на этом празднике человечества. По этому поводу я мало переживаю. Никогда праздники не любил. Более того, я всегда на праздники, особенно, когда был начальником УБР в Грозном, заступал на дежурство – так было надежнее… Вспоминаю новогоднее дежурство с 1993 на 94 год. А впрочем, не хочу вспоминать и об этом писать.

Кстати, теперь и медсестра – она отныне мой начальник, кормилец и прочее – тоже настоятельно рекомендует писать – так я спокойнее выгляжу. А вот доктор, который должен был заменить радиодоктора, не объявился, и даже медсестра по этому поводу ворчала, а потом объявила, что сегодня обед будет праздничный, даже двойной, а после обеда она уходит и появится только второго января, потому что она тоже человек, у нее гости, должна к их приему готовиться. А я должен терпеть, выжить, не баловаться.

– Вас в режиме онлайн даже в Америке постоянно видят, – сообщает она мне. – Так что ведите себя пристойно… С Новым годом! А вы пишите, пишите – так спокойнее, это и доктор вам прописал.

«Есть ли кто, кроме меня, здесь?» – послал я сообщение.

– Есть… Одна старуха. За ней должны приехать. Сама не уйдет.

Тот же день, вечером

Все-таки и я получил новогодний подарок – неожиданно появился контейнер с ужином. Послал сообщение медсестре – разве она не ушла?

– Нет! Эту старуху не забрали. Никто не приехал за ней! – злость в трубке внутреннего телефона.

Через минут пятнадцать-двадцать она перезвонила:

– Все, – голос более спокойный. – Я более ждать не могу… Все перекрываю. Присматривайте за старухой.

Это прозвучало как идиотский приказ, и меня очень рассмешило. Как я могу за кем-то присматривать, если сам в полной изоляции… Вот дела! Радиодоктор оставил вместо себя другого доктора, который так и не объявился, осталась медсестра, которая перепоручила все мне. В общем, я здесь хозяин. Вот так выглядит американская клиника, но в России. Правда, в московских больницах на любой праздник, и даже на Новый год, медперсонал, пусть и не совсем трезвый, но всегда есть. Да это так, к слову, а я сыт, спокоен, ничего не болит, и я очень рад, что никого нет и никто за мной не наблюдает в камеру. Хотя и сказали, что даже в американском центре меня видят в режиме онлайн, – это вранье. Нужен я американцам, если и здесь до меня ныне дела нет, – понятно, Новый год… Я чувствую, я слышу эту предпраздничную, точнее, уже праздничную атмосферу.

Лучше включу телек.

Новогодняя ночь

Кажется, за годы ничего не изменилось. Что показывали по телевизору в новогоднюю ночь двадцать лет назад, почти то же самое и сейчас, даже артисты вроде те же, хотя время, время неумолимо бежит. А праздник ощущается. Я даже не думал, что меня столько людей будут поздравлять. Звонила дочь, звонил Маккхал из Европы, звонили родственники и знакомые из Чечни. Конечно, все поздравляли, справлялись о здоровье, и все как бы по-праздничному, но был и тревожный звонок. В связи с этим и я послал несколько сообщений. Дело в том, что на мой участок, точнее не только мой, но и соседские, кое-кто зарится. Место уникальное, живописное, благодатное, и вот кто-то додумался на этом месте курорт построить. Словно в горах иных мест нет. Я, конечно, догадываюсь, кто это затеял. Хотя, может быть, это и не так. Во всяком случае я изо всех сил пытаюсь этому противостоять, да какие у меня теперь силы и что я могу? Если честно, то эти претензии на мой родовой надел не просто портят, но отравляют в последнее время мою жизнь. Я не могу и даже боюсь об этом думать, понимая, что я ныне бессилен. Вот такие времена. Какое-никакое, а новогоднее настроение испортили. Спать уже не смог, к тому же с улицы все нарастающий гул. Ровно в полночь я услышал залп орудий – понятно, что это салют, но я салют из своего места заточения не вижу, а лишь слышу залпы, которые напоминают прошедшие войны в Чечне. Они прошли?.. Для меня вряд ли, потому что они, как положено войне, полностью изменили мою жизнь, и это началось более десяти лет назад, вот так же в новогоднюю ночь…

31 декабря 1993 года в полдень я заступил на дежурство по УБР, понимая, что в республике ситуация очень криминогенная. Даже по сводкам «Грознефти» можно было понять, что хаос и беспредел набирают обороты, люди беззащитны, преступники безнаказанны. А я, словно живу в ином измерении, пытался все это не замечать – мое дело трудиться, нефть добывать и прокачивать на завод. И вот во время дежурства в новогоднюю ночь я заметил как давление в трубе стало резко прыгать, падать. Вероятная причина – кто-то сделал врезку, нефть воруют. По заведенному порядку я должен сообщить в службу безопасности, а милиция фактически была неработоспособной. Мне по рации ответили (а иная связь в республике не функционировала), что только утром выедет наряд – ночью небезопасно. Это значит, что воры выкачают в свои бензовозы десятки тонн нефти, почти столько же прольется мимо люков машин… Я решил проехать вдоль трубы, примерно зная, где возможна врезка. И тут автоматно-пулеметные очереди – Новый год наступил, снег идет, красота. Я вспомнил детей, семью, надо было бы быть в этот час с ними, а я один – к грабителям, а они, наверняка, вооружены. Но я уже выехал и вряд ли развернул бы машину, лишь по рации сообщил направление. Диспетчер категорически отговаривал меня ехать, а я, наоборот, заупрямился – и вправду мало чего боялся, ведь за мной правое дело. А рация вновь и вновь пиликает. Тут мое сердце екнуло, я рацию включил, а там о другом:

– Ваша жена только что была здесь. Вашего сына похитили.

Как кувалдой по голове. Резко нажал тормоз, машина заглохла. Минуту, а может гораздо больше, я просидел, пребывая в какой-то прострации, пытаясь сообразить – как мне быть?.. И что я сделал? Я поехал исполнять свой служебный долг. Я знал, что грабители вооружены, что их человек пять-шесть, но я был очень зол, словно они воруют не только нефть, но и причастны к похищению моего сына. Впрчем, в более поздние времена, когда народ от войн, хаоса, беспредела и безнаказанности очерствел и, что греха таить, набрался некой дикости, со мной бы в такой ситуации очень просто разобрались – кокнули бы. А тогда я этих злоумышленников не только прогнал, но и в запальчивости порукоприкладствовал. А рука у меня тяжелая, Бог дал мне природную силу. Только не думайте, что я сам себя как-то стараюсь обелить. Лишь для самого себя пишу, знаю, что эти записи никто не прочитает. А в ту ночь, как положено, до утра продежурил, поехал домой, и когда понял, что ситуация серьезная, написал заявление на отпуск. Ни я, никто иной не слышал, чтобы в Чечне когда-либо людей воровали. А тут беспредел – всё воруют, вот дошли и до такого. Если честно, то я даже представить не мог, что моя семья может попасть в поле зрения таких бандитов. Ведь я просто труженик, живу, как я считал, трудом праведным и никаких излишков не имею. Видимо, тут сыграло роль, что нефтяник, какой-никакой, а начальник. И я знаю, что благоденствовали многие начальники поважнее меня и попрактичнее, то есть богаче. Однако позарились на меня – посчитали слабым, беззащитным. Последнее просто угнетало меня. А состояние сына? Ему всего пятнадцать – какой физический и психологический надлом! Как он? Где он? И вообще, живой ли? Такое пережить нелегко, но ради сына надо, надо мобилизоваться, надо быть готовым к ударам судьбы, даже к бою. Но с кем?

На что-то надеясь, я первым делом обратился с заявлением в прокуратуру и милицию, там лишь зарегистрировали мое отчаянье и в бессилии пожали плечами – их не финансируют, зарплаты нет, даже служебный транспорт заправить нечем. Словом, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Надежда только на самого себя, и я заметался. Что я только не делал и куда только не ездил – никаких следов и признаков, даже зацепиться не за что. А самое тяжелое – состояние жены. При мне вроде держится, да на заплаканном, разбитом горем лице все написано. И тогда я ей предложил: уезжай, куда хочешь, уезжай – туда, где музыкальная школа есть, да и мне в одиночестве, наверное, стало бы полегче, ведь я теперь и за остальных членов семьи боюсь. А она ни в какую…

Ровно через месяц, день в день, вот так они рассчитали, нам подбросили записку. Выкуп – 250 тысяч долларов. У меня и двух с половиной тысяч не было, а если бы и были, ни копейки не дал бы. Да дело двинулось, как у нас бурильщиков говорят, – вышли на пласт. Хотя записку подкинули ночью, и машина была без номеров, да в республике не так уж много черных «BMW», к тому же крыло побито. А мы ведь тоже не просто так сидели – ждали этого момента, этого контакта, и даже попытались бандитское авто перехватить, но мерзавцам как будто терять нечего – пошли на таран, а машина у них мощная, крепкая, просто отшвырнула мою «Ниву» и словно растворилась в ночи, оставив на асфальте стойкую гарь, как след не только машины, но и как их жизни и их черных дел. И по этому следу, словно ниточка в руки попала, медленно, как бы по-пластунски, боясь их вспугнуть, буквально пополз я по выбранной ими же жизненной тропе, и с каждым движением, по мере приближения к ним, мне становилось все ужаснее и ужаснее, вплоть до тошноты и омерзения. Это были не просто нелюди и бандиты, это были подонки и отморозки, вооруженные не только оружием, но и всякими новыми псевдорелигиозными догмами, и в их головах (а души у них не могло быть) – не любовь к Богу и к людям, а зависть и ненависть, алчность и злоба, наглость и трусость, безумство и болезнь, тщеславие и страх, которые они хотели заглушить таблетками, анашой или насваем. Чем больше я узнавал об этой банде, тем становилось страшнее, страшнее за остальных членов семьи. И тогда я буквально в приказном порядке потребовал, чтобы жена с двумя детьми из республики выехала, выехала туда, где есть порядок и какая-то власть. Жена выбрала город Ставрополь. Во-первых, рядом, а во-вторых, как позже выяснилось, туда на жительство выехала учительница Шовды по музыке. Вот так. Даже в самые тяжелые дни жена все же думала о музыкальном образовании дочери, и маленькая Шовда уже лишь об этом думала и мечтала. Но мне тогда было не до музыки. Правда, с отъездом семьи у меня словно руки развязались, и что я сделал в первую очередь? Купил оружие. Много-много разнообразного оружия. Оно свободно продавалось – на любой, как говорится, вкус и цвет. Однако все же это конфликт, вражда, война, а я, в принципе, один. Конечно, вокруг меня сыновья дяди Гехо, родственники, односельчане и люди моего тейпа, но это не близкие родственники, и подвергать их риску, а потом и подводить к кровной вражде я не хочу и не могу, хотя они днем и ночью возле меня. А тут вновь получаем послание – бандюги на то и бандюги, совсем обнаглели – две недели срок, не то убьют… И еще подбросили видеокассету, на ней мой сын совсем худой, грязный, жалкий, плачет, просит меня о помощи.

Я готов был с кем угодно воевать, драться, умереть, но если я, как дурак, погибну, то что далее? Как остальные выживут? Надо было подумать, сосредоточиться и хоть немного успокоиться. Поэтому решил поехать в родные горы, а там все по-прежнему – тихо, величаво, грациозно, вечно.

Попил я там родной родниковой воды, подышал чистым воздухом, налюбовался альпийскими просторами, полазил по скалам, увидел много дичи, особенно гордых одиноких орлов, и я не то чтобы успокоился, чуть свое горе позабыл, нет, но я как-то иначе посмотрел на ситуацию, как бы со стороны на самого себя, и понял одно – я ведь не бандит и не хочу им стать. Значит, оружие мне ни к чему. А эти горы и жившие, и живущие здесь люди и не такое видали, надо мне оставаться тем, кто я есть, надо терпеть и ждать – все как-то разрешится, на все воля Божья. С этой чуть обогревшей мыслю я вернулся в Грозный, а там количество украденных людей увеличилось. И неизвестно, действует ли одна банда или их несколько. Но мне тогда казалось, а сейчас я уверен в этом, что все они как-то были взаимосвязаны, и эта вакханалия какими-то силами поощрялась, одобрялась и поддерживалась.

Денег на выкуп у меня нет, и даже если я все продам, то и треть не наберу, да и кто в Грозном жилье ныне купит – все распродают. Я понял четко одно, что оружие мне не поможет, а, наоборот, только усугубит мое положение, в конфронтации с безликой бандой я проиграю, а более того, кого-то из родственников убьют. В общем, я решил от купленного оружия избавиться, да у меня его никто не берет, все оружие лишь продают. А держать дома такой арсенал я тоже не хотел, казалось, что оно само по себе стрелять начнет, и вот я взял все это смертоносное хозяйство, отвез в родные горы, тщательно замуровал в прорезиненный, добротный брезент, который мы используем на буровой против ржавчины, запрятал поглубже в расщелине скалы, у моего родового надела в горах. К этому времени закончился мой срок отпуска – я мог его продлить, но не захотел, подумал, что работа как-то отвлечет, поможет. Так и случилось, потому что через пару дней, абсолютно не таясь, в моем кабинете появились двое молодых людей, один явно спортсмен, здоровый. Они современны, если судить по одежде, уверенны, даже нагловаты, бородаты, что в моде, и пистолеты за поясом, что тоже не диковинный атрибут времени. Понятно, что они не представились, но сказали, что в курсе моих бед и дел, что к похищению однозначно непричастны – мол, их удел бизнес. Предлагают взаимовыгодную сделку: вместо 250 тысяч долларов – 250 тонн нефти, всего пять «бочек»… Они еще что-то хотели сказать или сказали, но перед моими глазами вырос образ моего несчастного сына, и я даже тогда все не помнил, а сейчас и не хочу вспоминать. Просто я был в таком бешенстве, что умудрился как-то перепрыгнуть через стол и этого, что говорил, чуть ли не придушил. Они бы не ушли, ведь у меня в приемной сидел сын дяди Гехо и еще пару моих работников. Но и эти пришельцы были не одни, во дворе еще одна машина, и все вооружены. Столкновение было нешуточное, жесткое и жестокое. Те, что во дворе, страховали, были с автоматами, стреляли; больше в потолки, но все же моего работника ранили. А я, с разбитой головой и из носа кровь, бессильно матерился в окно вслед мчащимся машинам – обе одной марки «BMW». В тот момент я жалел, что нет оружия… Чуть позже, забегая вперед, скажу, что раскопал свой давнишний арсенал, словно откопал томагавк войны. Вот такие у меня ныне времена, хотя вроде бы и мирные. Однако об этом и думать не хочется, а тот конфликт в моем кабинете стал как бы кульминацией всего процесса.

Дело в том, что одного из приехавших наши работники узнали. Оказывается, это был сын одного из известнейших нефтяников республики, который ныне на пенсии. Его я очень хорошо знал, очень уважаемый человек, отец большого семейства. Вот и поехал я к нему в тот же вечер с перевязанной головой. Со мной сын дяди Гехо и еще пара родственников. Старый нефтяник жил, как и работал. На окраине Грозного у него небольшой, но добротный дом, и, как мы уже выяснили, рядом, занимая почти весь квартал, живут восемь его сыновей – уже взрослые, семейные люди. Тот, кого я пытался придушить, – спортсмен, в их семье предпоследний, его нет, а вот пятеро старших вокруг престарелого, но еще крепкого отца сидят как монолит, почти все вооружены – атрибут времени.

Без особых церемоний и вступлений я все, как есть, им изложил.

– Ты хочешь сказать, что наш брат причастен к воровству твоего сына? – жестко спросил меня старший сын.

– Да, – в тон ему ответил я.

Все братья вскочили.

– Сесть! – приказал им отец, костылем слегка ударил по ноге старшего сына.

Наступила долгая, тягостная пауза.

– Кха-кха, – кашлянул старик. – Гм, до девяносто двух лет прожил, а такого в моем доме не слышал и не представлял, что услышу…

– Это ложь! – выдал сквозь зубы старший сын.

– Замолчи, – здесь командует отец.

Как бы от тяжести мыслей опустил старик голову на крюк посоха, надолго задумался и потом уже охрипшим голосом:

– Под самый конец жизни – такое… Мы тебя выслушали. Это серьезное обвинение, с которым тяжело, даже невозможно жить. Нам надо разобраться.

На следующий день, вечером, я сидел на работе и, как говорится, нутром чувствовал, что с сыном что-то творится. Я решил срочно ехать в горы, выкопать оружие и в бой, со всеми в бой… я этого старика-нефтяника в заложники возьму! Вот какие завихрения бывают, а вдруг я на это пошел бы? А мог. Но жизнь она ведь всегда непредсказуема, зигзагообразна – я даже не помню, кто, да мне сообщили – сын дома. Как я мчался. А он грязный, худой, жалкий, но все же улыбается, и первое:

– А где мама? А младший? А Шовда где?

Как передать те чувства, которые я в тот момент испытывал. А ведь если посмотреть с позиции сегодняшнего дня, какое это было хорошее время! Парадокс жизни и времени.

А тогда, а тогда я был страшно встревожен, удручен. С одной стороны, я не знал, каким образом сына освободили и как? Могли быть всякие нюансы и действия со стороны бандитов. А с другой стороны, я видел, в каком физическом, а главное, в психологическом состоянии был мой старший сын. Я не мог на него спокойно смотреть, а он жалобно попросил:

– Отвези к маме… Я не хочу здесь жить… Не хочу!

Я тоже не хотел, не мог, мне не давали жить дома. На следующий день я написал заявление об увольнении и уехал с сыном в Ставрополь. Его надо было лечить, да я и сам был на пределе, потерял за последние два месяца более пятнадцати килограммов, аппетита нет, бессонница, нервы… В таком же состоянии была и родная Чечня в середине 1994 года. До чего же нас довели! Сейчас это трудно понять, но тогда, как только моя машина выехала за пределы моей республики, мне просто стало легче и свободнее дышать – ощущение, что просто успел уползти от несущейся с вершины снежной лавины…

Позже, еще до начала войны, я узнал, что сына-спортсмена старого нефтяника нашли застреленным в собственной машине в центре Грозного. И еще были какие-то кровавые разборки в этой банде. И как неизбежное последствие всей этой вакханалии в конце года началась настоящая война…

1 января, 2006 года, утро

Все-таки свобода – великая вещь. Обычно в восемь утра – завтрак, и хочешь не хочешь, а надо вставать. Контейнер надо вернуть, не то медсестра начнет звонить, ругать. А сегодня медсестры нет, завтрака нет, и никто будить не будет, а я, как назло, до зари проснулся. Проснулся от непривычной тишины. Такая тишина, словно вся Москва вымерла. Видно, все спят после новогоднего празднества. От удивления я даже на подоконник залез – Москва почти пустая, ни души я не увидел за пять-семь минут, что я наблюдал Профсоюзную улицу, где вечно пробки…

Как приятна тишина. Конечно, это не та завораживающая тишина, что в родных горах бывает, и все же. Все же приятно… А в горах! Как я рад, что они у меня есть. Там такая тишина! Сказочная, райская, завораживающая и уносящая в бесконечность, в вечность, во вселенский беспредельный простор. Помню после операции я уехал в родные горы. Тоска, голод, есть не могу – через катетер не только есть, пить, но и дышать тяжело, не могу привыкнуть. И ходить не могу, и сил совсем нет. Лишь одно мог – сяду на солнышке и любуюсь исполинским видом, этой каменной незыблемостью, этой грандиозностью, неприступностью, неизменной величавостью. От этого масштаба и вечности чувствуешь себя совсем букашкой, ничтожеством, зная, что дни твои сочтены. Вот-вот родственники и соседи начнут рыть могилу, и положат меня средь холодных, влажных камней, такими же камнями забросают, и почти совсем некому будет на мою могилку прийти. В таких грустных раздумьях и сиживал я часами на родовом наделе: родничок журчал, речка из ущелья шептала, и тишина, словно гробовая тишина в горах. И я так обожал эту тишину слушать, ею наслаждаться и ее любить, также как я любил свои горы, и они полюбили меня, и тогда мне раскрылась великая тайна, та тайна, которая раскрывается лишь любимому человеку, любимому существу. Оказывается, горы говорят! Меж собою говорят, с космосом говорят, со всем миром говорят. Говорят только с тем, кто их может понять, принять, услышать, любить, ценить, уважать. Это только кажется, невежде кажется, что горы – это каменные истуканы, застывшие на века. А на самом деле, горы – это красота и источник жизни, это – колыбель человечества, это – первозданность и недоступность, это – богатство земли и ее очарование, это – опора, на которой держится земля, на которой держится небо, и посредством гор земля общается с космосом и со всей Вселенной. Лишь в горах можно где-либо сесть и часами любоваться, восхищаться и наслаждаться прелестью и бесконечностью мира. И если ты горы искренне любишь, то услышишь, как они поют, для тебя поют. И я их услышал. Услышал их исполинский, величавый, гордый, добрый и вечный голос. Они звали к себе, манили к себе, ублажали, успокаивали и возвышали. И я понял их глас – все пройдет: и хорошее, и плохое, и жизнь пройдет, и смысл ее в том, что все в познании, в гармонии, в вере в себя и во Всевышнего. И все в этой жизни, вплоть до смерти, будет впервые, но ты в своих мыслях, в своих делах, устремлениях и надеждах всегда должен быть выше, должен быть устремлен ввысь, в вечность, в бесконечность, понимая, что твоя жизнь, как и время, пространство и мысль – бесконечны! Как бесконечно таинство мироздания и миропорядка. Но чем выше ты в своих помыслах, тем более и более раскрывается перед тобой сокровенное очарование тайны жизни, а не существования и бытия. Стремись вверх, как горный цветок к солнцу.

Подними голову навстречу заре. Иди вверх, а не падай ниц… И я пошел, пошел вверх по склонам родных гор. Но как идти, если в ногах сил нет – ватные, если дышать не могу – страшная одышка, и катетер аж засвистел, если сердце со стоном задергалось как у воробушка, зажатого в кулаке. Я считал каждый шаг. Думал после ста шагов вверх – отдохну, а я после первых десяти свалился. И такая боль – сердце заныло. Представил – к моим болячкам еще инфаркт, и что тогда?..

В ожидании страшного я прилег на склон, думал, если сердце успокоится, осторожно пойду, поползу вниз, в свою хижину – я уже не ходок, тем более по горам. И пока я об этом думал, барабанный бой в ушах стал все тише и тише, ровней, и я явственно услышал голос гор:

– Разве ты не горец? Ты хочешь ползти? Ползти вниз? Такова твоя мысль? Мысль упадничества, холуя… Пусть твое тело истерзано, разбито, не молодо. Но ведь мысль, воля, душа, мечта – всегда должны быть чисты, юны, добры и красивы! Они должны парить над землей, должны быть устремлены ввысь, в вечность и бесконечность, и тогда… тогда твое бренное хилое тело вначале поползет, а потом и взлетит вслед за волей, мыслью, душой, мечтой! Вставай! И живи хоть день, но стоя на вершине – это благородней, чем ползать, тем более валяться в болотах низин.

И я встал. И не то, что пошел, но как-то двинулся, обливаясь позабытым, горячим, обильным потом, – и этот пот моего родного тела вроде тот же, но и не тот, он воняет лекарствами, что я последний год каждый день принимал. Конечно, не сто и не десять шагов я делал, а шаг, еще шаг – отдохну, осмотрюсь, и вновь шаг за шагом, да вверх. Конечно, даже ближайшую вершину, на которую я по молодости почти взбегал, я в тот день не покорил. Да, я понимал, что при моем состоянии я сделал великое. И как я был счастлив, что в общей сложности я осилил в первый день эти сто шагов вверх. И так устал, что на спуске ноги не выдержали – полетел вниз. Думал разобьюсь, а главное и самое страшное – катетер вылетит, поломается. Обошлось. На эти первые шаги вверх и кувырки вниз почти весь день ушел, но какое наслаждение я получил, дойдя до родного родника, а вечером все к сердцу прислушивался – выдержит нагрузку или ночью заноет, ведь все болезни ночью выявляются. А я так заснул, просто провалился, как в юности крепко заснул, и мне всю ночь снился сон, будто я над горами летаю.

С тех пор я почти каждый день по горам хожу. Теперь очень хорошо хожу, высоко поднимаюсь и у очередного обрыва хочу броситься вверх, полететь… Как я хочу напоследок взлететь, полетать свободно и мгновенно разбиться! Если бы не дочь, не Шовда моя, так бы давно и сделал. Однако сейчас и иные обстоятельства появились. Я хочу, я должен отомстить, а потом… потом обязательно, как в моих снах, в счастливых снах, – полечу, полечу над родными горами, в вечность!

Тот же день, вечер

От предыдущей писанины я так возбудился, так захотелось в родные горы, захотелось двигаться, просто встряхнуться, и я, несмотря на строгий запрет, сделал довольно продолжительную и усиленную зарядку, с приседаниями и отжиманием от пола гимнастику; в общем, здорово пропотел. Потом водные процедуры, так что аппетит здоровый появился. Благо у меня запасы еды есть. И заснул. Так хорошо, что этой медсестры с ее контейнером сегодня нет. Я сегодня вольный, то есть относительно этих мест вольный человек. И я бы, наверное, еще бы поспал, да Москва, видать, к вечеру первого дня нового года проснулась, ожила, с улицы все нарастающий шум, который теперь до моей выписки не утихнет. Интересно, когда меня выпишут? Завтра будет медсестра, но она меня не выпишет. Это может сделать только мой радиодоктор, и то если мой проклятый радиационный фон восстановится, да и когда он прилетит? А если мой радиодоктор вдруг вздумает отдыхать как вся Россия – до середины января. Я такого не выдержу…

Зря я днем столько спал. Теперь ночью не засну.

Та же ночь

Звонила дочь. Очень радостная. Говорит, что по европейскому ТВ показали концерт с ее участием, очень много положительных отзывов и приятная пресса. К сожалению, мой старый ящик Европу не ловит. А дочь сообщила, что скинула на мой мобильник несколько фотографий с концерта. И как бы она не подсказывала, казалось, я не смогу все это посмотреть. Однако, когда очень надо и хочется… К тому же я ведь как-никак, а инженер… А когда увидел – моя дочь, моя прекрасная Шовда в строгом, шикарном вечернем платье, и столько ей подарили цветов! Конечно, фото небольшое, и не все видно, да мне кажется, что она в этот момент плакала. Плакала от счастья и от горя. Я уверен, что в этот момент она вспомнила маму и думала о ней. Как она вела ее, вопреки всему вела к этому успеху. И моя Шовда плачет, кланяется залу. И никто не знает, знаю только я, что она кланяется своей матери, которая все терпела, все сносила… А теперь ее дочь – чеченская девушка на европейской сцене, и ей аплодируют, ей несут цветы!

Я тоже долго плакал. То ли от счастья, то ли от горя. Даже не знаю, как мои чувства передать. Потом долго, перебирая каналы, смотрел свой ящик. Надеялся, вдруг дочь где-нибудь покажут. Ведь что ни говори, а она гражданка России, и такой успех в Европе… Нет, здесь всюду еще пляшут, поют, вернее, кривляются и паясничают. Сплошь вульгарщина и похабщина. Мужчины – не мужчины, и этим щеголяют. Женщины от этого, видать, озабочены, совсем обнажились, и лишь об одном речь – о сексе. Эстрада! Вот такой сцены, такой эстрады и песни я боялся. А моя жена мне, дураку, иное объяснить не могла, да я и не слушал. А она оказалась упрямой.

2 января, перед рассветом

Всю ночь сквозь набегающие слезы я любовался фотками моей Шовды. Что бы я ныне без нее делал?

Далеко за полночь, точнее лишь под утро, я было заснул, а тут какой-то душераздирающий крик, по-старчески хилый, но очень болезненный. Видимо, моя соседка-старушка, а кто же еще? В отчаянии она колотит чем-то по двери и стенам. Вроде медсестра просила, чтобы я за ней присмотрел. А как я за ней присмотрю? Даже крикнуть в ответ не могу. А ей, видимо, больно, плохо. Да…

Помню, когда мне вырезали гортань, я думал, что несчастнее меня человека нет, даже не раз думал покончить с собой, но потом увидел таких несчастных, что мое горе – и не горе. Вот так – все в сравнении. Лишь бы не крайности. И все в меру. А где эта мера? Ой, снова эта старушка заскулила, стучит. По-моему, я нашел некий способ ее успокоить – тоже начал в дверь и стены кулаками стучать. Вроде успокоилась – поняла, что не одна здесь такая. Ничего. Через пару часов медсестра придет, завтрак будет. Хотя бы теплый чай в себя залью. А вообще здесь стало холодно, очень холодно. То ли на улице похолодало, то ли проблема с отоплением. Батарей-то здесь нет – современный воздушный обогрев. Да, что-то не так… А может и старушке стало холодно и голодно?

Тот же день, утро

Оказывается, я уснул. Проснулся от холода. Уже одиннадцать часов, а медсестры нет. Может, еще празднует.

Вообще-то, и правда хорошо, что я пишу. Действительно успокаиваюсь. Хотя писать могу лишь об одном, о моей жизни. Так сказать, продолжение. А это лишь о грустном… Но только не думайте, что все будет так. Финал будет прекрасным! Я в этом уверен. За это борюсь. Этим живу. Об этом молюсь. Однако необходимо соблюдать хронологию. А я описываю середину и конец 1994 года – на носу война. Даже не хочется этот кошмар вспоминать, заново переживать… А более и делать-то нечего.

В общем, жизнь в Ставрополе…

Моя жена привыкла переезжать, научилась снимать квартиры – поближе к школе, главное, к музыкальной. И город очень спокойный, и все вроде бы хорошо, да не совсем. Не очень нас здесь ждут и любят. Впрочем, что посеяли… Однако, что ни говори, а жизнь здесь гораздо комфортнее, чем в Грозном, – просто безопаснее. Но у нас теперь одна проблема – здоровье старшего сына: у него обнаружился гепатит, а еще хуже – психическое расстройство. Врачи посоветовали повезти сына на лечение в Москву. Так я и сделал. А в Москве сказали, что процесс реабилитации и восстановления сына будет долгим, и рядом должна быть мать и семья. Тогда я принял решение перевезти всю семью в Москву, чтобы все вместе были.

Москва не Ставрополь, тем более не Грозный. Здесь много полезного, по крайней мере, моя жена очень довольна лечением старшего сына, а еще более – музыкальной школой, рядом с которой и здесь она сняла квартиру, а это дорого, и вообще – Москва город очень дорогой, и я уже машину продал и подыскивал себе работу. Какая работа для нефтяника-бурильщика в Москве? Однако мой профессиональный опыт оказался востребован. Объединение «Сургутнефтегаз» осваивает новое месторождение нефти в далекой Якутии. От Якутии еще четыреста километров на вертолете лететь. Лететь в сторону севера. Жизнь в тайге, в вагончиках, а может, и в палатке. Семью, понятное дело, с собой не возьмешь. И выезжать оттуда в течение полугода нельзя, а по истечении полугода – сорок дней отпуск. И там строгий сухой закон – что многих отпугивает, а меня заставляет ехать в эту глушь лишь зарплата. Я уже написал заявление и собирался лететь, как неожиданно звонок от коллеги из Грозного:

– Твое УБР разваливают, разворовывают.

– А кто там начальник? – поинтересовался я.

– Никого… Никто работать не хочет. Все бегут, боятся. И ты боишься, совсем в тайгу бежишь.

– У вас бардак, беспредел.

– Не у «вас», а у нас. И мы здесь живем… Другой-то Родины нет и не будет. И если даже такие как ты у себя дома жить боятся и за куском хлеба в Сибирь бегут, то что еще говорить, что делать, брат?

Связь резко оборвалась. А я в ту ночь долго заснуть не мог, мучился, а когда все же сон пришел, то такое увидел – словно воочию я в своих горах. Подышал этим воздухом, выпил из родного родника и аж взлетел, полетел над Кавказом, а вид – потрясающий! И утром я задумался. Конечно, в Сибири деньги – ведь мне надо семью содержать не где-нибудь, а в дорогущей Москве, где я живу в долг. Но меня манит домой. Я хочу домой, хотя бы еще раз увидеть свои горы. Жена плакала: ехать ныне в Чечню – большой риск. Слухи оттуда совсем нехорошие, но я иначе уже не мог подступить.

Как тяжело я до Грозного добирался! Республика в блокаде, кругом блокпосты, поток беженцев, а я еду в Чечню. Грозный даже днем почти пустой; везде грязь, нищета, и люди какие-то напуганные, и все говорят о предстоящей войне, даже президент, но он словно бы смакуя, ведь он военный. Я в городе не хотел задерживаться, хотел сразу в горы, однако все не так просто. Мой дом, что я купил на окраине Грозного, разграбили, все, что могли, унесли, даже стекла побили. Искать грабителей – бесполезно. Ремонтировать я почему-то тоже посчитал бесполезным, тем более что и денег осталось совсем чуть-чуть. А жилье у меня есть – квартира в центре. Но я в ней провел всего ночь и сразу – в горы.

На всю жизнь я запомнил эти три дня, что я провел в родных горах – как в раю! Я так отдохнул. Стало так спокойно и светло на душе. Я хотел бы там остаться, там жить, вечно жить. Но, увы! Жизнь строга. Сына надо лечить в Москве. Семью надо содержать в Москве. И я вынужден ехать в Грозный – там ждет работа, и была бы просто работа, работал бы с удовольствием, иного и не знаю. Да Грозный конца 1994 года – это что-то неописуемое. Уже началась война. Вначале стали воевать чеченцы с чеченцами, а как раз в новогоднюю ночь началась атака российских войск, авиация и тяжелая артиллерия обрушились на Грозный. Не считаю, что это смелость, скорее – дурость, но в эту новогоднюю ночь я тоже был на дежурстве в своем УБР. А наша контора на возвышенности в пригороде Грозного. И я с ужасом и любопытством, но еще со стороны, глядел на этот смертоносный фейерверк. Мне было страшно, не хотел в это верить, не хотел понимать эту войну. За что? Зачем? И главное – что я здесь делаю? Ни зарплаты и ничего здесь нет, а я, как дурак, на посту. И я думал о семье, о детях. Я не знал, что мне делать, как быть? Все время включал рацию – центральный диспетчерский пульт молчал, а потом рация вовсе отключилась, и я понял, что более команд не будет, действовать должен сам. А раз я командир, то как капитан тонущего корабля должен быть здесь до конца или до иного приказа. Вот такой я был идиот. И не знаю, сколько бы выдержал: вроде на УБР еще было спокойно, и я думал, что здравый смысл возобладает, и эта бойня вдруг прекратится. Однако напряжение, наоборот, возрастало, город почти весь горел. И тогда я представил, как за меня переживает семья. Надо было что-то делать, как-то спасаться. Но я не знал, что делать, куда бежать. Благо, что у меня была служебная «Нива», на которой я мог бы поехать по любому бездорожью, но как ехать, если всюду стреляют, всюду летают вертолеты и самолеты. Честно – я был очень напуган и очень жалел, что вовремя из этого кошмара не бежал. Мое состояние – будто я заблудился в лесу и не знаю, куда идти, что делать и как быть? Меня окутала беспросветная печаль, наступило гнетущее ощущение вечного одиночества. Это ощущение я испытал в самом детстве, в сиротливом, голодном и холодном детстве в детдоме Казахстана. И тогда меня спас, просто преобразил мою жизнь мой любимый, дорогой и родной дядя Гехо. Теперь его нет, но есть его сын. Он мне как брат… Это было словно озарение, прозрение и спасение. Я отключил все системы на УБР. Все закрыл, запечатал и почему-то написал на входе: «Не входить. Все ушли на фронт! Скоро вернутся».

Я ехал к дому дяди Гехо и поэтому был уверен, что со мной ничего не случится. Хотя вид кругом был ужасающим: на окраине города подбитые танки, БТРы, остовы сожженных машин и даже трупы. Но я не хотел все это видеть, это осознавать; как можно быстрее я хотел доехать. А чем ближе к центру, тем ужаснее – настоящая бойня! Ничего не узнать. Я даже запутался, не узнавая улицы, и тут, совсем рядом, началась такая пальба, загремели чудовищной силы взрывы. Страх… Неконтролируемый страх и паника овладели мною. Я хотел развернуть машину и вместо тормоза нажал на газ – бросило на бордюры, а следом в какую-то яму угодил. Благо, машина была крепкая, да в следующий момент и она не спасла. Из-за поворота, в клубах пыли и гари, как страшное чудовище, рыча, появилась мощная военная техника – и прямо на меня. Просто чудо спасло: вывернул руль и нажал на газ. Жесточайший удар БТРа пришелся в область заднего колеса. Машину швырнуло, и другой стороной – в дерево. От этих ударов меня так встряхнуло, подбросило, и я упал на сиденья, а мимо – рев, гарь и пыль пролетающей техники… И вдруг – тишина. Ужасная тишина, лишь сердце бьется, выскочить хочет. Я как-то уж очень бойко выпрыгнул из машины и через палисадники и высокий забор – в чужой двор, там дверь какого-то сарая настежь открыта – я туда. В полумраке увидел нары, повалился на них и только тогда почувствовал резкую боль в плече, во всем теле, в душе. Было очень тяжело и больно. Хотелось вот тут, в этом чужом, грязном, сыром и холодном сарае крепко заснуть, чтобы казалось, что все это кошмарный сон, а не реальность, и что грохот орудий и авиации – это у соседей по телеку фильм о войне. Однако это реальность, невыносимая реальность, и меня ждет моя семья, а еще ближе, совсем близко мой брат – сын дяди Гехо. Там спасение. И уже не так быстро, как заскочил, а совсем вяло я выглянул из своего убежища. Видно, что в этом дворе уже давно никто не живет. А вот ворота чуть ли не гвоздями забиты. И я не мог понять, как я этот высокий забор чуть ранее сходу преодолел. Теперь я это сделал с трудом, и то с помощью всяких приспособлений.

Моя новенькая служебная «Нива» стала такой же, как и окружающий мир, и я даже удивился – как я остался жив? От удара центральная стойка машины на полсалона вошла вглубь – вот от чего болит плечо. А пришелся бы удар чуть выше? Не судьба, значит. Но в тот момент я о смерти не думал, думал лишь о жизни, хотя смерть витала кругом, и ближайшая цель у меня была – дойти до дома, до родного дома дяди Гехо. А вдруг они уехали? Наверняка, уехали. И даже будет лучше, если они уже в спокойном месте. Но я должен туда идти – там, как я с самого детства привык, мой родной дом, мое спасение. Не знаю, откуда у меня тогда появились прыть и смелость, может, от первого столкновения с войной или от все нарастающей боли в плече, а может, от представления – а иного и не допускал, – что в старом доме дяди Гехо как всегда царит мир, мой мир! Однако до этого оазиса надо дойти, добежать, но я не мог сориентироваться, просто не мог улицы и дома узнать. Вновь, в который раз за последние дни, меня поглотило страшное, невыносимое чувство, что я заблудился, потерялся; ведь все почти незнакомо, не воспринимается как реальность, и в это в который раз не хочется верить, не можешь понять, как до такого варварства – убивать, бомбить, громить, таранить БТРами! – могут дойти нормальные люди?! Это сон, просто кошмарный сон. Поэтому я ничего не узнаю, словно в чужом городе. И вдруг я увидел знакомую с молодости огромную, старинную, еще дореволюционную водопроводную башню – как памятник истории и архитектуры, как несгибаемый символ привокзального района. Тут рядом и двор дяди Гехо. Я ускорил шаг, почти побежал и вдруг прямо перед воротами остановился. Я еще не взялся за ручку ворот, не дернул, но уже понял, ощутил, что это война, кругом война… Неужели сын дяди Гехо, мой как бы брат, точнее, ближе, чем брат, уехал, бежал? Нет, то, что он и его семья от этого кошмара бежали, это очень хорошо, и я рад за них, спокоен. Но почему он меня не предупредил? Хотя я ведь был на работе, и связи нет, а ехать ко мне небезопасно – и все же… Все же я калитку толкнул – заперто. Основательно заперто. Заперто то, что всю жизнь было для меня настежь, родное, близкое, и другого у меня и не было. Я был потрясен, просто обижен, и с этой обидой стал по воротам стучать, даже пару раз ногой пнул. Видимо, я так разошелся, что и канонаду перекричал. Во всяком случае из соседских ворот пугливо появилась голова старика:

– А, это ты?.. Ты-то что тут делаешь?

– А ты? – вопросом на вопрос ответил я.

– Я здесь живу, и бежать некуда.

– А эти где?

– Барахлишко свое они уже давно вывезли, а сами уже пару недель как отчалили.

– Как пару недель? – удивился я.

– А ты не знал?.. А где до сих пор был?

– На работе.

– Какая работа в войну!.. А в центр нельзя. Разве не слышишь, что там творится.

– Мне на квартиру надо, документы.

– Какие документы?! Пережди у меня, – и услышав мой твердый ответ «Нет, надо идти», он со словами «Как знаешь» скрылся за воротами, больно заскрежетал железный засов, словно он от войны спасет, а я еще стоял, не зная, что делать, как вдруг из-за забора услышал:

– Вот старик Гехо не выехал бы. А сын, – печаль в голосе, – теперь копейку заимел, совсем изменился.

«Да, изменился», – подумал я тоже. А ведь изменился не только сын дяди Гехо, весь мир изменился. Как-то сразу изменился. А я стоял перед запертыми воротами дяди – вечно родными воротами – и ничего не узнавал, был в шоке, в какой-то прострации. Я ведь вечно жил по тем урокам, что дал мне дядя Гехо – учись, работай. И я вроде выучился и всю жизнь работал. И даже в войну думал, что надо работать. Ведь я труженик. И если я не буду работать, то кто прокормит семью? А ведь именно моя работа и труд дали возможность сыну дяди Гехо заняться нефтебизнесом – чего я сделать никак не смог бы. Теперь он очень богат. По крайней мере, вначале я ему нефть давал, а теперь я у него в должниках.

…Впрочем, разве об этом – о деньгах – я тогда думал, стоя у ворот дяди Гехо? Я думал о другом. Почему он, самый близкий мне по жизни человек, вдруг, как началась война, не предупредив меня, уехал. Конечно, он семью спасал. И я, спасая семью, вывез своих. А как бы поступил я, поменяйся мы местами? Не знаю. Зато твердо знаю, что дядя Гехо так бы не поступил и не поступал никогда.

Вот было время! Были люди! Такие были чеченцы: взаимовыручка, сплоченность. А теперь? Теперь во главе всего – деньги. И от денег зависит благополучие твоей семьи. А семья для меня и для всех – главное… Но разве раньше не это было главное? Видимо, нет. Потому что у настоящих чеченцев был девиз: другому можешь помочь, лишь свое оставив… Но это так, к слову. А если к слову, то не в чем мне и тогда, и сейчас винить сына дяди Гехо. Не ради него я на работе сидел. И только он, а не кто-то иной, должен спасать свою семью. А я работал ради зарплаты, ради денег. А были бы они у меня, был бы и я, скорее всего, в Москве с семьей, а не в Грозном. Это я сейчас так мыслю и пишу, а тогда, когда кругом все громыхало, стреляло, убивало, я думал иначе. Я был крайне зол на сына дяди Гехо. Подкаблучник… А по жизни? По жизни маленькая трещина легла в наши отношения. По крайней мере, я понял, что может я и не чужой, но у нас теперь уже далеко не кровное родство… Хотя и между родными братьями всякое бывает. Однако вся эта философия, может быть, уместна сейчас, но в то время было не до этого. Над всем миром господствовало одно: спасайся, кто может! И почему-то мне теперь казалось, что моя квартира – мой дом, моя крепость, что там я буду защищен. Хотя я знал, что это не так, и особых ценностей там нет, разве что моя небольшая библиотека, семейные фото и один очень важный для меня документ – моя трудовая книжка. И я только сейчас всерьез об этом задумался. Ведь нас всех вызывали в отдел кадров и отдавали на руки трудовые книжки, которые непременно должны были храниться лишь в отделе кадров. Значит, знали, что война будет? Все знали, и я знал, потому что к этому целенаправленно вели, это кому-то очень нужно было, ведь война – это бизнес, это деньги, это власть и политика. Знали, но не верили.

Об этом и говорить, и писать не хочется… А я тогда очень хотел попасть в свою квартиру, надеясь, что она защитит. Но до нее еще надо было дойти, а это можно было осуществить лишь под покровом ночи. И я стоял перед почти родным домом, но если бы даже ворота были открыты, я бы в тот момент во двор, где жил когда-то дядя Гехо, не зашел. Я вспомнил сарай – он стал как бы своим, и я побрел туда, и почему-то почти не боялся. Видимо, все нарастающая боль в плече, а более в душе – память о дяде Гехо тоже невольно дала трещину – притупила чувство страха. Уже не хотелось в этом мире жить. Но жить приходится, вернее, выживать, потому что в моем, как казалось, родном сарае очень холодно – зима, и я голоден, я очень устал, но все же в нем безопасно… Но вдруг под сумерки началась такая канонада! Не только ветхий сарай, мое укрытие, зашатался, но даже мои нары как бы задвигались, и тут раздался такой грохот, что с нар меня буквально сдуло, и мне казалось, что земля, как и я, дрожит. А когда я в мольбе приподнял голову, – ужас! – крыша и стены сарая стали почти решето; с улицы свет – словно солнце взошло: из магистральной газовой трубы огненный факел. И я подумал, что раз газ еще подают, то кто-то еще работает, а может, что вероятнее, о газе не думали, бежали. Надо и мне бежать, домой бежать. А почему домой? Какой дом? Ведь квартира в самом центре. И все из центра города уже убежали, а я упрямо туда хочу. Почему? Не знаю. Просто мне казалось, что это мой дом, там я прописан, там я должен и могу быть. И это меня спасет… Вот такой я был всю жизнь. И не то чтобы шел против течения, но шел своим путем, как я считал, правильным, честным и справедливым. А какая справедливость в войну?! И где правильный и честный путь в войну?..

Я в этом кошмаре, в этой кромешной тьме зимней ночи, которая становилась еще темнее после частых небесных озарений от взрывов, пытался до дома и предполагаемого уюта дойти, когда совсем рядом что-то бабахнуло, швырнуло меня к стене, я стукнулся; надо как червь под землю вползти, подумало испуганное тело! И я чуть ли не на четвереньках пополз вдоль какой-то, как мне показалось, очень длинной стены, пока не уперся в ступеньки, и тут же спасительный мрак подъезда, куда я торопливо вполз, поглотил меня.

Наверное, впервые в жизни я ощутил ужас и страх смерти. Мне казалось, что вся эта канонада, весь залп огня направлен лишь на меня, чтобы лишь меня убить, уничтожить. И я уже чувствовал эту боль, эти страдания и конец. Но я хотел жить, очень хотел, как никогда хотел, и как спасение я почему-то искал не свет бытия, что вспыхивал снаружи, а наоборот, мрак, беспросветный мрак, чтобы меня не увидели, не попали в меня. И поэтому, обнаружив после очередного взрыва ступеньки в подвал, я очень осторожно и боязливо, держась замерзшими и дрожащими ладонями за холодную, сырую и явно грязную, запылившуюся стену, медленно тронулся вниз, как в кромешный ад, но и это казалось лучше… И вдруг я услышал снизу человеческие голоса – женские, и среди них старческие крики, стоны, боль. Адская боль войны…

Тот же день, вечер

Я уже немало прожил. Можно сказать, все почти прожил, и теперь доживаю. И под конец словно какой-то великий человек пытаюсь вести эти мемуары, причем не как некий отчет и итог, а как некое открытие – мол, ко мне снизошло прозрение, теперь хочу и вам открыть смысл жизни. Сделать это кратко и внятно пока не получается и, вероятнее всего, не получится, хотя я стараюсь. А по правде – за счет этой писанины я как-то время коротаю (не хочу писать – убиваю), а еще, в этом мой радиодоктор прав, я вроде бы успокаиваюсь. Вот и пишу. А чтобы был хоть какой-то смысл, сообщу то, что знают все, – просто так в жизни ничего не бывает; случайностей не бывает; все имеет свою причинно-следственную связь, и от судьбы не убежишь: жизнь – драма! Вся эта череда слов (хотел сказать, предисловие) к тому, что сегодня, и не как вчера, а еще более жалобно и истошно кричит моя соседка по несчастью, кричит от боли и немощи старушка. Вроде я за ней должен присмотреть, так медсестра приказала. А как? И мне от этого крика и стона очень больно. Больно по многим причинам, потому что этот крик и эта ужасная боль мне очень знакомы. И самое странное и тяжелое то, что эти стоны бабушки совпали с тем моментом моей жизни, который я сейчас хотел описать. Как очень жгучее напоминание, как насилие и издевательство… Впрочем, а что еще ожидать от войны?! Все подробности, переживания и страдания я сейчас описать не могу, да и вряд ли это у меня получится – это невозможно описать, и не хочется об этом вспоминать. Но надо. А для чего и для кого? Не знаю. Но постараюсь весь этот ужас как-то кратко изложить, тем более что крик бабушки из соседней палаты ворошит мою память, и порою мне даже кажется, что я вновь в том подвале и никогда оттуда не вылезал.

В общем, так и не дошел я до своей квартиры – война швырнула меня в сырой, грязный, холодный подвал многоэтажного дома, где прячутся от бомбежек люди; почти все русские, пожилые, в основном, женщины… Все описывать не буду, не могу. Скажу лишь то, что на следующий день (ночь мы как-то пережили) многие куда-то ушли. Понятно, что искали спасения. И это спасение не только от войны, но и от душераздирающего крика… В подвале больная бабушка – у нее рак. Она крупная, словно опухшая, особенно голова, где очаг заболевания. Она не транспортабельна – не то что ходить, а даже сесть не может. С нею дочь, кстати, врач, где-то моя ровесница, и я ее знаю – в нашей ведомственной поликлинике завотделением работала. Очень симпатичная, добрая и внимательная женщина, Ольга Сергеевна. Я и мужа ее знал – чеченец, тоже нефтяник, у нас работал. От болезни умер. У них один сын, и он здесь – светлый, живой, симпатичный юноша. И мне его больше всех жалко. И я как-то неосторожно выдал:

– Вы-то почему, Ольга Сергеевна, не уехали?

– Куда? – заплакала она. – Тем более с ней, – она глянула на старушку-мать.

А я с еще одним дурацким вопросом:

– А ей помочь… вы ведь врач.

– Как?! Никто не поможет. Лишь лекарства, наркотические лекарства. А их нет…

Она не плачет, не ноет, как-то строго держится… Позже, по жизни, когда мне становилось почти также невыносимо больно от ударов судьбы, я почему-то всегда вспоминал эту Ольгу Сергеевну и ее слова:

– Диагноз плохой, зато известен. Все пройдет, как любая жизнь… Но как мне сына сберечь, как спасти? Ведь Ваша хотел его забрать, просил, а я – дура!.. Но кто такое представить мог.

Да, такое представить невозможно. А пережить? Она пыталась. Очень пыталась. В этом вонючем, холодном подвале она постоянно сидела возле матери, а та непрестанно страдает от боли:

– Доченька, Оленька, помоги, помоги.

– Мама, мамочка, потерпи… Сейчас полегчает, все пройдет, – она гладит ее голову, целует.

Видимо, боли у старушки усиливаются, и она начинает стонать, кричать. И я представляю, как ей, точнее им обеим, тяжело, если и мне это было слушать и видеть невыносимо. И, наверное, поэтому из этого подвала, даже не боясь артобстрела, многие куда-то ушли, и я хотел уйти, но тут в очередной раз, пока Ольга Сергеевна как-то успокаивала мать, исчез ее сын.

– Руслан! Руслан! – бросилась она к выходу.

А юноша – непоседа, неугомонный, своенравный, и даже непонятно, как он умудряется так незаметно из подвала улизнуть, ведь его бедная мать постоянно одним глазом в сторону своей матери смотрит, а другим пытается за сыном уследить – бесполезно. Руслан регулярно исчезает, и тогда можно представить, что творится с Ольгой Сергеевной. Однако без этих вылазок Руслана нам было бы тяжело. Он как-то проникал в покинутые квартиры, в том числе и в свою, и приносил нам еду: муку, крупу, соль и сахар, консервы и даже один раз какой-то коньяк, а зачастую и дрова. Он также умудрялся узнавать новости – они были сплошь ужасные, и лишь усугублялись новыми подробностями. А убегал он из подвала в надежде найти лекарства для бабушки, и кое-какие даже приносил, но Ольга Сергеевна его всегда ругала, умоляла:

– Руслан, прошу тебя, не покидай меня, мне страшно. Я боюсь за тебя.

– Не волнуйся, мама, – он по-сыновьи ласково и бережно обнимал ее. – Не волнуйся, ты ведь сама говорила, что все пройдет, жизнь пройдет…

– Замолчи! – вскипала Ольга Сергеевна, и даже в полумраке этого подвала было видно, как горели от безысходности ее усталые, измученные глаза, также ощущались ее боль и страдание.

– Не волнуйся, мама, – успокаивал ее сын, но вновь исчезал, и я благодаря этому получил на вторую ночь одеяло, матрац и подушку. По безмолвной реакции Ольги Сергеевны я понял, что все это из их квартиры. А я поблагодарил юношу и хотел заснуть – страшно устал, но не мог – боль в плече как игла, как воспаленный нерв терзала меня, и я, наверное, не будь рядом людей, закричал бы от боли, как эта больная старушка; с трудом челюсти сжимал. И тут, как бы впервые увидев меня, ко мне подошла Ольга Сергеевна:

– У вас что-то болит? – она склонилась надо мной. – Плечо? А ну, оголите руку.

От прикосновения ее холодных пальцев мне стало еще больней, а она как доктор не церемонилась:

– Перелома нет. Просто ушиб. Вывих… Положите руку на мое плечо.

Я больную руку уже и поднять не мог, она помогла, и все давит и давит на больное место – прямо в нерв и вдруг как дернула!.. Я от адской боли закричал, даже на корточки сел, слезы еле сдержал, а она похлопала по больному плечу:

– Теперь полежите, поспите, боль пройдет, все пройдет.

И действительно, боль потихоньку стала утихать, я повалился на матрац и отключился.

Не могу понять, сколько я спал, но спал тяжело. Порою от недалеких взрывов пробуждался, но я хотел спать, я не хотел вставать, не хотел воспринимать реальность войны, этот холод подвала, а стоны старушки я пытался не слышать, как вдруг от дикого вопля Ольги Сергеевны я вскочил:

– Руслан! Руслан! – ее крик уже слышался издалека.

Она явно уже выбралась из подвала, и даже из подъезда, потому что ее уже еле слышно. Я бросился за ней и на ходу услышал: «Руслана снайпер…».

На улице ночь, гнетущая тишина, крупными хлопьями валит густой, пушистый снег. Я ее сразу увидел. Совсем рядом; она почему-то прилипла к стене, дрожит, плачет. А рядом с ней валяется человек. Его уже запорошило снежком, а вот кровь на земле, видать, еще теплая, большой лужей темнеет. Я бросился к нему – может, можно помочь? Он лежал ничком, какой-то странно большой, крепкий. Я перевернул его, это точно не Руслан – черная бородка.

– Ему можно помочь? – я думал, что Ольга Сергеевна, как доктор, всесильна, а она в ответ:

– Руслан, где мой Руслан! Руслан! – закричала она. Я понял, что спасать надо ее. Насильно толкая, буквально потащил ее в подъезд, и тут – «так-так», совсем рядом два попадания, так что штукатурка в глаза. Из-за темноты и густого снега нас вряд ли видно – снайпер стреляет на звук (нас тоже в армии учили стрелять на звук. Но это так, к слову…). Мне стало страшно, очень страшно: соприкоснулся со смертью, чуть мишенью не стал… Позже я не раз вспоминал этот эпизод и думал – не повезло, не попали. А сколько еще таких эпизодов в моей жизни было – ведь как никак пережил в Чечне две войны, вроде и с потерями, но выжил. А вот самое тяжелое случилось тогда, когда, казалось бы, войны закончилась и наступил мир.

Оказывается, вся жизнь борьба – вся жизнь война. Или это только у нас, в Чечне? Но об этом писать не хочется. Хотя, может быть, и до этого дойду. В смысле – напишу.

А парадоксальный смысл в том, что все пройдет.

3 января, утро

Сегодня в нашей больнице (по мне, это лучше назвать – якобы лечебное коммерческое учреждение) – большое оживление. Даже какой-то переполох. С утра медсестра меня разбудила – завтрак. Вообще-то приятно свеженькое в мой изголодавшийся живот загнать. Даже катетер, словно получил смазку, хорошо заработал, то есть лучше свежую пищу пропустил. Из-за сытости мое настроение значительно улучшилось. И самочувствие вроде нормальное. Поэтому я особо не обратил внимания на то, как меня какой-то новый доктор по телефону ругал. Оказывается, да я это и знал, нельзя мне делать физические нагрузки, а я ими занимался. Камеры все зафиксировали, в американском центре подняли панику. А я думал, раз Новый год и никого в учреждении нет, то и камеры не работают – расслабился. Ан нет, все под пристальным надзором. И что так американцы пекутся о моем здоровье? Конечно же, это большие деньги, за океаном репутацию свою берегут, за клиентов-пациентов борются. И все это до такой степени, что вдруг из Америки мой радиодоктор позвонил: тоже беспокоится, волнуется, говорит, мол, из-за меня весь его отпуск пропал.

– Да и вообще, как вы выглядите?! Что у вас за вид!

Действительно, что за вид! А в чем я виноват? Эта их бумажная одежда вся износилась, и я весь в лохмотьях, как Робинзон Крузо на необитаемом острове. И меня, оборвыша, даже в Америке видят. Что за жизнь!?

Я раньше думал – да так оно и есть, – что все, всегда и везде видит один Бог. Его надо любить, уважать, ценить, бояться. А теперь кругом камеры, и я почти подневольный в этой их палате-камере, в их лохмотьях – промокашках; за это деньги заплатил, а они меня еще ругают, пристыдить хотят… Как я ненавижу эти камеры! За всем миром следят. А почему? Чтобы все и всё было под их контролем. Так легче миром управлять… А я хочу свободы, хочу, чтобы за мной никто не следил и я лишь Бога боялся.

Но сегодня – это утопия, и я даже деньги заплатил, дабы так, хотя бы так, под вечным контролем, да жить. Конечно, где-то спасает и участь раба, но я тешу себя лишь одной мыслью, что у себя в горах я свободен. Хотя… хотя это тоже уже не так. И я не убежден, а не стоят ли и там камеры? Может, еще и не стоят, да со спутников все видно. И свои лакеи-прислужники есть, от которых и там уже житья нет. Они ненасытны в потреблении, весь мир под контролем – универсализация, глобализация, либерализм и свобода личности. На самом деле все под камерами, всех под шаблоны и в футляры загнать хотят.

…Я чувствовал, что вот-вот сорвусь, ощущал, как изнутри все вскипает так, что хочется с груди спасательный катетер сорвать, в эту камеру бросить. Я бы так и сделал, да тут живительный звонок – дочь звонит, ее хрустальный, родной, как мой родничок, голосок меня несколько успокоил, и я, чтобы ее утешить, пытаюсь хорошо в ответ мычать. Вообще-то какое удивительное изобретение – мобильный телефон. Что бы я без него делал? Моя дочь за тысячу километров, а я ее спокойно слышу и даже мог бы увидеть, но я этой техникой не владею. А это все, в свою очередь, тоже благодаря той же технике и технологии, глобализации и универсализации мира. Что делать? Надо идти в ногу со временем, как-то приспосабливаться и, главное, искать и строить мир в самом себе, жить в гармонии с самим собой, зная, что все пройдет. Для меня все скоро, очень скоро пройдет. Я порою чувствую смерть, чувствую, что она совсем рядом. Этому меня две войны научили. Оказывается, у смерти есть свой запах, своя аура и стихия, которые начинают господствовать, довлеть, сжимать в тисках неизбежного, тайного, страшного и неведомого. Вот тут ни камеры, ни технологии, ни деньги не спасут и не спасают, лишь могут эту агонию чуточку отвести, муку жизни с известным концом продлить… И как последний звонок, я встрепенулся – медсестра звонит:

– Вам надо переодеться. Сейчас откроется ваша дверь. В смотровой комнате на стуле одежда. Свои лохмотья киньте в контейнер: в углу стоит.

Как в иной мир, я пошел в смотровой кабинет. За стеклом медсестра, и мне ее почему-то не стыдно. Мой вид в любом случае уже давно не мужской, и эта новая одежда как саван. Но я спокойно переоделся, машинально посмотрел в зеркало – вроде тот же вид, еще живой, и тут меня осенило: смерть рядом – была и есть; я поднял трубку внутреннего аппарата. То же самое сделала медсестра. Я говорить не могу, замычал, как-то стал жестикулировать, а она меня поняла:

– Да, старушка умерла… Никто за ней так и не приехал, в морг увезли.

…Я тут же вспомнил, даже представил войну. Наш подвал. Сразу сообщу, что Руслан объявился. Объявился на следующую ночь. А что было до этого, целые сутки! Я просто сам еле пережил все страдания несчастной Ольги Сергеевны. За один этот день она лет на десять постарела, но еще держалась, крепилась, все возле матери тайком смахивала слезы. А едва больная бабушка после очередного приступа как-то утихала, Ольга Сергеевна бежала к выходу и кричала:

– Руслан! Руслан, где ты?

Не знаю, то ли снайпер ушел, то ли уснул или жалел ее и меня, но никто не стрелял в этот день. А я в который раз затаскивал Ольгу Сергеевну в подвал. И так почти весь световой день, а ночью вдруг Руслан появился в подвале – грязный, усталый, в порванной куртке.

– Руслан, сыночек, – бросилась к нему Ольга Сергеевна, а потом стала неумело бить, ругать. А у него такая нежность и любовь к матери, он с такой теплотой и лаской ее обнял, что она как-то неожиданно сникла, задрожала и так жалостливо, тоскливо и с надрывом заплакала, что весь мир, как этот вонючий, мерзкий подвал, превратился в необратимую и кошмарную безысходность. Я более не мог здесь находиться, я задыхался и ощущал, что меня здесь заживо погребают… Я это почти физически чувствовал. И тут меня осенило – будто это мой последний долг на этой земле! – я должен похоронить или хотя бы что-то сделать, чтобы предать земле труп молодого человека во дворе. Была ночь. Было холодно, очень холодно, и леденящий, даже со свистом, ветерок. И мне казалось, что из каждого разбитого окна в меня целятся снайперы с приборами ночного видения. И не то чтобы я не боялся, очень боялся. Но я уже не мог быть в подвале: ужасные стоны старушки, изможденный вид Ольги Сергеевны и этот неугомонный непоседа-юноша – как они меня угнетали!..

А легко ли похоронить человека? Но надо. Кто-то должен, но, кроме меня, никого нет. А я даже дотронуться до него боюсь. И просто стоять над ним боюсь, вот-вот и меня могут тут же уложить. Это война! Уже потом, особенно во вторую войну, я к этому делу почти привык. А тогда, в январе 1995, как я боялся притронуться к мертвому телу. А тут иной страх – кто-то идет… Руслан!

– Ты опять? – с нескрываемой дрожью лишь это смог я прошептать.

– Мама вырубилась, устала, – он гораздо спокойнее меня, но тоже говорит тихо. – Это наш сосед, такой парень…

– Надо похоронить, – я попытался набраться спокойствия, хотя, признаюсь, состояние мое было ужасным. – Руслан, – попросил я, – прошу тебя, иди к матери, она проснется…

– Нет. Она пока спит. А я должен, это наш сосед. И вам помогу.

Действительно, я бы без него не справился. Руслан знал свой двор. Мы погибшего куда-то в закуток оттащили. А Руслан еще и лопату нашел. И только начали копать, как истошный крик:

– Руслан! Руслан! Сынок!

– Ради Бога, пойди к матери, – взмолился я, а когда остался один, мне стало совсем страшно, и такая адская, тягостная тишина – ни одного выстрела, ни единого взрыва, лишь моя лопата на всю округу о мерзлую щебенку звенит, и такое чувство, что сам себе могилу рою… В первый раз могилу рою. Война!

Торопился ли я? Очень. Но что мог сделать – сделал, и даже какой-то религиозный обряд свершил (позже я все это основательно, почти как мулла, освоил – надо было). А тогда я от спешки и страха даже вспотел, и одна была мысль, раз такая тишина, в городе никого нет, надо бежать, хоть куда бежать, лишь бы не в этот подвал. А с другой стороны, как я могу бросить их? Ведь я прекрасно понимаю положение Ольги Сергеевны.

…Конечно, это сейчас так спокойно и вроде бы здорово рассуждаю. А там, в то время было не до здравомыслия. Когда все и вся сошли с ума, убивают друг друга, не зная, за что, – это тяжело воспринимать, анализировать, тяжко даже просто жить. Это экстремальная ситуация, на грани жизни и смерти, и здесь каждый хочет просто выжить, и если о ком-то думать, то только о своих самых близких, о своей семье. И чтобы как-то образно понять, что такое война, я хочу привести небольшой, но как мне сейчас кажется, показательный пример.

…Как-то во время войны меня послали в командировку в Краснодарский край. Скажу честно, и это вам подтвердят все: когда шла война, стоило лишь на два шага выехать в любою сторону из Чечни и тебе казалось, что ты попал в рай, до того все чисто, тихо, приятно, и нет блокпостов и военной техники. Ведь в Чечне, даже в горах, в то время чувствовалась атмосфера вражды, напряженности, смерти, и всюду было небезопасно. Я быстренько решил дела и позвонил своему товарищу Максиму. Максим лет на пять моложе меня. Познакомились мы в институте, учились в одном вузе (он был очник) и работали в одном объединении, пока он не поступил в аспирантуру в Москве, а там женился на кубаночке и с нею уехал. Теперь он работал в местной нефтегазовой государственной компании – работа хорошая, денег прилично и свободного времени много, и он почему-то пристрастился к экстремальному виду спорта: летает на дельтаплане. И меня хотел научить, но я летать на дельтапланах просто боялся, хотя он уверял, что это очень легко, приятно и почти безопасно. Но я рисковать не посмел, ведь и так каждый день и час в Чечне – это риск. А за волшебным спокойным полетом Максима наблюдал с таким восторгом и, не скрою, с некой завистью. Его красно-белый легкий дельтаплан, словно грациозный, большой орел, вольно парил над ущельем, горами и улетал далеко-далеко, становился как яркая, недостижимая, все удаляющаяся точка, будто несбывшаяся моя мечта, которая теперь за далеким перевалом. Я этого уже не видел и не мог видеть, да, видимо, я сглазил – оказывается, как потом рассказывал Максим, за перевалом в другом ущелье господствовал иной, резкий и встречный ветер, отчего полет стал сложным, и Максим очень неудачно приземлился, задел деревья, поломал дельтаплан, но сам остался цел и невредим, был очень доволен, отнюдь не унывал, а наоборот, в восторге от случившегося. Как он все это описывал! Какие эмоции, чувства, как он, выражаясь его языком, выпустил весь адреналин. Я думал, что после этого «чп» Максим угомонится. А он тут же с радостью сообщает: «Завтра мы с тобой прыгаем с вертолета на парашюте в Черное море».

– Это полная безопасность. Ведь на нас будут спасательные жилеты, не дадут утонуть.

Я категорически отказался, а он за свое:

– Хоть посмотри, а там примешь решение.

Одному оставаться тоже неловко, и я пошел к вертолету. И если бы кто знал, какой я испытывал страх даже от шума двигателя, не говоря уже от самого вида вертолета. Ведь им не объяснишь, а они и не поймут, что в Чечне – это летающая смерть и что не раз при виде и шуме вертолетов мы выпрыгиваем из машин и бросаемся к обочине – ничком и в грязь, и в снег, и в пыль. Но я пересилил себя и полетел, а когда на значительной высоте раскрыли борт, и я увидел безбрежное море – такой страх овеял меня, что я обеими руками ухватился за все, за что было можно, чтобы не снесло. А Максим и его товарищи с улыбками, с удовольствием бросились за борт. Вечером в лесу, у костра, где шашлык и спиртное, они, смакуя, рассказывали о прекрасных минутах полета. А когда совсем стемнело, костер угас и пыл поумерился, Максим отвел меня в сторону и печально сказал:

– В Грозном вроде теперь спокойно. Повези меня туда, ведь я даже на могилке матери не был.

Мать Максима умерла перед самой войной. Ситуация в Грозном тогда была очень сложной, опасной. Максим, скажем так, по разным причинам приехать ну никак не смог. Мы его мать похоронили всем коллективом, как положено. И вот теперь, зная что в Грозном вроде бы восстановилась федеральная власть, Максим решил посетить могилу матери.

Всю дорогу до Чечни я пытался объяснить Максиму ситуацию, но разве такое объяснишь, такое только самому пережить надо. На въезде – устрашающе-военизированный блокпост; огромная очередь, которую какие-то блатные за определенную мзду объезжают. А это – середина лета, жара, печет. Почти два часа выстояли. Я знаю, что таких как я, то есть местных, они быстро вычисляют, отношение к нам плевое и цель одна – вымогательство. Ради этого все будут сверять, проверять, а дашь на лапу – хоть бомбу провози…

Помню, как-то ночью по работе я попал на этот КПП, уже все стражи порядка, как говорится, под шафе, и наш краткий диалог таков:

– Командир, уже ночь, мы на службе, федеральной службе – «Роснефть», нельзя ли побыстрее.

– Быстро только кошки умеют, а еще кролики… А у нас проезд сто рублей, ночью – двести.

– До Грозного двенадцать блокпостов – зарплаты не хватит.

– А ты думаешь, мы здесь просто так стоим – сто тысяч за этот пост выложили. Как ныне говорится, тендер выиграли.

– Так вы эти сто тысяч за пару дней собираете.

– Но-но-но! Я смотрю ты больно болтливый и грамотный.

Не помню, как тогда закончился наш диалог, просто в это время, под покровом ночи, со стороны Чечни подъехала большая колонна нефтевозов. Стало не до меня…

А теперь была совсем иная ситуация – я волновался за Максима, ведь федералы не любят тех, кто сюда со стороны приезжает, не хотят, чтобы кто-то видел, как они наводят «конституционный порядок».

Вот и Максима на первом же блокпосту повели «с вещами» на проверку куда-то внутрь. Минут двадцать прошло, а его не выпускают. Я заволновался. И хорошо, что здесь за деньги все можно, поэтому я в то же помещение попал: Максим стоит, как провинившийся ученик, в углу, весь в поту. А как на их жаргоне говорится, к нему много предъяв – зачем едет, к кому едет, для чего столько денег – может, везет боевикам? А фотоаппарат такой дорогой и хороший, а еще коньяк… Мое неожиданное появление федералов смутило, точнее взбесило, да я давно изучил нрав подрбных защитников отечества – бросил на стол стодолларовую купюру и говорю:

– За упокой души его матери чайку выпьете. Он на могилу матери едет. Здесь родился, вырос, работал.

– Фотоаппарат нельзя, – выдал один из военных.

– И коньяк тоже нельзя, сухой закон – шариат, – подсказал второй.

– И коньяк за его мать выпьете, – отложил я бутылку. —

А фотоаппарат не его, а мой. Я случайно в его сумку положил.

Вот так или примерно так, выдержав более десятка блокпостов, мы добрались до Грозного. Уже наступила ночь. Квартира моя полностью сгорела, и мы остановились в маленьком, разбитом домике, что я купил до войны. Несмотря на ночь, в доме жарко, а Максим все окна закрыл, не скрывает, что очень боится, бледный – он увидел нынешний Грозный, эти руины и бандитские порядки. А тут с наступлением темноты, как обычно, всюду стали стрелять, взрывать, бомбить. Мы-то, местные, к этому как-то привыкли, хотя сердце от каждого взрыва екает, сжимается. А Максиму очень тяжело, и он уже который раз повторяет:

– Лучше бы ты фотоаппарат отдал, чем коньяк. Выпил бы, заснул, забылся бы… Какой ужас, какой кошмар! Как ты тут живешь? Зачем? В любую минуту кокнуть могут… Света нет, воды нет. Это ужас!.. А к нам не ворвутся?

И так до утра не спали. Рано утром Максим попросил отвезти его на кладбище, а там на входе небольшая табличка: «Заминировано».

– Туда нельзя, не пойду, – прошептал он.

– Да это так, для виду, чтобы кладбище не испоганили.

– Не пойду. Предупреждают ведь. Зачем рисковать?

Я его долго уговаривал, а потом не выдержал:

– Чего ты боишься? А с горы прыгать, а с вертолета – разве не риск? А мать – святое. Пошли. Иди за мной через пять метром, след в след.

Кладбище щедро бурьяном заросло. Не то что человеческих, даже собачьих троп нет, да и собак в городе не осталось. С трудом могилку нашли. А фотографировать, чтобы кому-то показать, – нечего, жалкое зрелище, действительно заброшенная могила. А Максим на колени упал, очень долго плакал, гладил маленький, заросший холмик… У него еще кое-какие запланированные дела были в Грозном, но сразу после кладбища он попросил:

– Отвези отсюда, побыстрее… Прошу тебя. И вот деньги, – он достал целую пачку, – отдавай, не скупись, только вывези побыстрее.

– Успокойся и деньги спрячь, – засмеялся я, – мы к этому уже привыкли. Ничего не случится. Все будет нормально.

Действительно, нам на обратном пути очень повезло – ни огромных очередей, ни особого досмотра. Лишь на границе, на самом выезде из Чечни, как из особой чрезвычайно-санитарной зоны, огромная очередь. Однако я – нахально повел машину по встречке, как это делают лишь те, у кого какие-то ксивы в кармане, и когда уперся в пост, я даже не вышел, лишь в открытое окно протянул крупную купюру:

– Командир, здоров! Все нормально? Это шеф из Москвы. В аэропорт опаздываем.

– Проезжай, проезжай, самолет ждать не будет… Привет Москве, – он махнул рукой Максиму.

Я проводил Максима до Минвод, и уже из отходящего поезда он крикнул:

– Там жить нельзя. Не живи там…

После этого я Максима долго не видел, все не доводилось, лишь изредка позванивал, он все время к себе приглашал, и вот пару лет спустя я вновь приехал к нему в гости. Максима не узнать – постарел, очень пополнел, о полетах даже не вспоминает, а его жена говорит:

– После той поездки в Грозный совсем изменился, тихим домоседом стал – хорошо. А то я так боялась его этих трюков.

А Максим смеется:

– Больше рисковать жизнью не могу. Боюсь. До того та поездка страхом овеяла, что я понял цену жизни, спокойно кайфовать хочу… Как ты там выдерживаешь? Жить надо только там, где тебе спокойно и комфортно.

– А где твой дельтаплан? – почему-то спросил я.

– На чердаке… Иногда во сне летаю. Тогда вытаскиваю, и, может, полетел бы, вроде и хочу, но куда теперь с таким весом… В общем, хочу, но боюсь. Боюсь рисковать ради пустой, праздной блажи. Что-то после той поездки во мне надломилось. В Чечне весь жизненный запас адреналина израсходовался. Как ты там только живешь? Это ведь ужас, издевательство, какой-то эксперимент над людьми. В общем, у вас не жизнь – и добра вам ждать неоткуда!

Где-то, то есть во многом, он был прав, но я там жил, а добра – точно не дождался.

…И почему я вспомнил Максима? Ах, да. Как пример. А ведь друг советовал, но я не послушал. Впрочем, от судьбы все равно не уйдешь и не убежишь. Судьба! Что она еще мне готовит? Точнее, к чему я теперь готовлюсь? К мести! Я отомщу!

Аминь!

4 января, ночь

Зачем я вспомнил Максима? Растормошил память, вспомнил так называемую цель моей нынешней жизни, и аж вскипело все внутри. Кажется, я физически чувствовал, как кровь стала горячей, как она накалила все тело, кожу и кости. И я это ощущал – жар действительно был, я даже почувствовал холод от катетера – инородного тела, и это слегка до поры до времени сдерживало меня! Но жар моих мыслей, чувств, эмоций и злобы был настолько силен, что прохлада инородного тела не спасла – видимо, точнее так оно и есть, просто я не хочу в этом признаваться, у меня начинался приступ моей звериной ярости, я хотел стрелять, всех убивать, я хотел отомстить… Если честно, я всего и не помню. Зато мой радиодоктор вновь позвонил аж из Америки и вкратце все рассказал, а я по ушибам, да вскользь, как сквозь какой-то еле запомнившийся, но все же пережитый и оставивший след не только в сознании, но и на теле, сон, кое-что восстановил. Опишу вкратце: я, как ребенок, стал вновь играть в войнушку, стал «стрелять» и залез на высокий подоконник, чтобы «стрелять» тех, кого мог увидеть на улице, настоящих людей, и вдруг мне это расхотелось, я бросил «оружие», раздвинул во всю ширь руки, словно лечу, и вправду полетел. Хорошо, что на кровать, которая чуть в сторонке стояла. Это мне, видимо, так понравилось, что я совершил еще один полет, но очень неудачно – стукнулся головой о металлическую спинку кровати и вырубился. Ну а пришел в себя от звонков внутреннего телефона – медсестра меня материт, а я не пойму, в чем дело, башка гудит, весь в синяках и ссадинах, словно избили, и даже катетер как-то глубже просел, вокруг него тоже боль. Однако вся эта телесная и физическая боль – ерунда, я к ней давно привык, а вот мой дух – хочется так сказать – просто воспарил. Я хочу летать! Я бы сейчас с удовольствием полетел на дельтаплане или прыгнул бы с парашютом, …а может, и без него, лишь бы хоть на мгновение почувствовать счастье и простор свободного полета. Только во всем этом есть два условия – первое, летать хочу только над родными горами, хоть и знаю, что упаду в ущелье, да все свое, родное. А второе… второе сложнее, и должно произойти до первого… но я это исполню – отомщу.

…Даже от написания этого слова мне становится плохо, словно крылья, на которых я мечтал воспарить, обрубили. И, может быть, был бы вновь кризис, но у меня теперь есть некий противовес моему нынешнему существованию или смыслу моей оставшейся жизни – полететь! Взлететь над родными горами! Почувствовать и знать, что ты был, есть и навсегда останешься свободным, свободным на своей родине, в своих горах! Но это далеко, и пока я взаперти, то есть лучше сказать, на лечении. А у меня ныне, это и медперсонал подтвердил, есть противоядие от стресса, есть уникальное успокоительное – я должен, могу и хочу писать. Да дело в том, что у меня бумаги чистой нет, вот так исписался, настоящий графоман – и теперь использую форзацы здешних книг и более-менее чистые страницы. Но и это не беда – беда в ручках, писать нечем. Из последней пишущей ручки во время приступа я выдумал пистолет-автомат, а когда вместо мести и войны в моем сознании стал господствовать мир, гармония свободы полета, я просто взял и поломал последнее «оружие» – ручку. В общем, делать нечего, и писанина спасает, придает некий смысл моему нынешнему существованию, и поэтому я послал сообщение медсестре – «Пришлите с ужином бумагу и ручки». Она мне тут же перезвонила и так послала: оказывается, из-за меня у клиники теперь масса бед, даже на Новый год по-человечески никто отдохнуть не смог. Наверное, доля истины в этом есть, и я после приступа, несмотря на некую душевную легкость, все-таки ощущаю обычные посткризисные угрызения совести, словно я что-то ужасное натворил, вроде убил кого-то. В такие минуты, да что там минуты, в последнее время, годы – у меня лишь одно спасение, одна ниточка, что держит на плаву мою больную Вселенную – моя дочь. Она постоянно звонит, она в курсе всех моих дел, а радиодоктор и медсестра все ей докладывают. Вот какое несчастье от этой модернизации, глобализации, универсализации всего и всех. А в то же время, как ныне без них жить, и я, как бы в оправдание, теперь я перед дочкой оправдываюсь – так порою складывается жизнь, – пишу ей: «Нет бумаги и ручки. Пишу – мне легче, забываюсь». Не знаю, что моя доченька сказала, зато знаю, что она сделала – хорошо заплатила, ибо не на следующий день, а через пару часов после ужина ко мне звонок, и медсестра подсказывает, чтобы я простынею как-то перекрыл сектор обзора камеры видеонаблюдения. Вот так я получил целую пачку отличной бумаги – 500 страниц – и 20 ручек.

Вот буду писать! А будет ли кто читать? Неважно. Сам процесс, – будто заново переживаю свою жизнь, – увлек. А может, начать по-иному, как я хочу или хотел написать, и при этом – выдумывать? Нет. Как было, как есть. Ни о чем не жалею… Но по порядку. Тогда надо вернуться в подвал, а это лучше с новой строки, а еще лучше – главы.

Та же ночь

Война! Подвал! Мог ли подвал нас спасти? Мог, если бы эта война не так долго длилась. А она длилась. И я сейчас понимаю, что кому-то, кто был очень далеко и высоко, эта война, затяжная, кровавая война, была нужна. Ну а мы в подвале думали, гадали, мечтали, что вот-вот все закончится, и, как в великих советских картинах про Отечественную войну, придут потомки тех доблестных советских воинов, освободят город от бандитов, заиграет на улице музыка, и нас, в первую очередь нашу очень больную бабушку на Скорой помощи увезут, спасут. Однако это не происходило, и уже ощущалось, что не произойдет, а ситуация, наоборот, становилась все хуже и хуже. Я стал грязным, очень грязным, от копоти и руки, и лицо черные… Я уже сам ощущаю свой несносный запах. Вонь шла еще и от испражнений больной бабушки, и здесь справиться с этим было невозможно, и привыкнуть – невозможно. Ничего нет, воды нет. Кое-как помогал нам обильно выпавший снег, но его приносить тоже небезопасно, а если среди ночи одну две вылазки сделаешь, то наутро не знаешь, что принес: снег или сажу. И в подвале так холодно, что этот снег почти не тает. А нам уже и огонь развести нечем. И готовить на огне уже нечего. И ситуация такая голодная, что даже крысы, которые с нами нашу жалкую пищу оспаривали, теперь куда-то исчезли… даже они убежали. И более того, в первые же дни в этих условиях я завшивел, все чесалось, а теперь и вши, и клопы изчезли – то ли наелись, то ли есть более нечего – похудел, то ли и они вслед за крысами из безжизненных руин, от этого терзающего душу крика бабушки, от голода, холода и войны сбежали. Бежать и спасаться надо было и нам, и все мы это прекрасно понимали, потому что к нам в подвал уже заходили такие же, как мы, из соседних домов и рассказывали ужасные вещи, да и Руслан нам эту же информацию не раз приносил: федералы зачищают город от боевиков и особо не мучаются и не рискуют – шуруют в подвал гранаты и направляют огнеметы. Выйти из подвала – не меньший риск, если не больший, ты беззащитен, когда вокруг все стреляет, все громыхает, все рушится, но это шанс. И я уже понимаю, и все понимают, что движение – это жизнь! Однако Ольга Сергеевна привязана к матери, и она, я понял, не уйдет, мать не бросит… Тогда я этого не знал, позже узнал, когда был в гостях у того же Максима.

К слову, о Максиме. У него был друг-сосед, тоже экстремал, только альпинист, и не простой, а покоривший даже Эверест и еще несколько восьмитысячников на Земле. И этот альпинист рассказывал, что у восходителей на самые высокие вершины мира строгое правило взаимовыручки и взаимоподдержки. Однако это правило действует и применяется только до высоты 8 тысяч метров, а свыше 8 тысяч, где ветер вечно свистит и мороз за 50о, а главное, кислорода для жизни и мозга не хватает – значит, жизнь человека на грани, если случись экстремальная ситуация, то вряд ли кто-либо сможет другого спасти – нет сил, нет возможности, притупляется разум и воля. В такой ситуации альпинисты даже самых близких людей бросают на склонах, ибо иначе и самого спасателя ожидает смерть. И это не понять на земле, а на высоте 8 тысяч метров, где никто и ничто не живет и не сможет жить, законы иные – только сам на себя можешь надеяться и сам себя ты должен спасать. Может, и не такая, но почти такая ситуация сложилась и у нас в подвале. И мне кажется, что лучше бы я оказался в экстремальной ситуации на пике земли, чем под землей. По крайней мере, в горы ходят по своей доброй воле, для самоутверждения и честолюбия. А мы в подвале из-за злой силы, и здесь тоже никто уже выжить не может, даже крысы и блохи бежали, исчезли. И я знаю, что если сейчас не убегу, то здесь навсегда останусь. Как погибшие альпинисты навечно замурованы в леднике, так и я навечно буду замурован под железобетоном.

Я мог тихо и незаметно, как это частенько делал Руслан, уйти – в отличие от него, тут моей матери нет, и я мог сюда не вернуться, попытаться спастись. Но что-то меня держало. Я знал, что, конечно, я не спаситель, но все равно мужчина, опытный человек, и в такой ситуации мой уход – страшный удар для тех, кто уйти просто не может, и Ольга Сергеевна не бросит мать, не уйдет, она (как на вершине Эвереста, так и в подвале) знает, что участь ее матери уже решена и надо спасать сына, но как? Как бросить мать? Другие, знаю, бросали. Она не бросит. Она от безысходности уже изнемогла, обессилена и обескровлена. Болезненные крики и стоны ее матери невыносимы. И, наверное, от этого Руслан все чаще и чаще из подвала убегал. И Ольга Сергеевна каждый раз плачет, но бежать за ним сил у нее уже нет. А Руслан совсем одичал, взгляд его изменился, и вот как-то он вдруг принес автомат.

– Брось! Выкинь его! Откуда взял? Убери! – закричала Ольга Сергеевна, хотела выхватить у него оружие, а он не дал.

– Помогите, заберите, – обратилась с мольбой она ко мне.

На это у меня еще силы были, но что меня удивило, а может, показалось, да автомат был горячий, словно только что из него стреляли, и он порохом и смертью вонял, так что и в руках держать противно.

– Не смейте, не бросайте, он нам нужен! – кричал Руслан, когда я его решительно швырнул в глубокий, узкий колодец, что, как вход в ад, мрачно чернел в самом дальнем углу подвала. Этот инцидент мной трактовался тогда как кульминация, после которой должна была наступить скорая развязка – я почему-то более, чем прежде, захотел уйти, я уже не мог, не мог здесь оставаться, мне, как на восьмитысячнике, было очень холодно, голодно и не хватало воздуха, я не мог дышать, все время кашлял. И тут вдруг Руслан заявил:

– Зачем вы выбросили оружие? Я его с таким трудом добыл. Вот вы уйдете, как мы будем защищаться?

– От кого защищаться? Что ты несешь?! – завопила Ольга Сергеевна, а Руслан придвинулся ко мне и неожиданно спросил:

– У меня отец – чеченец, а мать – русская. Вот скажите, на чей стороне я должен быть, воевать?

Меня этот вопрос застал врасплох. И пока я туго соображал, слово взяла мать:

– Ты что говоришь, сынок? Что значит – воевать?.. Это не русские воюют с чеченцами, а бандиты с бандитами.

Наступила очень долгая пауза, и я даже не знал, что к этому добавить или на это возразить, лишь значительно позже понял, что Ольга Сергеевна тогда поставила очень правильный диагноз, и она же предложила метод лечения:

– Вам надо уходить, – твердо сказала она мне. – Хотя бы вы попытайтесь уйти от этого кошмара.

Я молчал, не знал, что ответить. Я верил, что уйду и, может быть, останусь в живых, а ее участь, точнее их всех, очень печальна – это как ночь провести на вершине Эвереста: замерзнешь, сдует, или, в конце концов, кислорода в балончике до утра не хватит. И Ольга Сергеевна это прекрасно понимала: она стояла передо мной, худая как жердь, нервно сжимая грязные руки, а на лице ни трепета, словно оно уже окоченело, да и не увидишь ничего – все в копоти и в саже, и только глаза, большие, усталые, тоскливые голубые глаза еще выдают жизнь, еще тлеют, едва-едва в темноте горят, и в них мольба, но она не может, не может мне это сказать – и тогда сказал я:

– Может, я Руслана с собой возьму.

– Да, да! – как она заплакала… – Спасите его. Возьмите с собой, очень прошу.

– Никуда я не пойду, – жестко процедил Руслан.

– Умоляю, сынок, – мать упала перед ним на колени. – Хотя бы ты уйди. Мне легче будет.

Сцену их расставания не описать. Словно из могилы, она его силой выталкивала из подвала, а он, как деревянный, с осоловелым взглядом, упирается, все шепчет:

– Мама, мама, не гони – я хочу с тобой!

– Нет, нет! Умоляю!.. Сынок!.. Ты ведь всегда меня слушался. А я не пожелаю худого… Иди, поезжай к дяде. И мы скоро туда прибудем…

Уже на улице она так крепко обняла сына, так прижалась и поцеловала, будто пыталась навсегда вдохнуть и запомнить аромат своего бесценного земного продолжения…

В ночь мы с Русланом уходили. По сравнению с нашим подземельем на улице было светло. Пасмурное небо как бы накалено – центр Грозного в огне, и как с вершины горы раскаленная лава этот пожар надвигается. Надвигается медленно, страшно и неумолимо. И здесь вроде тихо, безмолвно, и жизни нет и не будет. А вот на окраинах города еще есть жизнь, там буря, там ураган, непрерывный залп огня, туда откатился фронт противостояния, но только там есть шанс на спасение, шанс в движении и в борьбе.

Мы тронулись навстречу буре – «как будто в бурях есть покой!», как сказал классик

5 января, день

Сегодня в клинике удивительная тишина и спокойствие. Строго по расписанию завтрак и обед. Утром, как обычно, звонила дочь – у нее все хорошо. То же самое и я ей написал в ответ. Еще звонили из дома, вроде там тоже все нормально. Видимо, все начальство разъехалось по заграничным курортам, и людям стало жить спокойнее – все таки новогодние праздники. А я работаю. Точнее, я пишу, и назвать это работой, наверное, неправильно. Ведь работают ради чего-то, в основном ради денег как средства существования. А зачем я пишу? Хочу что-то понять? Кому-то что-то доказать? А может, как самооправдание или некий отчет? Словом, не знаю для чего, но пишу, раз говорить не могу, и в этом процессе я получаю какое-то внутреннее удовлетворение, самоудовлетворение. И, наверное, это написание книги в чем-то сродни с восхождением на Эверест. Ну, скажем так, в чем польза обществу и человечеству от того, что некий друг Максима совершил восхождение на самую высокую гору мира? В целом – хорошо, но вроде и все. Примерно так же, наверное, и с написанием книги. В общем, неплохо. По крайней мере, никакого вреда никому, это не война, а наоборот, направленное против войны. Ведь войны оттого, что люди друг друга не слышат, не слушают, не читают, не понимают, а презирают. Война – зло. Жить в войне – опасно, страшно и вредно. А писать о войне – тоже нелегко, но надо, потому что война, как известно, сыновей не бережет… А на меня тогда взвалилась непомерная ноша. Ольга Сергеевна доверила мне своего сына. Я обещал, я должен был его доставить к ее деверю, дяде Руслана, который проживал в Майкопе…

Мы покинули подвал где-то в полночь. Нам надо было торопиться, а как тяжело было идти. И может, это не вполне уместно, но я вновь хочу вспомнить слова альпиниста, друга Максима. Он говорил, что чем идти на высоте более 8 тысяч метров, легче бежать в толще воды по дну океана. Так же тяжело было и нам идти, особенно мне, потому что я думал только о Руслане, за него боялся, переживал, Бога о помощи молил. И после подвала тяжело идти. Как ни странно, здесь мне воздуха не хватает, впервые в жизни я понял, что такое отдышка. А воздух тяжелый, спертый, с гарью и порохом, с трупным запахом. И идем мы в потемках – и уже не в своем родном городе, а в городе-призраке, где все уже незнакомо, все пугает, все зловеще. И идем мы не улицами, а дворами и пустырями – на пути заборы, руины, болванки ракет, и на трупы натыкаемся, и дальше идем, каждый раз боясь наступить на мину, а где-то снайперы сидят с приборами ночного видения… А сколько летает снарядов шальных. И от каждого взрыва и выстрела сердце замирает, потом с болью екает, как бы оживает, и уже бьется в ушах барабанный бой высокого кровяного давления… Мне казалось, что не будь Руслана, мне было бы гораздо легче, спокойнее. Но, с другой стороны, он как-то уже ориентируется здесь – живой, быстрый, бесстрашный и бесшабашный. Последнее вроде очень хорошо, но это меня и пугает. Мне все время приходится его одергивать, не пускать вперед и за собой вести. А путь я выстроил. Я хочу дойти до соседа дяди Гехо – они в подвале. Там будет полегче, по крайней мере, все разузнаю.

И вот узнал. В этом квартале, да и кругом, все ворота, видимо, тяжелой техникой, повалены, заборы разбиты. Большой новый дом сына дяди Гехо – руины, и все рядом в таком же состоянии. Я понимаю, что здесь жизни нет и не может быть, здесь сильный трупный запах, а я как вкопанный стою, не знаю, что мне делать, как быть, я в шоке, и внезапный голос Руслана испугал:

– Там у забора много трупов, видать, расстреляли.

Каюсь, и до сих пор чувствую свою вину, но я тогда смалодушничал и струсил. И тогда, и сейчас оправдываю себя тем, что я боялся за Руслана. Отчасти это так. Но если я этих погибших не похоронил, то я должен был хотя бы прочитать Ясин, и вообще, я ведь наверняка кое-кого, хотя бы старика, соседа сына дяди Гехо, мог узнать, но я тогда схватил Руслана за руку и сказал:

– Пошли, быстрее, – мне стало страшно, и я не мог находиться на этом месте. А прошли пару кварталов – стало еще страшнее: совсем рядом со смертоносным свистом пролетел снаряд, раздался такой силы взрыв, что мы упали, и я даже встать не мог, ноги от страха, от слабости, голода и холода дрожат. На корточках, прислонившись к какому-то сырому, леденящему спину забору, я просидел немало времени, и, может быть, это странно, но я тогда впервые в жизни ощутил страшное чувство, что я не могу и не хочу думать, и жить не хочу – полная апатия, безволие и бессилие. И даже когда услышал приближающийся гул вертолетов, я не мог и не хотел шелохнуться, и лишь голос Руслана пробудил меня к жизни:

– Нам надо идти вперед или возвращаться обратно в подвал, – он чуть не сказал или сказал «к маме», – либо уходить из города.

– Что?! Только не в подвал… Пошли. Надо уходить из этого города.

Я и не представлял, что Грозный такой большой. За ночь мы проделали немалый путь, но были лишь в середине Старопромысловского шоссе. А с рассветом мы услышали надвигающийся гул техники – спрятались в подвале какого-то разбитого здания, из которого мы видели, как огромная колонна военной техники медленно въезжала в город. Это было угнетающее зрелище: столько танков, пушек, «Градов» и прочей смертоносной техники, а также много солдат. Если все это начнет стрелять и поражать, то на маленькой территории Чеченской Республики живого места не останется.

Я был разбит, раздавлен и морально, и физически. У меня не было сил дальше идти, и я не знал, куда идти и как спасти Руслана, если я и самого себя спасти не могу, не знаю как. Мне было тяжело, очень плохо. Если честно, я уже и не мог идти, ломило все тело, и единственное желание – жажда! Я очень хотел пить и, видимо, не раз это желание высказал. Но воды нет, есть грязный, потемневший снег, который я, как зверь, стал жадно есть. Не знаю, что и как произошло, но я, очевидно, в какой-то момент отключился, а очнулся от гула техники – новая колонна в город въезжает. Моя первая мысль: где Руслан? Наверное, мое состояние было таким же, как у Ольги Сергеевны, когда Руслан вот так исчезал. Только я не плакал и не кричал. Кричать боялся, да и не смог бы – горло болит, даже глотать не могу. Но я об этом не думаю, мысль, тревожная мысль о Руслане; я уже был в полном отчаянии, как он вдруг появился, – улыбается, бутылку с водой протягивает.

– Ты где был?

– Вы воду просили.

Я бутылку взял – жажда мучила, но еще сильнее было желание этого юнца побить, проучить, но и этого я сделать не мог, лишь выдал:

– Руслан, я должен и обязан доставить тебя к твоему дяде. Пожалуйста, я слаб, но прошу, умоляю – больше не исчезай. Понял?

– Понял. У вас жар. Вы больны.

Я это тоже уже понял, чувствовал, да мне ведь болеть нельзя. С жадностью выпил почти всю бутылку воды. Эта вода, если можно так ее назвать, была ледяная, вонючая, ржавого цвета. Но это была вода, она очень нужна моему обезвоженному телу. После этого я почувствовал небольшой прилив сил – точнее, изо всех сил заставил себя мобилизоваться. Главное – не сникать, взять себя в руки, бороться – значит, идти. Но куда? Куда – понятно: подальше от города и, по возможности, из республики. Но как? Это почти неосуществимо… И я не дойду. И тут – как озарение. Ведь мы находимся в подвале одного из наших подразделений «Грознефть – НИИ», что на Старопромысловском шоссе. А рядом гора – Карпинский курган, и там мое УБР. Чисто интуитивно в сторону моей конторы и работы направилась моя мысль, и я выстроил маршрут, сообщив спутнику: «Как стемнеет, пойдем». Так мы и поступили.

Изначально я думал, что мне с этим юношей будет тяжело. На самом деле Руслан помогал мне во время подъема. Я бы от болезни и бессилия пошел туда, где все уже под наблюдением и прицелом. А Руслан уже знал нрав войны и вел меня средь каких-то кустарников вдоль дороги. Я еле шел на подъем, порою карабкался, и чем выше поднимались, тем тяжелее угнетала мысль о бессмысленности пути. Ведь УБР – на горе, почти на вершине. Единственный стратегический объект в округе, как на ладони у авиации и артиллерии. А я туда, из одних руин – в другие, юношу веду. И хоть идти очень мешает мелкая-мелкая изморозь – грунт очень скользкий, зато к вершине явился сплошной туман, значит, нас не заметят, а я и в темноте свободно ориентируюсь на местности – здесь все знакомо, и на мое удивление – никаких изменений, и я даже чувствую здесь какое-то отстраненное спокойствие, как будто оазис мира. Я думал, что ворота будут снесены и забор повален: все оказалось на месте, и ключи от ворот и здания там, где я их запрятал, – под большим валуном. Мы зашли в контору, и здесь после меня никого не было: все как прежде, только света нет, но у нас есть свой генератор, который, понятно, я не включу, и без этого тут как в раю. У меня здесь персональная комната отдыха, где и постель есть, но за Русланом нужен присмотр, и мы пошли в вахтерскую, где несколько кроватей. На одну из них я повалился, понял, что больше и шага сделать не смогу, и последнее, что смог, это прошептать:

– Руслан, пожалуйста, не отходи от меня. Ложись. Спи.

…Проснулся я от боли. Все ломило, голова свинцовая. Не мог понять, где я? На улице пасмурно, хмуро, и где-то в стороне гроза, она убаюкивает; я еще и еще хочу спать, и, наверное, вновь засыпаю и во сне вижу свою семью – мою младшую и самую любимую Шовдочку. Она что-то приятное, нежное и трогательное играет, поет, но из-за раскатов недалекого грома ее музыка еле слышна, и вдруг такой грохот, так тряхнуло, что я вмиг все вспомнил, вскочил и первым делом заорал:

– Руслан! Руслан, где ты?

Я бы, наверное, сошел с ума, если бы тут же Руслан не появился. Он стал каким-то светлым, даже румяным:

– Вы проснулись? – он улыбался. – Тут почти все есть, даже газ в баллонах. Я воду подогрел, искупался… Сейчас поесть принесу.

Я и не знал, но, оказывается, в нашей столовой были крупы, консервы, чай и сахар. А Руслан во всем мастер – я ел манную кашу и много еще чего, хотя особого аппетита нет, – знаю, что болен. А Руслан предлагает:

– Вам тоже надо искупаться. Я воду подогрею.

После многих-многих дней подвальной и военной жизни эти водные процедуры – просто наслаждение, даже о войне забыл. А потом пил чай с медом (у меня в кабинете баночка осталась), лег в постель, укутался, так вспотел, что все мокрое. А Руслан, о котором я должен был позаботиться, наоборот, ухаживал за мной. Вновь я проснулся от грохота, где-то треснуло стекло. И я вновь стал звать Руслана – тишина. Я испугался, стал бегать по зданию, выбежал, смотрю, а он на крыше.

– Ты что там делаешь?

– Отсюда город видно.

– Слезай! Немедленно спускайся, – приказал я и сам двинулся навстречу.

Позже, когда мы пили чай, Руслан как бы про себя сказал:

– А в городе вроде потише… Ничего уже не горит, и авиация не бомбит.

– Конечно, своих-то небось не будут бомбить. Ты ведь видел, сколько туда техники и солдат заехало.

Мы замолчали, и я уверен, что оба думали о нашем подвале, а Руслан вдруг тихо попросил:

– Можно ночью я в город сбегаю? Мама… За ночь справлюсь.

– Нет! – как можно тверже сказал я и, видя лицо и влажные его глаза, добавил, – настаиваешь? Вместе пойдем. Но ты ведь представляешь, какой это риск?.. Не переживай. Я думаю, что всё в городе проверяют, и их уже обнаружили. Ольга Сергеевна и бабушка – русские, и там все уже утряслось, – я пытался выдавить из себя улыбку. – Представляешь, они уже небось в каком-либо военном госпитале. Уже звонят в Майкоп, а может, уже там, им, наверное, русские военные уже помогли. Хм, а мы еще здесь… Как она волнуется!

Волновался и я, очень волновался. Изнутри идет нарастающий страх. Я понимаю, что надо действовать, что-то предпринимать. Но я еще болен, слаб и, главное, не знаю, что делать. Но знаю, что и до этого места военные так или иначе доберутся, а еще, не дай Бог, с бомбами прилетят. Надо уходить, из республики уходить. И, как прозрение, у меня моментально возник оптимальный план. Как стемнеет, мы уходим в сторону ближайшего села Алхан-Кала – это недалеко, небольшой перевал и спуск. В селе, может, кто и остался. В любом случае там рядом трасса Ростов-Баку, и как-то будем двигаться в сторону Ингушетии и Ставрополя. От этого плана у меня и настроение, и самочувствие улучшились, а тут вдруг неугомонный Руслан спрашивает:

– А можно я генератор включу?

– Зачем? Ты знаешь, как он шумит?

– Телевизор бы включили… Посмотрим, что в мире творится.

Этот юноша мне все больше нравился, он удивлял – разве можно от такой идеи отказаться. Стокиловаттный генератор на всю округу зарычал, напряжение появилось, а телевизор не показывает, лишь дребезжит. Но Руслан очень сметливый юноша, где-то провод достал, что-то там сообразил, и сразу два-три канала стали доступны, и мы прилипли к экрану, слушая новости. А там в основном о Чечне —

Грозный и большая часть республики уже под контролем федеральных сил. Вроде даже какие-то госструктуры стали функционировать, в Грозном уже прошло заседание нового правительства, экономика восстанавливается. Какой Руслан умница, и как я раньше не сообразил? Я бросился в диспетчерскую, включил рацию – и что я слышу?! – там идет перекличка, знакомый голос нашего диспетчера с центрального пульта. Перебивая всех, я стал кричать.

– Вы где? – слышу я столь родной и знакомый голос.

– Я у себя, – орал я. – На своем УБР. Помогите мне. Со мной юноша. Его надо вывезти. Помогите!

– Не отключайтесь, – слышу я спасительный голос диспетчера. И через пару минут она вновь на связи. – Я доложила генеральному. За вами высылается машина… Как вы?

– Нормально, – и о своем наболевшем:

– У тебя есть связь? Ты можешь сделать два звонка в Москву – семье и в Майкоп, – я быстро продиктовал номера.

Казалось, что мир изменился, стал светлее, что все прошедшее как ужасный сон.

– Руслан! Руслан! – кричал я в восторге, – за нами сейчас приедут… Смотри за дорогой. – А я прилип к рации, ждал. В Москве узнали, что я живой, плакали. А вот в Майкопе трубку никто не поднял.

– Руслан, Руслан, едут?

– Нет! – кричал он в ответ.

Еще пару раз я спрашивал – он также отвечал и вдруг прибежал взволнованный:

– Едут. Но это, по-моему, федералы. БТРы.

– Ну да, – обрадовался я. – На чем же ныне можно ездить.

Мы выбежали на улицу. Оттуда не видно. Как бы наперегонки побежали к воротам. И оттуда пока их не видно – они скрылись в низине, но уже рев совсем рядом, и тут я услышал:

– А мы к маме и бабушке сможем заехать?

– Конечно, я думаю, сможем, – выдал я, но последние слова вылетели как бы по инерции. Потому что бронетехника как бы всплыла уже совсем рядом, просто несется, рычит, и на ней военные в масках и пара собак.

– Руслан, скрываемся! – инстинктивно выскочило из моих уст, я схватил его за руку, попытался в калитку втолкнуть, но он в этих делах более сообразителен:

– Уже поздно. Бесполезно, у них собаки.

– Во двор! – скомандовал я, задвинув засов, у меня еще теплилась надежда, что они проедут мимо, а может, это за нами, с добром. Однако от одного их вида коленки уже дрожали, а когда первая машина уперлась в ворота, я все понял, бросился навстречу:

– Не ломайте, я открою! Я начальник буровой.

Я отворил калитку, а мне, с машины, небрежным жестом приказали и ворота раскрыть. Две машины въехали во двор, две остались снаружи. Где-то около двадцати вооруженных до зубов военных уже соскочили с бортов, как бы заняли позиции, а ко мне подошел старший – командир, тоже в маске. Впервые я столкнулся с федералами и так испугался, что вначале даже не расслышал:

– Документы!

Я передал паспорт и удостоверение. Командир очень долго и внимательно изучал паспорт, потом раскрыл удостоверение:

– Что за шакал здесь? – я понял, что это о печати, на которой «ичкерийский волк», но ничего не ответил, лишь плечами пожал.

Командир разорвал мое удостоверение, небрежно бросил в грязь и повернулся к Руслану:

– Твои документы!

Руслан протянул свидетельство о рождении.

– Что это такое?.. Где документ, подтверждающий твою личность? – рявкнул командир. – Паспорт где?

– У него нет паспорта, – ответил я. – Только недавно шестнадцать исполнилось. А тут такое… Не до паспорта, да и негде взять.

– Я вас не спрашиваю. Молчать! – он лишь кивнул, и рядом стоящий здоровый гаркнул:

– А ну к стене. Мордой к стене… Руки вверх. Ноги, раздвинь ноги.

Грубо, но умело они нас обыскали. У меня лишь кошелек, блокнот, перочинный нож и поломанные очки. У Руслана, оказывается, небольшая финка и спички.

– Здесь кто еще есть?

– Нет, – мне позволили повернуться, а Руслан еще у стены.

Вновь командир лишь кивнул, и с десяток бойцов вместе с собаками забежали в контору. Пока шел досмотр помещения, командир, часто поплевывая, выкурил пару сигарет. Но вот залаяли собаки, стали выходить солдаты:

– Чисто! – доложили командиру, а я смотрю: один военный тащит нашу рацию – просто вырвал «с корнями».

– Это госимущество, – возмутился было я, но из-под маски командира так блеснули зрачки, словно ужалили: я сник, притих, я ждал приговора, и он последовал:

– Рация может быть использована боевиками… вот ваш паспорт, – он швырнул мне документы и приказал, – служите!.. А этого, – командир вновь лишь кивнул. Двое мощных бойцов, щелкнув наручниками, умело скрутили за спиной руки Руслана и заломили их вверх так, что его голова оказалась у самой земли.

– Пшел! – заорали они и пнули парня ногами.

– Вы что!? Вы что?! – как бы очнулся я. – Что вы делаете?

– Необходимо установить личность молодого человека.

– Это мой племянник! Оставьте его! – я бросился к военным, меня оттолкнули, и увидев, что Руслана, уже как мешок, закинули в БТР, я не на шутку разозлился. – Тогда и меня возьмите, – вцепился я в командира.

Удар был в затылок. Сознание я не потерял, но от страшной боли даже встать не мог. А когда встал, голова трещит, перед глазами круги, и я, словно сквозь туман, вижу, как, выбрасывая копоти дыма, стремительно удаляется колонна, увозя Руслана.

– Стойте, сволочи! – спотыкаясь, падая, бросился я вслед…

Дальше и писать не хочется, потому что дальше для меня действительно началась война. И сейчас, все это вспомнив, как бы заново все это пережив, даже не верю – как было в жизни тяжело. Порою мечталось – лучше бы меня увезли, убили, умер бы тогда… А сейчас словно вновь прикладом в затылок – так разболелась голова от встревоженной памяти…

Спать! Ведь сон, как смерть, и ты поймешь, что все прошло и пройдет. В этом смысл и фарс жизни…

6 января, вечер

Сегодня все меня ругали. Я проспал завтрак. Медсестра звонила, ворчала. А у меня и без того что-то голова разболелась. Я даже поесть не смог, не хотел. Прилег. Ну а камеры все видят. И в Америке увидели. Может, побоялись, что еще один труп в клинике появится. Побеспокоили радиодоктора, который там же, но в отпуске. Однако в Америке о работе, как говорится – бизнес, очень заботятся. В общем, звонит мне радиодоктор. Спрашивает, как самочувствие? Понял, что голова болит.

– Мозгу не хватает кислорода, – за тысячу верст врачам все известно. – Прочистите нос, рот, катетер. И перестаньте по ночам писать. Ночью надо спать.

Я в ответ промычал: то говорит – пиши, теперь – не пиши. А если честно, то я и не знал, как, оказывается, тяжело о прошлом писать, все заново переживать, почти так же, как тогда, волноваться. И ныне я такое не пережил бы, сил нет. Даже на бумаге вкратце попытался кое-что изложить, а как голова загудела. А душа? А души нет – видимо, вырезали, теперь вместо всего катетер, и если он испачкался, то это не душа, можно просто почистить, а можно, что я и вынужден делать, просто заменить. Вот можно было бы также и душу, и память, и судьбу изменить, заменить, ненужное вычеркнуть. Наверное, скоро так и будет. По крайней мере, человечество к этому идет. Даже зачатие человека происходит в пробирках. И неважно – от кого ты, для чего, чей? С одной стороны, это очень даже хорошо. Никто не будет страдать за своих родителей и детей, как к примеру Ольга Сергеевна. А мой пример?.. Нет лучше об этом не думать, не писать. Лучше и полезнее то, что советуют врачи. Рождаться в пробирках. Умирать, как захотел или захотят, от уколов в морге – вроде эвтаназией назвали… Впрочем, что я о грустном. А врачей надо слушать. Поэтому, как советовал радиодоктор, я тщательно прочистил нос, рот, катетер. И правда, дышать стало гораздо лучше, и головная боль чуть уменьшилась, но от этого легче не стало.

Эх, можно было бы заново жизнь прожить. Или судьбу поменять. Словом, нельзя жить мирному человеку там, где война. Пускай перебесятся. Надо уезжать, надо было давно уехать, и я ведь уехал и семью вывез. Однако я не смог вне Родины жить. Да и работы не было, не мог на чужбине деньги зарабатывать. Короче, не судьба. Ничего не перепишешь. И я, фактически, как родился, из-за депортации стал сиротой, одиноким, так и умираю, из-за войн – без наследников, сыновей не сохранил, и на мне, практически, моя фамилия и род исчезают. Как это трудно понять, пережить, просто так умереть. И не мудрено, что во мне злоба вскипает, чувство мести и ненависти начинают исподволь мною овладевать… Вот это настроение!

Как внезапно и стремительно меняется погода в горах, как в горах моментально зарождается буря и вихрь, – так и эта черная мысль стала кружиться в голове, когда я накануне описал, как забрали Руслана. И утром я ощущал, что вот-вот будет очередной срыв, и эти дурацкие звонки и советы, в том числе и «не пиши», но я должен писать, я должен Руслана спасти, и у меня единственное спасение – раз душу и волю вырезали, или они неподвластны мне, то тело, бренное тело еще есть, и оно должно жить и бороться. А для этого телу нужна сила, и я начал делать усиленную зарядку. Благо, как врачи говорят и как я сам знаю и чувствую, сердце у меня от природы крепкое, выносливое. Вот и сделал я сегодня в несколько заходов сто приседаний, столько же отжиманий, а еще дыхательные упражнения, гимнастика и кое-что по системе йоги. А потом и доступные мне водные процедуры. Вот тут и началось. Первым, аж из Америки, позвонил мой радиодоктор. Орал, по-моему, даже матерился, мол, вопреки рекомендациям я делаю все, что запрещено. А физические нагрузки – вредны и опасны. То же самое, только еще громче и грубее, выдала медсестра. А потом позвонил Маккхал. Оказывается, радиодоктор позвонил моей дочери, моему главному спонсору, и сказал, почему мое лечение так затянулось, – пациент, то есть я, виноват, что радиация из меня не выходит. Из-за меня испорчен отпуск у радиодоктора. Он получает нагоняй даже во время отпуска от американских шефов. В свою очередь, радиодоктор отрывается на Шовде. Она плачет, ей плакать нельзя, и ее тесть звонит мне. Словом, из-за меня страдают многие, даже в Америке и в Европе. Мне стало неудобно, совестно. За дочку и я очень беспокоюсь и переживаю; действительно, я виноват. Однако жизнь интересная, разнообразная и непредсказуемая штука. И в ней не может быть все только белым или черным – все чередуется. И мне, после тех неприятных звонков, позвонила моя Шовда, мой единственный источник жизни, мой родничок. И она, отнюдь, меня вовсе не ругает. Наоборот, подбадривает и просит, очень просит – береги себя! Вот так! Все-таки есть тот, кто меня любит, искренне любит. Родная дочь! Единственный, кто у меня остался. И ее слова после всех предыдущих ругательств – явное облегчение, как свежий глоток воздуха, и вновь хочется жить… Это лишь эпизод жизни, но какой наглядный эпизод. Потому что почти всегда после черной полосы наступает белая, а может, так кажется, что белая.

Вся эта многословная преамбула к тому, что время, когда я бежал за бронетехникой, в которой увозили Руслана, было не просто темное, а ужасно темное. Я бежал по гусеничному следу под гору с невероятной скоростью и кричал, махал руками и, поскользнувшись, падал, падал не раз и не два, в эту грязь и слякоть, да вновь бежал. А бронетехника уже скрылась за ближайшим поворотом, и я на этом повороте, уже задыхаясь и обессилев, в очередной раз полетел в грязь и угодил прямо под колеса «уазика». Эта машина, оказывается, ехала за мной.

Мои коллеги были потрясены моим видом, но я не стал им что-то объяснять. В этой грязной одежде я полез в машину и приказал:

– Разворачивай!.. Вы встретили четыре БТРа? За ними, быстрее, – кричал я.

Наш водитель оказался лихим парнем, мы уже видели эти БТРы, но на въезде в город блок-пост, который эта колонна беспрепятственно миновала, и у нас, оказывается, спецпропуск, да это не помогло, все равно нужен досмотр, и еще задержка из-за меня, из-за моего грязного вида. Не слушая мои претензии и просьбы о помощи, меня повели в какие-то помещения, а там много военных, за компьютером женщины сидят. Увидели они меня и закричали на сопровождающего меня прапорщика:

– Что ты этого грязнущего сюда завел? Убери! Отпусти.

Нас пропустили. Мы помчались по грязным, разбитым улицам города. Это не Грозный, это город ужасов, и мне кажется, что это все во сне или же какой-то фильм про войну. Но это реальность – руины, сожженные остовы машин, и даже снег темный. А колонна исчезла, и Руслан с ними исчез. И передо мной не он, а лицо его матери Ольги Сергеевны. И я в очередной раз прошу, теперь уже умоляю, чтобы водитель поехал в ту или иную сторону. А это небезопасно, всякое в этом пустынном городе-призраке может произойти. Ни души, ни одной гражданской машины мы за пару часов, что мотались средь руин, не увидели – только военная техника, и мы постоянно ощущаем, что находимся под прицелом. Наконец, я понял, что из-за меня коллеги рискуют.

– Высадите меня, – попросил я.

– Вы что? Потом и вас искать. Вас вызывает генеральный. Может, он чем поможет.

– А кто теперь генеральный? – поинтересовался я.

– Тот же.

Эта новость меня ошеломила.

…Несколько отклоняясь от повествования, но не от темы, хочу отметить, что во время войны один противник в первую очередь стремится уничтожить стратегические объекты другого противника. А вот парадокс, во время так называемых последних чеченских войн, особенно в первую кампанию, уничтожали почти всё и всех, но только не объекты нефтекомплекса, особенно объекты добычи и транспортировки нефти. Ныне все это понятно и непонятно. Но тогда, в начале первой войны, мне было не до этих рассуждений, и я был очень рад, что у нас, несмотря на весь этот ужас, тот же гендиректор. А этот молодой человек еще будучи студентом у меня проходил практику и даже начал трудовую деятельность в моей бригаде. Потом он уехал из Чечни в начале девяностых, когда весь этот бардак начинался. В руководстве «Грознефти», или по-новому – в министерстве нефтегазовой промышленности, в последние годы была настоящая кадровая чехарда, но буквально за два-три месяца до начала войны из Москвы – это тоже примечательно – был прислан новый гендиректор. И вот выясняется, что он и сейчас в той же должности.

– Повезите меня к нему, – попросил я, – лишь на него надежда.

– А гендиректор как раз вас и вызывает.

Контора «Грознефти» в том же месте, только теперь вокруг высокий забор из железобетонных блоков, БТРы, вооруженный пост. И меня сюда вроде пропустят, но какой у меня вид? Даже мои коллеги призадумались. Но я должен попасть к генеральному. И тут догадался – ведь совсем рядом моя квартира, в которой я толком и пожить не успел, там, может быть, кое-какая одежда осталась. Иных вариантов не было, и мы поехали.

Ничего не узнать. Это не моя улица, не мой двор, не мой подъезд и не моя квартира – просто я иду по тому же маршруту, как диктует навигатор памяти. Входная дверь настежь, все окна вышибло взрывной волной. Пыль и грязь, на подоконниках черный снег. А так вроде все на месте. Только вот телевизор и холодильник для чего-то прострелили, а более ничего и нет, разве что моя поношенная одежда, даже в шкафу она вся запылилась, да есть; хоть в этом повезло.

Город и в самом городе ничего не узнать, а вот кабинет гендиректора почти тот же, только окна новые, теперь, видимо, бронированные. Да и хозяин иначе выглядит – он, как и все, явно постарел, осунулся, встревожен. Мы лишь пару слов друг другу сказали, комментировать происходящее невозможно, здравому уму это не понять, а жить надо и хочется. И я первым делом смотрю на телефонные аппараты.

– Связь есть?

Сначала позвонил в Майкоп дяде Руслана – не отвечает. Потом в Москву. Жена плакала, но я лишь пару слов сказал:

– Все нормально, – трубку положил, и генеральный начал о делах, но я его перебил – вкратце рассказал о своей беде.

– Вы же знаете Ольгу Сергеевну? – убеждал я. – И мужа ее помните. Парнишку надо найти, спасти. Помогите. Я в отчаянии. Как я в глаза матери посмотрю?

– Уже не посмотришь.

– Не посмотрю? – вскипел было я, но, глянув в его тусклые глаза, все без слов понял и, не желая в это верить, просто опустил голову, а он, после долгой паузы, коротко объяснил:

– В подвале соседнего дома была моя тетя и ее дочь. Всех гранатами закидали… Не армия, а ублюдки и варвары, – он жестко выматерился и сам сказал, – парнишку надо спасти.

Знаю, что в жизни каждого человека есть дни, которые, может, и не меняют кардинально судьбу, но навсегда, как очередная кульминация, вспышка и даже взрыв, остаются в памяти. К счастью, в череде серой повседневности таких дней немного, но они есть. У кого больше, у кого меньше, но они есть, и они, эти тяжелые дни, дают определение смысла жизни, который ты не можешь и не сможешь передать, потому что это все описать – как бы заново этот день пережить, а это вряд ли кому под силу, и вряд ли кто это поймет, да и не надо… Я бы ничего не смог сделать – полная анархия, разгул военщины и беспредел. Однако у нашего гендиректора какое-то сверхмогущественное удостоверение, выданное в Москве, а еще спец-связь, и с помощью этих средств его не везде, но во многих местах пропускают, а я жду, сижу в машине и жду возле очередного блокпоста или комендатуры. И я жду чуда, что гендиректор появится вместе с Русланом. А с другой стороны, как я на юношу посмотрю? Как сообщу, что матери нет. Нет! Я ничего не знаю. И моя цель найти Руслана и доставить его в Майкоп, к дяде. Но это не получается. Уже стало темнеть, а в городе, точнее в этих руинах, введен комендантский час. Мы вынуждены были вернуться ни с чем в здание «Грознефти», а там, от усталости, я сел на какой-то диван и вырубился.

…От оглушительного грохота я свалился на пол. Война! Совсем рядом взрывы и стрельба – это война, и к ней я вроде уже привык, а вот сердце нет – яростно застучало, заныло, а я не могу понять, где я и что со мной; как слепой руками по полу шарю, словно ищу выход, но ощущаю лишь грязь на ладонях и ужас в душе. Я потерялся, заблудился и не могу сориентироваться, сконцентрироваться, не соображаю, и мне страшно. Вокруг мрак, холод и грохот. А я одинок. И мне почудилось, что я был в подвале, а туда гранаты кинули, и я замурован. Все на меня давит, я задыхаюсь, умираю. Это конец! И тут я представил, что здесь же рядом и Ольга Сергеевна, – разделил я с нею судьбу. И Руслан! Как молния сверкнула в сознании, в глазах. Я все вспомнил, как бы моментально отрезвел. И почти в ту же минуту наступила тишина. Потом какой-то жалкий выстрел из пистолета, как на старте спортмарафона, тут и конец войнушке-игре. А мне отсюда надо выйти. Я нашел в потемках дверь. Понял, что попал в приемную. Но здесь уже наглухо все заперто. Я толкал, стучал, кричал – бесполезно. Тишина. Мрак. Никого нет. И меня вновь потянуло к дивану… Вот тогда мне впервые захотелось умереть, потому что я был бессилен; бороться, а тем более воевать, я не мог. Хотелось лишь спать, вечно спать, чтобы ничего не знать, не чувствовать, не переживать – вот, оказывается, в чем смысл жизни. Или как в навязанной мне книге написано, что смысл – достижение гармонии, которая есть Добро, Красота и Покой.

О гармонии, добре и красоте в эпицентре войны думать не надо, а вот покой, тем более вечный покой, как одно из составляющих смысл существования мне стал достижим – я мог и очень хотел спать, навсегда уснуть, чтобы не проснуться и не видеть, не слышать весь этот кошмар. Однако жизнь на то она и жизнь, и в ней всегда должна быть победа добра над злом – это и есть красота, та красота, которую я утром увидел. Утром меня разбудил гендиректор, улыбается, посветлел, как и весь его кабинет; на улице солнечно и тихо. А рядом Руслан. Правда, юноша моим видом был опечален. А я скрываю взгляд – после внезапной радости я вспомнил Ольгу Сергеевну, чуть не прослезился. Меня выручил гендиректор:

– Его надо срочно отсюда вывезти. Я машину дам… Деньги нужны? Ему нужно лечение.

– Мама вылечит, она врач, – вдруг выдал Руслан.

Эти слова – как жестокий удар, как упрек мне. Я лишь сумел отвести взгляд. И тут выручил гендиректор:

– Они, кажется, выехали… Их вывезли. Куда, не знаем. А тебя надо лечить. Посмотри.

Только сейчас я увидел синюшные круги от наручников, на правой руке средний палец поломан, кисть опухла.

– Надо ехать, – постановил гендиректор. Он нам предоставил машину. Я сел около водителя, Руслан сзади, и только мы тронулись, как юноша попросил:

– Подвезите к дому, хочу посмотреть.

– В центр не пускают, там все заминировано, – сказал водитель, тоже выручая меня.

Главная проблема была выехать, и я думал, что все уже позади. Руслан на заднем сиденье, как и я накануне, вырубился. Спал, точнее пребывал в каком-то ином измерении, Руслан довольно долго. Понятно – измучен, настрадался, и он стонет во сне, что-то невнятное бормочет, дергается и вдруг вскочил, дернул меня за плечо и крикнул:

– Мою маму убили! Ее убили! Сволочи! Гады!.. Остановите машину! Остановите! Я им отомщу! – он на ходу открыл дверь машины.

Хорошо, что водитель успел затормозить, – на ходу, но на малой скорости Руслан спрыгнул и упал на опухшую руку. Эта, уже физическая боль его скрутила. Он стонал, скулил, плакал. Вместе с водителем мы его успокаивали, уговаривали, утешали и как-то смогли усадить вновь в машину. Теперь в первую очередь надо было найти ближайший медицинский пункт – кисть Руслана не только опухла, посинела. Так случилось, что дежурным доктором в больнице Моздока оказалась наша землячка, и я у нее тайком спросил – не знала ли она Ольгу Сергеевну? Пожалел. Теперь и она скрывала от сына убитой слезы. Зато сделала все, как положено, подключила всех и настаивала на том, что Руслана надо срочно госпитализировать. Но я должен был и хотел доставить его быстрее в Майкоп. И Руслан так хотел, там его родня; мы продолжили путь.

Наступившая ночь, гипс, уколы сделали свое дело – Руслан вновь уснул. Долго спал. Проснулся, когда нас остановили на границе Краснодарского края. Даже чеченские номера вызывают подозрения. Машину отогнали в отстойник. Пять-шесть милиционеров с собакой долго все осматривали. А наши документы унесли. Потом Руслана попросили зайти в помещение – меня с ним не пустили. А позже нам все вернули, сказали, что можем ехать, а вот молодой человек задержан – до выяснения личности, да и вид у него подозрительный. Я рассказал, какое у юноши горе, что с ним стряслось, – не помогло. Водитель предложил дать деньги. Это, наверное, сработало бы, да у меня лишь гроши – у гендиректора взять просто постеснялся, такое дело он сделал, и еще деньги просить. А у водителя лишь на дорогу, но он предложил – гаишник лишь усмехнулся. Остаток ночи мы простояли рядом с постом. Нам лишь пояснили, что утром будет пересмена, и тогда Руслана повезут в РОВД Армавира, где и решится его вопрос.

Однако, как говорится, утро вечера мудренее, и мир не без добрых людей. На рассвете к КПП подъехал полковник, видно, что начальник, – крепкий, взрослый мужчина, я бросился к нему и не знаю, как успел, но про Руслана все сказал и даже какую-то грубость выдал с возмущением. Полковник ничего не ответил, прошел в здание. На меня накинулись гаишники: «Пошел отсюда, пока и тебя не засадили!» Но тут по громкоговорителю командный голос:

– Оставить! Всем по местам!

Я подумал, что это команда и мне, но где мое место не знал, стоял как вкопанный, уже почти не соображая, и тут, как из-под земли, передо мной появился Руслан. Мы рванули прочь. Перед самым Армавиром стрелка – поворот на Майкоп, и что греха таить, я уже думаю, как через пару часов я исполню свой долг – передам Руслана дяде, потом к другу Максиму – попрошу немного денег в долг, да и в Москву, к семье.

Под эти, почти мирные мечтания, я уже потихоньку подремывал и даже не обращал внимание на тихие, жалкие всхлипы Руслана, как он дернул меня за плечо и крикнул:

– Если бы не вы, я бы остался с мамой, был бы рядом. А вы…

Я словно отрезвел, но голову поднять не мог, еще ниже опустил, словно вновь прикладом по башке – боль, все болит, и я не знаю, почему, но вдруг сказал:

– Знаешь, Руслан, я родился будучи ссыльным. Отца вообще не помню, когда выселяли, расстреляли. А когда мне было годика три, умерла моя мать, от голода, холода, болезни. Я почти ничего и не помню, лишь помню ее запах и тепло. А так, даже фотографии от родителей не осталось – меня отдали в детдом.

Наступила пауза. Лишь унылый вой мотора. Дорога почти пустая, по кубанским холмам, как по жизни, то вниз, то вверх. А я сижу на переднем сиденье, к Руслану спиной, и этой спиной ощущаю все возрастающее меж нами напряжение, но в этот момент свое заключительное слово, словно бы подводя под разговором черту, свою печаль поведал наш водитель:

– Месяц назад, прямо на моих глазах, моего младшего, единственного брата расстреляли. А он инвалид с детства, в коляске: просто выдал правду солдатам, вошедшим в наш двор, а те в ответ… Но жить надо, семью кормить, работать надо… Все под Богом, ему видней, он всех рассудит.

Больше до Майкопа почти не говорили. Где-то на окраине дядя Руслана снимал незавидный домик. У него большая семья. Видно, что кое-как перебиваются, бедность сквозит во всем. А самого дяди нет, он, как только узнал о смерти Ольги Сергеевны, выехал в Грозный, да и судьба Руслана беспокоила всех.

…Даже не хочется все в черных красках обрисовывать, да уж как есть. В общем, как я позже узнал, дядя Руслана выехал в Грозный и там без вести пропал. В последний раз его видели во дворе Ольги Сергеевны, вроде он вытащил тела снохи и бабушки и в сумерках рядом на корточках сидел, курил, а уже начался комендантский час…

И может быть, именно в тот же вечер, только в Майкопе, я, прощаясь с Русланом и обнимая его, пообещал:

– Я через день-два вернусь, потом в Москву.

А он в ответ:

– Простите меня… Спасибо.

7 января, вечер

Удивлен своей усидчивостью. Всю прошедшую ночь писал и утром писал. Лишь когда контейнер с завтраком поступил, я понял, что уже ночь позади. Правда, сказать, что уже рассвело, можно лишь с натяжкой. За окном очень мрачно – давящая, пасмурная погода. Подстать моему настроению и содержание предыдущего текста. Оказывается, писать о таких дикостях очень и очень нелегко. Но, по-моему, надо. В первую очередь надо было лично мне. Это как исповедь. Разговор с самим собой. Не как оправдание, а словно анализ. Ведь я об этом толком никому не рассказывал. Да и не хотел; не хотел все заново переживать, потому что чувствовал себя виноватым… наверное, надо было до конца оставаться в подвале. Но тогда участь моя и Руслана была бы такой же, как у Ольги Сергеевны и всех остальных. Вряд ли мы бы кому-либо помогли и кого-либо, даже себя, смогли бы защитить… В общем, все это предположение и оправдание. А война есть война – она беспощадна, безумна, бесчеловечна, и многое даже по прошествии времени не понять… и не описать – это, оказывается, просто невозможно: картина – сплошной мрак, такие краски и такой фон. Но человек и в войну живет, хочет жить и должен жить. И я должен был жить, чтобы обеспечить свою семью. И я боялся преждевременно умереть. Потому, что сам был сиротой, знал, что это такое, и боялся, очень боялся, что моих детей эта участь постигнет… Сиротами мои дети не стали. Это я под конец жизни вновь осиротел… Судьба. Может, она кому-то интересна? Хотя. Все равно делать больше нечего. А эта писанина как некий отчет… Тогда все по порядку.

Сейчас я уже кое-что не помню и не хочу вспоминать. Однако одно хорошо помню – тогда, в начале 1995 года, я понял, что сама судьба послала мне юношу Руслана. Руслан – теперь сирота. И, конечно, стать для него тем, кем был для меня дядя Гехо, я не смогу, но попытаться ему помочь, его как-то опекать я должен.

Недолго мы пробыли у родственников Руслана. А если честно, там даже спокойно сесть негде было. Все очень тесно и бедно. И водитель обратно в Грозный торопился – там у него работа, семья. Он подвез меня до автовокзала. Как только он уехал, я первым делом посчитал свои деньги – кое-как до Москвы я добрался бы, впору было хоть бы и пешком, по семье очень соскучился. Но я должен был помочь Руслану, и поэтому первая мысль – о Максиме. Шел крупный, густой, мокрый снег, была уже ночь, часов десять-одиннадцать, когда я объявился в доме друга, а Максима дома нет, только сегодня уехал с товарищами в горы – это двое, может, и трое суток, там связи нет.

– Заходите, ну заходите же, дети дома, с сыном в комнате поспите, – уговаривала жена Максима. Я наотрез отказался, знал, что где-то должна быть гостиница, – переночую, а утром видно будет. Я немного отошел от дома Максима, надеясь поймать такси. Движения почти нет, а это окраина небольшого кубанского городка, и я уже собирался идти до центра пешком, по пути голосуя. В очередной раз поднял руку, а тут огромный джип ослепил дальним светом и двинулся на меня:

– Ха-ха-ха! – я узнал Максима. Выскочил из машины, так меня обнял, аж хруст в ребрах.

– Ты знаешь, я ведь звонил в Москву твоим. Когда ты объявился – такая радость! Ты даже не представляешь. А сегодня по горам ходили, погода ужасная, ничего не видно. Вечером в домике лесника баньку затопили, и ты не поверишь – я нутром чувствовал, что ты едешь, – сорвался, а ты только что был… Живой! – он вновь меня крепко обнял. – Поехали! Садись.

Я был разбитый, усталый, грязный и голодный, и тяготила дума одна – в долг просить. Однако встреча с другом так возбудила – почти всю ночь говорили, точнее, рассказывал я, а Максим страшно расстроен, переживал, даже пару раз, особенно когда про Ольгу Сергеевну рассказывал, прослезился и сам предложил:

– Этому парню, Руслану, надо помочь.

– Хотел у тебя в долг попросить.

– Какой долг?! – усмехнулся Максим. – Ты Зебу вспомни.

На следующий день на служебной машине Максима я поехал в Майкоп. Руслана я не увидел, сказали, что в больницу пошел. Я попросил передать ему деньги и тотчас на той же машине поехал в аэропорт Краснодара – я хотел видеть свою семью.

Та же ночь

Что-то не спится…

Если честно, я хотел по жизни писать. Не то чтобы писателем стать, а просто хотел про свою судьбу написать. А более, хотел отдать долг памяти тем людям, которые реально оказали мне колоссальную поддержку, – особенно дяде Гехо. А был еще Максим и еще были друзья… И вообще, что ни говори, а абсолютное большинство людей – это добрые и порядочные люди. А я в последнее время что-то на всех злюсь. Мне кажется, что в целом народ обмельчал, что ныне цель жизни лишь одна – деньги. А ведь были времена и были люди. Такие люди! Они лишь эпизод, лишь мгновение в жизни. Но этот эпизод и это мгновение многое в дальнейшем определяют. Ведь Максим не зря имя Зебы упомянул. Мы-то его всего раз пять-шесть видели, а какую он оставил после себя память.

…Это было в 1988 году. Мы с Максимом жили в одном рабочем общежитии. Хотя он и был младше меня, а нефтяной институт закончил раньше. Он учился на очном отделении, учился отлично и постоянно помогал мне в учебе. Жил Максим с матерью. Я точно не знаю, но вроде после развода родителей он с матерью как бы на время поселился в нашем общежитии, как раз в соседней комнате. И на работу после окончания вуза он попал в мое управление, и даже был какое-то время в моем подчинении. Однако Максим был парнем умным, целеустремленным, и заветная его мечта – дальше учиться, и учиться в Москве. Он так и сделал, поступил на стажировку, а потом и в аспирантуру в Московский институт нефти и газа имени Губкина. В Грозный он приезжал редко, даже летом на каникулах ездил в стройотряды, деньги зарабатывал. И вот как-то позвонил мне в Туркмению, сообщил, что едет в Западную Сибирь командиром стройотряда. Просит и меня поехать, в месяц до тысячи рублей можно заработать. С составом отряда я познакомился на вокзале в Москве: люди молодые, веселые, здоровые. Это студенты, стажеры, аспиранты. Здесь и гитары, и песни, и пиво с водкой.

– Пьют много, – пожаловался я Максиму.

– Поэтому я тебя и позвал, – смеется он в ответ. – Хоть один должен быть среди нас трезвенник – ты!

– Но водка… и пахать, – опечален был я.

– Не волнуйся. В стране «сухой» закон. На месте пить не будут. Не на что, некогда и взять негде. Все организовано и будет хорошо.

В принципе, так и было. Нас патронировало самое богатое всесоюзное объединение «Главнефтегазстрой». Мы доехали до Томска, а оттуда уже на вертолетах два часа летели до поселка Медвежий. Этот поселок совсем небольшой, прямо на берегу Оби. А река здесь как море, другой берег еле виден. Вроде зимой сюда есть дорога – «зимник», а летом лишь по воде или по воздуху – вот такое заброшенное место. В этой глухомани нашли нефть – от реки до места бурения наш отряд должен за два месяца проложить дорогу, бетонку, почти километр. Объем работы громадный, но и смета соответственная. Правда, нас здесь особо не ждали, жить почти что негде – предложили старый, вонючий барак, где раньше находились зэки. И где не только несносная мошкара, мухи и комары – настоящие кровопийцы, но еще здесь нас ожидал и рассадник клопов. Все эти бытовые неурядицы стали нипочем, так как выяснилось, что наряд на строительство дороги выписан на бригаду шабашников из армян, а нам предложено, как зэкам, заняться лесоповалом, другой работы нет. В принципе, эта работа гораздо легче и проще, но, понятное дело, что за эту работу и плата – копейки. Мы выразили протест. В этой дыре и нормальной связи нет, позвонить в Москву почти невозможно. Максим послал телеграммы: в институт, в главк. Но это было именно то время, когда страна уже практически была на грани распада. Ответа долго нет, а пришел такой: разберитесь на месте. А на месте местная администрация, которую шабашники уже задобрили. Но и мы не отступаем: все молодые, крепкие, и понимаем, что нашу работу просто за взятки продали. Да тут случилось то, что должно было случиться, когда молодые люди бездельничают, – кто-то купил или, как говорят, достал спирт, к тому же технический. Кто-то отравился, кто-то чуть в Оби не утонул, кто-то в тайге заблудился. Словом, началось самое ужасное: с нами были три девушки – два повара и медсестра, и эти красавицы, тоже будучи под хмельком, попали в лагерь наших конкурентов-шабашников. Посреди ночи одна из девушек прибежала, сказала, что их кавказцы бьют, насилуют. Максим, я и еще несколько парней бросились на выручку. Было темно и непонятно, и вроде я более всех получил, но в итоге в милицию угодил только я – повлияли чьи-то показания, будто бы я был самый агрессивный, и участковый почти целое дело завел, всю ночь бумаги писал. Правда, меня не посадили; тут и некуда было сажать и некуда бежать – болото и бескрайняя тайга. А участковый предупредил, что на днях по реке прибудет из района милиция – они мою участь решат. Я был в шоке, а Максим сообразил – меня надо отправить в больницу на освидетельствование как пострадавшего. Понятно, что и больницы здесь нет, лишь какой-то фельдшерско-акушерский пункт, и такой же участковый врач, как и участковый милиционер, – она тоже говорит, мол, все в райцентре решат, туда обращайтесь.

– А как? – воскликнули мы.

– Через день баржа ходит.

– Когда это будет!? – возмутился Максим. – Вы хоть осмотрите его, справку составьте.

– А что его смотреть – живой, здоровый. А синяки? Так они украшают мужчину… Ну, ладно. Вы москвичи – народ изнеженный. Тоже мне, баб не поделили. Тут местных девать некуда. Давайте свой паспорт.

Как и милиционер, она долго изучала мой паспорт, и вдруг выдала:

– Так вы не москвич. Вы что, чеченец? – ее взгляд явно изменился, в нем появилась жизнь. – А вы Зебу знаете? – впервые мы услышали это имя, и оно было произнесено с каким-то особым благоговением.

– Так вы не знаете Зебу? – удивленно переспросила она; встала, посмотрела на себя в зеркало, явно изменилась: вместо протокольной сухости – увядающая женственность, жеманство. – Есть повод, – как бы сама с собой заговорила она, – позвоню, Зеба точно приедет. Он земляков обожает… Знаете, года два назад здесь геологи очутились, а среди них чеченец. Вот с ним Зеба гулял. Такие хороводы устраивал… А вас он в обиду не даст. Зеба – это справедливость и порядок. Будем звонить.

Мы думали, что у нее есть надежная связь и можно будет в Москву и Грозный позвонить, а здесь какая-то допотопная рация, и та, как включили, стала трещать:

– Видать будет гроза, – по работе рации определяет погоду хозяйка. – Но я дозвонюсь. Первый, первый – это Медвежий. Как слышите? Прием.

Мы поняли, что до нас здесь более дела нет, ушли. А погода вдруг резко изменилась, подул такой сильный, порывистый, пронизывающий ветер. С севера свирепо приползла мрачная пелена, зависли мощные, тяжелые грозовые тучи. Резко похолодало, даже свитер не помогал. А тут началась настоящая буря, как в межсезонье бывает только в горах. Гром и молнии, шквалистый ветер и ливень не утихали пару часов. Потом, видимо, грозовой фронт прошел, немного распогодилось, чуть прояснилось, но еще пасмурно, мелкий, как осенью, дождь, прохладно. А в такой дыре, тем более в такую погоду, очень грустно, тоскливо. Почти весь наш отряд приуныл. Уже пошли разговоры, что надо возвращаться в Москву, ведь не за таким заработком сюда приехали. Уже и Максиму, как командиру, стали свои претензии и даже грубые упреки высказывать. Дисциплины и порядка в отряде почти нет – при таком раскладе и быть не может: все приехали поработать и заработать, а не как зэки за копейки лес валить… Конечно, можно было списать все на форс-мажорные обстоятельства и уехать восвояси. Но как и у меня, так почти и у всех денег на обратный путь нет, и если я еще могу жене телеграмму послать с просьбой выслать деньги, у меня какой-то запас есть, то у студентов и аспирантов ситуация иная. Максим в трансе, и он, сам признается, напился бы, да в стране, а здесь тем более, «сухой» закон, и у меня уже проблемы с милицией – чем все это еще обернется? Ведь я не для этого приехал. И если бы хоть сам пил, курил, гулял? А вдруг, глядишь, еще посадят? С такими невеселыми мыслями я накинул на себя чей-то плащ и пошел к реке, а более тут и пойти некуда. Я и не представлял, что река может быть такой. Настоящий шторм, волны. А вода совсем черная, как нефть, густая и страшная – клокочет, кажется, все, что приблизится, утащит, сожрет.

– В такую погоду вряд ли кто рекой пойдет, – вдруг услышал я за спиной.

Оказывается, участковый врач.

– А я дозвонилась, сообщила о вас.

Она еще что-то говорила, но мне это все уже надоело, и я побрел обратно в барак. От этой неопределенности и непонятности всего было невыносимо. Я от безделья устал, а тут такая блажь – из-за внезапной непогоды все мухи, комары и мошкара куда-то исчезли, даже воздух чище стал, и я решил хоть раз спокойно поспать, не слыша возле уха занудных насекомых и не почесываясь сквозь сон.

Меня разбудил Максим:

– Вставай. Зеба приехал. Тебя зовет… Там такой праздник! Вся деревня гуляет.

Оказывается, я проспал весь день и вечер. Уже одиннадцать, но здесь летом ночей почти не бывает. А погода как раз так разгулялась. Солнце на горизонте повисло, не хочет садиться. От былой бури лишь редкие облака да лужи. А в этой глухомани, где в это время лишь собаки лают и поздние петухи поют, во всю сибирскую ширь музыка играет, хор поет, да еще как поет; конечно, не гладко и стройно, но от души, свободно и раскатисто! Аж самому захотелось петь и плясать. Я даже такого не представлял – чей-то огромный, красивый двор (как потом выяснилось, местного партийного босса), вековые сосны, как в лесу, а меж ними большая, из резного дерева, очаровательная беседка. Громадный стол с размахом накрыт. Чувствуется, что здесь не впервой гуляют и что это традиционный, отработанный праздничный ритуал.

Я его сразу узнал, узнал по лицу, по острому взгляду и большому носу. Он сидел во главе стола; тоже меня признал, встал, сделал несколько шагов навстречу – худой, маленький, уже сгорбленный пожилой человек, очень сильно хромает – одна нога явно короче, и, вообще, он весь какой-то не пропорциональный, кривой, одноглазый. На левой руке лишь большой палец, и он им сжимает длинную папиросу.

– Марша вог1ийла! – приветствовал он меня на чеченском языке и еще пытался говорить. Я понял, что он чеченским не владеет – так, выучил несколько фраз. Но я, как мог, его поддержал, отвечал, как положено старшему.

– Так! – перешел на русский Зеба и сразу же стал прежним, каким-то упрямо-несгибаемым, повелительным, но не надменным, а наоборот, чересчур панибратским. – Налейте моему земляку, нашему дорогому гостю, как положено.

Тут же мне протянули до краев наполненный граненный стакан с едко пахнущим зеленым самогоном.

– Я никогда не пил и не пью, – категорично сказал я. Наступила неловкая пауза. Как и положено, ее нарушил тамада.

– В принципе, это правильно и похвально, – постановил он. – Тогда морс. Принесите морс, …как положено.

Местный клюквенный морс я просто обожал, но тут все не просто оказалось – морсу надо было выпить полную баклагу и залпом. С превеликим трудом, но я это исполнил.

– Теперь садись, – Зеба усадил меня рядом с собой.

Вечер продолжился, но, как я понял, не в прежней тональности. Зеба тоже перестал пить. Я себя чувствовал как инородное тело в этой среде. Поэтому я попросил у тамады разрешения уйти, мол, плохо себя чувствую.

– Давай, давай, завтра спокойно поговорим, – он меня проводил до ворот.

Понятно, что я уснуть не мог, – за день отоспался. А праздник тоже недолго длился, где-то еще с час. Потом меня фельдшер отчитала – из-за меня редкий праздник насмарку пошел: ведешь, мол, себя, как собака на сене. Лишь под утро я заснул, но вновь меня Максим разбудил:

– Вставай, Зеба пришел.

Он сидел в «уазике», курил. Увидев меня, вышел, улыбнулся. Я, как положено у чеченцев, старшего почтительно обнял. Мы вновь попытались поговорить на чеченском, а потом он вдруг выдал:

– Какие дряни! В этом бараке даже нормальные зэки не жили, одно сволочье. И знаете, почему этот барак до сих пор никто не разобрал, – руки марать не хотят. А вас, значит, сюда. Стройотряд из Москвы!.. Ладно! Они исправятся. Ну а ты, нохчо, пить-то не пьешь – правильно делаешь. А баньку, русскую баньку любишь? Молодец! И мне надо грешки смыть. Поехали… Командир, – это он Максиму, – и ты с нами поезжай, познакомлю с кем надо. Вы ведь работать и зарабатывать приехали.

Здесь особо не разъездишься – кругом болото, и банька оказалась рядом, да за большим забором: тоже все прилично. И мы с Максимом с удовольствием попарились, всю накопившуюся грязь смыли. А вот Зеба даже не разделся:

– Мне уже париться нельзя. Сердце.

В этот день мы толком и не поговорили – оказывается, Зеба бросил у себя дома гостей, прибывших издалека, услышав, что чеченец приехал. Если сложить все время, то мы с ним общались, в общей сложности, три-четыре часа. И он о себе очень мало рассказывал, более я слышал о нем от других, и все неординарное, и я могу это подтвердить, потому что буквально в тот же день нас перевели в лагерь геологов – там чистота, почти все удобства. А самое главное – нам вернули подряд на строительство дороги. Мы ликовали, с великим энтузиазмом взялись за работу, а тут новое ЧП – и не просто ЧП, а невозможность дальнейшей работы. У нашей емкости с дизтопливом кто-то сбил краник, за ночь почти тридцать тонн топлива утекло в песок. Кто это сделал, стало уже неважным, но накануне на проходящей мимо барже уехала вся бригада шабашников. Ситуация была почти непоправимая. Топливо сюда завозится только по зимнику. Конечно, если проплатить, то и летом можно доставить топливо по реке, но на это нужны деньги, у нас их, понятное дело, нет. Это – крах. И хотя на дне емкости еще оставалось тонны две-три топлива, и это при экономии на неделю хватило бы – а дальше что? Максим страшно нервничал, пытался что-то предпринять, куда-то звонил, телеграфировал. А я призывал всех к труду, сам нещадно работал и пытался доказать, что бетонный раствор можно делать не только в бетономешалках, но и вручную. Правда, это было явно неэффективно. В отряде начались шатания, саботаж, взаимные упреки, и как ожидаемое – групповая драка. Появились травмы. Вновь пришлось обратиться к местному фельдшеру, а она говорит:

– А вы знаете, раз повод есть, я снова Зебе сообщение послала. Он сказал, чтобы вы работали, а он поможет.

Имя и слова Зебы уже и в нашем отряде расценивались, как руководство к действию. И как ни странно, ребята так заработали, такой энтузиазм и производительность труда явили изумленному поселку. Мы почти весь световой день трудились, так что через четыре дня всю оставшуюся солярку израсходовали – и даже любо смотреть: почти четверть дороги есть. Но на этом механизация заглохла, и все стало. Максим догадался объявить день-два отдыха – мы неплохо поработали и оставалось лишь на что-то уповать. Хоть здесь повезло. Дни были жаркие, к реке тянуло. Кто купался, кто загорал, а кто и рыбачить пытался. На этой огромной реке особого судоходства нет – так, словно праздник, в день два-три пароходика проплывут. И они идут посередине, очень далеко, и даже в этой дивной таежной тишине их приветственный сигнал еле-еле достигает нашего берега. А тут вдруг сверху по течению послышалось что-то необычное, надвигался какой-то странный, разудалый крик, что-то вроде музыки и пения. И вот из-за прибрежного косогора стало медленно выплывать какое-то необычное, очень занимательное и оригинальное плавсредство. Мы уже могли его рассмотреть. Из мощных сосновых бревен сооружен большой плот. На нем большая цистерна. Всем этим хозяйством управляют пять-шесть гребцов. Еще трое идут по берегу, концы канатов у них в руках. Последние не бурлаки, они не тянут никакую лямку: плот идет по течению, а они удерживают его у берега, чтобы это еле управляемое сооружение потоком воды на стремнину не унесло. Но самое интересное в ином – на этой цистерне верхом сидят несколько человек. Мы поначалу Зебу и не узнали – на нем большая ковбойская шляпа. Рядом с ним – молодой кучерявый парнишка-гармонист, кто-то вроде местного шамана в бубен бьет, а еще один огромную бутыль с самогоном придерживает.

– Двенадцать тонн солярки, – говорит Зеба. – Все, что мог. А остальное довезут те, кто это натворил, – загадочно улыбается он.

– А это разве известно? – удивился я и выдал нашу версию. – Они ведь уже уехали.

– Далеко не уедут… И больше так делать не захотят… Поэтому я должен быстро вас покинуть.

Уехал он не так быстро, а лишь на следующее утро, за ним специально катер пришел. А до этого ночью вновь все село и весь наш отряд гуляли. Потом вновь начались трудовые будни. Я даже не ожидал, что ребята, в основном москвичи, такие трудолюбивые. Работа спорилась, общая картина дороги уже вырисовывалась, и, конечно, не без всяких проблем, но мы к сроку, к концу августа, работу думали закончить, как вновь остро встала проблема с топливом. Его осталось лишь на два-три дня. И мы с Максимом опять в отчаянии – нам необходимо еще как минимум тонн пятнадцать солярки, а вариантов нет; я собираюсь ехать в райцентр к Зебе, а тут от него очередной подарок. Напротив нашего села остановился речной нефтеналивной танкер – тридцать тонн дизтоплива для нас. Однако корабль с таким водоизмещением подойти к берегу близко не может, и слива нет. И тут на помощь пришло изобретение Зебы – это плавучая посудина типа плота. Два дня на слив ушло, но какая радость, энтузиазм и перспектива заработка хороших денег.

Мы уже вышли на финишную прямую, уже ждем и считаем последние дни, когда прибудет приемо-сдаточная комиссия, а потом и за нами вертолет. Уже все планируют, как в Москве на эту кучу денег – полторы тысячи рублей – все будут жить, что-то приобретать, долги отдавать. И вот тут мы вспомнили о Зебе, о его помощи, и кто-то предложил, как только деньги получим, всем скинуться и купить Зебе подарок, а может, и деньгами отдать. Но Зеба давно не появлялся, зато вновь появилась местный фельдшер и она печально сообщила: Зеба уже две недели как в районной больнице лежит – второй или даже третий инфаркт.

Я решил первым же плавсредством отправиться в райцентр. По моим представлениям, это должно было быть где-то рядом, чуть ли не за ближайшим косогором. А оказалось – более двухсот верст. И никакой это не райцентр, а просто более обширная деревня. Подстать и местная больница: вся обшарпанная, кругом грязь. Но внутри чистенько, аккуратненько. Я приехал под вечер, и меня местный сторож-старик даже к входу не подпускал, а я назвал имя Зебы, сказал, что его земляк, и он сразу преобразился. Сам проводил, шепотом подчеркивая, что Зеба в особой палате. Зеба был под капельницей, дремал. Накрыт легкой простынею, из-под которой выпирает его худющее, небольшое тело и костлявые руки. Я осторожно лишь ступил в палату, как он почти рефлекторно приоткрыл глаз и свободную руку сунул под подушку, да узнал меня, и его лицо вмиг изменилось, он улыбнулся. Вновь попытался говорить на чеченском, потом сказал:

– Я уж думал, уедете и не увидимся… Сестра! Позови сестру. А вообще-то не надо, – он сам вырвал капельницу, ваткой смазал ранку.

– Что вы делаете? Что вы делаете? – появилась медсестра.

– Ты не кричи, – ласково приказал Зеба. – Лучше мою одежду принеси.

– Какую одежду? Да вам не только ходить, даже вставать нельзя.

Следом появился доктор – очень пожилой мужчина.

– Зеба, я вас прошу, ложитесь.

– У меня редкий праздник, – улыбается Зеба. – Ко мне приехал очень дорогой гость.

– У вас постоянно гости.

– Не-не, это особый случай. Это земляк. Нохчо – чеченец! – он как-то торжественно поднял указательный палец. Тогда и я попытался что-то о важности здоровья сказать, но все было тщетно, и уже через десять минут мы вместе шли по селу к его дому.

Погода была прекрасной. Солнце еще не село, но чувствовалось, что короткое, бурное, сибирское лето уже на исходе – дни стали гораздо короче, и по вечерам с севера задувал очень прохладный, свежий и напористый ветерок, вся болотная мошкара прячется. Так что жить хочется. И народ, наслаждаясь последними погожими днями, вывалил на улицу, у калиток на лавочке бабульки сидят, о чем-то судачат, и – честно скажу, я был этим очень удивлен – издалека, лишь увидев Зебу, все, даже самые старые, вставали:

– Зеба, дорогой! Слава Богу, вылечился. Зайди к нам, чайку попьем. Такой борщ…

А Зеба почти ко всем подойдет, вежливо поздоровается и говорит, что сейчас зайти не может, что у него – важный гость, земляк. Я думал, что у Зебы лучший дом, а оказалось – какая-то неприметная развалюха. И даже это не его дом, а его друга Егора, а Зеба еще не вольный – он еще срок мотает, ему где-то с годик осталось, и он здесь уже много лет, так сказать, на вольном поселении, без права переезда, да у него и документов нет. Правда, об этом я узнал позже, на следующий день. А в тот день чего только не было у нас на столе, сельчане всего нанесли. За нами ухаживал Егор, где-то, может быть, мой ровесник, хотя по виду здесь возраст определить тяжело. Егор местный. Его мать еще в сороковые, как политическая, была сюда выслана. И Егор за что-то уже немалый срок отсидел, и теперь, благодаря связям Зебы, в родном селе на вольном поселении. Здесь таких абсолютное большинство. Но об этом Зеба говорить вовсе не хочет. Он меня все расспрашивает – как там в Чечне? Что делают, как живут? Оказывается, его заветная мечта – поехать на Кавказ, в Чечню, в родные горы. Он там никогда не был, но зато все стены в его жилище обклеены прекрасными видами Кавказских гор, и самое удивительное – у него великолепная и довольно многочисленная коллекция статуэток горных орлов. Все они сделаны зэками из камня, металла, дерева. Но больше всего статуэток, оказывается, сделано из хлеба. И в это поверить невозможно – такие твердые, красивые, просто искусство, и даже поражаешься, как такое возможно сделать в тюрьме.

За столом, по привычке, Зеба пытается хорохориться, но это у него не совсем получается, видно, что нездоров, и тогда он приказал:

– А ну, Егор, налей нашего лекарства.

– Зеба, нельзя. Врач сказал, нельзя. И курить нельзя.

– Давай, наливай, я сказал.

Он выпил полстакана самогона. Потом еще столько же за мое здравие, и ему вроде бы стало очень хорошо. Он, как даже Егор отметил, хорошо поел, много курил, говорил и даже предложил: а может, позвать девушек и музыкантов?

– Нет-нет! – возразил Егор, и я его поддержал.

– А может… Давай гульнем напоследок! – Зеба резко встал, вдруг в его руках появился пистолет, и он прямо в потолок разрядил всю обойму. – Вот так горцы гуляют!

Только сейчас я заметил, что весь потолок изрешечен. А Зеба вошел в раж.

– Егор! Скажи, чтобы столы накрыли! Загуляем! Гуляем, как всегда! – и тут он замер, сник, стал валиться набок.

Мы его схватили, понесли в соседнюю комнату на нары.

– Я быстро, за доктором, – сказал Егор. – Присмотри за ним.

Я не знал, что делать, как быть? Зеба очень часто, тяжело, с хрипами дышал сквозь широко раскрытый рот. Потом дыхание как-то выровнялось, успокоилось, и он со стоном лег на бок, к стене. Только сейчас я огляделся – какая убогость! Ее и не описать. Это все построено еще до революции каторжниками. Все теперь сгнило, обветшало. Я бы в этих условиях не выжил, а Зеба жил, много лет жил и сейчас ожил, сел на нарах, как-то удивленно на меня и мрак этой лачуги посмотрел и выдал:

– О, вроде вновь очухался… Не судьба, значит… Да что ж я так? Гость в доме, а я?! А ну, вставай! Гулять, жить будем! Пошли, – как ни в чем не бывало встал, и тут вдруг застыл.

Я подумал, что ему плохо, а он:

– Где Егор? Где дуло? – и насторожился, потом довольно шустро сунул руку под подушку, достал оружие, проверил. Оказывается, уже заряжено. Я даже не заметил, как его Егор зарядил, как под подушку сунул. А Зеба, как игрушку, внимательно и с любовью оружие осмотрел и, засовывая за пояс, сказал:

– Ты думаешь он мне нужен и меня спасет. Просто это мой, так сказать, очень ценный трофей, ну и подарок… А где Егор? Не нужны мне врачи… Да что это я? У меня такой гость – земляк, чеченец! А я весь раскис. А ну пошли.

Мы вновь оказались за щедрым столом.

– Пить-то ты не пьешь и очень правильно делаешь, – говорил он. – Но ты хоть поешь. Смотри, как соседки ради тебя постарались… И мне чуть налей.

– Вам пить нельзя.

– Теперь и не пить нельзя. Вот так, – он сам налил себе полстакана самогона, залпом выпил. Закусил квашеной капустой, закурил. Казалось, спиртное его несколько оживило, но веселым он не стал, наоборот, весь ссутулился и печально выдал:

– Видать, мечта всей моей жизни так и не сбудется.

– Какая мечта? – не выдержал я.

– Поехать на Родину, на Кавказ, в Чечню, в родные горы, – он грустным взором посмотрел на свои картины с изображением кавказских гор, на статуэтки орлов. Наверное, он очень хотел это кому-то сказать. По случаю оказался рядом я, и мне кажется, что эти записи отчасти я потому и веду, чтобы хоть как-то поведать людям, в первую очередь чеченцам, о том, что были такие люди, как Зеба, – не сломленные судьбой. И если бы я был хоть немного похож на Зебу, то я бы должен был досконально исследовать его судьбу, тем более что она характерна и показательна, и в назидание надо бы написать о нем отдельную книгу – как воспоминание, как пример, как память. Но я это не смог и не смогу. И у меня есть небольшое, но оправдание – я ведь не исследователь, не ученый, не писатель. И не было у меня по жизни времени и средств, сам пытался выжить и семью прокормить. Даже это не удалось. А надо было, как я, кстати, и хотел, посвятить год-два Зебе, его жизни и судьбе. Не смог, не захотел. А судьба заставила. Я заболел. Говорить не могу, писать начал и Зебу вспомнил. Если бы у меня было какое-то литературное мастерство, то я постарался бы передать жизнь Зебы, как положено, но этого нет и не будет, и поэтому я постараюсь передать так, как это рассказал мне сам Зеба, – лапидарно и без эмоций.

… – Я родился, – начал Зеба, – в Грозном, в 1923 году. Сейчас принято говорить, что мы, чеченцы, спустились с гор лишь с приходом советской власти. На самом деле, это советская власть нас снова в горы и пещеры загнала. И не только нас, а всех, в первую очередь самих русских. Ведь произошла революция, восстание, к власти пришли воры, жулики, отщепенцы, и их поддержала основная масса народа, крепостного народа, мужиков и холопов, у которых достаточно развита психология холопа, если не раба. А цвет и гордость России – интеллигенцию, дворянство, офицерство, в общем, просвещенную элиту стали методично выдворять, прогонять, уничтожать. Дошла очередь и до Чечни. И сейчас навязывают вранье, что, мол, чеченцы сквозь тюрьмы до революции за сохой ходили. Как бы не так, просто из-за всеобщей депортации мы все потеряли, а к примеру, еще в 1923 году мой отец и мои дяди служили в управлении британской нефтяной компании на правах соучредителей, имея в своей собственности целое месторождение нефти. Понятно, что мой отец и его братья попытались отстоять свою собственность, – их в 1924 году истребили. Тогда мой дед забрал нашу мать и троих ее сыновей, в том числе меня, и уехал из Грозного в родовое село, в горы. Но и туда щупальца советской власти приползли. В 1927 году нас, как кулаков, отправили в Сибирь. Я помню, как в пути от болезни умерла наша мать, совсем молодая. На очередной станции, где-то под Оренбургом, настежь раскрылись двери. На улице пурга, мороз, и ледяной, колючий снег хлынул в вагон, а вместе с ним и два солдата. Они просто за ноги схватили мать и как мешок выкинули из вагона. Наш дед что-то им говорил – получил прикладом в челюсть. Мои младшие братья горько плакали. Я уже не плакал, был, так сказать, старший, и мне кажется, что именно тогда мне захотелось быть сильным и смелым, чтобы постоять за близких и себя, чтобы наказать палачей, отомстить за мать.

Нас привезли в Джезказган, там был металлургический комбинат в рабочем поселке. Поселили в маленьком грязном бараке, полном блох. Деду уже было под семьдесят, но он должен был работать, потому что какая-то партия к этому призывала, и нас надо было как-то кормить, растить. Вначале дед был просто чернорабочим. Он бы долго не протянул, но из-за возраста сжалились, перевели вахтером. Работа уже не тяжелая, но постоянно надо быть там: трое суток на заводе, сутки дома – отсыпается. А мы практически предоставлены самим себе, то есть улице. Я за старшего. Тогда дети, подражая отцам, очень сильно меж собой дрались. Дрались двор на двор, улица на улицу, поселок на поселок, русские на нацменов и так далее. В общем, почти каждый день сходились, дрались жестоко, и я с самого детства был жесток и отчаян, и в этом деле очень преуспевал. Не только сверстников, но и тех, кто постарше, я бил. И с двумя, и с тремя справлялся, и вот мне устроили засаду. Их было семеро – двое с арматурой… Меня младшие братья ночью нашли, в барак притащили. Помню, как мой дорогой, уже старенький и сам нуждающийся в помощи дед вызвал врачей и милицию. Милиция развела руками, мол, все дети дерутся. А врач поставил диагноз – жить будет, но останется калекой на всю жизнь. Как мой дед страдал, переживал; он не знал, как мне помочь. Я видел, как от этой беспомощности на его глаза наворачивались слезы. Однако мир не без добрых людей. Недалеко от нас жил один странный старик-кореец, который и зимой и летом уходил в лес, там по пояс раздевался и босой делал какие-то замысловатые танцы-упражнения. Как позже выяснилось, это он вспугнул тех ребят, что меня на окраину города заманили и били; могли и до смерти забить. Как-то зайдя к нам, старик-кореец попросил меня раздеться и стал медленно гладить руками. И как ни странно, он с мороза зашел, а руки у него очень теплые, мягкие, успокаивающие. И он со странным акцентом говорит моему деду:

– Мальчик хороший. Мощная энергетика в нем, бунтарский дух и характер самурая… А мог убежать, и должен был убежать. Ведь как говорят русские, против лома нет приема. Но он не отступил. А надо было. Ибо, как сказал их вождь Ленин, шаг вперед, два шага назад… Я его постараюсь на ноги поставить. Только надо ко мне перенести. Желательно ночью, чтобы никто не видел.

Позже я узнал, что со мной было: поврежден позвоночник, поломаны два ребра и внутренности отбиты. Старик-кореец вроде бы ничего особенного не делал – только три раза в день он меня полчаса переворачивал со спины на живот, потом на бока и слегка давил, вытягивал, пальчиками массировал, конечности разрабатывал и все время поил какой-то сладковато-горькой настойкой, которая явно была на спирту, и я без боли засыпал. На третий день, когда пришел мой дед меня проведать, кореец вдруг сказал мне:

– А ну, вставай… Да-да, вставай. Не бойся. Ты ведь не трус, а боец.

И я с трудом, через боль, почти не чувствуя ног, но как-то встал.

– Вот так. Молодец!.. Теперь будешь заново учиться ходить. Это даже к лучшему, потому что отныне все зависит от тебя, от силы твоего духа и тела.

Ровно через неделю, поддерживаемый дедом и двумя братьями, я вернулся на своих ногах в родной барак. Однако это не значило, что на ноги встал. Я был инвалид, тело болело, ноги и руки не слушались, я даже ложку еле в руках держал. А тут вновь появился старик-кореец:

– В принципе ты здоров, идет процесс восстановления. Восстанавливаются испорченные и травмированные нервные каналы. Они со временем окрепнут – ты молодой. Но где-то кривизна и пожизненная скованность останутся. Чтобы этого не было, теперь, когда боли нет, надо начать специальные упражнения. Хочешь? Пойдешь со мной заниматься?

– Конечно, пойдет, – за меня ответил дед.

Поначалу мне было очень тяжело и, признаюсь, скучно. Эти, на первый взгляд, простые упражнения, похожие на танец, меня смешили, да просто так я сделать их не мог. А кореец не только все показывал, он со мной все время беседовал, объяснял, что это искусство – искусство борьбы во имя жизни. Это философия и гармония духа, тела и природы. Позже я узнал, что эта техника восточного единоборства или, как кореец говорил, способ выживания; выживания в экстремальных ситуациях. Он словно предвидел мою судьбу – готовил меня к этой участи, а когда прошли первые три месяца и я сел на полный шпагат, он мне вдруг сказал:

– Теперь ты полностью восстановился. Ты почти тот, каким был до травмы и даже гораздо гибче и выносливее. Ты сам чувствуешь это?

– Да, – уверенно отвечал я, потому что старик мне всегда говорил – сила в животе, и я чувствовал эту силу – мой пресс стал как железо.

– Тогда скажи, – продолжил кореец свои расспросы, – а у тебя еще есть мысль отомстить этим ребятам, что побили тебя.

– Конечно, есть.

– Вот это плохо. Значит, я плохо тебя учил. Ты должен избегать любого контакта с плохими людьми.

– А как простить? Все ведь об этом знают.

– А ты прости. Они свое, если заслужили, и без тебя получат. А ты не должен оглядываться, ты должен идти по жизни вперед. Надо хорошо учиться и все полезное изучать. Многое терпеть, многое не замечать и на всякую ерунду время и силы не тратить. Жизнь – это сложный путь, чтобы на всякую мелюзгу себя транжирить.

– Ну а если на этом пути как непреодолимое препятствие какая-то гадина поперек встанет?

– Главное – спокойствие, терпение, разум… Гадину обойди, не марай руки. Память и совесть.

– А если…

– Если оскверняют святое – то… Для этого и проходим эту философию борьбы как жизни… Хотя известно, что жизнь – это борьба! А борьба порождает зло. Вот так все в мире противоречиво. Но смысл жизни: что ты посеешь, то и пожнешь, а в итоге, там, где есть Бог, – а он есть везде – победит и восторжествует мир, правда, добро! Это и есть гармония с самим собой и с окружающим миром.

Вот в такой гармонии стала мужать моя юность. Жили мы очень плохо, бедно, голодно. Но так жили почти все. И мы бы, может, не выжили, если бы не наш добрый дед, который из-за нас даже в престарелом возрасте все еще пытался работать на шахте, пытался кусок хлеба нам заработать. И такой же был мой учитель – старик-кореец, который так и говорил, что сама судьба ему меня послала, чтобы мне свой опыт и знания передать.

– Если бы меня кто спросил, – продолжал свой рассказ Зеба, – какой отрезок времени в твоей жизни был самым счастливым, то, конечно же, те год-полтора.

Хотя, повторюсь, было очень тяжело – голод, постоянно мы испытывали голод – еды не хватало. И я в пятнадцать лет, когда по закону стало возможным, перешел в вечернюю школу, а сам устроился рабочим на шахте. Это не значит, что я бросил занятия и учителя. Наоборот, я это дело так полюбил, что просто уже не мог без него жить. Каждое утро я спешил к корейцу, вместе мы бежали на край города, и там я все больше и больше познавал свое тело, свою сущность и свой мир, как частицу Вселенной. И в эти минуты, в эти быстро утекающие часы (как потом, в тюрьме, время застыло) я забывал обо всем, я был счастлив, несмотря на то, что мир был очень суров, но ведь тогда рядом был самый родной и близкий человек – мой дед, был учитель, были младшие, дорогие братья, которых я очень любил, но не уберег… А хотел, мечтал, деду обещал. И поэтому я как-то попросил у учителя:

– Можно на занятия и младших братьев привести?

– Конечно, можно и нужно бы, и я очень хочу, так как должен свой опыт и знания передать. Но это почему-то запрещено. И даже с тобой заниматься мне опасно. Я вроде бы лечу тебя. Хотя и это опасно, нельзя.

– Почему? – удивился я.

– Не знаю, – простодушно улыбнулся мой учитель. – Власть такая. Из грязи – в князи. А у князя, любого местного царька, все остальные подданные. Мы же с тобой и вовсе ссыльные, а осваиваем кунг-фу – искусство гармоничной, значит, свободной жизни… Хе-хе, а здесь свободу не любят. Но ты, хотя бы внутри себя, должен быть свободным и стремиться должен к свободе… Ты еще юн и многое не поймешь, – он тяжело вздохнул. – Я-то уже отжил. А как вам тяжело будет с этими необразованными баринами жить… Терпи и поменьше болтай. Времена-то грядут все хуже и хуже… Беда.

Почти то же самое, тоже почти шепотом нам в бараке говорил дед. И он предупредил:

– Надо прекратить твои занятия с корейцем. Нездоровый слух ползает.

– Какой слух?

– Что он немецкий шпион.

– Так он ведь кореец, а не немец, – удивился я.

– При чем тут это? – шептал мой дед. – Им главное обозвать, а как на самом деле – неважно. Ведь нас тоже кулаками называют. А я и слова такого не слышал… Так что более к корейцу не ходи. А если вдруг начнут спрашивать – ты лечился и более ничего не знаешь. Понял?

– Понял, – сказал я, но на следующее утро, точнее была еще ночь, хоть и рано, но темно – поздняя осень, я просто не выдержал: ноги сами понесли, бежали и стремились туда, где я последний год испытывал настоящее блаженство, то есть свободу. Вместе с учителем я там занимался собой, словно танцевал, порхал как бабочка, чувствуя, как с каждым днем наливается силой, упругостью и уверенностью каждая мышца, каждый нерв и сустав моего молодого, растущего тела, моего крепнущего внутреннего духа и мироощущения. Здесь, вместе с учителем, я как бы попадал в иной светлый и счастливый мир, в другое измерение и другой миропорядок. Я жаждал развития и познаний. И, конечно, уверен, кореец не был никаким шпионом, и никуда он меня не вербовал, но он показал мне, что где-то есть иной мир, там гармония, порядок, а значит, и справедливость. Я хотел, мечтал и надеялся, что в конце концов мудрый учитель покажет мне верный путь в тот мир.

Вопреки принятому у нас строгому расписанию, учителя на нашем месте не было. Это был шок… Минуты две-три я стоял как вкопанный. И тут ощутил, чего раньше никогда со мной не случалось, что я весь вспотел, и это был липкий, холодный, противный пот, который обильно выступил по всему телу. И почти то же самое случилось с сознанием – оно как-то резко затуманилось. Я понял, что мой учитель уходит в тот благостный мир без меня, даже не показав направление, и дверь, огромная свинцовая дверь вот-вот за ним затворится, и я даже его не поблагодарю, не попрощаюсь. Как мог быстро, я побежал к дому учителя. Уже слегка светало, была ужасающая тишина, а на дверях не замок, а просто согнутый гвоздь. Я все понял, попятился назад, и вдруг крик:

– Ты что там делаешь? – из-за сломанного обветшалого забора лицо женщины. – Небось тоже шпион? – крикнула она. – А твой кореец, оказывается, шпион. Хотел бежать. На вокзале поймали.

Я ничего не сказал, побежал к нашему бараку. Дед как раз в печи огонь разводил. Недовольно глянул на меня:

– Я ведь просил тебя не ходить к корейцу: и ему, и тебе плохо может стать.

– Дада, – я бросился к нему и все попытался рассказать.

Его реакция меня удивила. Он тяжело встал, заволновался и говорит:

– Собирайся, быстрее. Отправлю тебя на лесозаготовку.

Я примерно знаю, что это такое, – это что-то очень тяжелое и невыносимое; добровольно-принудительная трудовая повинность. Ты не в заключении, но вместе с зеками пашешь – идет заготовка дров к зиме. И меня как-то раз уже хотели привлечь, но дед отстоял – я еще несовершеннолетний и теперь фактически единственный кормилец в семье (дед совсем ослаб, даже вахтером работать не может, и не берут – очень старый). А теперь он сам меня в какую-то таежную даль на месяц-два отправляет. Двое суток мы добирались до места назначения, но это не значит, что в какую-то даль. Просто наш паровоз пробирался по каким-то периферийным путям и больше стоял, чем шел. Доехали до какой-то тюремной зоны – кругом лес, точнее был лес, теперь словно ураган здесь прошел – такое творится. Все срублено, навалено мусора – просто издевательство над природой. Такое же отношение к людям, потому что первые двое суток нас даже не кормили – держались на том, что из дому взяли. А мне дед дал буханку хлеба, кусочек сахара, сухари (из нашего стратегического запаса), масла животного в спичечной коробке и две луковицы (вот так мы жили). Световой день в лесу, в труде. Дни, к счастью, короткие, но когда возвращаемся к вагонам, уже темно, освещения нет, и ничего не хочется, хочется лишь есть и спать. Кормят очень плохо – вечно перловая каша и подобие чая. Зато до рассвета можешь спать – это часов двенадцать-тринадцать. Но как в таком холоде уснуть. Лишь в центре вагона маленькая печь-буржуйка, но она только возле себя чуть обогревает.

Люди болели, двое умерли, и никаких врачей и лекарств. А до нас доведен план – двадцать вагонов отборной древесины, и при этом никаких условий для труда и быта. И кое-кто из нас даже завидует заключенным – у тех хоть есть техника, регулярное питание и бараки потеплее нашего дырявого сарая. Я о таком не грезил, наоборот, даже не представлял свою жизнь под дулом автомата, когда все под конвоем, словом, в неволе. А мы, что ни говори, более-менее свободные люди, и это ощущение я как заряд впитывал каждый день, и это меня, как мне кажется, поддерживало и спасало. Словно навечно заведенный будильник, я, как учитель приучил, ровно в 5:30 вставал, еще очень темно, все спят, а я уже по проложенной тропинке каждое утро бегал до чистенькой поляны у небольшого еще не замерзшего ручейка и под успокаивающее журчание воды, вспоминая учителя, делал свои упражнения, которые не только заряжали, но спасали, наполняли терпением и стойкостью. А еще я помнил наказ деда: никогда не увиливай от работы, все работают, и ты работай, не выпячивай свой труд, но трудись чуть более, чем остальные, и всегда в этом деле будь лидером, но не выскочкой. Наверное, поэтому меня, хотя я был моложе всех, через неделю назначили бригадиром. И я справлялся, и лишь одно очень угнетало меня – как самый младший, я спал в вагоне на самом отшибе, а там не только холод, но и сквозняк из щелей. И по этому поводу я тоже всегда вспоминал деда.

– Что за край, – досадовал он. – Здесь всегда, даже летом, холодно… Одним словом – ссылка, Сибирь… Эх, попасть бы до смерти на Кавказ. Хотя бы на день. Лишь бы там умереть и там быть похороненным – на родной земле.

Почему-то эти слова, на которые я ранее почти не обращал внимание, теперь все чаще, даже во сне, приходили на память и будоражили мое сознание.

Всего два месяца изматывающих работ, и к Новому году нас обязательно должны повезти домой. Но образ деда, очень печальный образ деда все чаще всплывал в сознании. Я уже предчувствовал неладное и даже хотел бежать, еле вытерпел, и когда за нами под Новый год прибыл паровоз, знакомый машинист отвел меня в сторону и прошептал:

– Твоего деда арестовали.

– За что!? – крикнул я. Ведь тогда ни я, никто иной не знали, что в истории СССР и человечества появилось понятие —

«1937 год». За два дня до окончания этого ужасного года нас привезли в поселок. На улице пурга, мороз под сорок. То же самое творится и в моей душе, но я не могу уйти – прямо здесь в конторе должны выплатить заработанное, какие-то гроши. Как известно, деньги у нас выдают нескоро, но когда начали, я проявил наглость, как бригадир первым взял получку и побежал к бараку (сказать, что это был дом, тяжело). Еще не зайдя в барак, только по виду соседей, я все понял, а увидел братишек – они хором заплакали:

– Дед в тюрьме умер.

– Когда?

– Позавчера узнали… Нас уже хотели в детдом определить. Мы сказали, что есть кормилец – ты.

… – С тех пор более полувека прошло, – продолжал свой рассказ Зеба, – и теперь я, конечно, знаю, что надо было, как учил наставник, перетерпеть, как-то приспособиться и попытаться уйти из этого осовеченного крепостничества – наихудшей формы человеческого развития и существования. Но я не смог. Я, как учил мой дед, хотел сберечь свою честь и достоинство. А с другой стороны, если говорить о теории моего учителя, – разве она его самого сберегла? Ведь пропал в безвестности и даже, как я знаю, потомства не оставил, он не мог, не хотел в этом обществе размножаться – холуев плодить. Впрочем, почти та же участь постигла и моего деда. А я – потомок моего почитаемого деда и ученик корейца-старика – впитал в себя обе эти жизненные школы. Взгляды этих старцев уже определяли мое мировоззрение, и превалировала, конечно же, традиция отцов – не сдаваться, помнить о чести… И это сделать бы я не смог, если бы не мой учитель. Его занятия дали мне здоровье, силу и мощь, которые меня зачастую губили, но в итоге они помогали выстоять, жить.

Мне было всего пятнадцать, и все было почти неосознанно, на инстинкте, жажде мести и торжестве справедливости. Я ничего не знал и даже не представлял, но я знал, что иду в бой, в последний бой. Наверное, поэтому я побежал первым делом в магазин, купил братьям много еды. Все оставшиеся деньги, до копейки, им отдал и сказал:

– Вернусь я – не вернусь, нюни больше не распускать. Живите в мире, вместе и не забывайте наших корней и традиций… Поняли?

…Все учреждения в – центре поселка. Здесь под Новый год все освещено, празднично, но людей нет – к вечеру пурга усилилась, мороз, ветер пронизывает, даже идти не дает. А я и не знаю, куда точно идти, и тут просто судьба – почти в центре площади, как бы наслаждаясь непогодой и споря с ней, как хозяин, широко расставив ноги, стоит очень крупный, толстый мужчина, и, что привлекает в первую очередь мое внимание, у него шинель даже не застегнута, на ветру играет, и китель так же. Как говорится – грудь нараспашку, мороз нипочем.

– Товарищ, товарищ, – обратился я к нему, – а где здесь тюрьма или милиция?

– А тебе зачем? – командным басом рявкнул он.

Ком подступил к горлу, слезы навернулись, но я себя пересилил:

– Там дед мой умер.

– Дед? – спросил он. Тут я почувствовал, как от него разит спиртным и еще чем-то жирным, острым. – А как фамилия?

– Дадуев.

– Дадуев? Хе-хе, так ты его внук? – он сделал шаг вперед, огромной, сильной рукой, до боли сжимая, схватил мой локоть. – На ловца и зверь. А ну, пошли, – худого, как жердь, он просто рванул меня, еще более сжимая хватку.

В этот момент я вспомнил прием учителя – «мертвая хватка». Это, конечно, совсем не то, и я знал, что смог бы вырваться и убежать. Но куда бежать? В барак, к братьям? А я ведь сам сюда пришел, и меня уже привели к зданию в сторонке. Тоже красочно-освещенный фасад, а только вошли – гнетущий запах, решетки, команда «Смирно», бряцанье оружия. «Повезло, на командира попал», – подумал я, а он тем же командным тоном:

– Этого в одиночку, – и стал подниматься по лестнице, а мне команда:

– Руки за спину, – нет, наручники еще не надели, но повели по соседней лестнице в подвал сквозь небольшой, темный, грязный коридор. Со скрежетом открыли большую, массивную, тяжелую дверь, втолкнули и заперли.

– С тех пор я взаперти, – усмехнулся Зеба, о чем-то долго, печально думал, закурил очередную папиросу и продолжил:

– Где-то более получаса я провел там один. Комната слабоосвещенная, небольшая, сырая, холодная. Стол, на котором настольная лампа, графин с водой, стакан и чернильница с ручкой, стул и скамейка, на которую я сел. Здесь давящая обстановка, воздуха не хватает. Застоялая вонь пота, мочи и крови. И показалось бы, как в гробу, да высоко, прямо под потолком, два зарешеченных окошка. Я подумал, куда они выходят? Так и не сообразил, к тому же эти решетки с виду – вековые.

Он зашел злой и усталый. Без шинели его тело совсем безобразное, свисает живот. Очень тяжело дышит, и видно, еще выпил, глаза красные.

– Хорошо, что встал, а то расселся. Стань вон там, – указал он на угол, отполированный телами бедалаг.

Он грузно сел, аж стул заскрипел. Включил настольную лампу, налил полный стакан воды, залпом выпил, уставился на меня исподлобья свинцовым взглядом:

– Из-за вас и праздник не праздник… Внук Дадуева говоришь? А зачем шел сюда?

А зачем я шел? Шел, чтобы хоть как-то заступиться за деда, хоть после смерти оказать ему какую-то почесть, по-человечески похоронить. И не скрою, как только я покинул братьев, я почувствовал ужасное одиночество и бессилие, я плакал, горько плакал, и хорошо, что такая пурга, – никто меня не видит, никого на улице нет, а я плачу, но иду. И тут, сквозь бушующий ветер, я словно воочию увидел суровый образ деда и услышал его глас:

– Ты ведь уже мужчина. Старший. Ответственный. Нюни не распускай. Это не поможет… Лучше не забывай, что ты чеченец. В руки себя возьми.

Я встал как вкопанный. Впервые в жизни я слышу, как бьет барабанный бой крови в висках, как давит затылок, как я тяжело и прерывисто дышу, и воздуха мне не хватает. И тут же я вспоминаю, что каждое утро перед зарядкой мне старик-учитель то же самое говорил:

– Так, в руки себя возьми. Все под – личный контроль. Гармония! Главное, дыхание. Ровно и спокойно дыши. Почувствуй жизненную сладость каждого кислородного глотка.

Так я и сделал. И сквозь эту пургу, этот колючий ветер и жесткий снег я почувствовал сладость жизни. Потому что во мне бурлила та же пурга, потому что я почувствовал гармонию с природой; я ровно и спокойно задышал и стал сильным, уверенным. И это чувство продолжалось до тех пор, пока я не вошел в это здание, но надломился, почти коленки затряслись, когда я попал в эту воняющую смертью камеру.

– Зачем шел? – вновь рявкнул начальник.

– За что деда арестовали? – жалким, не своим голосом наконец выдал я.

– Контра был твой дед! – гаркнул он. – Ненавидел нас и нашу власть. Разве не так? Ты-то уже не маленький, и это знаешь, – он почему-то улыбнулся или попытался улыбнуться. – А ты, молодое советское поколение, правильно сделал, что сам пришел. Так зачем ты пришел?

– А от чего дед умер?

– От чего умер? – удивился начальник, усмехнулся. – Подох. Хе-хе, ты и не поверишь. Никто его пальцем не тронул. Сам подох. Вот там же, где ты стоишь, и я его поставил по стойке смирно, как положено врагу народа стоять, и часовой рядом, чтобы не сел, не лег, а стоял – всю ночь стоял… наутро я пришел, а он, гад, стоит, только весь в дерьме – обделался весь. Вонь такая! А мне здесь работать. И я ему говорю: «Убери после себя… Как? Язычком, язычком все вылижи, съешь… Не съешь?» А он стоит, трясется, и слезы по седой бороде, пена в уголках рта… Упертый был дед. Кровь носом пошла, он упал. Я вызвал врача. Сам подох… да и сколько можно жить!?

Я это все слушал; наверное, как дед, тоже трясся и плакал, а начальник продолжал:

– А ты наше новое, молодое поколение, наше будущее – правильно сделал, что сам явился. Будешь на нас работать. А не то… Ну ты, я надеюсь, сам все понимаешь. Кто бы он ни был, а враг народа – враг! И мы все понимаем, в первую очередь – вы, комсомольцы. Ты ведь комсомолец? Вот! Ты обязан беспощадно бороться с врагом… Подпишешь бумагу. И гуляй Новый год. А после Нового года сразу же явишься. Работы много.

– А можно деда похоронить? – вырвалось у меня. – Он мечтал быть похороненным на Родине, на Кавказе.

Даже сквозь обильные слезы я увидел, как крайне изменилось в изумлении лицо начальника. Он даже откинулся назад:

– Ну вы странный народ?! Кого хоронить? В топке он. Откуда, думаешь, это тепло? – он посмотрел на часы. – Меня дома гости ждут, а я из-за тебя тут, – с шумом, толстыми ногами отшвыривая стул, он встал, гнев на лице. – А ну подписывай бумагу и пошел вон, пока я добрый. Отработаешь, может, прощу.

– Ничего я подписывать не буду и работать на вас никогда не буду!

– Что?! Ах ты свиненыш, сукин сын, – огромный, свирепый, страшно матерясь, он двинулся на меня.

Я в конец испугался, дрожал. А он большой, мощной лапой обхватил мою тонкую шею, склонил, потащил к столу:

– А ну подписывай, твою мать…

До этого, может, как трус, а более ощущая свою слабость и невольно думая о младших братьях, я все терпел, сносил, почти сломался – обстановка и обстоятельства к этому толкали… Но когда упомянули и оскорбили мою бедную, несчастную мать, мою священную память о ней, рефлекторно сработала тренировка учителя. Девиз – вся сила в животе! И словно внутри меня эта сжатая под напором большевисткой власти пружина выпрямилась, стала стержнем, и я, довольно ловко и неожиданно для властителя, вырвался, отскочил вновь в свой угол. А он от неожиданности – ведь он барин, а мы все его холопы – совсем рассвирепел. Всей тушей двинулся на меня, и теперь я не ожидал, что у такой туши такой резкий, уже прилично отработанный, мощный кулак. Лишь в последний момент, на инстинкте натренированности, я едва успел уклониться – удар пришелся не в челюсть, а в шею. Швырнуло к столу, но я не упал, а сгруппировался и даже боевую стойку принял, потому что этот удар ошеломил, но не вырубил, а, наоборот, встряхнул мое сознание, и главное, этот удар вышиб навсегда слезы из моих глаз, сделал ясным мой взгляд.

– Ах ты, гад! – начальник вовсе вышел из себя, он не привык к отпору и неповиновению.

Довольно легко я ушел и от второго выпада. А он уже тяжело дышал, сопел, побагровел от непонимания происходящего. Наверное, со всей классовой ненавистью, со своей «пролетарской» мощью он вновь бросился на меня, рыча – «Придушу». А я маленький, гораздо шустрее – просто резкий наклон, шаг в сторону, как наставник упорно учил – слегка помоги врагу, чуть-чуть подтолкни по ходу его движения. Что я и сделал, лишь касаясь его локтя и толстой спины. Теперь он влетел в этот отполированный угол, ударился головой, свирепо зарычал, разворачиваясь ко мне, и я понял, еще один его удар – и мне конец, а тем более попади я теперь в его объятия – точно придушит. Этот удар кулаком я тысячи-тысячи раз отрабатывал, но впервые на человеке, точнее, на этом дьяволе в человеческой плоти, применил. А в нем дьявольская мощь. Он не вырубился. На коленях, но еще стоит, стонет, сопит. Теперь из его рта пошли пена и кровь, зрачки недоуменно вперились в этот любимый им угол, и он огромными лапищами теперь тоже гладит, полирует этот угол, пытаясь встать, и встал бы, но у меня еще один, отработанный, но неапробированный удар – кончиком сапога в висок. Как опорожнившийся мешок он свалился, задергался в конвульсиях, и то, что он говорил про деда, случилось (и очень обильно) с ним. Также потекла кровь, даже из уха. И привычная для этой камеры вонь еще более усилилась…

– Знаешь, – продолжал Зеба, – в тот момент, я это хорошо помню, единственная моя мечта – побежать домой и напоследок обнять моих дорогих братьев. Но я даже и не попытался. Как говорится, не хотел их подставлять и не хотел даже попытаться бежать с места преступления, если это преступление. Когда через полчаса, а может и час, в камеру решили заглянуть сотрудники – начальник задержался, – я сидел на скамейке и читал Дуа, как дед научил. Я просил Бога за деда, отца, мать и братьев. И уже тогда я знал, что за меня никто не помолится, и эта дверь тюрьмы до смерти для меня не распахнется.

…Даже не верится, а с тех пор уже полвека прошло как одно мгновение. А знаешь, как в тюрьме, особенно поначалу, время медленно и мучительно идет. И ты ждешь, когда оно пройдет, настанет срок, и ты выйдешь на свободу. Я не вышел, все новые и новые сроки получал. Потому что никогда не отступал, не уступал, не сдавался. И это потому, что я был вооружен закалкой учителя. Но в основе – дух традиций, которые мне каждодневно внушал дед, и более того, просто своим примером показывал, как надо жить. Я свой опыт никому не передам. Я, по сути, одинокий и очень несчастный человек, потому что на мне род заканчивается, обрывается. А с этим жить и умирать тяжело. И я сегодня, почти смакуя, в подробностях рассказал, как я впервые убил человека, если это был человек. Я впервые это рассказываю. Однако думаю я об этом и переживаю почти каждый день. А дней у меня теперь осталось немного. И этот рассказ – как исповедь. Потому что я постоянно думаю, а что было бы, если бы я тогда бумажку подписал? Думаю, что мы с братьями выжили, выросли, женились бы. И у нас были бы дети и внуки. Нас стало бы очень много… Но кого бы я родил, вырастил, воспитал? Просто, чтобы мир не пустовал. Что бы я им рассказывал, какой пример подавал? Как бы деда, мать, отца вспоминал? С какой бы честью и совестью жил? Как именно жил?.. Хотя моей жизни и судьбе никто не позавидует… Но я – это как итог – ни о чем не жалею. Я всегда жил, как жил мой дед, как учил учитель, как диктовала совесть. Поэтому я сегодня спокоен – ибо, как гласит мудрость, лев и тигр сильнее волка, но волк в цирке никогда не выступал.

Да, сегодня я одинок. Но у меня очень много друзей, хотя и врагов немало. И я почти уверен, что все они, кто меня знает, меня уважают. С самого начала уважают. Ведь когда сотрудники явились в камеру, а я читал Дуа, я думал, что они тут же насмерть меня забьют. Нет, даже пальцем не тронули. В мире всегда абсолютное большинство добрых и честных людей. И этого начальника, садиста-палача, все ненавидели. А я – мальчишка, и вдруг такой поступок. Все всё знали. А я еще несовершеннолетний. Вот и написал следователь, что начальник был в предновогоднюю ночь пьян, на моих испражнениях поскользнулся, упал, виском об угол стола. Несчастный случай. Но я все равно виноват: оказал неповиновение – десять лет! И это, кажется, потому, что в поселке в нескольких местах на стенах кто-то написал: «Собаке собачья смерть»; «Зеба – герой!». А власть дискредитировать нельзя. Срок!

Вначале я был в юношеской колонии, это хуже всего – детсад. А потом перевели во взрослую, на рудники. Мы тогда и не знали, что такое урановые рудники – народ болел, штабелями грузили мертвых. А я молодой, сильный, каждое утро занимаюсь по заветам наставника, и у меня одна забота – братьям на свободе помочь, и я им помогал. Уже через год-полтора у меня было такое положение, что я их всякими способами из зоны мог поддерживать. Я никогда не был блатным и ненавидел этих бездельников. И хотя меня как-то нарекли этим званием, короновали, но я не был вором в законе и вообще это слово вор не любил. В детстве у соседей полмешка картошки своровал, так дед узнал, заставил отнести обратно, извиниться, а после так палкой ладони отбил, что я всю жизнь не только не воровал, но и воров презирал. Ведь они, в принципе, все так или иначе стукачи. А дед меня учил работать – даже чуть лучше остальных. Вот так я и на зоне делал. Не то что по черному пахал, но умел организовывать, где-то пример показать, а где-то заставить и проучить.

А тут война. Она для всех война. И такие как я фронту понадобились. Меня из Курганской области перевели аж на далекий Север. В Мурманск. И еще дальше – на полуостров Рыбачий, далее лишь Северный Ледовитый океан. Наша задача – обезвреживать акваторию моря от вражеских мин. Главная цель – подплыть к мине, попытаться вручную выкрутить запал и тогда доставить все это на берег. Задача очень тяжелая, почти невыполнимая, мы смертники. Потому что море холодное, постоянно штормит. А мины, как ежики, с щипами, не так коснешься – взрыв. Бывают просто детонируют, а некоторые с часовым механизмом. Нас на военном катере подвозят поближе, пересаживают в шлюпку по два-три человека и указывают цель, иногда и не одну. А к ней в этот шторм и подойти тяжело. Море ледяное, брызги, волны; мы мокрые, руки холодные, деревянные, непослушные; лишнее движение и – взрыв! Зато море – простор, свобода. Поначалу было очень тяжело. Я ведь даже толком плавать не умею, а моря, этой ледяной толщи под собой, до ужаса боюсь. В первую ходку повезло – и море было очень спокойное, и мина податливая, обезвредили и даже на буксире притащили, чтобы инженеры изучали конструкцию. А вот во второй раз я на веслах сидел, два моих напарника на носу – к мине подошли. А море играет, штормит. Очень долго они возились. Я им кричу: «Быстрее, осторожнее», а у самого руки оледенели, и у них тоже самое – вот и бабахнуло! Конечно, мне повезло, но и натренированность тела помогла. Меня и еще одного напарника даже не задело, просто швырнуло из шлюпки. В ледяной воде я пришел в себя, забултыхался, всплыл. И хорошо, что сапоги для тепла на два размера больше были, сами сползли, а ватник я скинул. Заорал. Был в панике. А тут напарник рядом всплыл – я ведь не могу, даже в такой ситуации, при ком-то нюни распускать. Взял, как говорится, себя в руки, тем более что наша лодка, хоть и прилично побитая, оказалась рядом, метрах в трех. Мой напарник, оказывается, был хорошим пловцом. Как размахался, до лодки доплыл, этим меня подстегнул. Мы оба за один борт ухватились, лодку чуть не перевернули. Для противовеса я двинулся к другому борту. Кажется, совсем чуть-чуть – всего два-три метра, но какое это было преодоление. Руки уже окоченели, а самое тяжелое – поясница как камень, в почках адская боль, давит смертельно, даже сознание почти отключается. И что значит телом владеть – я из последних сил смог на руках подтянуться, бросил себя на дно лодки. Сделать что-либо еще я уже не мог; не то что кого-то спасти, я и сам был почти при смерти. Даже не помню, как меня спасли. Позже узнал, что на военном катере, который вывозил нас в море для зачистки акватории, один из младших офицеров был наш земляк. Он знал, что я чеченец, и после взрыва настоял, чтобы катер пришел за нами… Так меня и подняли на борт. Именно этот земляк лично занялся мной, не дал умереть, а на берегу сумел меня поместить в санчасть, где меня вылечили. Жаль, я его имени так и не узнал.

А потом наступила зима. Очень суровая зима, даже для приполярного края. Море замерзло – это как бы спасло, но условий даже для тюремной жизни в такую стужу там не было. И могли мы все просто так умереть, но родине нужны рабочие руки. И здесь мне где-то повезло, повезло потому, что физически крепок, – меня выбрали и отправили в поселок Печора на стройку железной дороги. За очень долгую тюремную жизнь я объездил в вагонах-заках весь Север и всю Сибирь – куда меня только не бросали и не перевозили, но именно в Печоре я стал настоящим зэком, к тому же – рецидивистом. Дело в том, что я тогда понял, что совет деда, – когда все работают и ты работай, даже чуть лучше других, – это для нормального общества, в нормальной среде. А здесь, либо ты скурвишься, либо подохнешь. Точнее, и скурвишься, и подохнешь. Еда скудная и паршивая. Условия жизни – ужасные, ибо мы и здесь спим в скотских, почти не отапливаемых вагонах, а я холода уже боюсь. Работа – каторжная, очень тяжелая. И в первое время я еще пытался, как обычно, раньше всех встать и зарядку сделать. Но это стало в тягость, невыносимо и невозможно. Организм истощился, не выносил этих нагрузок, и я уже не мог, просто не мог по утрам вставать. Но хуже всего иное. Здесь так называемая черная зона – правят блатные, так называемые воры в законе, и они, разумеется, сами не работают, но даже эту скудную еду у нас частично отбирают – как положенную дань за их нахальство и преступную жизнь. А мои утренние занятия они вообще подняли на смех, а потом, раз я такой здоровый, предложили самую тяжелую и опасную работу: вручную тяжеленные рельсы разгружать и укладывать. Но есть работа и полегче – параши убирать. Последнее – для совсем и навсегда «опущенных». Эти условия были озвучены в отдельном, более комфортабельном вагоне местного пахана. Здесь же обреталась его свита, человек десять, и я знал, что все они как минимум заточки имели. Как я ненавидел их, а более – самого себя. И как забился пульс, и участилось дыхание, а я хотел жить, и нужно было терпеть, и надо подумать, ведь я, по сути, здесь новичок и совсем молодой.

– Можно подумать? – спросил я.

– Здесь думаю только я, а остальные исполняют, – это был уже взрослый, лет за пятьдесят, смуглый, на вид еще крепкий мужчина, с суровыми чертами лица и таким же голосом. – Выбирай, живее!

– На воздух, – я выбрал первый вариант.

– Ужин и завтрак будешь отдавать, – еще одно наказание. – А еще раз будешь выпендриваться, в параше утоплю. Понял? Пошел на…, …твою мать!

Даже не помню, как я добежал до своего вагона, мне нужно было раздобыть хоть что-то из холодного оружия – во мне горел план, точнее страсть. Утром, как и некоторые другие, пойду относить свой скудный завтрак, как-нибудь приближусь к этому пахану и тогда… Видимо, я уже терял навыки учителя, уже не было терпения, спокойствия, а гармонии в этом месте быть и не может, и это мое состояние заметил мой сосед – мужчина уже очень взрослый, уже много повидавший и испытавший:

– Зачем тебе заточка? Пахан вызывал? Не глупи. Не подпустят. Ну а если даже подойдешь – его и еще какую тварь сделаешь, ну и что, и тебя тут же замочат, и никто глазом не моргнет.

Он посмотрел по сторонам и на ухо шепотом:

– Больше оружия не ищи – донесут, кругом его стукачи – выслуживаются… Есть мысль. Он-то на «воздух» не ходит, здесь в лагере остается. И я думаю, в сортир-то он пойдет, и небось один туда ходит. Вот тогда тебе пригодится, – он тайком сунул мне заточку.

Не спал я ту ночь. И не оттого, что боялся и настраивался, а оттого, что не знал, как наутро я на подносе завтрак понесу и что говорить буду. Но я пошел и попросил второй вариант. Руки и голос у меня дрожали. Дрожали от обиды и злости на самого себя. А пахан уж очень долго на меня смотрел:

– Странно, – сказал он. – Твой выбор.

Сразу же после завтрака – построение и развод, и я думал, что тюремному начальству передать «волю» пахана еще не успели и все откладывается на завтра, а как до этого дожить? А тут все оперативно. Лагерь опустел, почти все, кроме нас – пяти-шести «парашников», ну и пахана с охранником, ушли на работу. Я думаю, как быть, может, прямо к вагону пахана, но там как раз вышка, словно его охраняют. Хорошая пика у меня есть, и с двумя я точно справлюсь, но надо действовать втихаря. А тут мне приказ – в сортир пахану ведерко с теплой водой доставить, задницу подмыть. Вот тут я постарался – кипяток взял. У пахана и всех блатных сортир свой, немного в сторонке, и вышка поодаль, на ней никого не видно. Я иду по тропинке и знаю – либо я, либо меня, и выбора нет, и я доволен, дыхание у меня ровное, спокойное – тишина, лишь снег хрустит. Пар на морозе клубится из большого, наполненного до краев ведра. Перед сортиром верзила – охранник пахана, так, даже по осанке видно, – мешок дерьма. Он на меня брезгливо смотрит и выдает:

– Слушай, а не горяча ли вода?

– Проверь, – я поставил перед ним ведро.

Он только наклонился, а я дважды в бок пырнул – еще неумело, он стонет, пытается кричать.

– Эй! Что там? – услышал я властный голос пахана.

Я взял ведро, быстро подбежал к сортиру и грубо постучал:

– Кто? Кто там?

– Место пахана занято?

– Что, кто это?

Я с силой дернул дверь, а она и не заперта – пахан ждал меня. Сидит на очке, штаны спущены и финка уже в руке. …Забегая вперед скажу, что в то время на зоне могло быть лишь холодное оружие. Это только после смерти Сталина и амнистии Хрущева сами менты на зону огнестрел занесли, и править в зонах пытались всякие шакалы. А в то, еще военное время, все решали сила и решительность – не хочу употреблять слово мужество.

Я мечтал пахана в сортире утопить, так он мне был ненавистен. А он, хоть и без штанов, но тоже вооружен, да, наверное, мой вид его ошарашил – он даже не дернулся, лишь глаза навыкат, а я на его голову – кипяток и тем же ведром по башке, и лишь потом пошла в ход пика. Понятно, что все равно узнают и будет очень непросто, но я все равно хотел тихо улизнуть. Но с ближайшей вышки приказ:

– Стой! Стрелять буду! – выстрел. – Ложись! – я лег на снег.

По всем рассчетам меня должны были судить, и первым делом начальник зоны, а он мне:

– А ты наглец, наглец…

Этого начальника зоны назначили совсем недавно. Он фронтовик, был ранен, прямо из госпиталя – сюда, и особо в деталях зоны еще не разбирается и в наших жизнях тоже – для него главное выполнить план, то есть партзадание, и он об этом высказался:

– А кто будет теперь рулить? Хаос будет. Мне работа нужна. План.

– Мы еще лучше будем работать, – машинально, как рапорт, выдал я.

– Да?.. Молод еще, …но наглец. Дерзко… Так ты за это и сидишь, – он внимательно меня осмотрел и как тестовый вопрос:

– Если отпущу, куда пойдешь?

– В свой вагон.

– В прежний?

– Теперь иной положен.

– А справишься?

– Пока справляюсь…

Зеба кашлянул, продолжая свой рассказ:

– Вот вроде бы и до сих пор справляюсь или кажется, что справляюсь. А знаешь, в чем секрет. На зоне, да наверное, и в жизни так же, в целом законы волчьи – побеждает сильнейший, и он вожак, и ему все подчиняются, и за ним следуют, пока он в силе. При этом никому, даже себе, верить и все доверять нельзя. Поэтому постоянно надо быть начеку, в форме, и спать с одним открытым глазом.

– Ха-ха-ха, – засмеялся Зеба, – теперь глаз всего один: так что вовсе не сплю. Шутка!.. Ну, а еще – это мой личный принцип – раз вожаком стал, то надо о стае заботиться, соблюдать иерархию, но и блюсти справедливость. Однако равенства всех и вся быть не может, потому что все люди разные, а многие неблагодарные, невежды, трусы и просто от природы рабы – и спрос с них такой же. Словом, было очень и очень нелегко. Тюрьма – есть тюрьма, но я справлялся – еще живой. Но пару эпизодов хорошо запомнил.

…Где-то через год, тоже зимой, наш начальник зоны умер, говорили от боевых ранений, и нам прислали нового – какая-то штабная крыса, к тому же из политчасти. Так этот новый начальник меня пару раз вызывал и вел недостойные беседы, хотел низвести меня на уровень стукача – я его как можно деликатнее послал. И тогда, мне кажется, он поспособствовал кое-чему…

Дело в том, что я, как говорили, был самым молодым авторитетом, про которого и «пахан» сказать невозможно. К тому же я воровской и блатной мир особо не признавал, да и меня они не все поначалу признавали. Но я жил и хотел жить согласно своим жизненным позициям, и, конечно, у меня была как ответственность, так и установленные лично мною кое-какие привилегии. Однако я очень редко, как учил дед, оставался днем на зоне, в основном постоянно выезжал на работу. И вот как-то неожиданно лично я получил наряд от начальника зоны поехать на самый отдаленный участок, мол, там работа не идет, надо дисциплину наладить. Это карьер, где мы щебенку для железнодорожного полотна добывали. Карьер километрах в семидесяти от нашей зоны. В пойме реки Велью, притоке Печоры. Туда отвозят на неделю – с понедельника до субботы. И я знал, что там работа очень тяжелая, а условия жизни еще хуже. Я там даже никогда не был и сразу понял, что это не к добру, мои близкие пацаны это тоже подтвердили, и я мог как-то увильнуть – как-никак, а вроде пахан, и зона считается черной. По крайней мере, я этот статус не уронил, теперь понял – проверка на вшивость, стало быть, еду. А тут перед самым отъездом нам такой шмон устроили, даже пику и финку я взять не смог: насторожился, мобилизовался – я тогда был молодой, крепкий, а став паханом, физическую форму каждый день поддерживал. Доехали нормально, в первые сутки – ничего особого, и я уже было расслабился, как на второй день пришла машина с провизией и, чего раньше не бывало и не могло быть по распорядку, с ней же пятеро новых зэков – якобы новичков, новичков для нашей зоны, а по их виду такого не скажешь… Я сразу их узнал, все понял. И они с момента появления не скрывают свои замыслы – с явным вызовом, в наглой позе стали, закурили, смотрят на меня – с ненавистью и презрением, словно они уже здесь хозяева. Первым, кто их должен был приструнить, хотя бы для видимости, начальник караула, а он вдруг как-то так демонстративно, чего тоже никогда не было и что не положено, дает команду охранникам:

– Хавку привезли. Все сюда. Перекур. Обед, – и мне с улыбкой, – а ты за порядком следи, Папаша!

…Иногда на зоне начальство разрешало зэкам для развлечения кое-какие театрализованные представления показывать, обычно идеологические. Это для отчета, как морально-нравственное воспитание, и чтобы заняты были, – в общем, дешевая показуха, в которой участвовали лишь интеллигентики из столиц. А тут такое представление подготовили, и сами надзиратели демонстративно удалились. Мы, зэки, остались одни, почти без присмотра. Все застыли в ожидании, все перестали работать, и скрежета лопат, стука ломов и кирок не слышно. Мы в котловине, в давно разрабатываемом карьере, где отвесные почти восьми-десятиметровые стены из камня и гранита. Обычно наверху постоянно наблюдают два-три охранника с карабинами и собаками, теперь их нет. И я прикинул (заключенный всегда об этом думает), как бы можно было отсюда удрать? Есть в конце карьера более-менее пологое место – там случился обвал, камнепад. Да все на виду, как на ладони – стрелок как куропатку на мушку возьмет. Можно бы попробовать ночью, но здесь в котловине по ночам такая акустика, каждый шорох эхом отдается. Порою, из-за рыхлого снега, даже мы слышали, как по месту этого обвала в карьер волки или шакалы с лисами спускаются – их наши жалкие объедки и отходы влекут, и наши овчарки тогда жалобно воют или скулят. А сейчас – тишина. Напряженная тишина. Никто нас не охраняет – беги. Но куда бежать? От кого бежать? От этой бригады? Между нами метров тридцать-сорок. Пришлые достали заточки. Я выхватил лом у близстоящего зэка. К этому моменту я готовился, ждал, и поэтому у меня дыхание не совсем спокойное, но ровное, и я его чувствую и контролирую. Эта кучка крепких, уже зрелых и по виду матерых зэков почти одновременно, как бы единым фронтом, грозно двинулась в мою сторону. Я сделал несколько шагов назад с целью дойти до стены карьера, чтобы никто со спины не напал. И тут к ним, видимо, уже по договоренности, примкнули еще двое из наших – у одного лом, у другого в руках кирка. И самое обидное, что один из этих двоих почти самый близкий и доверенный друг – меня братом называл, и я его своему искусству борьбы учил. Все против меня, да еще и предательство – мое дыхание сбилось, пульс неровно и часто задурил… И я даже не знаю, что случилось. Не сказать, что я так смерти испугался. Я не хотел, чтобы у всех на виду меня эти твари замочили. И ноги сами понесли меня к месту обвала, к бегству, к спасению. И сознание об этом заботилось, потому что я тут же бросил лом, выхватил у встречного зэка штыковую лопату: она легче и нужнее.

…Учитель мне всегда твердил – главное дыхалка, выносливость, поэтому надо заставлял себя бегать. Это я полюбил, и здесь по утрам бегал, один бегал – мой «брат» это не признавал. И сейчас я побежал, изо всех сил побежал. И я думал, что вот-вот раздастся выстрел и даже шквал огня, залают овчарки, и все… все закончится, я отмучаюсь. Так даже лучше и быстрее, чем от заточки или кирки. Но выстрелов и криков нет, и собаки не лают, лишь бешенный пульс в ушах, лишь мое очень тяжелое и учащенное дыхание и хруст снега. Все против – надо бежать! До места, где случился обвал и где я мечтал вылезти из карьера и бежать дальше, – метров пятьсот-шестьсот, так что пуля из карабина охранника уже не достанет, а я отрываюсь, и далее вроде бы все зависит от моих сил. Но я дальнейшего не учел, просто не предвидел – там, где камнепад, снег тем более будет сползать. И действительно, у самого подножия – огромный, сползший снежный пласт, как язык дракона. Но только тут есть шанс подняться, вылезти из карьера. Я полез. И сразу же стал проваливаться почти по пояс, по грудь, а то и полностью. Я этого не ожидал. Лопата, конечно, помогает, но она не спасает, потому что мне очень тяжело, – я прокладываю путь, а преследующим проще по уже проторенной тропе за мной бежать! И, признаюсь, я все с нарастающей паникой и отчаянием понимал, как расстояние сокращается, и я даже слышал сопящее дыхание сзади. И мне казалось самое страшное – вот-вот прямо в задницу заточку воткнут. А я даже обернуться не смею, гляжу только вверх: еще всего метров десять-двенадцать, а там подъем еще круче, но снега там вовсе нет, лишь каменная стена – там я оторвусь.

Думая об этом, я стал делать более резкие и отчаянные рывки, а снег подвел, подо мной обломился, резко сорвался. Полетел бы я прямо к этим в лапы, да сноровка и лопата спасли: я сгруппировался, вонзил лопату, зацепился… И что я вижу – оказывается, со страху я уже высоко залез. Мои преследователи поодиночке по моему следу карабкаются. И первый среди них мой «брат», мой первый и последний ученик, и он, ой, как плохо дышит, и кирку выкинул, небось тяжелая, теперь лишь заточка в руке. Он застыл – прямо подо мной, как говорится, рукой подать, а лучше – лопатой.

– До сих пор помню, – продолжал свой рассказ Зеба, – что я тогда почувствовал. Я почувствовал теплый, обильный пот, словно после хорошей тренировки перед боем. И я, кажется, улыбнулся или ухмыльнулся – ведь они теперь поодиночке, я один на один, тем более позиция у меня лучше. Вот только я не помню другое – сказал ли я что-либо напоследок своему «брату»? Наверное, «Сука!» – сказал. А говорить иные высокопарные слова времени не было – надо было действовать быстро, но с расчетом. Атака, бить наверняка, и к очередной цели. Теперь обратный ход; главное, успеть, чтобы никто не убежал. Оказывается, я своего «брата» неплохо подготовил. Он сумел отвести выпад лопатой. Но это был не основной удар – в полете вниз я целился сапогом в колено задней, прямой, опорной ноги. Он простонал и, падая, все же ухватился за мою ногу, а зря… Почти в упор я видел его глаза – они все поняли, и он уже отпустил мою ногу, но в последний момент получил удар той же лопатой в переносицу. Кубарем он полетел вниз по проходу, сбил идущего вторым, и они оба как мешки покатились вниз. Туда же хотел было двинуться и я, успев подумать, что это усложняет мою задачу, как что-то резко бабахнуло, словно кость мамонта надломилась, – и такой нарастающий, бухающий гул. Неожиданно снег под ногами поплыл, я изумился, и тут – страшый удар, мрак, понесло, закружило. В первый момент я подумал, что-то взорвалось. Это где-то было похоже на то состояние, когда после взрыва мины бросило в ледяное море. И здесь я стал карабкаться, пытаясь выплыть, и выплыл, увидел свет, вдохнул, и вновь мрак, закрутило, завертело, вновь я всплыл, успел вдохнуть, и вновь кошмар, крутит, но я пытаюсь выплыть, и вдруг как ступор – стоп, и мой вес по инерции чуть качнулся, завис… Тишина, мрак, как в гробу, задыхаюсь. И тут кашлянул, это спасло – от снежной пыли освободилась носоглотка. Но дышать тяжело, и некоторое время я был в смятении, пока четко не понял – это обвал, снежная лавина.

Мне, конечно же, повезло. Повезло оттого, что был почти наверху и попал на край лавины. Еще, как и всегда, моя натренированность – я постарался как можно быстрее в такой ситуации успокоиться, выровнять и утихомирить дыхание. А следующая проблема – где я теперь нахожусь? Где верх, где низ? Я ничего понять не могу, полностью потерял ориентацию, словно земного притяжения нет. Это невероятное состояние полной прострации, когда твое сознание совсем дезориентировано, и ты, со все возрастающей паникой, начинаешь кричать, дергаться, нервничать. А дышать почти нечем, и ты задыхаешься. И я даже почувствовал, что вроде как засыпаю, точнее теряю сознание – кислорода нет. И тут, как спасение, – слюна. Потекла обильная слюна, чуть наискосок, к нижней челюсти. Я понял, что нахожусь почти в вертикальном положении, и это уже хорошо. Я постарался, как только мог, подтянуть к животу ноги, руками загребая вверх, словно рывок в воде. Вроде ничего, пространство расширилось. Я еще раз вдохнул, еще один рывок, и мне показалось, что сверху посветлело. И тогда я заработал, вибрируя всем своим существом…

Как прекрасен был мир! Как он был светел и мил! А какой сладкий воздух! Какое счастье – дышать! Спокойно, свободно дышать! Наверное, тогда я впервые в жизни понял, что такое счастье, гармония и сама по себе жизнь. Но это блаженство мне было не суждено продлить, оно резко, как сон, как мираж, оборвалось, потому что до моего слуха долетели звуки выстрелов, крики, лай собак. Я посмотрел вниз, в карьер – там то ли зэки, то ли черти, но я точно знаю, что это ад. Я туда не хотел, никак не хотел, поэтому я побежал. Побежал наверх, вновь прокладывая тропу в неведомую высь, где мир, счастье и гармония. Где, наверное, можно сказать – человек на земле! Я живу! Это чувство я испытал, когда выбрался из карьера. Такой вид, такой простор! Неужели этой земли человеку мало?! В любом месте поставить шалаш и жить. Ведь я бы никому не мешал. Тут и некому мешать – ни души. Но я вновь ошибся – и здесь жить не дадут, я вновь слышу выстрелы, лай собак. Но я не хочу это слышать, не могу их видеть, с ними жить, точнее, гнить. Мне хотелось бежать, надо было бежать от этого и из этого ада. А куда бежать, к кому бежать? А вон к той горе, к той сопке, что возвышается над бескрайней долиной. Почему именно туда? Не знаю. Может, потому что я горец, я чеченец, родился и рос, пусть недолго, да в горах. Но если бежать на эту гору, на эту голую гору, я буду на виду как на ладони. Лучше и легче ведь в низину, там замерзшая река, бесконечные леса, и я смогу укрыться. Нет! Я не хочу скрываться, не хочу в темень, в пещеры и леса. Я хочу простора! Хотя бы на мгновение еще простора, еще свободы, чтобы свободно дышать, и как дед завещал – быть всегда чуточку выше… Гора поманила меня, позвала, вознесла меня ввысь над всем этим гадким, человеческим миром!

Однако путь к вершине, как и сама жизнь, оказался совсем не легким и не близким. Но я бежал, я летел, я катился, особенно поначалу, когда был спуск к реке и я попал в густой, темный, хвойный лес, и здесь я едва-едва уловил преследовавший меня лай собак. Лишь на мгновение я остановился, лишь на мгновение я испугался, призадумался и, вспомнив зону и карьер – как ад, я вновь побежал, еще быстрее побежал. И я не чувствовал себя преследуемой дичью и о собаках я особо не думал, потому что я уже слышал приятное журчание реки: она не вся промерзла. А за рекой собаки меня не достанут, и там, я думал, до вершины рукой подать. Я уже был в широченном русле реки. Уже выискивал брод, как бы по камням и льду перейти, как лай усилился – собак спустили с поводков. Овчарки две. Знакомые. Первый – здоровый, крепкий кобель, говорили, что смесь овчарки и волка. А вторая значительно отстает, больше лает. И здесь я знал, что поодиночке с ними справлюсь. Тщательно увесистый камень подбирал и думал, кобель испугается, а он сходу – в прыжок, как обучили, – и к горлу. Мне руку прилично прокусил, а череп у него такой крепкий, аж камень разбился. И я приготовился вторую встречать, но здесь примеси волчьей крови нет. Стала передо мной, хвостом повела, поскулила и по своему же следу обратно побежала. А я бросился к реке. Прыгал с камня на камень, скользил, по пояс промок, но это не могло остановить движение. Я специально не употребляю слово «бегство» или «побег». Потому что я не убегал, а, напротив, бежал навстречу – навстречу миру, свободе, жизни! Но подъем был лишь на вид легкий, близкий, простой. Все в жизни обманчиво: и вершина порой казалась недостижимой, порой совсем исчезала из вида, порой даже, казалось, удалялась. И становилось все тяжелее и тяжелее, и склон все круче и круче, а ветер и мороз все крепчают и крепчают, я должен был отдохнуть, ведь устал, проголодался. Но лишь раз я остановился отдышаться, осмотрелся – пожалел. Далеко внизу, по моему следу, как блохи по шву, карабкаются черти-охранники, хотят меня вновь в свой ад затащить. Нет! Более я не останавливался, я не уставал, потому что я хотел, я мечтал, я жаждал хотя бы раз побывать на вершине. На вершине моего мира, моих иллюзий и моих грез!

И казалось – вот вершина! Я взбирался, карабкался, полз. А вершина – еще выше. И я вновь, не уставая, шел, шел вверх, и вновь только вверх. И вновь еще выше вершина. И тогда я еще быстрее и упорнее шел, зная, что осталось немного, еще немного потерпеть, превозмочь себя – ведь оно того стоит. И я не разочаровался! Такой вид, такой простор, такой ветер, такая свобода – и выше ничего и никого, лишь солнце. И этих чертей не видно, ни души не видно. Огромный, бесконечный и прекрасный вид. Большая, важная река – Печора. Притоки к ней. Леса! Простор! Вселенная, весь мир!

Я ликовал, я прыгал, танцевал, орал. Однако и солнце устало, стало садиться, и я сел, сел, как учил меня учитель, в позе лотоса – ноги под себя, чтобы холод не проникал. А с закатом мороз стал крепчать, ветер еще более усилился и мир потускнел, посерел, стал совсем однотонным, мрачноватым, лишь поймы рек еще понемногу светятся. Напоследок солнце о землю уперлось, зависло, как бы задержалось, навсегда прощаясь со мной. И, наверное, поэтому этот закат, как финал любого торжества, был восхитителен, незабываем и неповторим… Солнце ушло, и жизнь прошла – и у виска холодный ствол карабина. Я встать не мог – ноги не мои, затекли, замерзли, хотели навсегда к вершине примерзнуть. Оторвали, в карьер, в ад потащили. Навсегда. Судьба…

После этого меня этапировали в Пермь, уже как злостного рецидивиста посадили в одиночку, в очень маленькую, сырую, холодную камеру. Кормили скверно. Лишь два раза в неделю выводили на воздух, и там я был один. Поначалу показалось очень тяжело, но мои упражнения, кажется, меня спасали. К тому же я был молод – выдержал сто дней, после которых был суд, точнее показуха. Мне приписали побег – докинули еще семь лет строгого режима. После маленькой камеры – зона, конечно, не курорт, хотя я и не знаю, что такое курорт, но почти вольная жизнь. Правда, и здесь пришлось немного побороться, так сказать, добиться положенного места «под солнцем». Но я уже по статусу рецидивист, а по духу – жесткий, жестокий и мстительный. Но последнее только с теми, кто встал на пути и кто, по-моему мнению, вел себя не по-мужски и, скажем так, несправедливо. Так, я навел справки о тех пятерых, кто меня на Печоре преследовал. Оказывается, никто из них не смог из-под лавины вылезти, и никто их не пытался спасти. Лишь по весне, случайно, нашли их останки, уже обглоданные зверьем. Кстати, начальника караула карьера я простил, потому что когда меня с вершины доставили, скрытно от всех он пожал мне руку. А вот начальника зоны, который всю эту бузу, видимо, за деньги зэков организовал – продался, я не пожалел. Во время следствия, как мог, все на него слил. А время военное, тяжелое, всюду поиск врагов, шпионов, диверсантов, саботажников и предателей. И всюду, даже по аресту подлеца, план нужен. И бесплатная рабочая сила нужна. Словом, может, из-за меня, а скорее он и был дрянью – большевик-убийца, этого начальника посадили. И зона у него особая, ментовская, но у меня и туда ходоки были – маляву послал, его и оприходовали. А как иначе? А иначе и быть не могло. Время голодное, очень голодное. Кругом горе, смерть, хаос и господство самых мерзких в человеческой цивилизации идеологий – большевизма, как и равного ему – фашизма. И если даже на воле людям жить нелегко, то, представь, каково на зоне? Как говорится, с волками жить – по волчьи выть. Или тебя или ты: то есть быть или не быть. И конечно, можно или быть, или прикинуться серой мышью и как-то выжить. Однако для чеченца это непросто. Это я в двух словах не смогу объяснить, да и иначе не смогу – скажу лишь так, мы, к счастью или несчастью, не знали и не воспринимали крепостное право, а власть большевиков – это еще более худшая форма крепостничества, осовеченное крепостничество. В этом социуме наше существование могло быть лишь на грани выживания. Хотя к любым условиям надо приспосабливаться, надо терпеть и кое-что, что принципиально, – в первую очередь адаты и язык – нужно сохранить, а остальное можно поменять, принять и, как остальные, жить. Наверное, тогда моя жизнь сложилась бы иначе… Правда, я ни о чем не жалею. И ленинский принцип – «шаг вперед, два шага назад» – я никогда не применял. Я всегда и до конца стоял на своем и шел только вперед, хотя и оказался к концу жизни в одиночестве. Судьба. И повторю, я не жалею, мне ни за что не стыдно. Хотя чувство вины есть – братьев не сберег. Их обоих в начале войны прямо из детдома отправили в военное училище, потом разбросали по фронтам. Младший пропал в самом начале сорок второго. И даже после войны меня пару раз по этому поводу допрашивали – есть ли у меня какая-либо информация о нем… Потому что была версия, что он попал в плен, бежал и живет то ли в Северной, то ли в Южной Америке. И я по этому поводу даже мечтал: Советский Союз рано или поздно рухнет (не может такое рабство вечно существовать), меня освободят, и я обязательно отсюда уеду к брату. Отдохну на берегу теплого океана и вернусь умирать на Кавказ, в родную Чечню, в мои горы. Однако в 1971 году пришло послание: во время раскопок под Киевом нашли могилу, а там в пустой гильзе – записка: «Брату Зебе Дадуеву от ст. лейтенанта Дадуева…».

– Как я плакал, – сказал Зеба, у него и сейчас слезы потекли. – Я так надеялся, что он живой и наш род не иссякнет. Я даже не пытался его искать, боясь ему навредить. А его, оказывается, уже давно нет: он дотлел в безымянной могиле.

…Мы просидели с Зебой почти всю ночь. Егор привез доктора, и последний настаивал, что земляку моему надо в больницу. Но Зеба категорически отказался – у него важный гость, чеченец! Было очень поздно, Зеба явно устал, и мне кажется, он хотел еще что-то важное рассказать, но тут я задал вопрос:

– А что стало со вторым братом?

Он еще более погрустнел, опустил голову:

– Пошел по моим стопам… Давай спать. Я устал, и тебе утром возвращаться.

На следующий день Зеба лично взялся провожать меня до пристани. Здесь летом только река обеспечивает связь с внешним миром, и поэтому много людей. И я ни до, ни после в жизни не видел такого внимания и уважения, как там – к Зебе.

– Здравствуйте, Зеба!

– Как ваше здоровье?

– Берегите себя, – говорили ему все. И капитан баржи с палубы приветствовал его, приказал дать сигнал в его честь. Зеба, прощаясь, очень крепко обнял меня:

– Передай маршал нашей земле, – его последние слова, видимо, он все предвидел, предчувствовал – стоял на пристани, пока наша баржа не скрылась за крутым косогором.

Зебу я увидел еще раз, случились проблемы. А сейчас очень жалею, что тогда еще на день-два не остался, он предлагал, а у меня были какие-то дела, в общем-то, никчемные, просто предотъездная суета. А ведь Зеба в некотором смысле и в определенных кругах был легендарной личностью. Тогда в том краю о нем очень много чего говорили. Но я хочу описать то, что мне поведал в тот день один попутчик. Ко мне подошел очень худой, высокий, сутулый, с интеллигентной белой бородкой старик. Он представился – Алексей Николаевич, родом из Ленинграда, потомственный дворянин. Но это в прошлом. По профессии – историк, и сейчас преподает этот предмет в школе. За историю, правдивую историю, поплатился – тоже в 1937 году получил 20 лет. После смерти Сталина перевели в эти края на вольное поселение. Здесь женился, обзавелся семьей и остался, потому что в Ленинграде никого и ничего. Алексей Николаевич вначале поинтересовался, кем я довожусь Зебе. А когда узнал, что я впервые познакомился с Зебой полтора месяца назад, а вижу второй-третий раз, он удивился:

– Зеба, по-своему, уникальный, я даже сказал бы феноменальный человек, – начал свой рассказ Алексей Николаевич, отводя меня в сторону, где поменьше людей и не слышно мотора. – Я, как историк, когда-то занимался жизнедеятельностью Чингисхана. И скажу, что главными его качествами были ум, смелость, справедливость и личная скромность. И авторитет Чингисхана был настолько велик, что он за десять тысяч верст посылал гонца с приказом отрубить голову, даже местному владыке или полководцу – значит по заслугам, и это беспрекословно исполнялось. Зебе не повезло – родился не в то время, не в том месте. И если бы у него изначально были бы нормальные условия и возможность получить знания – из него вырос бы выдающийся человек, скажем, ученый. Ибо он обладает исключительной памятью, природной силой, волей и целеустремленностью. Я о Зебе, как о каком-то воровском мифе, услышал на зоне в конце сороковых. Я думал, что Зеба – это воровская кличка, а, оказывается, его так зовут. И вот в конце 1951 года у нас на зоне пошел слух – Зебу присылают. Я тогда сидел в Карлаге. На шахте. Даже не знаю, как вышел. Быт никакой. Работа рабская. Кормят отвратительно, но и это ворюги и блатные отбирают. А их всего-то два-три процента от общего числа – в основном мерзавцы, стукачи и отморозки. Словом, уголовники. И они всем командуют. Нам, бедолагам, даже в этих рабских условиях жить не дают. Очень много больных – эпидемия, люди просто мрут. Вот и кончилось наше терпение – мы, простые зэки, взбунтовались, а было нас только в одной нашей зоне более десятка тысяч. И никакие угрозы, уговоры и переговоры уже на нас не действовали. Это был бунт. Своеобразный русский бунт, когда до предела допекли. Жаль, что такой бунт нельзя было организовать по всей стране, – жизнь бы как-то изменилась; небось стали бы по-человечески жить, а не как крепостные. Но это так, к слову. Еще до приезда Зебы меж нашими ворами уже случились разборки, резня, пахана свои же замочили – не справился, не тот вожак. И вот новый слух – Зеба едет. Ну и что? Никто в шахту не пойдет, а кто пойдет, сами придушим. Всех в карцер не посадят. А если и посадят, то даже это лучше, чем от голода, холода, тяжелого труда, угарного газа и издевательств под землей подыхать. И не только какой-то Зеба, к тому же чечен, но даже сам Сталин нам уже не указ. Мы злые, голодные, доведены до крайности, и бунт нас объединил. К нам ни лагерное начальство, ни блатные приблизиться не смеют – иных уже убили, еще убьем и сами подохнем, и кто шаг назад из своих сделает – тоже не пощадим, уже не одного замочили. Это бунт. Страшнее, чем русский бунт, тем более бунт русских зэков, нет на свете ничего. Он еще более жесток и беспощаден. И выбора просто нет. Теперь мы жаждем свободы, и переговоры нам не нужны! Вот так и не иначе. И наши возведенные баррикады не одолеть, все ляжем как один…

И вот вагон-зак прибыл. Зеба в нем. И он не у блатных и воров, его в зону карцера поместили, и он, кто-то видел, до зари в прогулочном секторе один круги нарезал. В этот мороз, по пояс раздетый, какие-то непонятные китайские танцы совершал. А еще вроде бы к нам первым делом собирается. Так и получилось, он подошел сразу же к нашему бараку. И если бы он, как начальник зоны или вор-авторитет, был бы в окружении свиты, то точно получилось бы иначе. А он один. Идет уверенно, спокойно. Одет вроде как и все мы – телогрейка и роба, но не совсем как мы – ткань другая, качественная, и пошив по его стройному телу. А на голове странная шапка из серебристого каракуля, а сапог таких даже у начальника зоны нет – хромовые, высокие, блестят. Он сходу, решительно и очень ловко взобрался на нашу баррикаду, сверху все оглядел. Один из наших доходяг, немного больной на голову, попытался ткнуть его арматурой. Довольно легко и даже пренебрежительно Зеба этот выпад отвел. Доходяга не угомонился, вновь свое оружие поднял. На сей раз арматура очень просто и быстро оказалась в руках Зебы. Он ее за баррикаду швырнул, и стоя там же, наверху, сурово окинул всех взглядом и звонким, четким голосом сказал:

– Кто старший?.. Старший кто?

Теперь у нас, как такового, старшего не было, был образован некий комитет, но и его Зеба своим приказом собрался ликвидировать:

– А ну стройся!.. Поживее.

– Да кто ты такой? Пошел на…!

Снова начался крик, гвалт. Стоя на своем месте, на верху, Зеба внимательно осмотрел всех. Наш барак – двести пятьдесят человек, все озлоблены и сплочены одной невыносимой судьбой. А тут какой-то Зеба, к тому же один. Однако, как выяснилось, Зеба не только очень смелый и сильный человек, он еще был тонкий тактик и психолог.

– Слушайте меня! – он поднял руку. – Я – Зеба Дадуев. Такой же, как вы все. Я уже много лет отсидел, и в два раза больше осталось, – он говорил без жаргона и мата. – Как видите, мне еще долго здесь жить, если не до конца. Поэтому я как и вы хочу, чтобы здесь были более-менее нормальные условия. И они будут, я обещаю.

– Да кто ты такой? Пошел на…! – вновь начался крик.

– Пусть говорит.

– Не шумите! – вот так Зеба поделил бастующих, но и мат в его адрес тоже не прекращался, а он, как искусный оратор, продолжил:

– Я вам кое-что сообщу, если вы еще не знаете. Рядом зона тоже бастовала. Там тоже двадцать бараков по двести пятьдесят человек. Так вот, в двух бараках вдруг обнаружили тиф – их подожгли. От них лишь такая же баррикада осталась… А тут тиф есть? И там вроде не было, но нашли… А вдруг зараза по стране пойдет?.. С нами нянчиться никто не будет – еще день-два посмотрят. А вы знаете, как эти бараки горят. Ни один из вас за эти баррикады не выйдет. Вы их для себя же и построили.

– Нас воры и блатные достали, – крик из толпы. – Сами ни хрена не делают, а все у нас отбирают, даже пожрать не дают…

– Тихо! Понял, – говорит Зеба. – Блатных и воров не я и не вы выдумали. Они были, есть и будут. Они нужны начальству. И никуда от них не деться, потому что даже в пчелином улье, где вроде труд во главе всего, есть трутни – тунеядцы, такова природа. Но я вам обещаю, что здешних блатных мы на место поставим, и к нашей без того жалкой еде и остальному они более прикасаться не будут. Но баррикаду надо быстро убрать и перейти на штатный режим.

– Пошел на…! Бей эту гадину, этого чернозадова чечена, – вновь начался крик, вновь Зеба поднял руку:

– Тихо! – он оглядел всех. – Я вижу, вы хотите избавиться от одних блатных, а средь вас уже появляются новые… Кто такой?

Это был Жаров, здоровенный зэк, который, как Зеба правильно отметил, уже стал свой авторитет и свою силу выставлять, и он Зебе ответил:

– Ты там сверху не гони. Если такой крутой, то спустись. Я тебя и твою мать…

– Ну это слишком… и серьезно, – сказал Зеба. – За базар всем отвечать надо…

– Я помню, – продолжал свой рассказ Алексей Николаевич, – с какой звериной пластикой соскочил Зеба с баррикады. Перед ним все расступились, и когда он проходил мимо, меня более всего удивил цвет его лица – от природы здоровый, даже румяный. Ведь здесь все, даже надзиратели, в основном имели бледно-землистый цвет. А Зеба молодой, в расцвете сил и так двигался, такая скорость и мощь, что воздушная волна и порыв энергии исходили от него… И никто толком не понял, что Зеба сделал, только Жаров уж плашмя лежал, а два его друга, что попытались заступиться, тоже тут же через мгновение валялись. И пока все пребывали в неком ошеломлении, Зеба отдал приказ:

– Этих оттащить в барак… Стройся!

Через пару дней Зеба появился в нашей столовой во время завтрака:

– Ну как дела? Как кормят? – спросил он.

– Все нормально. Хорошо, – почти хором отвечали мы. И действительно, стала гораздо легче жизнь, хоть и тюремная. А Зеба подошел сзади к сидящему Жарову и, как соседи услышали, шепотом сказал: «А за мать надо бы извиниться, еще сутки жду». И как будто ничего не случилось, и посторонних у нас в бараке не было, и следов насилия не замечено, но на следующее утро Жаров не встал. Мы гадали, и одна из версий была: может, просто от испуга помер… А Зеба у нас на зоне не задержался. Его постоянно кидали с места на место. Это самое тяжелое для заключенного. Но он все, почти все сносил. Его очень уважали, о нем слагали легенды, но и враги, конечно же, у него были, и при его жизни они не могли не быть. И когда эти враги не смогли достать самого Зебу, они поступили иначе – очень коварно, впрочем, как и все воры.

Оказывается, у Зебы был брат – фронтовик. Его, как и всех вайнахов, в 1944 году сослали в Казахстан, и он, видимо, что-то неугодное для советской власти сотворил – посадили. А на той зоне как раз были враги Зебы, и они его не просто убили, а надругались – вроде бы отрезали мужской орган и послали Зебе в подарок. Это был подлый и страшный удар и по психике, и по репутации, и по положению Зебы. Ведь такой как Зеба может существовать лишь как авторитет, до конца дней авторитет, либо он труп, и уже иной авторитет придет вместо него в этом воровском мире зоны. Это был очередной и очень тяжелый вызов в судьбе Зебы, и он его принял и действовал не как его враги, а как должен был действовать и действовал только Зеба.

Неизвестно как – многое в жизни ГУЛАГа неизвестно и непонятно – однако он добился, чтобы его перевели в ту зону, где надругались над братом… Конечно, кому надо, тот знал его маршрут. И на той зоне были не только его враги, но и близкие друзья, для которых он сам и просто его имя сослужили добрую службу. Это, прежде всего, все кавказцы и, конечно, вайнахи – чеченцы и ингуши, которые тоже готовились к его приезду.

Навел Зеба шухер, устроил резню – никого не пощадил, но вот главный враг, по кличке Черный Парас, уже откинулся, на воле, и оттуда посылает угрозы. А Зеба слово дал – отомстить. Но как? Зеба сидит на зоне, тот на воле. Говорили, что Зеба подготовил все, подкупил всех. Конечно, не без этого…

Парас жил в Благовещенске, и почему-то Зебу туда повезли как свидетеля по одному уголовному делу. И вот, когда его везли в автозаке на процесс, он «умудрился» совершить побег. Понятно, что Парас это узнал, понял, по ком зазвонил колокол, испугался, из дома не выходил и даже сам обратился к органам, чтобы его охраняли. Понятно, что и менты Зебу искали и, считая Параса приманкой, караулили его круглые сутки. Да у Зебы повсюду есть друзья, и он тоже в курсе дел. И хотя его ищут – везде фото развесили – как злостного преступника-убийцу и рецидивиста, но найти не могут, и Параса никто не беспокоит. И вот слух – Зебу вычислили, при задержании оказал сопротивление, убит. Даже в местной малотиражке об этом статейка. Поверил ли Парас в эту байку? Вряд ли. У него тоже свои осведомители, и он по-прежнему нос из дома не кажет, и его по-прежнему стерегут. Тишина. А Зеба словно пропал, плотно на дно лег, про него ни слуху ни духу. И так прошло более двух месяцев, и тут по воровской почте слух: в Благовещенске остановились известные картежники, где-то на дачах бешеная игра идет, ставки крутые. А ведь всем известно, Парас страстный картежник, к тому же шулер, а там фраера, а ему деньги нужны. А азарт?

В принципе, Парас был все же местный авторитет, причем, как-никак, дома… Однако здесь объявился беглый Зеба, и Парас явно струхнул – мало того что вызов не принял, под ментов открыто лег, так теперь его авторитет в воровском мире явно пошатнулся, а чтобы как-то его восстановить, надо выйти в «свет». К тому же он хочет играть, хочет выигрывать. Это его среда, его жизнь, страсть, кайф. Вот и покинул он тайком свое охраняемое жилище, а для охраны взял с собой самых надежных – младшего брата и еще двоих, таких же, как он, блатных, чтобы дачу, где будут играть, охраняли, с оружием подстраховали. Вот так Зебе повезло, вот так он все рассчитал и подстроил. И каким же Зеба обладал терпением и хладнокровием – все, что можно было и нужно было сделать, сделал. Ведь эти гастролеры-картежники не какие-то там фраера, а профессионалы своего дела. И здесь они по заказу Зебы до появления Параса играют – действительно играют в свое удовольствие, проигрывают, заманивают. Но появился Парас, и правила жесткие: карты новые, все проверяют. Каждый кон – новая колода. Играют на время с девяти вечера до трех ночи. Ставки высокие, если наличных не хватит, расчет в течение суток. Все без оружия. Парас с братом и двое соперников. Еще лишь один человек – как смотрящий или судья, он же все, что угодно, подаст – от чефира и коньяка до ананаса и черной икры. Парас быстро понял, с кем имеет дело, его тюремные карточные фокусы здесь не прошли, и, более того, он уже понимает, что это его за фраера держат, а ведь здесь вроде его город и его территория. И он пару раз попытался гастролеров припугнуть, но те невозмутимы – игра есть игра, есть правила, и они равны для всех. Парас занервничал и уже через час проиграл всю наличность, и завис огромный долг, а картежный долг – не шутка. И пока дело совсем далеко не зашло, Парас решил действовать радикально, а иных вариантов нет: просто надо замочить гастролеров, как шулеров. Где-то к полуночи Парас объявил перекур – ему в туалет надо, а это заведение на улице. Справив нужду, Парас свистнул раз, свистнул еще, но его подельники, что должны быть на шухере, не откликнулись. Он вновь свистнул и, не дождавшись ответа, негромко крикнул:

– Где вы? Вашу мать!

– Я здесь, – как из-под земли появился перед ним Зеба. До этого они по жизни не встречались, лишь пересекались их интересы. Но Парас сразу узнал Зебу, хоть и темно было, хоть и отрастил тот бороду, и его буквально парализовало, лишь одно он смог – еще раз попытался обреченным голосом позвать братков.

– А они отдыхают в овраге, – подсказал Зеба. – Вот, свои дуры мне передали… А ты, мразь, всюду мразь. Что? Раз проиграл – замочить задумал?

– Зеба, пощади, прости!

– Это в руках Бога. А за брата моего также ответишь…

– Неизвестно, – продолжал свой рассказ Алексей Николаевич, – «оперировал» Зеба сам или кто ему помогал? Но был слух, что Зеба заставил Параса самого отрезать свое достоинство и на вкус попробовать, и в тот же момент добил его… В таком состоянии и нашли Параса через пару дней. А брата Параса и его братков Зеба вроде бы отпустил, чтобы карточный долг вернули. Вернули или нет – тоже неизвестно. Известно лишь то, что брат Параса через сутки повесился. А может, помогли ему… В те же дни в Благовещенске ограбили банк и местный музей. Награбленное и всю банду не нашли – похитители через Амур бежали в Китай и далее. А вот главарь попался, точнее, Зеба сдался сам. По этому поводу ходило много слухов. Дело в том, что Зеба был суров, но справедлив, и он в обиду просто так никого не давал. А в сталинские времена в зоны безвинно попадало очень много интеллигентных и влиятельных людей, которым в неволе было совсем несносно – над ними все пытались поиздеваться, но Зеба их в обиду не давал. И, конечно, не все, но многие из них, выйдя на волю, вновь обретали общественно-государственный вес и статус, и при этом Зебу не забывали. Так что, наверняка, то, что Зеба попал в Благовещенск, его побег и дальнейшее, в том числе и банк с музеем, совершалось не без помощи извне и предварительного сговора. Но было условие – Зеба обязательно вернется по месту «прописки», и он вернулся. И вновь был суд, и никакие друзья не могли помочь – все на Зебу «повесили», и ему дали вышку. В те времена расстреливали очень уж скоро. А вот с Зебой почему-то тянули. И даже был слух, что с воли к камере Зебы рыли подкоп – это обнаружили. Зебу перевели в другое место, и казалось, расстрела не миновать, но тут вмешалась политика: Сталин умер, а потом хрущевская оттепель, и Зеба попал под амнистию: вместо вышки получил максимальный срок – двадцать пять лет лагерей.

Куда только Зебу не бросали – и на север, и на юг, и туда, где бунт и беспорядки, где воры обнаглели, и туда, где трудовой порыв нужен и просто план горит… И везде Зеба справлялся, везде наводил жесткий и строгий порядок, основанный на той справедливости, которая возможна была в системе ГУЛАГа, в системе советского строя безбожия и раболепия. С годами авторитет, влияние и известность Зебы так укрепились и возросли, что, казалось, подай он команду – все бы зоны одновременно восстали и взбунтовались.

Такой авторитет стал опасен. Зебу, в назидание всем, надо было «приструнить», даже «опустить», чтобы всем остальным было неповадно. К тому же Зеба и сам в чем-то виноват. Например, в начале 1957 года, когда вышел Указ Хрущёва о возвращении всех репрессированных народов, в том числе и чеченцев, на Родину, на Кавказ, Зеба издал свой указ – один день все кавказцы празднуют, гуляют, отдыхают, как это только возможно в условиях зоны. Конечно, не один день и по-разному, но почти во всех зонах этот указ так или иначе, да был исполнен. А система такое простить не могла, и вот Зебу этапировали в самую страшную «красную» зону, где начальником полковник Демчук.

Демчук – ровесник Октябрьского переворота, выкормыш большевистской революции и ее «лучших» традиций. Он повторил подвиг Павлика Морозова. Неизвестно, почему, может, как спортсмена, а он боксер-тяжеловес, призер первенства РСФСР, его на фронт не взяли, и он был вроде как тайный агент НКВД по поиску шпионов, дезертиров, саботажников и просто врагов. И он такого врага нашел – его отец-фронтовик после ранения и госпиталя без увольнительной на пару дней пришел домой. Демчук-младший сдал отца. Об этом гражданском подвиге писали газеты, говорили по радио, а Демчук получил звание капитана и был отправлен к линии фронта. Правда, он и тогда не воевал, был в отряде СМЕРШ. Многих он загубил, многих уничтожил. Был крайне жестоким и бессердечным. За это к концу войны он имел много орденов и медалей, стал подполковником и даже был представлен к званию Героя. Но не получил его, а когда война закончилась, ему кто-то отомстил – написал анонимку: мол, Демчук – английский шпион. Конечно же, был суд, самый справедливый и гуманный советский суд, и разбираться некогда, и так все понятно – раз предал отца, то и Родину продал, к тому же этой Родине такая здоровая рабская сила нужна – надо восстанавливать разруху. Ему дали десять лет. Демчук отсидел шесть – по амнистии в 1953 году вышел. Подсуетился, нашел старые статьи про себя, в том числе и в газете «Правда». Его полностью реабилитировали, восстановили в звании, вновь взяли в органы, и теперь он один из лучших начальников колоний, потому что лично имеет опыт тюрьмы. Эти годы отсидки – самые тяжелые годы в его жизни, и он, с одной стороны, мстит всем, всех ненавидит, с другой, пытается наверстать упущенное – теперь наслаждается жизнью. У Демчука в фаворе тот, кто ему платит, кто перед ним лизоблюдствует. Любое свободомыслие он пресекает. Здесь он начальник, барин, хозяин – вкусно и хорошо ест, с девками развлекается, ну и тело свое в форме держит. Для этого он прямо посередине колонии, чтобы все видели и даже аплодировали – он это очень любит, построил добротный ринг. Правда, вокруг колючая проволока, вдруг соперник от его ударов побежит. А удар у него мощный, отработанный. И рост под два метра, и вес сто тридцать кило. К некой чести Демчука, он вызывал на ринг более-менее здоровых (хилых он просто в карцере избивал). Любил поиздеваться над людьми служивыми и так называемой интеллигенцией. Особо жестоко относился к своим бывшим коллегам, чекистам и ментам, попавшим в его зону. И самое интересное, порою на спарринг он вызывал и своих подчиненных и бил, не жалея, за любую провинность и в назидание.

И вот под кулак Демчука, а он, говорили, и быка валил, попал не кто иной, как Зеба. По личному делу зэка Демчук знает, кто такой Зеба, что он на пять лет младше, в расцвете сил; сам будучи некогда спортсменом, Демчук решил подсмотреть, как на рассвете, еще до подъема всей зоны, Зеба тренируется, – и это его настоящая жизнь. То, что делает Зеба, – эти, якобы, восточные танцы – Демчук не понимает и в душе усмехается. Зеба тонкий, в два раза меньше и легче, и когда кувалда Демчука достанет до башки Зебы, расшибет. Вместе с тем Демчук видит, в какой Зеба форме, какой гибкий и пластичный, и такого нелегко сразу достать. А чтобы было наверняка, дабы задачу себе облегчить, Демчук тут же решил за нарушение режима Зебу посадить в карцер аж на неделю. Это невыносимо, и подрывает любое здоровье – ибо это сырость, плесень, полумрак, микробы туберкулеза и еще черт знает чего; в карцере дают чуть-чуть несносной похлебки и вонючей воды, и там полное одиночество, словно заживо погребен…

Через неделю Демчук лично решил навестить Зебу, а у того еще глаза блестят, и даже дерзит в ответ – и получает еще неделю карцера с барского плеча. Сам Демчук этого срока не выдержал: кулаки чешутся, да и какой интерес полуживого добивать.

– Даю шанс, – важничает Демчук. – Выстоишь на ринге – будешь жить, как сможешь, жить… Ну а если расшибу твою башку, – значит, судьба!

Надо отметить, что Зебе дали возможность искупаться, чтобы прилично пахнул, переодеться – ведь это некое шоу, и поставили потом полный стол еды. Понятно, что Зеба был очень голодный, но он не набил желудок – лишь чуточку поел, и его как приговоренного быка, а точнее – раба-гладиатора, повели на своеобразный ринг.

Было лето. Полдень. Жара. Из всех окон выглядывают сотрудники колонии. Рядом две вышки, и там не по одному сторожевому, а полный караул. Бараки зэков чуть дальше, но и там все на крыши залезли. Вот это зрелище! А Демчук, нагнетая страсть, все не появлялся. Ну и Зеба с виду спокоен, он свой танец ведет, разминается. Через полтора часа появился важный Демчук. Он в спортивной форме. Наверное, тоже разминался, а может, просто от жары вспотел. Демчук протянул Зебе огромную, от природы мощную руку и со всей силой сжал кисть Зебы, но тот даже не моргнул.

– Ну, что? – властный бас Демчука. – К тебе, чернозадый, я щедр. Будет больно, попросишь пощады – отпущу к педерастам, ха-ха-ха! Будешь жить петушком…

– Сам ты петух! – перебил его Зеба, попытался вырвать руку, и они вцепились друг в друга как разъяренные собаки, завертелись вихрем в клубке, аж пыль и пар от них, и вдруг маленький Зеба, словно и вправду – кувалдой по башке, полетел кубарем к сетке. И свирепая махина Демчук, как грозно рычащая, движущаяся огромная гора, довольно резво бросился своими кулачищами добивать его. И никто толком не понял и не увидел, что Зеба сделал, – только Демчук на четвереньки упал, зарычал, как прирезанный бык, и этот рык погас во всеобщем ликовании зоны. А тут два выстрела… и тишина!

Оказывается, почти поверженный Демчук достал маленький, трофейный «Вальтер». Зеба это видел, вышиб ногой пистолет, поднял его и, крикнув «Ты петух!», дважды выстрелил в голову обидчика.

По закону, хотя какой здесь закон, тут же должен был последовать залп огня. Но – ни одного выстрела, а наоборот, команда нового хозяина зоны:

– Не стрелять! – и понятно, что далее Зебе:

– Брось оружие! Лечь! Руки за голову! – что Зеба тут же исполнил…

В Советском Союзе и не такое скрывали. Да и как такое можно было в судебный процесс пустить? К тому же, и это главное, Демчука все люто ненавидели. Составили акт – самоубийство. А Зебу этапировали подальше, в Магаданский край.

…Столько лет быть в ГУЛАГе, в советских лагерях и при этом постоянно держать марку и не ронять авторитет – очень непросто. И всякий иной где-нибудь отступился бы, прокололся, не выдержал бы этого напряжения, марафона, когда ни на секунду расслабиться нельзя, – кругом бандиты, преступники, блатные и воры, которые его боятся, завидуют, ненавидят и о его «троне» и авторитете мечтают. Однако Зеба держался, вопреки всему сам держался и твердо придерживался своих принципов, да блатные коварны и поступили подло. В начале семидесятых, уже матерый зэк Зеба, благодаря своему авторитету и влиянию, сумел перебраться на материк, а потом и совсем поближе к столице – климат лучше, а главное – здесь быстрая связь, и все здесь решается, судьба здесь определяется, потому что в 1975 году, к тридцатилетию Победы, готовилась массовая амнистия, и повзрослевший Зеба, а ему уже пятьдесят три, мечтал о воле – он поедет на Кавказ, в Чечню, женится, может, дети и семья будут, и хотя бы остаток лет он проведет нормально. И несмотря на возраст и условия, он также держал себя в форме, каждый день тренировался, и вот, как бы напоследок, его вновь перевели в «красную» зону на окраине Москвы, где собралась вся шушера и стукачи, и здесь Зебе заниматься его кунг-фу запрещено – такой строгий порядок. Но он в любой ситуации занимается. А это был карьер, тут строительные леса, которые стоят вокруг камнедробилки. И Зеба по этим лесам, подтягиваясь, поднимается до самого верха и без проблем по деревянным помостам бегает. И вот в зоне – редкий выходной, праздник – День Победы. Зеба, как обычно, спозаранку на леса поднялся. А зэки, оказывается, прямо над трубой камнедробилки, где Зеба постоянно бегает, аккуратно подпилили доски. Зэки умеют тонко и ювелирно работать. Как бильярдный шар в лузу, так и Зеба прямо угодил в трубу камнедробилки. Двое зэков из блатных внизу этот момент караулили – «пуск» нажали. С ревом и шумом завертелась камнедробилка, и ожидался от Зебы кровавый фарш, а тут – какая-то кровавая смесь, …но это не весь Зеба. Зэки удивились, попытались посмотреть снизу – ничего не видно. Они побежали наверх, заглянули сверху и обалдели. Труба камнедробилки полтора метра в диаметре, и Зеба должен был прямо на лопасти свалиться. Это неожиданный и мощный удар, это безусловный и кошмарный конец – почти «адовы» жернова. Да ведь это Зеба! На то он и Зеба, и здесь, действительно, в здоровом теле – здоровый, точнее, могучий и стойкий дух. Зеба летел метра четыре. От внезапности он не должен был сгруппироваться и что-либо предпринять, и удар должен был быть не хилым, и ситуация – роковая. Но он, видимо, моментально все же сгруппировался и попытался бороться: руками и ногами уперся в стену трубы и стал подниматься, но не успел – мясорубку-камнедробилку включили. Обагрились лопасти кровью Зебы – видать им понравилось, ускоряясь, мясорубка всасывала в себя свою жертву, и гравитация к земле тащила, а он не такой смерти хотел и не такой участи был достоин – он все равно карабкался вверх и почти у самого верха был, когда двое зэков оттуда заглянули в трубу. Даже повидавшие все на свете, эти бывалые зэки-подонки были ошарашены. Один из них от вида этого месива просто свалился, его вырвало, потом он побежал, крича:

– Это дьявол, дьявол! Ужас!

А второй оказался упорным, попытался Зебу обратно впихнуть, этим, может, и помог – Зеба в него даже зубами вцепился, сам вылез, а этого зэка в изголодавшуюся, рычащую мясорубку швырнул…

Просто от одной потери крови любой бы умер. Но у Зебы сильное сердце, мощный организм. Конечно же, все, не только заключенные, но и все сотрудники колонии были шокированы и потрясены. Все пытались помочь, из ближайшей городской больницы вызвали врачей, а когда потребовалась кровь, выстроилась огромная очередь, и бедные заключенные собирали деньги на лечение Зебы. А когда посреди ночи приполз слух – Зеба умер, вся зона всколыхнулась. Это был не бунт и протест – это был вызов. Просто каждый хоть мало-мальски уважающий себя зэк захотел хоть на ночь, хоть на час или даже мгновение стать таким как Зеба – смелым! Просто мужчиной! Борцом! А тех, кто пошел против Зебы, все знали. И к утру всех, самых крутых и блатных, кто накануне Зебе в верности присягал, истерзали и придушили. А Зеба выжил. И лишь потому, что был в окрестностях Москвы, а здесь обитали влиятельные люди, в том числе и врачи-профессора, которые по воле судьбы с Зебой в зоне познакомились, и Зеба многим не только честь, но и жизнь сберег. И некоторые из них Зебе, конечно же, помогли. Помогли выжить. Однако это был уже не тот Зеба, это был инвалид. Левая нога – кожа да кости, и она почти атрофирована. Правая нога на вид нормальная, но и она «не слушается», где-то нерв перебит. В общем, осталось половина Зебы. И столь долгожданная амнистия для него тоже сложилась половинчато. Из оставшихся семи лет ему пять скосили, а оставшиеся два – определили на вольное поселение…

– Понятно, что «вольное» поселение не в курортной зоне, а в дыре, – таежная глухомань в бескрайней Сибири, наподобие этого места, – продолжает свой рассказ Алексей Николаевич, – где-то под Канском, в Красноярском крае. Конечно, по сравнению с зоной – это почти свобода, которую Зеба только через тридцать семь лет дождался. Да зона свое взяла – теперь он калека, инвалид и самостоятельно двигаться почти не может, только на инвалидной коляске. А коляска у него была импортная, крутая, с моторчиком – кто-то подарил, но Зеба эту коляску по пьяне разбил. Да, Зеба стал пить. Еще в больнице, когда была нестерпимая физическая боль, а еще более душевная, ему для облегчения все рекомендовали спирт. Попробовал. Действительно, несколько помогло. И с тех пор почти на старости лет он пристрастился к этому делу, а потом и закурил, в общем, стал под конец как все зэки. И если на зоне со спиртным есть некие проблемы и ограничения, то на поселении – лишь бы деньги были. А деньги – это и не удивительно – у Зебы почти всегда есть, и он, по местным меркам, очень богатый человек, что соответствует его заслугам. Так, кто-то для него постарался, и он официально получает пенсию по инвалидности. Помимо этого, иногда к нему по почте переводят некоторые суммы, а к праздникам дорогие посылки, где порою и ананасы есть. Но, наверное, более всего поступлений от всякого рода ходоков. Даже в эту глушь к нему друзья и знакомые приезжают, может, просто проведать, а скорее всего, с проблемами и делами – Зеба и отсюда «разводит», как говорится, разборки устраивает. Иногда, видимо, дела серьезные, и Зебе, хотя это запрещено, приходится ехать, точнее, его везут, в райцентр аж за триста верст, где есть телефонная связь.

В общем, Зеба в этой тюремной среде вырос, в ней остался, еще востребован, и благодаря своему авторитету, а более прошлым делам, дивиденды получает. Однако все знают, что Зеба к деньгам равнодушен, и когда они есть, лишь умеет их тратить. Он очень многим помог – кому крышу, кому печь, а кому просто на большую землю поехать, а всей деревне – на зиму дров купить, в школе окна поменять. Но более всего он любил праздники. Вот где он совсем щедр – гулял широко. И у него, как ни странно, еще одна страсть появилась – к женщинам. И вот как-то пригласили Зебу на какой-то праздник в соседнюю деревню, что за пятьдесят верст. А Зебу не просто так встречают – щедро стол накрыт, Зеба за тамаду, как обычно, раздольно гуляет, да к местным бабам приглядывается. А тут кто-то ему сообщил, что в этой деревне есть девушка кавказских кровей.

– А где она? – заинтересовался Зеба.

– Она на такие мероприятия не ходит. И вообще никуда не ходит. Да она тебе и никому не понравится – она каланча, вот такая, – рассказчик до упора поднял руку, – да и шнобель, как клюв орла.

– Я хочу кавказскую девушку увидеть, – стал настаивать Зеба.

Послали гонца, получили отказ. Это задело самолюбие Зебы, да и любопытно стало. Вновь послали, и вновь отказ. И тогда Зеба сказал:

– Передайте, что ее зовет кавказский мужчина. И если в ней что-то есть от Кавказа, то она должна явиться. Хотя бы поприветствовать меня, как старшего.

И она пришла. Ее настоящее имя Русудан. Но здесь ее звали Руслана. Ей уже было за тридцать пять, однако из-за крупных габаритов выглядела еще старше. Она была выше всех в селе, даже мужчин, под два метра. Даже прежний Зеба был бы на голову ниже, а теперь он перед ней совсем маленький. У Русланы широкие плечи и большие руки. Можно было бы сказать, что у нее лицо симпатичное, – гладкая, белая кожа, темно-синие красивые глаза. Вот только нос уж больно большой, с горбинкой. Зато – роскошные черные волосы. Кто помнил, говорили, вся в отца. Ее отец – грузин, военный, в конце тридцатых он был репрессирован, попал в эту глухомань и завел себе как бы домработницу. Она родила сына – тот умер, а потом Руслану. С началом войны отца Русланы отозвали. Он уехал, и более никаких известий от него не поступало. Мать Русланы, женщина сибирская, малообразованная, отца дочери и не искала. А вот Руслана, повзрослев, делала попытки найти – однако ничего вразумительного. Руслана и ее мать ведут очень замкнутый образ жизни. У них небольшой огород, скотина есть. Руслана закончила только местную начальную школу, другой здесь нет, а в райцентр в интернат мать ее не пустила. И за всю свою жизнь Руслана почти нигде не была: только огород и скотина. Правда, есть у нее страсть – она любит рыбалку и ходит часто в лес ягоды и грибы собирать. Словом, Руслана и ее мать почти нелюдимы. И лишь один раз вокруг этой семьи возникли некие разговоры.

В конце шестидесятых сюда прислали очередную партию на вольное поселение. Среди них был некто Федор, а может, его как-то иначе звали, но это неважно. Этот Федор был очень высокий и здоровый мужчина, и он приметил Руслану, стал ее домогаться, приставать. Она его игнорировала и попросила не беспокоить. Но Федор не отставал. И вот как-то пошла Руслана по осени в лес, в тайгу, а она на весь день далеко уходила, и Федор тайком за ней. Вечером Руслана вернулась, и говорили, корзина пустая была, а Федора более никто не видел. Как позже выяснилось, Руслана его за собой в лесные болота поманила – сама по знакомой тропе ушла, а Федора болото засосало, лишь шапка всплыла. По этому поводу к Руслане приходил пару раз участковый, но она сказала, что ничего не знает – так и забыли. А Руслана с тех пор еще нелюдимее стала. И вот на удивление всем она появилась на празднике. И более других сам Зеба удивился. И то ли он с излишком выпил, то ли и вправду какие-то чувства возникли, но в итоге он сказал:

– Руслана! Я на вид мужчина ущербный. Но я еще мужчина. И мы с тобой кавказских кровей… Выходи за меня замуж.

Руслана ничего не ответила, тут же ушла. А Зеба словно протрезвел, обиделся и тоже не задержался, в свое поселение уехал.

Зеба жил в небольшой хибаре на окраине. Вместе с ним еще двое «вольных» – помощники-охранники. Они-то и открыли на следующее утро дверь, когда в нее постучали:

– Я к Зебе, – стоит Руслана с большим старинным чемоданом. И пока Зеба собирался с мыслями, она все решила, с шумом поставила свой тяжелый чемодан и, снимая платок, сказала:

– У вас очень грязно и накурено… Вредно.

По просьбе Русланы никаких торжеств, а тем более свадьбы, не было. Они стали жить одни в той же хибаре, и Зеба предложил поставить сруб.

– А мы где будем жить после вашего освобождения? – спросила Руслана.

– Мечтаю поехать на Кавказ, в Чечню, – сказал Зеба.

– Вот там и построим дом для нашей семьи, – постановила Руслана.

И как ни странно, она была первой скрипкой и многое решала сама. Под ее воздействием Зеба буквально преобразился – по иному стал одеваться, бросил пить и курить. Вновь, как мог, стал делать зарядку и даже к рыбалке и к прогулке по лесу приобщился. Это Руслана почти каждый день сажала его на спину и куда-нибудь несла. А Зеба почти всегда ей на ухо шептал:

– Мне ведь стыдно. Как ребенка носишь.

– Эх, Зеба, Зеба, мой дорогой, – говорила Руслана. – Мой дорогой, долгожданный. Мое солнышко! Знали бы другие женщины, какой ты могучий мужчина, попытались бы отобрать. Но я не отдам. Ни за что и никогда! Ты настоящий мужчина – еще будешь бегать и будешь наших детей и внуков растить.

А что говорил Зеба ей в ответ? А что он мог говорить? Он впервые в жизни полюбил, был любим и был счастлив. И впервые в жизни он с радостью подчинялся другому, потому что это доставляло ему радость, удовольствие и покой. Однако это не значит, что Зеба под влиянием Русланы стал, как и она, неким отшельником. Наоборот, его жизнь просто наполнилась новым смыслом и содержанием. Он вновь воспрял и под финал, такой неожиданный финал своей лагерной жизни он решил сделать местным людям достойный подарок на память о себе. По просьбе сельчан он решил улучшить дорогу. Отремонтировать начальную школу, в которой училась Руслана. А еще построить для матери Русланы новый дом, сарай и баньку. На эти цели нужны были немалые деньги, и они стали поступать – по почте, курьерами, да еще, видимо, как-то. А ведь эти края сплошь кишат уголовниками, которые только и думают – где украсть, урвать, ограбить? Вот и подобрались как-то ночью несколько ворюг к хибаре Зебы. А ведь Зеба, по привычке, всегда начеку, и он дернулся. Тут же и Руслана проснулась. А бандиты ведь наглые, и это не один-два человека, а видать группа, и они, услышав в доме шорох, стали действовать решительно: кто-то у двери, а кто-то уже окно скотчем заклеивает, чтобы разбить без шума.

– Эх! – простонал от некоего бессилия Зеба. В его руках небольшой пистолет, и он шепчет Руслане:

– Посади меня на стол, а сама тихонько перейди в ту комнату и не высовывайся, пока все не утихнет.

– Чего!? – возмутилась Руслана. – Тебя одного оставить! Да они что, не знают тебя – Зебу?! – она уже говорит в полный голос, и те снаружи уже поняли, что осторожничать незачем – надо быстро действовать, топор в ход пошел, треснуло стекло.

– Я вам покажу, гады!

– Стой! – заорал Зеба, но было поздно, огромное тело Русланы, как на амбразуру, бросилось к окну. Она дралась, кричала, рычала, а потом застонала, и эта большая, мощная тень, как тающая ледяная гора, стала оседать, склонилась, упала. И тогда, в отчаянии, Зеба стал стрелять и в сторону окна, и в сторону двери. Всю обойму выпустил и тут услышал голоса своих друзей:

– Зеба, Зеба, ты живой?

– Руслана, Руслана! – им отвечал Зеба. – Посмотрите ее, зажгите лампу. Дайте свет!.. Врача!

Он сам ползал вокруг нее и умолял вызвать врача, да все уже знали, что поздно. Коварная зэковская заточка несколько раз умело била в мощную грудь, в сердце. А потом и прямо в живот… Хотя наверняка знали, Руслана-то была уже на седьмом месяце беременности…

Двоих Зеба уложил, еще пятерых заживо сожгли в этой же хибаре. А обвинение коснулось лишь Зебы – за приобретение, хранение и применение огнестрельного оружия. Кстати, что касается оружия, то это был пистолет не какой-то там, а тот самый «Вальтер» с позолоченной рукояткой, который Зеба отобрал у Демчука и замочил его. Кто-то из очень высокопоставленных людей как заслуженный трофей передал его Зебе. И раз об этом речь, то этот же «Вальтер» у Зебы до сих пор, даже в зону его проносил… Ведь он, понятное дело, не «откинулся», а вновь срок, и не малый, получил…

Сломался ли Зеба? Переживал ли он гибель Русудан? Скорее всего, переживал, и очень сильно, вновь стал пить и курить. Однако не сломался. Потому что такие как Зеба не ломаются. Это борец до конца. Конечно, он не победил и не изменил ничего, но он и не сдался, и не приспособился и тем более не лебезил ни перед кем. И даже вновь попав в тюрьму, уже калека и инвалид, а там снисхождения не жди, и былые заслуги быстро забудут, если ты каждый день, каждый час и каждый миг свои позиции не отстаиваешь и не защищаешь, но он был и остался – Зеба! И показательно то, что даже в таком состоянии Зеба вновь стал заниматься спортом, и ему где-то еще раз повезло, повезло вновь с корейцем. Сидел в тюрьме старый кореец, который сказал: «Ты очень хочешь вновь на ноги встать, значит, встанешь, а я лишь помогу». И он различными народными средствами, более массируя, Зебу «отремонтировал» – тот хоть и кривой, но на своих ногах стоит.

– Правда, долго ли еще будет стоять? – печально заканчивал свой рассказ Алексей Николаевич. Наша баржа уже подходила к поселку, и он, пожимая мне руку, сказал:

– Зеба – эпоха! Уходящая эпоха. Это и хорошо, и плохо. Такова жизнь… Три года назад Зебу сюда перевели на вольное поселение. И ты не поверишь – здесь просто поменялась жизнь. Здесь, на этом небольшом таежном пятачке, в этом захолустье воцарились справедливость и порядок. Вот что значит личность. Смелая личность! Зеба… был как гора, – так сказал мой попутчик Алексей Николаевич. Сказал с явной горечью и в прошедшем времени. А нам, я имею в виду наш строительный отряд, Зеба еще раз оказал огромную помощь.

Последние две недели наш стройотряд работал почти круглые сутки. Ровно по графику 30 августа мы закончили строительство, и как раз на вертолете прибыла приемо-сдаточная комиссия. За исключением небольших помарок, в целом наша работа была признана успешной. Был составлен и подписан акт. И согласно ранее составленному договору с нами здесь же должны были рассчитаться по ведомости. Но прибывшие из Томска члены комиссии заявили, что денег у них нет и не должно быть. Их задача составить акт и на вертолете доставить наш стройотряд до Томска. К тому же это надо сделать спешно, потому что вертолет зафрахтован, и за каждый час их предприятие должно платить. Мы уже стали загружаться – все мечтали попасть домой, но тут опомнились, а кто нас ждет в Томске? А как от Томска добираться до Москвы? У нас ведь денег нет, и выдадут ли нам деньги в Москве? Как командир стройотряда Максим стал спорить и даже ругаться с членами комиссии. На выручку пришли пилоты вертолета. По их бортовой связи Максим как-то смог дозвониться до Москвы, и там подтвердили, что расчет стройотряда должен произойти здесь, на месте. Вновь стали спорить. Мы просили, чтобы в Томске нам хотя бы оплатили проезд до Москвы. Однако и на это в объединении «Томскнефтегаз» денег нет, и, вообще, оказывается, они ни при чем – довезут лишь до Томска. В итоге мы решили остаться здесь – хотя бы есть крыша над головой и кое что поесть. А главное, было наше упорство следовать договору, а то ведь вовсе могут не заплатить. Поздно ночью вертолет улетел. Мы думали, что по нашему поводу будет скандал государственного масштаба – как-никак, а в стране гласность и перестройка. А тут гробовая тишина. Никому до нас дела нет. И так день-два. И тогда мы с Максимом решили на барже ехать в райцентр – там связь с Москвой более-менее приличная. Но и эта связь оборвалась – поначалу нас просто «футболили», а потом и вовсе не отвечают. К тому же у нас денег даже на связь не осталось. Ситуация не почти, а патовая. Мы вспомнили Зебу, а более здесь никого и нет.

Зеба по-прежнему в больнице. Когда мы зашли в палату, он лежал под капельницей. Вид у него неважный, но он пытался улыбаться нам и после процедуры даже встал, обнимая как родных, как грозненцев.

– Что вы такие кислые?.. Я думал, уехали, даже не попрощались, – справедливо он нас упрекнул и сразу о деле, будто знал все наперед. – Здесь все неладно. Впрочем, как и везде. Рассказывайте. Вижу, что дела дрянь. А что еще от этих идиотов ждать.

Мы вкратце рассказали о нашей ситуации.

– А, понятно. Если бы шабашники братья-армяне эту работу вели, то деньги нашлись бы, и взятка была бы. А вы из Москвы. На лапу не обещали, не дадите и не надо давать. Но для вас поэтому денег нет – на Москву отписали… Дело дрянь.

Зеба подошел к окну, и вряд ли кому-либо это было позволено, но он спокойно закурил и, глядя в окно, сказал:

– Всюду так. Страна разваливается. На глазах разваливается. Жалко, что я не доживу, этого не увижу.

Мы с Масксимом переглянулись. Даже слышать такие слова было страшно, опасно, но мы не уходили, да нам и некуда идти, а Зеба свой прогноз твердит:

– Правда, от развала лучше не будет. Народ ведь не переделаешь – сплошь хапуги и полукрепостные: лишь из-под палки могут жить и живут… Так уж привыкли.

Он тщательно потушил папиросу в пепельнице. Потом еще долго смотрел в окно и вдруг совсем об ином:

– Уже осень. Как быстро листья пожелтели. День короче стал… жизнь – как мгновение пролетела. Хм. Разве это жизнь?! Я каждый день ждал смерти и боролся. Может, напрасно. А может, и нет, кажется, я многим помог. Хотя… Я жду смерть с облегчением. И единственная мечта, чтобы здесь не сдохнуть, а дожить до свободы и доехать до Кавказа… Но сил уже нет.

Он повернулся к нам, как-то по-новому, чисто по-старчески, просто и наивно улыбнулся. Только сейчас я заметил, что во рту у него вставные челюсти, и даже их он уже еле контролирует.

– Сил нет, – он тихо усмехнулся. – А сколько было! Сколько боролся, дрался, терпел. Все оказалось впустую.

– А если бы сызнова?.. – вдруг вырвалось у Максима.

– Сызнова? – на лице Зебы появилась гримаса, единственный глаз прищурился. – В этом обществе? В этой стране? На коленях? Не мог, и не хочу.

– А жалеете о чем? – спросил Максим.

– Жалею… Братьев не сберег. Дом на Кавказе не построил, дерево там не посадил, сыновей не воспитал, – он вновь усмехнулся. – А если по правде… Нельзя в этой жизни быть как кинжал твердым, острым, прямолинейным. Ведь даже огромная река Обь, – он посмотрел в окно, – но и она извилиста, мягкую дорожку выбирает, и до моря-океана доходит. Так и в жизни, наверное, надо. Я не смог, не хотел и не жалею.

– А в чем смысл жизни? – не унимался Максим.

– Смысл жизни? – видимо этот вопрос его озадачил. Он подошел к кровати, тяжело сел, задумался и, чуть погодя, как бы говоря самому себе, продолжил:

– Что такое смысл жизни, я не знаю. Наверное, никто не знает. И не может знать… Но кое что я по этому поводу скажу, потому что в последнее время сам часто про это думаю. Никогда не представлял, что до такого возраста доживу. Потому что почти всю жизнь прожил в неволе. Жизнь была не праздник. Кругом – зверье, жулье, холуи. Каждую секунду, даже когда начал пить, я был мобилизован, не расслаблялся и не хотел как свинья быть заколотым. Но готов был принять смерть. Смерть в борьбе за свободу и справедливость. И тогда получается, как мне кажется, смысл моей жизни был в том, что я имею, – море грехов, но, в целом, я спокоен и ожидаю смерть как не конец, а продолжение, и жду ее теперь как облегчение. Значит, смысл жизни – умереть спокойно. Зная, что ты прожил не зря, сделал то, что смог.

Как-то мягко, простодушно улыбаясь, он посмотрел на Максима, потом на меня:

– Вы думаете, что я здесь, значит, цепляюсь за жизнь? Нет, просто меня кое-кто очень любит. И я еще многим и многим нужен и полезен… К примеру, сейчас я нужен вам. Разве не так?

Зеба по-прежнему улыбался, а мы опустили головы, не зная, что сказать.

А Зеба спросил:

– Так сколько вам должны?

– Семьдесят шесть тысяч, – ответил Максим.

– Не густо, – ухмыльнулся Зеба. – Жадная страна. И это не отдают… Конечно, отдадут. Но до этого нервы, время и прочее изведут вам основательно… А почему? Потому что я вмешался и вас вместо шабашников сунул. Справедливо сделал… Так что мне это до конца и расхлебывать.

Он встал, чуть подумал и крикнул:

– Егор! – Егор был в соседней палате, теперь стоял в дверях.

– Егор, принеси одежду, вызови машину, позвонить надо.

Тут же появился доктор:

– Зеба, вам нельзя. Даже вставать нельзя.

– У меня гости, – по плечу доктора слегка ударил Зеба. – Смотри, какие красавцы, мои земляки, а гость на Кавказе – святое!

– Это не Кавказ, это Сибирь, – возмутился доктор. – И вы очень больны.

– Но-но-но! – вознес палец Зеба. – Что значит болен, когда у земляков проблема?! Егор! Машину вызвал? Стол накрыть в баньке. Пусть наши гости напоследок запомнят щедрость сибирской земли.

Остальное было как во сне или в сказке.

Вначале нас с Максимом повезли в баню в живописнейшем месте на краю реки. Там уже потрошили гуся, был накрыт стол и вкусно пахло.

Где-то через час-полтора приехал Зеба.

– Все, ваш вопрос решен, – доволен он. – А теперь гуляем! Где музыка, девочки?.. А! А ты до сих пор не пьешь? – это он мне. – Правильно. Чеченцы не должны пить.

Но он выпил немного. Стал еще веселее, высидел до полуночи. Утром мы узнали, что Зебе ночью стало плохо, и его Егор отвез в больницу. А мы даже не успели с ним попрощаться, опаздывали на баржу. А далее все случилось, как Зеба и обещал. Через день за нами прибыл тот же вертолет. В аэропорту Томска нас ожидал автобус, и нас сразу повезли на вокзал. Позже мы узнали, что скорый поезд нас ожидал более часа. У нас отдельный, плацкартный вагон, который дополнительно прицеплен к составу. И в этом вагоне столько еды, сколько в то время сплошного дефицита было трудно купить даже за деньги. Но деньги – этот наш главный вопрос не решен, и мы в несколько удрученном состоянии прибыли в Москву, а там, оказывается, нас встречающий ждет:

– Кто командир? Кто Максим?.. Это от Зебы, – он передал сверток. – Семьдесят шесть тысяч… Еще просил передать, что не отдал в Томске, боясь, что вы вдруг в дороге пропьете… А это моя визитка.

Мы были удивлены, и когда этот встречающий уже хотел уйти, Максим опомнился:

– Может, расписку? Когда вернуть?

– Какая расписка, раз Зеба сказал!

Пару месяцев спустя, в конце октября, после долгих мытарств, Максим все же получил в Главке заработанные стройотрядом деньги, позвонил, чтобы вернуть долг, но услышал:

– На днях Зеба умер… Мне он жизнь спас, и не только жизнь… И не только мне… Зеба!

8 апреля 2005 г.

Да, сегодня 8 апреля. Три месяца прошло после отмеченной мною даты последней записи. Просто текст, посвященный Зебе, я не хотел и не посмел как-то по датам дробить, хотел целиком выдать. Конечно, по-моему, такой человек, как Зеба, достоин был бы отдельного исследования, а не мелькать, как некий эпизод или глава в моем дневнике. Однако написал, как смог, я старался от души. А как получилось? Знаю, что Зеба был достоин более достойного (извините за тавтологию) описания. Но, повторюсь, увы, как смог. А Зеба, еще раз хочется это отметить, был исключительным человеком. И, может быть, несколько сторонний, но в подтверждении этого следующий факт.

Десятого января вернулся из Америки и вышел на работу мой радиодоктор, в тот же день меня проверили – радиации во мне вроде бы нет. На следующий день меня выписывают, а я это узнаю от дочери из Австрии, и она сообщает, что в Москву вылетает зять, чтобы за мной присмотреть (вот такие ныне времена, точнее, я до такого дожил). И мне до того надоела эта одиночная камера – просто писанина спасала, а я мучаюсь – ничего ведь выносить отсюда нельзя, невозможно. А как же мои записи? Конечно, я мог послать дочери сообщение, и она поговорила бы с радиодоктором – вновь деньги вперед, и, может, разрешили бы. Но я не хотел по такому вопросу ее беспокоить; да и вряд ли кто поймет. Вот, под конец совсем рехнулся, писателем себя возомнил. Мол, бесценная рукопись гения!.. В общем, я здесь не впервой и знаю, что выносить ничего нельзя, но я получил добро на выход, а в руках прижимаю к груди исписанные листки (не могу говорить рукопись). Я знал, что в камеры за мной наблюдают, и тут звонок:

– Все должно остаться в палате, – приказывает радиодоктор.

Я ничего ответить не могу – просто приложил руку к сердцу.

– Это ваша рукопись? – спрашивает он. – А про меня там есть?.. Хорошо описан?.. Да, говорят, что рукописи не горят… Я люблю читать. Литература ведь не может быть вредной… Положите на каталку. Идите в душевую.

Положил рукопись. Пошел в ванную. Для меня ванные процедуры – мучения и долго длятся, и я все время думал только о рукописи (так ее уже назвали, и это для меня уже честь), пришел в раздевалку – и там она, даже в пакете. Конечно, эта рукопись не весть какая важность, и вряд ли здесь что-либо занимательное и интересное есть. И я, еще раз повторюсь, что я не пытаюсь оставить после себя мемуары – не та личность и нет особых заслуг. Однако я пишу. Пишу для себя и… не просто как некий дневник, а по иным причинам. Во-первых, это меня как-то успокаивает, и мои мысли как-то упорядочивает. Ведь недаром говорят, что писатели – великие гуманисты. Потому что они пишут как должно быть между людьми, а не так, как порою думают. Как я иногда думаю – даже писать не хочется. Лишь скажу, что я частенько на этот мир смотрю через прицел снайперской винтовки, а палец лежит на спусковом курке. И каждый раз перед этим выстрелом я непроизвольно начинаю читать молитву и тут как бы трезвею, и тогда одно спасение – писать. Это уже во-вторых. Теперь я хочу писать и даже ловлю себя на мысли, что меня тянет к этому делу. И я даже недавно прочитал мысль одного известного писателя, что писать надо только тогда, когда из тебя «прет» и не писать ты просто не можешь. А иначе лучше не марать бумагу. Но я пишу, может, просто мараю бумагу. И это не просто так, я хочу, а это – в-третьих и главное, я хочу сам кое-что очень важное для себя понять. Понять, что мне делать и как быть? Нажать или не нажимать на курок? Мстить или простить? Это для меня почти шекспировский вопрос: «Быть или не быть?». И я, как Гамлет, не знаю. Вот такое делаю сопоставление… Прости, читатель. Хотя вряд ли кто прочитает, и все же. Но я ищу ответ. И чтобы его найти, я должен вначале понять, как я до этого дошел, дожил? Для этого надо все по порядку изложить, как того требует дневник.

В общем, 10 января меня выпустили из камеры, а об остальном моя дочь позаботилась. Меня встречал зять (я его называю сын друга Маккхала – так по нашим обычаям удобнее). И мы сразу же поехали в онкоцентр – я на этом настоял. Хотелось побыстрее избавиться от этой ненавистной процедуры – плановой очистки катетера. Сама процедура почти безболезненна, к тому же теперь я к боли привык, и все заранее так проплачено, что меня почти на руках носят. Да от этого не легче. Мне, впрочем, как и многим-многим другим больным, это полностью коммерцилизированное как бизнес-центр здание, полное докторов-дельцов-циников, ненавистно. И особенно тяжело лежать целый час на операционном столе и видеть перед собой эту сытую, безучастную и умную рожу моего доктора. Если бы я раньше знал, с каким безразличным, брезгливым взглядом он стоит перед пациентом во время процедуры-операции, словно ассенизатор выгребную яму вычищает… Отчасти, так оно и есть. Но ведь это его работа. И не просто работа, а эта грязь для него – золотая жила. Он так и живет – очень богато и вольготно. Однако последнее не мое дело, как говорится, каждому свое. И что ни говори, моя жизнь в последнее время зависела от врачей, а именно от этого доктора. И я, как и все остальные больные клиенты (но не пациенты), ненавидел его, но перед ним невольно голову склонял, как подданный перед господином. И он как господин к нам относится. Правда, в последнее время, то есть с тех пор как моя дочь стала за меня (но не за лечение) на его личный счет валюту высылать, он со мной стал значительно корректней. Вот и на сей раз, на удивление всем, он меня самолично провожает, и я киваю ему головой, а он вдруг для чего-то достал блокнот и ручку. Обычно с блокнотом и ручкой мы бегаем за ним, и он, если захочет, читает, а более мимо проходит, вечно занят поиском новой клиентуры. А носит он блокнот лишь для того, чтобы нам написать расценку за медуслуги, с учетом инфляции (вслух редко говорит – кругом камеры). И я взял его блокнот и почему-то, не раздумывая, написал – «Свинья!». Если бы вы видели его лицо. Как он хотел бы меня ударить. А как я хотел бы плюнуть в его лицо. Но он не посмел, и я не мог, точнее, не могу. И скажу честно, я тогда думал, что вижу его в последний раз. Просто я так хотел, а как реально получилось?..

…Позже я думал, почему я так поступил? И почему до этого так не сделал? Ответ, может, сугубо субъективный, но лишь один – это из-за того, что начал писать. Литература (вот такая у меня самооценка) заставляет тебя быть честным, смелым и откровенным. К тому же и образ Зебы перед глазами стоял. По правде, после я переживал. Ведь если далее буду жить, то все равно катетер регулярно чистить надо… Другого доктора искать? Для дочери новые проблемы.

Однако, в целом, жизнь прекрасна, и смысл жизни мне теперь вроде бы понятен – это когда есть добрый след и перспектива будущего. И если взять, например, жизнь Зебы, то он, безусловно, оставил добрый след, а его перспектива – это светлый коридор в сознании многих и многих людей. А сколько таких, кто вроде и сады посадил, и дома построил, и детей нарожал. Ну и что?.. Как говорится, чтобы мир не пустовал. А другой пример – я сам. Почти ничего не сделал. Лишь дочь осталась. Зато я рад… Хотел бы написать, что даже очень рад, но это в моем состоянии почти невозможно. Хотя когда я впервые в жизни прилетел в Европу и увидел дочь, я все позабыл и очень обрадовался. Обрадовался, что у меня есть дочь, скоро станет матерью (теперь уже стала – у меня внук), значит, есть будущее, значит, оставлю после себя какой-то след.

А смысл моей жизни?

Черту подводить рано. Вот такой я оптимист. И гордиться есть чем и кем. Мне Маккхал показал почти все записи последних концертов моей Шовды. А потом, ночью, когда остался один, я вновь включил видео – как я плакал! Особенно при исполнении старинных чеченских песен. И почему-то я вспомнил 1995 год. Какое было счастливое время. А ведь шла война. И все равно время было счастливое. Потому что все были живы. Но я тогда об этом не думал. Помню, я об этом уже писал, вырвался я из-под бомбежек Грозного. Руслана вывез. Вроде жив, вроде здоров, вроде вне войны. А жить все равно тяжело – денег нет. Поехал я к Максиму просить денег в долг, а он про Зебу напомнил, конечно, помог, как друг и брат помог. Полетел я в Москву. Я знал, что из-за нехватки денег жена сняла другую квартиру – на краю города, в каком-то захолустье, и метро рядом нет. Я долго добирался. Поздно вечером их нашел. А квартира – обшарпанная конура. Как затащили эту роскошь – пианино, не понять. Голодные сыновья дома, а жена за дочкой в музыкальную школу поехала, что в центре Москвы. Конечно, мне, как отцу семейства, надо было бы быть сдержанней и во всем разобраться, зная, что денег я давно не высылал, а на что им жить? Но я голодный, уставший, грязный, нервный, а значит злой. И главное, меня не ждут и не встречают – музыкальная школа им важней!..

– Не будет моя дочка артисткой! Ты хочешь из нее шлюху сделать?

Жена попыталась что-то возразить – я ей оплеуху, и по пианино кулаком. Это было в первый и последний раз. И ныне я не хочу оправдывать себя, но это, безусловно, где-то результат войны. И страшные отголоски этой войны были и здесь, потому что, оказывается, на новом месте жительства моих детей не берут в местную школу, мол, прописки нет, мест нет. А мои дети – это, конечно же, заслуга моей жены – учатся очень хорошо, а Шовда круглая отличница, и не только в обычной школе, но и в музыкальной.

На следующее утро я пошел в школу. Настрой у меня был решительный, тем более я уже знал от жены, что по закону города Москвы (это не Чечня) школьников, особенно граждан Российской Федерации, обязаны принять в школу по заявлению родителей. Оказывается, в школе охрана, и меня с грозненской пропиской не хотят пускать – с чеченцами Россия в состоянии войны… Лишь после скандала я попал в кабинет директора. И так я был рассержен, а тут еще директор, уже пожилая женщина, стоит, чтобы и я не сел, и мне сходу говорит:

– У моей сестры в Грозном чеченцы квартиру отняли, просто вышвырнули из республики…

Она еще что-то хотела сказать, но я не выдержал, перебил:

– А у нас у всех, и чеченцев, и русских, не только квартиры и дома отняли, жизни отняли, все разбомбили и бомбят, и вы это видите по телевизору. Кто это делает?

Она села на свое место. Долго молчала. Потом лишь жестом предложила и мне сесть и сквозь зубы:

– Документы.

Я отдал выписки из других школ. Оказывается, среди них была и выписка из музыкальной школы.

– А это что? – все еще недоволен голос директора. – Ваша дочь с отличием заканчивает музыкальную школу?.. Это в Москве?

Этой темой я почти не владею, лишь киваю, а она к ней прицепилась:

– Кстати, у нас скоро праздничный вечер в честь 8 марта. Будут важные гости. Может ваша дочь, раз она так музыкальна, принять участие?

– По этой части у меня жена, – все как есть выдал я.

На следующий день дети пошли в школу, и я по их настроению вижу, как им тяжело осваиваться в новом коллективе: младший уже подрался – бандитом назвали, и жена ходила разбираться – пригрозили, что для начала поставят подростка на учет. А дочь уже приглашает меня в школу на концерт, она выступать будет.

– А меня пустят? – хотел я отстраниться, не одобряю я этот артистизм.

А она мне ласково:

– Конечно. Родителей выступающих пустят… приди, посмотри. А то они нас дикарями представляют. Видишь, братьев бандитами называют.

Купил я цветы (жена подсказала), пошел в школу, к директору. Она меня за цветы поблагодарила и ни слова больше, даже дежурной улыбки нет – как бы очень занята и озабочена. Под стать новой школе – большой, красочный зал. Я сел в самом конце, в углу. По транспарантам понял, что это не просто школьный предпраздничный концерт, а финал конкурса-фестиваля художественной самодеятельности школ города Москвы. Тут жюри из известных артистов. А почетные гости – мэр Москвы и министр культуры. Я особо не вникал, но знал, что жена, всю жизнь болеющая сценой, тщательно к этому мероприятию готовилась: взяла то ли напрокат, то ли еще как какое-то вечернее платье и туфли для дочери (купить у нас денег нет). Знал, что готовился репертуар и они отрабатывали варианты. Знал, что жена, в отличие от Шовды, в последние дни этим болеет и очень волнуется. И вот я мельком увидел их возле сцены: жена пунцовая, суетится, и это волнение передалось через весь зал и мне. Правда, когда начались выступления, мое волнение улеглось. Детская непосредственность, простота и искренность пленили зал. Казалось, а может, так и было запланировано, что каждое новое выступление все интереснее и привлекательнее. Здесь и танцы, и песни, и хоровое исполнение, и небольшие юмористические сценки, и чтение стихов. И вдруг в самый разгар выступлений в динамиках стали появляться какие-то режущие слух шумы. А потом и вовсе звук пропал. Наступила заминка. Кто-то забегал. Пауза затянулась. В зале поднимался все возрастающий гул голосов. На сцену вышла взволнованная директор. Подошла к микрофону, а он не работает, и она, повышая голос:

– Прошу простить. У нас технический сбой… Сейчас все устранят, и мы продолжим наш вечер.

Прошло пять, десять минут. За это время динамики не раз включались, начинали противно скрипеть и вновь замолкали. В зале начался шум, смешки. Кто-то встал, некоторые стали покидать зал. И тут самое важное – высокие гости тоже встали, всем своим видом показывая, что им тоже пора. Вновь на сцену буквально выбежала директор.

– Товарищи! Юрий Михайлович, – это лично мэру. – Простите… Неисправность обнаружили. Перегорел предохранитель, его сейчас заменят. А наш вечер продолжается. Сейчас вне конкурсной программы выступает ученица нашей школы Азимова Шовда, – директор последнее очень тяжело произнесла, особенно имя дочери, и как бы устав именно от этого, она, словно заранее оправдываясь, виновато улыбаясь, добавила. – По правде, я сама ее не слышала. Но рекомендуют.

Я напрягся, ухватился за подлокотники кресла, словно меня кто-то пытается оторвать, и чувствую, что даже руки мгновенно вспотели. А в зале гул не утихает. И главное, мэр не садится, смотрит на часы – он явно торопится. И в это время на сцене появляется Шовда. Даже я ее сразу не узнал. Как-то она повзрослела, совсем уже девушка. В бежевом, красивом платье, под цвет платья и лакированные туфли на каблуках. Она уверенно и грациозно вышла прямо на авансцену и, глядя не в зал, будто он пустой, а в бесконечность, и не крича, но звонко и четко объявила:

– Петр Ильич Чайковский. «Времена года». Фрагмент.

Также уверенно, даже невозмутимо, она двинулась к роялю, что стоял в углу сцены. Села, спина прямая. Она на мгновение застыла, потом коснулась клавиш, выдав какие-то аккорды, как бы примеряясь к инструменту и привлекая внимание зала. И вдруг очень тихо и ласково, как набирающий силу горный родник, полилась сладкая, завораживающая мелодия. Тут я заметил, как на лице еще стоящего мэра появилось удивление, а взгляд уже прикован к сцене, и он, не отрывая его, медленно опустился в кресло. Как по приказу, сели все. И теперь в этом зале господствовала лишь музыка, и я понял, что такое настоящее, великое искусство, потому что я более не волновался, не думал, ничего не ощущал – я попал под власть мелодии, и она меня унесла в какую-то благодатную даль, где я позабыл о войне, о проблемах, даже тяжести своего тела не чувствовал, словно летал. И только аплодисменты вернули меня в реальность, и тут вновь строгий, звонкий голос Шовды:

– Чайковский. Романс «Весна, уж тает снег». Слова Плещеева.

Когда она запела, показалось, что замер не только этот зал, но и весь мир. И если бы я не знал, что это моя дочь, если бы я ее воочию не видел, я бы никогда не поверил, что это исполняет, да еще как исполняет, моя Шовда, и голос у нее действительно как хрустальный родник… Уже шквал аплодисментов. Она встает, чуть кланяется и уже командует, поднимает руку – внимание. Зал мгновенно замирает. А она объявляет:

– Игорь Стравинский. «Танго для фортепьяно».

Не знаю, как остальные, но я полностью заворожен. А я ведь, к своему стыду, слышу эту музыку вживую, наверное, впервые в жизни. Впрочем, как и последующие: «Лунная соната» и «Аврора» Бетховена, «Турецкий марш» Моцарта. После чего она вновь почему-то выходит на авансцену и объявляет:

– Композиция «Шовда». В переводе с чеченского это родник. Так и меня назвал мой отец. Слова Ахмада Сулейманова, музыка Умара Димаева.

При этом исполнении я как бы приземлился, вспомнил Чечню, войну, слезы сами покатились по лицу, и я уже не мог сидеть, вышел из зала. Уже в коридоре я услышал шквал оваций, восторженные крики, и тут же передо мной появилась директор. Теперь она мне широко и открыто улыбалась, обеими руками пожимала мою руку:

– Какая девочка! Талант! Просто спасла, выручила… Огромное спасибо. Такую воспитали дочь…

На следующий день ко мне обратилась Шовда:

– Можно я продолжу обучение в музыкальной школе?

Что я мог сказать?

Однако дать добро – это одно, а за учебу платить надо. И не только в музыкальной школе, но и в обычной. Хотя и говорят, что образование бесплатное, да расходы велики – за охрану, питание, ремонт школы и класса, книги и тетради. Да и вообще, Москва – город очень дорогой. И мы живем очень экономно, никаких излишеств, но деньги, и те взятые у Максима в долг, тают на глазах. Представить мое состояние очень тяжело. Это, конечно же, не то что жизнь в подвале Грозного, но мне было очень плохо, никакого комфорта, и я страшился грядущего – никакой перспективы в Москве, а ведь я кормилец. И я знаю, что на моей буровой нефть даже самотеком может течь. Там, где нефть, там деньги. И кто-то, хоть война, хоть мир, будет там работать. А я в эту буровую вложил столько времени и сил. К тому же последний год вообще работал без зарплаты. И хотя жена отговаривала, но других вариантов у меня не было, и я, взяв немного денег на дорогу, поехал в аэропорт.

Понятно, что на Грозный борта не летают, и я стоял перед табло-расписанием, выбирая удобный рейс, как меня кто-то по-свойски сзади толкнул – мой коллега-нефтяник:

– Вот ты где! А мы тебя всюду ищем. Министр задание дал.

В общем, мне повезло. Повезло в пути. Без проблем я добрался до Грозного. Но это уже не мой Грозный, не мой город – страшно кругом смотреть: война! Однако нефть есть нефть – здание «Грознефти» тщательно охраняется. В кабинете министра деловая атмосфера, чистота и тишина. И он искренне рад моему появлению:

– Станешь моим заместителем? – сходу предложил министр.

– Нет, – также сходу ответил я. – На свое УБР пойду, если позволишь.

– А ты не дурак, – после небольшой паузы сказал министр. – Это вернее и спокойнее… Тогда возглавишь три УБР – почти вся добыча на тебе: начальник треста. Твоя контора почти не пострадала. Там будешь располагаться. А теперь иди в бухгалтерию – ты свое заработал.

Я уже знал, что выплачивают задолженность по зарплате. По этому поводу я вел свою бухгалтерию и мечтал хотя бы половину причитающегося мне получить – все долги и проблемы решил бы, а тут вдруг учли все, да к тому же с индексацией. Плюс отпускные за три года и мне персональная премия – в размере годового жалованья. Я был просто в шоке. Даже о войне забыл.

10 апреля, утро

Сегодня прекрасный день. Солнце. Весна! Погода под стать моему настроению. И хотя подонки пытались мне его испортить, но даже они на сей раз это сделать не смогли. Потому что я на днях стал дедушкой.

Наконец-то…

Вначале позвонил Маккхал – как он радовался. Внук! Моя радость не меньше. Хотя, конечно же, этот мальчик не будет носить моей фамилии. На мне наша фамилия и мой род оборвутся, моя жизнь фактически оказалась бессмысленной… Однако сегодня я не хочу об этом думать, писать. Я счастлив! Рад за дочь. Только что и она мне позвонила, зовет меня к себе. Очень зовет. И Маккхал зовет.

В Европе красиво и очень хорошо, как в земном раю живут. Хотя, конечно же, как и везде, там тоже, наверное, свои проблемы есть. Но у меня бы особых проблем не было, и там мне гораздо легче и лучше… Да и реально мое самочувствие стало лучше. Какая там медицина! Оказывается, дочь давно договорилась о моем обследовании в одной из клиник Германии. Она уже отправила туда историю моей болезни. А вот зять доставил, так сказать, и меня. Мы прибыли за полчаса. Небольшое, очень чистое здание. Почти никого не видно. Я по-немецки ни бум-бум, но понимаю, что прямо в холле висит прейскурант цен за медуслуги. Зять стал переводить, объяснять, хотя и так все понятно. В холле онкоцентра в Москве тоже висит транспорант – «Все медуслуги в данном учреждении – бесплатные». Какой цинизм! Ведь с самого входа, начиная с бахил, и даже за вход в каширскую крепость, приходится платить. И все почти в два раза дороже, чем здесь. А какая толчея, всюду очередь, оскорбления и унижения. Одним словом, крепостной строй – крепостное право! А здесь ровно в условленное время меня проводят в кабинет. И я думал, как мне неудобно будет при зяте раздеваться, а без него нельзя – кто-то должен переводить. А тут меня обследуют сразу четверо врачей, и тут же присутствует профессиональный переводник. Оказывается, по моим данным надо было бы вначале постараться лечить вовсе без операции: медикаментозно. Если бы не помогло, то лишь тогда операция и, причем, только лазером. И, конечно, не такое варварское разрезание. Даже я понял, как они определили – «Варварство!». Мой, точнее, наш, московский онко-доктор в начале девяностых попал каким-то образом на учебу в Америку. Там освоил технологию данной операции, а иного он и не умеет. Вернувшись в Москву, он просто купил себе место завотделения (это он и не скрывал, говорил, что регулярно обязан отстегивать плату вышестоящим), и вот ремесленничает: очень выгодный бизнес.

А здесь наука далеко ушла. И если даже делать такую операцию, то надо было совсем иначе. Однако это в Европе, в частности, в Германии, так врачи рассуждают, а в России почти все на уровне первобытном. У кого есть деньги и возможность, – едут лечиться в Европу. У меня тогда такой возможности не было. Это теперь дочь замуж вышла, так сказать, повезло. И мне предлагают три дня госпитализации для полного обследования. Признаюсь, что эти три дня меня просто извели. Оказывается, эта клиника только с виду небольшая. А на самом деле несколько соединенных скрытыми переходами корпусов, а многое под землей, целые лабиринты. И целые дни меня водят то туда, то сюда, и все, абсолютно все изучают. На третий день заявили, что необходимо еще два дня: для комплексного итога анализов, а еще приглашен специалист для консультации из Швейцарии. Я не знаю, что говорить, и не могу говорить, а думаю лишь о том, в какую сумму это все моей дочке обойдется. А она каждый день звонит и говорит – совсем не заботься об этом. Как об этом не думать? И я каким-то образом задал этот вопрос главному врачу. Он очень вежливо, впрочем, как здесь все и всегда, улыбнулся, повел меня в свой кабинет и сказал:

– Ваша болезнь – от уныния. Это нервы. От переживаний и страданий. Мы все знаем: две войны, такие потери в семье. Если бы вы были гражданином Европы, то все было бы бесплатно, – оплатила бы медстраховка. Но мы решили внести свою скромную лепту – ваше лечение бесплатно!

А диагноз – я в целом здоров. Метастаз и показателей онкологии в крови нет (радиация свое дело сделала). Но для того, чтобы я нормально жил, предложено сделать еще одну операцию с заменой моего допотопного катетера на самый современный, удобный. Этот катетер изготавливается по спецзаказу в Японии, и за него придется платить, причем, немало. Я сразу отказался – неудобно перед дочерью. Да дочь сама дала добро, уже оплатила это японское чудо, более того, катетер будут ставить в другой клинике, в Швейцарии. И это произойдет лишь через месяц – столько времени уйдет на изготовление индивидуального, под меня, катетера.

Вот так, вольно-невольно, я провел в Европе более двух месяцев. И скажу честно, жизнь там прекрасная, и с дочкой много общался, да все равно в родные горы тянуло. И дабы мою скуку сбить Маккхал меня частенько в Альпы возил. Альпы – удивительны! По всем параметрам напоминают Кавказ. Здесь все красиво, чисто, ухожено. Почти все обжито, обустроено, всюду дороги, дома и люди. И хочется сказать – все стерильно, как в аптеке. И это прекрасно! Но по мне мои кавказские горы лучше – дико, безлюдно, свободно и, самое главное, первозданно. И как бы человек не был цивилизован и воспитан, а все же там, где много людей, особенно туристов, там уже не так воспринимается единение с горами, с самой природой, с этим бесконечным, необъятным и непокоренным миром. И когда на какой-либо живописнейшей вершине видишь канатку, кафе и туалет, то… – это уже не воспринимается вершиной, не воспринимается непокоренной вершиной. Это лишь как смотровая площадка, где ветер силен. Тем не менее в Альпах здорово. И есть что полезное изучить, перенять и на Кавказ перенести. Но мне более всего понравилось, и что меня заразило, – это дельтапланеризм.

Как меня это манило! Так и хотелось полететь. И, видя полет на дельтаплане, я всегда с болью и тоской вспоминал моего друга Максима. И мне кажется, я просто в этом уверен, что если бы он это дело не бросил (после посещения воюющего Грозного – я об этом писал), то жил бы еще и еще. А стал домоседом – баня, выпивка, еда, очень растолстел, на вид здоровяк, но энергию движения забросил – сердце не вынесло покоя… И я после Европы сразу же полетел в Краснодар, как раз была годовщина смерти друга. Выбрав момент, я у его жены спросил:

– У Максима помню дельтаплан был. Где он?

– А! На чердаке валяется.

– Подари мне на память о Максиме.

– Да на здоровье… Даже не знала, как с ним быть. Выкинуть жалко. Никто не купит – дураков нет, да и побит он. И мешает. Забирай.

Вот я и забрал, к себе в горы привез, починил. И хочу полететь, но боюсь и не умею… Но я все равно полечу. Мечта! А может, это ныне и есть смысл моей жизни… Разве не здорово?!

11 апреля, вечер

Сегодня я, а главное, мой катетер, прошли мощное испытание. Рано утром появился парнишка из соседнего села, сказал, что одного из моих жеребят сильно покусали волки. В этом, конечно же, виноват вожак – самец. Наступила весна, период гона, и самец выясняет отношения с соперниками. А иначе волки не посмели бы к моему табуну подойти – вожак у меня полудикий, сильный, злой. Конечно, коневодство – моя блажь. Дочь деньги дает, а я, что придется, придумываю. Придумываю для себя хлопоты. И на сей раз мне надо идти к своим лошадям, заодно соль им отнести. А то вдруг кони захотят соли, в горах ее нет, побегут домой, а жеребенок покусан, может дорогу не одолеть – жалко. По словам парнишки, я примерно знаю, в каком урочище мой табун. Путь неблизкий и непростой, к тому же я где-то с полмешка соли должен нести, да еще и еду, и ружье. В общем, испытание для организма, и я очень боюсь за себя, а точнее, не знаю, как поведет себя новый катетер.

С этим катетером я практически по-новому стал жить. Самое главное, он при дыхании не свистит, и я теперь частенько забываю – есть ли он или нет. Само дыхание стало очень простым, и если раньше воздух, а также и инфекции напрямую попадали в мои бронхи и легкие, и я часто болел, и шло вечное мучительное страдание – не мог откашляться, даже огромную грыжу заработал (ее тоже удалили мне в Швейцарии), то на этом катетере, говорят, есть какие-то антивирусные фильтры. Еще одно его достоинство – теперь я могу купаться под душем и быть под дождем. Правда, категорически запрещается погружаться в воду. Вместе с тем, по-моему, есть и недостатки. Этот катетер напичкан электроникой и работает от отдельного пульта, который, не дай Бог, я потеряю, забуду, намочу или батарейка сядет. На этом пульте пять кнопок – пять позиций. Первая – обычный ритм. Вторая – прием пищи, которая длится всего десять минут, надо успеть насытиться, ибо новое включение возможно только через час. Это потому, что во время приема пищи ограничивается приток воздуха. Хотя я это почти не чувствую, и десяти минут мне, в принципе, хватает. Третья кнопка – прием жидкостей и воды – всего одна минута, и вход автоматически перекрывается. Самая интересная четвертая кнопка – режим приема душа или режим нахождения под дождем. Очень удобная вещь и по времени не ограничена, если я не чувствую затруднение с дыханием… Помню, как в клинике в Швейцарии меня в первый раз заставили под душ стать, и какой напор воды был, и как я боялся. А залез под бьющий розгами поток – даже капелька не просочилась, и так стало приятно. Я долго тогда из-под душа не вылезал, как маленький, честное слово, даже когда меня уже стали звать.

Есть еще пятая (почему-то черного цвета) кнопка, про которую мне ничего не объяснили, и в инструкции, как зять и дочь сказали, ни слова. Видимо, когда каюк, чтобы в труп воздух не закачивался… В итоге, теперь вроде бы руководит моей жизнью не мозг, не мои чувства и желания, а пульт. И не дай Бог, он откажет или не так команду даст. Поэтому мой первый поход по горам, к табуну, немного пугал, настораживал. К тому же и сердце, и «физика» должны быть в порядке. Хотя я каждый день, порою и по два раза – утром и в полдень, делаю физзарядку.

Словом, прислушиваясь к своему телу, а точнее к катетеру, я начал путь. Вначале спуск – и никаких проблем; на дне ущелья наша небольшая, но очень холодная и торопливая речка, а потом первый, не очень крутой, да затяжной подъем, где и должны были начаться мои испытания, то есть страдания. Я помню, что из-за все учащающегося дыхания мой старый катетер начинал как очень усталый и отъездивший свое паровоз свистеть, страх нагонять. А тут почти никакого звука, и я даже со временем об этом катетере забыл; почти без остановок и одышки на перевал взобрался, огляделся – красота, божественное очарование мира гор: бесконечность, необъятность, величие и вечность. Абсолютно верная мысль – красивее гор могу быть только горы. Однако эта красота суровая, жестокая и порою безжалостная – так что жить и быть в горах порою непросто. Вот и сейчас, будучи на гребне горы, восхищаясь мощью и очарованием природы, я вдруг уловил нарастающий порыв резкого, холодного ветра со стороны вечных ледников. Погода в горах резко меняется, и я вижу, как на глазах хмурыми шапками тяжелых туч стал закрываться весь Кавказский хребет. Там, на самом стыке неба и земли, там, где уже господствует космос и влияют законы не грешной, меркантильной, материализованной земли и землян, а законы вселенского духа и бесконечного пространства – пространства неземной свободы вечности, там зарождается буря, вихрь и гроза – как предвестник новой жизни и чьей-то смерти. Моей смерти? Может быть, пора?! Потому что эти тучи скоро, очень скоро приползут, точнее прилетят, и с ними ветер, дождь, а может быть, и град, и снег. И я, конечно же, знаю, что такое буря в горах, когда сверху все льется, ветер вокруг свистит, и такой туман – ты в самом центре тучи, и ничего не видно. В такой ситуации, даже на своей родной горе, можно все ориентиры перепутать и так заблудиться, в неизвестном направлении пойти, а всюду пропасти, и тропы нет, но если даже есть, то и ее еле видно, да и она ведь звериная, и там, где ходят горный тур, барс или медведь, человеку не пройти. А я ведь вовсе и не человек, а получеловек – инвалид. И я знаю, что в такую погоду всякий зверь в укрытие должен бежать.

Продолжить путь или вернуться домой? Со старым катетером я, конечно, не смог бы, физически не смог. Но ведь новый катетер я почти не чувствую, и я решил, что эта надвигающая непогода – испытание, и я пошел, мне хотелось идти, даже в грозу идти. А ветер завыл, сильный дождь начался, и я другую кнопку нажал, «режим душа и дождя», и сразу почувствовал одышку, на подъем идти очень тяжело, воздуха не хватает. Хочется кнопку переключить, хочется дышать, но я боюсь, что тогда холодная влага напрямую в бронхи и легкие попадет и тогда… Тогда я просто на каком-то перевале встал и стоял под дождем, не зная, что дальше делать, – в этом режиме идти не могу, да еще соль в рюкзаке намокает и мое бренное тело еще более к земле тянет. А мой страх в ином – пульт от катетера я предусмотрительно завернул в целлофановый покетик, но он, боюсь, промокнет, и тогда я без управления, а здесь, хоть я их и не вижу – скрываются, столько хищников, и они слабость по нюху определяют: мол, ах, да такому и нечего жить – вмиг загрызут.

В последние годы я столько раз мечтал умереть, нежели жить столь униженным… А вот чуточку приперло – нет! Хочу, хочу жить, потому что сразу вспомнил младшего сына. Не отомстить за него? Должен, обязан. И я, не думая, нажал на кнопку «режим обычный». Сразу же мое дыхание стало лучше, и я обеими ладонями катетер прикрыл, хотя знаю, что идти так очень рискованно. Да сама природа, словно ее пульт управления был у меня в руках, надо мной – калекой и инвалидом – просто сжалилась. Ветер резко утих и дождь ослаб, а потом и вовсе перестал идти, и туман, так только в горах бывает, стал быстро уплывать, исчезать. Был соблазн вернуться – устал, промок, испугался, да и вообще – я ведь инвалид и вон возраст какой. Но я должен был преодолеть слабость, и я переборол себя и пошел. И это мое терпение и упорство было вознаграждено. Я сделал доброе дело – мои кони нуждались в соли. Они, видно, почувствовали, с чем я иду, и прискакали навстречу. Мой табун разросся – это мой вожак-самец пригнал в свой «гарем» чужих кобылиц. А я внимательно осмотрел покусанного жеребенка.

Волк был матерый – как кинжал прошелся клык по заднему бедру малыша. Рана глубокая. А мать-кобылица молодец, так облизывала рану, что она уже заживает. И что самое интересное – прямо на моих глазах эта кобыла, отпихивая сородичей, своими мощными губами хватает значительную часть соли, чуть-чуть слюнявит и тут же этим раствором обрабатывает рану жеребенка. Вот мудрая, волшебная природа! Вот что значит материнская и родительская забота.

Как родитель я эту заботу не проявил. Поэтому, возвращаясь домой, я пошел на наше кладбище. Оно в низине, прямо под нашей горой, у реки. Это очень древнее кладбище, а новых захоронений мало. После депортации в горах жить запрещали, и хоронить стали там, где жили, – на равнине. Кое-кто, это единицы, в горы в последнее время вернулся. Однако из свежих только три холмика и две надмогильные плиты – все мои… А почему плиты всего две? Если честно, то об этом сегодня писать не хочу, да и никогда об этом не писал бы. Достаточно и того, что лишь об этом я думаю, и это меня мучает, во сне снится, съедает…

12 апреля

Такая погода. Весна! Столько солнца. А воздух какой. Птички поют, с самого рассвета просто заливаются. Провозглашают мир, счастье, любовь. Так жить хочется! Именно так жить хочется – наедине с природой, слиться с ней и быть только с ней – в гармонии, в симфонии… Что-то я на музыкальные термины перешел. Дочь вспомнил – ее влияние. А ведь было время – я к этой музыке, к искусству, да и вообще ко всем артистам и артистизму относился враждебно. Ибо в чеченском обществе, как я считал, должен превалировать дух горца, джигита, воина или, выражаясь, скажем, по-европейски, спартанский дух. А музыка, искусство – не чеченское, тем более, не мужское дело. Сейчас я так не считаю. Наоборот, я сейчас ненавижу этих лжегероев и лжевояк с позолоченными автоматами, с ароматом изящного парфюма, на дорогих джипах, с охраной. Сейчас по мне гораздо лучше музыка, искусство, то есть некие, извиняюсь, не некие, а только культурологические ценности. И все это не оттого, что я наконец-то побывал в Европе, а моя дочь преуспела в искусстве и теперь содержит меня. Нет. Я к этому пришел, к сожалению, по собственному жизненному опыту, как сегодня говорят – эмпирически, а точнее – испытал на своей шкуре, а еще точнее – прошелся ржавым ножом по душе, по судьбе. Объяснять сегодня это все не надо. И без того известно и понятно. Тогда к чему бы все эти умничанья, все эти, так сказать, давно известные истины и лжефилософия жизни? А к тому, что на самом деле, по крайней мере, здесь и сейчас, во главе всего – грубая сила и человек с оружием. Последнее, в том числе, и обо мне. Потому что я накануне ходил в горы с ружьем – вроде для безопасности, вдруг волк, медведь, рысь или иной хищник на пути появится. Хотя этого зверя я не боюсь, боюсь двуногого хищника – так сказать, человека. Но все равно ожидаю встречи с ним и тогда… О, тогда я должен быть готов.

В общем, вчера на обратном пути я завернул на кладбище. Сердце защемило, что-то во мне заклинило, и я стал стрелять. Просто так, по условным мишеням. Кто-то услышал мою пальбу, доложил (такие времена), и сегодня с утра появился местный участковый. Парень молодой, неплохой, даже мой дальний родственник. Однако – служба. И он просит меня поаккуратней с ружьем, мол, охота и стрельба запрещены. Так я и не охотился. Хотя у меня есть охотничий билет, и это ружье по всем правилам зарегистрировано. Но есть устный приказ – охоту запретить. Правда, можно охотиться, если купишь лицензию, а она сорок пять тысяч стоит. И тогда можно охотиться только под наблюдением местного егеря. Словом, это уже не охота. Да я и не хочу в дичь стрелять. У меня свои планы, своя охота, и я жду, готовлюсь, мечтаю. Мечтаю убить, отомстить…

Как можно было думать о подобном в такой прекрасный, солнечный, весенний день?! Оказывается, можно. И как иначе, если с утра к тебе является участковый? Благо, этот парень все же неплохой. И он меня даже как-то выручил, предупредил, что будет у меня облава, обыск. И я успел свое настоящее оружие, свою снайперскую винтовку подальше припрятать. После этого, как советовал участковый, я подался в горы. Весь день гулял, наслаждался видами, погодой, этим сладким воздухом и свободой, а когда уже было темно, домой вернулся, удивился – обыск был, и не простой – все перевернули. Но это не беда. Хуже иное. Оказывается, руководил обыском лично внук дяди Гехо. Я ведь так хотел его встретить, лицом к лицу увидеть…

Не повезло. То ли мне, то ли ему не повезло. А может, все наоборот? Посмотрим.

13 апреля

Наконец-то я понял, кто такой графоман. Оказывается, это обо мне. Когда пишешь, пишешь всякую ерунду и бессмыслицу.

А зачем я пишу? Я этот вопрос каждый раз сам себе задаю. Видимо, потому, что говорить не могу. А чтобы с другими общаться, ношу постоянно в кармане блокнот и ручку. Хотя я мало с кем общаюсь. Это общение и мне, и моим собеседникам в тягость. Поэтому я люблю уединение. Я привык к одиночеству. И, как ни странно, это чувство появилось не после операции, когда я говорить уже не мог. Оно появилось гораздо раньше, еще в самом начале второй чеченской войны, когда в моей жизни произошли страшные трагедии. С этого момента жизнь пошла наперекосяк. Да и какая после этого жизнь? Поэтому я обо всем на свете пишу, а об этом боюсь. Но раз взялся и сказал «а», то надо до конца, и все, как есть. Надеюсь, смогу, и если кто вдруг прочитает, меня, может, поймет и простит. Ведь все это как некая исповедь, и я сам пытаюсь сделать для себя какой-то вывод, к чему-то прийти, еще раз все проанализировать. То есть рассчитаться по долгам, зная, что силы неравные, и осталось мне недолго. Но я надеюсь, и об этом помолюсь, чтобы представился шанс еще раз представился шанс, и тогда я на курок нажму, обязательно нажму и не промахнусь. Вот такая мысль и такое желание под конец жизни. Разве это правильно и по-человечески? Конечно, все это последствия и результат вроде бы прошедших войн. И понятно, что война сыновей не бережет. На мне, на моей участи это продемонстрировано полностью.

…В конце 1996 года война в Чечне закончилась. Подписали какой-то договор, и якобы наступил мир. Российские войска ушли, и уже не бомбили, мало стреляли, в общем, по сравнению с тем, что было, – явный прогресс. Но Грозный почти полностью разрушен. Наша квартира в руинах. Ее, точнее, весь дом, как и весь центр города, по документам и по списанным деньгам как бы восстановили, да вновь в город вошли боевики и вновь все разрушили. Об этом воровстве или бизнесе на крови писать и не хочется. Издревне известно, что война – это для кого-то очень высокодоходное дело. Ну и Бог с ними. А я ведь, приобретая еще до войны эту квартиру, заодно приобрел и небольшой дом на окраине города. Этот домик, как и вся улица, тоже разбит. Однако у меня хватило средств его как-то восстановить. Ведь я должен где-то жить, раз я здесь, в Грозном, работаю и только здесь могу заработать деньги на содержание семьи. А семья моя в Москве.

Если бы можно было все вернуть обратно, то я там бы семью и оставил. А тогда захотел их в Чечню вернуть, домашние мои дома должны быть; тем более дочь растет. Да и другие как-то же здесь живут. Жена мне явно не перечит, но говорит, что детям надо дать приличное образование. Я-то знал, что в Чечне с образованием явный провал – все лишь фикция. Тем не менее я хотел, чтобы они были рядом, чтобы мы были все вместе, одной сплоченной силой. Это время было словно определяющим в нашей семье. Потому что старший сын закончил школу и должен был поступить в вуз. И если бы он выбрал московский вуз, то… Но он захотел поехать в Грозный, хотя ни разу не был в Чечне с тех пор, как его тогда, перед войной, похитили… И никто не был. И вот я их привез. Конечно, они были в шоке от руин Грозного, от этого быта, от этой послевоенной разрухи, грязи и беспорядка во всем. Дабы хоть как-то это гнетущее впечатление сгладить, я однажды повез семью в наши горы. Вот где было вечное величие. Вот где не было и не могло быть призраков войны – горы неприступны и непоколебимы. Здесь завораживающая и потрясающая дух красота. Здесь ты чувствуешь и явно ощущаешь, что находишься у себя дома, на родной земле. Здесь витает дух предков, и твой дух как-то незаметно мужает, крепнет, возвышается. Здесь ты просто, под стать вершинам, становишься горд и высок. Мои мальчики были просто в восторге. Они даже не хотели отсюда уезжать. Однако все это романизация и идеализация, а жить там тогда – никакой перспективы. Дорог нет, света или иных удобств тем более нет. Школы нет. Дома тоже нет…

Помню, ночью мы вернулись в Грозный. А тут гробовая темень – света во всем городе нет; свет от фар нашей машины скользит по руинам, как по декорациям фильма «Сталинград». И в подтверждение этому то тут, то там – стрельба. Привыкли. Грозный стал городом фронтовым. И стало понятно, что значит военная хунта, – вооруженная банда, захватившая власть. И если бы эта банда была одна и подчинялась бы одному главарю, то это – полбеды. Но группировок много, столько же и главарей… Словом, вроде бы война закончилась и наступает мир. На самом деле все не так. Почти анархия. В такой ситуации жить, действительно, было бы невозможно, если бы не одно, существенное обстоятельство.

Нефтяное хозяйство республики худо-бедно, да функционирует. Правда, нефтеперерабатывающие заводы почти полностью разрушены, но всюду идет кустарная перегонка, и такой смог стоит над Грозным и почти над всей равнинной частью Чечни, что дышать тяжело. А нефтедобывающий комплекс почти не пострадал. По крайней мере, мое управление буровых работ также беспрерывно качает нефть в трубу. Дальнейшее меня не интересует: знаю, что черное золото уходит напрямую в порт Новороссийска. По пути кто посильнее и наглее прямо из трубы нефть ворует. В общем, то же самое, что было и до войны. Правда, наше объединение «Грознефть» переименовали в компанию «Юнко» – Южная нефтяная компания. Понятно, что компания южная, исходя из географии России, а наш труд в Москве оценивают – зарплата достойная и стабильно выплачивается. Меня даже вызвали в столицу и в Главке за отличные показатели работы «в чрезвычайных обстоятельствах» наградили медалью «За трудовое отличие», выдали премию в размере полугодовой зарплаты. При таком материальном довольстве я не мог менять место жительства. А жена хотела. Она не могла здесь жить, причем, не только из-за образования детей, – она постоянно держала в голове нашу элементарную безопасность: ведь уже был печальный опыт, который, слава Богу, тогда более-менее мирно разрешился. Взвесив все «за» и «против», я согласился с мнением жены, но тут старший сын, уже абитуриент, вдруг заявил – хочет пойти по моим стопам: тот же вуз, тот же факультет. Я был горд сыном. И если сыновья как-то смогли в Грозном быстро адаптироваться – у них в почете боевые единоборства, что, в отличие от всего остального, здесь поощрялось, культивировалось и развивалось, то моя дочь, а более ее мать, – просто в отчаянии. В Грозном и раньше занятие музыкой и искусством не приветствовалось, а ныне – вообще не до музыки! Но я ведь свою Шовду очень любил и к ее пятнадцатилетию сам поехал в Пятигорск, купил прекрасный белый рояль. Я думаю, что в то время в Грозном, да, пожалуй, и во всей Чечне, это был единственный инструмент: те, что были раньше, война уничтожила, и вместо музыки явились аккорды пуль. Помню, все, кто знал, что я купил рояль, смеялись и дивились… Мы сами над собой смеялись. Зато доченька моя была в восторге. Ведь получилось, что, наконец-то, я пошел не только на попятную, но и как бы дал свое добро, поощрил ее занятия музыкой. И я даже не знаю, как жена нашла в таком городе учителя музыки, тем более еврейку, которая почти каждый день стала к нам приходить, заниматься с дочкой. И эта пожилая, аристократического вида женщина как-то мне серьезно и с каким-то даже сожалением сказала:

– У вашей дочери превосходные природные данные, абсолютный слух… В консерваторию готовить надо, а здесь пропадет талант. Жаль.

Три года мы прожили в Грозном. Потихоньку обживались – сделали ремонт дома, заодно пристроили столовую, гостиную и прихожую. Во дворе построили баню, хорошую парную. По периметру – высокий забор, большие, мощные металлические ворота, как бы мой дом – моя крепость. Время было такое. Полная вакханалия, безнаказанная преступность, уголовщина и беспредел. И, признаюсь, я порою сам был не рад, что семья здесь. Не раз порывался их вывезти в Москву, но здесь моя работа, старший – в институте, младшие – в школе. Хотя какое это образование и какова сама жизнь, когда каждый день – кого-то убили, похитили, ограбили, надругались.

А тут, летом 1999 года, «запахло» новой войной, все стали об этом говорить. А если честно, то простая логика событий только к этому вела, и вдруг прямо на совещании только что прибывший из Москвы наш гендиректор объявил – вот-вот начнется война. Лично мне, как начальнику УБР, приказ, который я даже в первую войну не получал, – остановить добычу, законсервировать все скважины и опечатать трубопровод. Я, да и все поняли, что дело серьезное, страшное, беспощадное. И опыт уже есть. Поэтому я первым делом помчался домой.

– Уезжайте, быстро уезжайте! – скомандовал я, а моя жена в ответ:

– Нет! Только с тобой. Теперь тебя одного не оставим… К тому же кое-какие вещи надо собрать, тоже вывезти, а то истребят… А может, еще пронесет.

– Не пронесет! – орал я. – Вы не знаете, что такое война!

– Только вместе, – стояла на своем супруга. – Улаживай свои дела на работе. Как раз и мы за два-три дня соберемся… Бог милостив. Ничего, дай Бог, не будет. Смотри, какая тишина. Даже по ночам не стреляют.

Действительно, город замер, затих в ожидании. Все прилипли к экранам телевизоров или слушают радио из Москвы – будет нам вынесен очередной приговор или на сей раз помилуют, разум и человеколюбие восторжествуют. В последнее я не верю. После подвала не верю. Знаю, что в войну, да и после войны, некоторые люди хуже крыс и собак – загрызут друг друга. Поэтому я торопился. Я чувствовал, что эта вдруг возникшая тишина и какое-то спокойствие – как некая пауза перед грозой, бурей. Я это всем нутром ощущал, чувствовал, пылал… Однако разум, простой человеческий ум все эти чувственные инстинкты отвергал, потому что только-только начиналась ранняя осень. Летний зной спал. Тепло, солнечно, уютно, комфортно, сытно. Всюду продают арбузы, дыни, виноград и все, что угодно. И дети пошли, как обычно, в школу и институт… Но я своих не пустил. Я уже твердо решил их вывозить, уже забрали документы из школы, старшего решили перевести в московский вуз. В общем, дел было очень много, а главное – их полно на работе. Я рассчитывал, что управлюсь, законсервирую все за два-три дня, но это чисто технически оказалось невозможным. Знал бы – плюнул бы на все: все равно потом все в эту вторую войну, очень жесткую и жестокую войну, разбомбили, раскурочили… и начали с меня.

О себе такое говорить неудобно, но я всегда был очень ответственным в своей работе – только за неделю, работая днем и ночью, почти без помощников, так как все уже разбежались – чуяли войну, я справился. Как сейчас помню, это было воскресенье – мы почти все свои пожитки погрузили на «Камаз» и на нем же собирались уезжать в Ставрополь, договорились с водителем, что он ровно в полдень придет и сразу тронемся, но как назло запиликала моя служебная рация. Звонит бывший сторож. Говорит, что накануне, пока я в конторе последние бумаги разбирал, на территорию через открытые ворота прошли пара коров и бычок из соседнего села, а я, уезжая поздно ночью, ворота запер. Теперь не знают – замок ломать или еще как?

– Не ломайте, я выезжаю, – сказал я.

Времени до обеда еще навалом, раннее-раннее утро, и какое утро – свежее, нежное, ласковое, просто благодать: цветы – слабость моей жены, особенно розы, – тяжелые, в росе, благоухают, над навесом большие гроздья черного и желтого винограда; пахнет поздней малиной и переспевшими персиками – не то что навсегда уезжать, даже в этот выходной выезжать со двора не хочется. А у ворот – мой младший, спросонья глаза трет.

– Дада, возьми и меня с собой, – просит, он любит машину, иногда я ему кататься даю, учу.

Почему-то я очень торопился, почти через весь город на большой скорости проехал и с тревогой отметил, что и машин, и людей почти нет. А за городом в гору, к своему УБР, я до предела выжал педаль служебного «уазика». Быстро скотину выгнал, вновь ворота запер и обратно, а сын попросил:

– Можно я поведу?

– Ну давай.

Когда не за рулем, то можно и оглядеться. А вид-то с горы завораживающий. Солнце уже взошло. Весь город как на ладони. Руин прошлой войны почти не видно. Кое-как навели марафет, кое-как починили и подлатали, а в целом город – как рана, понемногу заживает, весь в зелени утопает, и Сунжа змейкой блестит… И вдруг яркий свет, вспышка, и не одна, словно еще пара солнц появилось. Хлопок, второй.

– Что это? – сын от удивления резко нажал тормоз так, что я треснулся головой о лобовое стекло: все моментально понял. А в это время еще несколько вспышек как утренний салют блеснули над городом. Столько же хлопков, и один совсем рядом – машину тряхнуло.

– Пересядь! – крикнул я сыну. Сам сел за руль и погнал, помчался на предельной скорости. Многое я даже не помню, точнее, помню частично; словно я такого ранее не видел или это просто фильм ужасов. Центр города, там где рынок, весь раскурочен. Окровавленные тела и фрагменты тел, которые порою объехать невозможно, и слышу душераздирающие крики на чеченском и русском языках:

– Помогите! Спасите! Помоги! Стой!

Но я еще сильнее выжал газ, потому что уже чувствовал, уверенно знал, ко мне это через расстояние прилетело, что худшее ждет меня впереди…

Так оно и оказалось. Я испытал такое потрясение, что даже и сейчас я это вспоминаю с содроганием, с такой щемящей болью и тоской, с таким сожалением и разочарованием, и кажется, да простит меня Всевышний, лучше бы я не жил, а еще лучше, чтобы все эти бомбы, мины и ракеты попали бы прямо в меня и только в меня. А они попали прямиком в наш сад. Эту нашу маленькую благодать, этот выращенный нами, особенно моей женой, райский уголок превратили в кошмар, для меня – в ад. И я до сих пор думаю, что варвар и дикарь не только тот, кто отдал приказ, не только тот, кто произвел пуск, но и тот инженер-конструктор, который всю эту жестокость выдумал и пустил в военное дело. Были ли и есть ли у них у всех семьи, дети? У меня уже не было, почти не было… И я стоял, видимо, очень долго стоял – ничего поделать не мог, даже плакать не мог, ничего не соображал. Был, как говорится, заживо убит, и помню лишь одно, мерцала в голове одна мысль. За что? Почему они со мной так поступили? Знают ли они, что здесь натворили? А они такое пережили бы? До сих пор не представляю, как я это перенес, пережил… Помог младший сын.

– Дада, – он вывел меня из оцепенения. И на всю жизнь я запомнил его глаза – красные, воспаленные, вопрошающие и ничего не понимающие:

– Что это такое? За что? Что мы им сделали?.. Где моя мама, брат, сестра?

Я бросился во двор. Наверное, если бы не сын рядом, я бы сошел с ума или потерял сознание и самообладание. А при нем я просто вынужден был как-то держаться, что-то делать. Я еще надеялся на лучшее, хотя картина явилась мне ужасная. Ракета, словно специально так было намечено, попала в самый центр сада. Вылизанная, круглая воронка, посередине блестящий хвост ракеты торчит, и даже есть какие-то цифры (я их отчего-то запомнил) … Взрывная волна была мощной. У нашей новой пристройки окна и двери вышибло, а вот старенький саманный домик просто рухнул, я побежал к нему, может, кто жив под завалом? Стал звать, кричать, и тут крик младшего:

– Дада! Шовда здесь, жива, вроде дышит. Сюда!

…Вот как все произошло! Почти все наши пожитки, в том числе и рояль, были погружены на «Камаз». А мать очень требовательно относилась к музыкальному обучению дочери – ни дня без упражнений. И она в то утро потребовала, чтобы дочь залезла в кузов и хоть немного порепетировала, а сама вместе со старшим сыном решила напоследок урожай малины собрать. Об этом мы узнали позже, со слов Шовды. А тогда Шовду этот добротно сделанный рояль спас – поломался, перекосился, да, видимо, удар взрывной волны от дочери отвел, погасил. Когда она раскрыла глаза, едва придя в себя, первое, что спросила:

– Мама! А где мама?!

А ее маму, точнее, какое-то чудовищное месиво без ног, я нашел по кускам уже спекшейся крови на накренившемся металлическом заборе. От сына – лишь одну ногу ниже колена… Дотемна искал еще хоть что-то, облазил всю округу… Все, что нашел, завернул в брезент, положил в багажник «уазика». На заднем сиденье дочь и младший сын. Сын еще как-то держится, а Шовда то плачет, то как-то истерично смеется, то ее начинает тошнить, то вдруг хватает меня:

– Дада, Дада, это ведь сон! Это не правда! Такое не может быть! Разбуди меня. Где моя мама? Где наш брат? Куда мы едем без них?

Мы ехали с ними. Ехали в родовое село, там кладбище. А другой дороги я не знал, просто не думал об ином пути, лишь в родные горы. А дочь кричала:

– Куда ты нас везешь? Домой! Поехали домой. Там мама осталась, ждет. Вернись…

Больше я никогда на этот наш участок на окраине Грозного не приезжал, не смог бы еще раз все это увидеть, вновь пережить. И даже несколько лет спустя, когда ко мне обратился сосед с просьбой продать участок, а я тогда нуждался в деньгах, я сказал – делай, что хочешь, только мне о нем более не напоминай.

С тех пор жизнь пошла наперекосяк.

16 апреля, вечер

Конечно, я не писатель. Но я, кажется, уже представляю, что значит труд писателя. С каким напряжением души я предыдущий текст написал. А как после этого стало плохо?! Сердце заныло, заболело. Я даже встать не могу, не хочу. И как назло, подстать моей хандре погода – сырая, холодная, туман, ничего не видно. А у меня нет сил печь затопить, да и желания нет. И скажу честно, я не раз взглянул на свое ружье, что на стене висит, – заряжено, только курок нажать! И это ведь легче легкого. Но когда надо было и в кого надо было стрелять – не нажал, не посмел. А теперь опять сую дуло себе в рот. А больше сюда ничего и не лезет… И я почему-то вспомнил старую байку или миф. Говорят, что в древности, когда мужчина дряхлел, старел, становился немощным и хилым, сын сажал его в специальную корзину, относил на самую высокую гору и сбрасывал со скалы в пропасть. Раньше я в эту легенду не верил. А теперь верю. Теперь знаю, что есть в ней какое-то не то что разумное, но рациональное и житейское зерно. Зачем эти мучения, страдания и позор, когда ты не можешь даже до туалета дойти? Поверьте, я бы сейчас не то что с удовольствием, но с большим облегчением в эту корзину сам сел. Но мне и в этом не повезло: ни сыновей нет, я их пережил, ни корзины такой… Зато у меня есть дельтаплан. Замечательный дельтаплан, который я чуть подремонтировал, он почти готов, и я мечтаю, я так мечтаю забраться в него, побежать по склону вниз и как вольный орел воспарить, взлететь, вознестись напоследок свободно над моими горами. Вот это был бы кайф! Блаженство! Торжество чувств, желаний, эмоций! Это теперь моя мечта – как грандиозный, торжествующий финал. Но не конец. Потому что я улечу в вечность, к своим сыновьям… Но как я посмотрю в их глаза, особенно младшему? Не отомстил? И не только за него, но и за дочь.

Бедная Шовда! Сколько она пережила. Гораздо больше, чем я. И как она все это вынесла? И как я к ней был несправедлив. Хорошо, что она не все знает… Зато знает то, что не надо было бы ей знать. Кто-то ей все про меня докладывает, и даже она знает, что у меня появился дельтаплан. Вот она каждый день звонит, присылает sms-ки – «Убери эту гадость! Где ты его взял? Зачем он тебе?». Я отвечаю уклончиво. Один спасительный козырь, что это просто как память о друге. Шовда верит или не верит, но я знаю, что и она очень дорожит памятью о дядя Максиме. Настоящий был друг. И Шовда тоже это знает… Ведь та трагедия, которую мы пережили, была только началом. Мы все были в шоке от случившегося, а все остальное – сильнейшая душевная боль и всякие неурядицы – началось после этого. И если бы не Максим и вообще добрые люди, а их, конечно же, абсолютное большинство, то мы бы просто не выжили.

…Помню приехали мы в свои горы, в свой родной аул посреди ночи. А дальше что? В багажнике останки жены и сына… В салоне дети плачут. Я вышел из машины, стою. Не знаю, к кому обратиться. Родственники есть, да я их мало знаю, здесь ведь не обитал… А в маленьком горном ауле все на виду, даже посреди ночи все всё видят, начеку, тем более что война. Подошел ко мне один односельчанин, второй. Я им что-то невнятно рассказал. Сразу же появилась масса людей. Шовду увели женщины. Младшего сына забрали сверстники. Меня отвели в отдельный дом, но одного тоже не оставили. На следующее утро на старом кладбище появились два новых холмика. Было очень много людей, даже из соседних сел ехали с соболезнованием. Через день-два все закончилось, начались будни, точнее, продолжение ужасов войны. О себе я даже не думал. Все мысли об оставшихся детях. Особенно больно и страшно за дочь. Шовда постоянно плачет, впадает в истерики, падает в обморок, теряет сознание. Моя мысль теперь помочь ей и спасти. А ведь беда одна не приходит. У меня с сыном есть документы, а документы Шовды я так и не нашел. Жена в дорогу приготовила небольшую сумочку, где были деньги, какие-то ценности и документы. Эту сумочку я тоже искал после взрыва – пропала. А нам надо и отсюда бежать. Уже и здесь в небе над нами появляются бомбардировщики и вертолеты. Еще не бомбят, но у Шовды от одного звука моторов начинается страшная паника и истерический шок. В небольшом нашем горном ауле скопилось много беженцев. Многие хотят перебраться через перевал в Грузию, вроде проход открыт. Но это далеко, и Грузия уже заграница, а у Шовды никакого документа нет. И я принял решение пробираться в сторону Ботлиха, Дагестана. Об этом я сказал сыну. Он меня поражал – на вид спокоен, суров, можно сказать, даже злой, повзрослел, как-то резко повзрослел – черная густая борода отросла. И я попросил его сбрить бороду, потому что знал, как федералы с такими молодыми и обросшими поступают. На рассвете следующего дня мы должны были выехать. После трагедии я практически не спал, вообще не мог заснуть, а тут, видимо, отключился, а когда встал, у изголовья листок: «Дада, прошу тебя, пойми и прости. Я остаюсь. Не ищи меня и за меня не беспокойся. Я уже взрослый, должен родину, родных и свою честь защитить… Просьба одна. Об этом очень мама мечтала: позволь и помоги Шовде консерваторию окончить… Еще раз прости. Твой сын, Младший».

Это был очередной удар. Сын молодой, еще глупый, он не знает коварства, жестокости и беспощадности войны. И я понимаю его порыв – это, конечно, по-горски, по-мужски. Но я взрослый, я знаю, что с такими юнцами стало в прошлую войну. В наше время одинокое сопротивление глупо, бесполезно, это донкихотство, а в итоге – смертный приговор самому себе. А надо жить, надо учиться, и ведь за день до этого он сказал, что ни здесь, ни в России более жить не будет, уедет в Европу. И я ни возразить, ни иного предложить не мог – иного пути и нет. По крайней мере, я не видел, а по правде, просто не соображал. А тут… Я знал и чувствовал, что теперь навсегда и младшего сына теряю, – это теперь пушечное мясо, необходимое для войны; образно говоря, вот так и мобилизуют молодежь. Я все это понимал и думал, что надо его переубедить, в конце-концов просто приказать – ведь я отец. Поэтому я не уехал, я не мог уехать. Я примерно догадывался, что он пойдет обратно в Грозный, и я на машине направился туда. Харачой, Ведено, Сержень-Юрт, Шали, Герменчук – в центре каждого села царит пустота, безмолвие, никого нет. Я останавливаюсь, кого-то нахожу, про сына интересуюсь – не видели, не знают и мне далее ехать не советуют. Но я ехал, и не только потому, что хотел сына найти, я сам хотел, я мечтал куда-то уехать, убежать от этого горя, этих проблем и невзгод. И так омрачилось мое сознание, что я ничего не боялся, ни о чем не думал и, наверное, как и мой сын мчался навстречу войне, и она меня наконец-то встретила. Толком я даже ничего не понял, даже не услышал. Только дошло, что машина в кювете, на боку. А мне больно, всюду кровь.

В Шалинской райбольнице хаос, беспорядок – эвакуация, врачей почти нет, но мне была оказана помощь, и когда я несколько пришел в себя, словно только проснулся или отрезвел, привезшие меня сюда люди сообщили, что я чудом остался жив. Попал под авиаобстрел, вся машина – как решето, а у меня лишь ушиб на лбу и от разбитого лобового стекла масса царапин. И тут «повезло» – в глаза не попало, а вот обе кисти перебинтованы, и какая-то медсестра пошутила:

– Теперь долго на рояле играть не сможешь.

Эти слова – как укол в мозг. Ведь, если честно, всю жизнь до этого я всегда думал только о сыновьях, а дочь – это забота жены. Теперь Шовда в одночасье потеряла мать и брата. Потом и младший брат исчез, а следом и я пропал. Представить ее состояние тяжело. Как мне после рассказали, она просто потеряла контроль над собой, истерика и нервный срыв не прекращались, и дошло до того, что она, если до этого от одного шума авиации чуть ли не под кровать лезла, боялась, то теперь, наоборот, выбегала на открытое пространство и, посылая проклятия, вопила:

– Стреляйте теперь в меня! Сволочи! Варвары! Гады! Убийцы!

Во время последнего срыва она, совсем как сумасшедшая, понеслась под склон, как раз в сторону пропасти, и тогда просто повезло – споткнулась о валун, распласталась, лицо и колени в ссадинах… И с какой родственной силой она обняла меня, как утопающая; как она дрожала, словно вот-вот ее заживо похоронят, и как долго и безутешно рыдала. Это был страшный итог безвозвратных утрат, безмерного отчаяния и краха всей жизни…

С превеликим трудом я ее уложил в постель, сел рядом, а она все плакала, скулила, звала мать и не выпускала моей руки, просила не уходить, и даже когда казалось, что она уже спит, точнее, просто отключилась – не осталось физических и эмоциональных сил, ее руки судорожно сжимались, вздрагивали… Вот она в очередной раз нервно дернулась, простонала, выпустила мою руку, словно понимая, что и я не спасу, – словно она утопает… Теперь уже я плакал, горько плакал. Догорал, угасал и вовсе умер огонек свечи. В комнате, как на душе, – мрак. Я сижу, но спину уже держать не могу, согнулся. И сам хочу тут же упасть, хочу спать, хочу верить, что это вовсе не реальность и такого быть не может, все во сне. Однако я отец семейства. И если старших не уберег, то хотя бы оставшихся, младших, должен спасти, и ожогом – мысль об ушедшем сыне… А вместе с этим еще одна мысль. Как я уже писал, еще до первой войны, когда похитили моего старшего сына, я закупил много оружия. После того, как проблема более-менее мирно разрешилась, я все это оружие очень надежно спрятал в небольшой пещере, что прямо над нашим наделом. Об этом знал только мой младший сын – он мне помогал. И теперь у меня вопрос – взял ли он из тайника оружие или нет? Если взял, то…

Ночь, темная ночь, и у меня нет никаких осветительных приборов, и даже спички я не могу зажечь – руки перебинтованы, и не надо, боюсь, вдруг кто заметит огонек. В тайнике явно кто-то был, действовал второпях и небрежно. Я развернул брезент: пахнет смертью – оружием. Было восемь стволов – одного нет… Сын с автоматом против танка и самолета, против армии огромного государства? Что же мне делать?.. В темноте, в ночи, по склону горы я спускался к дому односельчанина, где спала моя дочь, а вспомнил о своем детском доме в Казахстане и тогдашнем своем одиночестве. И как я мечтал иметь большую, дружную семью. И она была у меня, я жил ради близких, а в итоге осталась только дочь. Я осторожно открыл покосившуюся, скрипучую дверь. В комнате мрак. Но я уже стал привыкать к мраку в моей жизни. И я вижу, а более угадываю, ее согбенный силуэт. Она сидит на нарах. Голова упала меж колен. Волосы безмолвно ниспадают, и в этом давящем мраке и кладбищенской тишине уже не ее, а какой-то загробный, огрубевший и чужой голос:

– И ты не хочешь со мной быть.

– Доченька, – я сел рядом, обнял. – Я на минутку выходил по делам.

– О брате думаешь?.. Была бы парнем, тоже с ним ушла.

– О чем ты говоришь, Шовда? Ты ведь музыкант, певица…

– Замолчи! – крикнула она грубым голосом. Заплакала. Потом стала тихо-тихо скулить, задрожала всем телом. А я что-то несу, глажу по спине, а рука-то моя по-отцовски не теплая, а перебинтована, и может, поэтому она вдруг подняла голову, во мраке злобно блеснули ее глаза:

– Зачем ты нас сюда привез?! Ведь знал, что война. Здесь вечно война! А ты – «Родина, наши горы, наш родник»… Пей теперь из своего родника. Подавись!..

Она еще что-то страшное и правдивое бросала мне в лицо, и мне от этого становилось еще больней и больней, словно мое тело на части разрывают, голова трещит, а в горле ком (как мне кажется, тогда в меня впервые эта болезнь, эта зараза рака вселилась). У дочери вновь началась истерика, она забилась в конвульсиях, стала звать на помощь братьев и мать, и как бы в диссонанс с ее плачем издалека появился и стал нарастать шум мотора бомбардировщика. Летит низко, чувствуется смертельная мощь, аж стены от вибрации задрожали. Дочь умолкла, словно задумалась, и вдруг ринулась к выходу. Я еле успел ее у двери схватить. Она вырывается, кричит. Я даже не представлял, что в ней такая сила таится, – еле удерживаю, а она не сдается, все вырывается, и тут подряд два мощных взрыва, так тряхнуло… Дочь сдалась, умолкла, как-то сникла и ослабла в моих объятиях – и теперь я ощущаю это хилое, тонкое, почти детское тело, и она таким же детским, жалобным голосом прошептала:

– Неужели еще чью-то мать и брата убили?..

Я молчу, не знаю, что сказать, а она как бы сама с собой говорит:

– За что?.. За что они так?.. За то, что мы не русские, а чеченцы?.. Неужели Глинка, Чайковский, Стравинский были русскими?

– Эти Чайковского и Стравинского не слушали, – вроде бы нашел я, что сказать. А она теперь молчит, только дрожит, всем телом дрожит, и я, не зная как ее успокоить, стремясь дать надежду на жизнь, прошептал ей на ушко:

– Ты будешь учиться в лучшей консерватории… Я обещаю. И твой брат об этом просил. Ты станешь прекрасным музыкантом, певицей.

Она совсем увяла. Умолкла. Казалось, отпусти я ее – упадет. Гул мотора пропал. И в мертвецкой тишине – только ее шепот:

– Дада, раньше во мне всегда музыка играла, а сейчас постоянно гул, словно этот взрыв бесконечен и не прекращается… У меня все болит, уши болят, в голове шум… Увези меня отсюда.

– Увезу, обязательно увезу на рассвете.

– А куда ты меня увезешь? Ведь у нас нет теперь дома, нет семьи, мамы нет.

Что я мог ей ответить, лишь одно прошептать:

– Увезу, увезу.

– Увези – где нет взрывов и войны. Где нет этих варваров. Где есть музыка и мир. Пожалуйста, увези, ведь где-то в мире еще играет красивая музыка… Я для мамы хочу сыграть, хочу спеть, может, ей в земле иль на небе станет немного легче…

16 апреля

Я часто задаю себе вопрос: кто виноват в моих бедах? Конечно, виноват я сам. Ведь надо по-возможности бежать из мест, где назревают всякие стихийные политические и военные действия, катастрофы. И умные люди бегут. Как бежали из Грозного в начале девяностых все: и русские, и евреи, и армяне, и цыгане, и даже сами чеченцы. А я не смог, точнее, не захотел. Мол, здесь моя работа, кусок хлеба, моя Родина и прочее – то ли национальные, то ли пещерные особенности моего характера и мировоззрения. За это поплатился. Потерял почти всю семью. Впрочем, я не одинок – почти за десятилетие военных действий у нас убито более 300 тысяч человек. Однако мне от этого не легче. И мой «вклад» значительный. А что касается моей вины, то в чем я виноват? Я никого не убивал, не грабил и не воровал, я честно и добросовестно трудился не в местечковых и региональных компаниях, а во всесоюзных и всероссийских государственных объединениях, и за это даже награды Российской Федерации получал. А она на меня с войной… Ну, конечно, не на меня, а на нашего президента-генерала и его режим, для наведения, как говорили, конституционного порядка. И в этом деле, то есть в войне, как определил высший суд России – Конституционный суд – позиция Центра была безответственной. Именно Центром были порождены и сам Дудаев, и его режим (об этом пишет тогдашний глава Администрации Президента России С. А. Филатов в своей книге «Совершенно не секретно»). Если выражаться фразами еще одного русского классика, то можно сказать – «Я тебя породил, я тебя и убью». А при чем тут я и моя семья? Значит, виноват. И виноват я в том, что кому-то очень-очень хотелось кушать. Хотелось пить, гулять, властвовать. А люди? А смерти? А россияне? А думали ли те, кто отдавал приказ бомбить мой дом, что там живут люди? Да и думали ли они о других людях, или мы уже не считаемся людьми? Я ведь на всю жизнь запомнил заводской номер ракеты, попавшей в мой двор, в мою семью. И даже написал письмо на имя президента Б. Ельцина – кто отдал приказ на пуск данной ракеты? Ответа я не получил. Только в своих мемуарах «Записки президента» и «Президентский марафон» бывший президент России Б. Ельцин признался, что «война с Чечней была самой бездарной в истории страны, и это была моя ошибка». Это, конечно, не его ошибка, а ошибка всех россиян. Как можно было избирать и терпеть такого бездарного правителя? Впрочем, всякий народ достоин своего правителя. А этот правитель в своих мемуарах лишь одним абзацем упомянул о войне в Чечне, а до и после этого абзаца только о том, как он тяжело и упорно трудился во благо всех россиян. Понятно, что эти книги не он писал. Но он, конечно же, поощрял, контролировал. Поэтому президент Ельцин получился таким героем, чуть ли не мучеником и радетелем за благо и честь России и всех россиян. Днем и ночью трудился не покладая рук, поэтому, бедняга, очень рано подорвал свое богатырское здоровье.

Однако в России есть и иные авторы, которые писали не под диктовку и не за поощрения и некие блага. Так, тот же С. А. Филатов пишет: «У Ельцина была прямо-таки фантастическая способность вдруг куда-то исчезать в самые критические и напряженные моменты. Так, это случилось, например, при введении чрезвычайного положения в Грозном в 1991 году, когда он был почти недоступен. И неслучайно как-то у Руцкого, тогдашнего вице-президента, вырвалось в сердцах на трибуне Верховнего Совета, что он вот уже неделю не может связаться по телефону с президентом». И далее: «Фавориты Ельцина – Коржаков, Баранников, Ерин, Грачев, Барсуков» (сплошь военные, генералы, которые грезят о войне) … Вот и получилось, что нам важно, чтобы президент чаще присутствовал в Кремле (на работе), а кое-кому – чтобы он был как можно дальше от Кремля (то ли по состоянию здоровья, то ли из-за запоев).

Вот такой был выбор россиян… И раз уж об этом я стал писать, то еще один фрагмент из той же книги С. А. Филатова: «Один раз я случайно оказался свидетелем, как два самых главных его (Ельцина) охранника, расставив на столе несколько бутылок с коньяком, проводили дегустацию. Дегустатором был президент, а они наливали ему и аккуратно записывали оценки. Я тогда подумал, что нечто подобное, наверное, практикуется ими, когда нужно склонить президента к определенному решению. В тот раз это было распределение квартир в президентском доме…».

Как говорится – без комментариев. Впрочем, так, наверное, под шумок чеченской войны, распределялись не только квартиры, но и заводы, недра, леса, да и целые отрасли и области. Тут не до моих жалких писем и слез: на кону миллиарды и состояния… Мне, честно, до всего этого дела нету. А эту тему со спиртным я затронул не просто так – такой же рецепт мне рекомендовали, мол, иначе здесь не выжить. Однако все по порядку, все по-трезвому. А если так, то надо еще и еще раз признать, что у нас и вокруг меня абсолютное большинство людей – это очень хорошие люди.

Не родственники и даже не знакомые мне до этого люди просто вывезли меня и дочь по каким-то горным дорогам в Дагестан, и я очутился в Махачкале, у своего давнего друга и коллеги Магомеда Алиева. Здесь я первым делом поставил свой мобильный на зарядку и, как только батарея чуточку ожила, набрал номер сына дяди Гехо – он должен знать о моем горе, однако телефон его не обслуживается. Зато тут же позвонил Максим – он уже в курсе, очень переживает, зовет к себе и сам хочет за нами приехать. Это тяжело. Для Шовды будет очень тяжело. Двенадцать-четырнадцать часов езды для нее будут страданием. Она теперь езду не переносит – ее тошнит, она совсем не ест, не спит, очень похудела. Постоянно жалуется на головную боль и боль в ушах, все у нее гудит после того взрыва. Хотели положить ее в больницу, но она без меня и минуты провести не может, боится и меня потерять. Врачи и я знаем ее диагноз – безвозвратная потеря, драма всей жизни в таком юном возрасте. А помочь – бессильны. Какие-то сильнодействующие психотропные лекарства ей прописали – на малое время она забывается, а потом еще хуже, новый всплеск, взрыв эмоций, крики и истерика, словно все страшное только сейчас вновь произошло. Так что от этих лекарств еще хуже. А тут позвонил мой генеральный директор. Он в Москве и тоже в курсе, и он настоял, чтобы мы срочно вылетели в Москву – что ни говори, а там лучшие в стране врачи.

Это был действительно настоящий врач – уже очень пожилой профессор, психиатр, и он очень внимательно осмотрел Шовду, а потом вдруг и меня стал обследовать:

– Вы тоже из Чечни? – спросил он, и сразу нам обоим поставил один и тот же диагноз. – Вы оба контужены, – и, продолжая осматривать меня, спросил:

– Вы не пьете?

– Никогда не пил.

– А надо бы… В этой стране иногда надо расслабляться, хотя бы по сто грамм в день.

– А ей? – посмотрел я на дочь.

– М-да, вас обоих надо серьезно лечить. А девочку – особенно.

Я, конечно же, пить не начал и не думал, дочь спасать надо, но здесь, в клинике, все платно, дорого. И тут мой генеральный на помощь пришел – выразил готовность оплатить лечение и отдельную, очень хорошую палату для Шовды.

– Нет, – сказал старый врач. – Ее нельзя изолировать. Наоборот, надо в палату, где много людей, больных людей. Только желательно молодых… И все для вас будет бесплатно. Хотя бы этим я обязан помочь Чечне и чеченцам.

Я волновался за дочь, ведь Шовда до этого меня от себя почти не отпускала, все время чего-то боялась, вечно плакала. Но этот доктор был отличным специалистом и очень хорошим человеком. Почти без лекарств, а ежедневно подолгу с ней беседуя, он возвращал ее к жизни, убеждал исцеляться и возрождал желание жить. Я каждый день после тихого часа, когда было позволено, посещал дочь, в это время и у профессора заканчивался рабочий день, и он непременно перед уходом заходил в палату Шовды, с улыбкой прощался с ней, делал наставления:

– После ужина погуляй в парке. Целый час. Но не одна. Девочки, – это он обращался к другим пациенткам, – не оставляйте ее одну… А перед сном кефир и массаж горла и ушей, как я учил. Обязательно.

Дочь явно поправлялась, оживала. А как-то я пришел, ее в палате нет. Я направился в кабинет к профессору:

– Думаю, что пора, – доктор загадочно улыбается. – Я ее специально направил в наш актовый зал. Там сцена, акустика и, главное, – фортепиано… Очень важна ее реакция на инструмент. Сможет ли она перебороть страх? И главное, вернется ли ее музыкальный слух? Риск велик. Шовда может навсегда от музыки отказаться, просто подойти, открыть инструмент – не получится… и конец. Но иного пути нет. Пора. Иначе она никогда не реабилитируется, и это только усугубит ее травму.

Я и сам так думал, каждый день об этом думал, но не знал, как это сделать, – как вернуть ее к музыке и как музыку вернуть ей. И почему-то именно в эти дни я очень часто вспоминал жену – казалось, она предчувствовала эту нашу участь и не просто так всю жизнь учила дочь музыке вопреки моей воле и желанию. И сейчас я с содроганием вспоминаю те дни. Казалось, со временем душевная боль должна была утихать, а все было иначе – от сына никаких вестей, там война все более и более разгорается. Тут дочь больная. Мне самому невыносимо – ни жилья, ни денег, почти всю семью потерял. И я постоянно думал – гораздо лучше и легче, если бы погиб я, а не жена. С матерью детям, особенно Шовде, было бы легче. Мать бы вернула Шовду к музыке. А теперь Шовда практически сама должна за себя бороться. Сможет ли она? Сможет ли опытный психолог ей помочь?

И вот мы с профессором вошли в соседний корпус. Мы ни о чем не договаривались, но оба как бы боялись вспугнуть кого-то, боялись шуметь и буквально на цыпочках стали подниматься по лестнице на второй этаж. И словно издалека, с соседней горы по ущелью, как тоскливое эхо в тумане, до нас стала доноситься мелодия, ее угасший голос. Профессор остановился, прижал палец к губам. А я уже застыл, ком в горле, тоска – Шовда с надрывом пела песню о матери «Нана!»

17 апреля

Погода в горах быстро меняется. С утра ни одного облачка. Столько солнца, тепло. Весна! Однако по тому, как мои пчелки на меня сердились (я проверял, как они перезимовали и как готовятся к сезону), понял, что идет ненастье. Так оно и случилось. К полудню подул северо-западный ветер – муссон. К дождю. Это и хорошо, по весне, когда зарождается новая жизнь, дождик очень нужен, лишь бы не холодный. И, не дай Бог, поздние, ночные заморозки в это время. Ведь все цветет, благоухает – с каждым новым порывом ветра с лугов и лесов прилетает сладкий аромат. Одним словом, весна, возрождение жизни. Если бы и люди могли так существовать, жить. Умер, вновь родился. Вновь умер, вновь родился… К чему я это? Ведь вроде бы душа вечна, бессмертна. А почему «вроде»? Впрочем, что это я так стал философствовать? Наверное, оттого, что, как обычно, чуть ветер подует, дождь пойдет – у меня свет отключается. Все так сделали: тяп-ляп. А моя дочь заплатила, и мне отдельно линию провели. Теперь как минимум до утра напряжения не будет. Но мне ли особо горевать? Шовда на этот случай купила движок – только кнопку нажми. А мне сегодня и это сделать было лень, не хотелось. Что-то настроение под стать погоде – неважное. Но вот прибежал соседский парнишка, меня проведал, движок включил, видимо, Шовда попросила. От моего дома до дома ближайшего соседа – около километра. Во всех высокогорных селах так дома по склону разбросаны, да и мало кто здесь ныне живет. Жить здесь нелегко, главное – школы нет. Да и много чего нет. Вот и сейчас – света нет, значит, ближайшая, то есть моя (тоже дочь заплатила), телефонная антенна осталась без питания, и связи нет, а дочь каждый вечер звонит. Вот она и забеспокоилась, позвонила соседям – там связь гораздо лучше, от общей антенны – поэтому появился молодой сосед. Конечно, мне бы односельчане и так по-возможности помогали бы – это в горах еще сохранилось. Однако я знаю, что Шовда им на карточку деньги присылает, и поэтому у меня житейских проблем нет – даже бензин в движке постоянно под контролем, и кнопку нажали вместо меня. Раз появился свет, появилась и связь. Дочь звонит. И даже по моему ответному мычанию она распознает мое настроение, вот какой у нее действительно идеальный слух.

…Кстати, о слухе. Имею в виду музыкальный слух моей дочери. Поэтому возвращаюсь к канве моей жизни. Это осень 1999 года. Моя Шовда еще в клинике, но она как-то ненароком упомянула о дальнейшем обучении музыке, и я в тот же день направился в московскую консерваторию. Как мне вежливо объяснили – моя дочь не сможет сейчас поступить, только после окончания музучилища, либо если имеет выдающиеся музыкальные способности, которые у девочки из Чечни вряд ли могут быть.

О какой консерватории я мог тогда думать, если нам жить негде? И почти не на что. Признаюсь, мне было очень тяжело. Особенно когда я оставался один. Я пребывал в какой-то прострации, ничего не понимая, не соображая, и весь мир – тоска, как конец света и жизни, а все вокруг чуждо, страшно, неправдоподобно. И когда я видел улыбающихся, счастливых людей, а еще более, слышал чей-то смех – все это воспринималось словно кощунство и издевательство. Казалось, они смеются надо мной, моей трагедией и никчемностью моей жизни и судьбы. И я от этих людей бежал, я жаждал одиночества и горел злобой. Временами я стал понимать поступок младшего сына, и даже мелькала мысль последовать за ним. А потом я словно просыпался, и являлся новый страх – а может, сын уже убит… Тогда, и это со мной случалось не раз, я ехал в аэропорт покупать билет – надо искать, спасать надо сына. Но в последний момент я вспоминал Шовду. Ее-то я не могу бросить в таком огромном, чужом городе. Везти ее снова в Грозный – тоже невероятно. И я не знал, что мне делать, как мне разорваться? Знаю лишь одно, что я хочу ехать в Чечню, потому что переживаю за сына (как было тяжело!). К тому же там моя работа, только там я могу заработать средства для содержания поредевшей семьи. А тут вновь меня генеральный директор зовет, вроде в районе Грозного боевых действий уже нет, и добычу нефти надо возобновить. В принципе, хоть там и война, а я в Чечню рвусь, но что мне делать с дочерью, ведь ее одну не оставить. И я подумал о сыне дяди Гехо – его младшем сыне… У дяди Гехо было две дочери и три сына. Хотя сам дядя Гехо всегда подчеркивал, что у него четыре сына, имея в виду меня. С этого, наверное, все и началось.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, дядя Гехо вдруг сообщил, что написал завещание, по которому все свое имущество делит на пять частей. Одна – всем женщинам, а остальным сыновьям, то есть и мне, – по одному наделу, это 6 соток, и на моем участке – небольшой саманный домик, выкупленный у соседей. Разразился скандал, почти буря. Жена дяди Гехо прямо при мне стала кричать:

– Что? Еще чего! Мы его столько лет кормим, поим, одеваем. А теперь и надел ему… У него есть свой тейп и родня – пусть там и живет, теперь они должны помочь. Да и сам он уже не маленький – пускай себе заработает. А мы и так еле концы с концами сводим… Этот надел продадим! Дочек замуж выдавать пора, а надеть нечего, и денег на своих ты не даешь. А тут расщедрился!

Если честно, то я, конечно, обиделся. Честно и то, что я о наделе и не мечтал и на него не зарился. А в принципе – это я сейчас понимаю – жена дяди Гехо в целом была права. Однако тогда я еще был молод. К тому же сама подача этого дележа была оскорбительна… Хотя, это тоже честно, с годами я чувствовал, что вся женская половина семьи, а с ними и старший сын дяди Гехо, ко мне относились очень ревностно, потому что сам дядя Гехо меня очень любил. После этого я уже не мог у них оставаться и ушел. Ушел не с пустыми карманами, дядя Гехо тайком сунул мне приличную сумму. Однако это не значило, что я с ними порвал и мог жить без них. Каждые выходные и все праздники я был у дяди Гехо – он постоянно меня звал, интересовался моими делами и помогал. И тогда я это еще не понимал, молод был, но вспоминая и анализируя все это позже, я понял, что этот семейный бунт и демарш жены и повзрослевших дочерей где-то и сломил дядю Гехо. Он резко сдал, постарел. Стал частенько болеть.

Когда я уезжал служить, меня лично пришел провожать дядя Гехо и его младший сын. Каждую неделю дядя Гехо писал мне, интересовался всем, деньги присылал. А потом его не стало. Я как раз был в плавании. После этого только младший сын дяди Гехо изредка писал мне письма. Он один и встретил меня на вокзале, когда я через три года демобилизовался. Прямо с вокзала он меня повез на кладбище, к могиле дяди Гехо, и там сообщил мне, что в семье были не очень рады, что он решил меня встречать. Тем не менее я поехал к ним; надо было высказать соболезнование, да и хотел я их всех увидеть. И по-моему, все было нормально, и жена дяди Гехо, увидев меня, прослезилась и даже попросила прощения, просила, чтобы я к ним часто заходил, не забывал – мы родня. На самом деле так оно и было. И самым близким из них был для меня младший сын дяди Гехо. Мы были почти ровесниками, он чуть младше, и очень дружили. И я был единственный, кто его поддержал, когда он женился на девушке старше себя, уже побывавшей замужем, к тому же у нее была дочь. Был скандал. Вся семья ополчилась против, и под этим давлением они развелись. Как мне кажется, только поэтому младший сын дяди Гехо бросил на четвертом курсе университет и ушел в армию. Мне он редко писал. Еще реже родным. И вдруг, после первого года службы, сообщил, что хочет стать военным, подписал какой-то контракт. Я примерно представлял, что это за контракт. Нам во время службы, правда, не всем подряд, а по каким-то особым критериям, тоже предлагали такие контракты, особенно мне навязывали как сироте и одиночке по жизни. Я наотрез отказался, а вот младший сын дяди Гехо согласился. Домой он приехал только на неделю и то по делу – забрать в университете свои документы для продолжения учебы в военном заведении. Даже не сказал, в каком. Стал очень молчаливым, замкнутым, серьезным. Он очень редко писал, а я ему писал без адреса, на «почтовый ящик». Потом он попросил вовсе ему не писать – если судьба, сам выйдет на связь. Лишь в начале восьмидесятых он вновь прилетел в Грозный. Кичился, что уже майор, что в Москве у него двухкомнатная квартира, он женат, уже дочь, как раз ровесница Шовды. Дома он пробыл всего неделю и всегда пил, почти запоем, и, как ни странно, – ни слова о своей службе. Но я догадывался, потому что он вновь надолго исчез.

В 1994 году он прислал письмо, и, что удивительно, уже не с воинским, а с гражданским адресом, где-то на Камчатке, и намекнул, что служебная жара надоела, поэтому перед дембелем он сам попросился в холодные края. Я догадывался по стойкому, знойному загару, по наколке на плече и по нечаянно брошенным в пьяном угаре фразам, что он служил, и не просто так, а воевал где-то в жарких, может, в африканских странах. Теперь вот Крайний Север. И после этого, в 1997 году, он вышел в отставку и уже стал жить в Москве. В связи с этим он меня специально вызвал в Москву, пригласил в ресторан и с гордостью говорил, что ему присвоили звание полковника, теперь он в отставке – тут сам улыбнулся, мол, в их службе отставок не бывает, и сказал, что ему обещают хорошую гражданскую должность в столице. В последнее я даже не верил, но это случилось – он по телефону мне сообщил, при этом сам смеялся, что он начальник отдела в министерстве России по налогам и сборам.

– Наверное, какой-то секретный отдел? – удивился я.

– Какой там секрет, – смеялся младший сын дяди Гехо, – отдел какого-то мониторинга и анализа.

– А ты в этом разбираешься? – спросил я.

– Да ни бум-бум… Ох, все ерунда, сплошь вранье. Бумаги… Ты лучше спроси – какая тут зарплата?

Оказалось, совсем не ахти, и он добавил: «Моя пенсия гораздо больше. И хорошо, что хоть за квартиру почти не плачу как участник боевых действий. А то… Во дела!»

А вот я считал, что у него дела, в отличие от моих, очень хорошие. И я думал, что он мне поможет, – ведь у него две дочери (правда, их и его жену я никогда не видел – он домой не приглашал), и с ними могла бы некоторое время, до поступления в консерваторию, пожить моя Шовда – ровесница его дочерей; я знаю, как младший сын дяди Гехо меня любит и как он переживает мое горе, и Шовду он очень любит, несколько раз к ней в клинику приходил.

Вот и позвонил я младшему сыну дяди Гехо. По телефону о таком говорить неудобно, напросился на срочную встречу – он позвал прямо на работу. Оказывается, в этот день у них был намечен субботник. Какой может быть субботник, если накануне всю ночь лил дождь – кругом огромные лужи, грязь, но налоговики убирают, или делают вид, что убирают, – все с вениками, лопатами. Правда, младший сын дяди Гехо без инструмента – он здесь главный, хорошо поставленным, как у всех военных, командным голосом он призывает всех к труду, но это не более чем шутливый призыв. От него уже разит спиртным, он важно курит и вдруг выдает:

– Хорошо, что ты пришел. Деньги есть? Свои пропил. А зарплата через два-три дня… А знаешь, тут совсем рядом чеченское кафе «Орга». Я там постоянно наши блюда ем.

– Эй, – крикнул он своим сослуживцам, – я на полчаса отлучусь, дела. А вы чтобы исправно трудились.

По пути мы зашли в какой-то магазинчик, он взял (я оплатил) бутылочку водки, как я понял по цене, самую дешевую.

– В чеченском кафе спиртного нет, – пояснил он. – Это даже лучше, нам дешевле.

В кафе его знают, он дает команду:

– Мне, как обычно, – двойная порция жижиг-галнаш. Столько может съесть только такой большой и крепкий мужчина. И пить водку – почти залпом, в три приема, может только привыкший и здоровый мужчина. Обычно после такого он всегда становился очень веселым и беззаботным. А на сей раз почему-то взгрустнул и вдруг ни с того ни с сего вспомнил Зебу. Стал о нем расспрашивать и восхищаться им. О Зебе я еще несколько лет назад, когда он впервые приехал в Грозный, рассказывал ему.

– Вот Зеба мужчина был, настоящий къонах, – с вызовом говорил он. – Да, все мы вояки… и дураки, – подытожил он.

В кафе мы не засиделись, все-таки как военный младший сын дяди Гехо очень исполнителен. Как ни в чем не бывало, он вновь руководит субботником, благо, что это в целом показуха. И тут к нам подходит его подчиненная и говорит:

– Александр Гехоевич, смотрите, что я нашла, – двадцать копеек, еще с советских времен.

Его настоящее имя – Ала. Однако он объяснил, что для благозвучия, а более мечтая стать генералом, как легендарный Александр Чеченский, он переименовал себя. Хотя я его всегда называл Ала.

И вот Ала, или Александр – а лучше просто младший сын дяди Гехо, держит в руках двадцать копеек. Теперь уже копеек в обиходе нет, и даже один рубль ничего не стоит, а он, внимательно рассматривая, словно изучая монету, вдруг спросил:

– Забыл, все забыл… А как на чеченском двадцать копеек?

– Эппаз, – напомнил я.

– Ах да, эппаз, – он крутил монетку. – А помнишь нашу поговорку – «Хи чу кхоьссин эппаз санна вайна». Это про меня. Вот так, – он кинул монету в огромную лужу, – вот так и я пропал, сгинул.

Я до этого его никогда не видел таким грустным и подавленным, почти сломленным. Он прямо на глазах как-то резко постарел, сгорбился, словно его тело уменьшилось. Я попытался его успокоить, как-то взбодрить, но он замкнулся, молчал или отвечал односложно, и тут зазвонил его мобильный; он стал отвечать и вмиг ожил, даже глаза заблестели:

– Вот это да!

Отключив телефон, он сказал мне:

– Как я забыл? У моего сослуживца, друга – мы столько пережили и повидали – сегодня день рождения. А я, дурак, забыл… Вечером идем в ресторан. И ты со мной.

– Я не могу. Не хочу… И я его не знаю.

– Молчи! – приказывал он. – Пойдешь – я прошу. Ведь ему надо купить подарок – хотя бы бутылку. А у меня денег нет.

– Я дам.

– Нет. Ты со мной пойдешь. Прошу. Неужели ты не хочешь побыть со мной? Кстати, ты ведь о каком-то деле говорил. Вот там и обсудим. Давай. До вечера. Ресторан «Жигули» на Арбате, в 18—00.

Вначале была скованность – я как бы лишний, а потом все подвыпили, и стало очень весело, даже я все позабыл и смеялся, но потом они напились по-свински, и я благодарил судьбу, что в жизни не потреблял спиртное. Так получилось, что мы остались с младшим сыном дяди Гехо, остальные по пьянке, видимо, просто ушли. Расплачиваться пришлось мне, отдал почти все и не жалел – эта была маленькая плата за то, что сберегла судьба от спиртного. Мы вышли из ресторана лишь в час ночи. Я так устал. А эти и на работе часов семь были, и столько же времени пили… Несмотря на усталость, не мог я брата бросить, а он еле-еле на ногах стоит, и то если я поддерживаю. Взяли такси. Благо, что он хотя бы свой адрес еще помнит и может его выговорить. Оказывается, он живет не на окраине Москвы, а еще в двадцати километрах от кольцевой – какой-то заброшенный, захолустный, темный, грязный военный городок; дом – хрущевка, квартира на последнем пятом этаже. Дверь открыла какая-то растрепанная, неухоженная дама, как мне показалось, тоже под хмельком – злая. За ее спиной в коридоре показалась очень полная девушка с сигаретой в руках.

– Мой брат, – сказал младший сын дяди Гехо, – познакомься… Это моя жена Нюра… Дочь Даша – младшая. А где старшая, Маша где? Опять где-то шляется. Шлюха! Заходи!

Я побежал вниз.

…На следующий день он звонил – голос по-военному четкий, громкий, и он сходу:

– Так мы с тобой о деле так и не поговорили.

– Спасибо, проблем нет, все решилось, – ответил я. И, скажу честно, не кривя душой, до этого дня я считал, что в мире нет несчастнее меня человека. Однако, видимо, Бог специально продемонстрировал мне наглядный пример: младший сын дяди Гехо был гораздо несчастнее – действительно пропал человек, как эппаз. Так оно и случилось. Три-четыре месяца спустя, я был в это время в командировке на Кубе, он погиб в автокатастрофе. И надо же такому случиться – оказывается, младший сын дяди Гехо бросил тогда полностью пить и курить, даже объявил, что едет домой в Чечню навсегда, мечтал завести новую семью, купил новую машину, а какой-то пьяный водитель выехал на встречную полосу и – прямо в лоб.

В Москву полетел старший сын дяди Гехо и еще родственники, хотели отвезти Ала домой – жена и дочки не позволили. Похоронили его на христианском кладбище Подмосковья. Были пять-шесть его друзей-сослуживцев. Был оружейный салют – четыре автоматчика, так сказать, последние воинские почести. И единственное, что смогли родственники, это уже на кладбище вынуть тело из гроба и захоронить по мусульмански. Был мулла, прочитал Еса.

Я видел жену и младшую дочь Ала. А старший сын дяди Гехо скзал, что у старшей дочери покойного – на руках наколки. И обе дочери прямо на кладбище курили. Потом были поминки. Во всю длину зала небольшой двухкомнатной хрущевки убого накрыты столы, зато водочные ящики – штабелями. Родственники покойного для приличия немного посидели; уходя, даже не обменялись телефонами с женой покойного…

Вот так, вкратце, я описал жизнь своего друга детства и брата – младшего сына дяди Гехо, с которым играли, дрались, в общем, вместе росли, а в итоге – и писать нечего. По правде, и я в жизни ничего особенного не сделал, и про меня писать вряд ли кто-либо стал бы. Сам себя описываю, словно какой-то деятель или писатель. Однако есть пример, и это Зеба Дадуев – образ, конечно же, романтизированный и героизированный, и, в принципе, Зеба оставил после себя лишь память и имя. А что еще надо? Детей?.. Это как сказать, и, может быть, некоторых лучше не иметь… Ведь внешняя среда, сама система окружающей действительности пытается вылепить образ личности. И если в тебе есть так называемый несгибаемый стержень твоей сути как духа, то появляются такие люди, как Зеба. И в его семью я, не задумываясь бы, свою Шовду попросил бы на время принять. Но, к сожалению, никогда бы не стал просить об этом младшего сына дяди Гехо…

А если без философии, возвращаясь вновь к канве моей жизни, то тогда, осенью 1999 года, я просто не знал, как мне быть с дочерью? А она сама решила эту проблему. Как-то она мне сообщила, что ее давнишняя, еще по музыкальной школе, учительница по сольфеджио приглашает ее к себе. Я пошел с дочерью к ней, даже не подозревая, в чем суть дела. В самом центре Москвы, в старом доме – просторная квартира, так что даже рояль здесь не выглядит громоздко. Хозяйка уже очень пожилая женщина – сразу видны манеры аристократки, и она мне как-то просительно сказала:

– Мои дети уже давно живут и работают в Америке. А ваша дочь хочет и должна учиться музыке. Пусть поживет у меня. Мне помощница нужна, и я ей помогу.

Посмотрел я на Шовду – оставалось лишь кивнуть. А по сути, тогда – просто гора с плеч.

23 апреля

Несколько дней не писал: не хотел и не мог, потому что погода была прекрасная. Весна. Тепло. Все цветет. Даже я чувствую аромат новой жизни, ее расцвет и цветение. Но я не просто наслаждаюсь жизнью, тем более не доживаю свой срок. Как мне кажется, я живу полноценной жизнью – посадил картошку, кукурузу, цветы. Прополол лук, чеснок. Но более всего забот с моими пчелками. Хотя какие это заботы. Вот так и надо было бы жить. По крайней мере, сейчас так надо было жить, и я жил бы, спокойно свой век доживал. Но я не могу. Не дали. И не дают.

…Вновь приезжал участковый. Очень хороший парнишка. Впрочем, уже не парнишка. А он ведь ровесник моего младшего сына и его друг, как мне кажется, верный друг, в отличие от некоторых. Он демонстративно кидает в машину рацию и сотовый телефон, отводит меня в сторону и говорит:

– Свой телефон тоже отложи, хотя бы выключи.

Я в ответ мычу, мол, и так здесь связи почти нет, а он продолжает:

– А ты хороший стрелок. Двух волков уложил… Ночью стрелял? У тебя прибор ночного видения? А какой ствол? Видно, классное оружие. Американское, – он достал из кармана пулю. – Мы с одного села, одного тейпа, родственники. И самое главное – твой сын был моим самым близким другом и верным боевым товарищем.

– Э-у, – замычал я в ответ, это очень больная для меня тема, а он продолжает:

– Я знаю, что у твоего сына было лучшее снайперское оружие – Ремингтон. Но он с ним почему-то расстался. Видимо, ствол сейчас у тебя. Только из него можно так стрелять. И ты это уже не в первый раз демонстрируешь… Кстати, а где ты эти патроны достаешь?

Я уже не мычу, смотрю на него и пытаюсь сделать вид, что его не понимаю. А он продолжает:

– Хорошо, что здесь все свои… Ну а если кто донесет или как-то узнает? И тебе, и мне башку отвернут.

– М-м, – вот тут я со злостью замычал, а он:

– Отдай оружие. Или сам выкинь… Тебе терять нечего, а у меня семья, дети, родные. И я здесь за все отвечаю. Случись что, с меня первым делом спрос. Так что не балуй, отдай по доброму ствол, а я его в реку – и конец, точку поставим.

Я пошел в дом, вынес свою двустволку, разрешение на нее и охотничий билет. Протянул ему.

– Я уже не маленький, – жестко говорит он. – Эта берданка никого не интересует, и дальше ста метров она бесполезна. А тут другая пуля… И кроме тебя здесь никого нет. Тем более ночью.

– Я спал, – показываю ему и жестами пытаюсь объяснить, что я его не понимаю.

Он, конечно же, мне не верит. Тогда я вновь иду в дом и выхожу со своим блокнотом и ручкой, пишу: «А может, это боевики или, как вы их называете, «лесные братья»?

– Нет тут боевиков, – отвечает он.

«А говорят, что есть», – пишу я.

– Сам знаешь, что нет.

«Но появляются, когда вертолеты прилетают».

– Вертолеты тут давно не летали. Сам знаешь, – он явно раздражен и продолжает. – К тому же они нам никакие не «братья».

«Это ты сейчас так говоришь», – пишу я. И еще хотел написать – «потому что сейчас из других рук кормишься… впрочем, руки те же, одни и те же». Но я это не написал. И не потому, что чего-то боялся или вдруг одумался. Просто я знаю, что этот участковый здесь ни при чем. В принципе, он свой и хороший парень. А живет так, как может в этих реалиях. И было бы неплохо, если бы и мой младший сын так жил, так же приспособился… Хотя у нас был случай особый, и поступи мой сын иначе, я бы его, наверное, не уважал. Впрочем, в любом случае лучше бы он был, а его нет, и я хочу за него отомстить. И этот участковый, наверняка, все это видит и понимает. Но это ему навредит, и поэтому он говорит:

– Ты уже в возрасте. К тому же нездоровый. В войну и после нее всякое было и случалось. Но сегодня война позади. Забудь все, всех прости.

«Ты о чем?» – пишу я.

– Знаешь, о чем.

«Но раз ты знаешь, я знаю, то и многие другие знают, – пишу я. – Как с этим жить?»

– Бог всё и всех рассудит.

Может, это и не так, да мне показалось, что он невольно намекает на мою болезнь, что я скоро и так подохну, а им жить, детей растить, и он словно это подтверждает:

– Ты ведь болен. Тяжело болен. Лучше молись.

Тут он меня не на шутку разозлил, и я пишу: «Я молюсь. Всегда молился, а не грехи замаливал… И не тебе меня учить».

– Прости… Я и не учу. Но я должен тебя предупредить: отдай мне оружие. Не ровен час, ты что учудишь. Я ведь знаю – ты грезишь мщением. А доказательств нет, есть лишь болтовня.

«Доказательства есть – моего сына подло и зверски убили. Ты это знаешь. И ты знал моего сына… Но сегодня у него нет брата или друга, чтобы отомстить. Но есть я!!!»

Он нахмурился, задумался, опустил голову, а потом выдал жестко:

– Ты болен. Время не то. Ты… – тут он оборвал речь. Однако я примерно знал, что он имел в виду. Я один, почти одинок, и на мне мой род и моя фамилия практически исчезают. И у меня нет сил, и моя борьба смешна, как смехотворна битва с ветряными мельницами. Но это его мысли, а не мои. Я еще живу. И я не могу ему много писать, тем более объяснять. Я просто написал ему одно:

«Я – чеченец!.. Может, как последний из могикан. Но я помню, знаю и чту свои традиции и адаты! Чеченец – я!» Надо было бы дописать «в отличие от некоторых». Да я думаю – этот намек он и так понял, и, зная нравы современной молодежи, следовало бы ожидать жесткую реакцию. Однако этот участковый свой. Хотя сегодня это понятие почти размыто – свой только тот, от кого имеешь выгоду и интерес. В общем, деньги, лишь деньги ныне во главе угла. Но и исключения есть. Ибо участковый очень зол, да несколько снисходителен – он говорит:

– Я тебя предупредил. Запомни, в последний раз, – с этими словами он тронулся к машине, да вдруг остановился, уставился на мой дельтаплан, – кстати, а эту хреновину ты зачем притащил?

Я руками, не без издевки, показал – летать!

– Немедленно убрать! Уничтожить! Не то я ее сам с обрыва скину… совсем рехнулся, захотел полетать… Тут летать запрещено.

Он уже сел в машину, а я ему жестами – постой. Много чего я ему хотел сказать, но не могу, и тогда написал: «Стрелять даже волков – нельзя. О том, чтобы летать, даже помечтать – нельзя. Найти убийцу сына и постараться хоть как-то наказать его – тоже нельзя! А ползать и дышать можно?»

– Идиот, – это я точно расслышал, но были выражения и похлеще. Однако я на него обиды не держу и очень рад, что он так уехал. А что было бы, если бы он в дом зашел, небольшой обыск сделал? Ведь мое оружие, снайперская винтовка, просто лежит под нарами. Накануне устал, поленился и не запрятал ее. Хотя, как учили в армии, после каждого применения оружие надо тщательно почистить. Что я и сделал, но не сразу. А ведь мог из-за лени все дело погубить.

…Почему-то в этот момент мне вспомнился рассказ дяди Гехо. В первый год депортации было очень тяжело. Выбросили прямо в пустыне – голод, холод. А какой морально-психологический удар! Люди страшно голодали. Началась эпидемия тифа. Как-то надо было людей спасать, особенно детей, которые днем и ночью просили поесть. Другого варианта не было, и вот решились как-то ночью украсть корову в ближайшем колхозе. Мясо поделили поровну. Каждой семье досталось всего по килограмму-полтора. И опытные люди, знающие нрав советской власти, всех предупредили: кости поглубже в песок зарыть, мясо быстро сварить, все сразу съесть и до рассвета все кастрюли, казаны тщательно, с песком, выскрести, чтобы даже намека на жир не было. Утром прибыла милиция. Искать нечего. Просто пальцем водили по казанам, и в тех домах, точнее, наспех сделанных хибарах, где были нерадивые жены, мужей арестовали, посадили. Вот к чему приводит лень, безалаберность. Однако, кажется, не это самое главное. Главное в ином. Дело в том, что я всю жизнь, как мне представляется, а в общем, так оно и было, жил открыто, ничего не скрывал, да и нечего было скрывать, не врал, и Бог миловал. А сейчас, на старости, я тяжело болен, и все думают – уже одной ногой в могиле, а я в казаки-разбойники играю, перед каким-то участковым оправдываюсь, вру, паясничаю. Вот так. Как говорится, с волками жить – по волчьи выть.

…А волков-то накануне действительно я уложил. И не только этих двух, а, наверное, пять-шесть за последнее время. И шакалов с десяток. Другую дичь я не стреляю. А этих хищников я бы еще больше пострелял, хотя бы из-за того, что они моего жеребенка покусали, да и вообще, сколько домашней скотины и красивых серн и косуль они поедают. Словом, и тут какая-никакая, а вроде бы месть. Вот таким я стал, вынужденно стал. И это не просто праздная охота, это для меня очень важная подготовка и тренировка. Потому что я каждый раз рискую – видите, уже меня почти вычислили, и хорошо, что как ни крути, а этот участковый свой, и пока можно будет все скрывать. Но я должен быть постоянно начеку, постоянно готовым, ибо у меня запас всего очень скудный: и жизни, и здоровья, и патронов – они особые, и, конечно же, удачи. А ведь шанс был, и какой шанс! Просто как на блюдечке, и я метил прямо в лоб, долго, очень долго прицеливался, и чем дольше это продолжалось, тем непослушнее был мой палец, и я так и не смог на курок нажать. С тех пор жалею, страшно жалею. Ведь такой случай может более и не представиться. А вот вчера… Вчера подумал, что шанс настал…

Здесь, прямо под нашей горой, прекрасная, раздольная, очень живописная межгорная долина, по которой протекает небольшая, но очень шустрая, холодная, говорливая речушка. Здесь же роскошная, уютная, ровная поляна, посередине которой небольшой, но очень глубокий естественный пруд. Тут же бьют из-под камней два родника. Вся эта картина – райский уголок – обрамлена горами, покрытыми дремучими лесами. В лесах дичь, в небе орлы, а в водоемах форель царская, горная. Но главное даже не в этом. Удивительно то, что с поляны, через просторное ущелье, открывается потрясающий вид на весь Кавказский хребет – как на ладони. И самое замечательное: ведь весь Кавказ – как оазис, а это оазис в оазисе, потому что с северной стороны отвесные, неприступные горы – монолит-скала, поросшая сосной и березой, и эта скала практически не пускает сюда северные ветра. Это место так прекрасно, загадочно и романтично, что там хочется быть и день и ночь – до того вид потрясающ. Однако издревле здесь никто не смел поселиться, потому что место уникальное по своей сути и ауре, и оно общее, общественное, и здесь испокон веков в год два раза – весной и осенью – собирались все местные жители и проводили праздник: пели песни, танцевали, устраивали представления и пиршества. И это всего два раза в году. А почему? Потому что, видимо, много праздновать нельзя и некогда. А еще важнее – многолюдье травмирует это трепетное изящество хрупкой природы. Все это знали наши предки и берегли для потомков этот уникальный уголок. Однако нынешнее поколение порою ведет себя не просто как варвары, а как какие-то иноземцы-захватчики. Вот и это место уже огородили для каких-то своих личных нужд. Кстати, и на моем участке планируют, мечтают что-то вроде турбазы построить. Правда, еще не огородили, но какие-то ультрасовременные чеченские парнишки в узких брюках и куцых пиджаках – менеджеры-госуправленцы – привезли каких-то иностранцев, вроде инвесторов, на мой участок все показывали, все рассказывали, а на меня даже внимания не обращали. Так я с берданкой из дома вышел, да как поверх голов дуплетом пальнул… Бедные иностранцы как драпу дали, благо под гору, так что иномарки их еле догнали. А ко мне после этого явился наряд местной милиции, с ними наш участковый. Меня с ружьем отвезли в местное РОВД, посадили, грозились, что заведут уголовное дело. Не знаю, кто, но кто-то из односельчан-родственников, видимо, позвонил дочери. В тот же день из Грозного приехал адвокат – русская женщина. Меня к вечеру отпустили, но ружье не отдали, хотя у меня все документы на это охотничье оружие были. Та же адвокат, благо, что русская, независимая от местных, подала жалобу в суд: незаконное вторжение в частную собственность, а мои действия расцениваются, мол, как предупреждение от вторжения и самооборона. Ружье вернули. Наш участковый лично привез и говорит:

– Мне приказано передать, что он немного подождет.

Я в блокноте написал: «Кто „он“? Кто приказал?» – хотя прекрасно знаю, кто: конечно же, это внук дяди Гехо – начальник местной милиции и всей округи.

Ох, как я хотел его увидеть. Но разве его увидишь – охрана сопровождает кортеж машин. Все-таки боится. Конечно, не меня, инвалида, боится, а видимо, еще враги есть, раз такая охрана. Но и мое отношение он наверняка чувствует, должен чувствовать и знать. Поэтому меня избегает. Как-то я на похороны в соседнее село приехал, а внук дяди Гехо, как самая уважаемая персона, на почетном месте сидит. Меня увидел – как ветром сдуло. И все же мы встретились. Сам нагрянул. Если б я знал. Хотя и должен был догадаться и быть, как кровник, наготове. Но… не повезло. Ведь те слова, что он «немного подождет», предельно ясны – подождет, пока я подохну, а сына-наследника нет, дочь замужем за человеком другого тейпа, из другого села, да и вообще, в Европе живет. Так что по чеченским законам мой род иссяк, участок – бесхозный. Однако есть и светские законы, российские законы. Тем более что я все сделал по закону, да еще кого надо «подсластил», чтобы быстро и без огласки все оформили, на имя Шовды свой участок переписал, законный акт владения получил. Но у внука дяди Гехо в доверенном ему округе все оказывается под контролем. Узнал. Неожиданно сам ко мне нагрянул: пять черных дорогущих джипов с охраной. После того, как мой младший сын исчез, мы с ним ни разу не встретились так – лицом к лицу. А я как раз своими пчелами в тот момент занимался. А пчелы любят и подпускают лишь добрых и спокойных людей. А тут я его вдруг увидел, все во мне вскипело – такая ненависть и злость! И я вроде этого момента ждал. А ничего сделать не могу, в руках лишь щетка. В дом за ружьем или ножом не пустят. А так я его не одолею, да и не дадут. И сказать я ничего не могу, лишь кулаки в бессилии сжались. А он говорит:

– Как ты посмел нашу землю на дочь переписать… Она за другим замужем, и не имеет теперь здесь никаких прав.

Я злобно промычал, ударяя себя в грудь, – что хочу, то со своей землей и делаю, а она моя дочь и наследница. Он, видно, понял и сказал:

– Она артистка, певичка и.., вообще, она … – он не договорил, но на его лице такая ненависть и презрение. Те же чувства испытываю и я, а моим пчелам такой человек не нравится. Ни с того ни с сего мою руку вдруг пчелка ужалила, а я стою как остолоп, потому что одна мысль жалит мозг – как могло это, когда-то близкое и родное лицо, со временем так исказиться и стать противным. И пока я об этом думал, на лицо внука дяди Гехо тоже села пчела, а точнее, словно пуля прямо под глаз вонзилась. Он от боли взвизгнул, стал ее сбивать, выматерился и тут же выдал, что было на кончике языка:

– Змею на груди пригрел мой дед, старый Гехо.

И тогда я с места не сдвинулся, и ответить не могу, а он в том же тоне продолжил:

– И дети твои – в ублюдка, в тебя. А дочь – просто шлюха, а ты эту землю, такую прелесть!.. Вот ей, – он показал непристойный жест.

Рыча от злости, я рванулся вперед. Лишь пару шагов смог сделать – мощные, как железные клещи, руки охранников перехватили меня, бросили наземь. Я даже не знаю – били ли меня, пинали ли эти молодчики. Знаю лишь то, что они опрокинули один улей. Весь рой взлетел, взбесился, ринулся мстить… Непрошенные гости спешно умчались, а мне спасенья нет ни в доме, ни в сарае. Количество жал я не считал – их было очень много; и в своей хибаре я окна, двери запер, но пчелки были в рукавах, в штанинах, в волосах. Все жалят и жалят, и поделом. А ведь каждая пчелка, выпустив жало, более не живет, умирает, и она, защищая свой рой, на эту смерть как бы сознательно идет. А я не пошел, не выцарапал его глаза, не вырвал его зловонный язык. Хотя бы подох с неким достоинством. И это не смог.

Я опух, даже глаза заплыли, и все болит, особенно душа. Я, лежа, стонал, плакал от боли, злости и слабости, как меня вдруг кто-то тронул. По голосу узнал – парнишка-сосед.

– Шовда до вас не может дозвониться, – говорит. – Она очень волнуется, просит вас выйти на связь, пойти в зону дозвона.

Я даже жить, так жить и в таком состоянии жить не хочу, а не то чтобы куда-то идти, тем более на гору в ночь подниматься. Однако дочь для меня теперь все – единственное родное и любимое существо, и я вышел из дому. Ночь, темно, холодный, пронизывающий ветер с ближайших ледников, а я, часто включая телефон, – не появилась ли связь? – буквально пополз в гору, а мысль одна – лишь бы Шовда ничего не узнала. В то время Шовда уже более полугода как замужем, как уже обосновалась и даже утвердилась в Европе, и я не хочу, чтобы какие-то тревожные вести отсюда поступали к ней. Наоборот, я постоянно пишу ей, что здесь все нормально. Но вот люди, некоторые люди, к тому же вроде бы не чужие, стали врагами, совсем обнаглели, чувствуют свою силу, власть, безнаказанность. Однако это лишь мои проблемы, и я не хочу, чтобы дочка хоть что-то знала и догадывалась. И вот связь внезапно появилась, зазвонил телефон:

– Дада, ты как? – ее голос, ее, как мне представляется, светлый, ангельский голос совсем удручен, хрипловат. Она плакала. – Они били тебя?

Я в ответ мычу, мол, все нормально, а она:

– Я все терпела. Мы все стерпели. А он совсем охамел, озверел… Он и теперь меня обзывает. Публично оскорбляет. А я ныне чужая жена, и у меня муж… А что он с тобой вытворяет?! Дада, я прошу тебя, не живи с ними, с этим быдлом продажным. Он за деньги и за свою жизнь всех и всё предал, продал… Приезжай сюда. Или хотя бы в Москву на лечение и отдых выезжай… Ты мне нужен, нужен!

Тут связь оборвалась. Я долго ждал, надеясь, что она еще дозвонится. Но, как назло, на экране видно, что нет сети. Видимо, из-за непогоды. А мне от ее слов еще хуже, злость еще более вскипает. Наверное, от этого силы появились. Я еще выше, почти до самой вершины нашей горы вскарабкался, но связь так и не появилась. Когда далеко за полночь, весь продрогший и совсем усталый, но не разбитый, я спустился к дому, вдруг высветилось сообщение от нее: «Я разберусь… Время…». А следом еще одно: «Выезжай. Прошу. Мне легче будет действовать. Я боюсь за тебя».

До этого я порою боялся. Не за себя боялся, а боялся даже подумать человека убить, тем более внука дяди Гехо. Потому что я до конца в это не верил. Но в тот раз я впервые за долгие годы встретил его и все окончательно понял, все прочел на его лице и в его взгляде. А еще я понял: что знаю я, знает и моя дочь, и может, знает поболее меня, а может, даже какую-то информацию я получаю от нее самой. Но она это от меня скрывает, да обещает сама «разобраться», и я ей мешаю «действовать». А я отец, какой-никакой, а мужчина, еще живой, и сам должен разобраться и действовать! Но как? Ведь я его не вижу, а он меня к себе не подпускает – вот как боится! А тут буквально через день-два, как раз я только отошел от жал своих пчел и поутру вновь ими занимался, смотрю, внизу на райской поляне появился уже знакомый кортеж дорогих джипов. Расстояние с километр. День ясный, слегка ветреный, и воздух очень сухой, прозрачный; так что я четко вижу силуэты людей, все в форме и при оружии, но не на службе, у них иные задачи. И лиц я не различаю – далеко, но по командным взмахам рук я догадываюсь, кто из них внук дяди Гехо. Жалко, что нет бинокля. И тут, как озарение, я вспомнил о своем тайнике с оружием. Уже много-много лет я к нему не подходил, и даже само это место вызывало у меня чувство вины и отвращения. Потому что наличие этого тайника с оружием не то что погубило моего младшего сына, а о нем знал лишь он, а подтолкнуло его взяться за оружие, раз оно было. Давно, лет пять-шесть (как быстро время летит), я к этому тайнику не подходил, а теперь вспомнил – там лежит оружие убийц – снайперская винтовка. На ней сверхмощный прицел.

…В далеком 1994 году, когда моего старшего сына похитили, я приобрел, как уже писал, целый арсенал оружия. Инцидент, благо, тогда мирно разрешился, а я, дурак, это оружие не продал (не мог), не отдал и не выкинул (жалко было), запрятал здесь, в небольшой пещере. Эту пещеру я случайно обнаружил. Как-то гулял по нашей горе, совсем рядом со своим наделом, и вдруг провалился. Потом обследовал – небольшое, скрытое, сухое помещение, как погреб. Сразу подумал – хороший тайник. К сожалению, он для меня оказался нехорошим, да все в жизни меняется, и теперь он просто манит к себе как тайник, где есть богатство… Вот как меняется понятие богатства в разные периоды жизни. Вот когда оно – это оружие убийц и убийства мне стало нужным. Как спасение! Как смысл жизни. И если раньше, боясь, что кто-то увидит, я в основном лишь по ночам пещеру откапывал (два каменных валуна я для этого приспособил), то нынче, не таясь, побежал, даже не подумал, что эти мрази могут в бинокли всю округу просматривать. Пронесло. Винтовка, словно вчера я ее положил, сухая, в смазке. Я ее схватил, взял с десяток патронов и даже вход не закрыл, побежал под гору, а кортеж уже уезжает. Я так вначале разозлился. А потом одумался. Я ведь по армейской службе – снайпер, почти профессионал. Но когда это было. Хотя опыт есть. И исходя из опыта, надо все сделать наверняка, потому что в моем случае я уже не снайпер, а минер, и больше шанса не будет, а тот что будет – последний.

Я стал готовиться. Винтовку надо было пристрелять. А это можно только далеко в горах, чтобы не услышали и не увидели. Для этого я ее разбирал и таскал в рюкзаке, словно соль коням… Винтовка – класс! Все-таки готовили нас тогда к войне – какое завезли оружие! Копейки стоило. И оно нас же истребило и истребляет. Но это – меланхолия жизни, расслабленные сантиметры, а реальность просто прагматична и очень жестока, так что в конце концов и я взялся за орудие убийц. Признаюсь, порою каюсь, и даже совестно такое писать, и противоречивые мысли терзают меня: неужели под конец жизни, а это, конечно же, будет мой финал, я стану убийцей и палачом? Ведь Бог всем судья… Однако в тот период этих терзаний и сомнений не было – я готов был и готовился убить. И чисто интуитивно я почувствовал, что он попадет в самим собою созданную западню – наведается на присвоенную им райскую поляну. А я, как хищник ожидает жертву у водопоя, стал поджидать его в этом изумительном месте.

По паспорту (я и на деле не раз это проверил) убойная сила моей винтовки – 1200 метров. Как по заказу на оптике оружия есть дальномер – от моего дома, прямо из окна, до поляны чуть более километра. Однако это на удачу, потому что скорость пули резко уменьшается, ветер и гравитация свое дело делают, надо уметь корректировать цель. Самое лучшее – метров пятьсот-семьсот. Я даже выбрал очень выгодное место на склоне под небольшими горными сосенками. Позиция лежа – очень удобно, и все как на ладони, и с этого расстояния можно даже без глушителя стрелять – никто не услышит. Но цель не появляется, уже осень была в разгаре, и хорошо, что мои сосенки не опадают, да холодно здесь сидеть, зачастили дожди. А я упорно жду, почти каждый день в засаду иду, и чтобы след тропы не оставить, каждый раз новый маршрут выбираю. Тщетно. Я уже надежду потерял, как он вдруг как-то утром объявился с внушительной охраной. А я – на своем участке, винтовка – на месте моей засады, не могу же я ее с собой таскать, если просто кто заметит – хана плану… Хоронясь, пригибаясь, засеменил я к своему месту, а сам все на поляну смотрю – внук дяди Гехо руками машет, видать, команды отдает. Я лишь четверть пути одолел, а он уже умчался. И буквально в тот же день началось на райской поляне строительство. Думал, что начнут строить что-то грандиозное, – столько приехало людей. А все легкое, незатейливое – за неделю поставили красивый навес, под ним стол, скамейки, мангал и все прочее для отдыха. А основное помещение наподобие очень большой палатки. И стали поляну посещать, даже там ночевать. Пить, шуметь, петь. Рыбалка, шашлык, девочки порой… А мне теперь необходим прибор ночного видения. Но тогда максимальная дальность стрельбы всего 300 метров, и я соорудил еще одно место засады (ночное).

Он на поляне бывал, и не раз, но лишь гостей, важных гостей, и не только чеченцев, привозит или навещает – и быстро уезжает. А я ведь не могу в засаде долго сидеть – холодно, и так простудился, неделю откашляться не мог. Грыжа стала еще больше. Катетер почти забился, и я ощущал его вонь. Мне уже надо было ехать в Москву на очередную радиацию, и катетер прочистить, а я все поездку откладываю. Дочь каждый день звонит, плачет, умоляет, чтобы выехал на лечение, а я и вправду вдруг сильно заболел, с неделю дома лежал, и все это время за окном вьюга, снег, мороз. Про цель я уже забыл, самому бы выжить. Решил, как распогодится, как смогу, – сразу в Москву. Тут зимой я не жилец. И вот, как обычно зимой в горах бывает, наступили ясные, морозные, солнечные дни. Легкий ветерок, снег, тишина. А вид – потрясающий. И что я вижу – на райской поляне люди, всего два-три человека. Это его нукеры. Барашка зарезали, что-то готовят. Кого-то ждут. Я просто каждой клеточкой своего тела почувствовал, что он в этот раз будет, и непроизвольно, как перед решающей и последней схваткой в жизни, задрожал. Но эта дрожь была приятна, она взбадривала и в какую-то вечность влекла и звала. Я даже не помню, как очутился на первой позиции. А под моими миленькими сосенками, тем более в положении лежа, долго не пробудешь, и я уже дрожу от холода и понимаю прекрасно, что я по возрасту и по здоровью не боец. Гортань и бронхи от слизи забились, эта же обильная слизь почти полностью и катетер забила, так что дышать тяжело – поначалу боялся шуметь, а теперь просто и вздохнуть не могу: напрягусь – жгучая боль от паховой грыжи. Мне плохо, очень плохо – я не убийца, я сам при смерти, просто задыхаюсь. Надо идти домой и с помощью своих приспособлений постараться прочистить забитый катетер. Возложив все на Бога, вновь оставив винтовку, я тронулся домой – крутой подъем, еле волочусь, еле дышу, задыхаюсь… И вдруг где-то оступился, полетел; помню, как все закружилось и как постоянно ударялся обо что-то головой… Не знаю, сколько я валялся и терял ли я сознание, но в этот момент впервые я увидел своего младшего сына (до этого он мне никогда не снился): он такой юный, чистый, веселый, еще даже не бреется. Меня куда-то зовет… Я очнулся, присел, и первое, что привлекло мое внимание, – по горному ущелью, нарушая смертельную тишину, нарастающе ползет мощь и гул мотора. Вмиг я понял, куда меня младший сын зовет. Я быстро сориентировался и по отвесному склону стал ползти вновь к своей позиции, к своему орудию убийства.

Позже, все это вспоминая, я просто поражался своей расторопности. Конечно, была бешеная, даже сумасшедшая, а другое слово и не подходит, мотивация. Была удача. Но дело, видимо, в ином. Когда я с горы кубарем полетел, а это метров пятьдесят-шестьдесят, то меня не раз и со всех сторон так тряхнуло, что всю эту мерзкую слизь, в том числе и из катетера, просто вышибло (благо, мозги остались). А когда дыхание стало свободным, кислород стал полноценно поступать, и я ожил. Быстро добрался до своего любимого места. Холода и прежней дрожи как не бывало, наоборот, даже вспотел, только руки в грязи, холодные. А ведь для снайпера главное, чтобы руки были теплые, мягкие, послушные, а остальное – оптика и армейский опыт решат. Я обе руки, как в армии учили, сунул под мышки – тепло. А сам изучаю диспозицию. Вот из-за горы появился джип. Удивительно, что машина всего одна, скорость бешеная. Машина уже на месте. И какое счастье! Он сам за рулем. Я даже без оптики его четко вижу. Внук дяди Гехо торопливо обошел свой джип, с показной угодливостью открыл заднюю дверь. О! Какая молодая, видная особа. Может, прямо со сцены или с подиума (я не просто так говорю, об этом подумал – вспомнил дочь). Эта дама в роскошной шубе, сапоги на высоченной шпильке, так что она не может на таком заснеженном грунте стоять. А он ее деликатно поддерживает, видно, что-то говорит, смеются, радуются, довольны. Это все я уже разглядываю через оптику и думаю – сейчас эта райская поляна станет для него адом; он точно в ад попадет, я ему помогу. Для надежности, мне после этого бояться некого, лишь Бога, я открутил глушитель, навел ствол. Крестик оптического прицела прямо лег на его морду с бородкой. Указательный палец к пуску, к началу моего счастья готов. Однако я чуть побаиваюсь. Он все к этой бабе лезет, то ли что-то шепчет, то ли хочет поцеловать. Его башка на месте не стоит, а я так могу и в эту дуру попасть. О! Вот какая удача! Он достал из кармана телефон, отошел в сторону. Боком ко мне стал, но телефон у уха. А вот он повернулся. Какой молодец! Вот так и стой, болтай.

Ветра почти нет, расстояние оптимальное. Винтовка пристреляна. Я навел прямо на висок – так надежнее всего. Теперь надо глубоко вздохнуть, затаить дыхание – и очень плавный щелчок… Но я не могу. Мой палец не повинуется, словно онемел или замерз. И я думаю не о нем, потому что в моем сознании произошел какой-то щелчок, и я вспомнил свое голодное, беспризорное детство в детдоме Казахстана и родной мне образ – чуть заросшее лицо дяди Гехо. Именно такое оно было, когда он взял меня на руки, на чеченском приласкал, и с тех пор у меня началась новая жизнь, как праздник! И вот я вижу – это точно лицо дяди Гехо. Именно такой он был, когда я его впервые увидел. А я на него навел крест прицела! От этих внезапно нахлынувших воспоминаний я сильно растрогался, аж глаза прослезились. Я опустил винтовку, смахнул слезу и без прибора вновь увидел реальность бытия. Картина та же. Эта дрянь по-прежнему по телефону болтает. И я вспомнил – теперь и он перед глазами – образ своего сына, а также лицо дочери.

– У-у! – со злостью простонал. Вновь решительно и быстро направил ствол, палец на курке, вдохнул, затаил дыхание, а вижу дядю Гехо – добрый, милый мой дядя Гехо. Я опустил ствол, взгляд отвел от прибора. Тут же вспомнил сына. Вновь прильнул к окуляру: образ дяди Гехо! Как я его любил и люблю. И я не могу в него стрелять. Не могу. Мне очень тяжко. Вновь на глаза набежали слезы. А ведь сына я люблю не меньше, а может, и больше. И я на этот свет смотреть не могу – такая злость. И в окуляр смотреть не могу – боль! Как он на деда похож – копия дяди Гехо, и в нее стрелять? Как мне стало плохо. Не знаю, что делать? Не могу видеть этот грязный, подлый мир. Даже горы испоганили. Мне захотелось умереть, улететь в чистое, бесконечное голубое небо. Я вознес взгляд. Ветка сосны прямо над головой. Попытался ее левой рукой отодвинуть, и тут – бах! Выстрел. Случайно нажал. Словно сразу же отрезвел, вернулся в реальность. Вновь я ствол навел. А этот «герой» шустро, как кролик, уже подбежал к джипу. Почти на месте с пробуксовкой машину развернул и, видать, так испугался, что чуть было свою красавицу не оставил. Она заковыляла к притормозившему джипу. Пару раз упала и все же забралась. Машина рванула. Я навел ствол. Но стрелять – почти бесполезно. Просто выдам себя. Был очень злой, а как жалел. Как жалел! В это время его нукеры по сторонам в горы вглядывались. Они недолго пробыли, уехали. Но я не вылез из своего укрытия, чтобы не засекли, потому что я должен дождаться следующего своего шанса.

Декабрьский день, тем более в горах, короткий. Лишь когда основательно стемнело, выполз я из засады, стал взбираться под гору – слышу шум двигателя. Точно – к моему дому, другого объекта нет, там тупик. Я проделал огромный крюк, огибая свой дом. Шел к тайнику. Как можно тише тщательно схоронил винтовку. Вновь сделал крюк, чтобы выйти к дому с другой стороны, а тут участковый меня поджидает.

– Быстро собирайся. Паспорт не забудь. Полетишь в Москву или куда хочешь. Тебе серьезно лечиться надо.

Что-то сказать я не могу и бесполезно. А по правде, думал, что он меня сдаст в РОВД, но он пулей пролетел райцентр, и лишь когда подъехали поздно ночью к Грозному, сказал:

– Стоянка такси там. Мчись в другой город, улетай в Москву. Лечись и лучше послушайся дочь, доживай у нее… Больше меня нет, не могу – у меня семья, дети…

28 апреля, ночь

Не знаю. Может, потому что я накануне об этом писал, да только что я видел во сне дядю Гехо – очень печальный, грустный. Сон пропал. Я вышел. Ночь тихая, очень тихая, прохладная. А луна – большая, яркая, спелая – прямо над головой, и воздух чистый, прозрачный, и как-то светло, словно мерный, успокаивающий фосфорный свет из-под абажура, – так величественные вечные ледники беспристрастно блестят. За века, даже тысячелетия они многое, очень многое повидали, и им, наверное, смешна горечь человеческих страстей. Они останутся, будут вечно и неприступно стоять, а мы, ничтожные людишки, исчезнем… Скоро, видно, скоро и мой черед. Тоска. Одиночество. Очень страшное ощущение одиночества. Наверное, страшнее одиночества только чувство голода и нехватка кислорода. Это – телесные потребности, это плоть, которую корми не корми, а в итоге сгинет, даже скелет не останется. А душа? А душа, наверное, полетит к какой-либо звезде… Как их много ныне на небе – очень много: ярких и не совсем; вроде близких и совсем далеких; как бы больших и точечно-карликовых. Вот такой этот мир, во всех отношениях бесконечный… Однако здесь конец есть, и даже хорошо, что он есть. И я писал, и я думал, что люблю одиночество. Конечно же, это неправда, и не может быть правдой. Одиночество – страшное испытание и наказание. Видать, это моя участь, так предписано судьбой, ибо я с самого детства круглый сирота, с самого детства познал чувство одиночества и отчужденности. Добрый дядя Гехо меня от этого спас, но в итоге я вновь остался в одиночестве. Наверное, поэтому, пытаясь этот страх как-то отстранить, я веду всю эту писанину. А еще, мне кажется, точнее так оно и будет, я рано или поздно увижу дядю Гехо не только во сне, а как-то иначе. И что я ему скажу – а вдруг и там я говорить не смогу? Более никогда сам не услышу свой голос?! Да, нет у меня голоса! И если выражаться современным языком, это значит, что и права голоса нет. Выбора нет, и я должен воспринимать жизненную реальность как данность. А я решил судить, карать, мстить. Зачем? Лишь Бог всем судья. И когда я так думаю, иногда думаю, то я даже рад, очень рад, что тогда не выстрелил, не смог. Как бы тогда я посмотрел в лицо дяди Гехо, в образ которого я тщательно целился. Кто-то, вернее, Всевышний, мою руку отвел, не сделал меня убийцей. И я этому рад, очень рад. Рад порою. Однако это только порою. Потому что гораздо чаще я думаю о любимом сыне, вспоминаю его и тогда… Тогда я хочу, мечтаю быть и готовлюсь стать убийцей, карателем, мстителем, просто судьей и палачом. Я должен отомстить за сына и уверен, я об этом прошу, – будет еще шанс, и я не дрогну и не промахнусь. Потому что гораздо чаще, чем дядю Гехо, я во сне вновь и вновь стал видеть младшего сына… И я знаю, что он бы, не задумываясь, как положено поступил. И не мне, отцу, о сыне так писать, но я им горжусь, ибо до сих пор его все вспоминают с достоинством – смелый, отчаянный, гордый и честный… А лучше, если бы он был жив. Но в то время…

В то время, это конец 1999 года – страшного для меня, да и для всего нашего народа, я поехал в Чечню. Чечня – Родина! Помню, как впервые ехал домой, на родной Кавказ из депортации. А сколько раз после этого возвращался в этот удивительный край. И всегда радость, ожидание приятного, близкого, теплого, своего. И никогда даже представить не мог, что когда-нибудь я не захочу в Чечню ехать. Что она будет меня страшить, пугать и вызывать некое чувство отторжения и даже ненависти. Я потерял здесь многое, если не все. Но я здесь вновь, чтобы найти. Я хочу и должен найти своего младшего сына; его надо образумить и как-то вытащить из этого кошмара. А здесь действительно кошмар, жестокость, смерть. И вторая война по сравнению с первой – просто уничтожение и истребление. И если после первой войны часть старого Грозного еще осталась, а кое-что даже восстанавливали, то теперь методично, целенаправленно и целеустремленно разрушают все так называемыми ковровыми бомбардировками. Шум авиации и орудийный гул почти не прекращаются – полномасштабная война и крайняя ненависть. И в этой войне участвует мой сын. Я его хочу найти. Но как? Кругом блокпосты, всюду проверки и зачистки, а меня дальше Ведено даже не пропустили. Оказывается, в высокогорные районы никого не пускают, лишь в виде исключения по особому разрешению военного коменданта, и то, если гражданин там прописан. Я прописан в Грозном, но этого дома уже нет, и вообще жилья у меня нет, и я попытался как-то прописаться в родном селе. Однако, как выяснилось, идет война и паспортный отдел милиции просто не функционирует. Зато функционирует, точнее, должна быть восстановлена добыча нефти, вроде уже есть где-то на окраине города новая контора объединения «Грознефть», которая теперь является структурным подразделением компании «Роснефть» – единственное место в Чечне, куда меня впустили и где меня даже ждали.

Внутри все новое – это о мебели и оборудовании, да и гендиректор новый – молодой, респектабельный человек, который в Чечне почти не жил и на буровых никогда не был. А нефть надо добывать по-прежнему, по-старому, и здесь мой опыт и профессионализм востребованы. А мне требуются деньги, уже давно живу в долг, и, если честно, сама работа тоже нужна – в процессе труда я надеюсь позабыть свои беды. Я хотел стать, как и прежде, начальником УБР, а мне сразу приказ – замгенерального по добыче нефти. А другого, то есть переработки, в Чечне уже нет – все разрушено. В моем хозяйстве ситуация не лучше – тоже почти все разрушено, работы непочатый край, и, пытаясь не замечать войны, – в городе она почти утихла, я погрузился в работу, тем более что тут же решились многие мои бытовые проблемы: у меня комната отдыха рядом с рабочим кабинетом, там и сплю, есть служебная машина, водитель, даже личный охранник – так положено, и я вновь, как подарок новой войны, получил хорошую денежную компенсацию, к тому же теперь у меня очень приличная зарплата, где есть полевые, боевые и другие надбавки, и в месяц раз, а то и два-три раза я должен летать в Москву в командировки, значит, буду часто видеться с дочкой. А вот сына увидеть не могу, даже ничего о нем не слышал. Но у меня возникла одна уж очень навязчивая идея – есть скрытый, как бы почтовый ящик, который сможет меня с ним связать, – это мой тайник с оружием, куда он непременно должен наведываться для пополнения арсенала, если еще живой. Но поехать в горы непросто. Во-первых, опасно, вроде там идут ожесточенные бои и действует авиация. Во-вторых, туда по-прежнему не пускают без прописки или особого разрешения. А в третьих, и это главное, мне, одному из руководителей, вообще запрещено быть южнее трассы М-29, то есть могу быть лишь в Грозном и в пригороде. Вот такая ныне служба. Однако эта же служба дает большую привилегию – мне выдано особое удостоверение, с коим пропускают на всех блокпостах. Я стал ждать случая, и он представился. В соседнем горном селе погиб очень уважаемый, почтенный старец-мулла. Не поехать на такие похороны нельзя – обязанность и святой долг. А после этого, всякий меня поймет, нужно поехать в родное село.

В нашем селе и так проживало мало людей, а теперь лишь в одном, и то разбитом доме остался один упрямый старик. Не знаю почему, но, увидев этого старика, я вспомнил Зебу. Даже внешне они были чем-то схожи. Этот старик тоже почти так же хромал, почти те же светло-синие уже поблекшие и тусклые глаза, но сам взгляд непреклонно-презрительный, твердый и где-то печальный. Старик не жалуется, не ворчит, никого не ругает. И о войне рассуждает, как о повседневной данности. А забота у него одна – два стога сена ракетами подожгли, как теперь до весны скотину содержать?

Тут я поступил немного как Зеба – сказал:

– Я на днях доставлю с равнин две машины сена.

– А как ты это сделаешь? Кругом блокпосты.

– Как-нибудь сделаю, – говорил я, помня, что Зеба даже плот умудрился соорудить и приплыть по огромной реке Оби, чтобы доставить нам солярку. Я обещание выполнил и доставил не две машины сена, а три и еще тонну комбикорма. И, конечно же, это не сравнить с поступком Зебы, потому что Зеба не только сверхдефицитную по тем временам солярку достал, но и сделал это, преодолевая непредсказуемую и опасную водную стихию. А я преодолел не природную стихию, а цель войны и простой человеческий фактор – алчность; просто на каждом блокпосту посланный мною работник платил дань за проезд. Эта плата окупилась сторицей, потому что общение со стариком-односельчанином и появившийся в сознании словно воскресший образ Зебы как-то сильно повлияли на мой дух, укрепили волю и даже изменили само мировосприятие. Так что я, вопреки выданному предписанию – ни в коем случае не оставаться на ночь в горах – остался в эту ночь в родном селе, в родных горах, в полуразрушенной и еле отапливаемой каморке, где нет никаких удобств. Но я впервые после трагедии спокойно спал, вдоволь выспался. Как принято в горах, с закатом солнца заснул, задолго до рассвета проснулся – у меня была задача проверить тайник. Лишь погрузившись в пещеру, я включил приготовленный для этого случая фонарик. Всего здесь было восемь стволов: пистолет «Стечкин», четыре автомата «Калашникова», пулемет, гранатомет и снайперская винтовка, а также заряды к ним. Теперь остались лишь пулемет и гранатомет. Видно, что приходит сын сюда один, тайну бережет. Тяжелые стволы не берет – тяжело и далеко, наверное, нести. Понять, когда он был здесь в последний раз, невозможно, но я уверен, что он сюда еще наведается, если живой, – вот такой преследует страх, и поэтому я решил оставить ему записку – об этом я тоже заранее подумал, а содержание следующее:

«Месть – одно. И эта функция Бога и времени… Защитник – иное… Но с автоматом против танка и самолета… Гораздо лучше и эффективнее, и только в этом будущее и нашей семьи, и нашего народа, если бы ты сейчас где-нибудь учился, получал знания, думал о перспективе и жизни… И еще, мне в армии об этом сказали, снайперская винтовка – оружие убийц, а не воина… Но и настоящий воин, воин победитель, в ХХI веке сидит за компьютером, а не бегает с автоматом по лесам, как в ХIХ веке… Дала Iалаш войла хьо[1]».

В тот же день я был в Грозном, на работе никто не обратил внимания, что я сутки отсутствовал. А мне через неделю очень сильно вновь захотелось поехать в родные горы, я не только горел любопытством посетить тайник, увидеть реакцию, найти ответ или просто знак, что живой, но и хотелось, как в отдушине, еще раз спокойно поспать, подышать чистым, горным, родным воздухом, насладиться тишиной и покоем, которых в Грозном нет – все гремит и грохочет, идет война. А мы добываем нефть, работаем – абсурд! И мне порою кажется, что все это в каком-то кошмарном сне, или я и все вокруг сошли с ума, и весь мир такой, таким стал. И я мечтаю вырваться в горы, не видеть этот кошмар, эти руины и каждодневную смерть людей. И как назло, нет повода и возможности в горы поехать, а просто так нельзя. Однако не может мир быть только черным – командировка в Москву с отчетом, и я вновь увидел свою Шовду, а ее первый вопрос:

– Ты брата не видел?.. А слышал что? – она вновь плачет. Я же вновь вру, вновь обещаю, что, наконец-то, вырву его из этого пекла, что уже знаю, где он, и что прямо из Москвы направлюсь к нему. Разумеется, все не так, но прямо из командировки я без уведомления поехал в горы – уже опыт проезда блокпостов был. А там меня старик огорошил:

– Твой сын был здесь. Он и раньше заглядывал, но я тебе не говорил, он так просил. А сейчас попросил, чтобы ты его понял и простил.

У меня к старику появилось много вопросов, и я даже не знал, с чего начать, да он продолжил:

– Конечно, я тебя понимаю. Война по тебе катком прошлась. Младший и последний сын. И понятно, что с автоматом и даже с пулеметом против танка и самолета – вроде бесполезно. Но если одни убегут, а другие на колени падут, то что? Где чеченцы, защитники, воины, патриоты?! Так что ты сыном гордись… Хотя, конечно, их жалко – худые, усталые, голодные, побитые, но дух! Сам бы с ними пошел… и ходил. А они как-то ночью тихо ушли, я даже не заметил, словно исчезли.

Он ударил посохом по земле, глубоко вздохнул, осмотрел наши горы. А потом с печалью посмотрел на меня и продолжил:

– Тебя тоже жалко… И если ты думаешь, что я их так настроил и благословил, то это не так. Я им сказал, и так оно и есть, что я почти век живу и много чего повидал, много чего знаю и не одну войну пережил… Взять хотя бы ту войну, так сказать, первую – 94—96 года. Так там хоть была идея, основа и какая-то цель. А ныне, я ведь не отшельник какой-нибудь, каждую ночь все радиостанции мира слушаю. И русский, и арабский, и казахский (тюркский) понимаю, понимаю, что в мире неладное творится. И все деньгами и только деньгами измеряется. И когда на кону миллиарды и глобальные вопросы, то всякие частности – судьба твоя, моя, твоего сына – их не интересуют…

– Видимо, для этого выдумали терроризм, – продолжает свою мысль старец, – и всемирно ведут борьбу с террористами. А откуда он взялся?.. Я приведу лишь два наглядных примера. Недавно президент Америки Буш-младший был с визитом в Грузии. И когда он выступал на митинге в Тбилиси, кто-то из толпы кинул в его сторону камешек. Так это со спутников сняли, фото террориста сделали и его поймали, наказали. А другой пример. У меня эти ребята остановились – у них двое раненых было, один тяжелый – умер, здесь похоронили.

– А как мой сын? – вырвалось у меня.

– Твой – живой. Доходяга. Как все… Так вот. Когда они здесь были, каждый день вертолеты здесь летали – и даже не выстрелили. А как убрались – здесь десант высадился, и меня спрашивают – были ли здесь боевики-террористы? Я им ответил, что они лучше меня знают – сверху все виднее. Недовольны они были мной, улетели. А на следующий день тот же вертолет прилетел, мою скотину пострелял – четырех убил, двух ранил. Так что мяса у меня теперь навалом. То же самое они и с этими ребятками сделают. В кошки-мышки играют. Так что вытаскивай своего сына из этой мясорубки.

– Как я его «вытащу»? – выдал я. – Где его найти?

– Ты и я – не найдем. Бегают они по лесам и горам… Кстати, твой сын сам сказал, что боится встречи с тобой. Тебя, как отца, ослушаться не посмеет. А отступить, бросить остальных ребят тоже уже не может. Бессмысленная, страшная мясорубка.

Вновь он употребил это слово «мясорубка», а я и на сей раз вспомнил Зебу, как его коварно закинули в бетономешалку. Хоть и изуродованный, да Зеба как-то выполз, выжил. А мой сын не Зеба. И лопасти вертолета – это не бетономешалка и даже не ветряная мельница. Это похлеще и глупее, чем донкихотство…. Несчастный мой сын!

Эту ночь, хоть и в родном селе, в родных горах, а я уже не спал, мучился. До зари побежал к тайнику. Сын здесь был. Все забрал, а вот снайперскую винтовку – оружие убийцы – вернул на место. И никакой записки и никакого знака. Я понял, что более мой сын сюда не заглянет, и даже такая связь и некий контакт обрываются, может быть, навсегда. Навсегда я теряю и этого сына, еще одного члена семьи. Нахлынула такая тоска, тяжесть души и одиночества, тяжело дышать, словно перекрыло гортань, и такая горечь во рту – стало так плохо и невыносимо, что я даже тайник не стал закрывать, а буквально на четвереньках пополз по склону горы к нашему родовому роднику, и лишь холодная чистая и вкусная вода пробила мою гортань, вернула дыхание и даже сознание. Тогда я вернулся к тайнику, тщательно все замуровал, думая, что навсегда, и в тот же день поехал в город, точнее в эти руины, где еще постоянно стреляют, бомбят, взрывают, и одна мысль – умереть, погибнуть, сгинуть с этого света самому, прежде чем придет весть о гибели младшего сына. А другой вести я уже не ждал…

30 апреля, утро

Все-таки жизнь в горах совсем не простая и не легкая. Погода здесь, впрочем, как и сама жизнь, очень суровая, изменчивая и непредсказуемая. Вчера вечером вроде быловсе спокойно, тихо и тепло, только у меня что-то суставы по-старчески слегка заныли и дышать чуть тяжелее стало, ведь мой электронный катетер, как барометр, на непогоды и атмосферное давление воздуха сам реагирует – чувствует приближение облачных фронтов… А ночью такой ветер, вихрь, свист – свет моментально погас. И пошел дождь, потом ливень, а после как забарабанил по крыше град. Я с головой под одеяло залез, думал, что град уже всю крышу пробил, а шквалистый ветер эту крышу снесет, окна вышибет. И как ни странно, даже под этот вой стихии я, оказывается, заснул, а утром проснулся, вышел на улицу – гробовая тишина. Ветра нет, дождя нет, но влажность чудовищная, все в тумане, я облаками окутан, ничего не видно, и моего дельтаплана не видно – с ветром улетел. Вот, как говорится, накаркали. Накануне вечером, как договорились, я на гору поднялся, где связь постоянно есть, и сразу из Австрии звонок, Маккхал звонит, дал мне послушать, как уже лепечет наш внук – растет. Сколько радости! А под конец сказал, что Шовда очень беспокоится – зачем я с этим дельтапланом связался? Следом позвонила и сама Шовда. Я-то болтать не могу, в трубку мычу, чтобы она тоже мне о проделках внука рассказала, но у нас это не принято, и она мне про мое здоровье, просит приехать и тоже вновь о дельтаплане – выкинь его… Сам улетел. Улетел без меня. А ведь я хотел улететь. Полетать! Как мой друг Максим, на его дельтаплане хотел полетать. Я уже писал, что Максим, побывав в воюющей Чечне, более не смог летать, рисковать. А я, наоборот, – вроде здесь войны закончились, и я мечтаю полететь, взлететь. Теперь это мечта! А без мечты нет будущего. А будущее и есть смысл жизни. А каков мой смысл жизни, и есть ли у меня будущее? По чеченским адатам вроде бы нет. Нет у меня сына – и продолжения моего рода нет. Но у меня Шовда, и уже появился внук – это мое прошлое, настоящее и будущее. С этим понятием я живу, но оно эфемерно и не объективно, потому что в моем сознании и в моей жизни мой младший сын и его судьба всегда были, есть и будут. Ибо я его забыть не могу, а если даже пытался это сделать, другие напоминали.

Помню, как в конце 1999 года ехал я с гор в Грозный и думал – мой младший сын пусть и не просто так, но самостоятельно выбрал свой путь, и я уже ничего предпринять не могу и поэтому должен принять все как данность, продолжать жить, работать, доживать. По крайней мере, у меня еще есть дочь в Москве, ей надо помогать, растить ее, в люди вывести. А меня на очередном блокпосту из машины вывели – в их списках, оказывается, мой сын, и мои имя и фамилия тоже попали под подозрение. Меня куда-то под конвоем и в наручниках отвезли, изолировали, а потом был очень жесткий допрос. И я знаю – моя участь была бы незавидной, если бы не два фактора. У меня в кармане было солидное удостоверение, я занимал значительный пост, и по этому поводу справки были наведены. А еще – я вспомнил Зебу и поэтому пытался быть спокойным и невозмутимым. Впрочем, был еще один фактор – за мной лично приехал наш гендиректор, а когда мы уже ехали по разрушенному Грозному в контору, я спросил:

– Может, мне уволиться?

– А кто работать будет? Специалистов ведь здесь нет, и никто сюда взамен тебя не приедет. А работы много.

Работы действительно было очень много – все разрушено, разграблено, все надо восстанавливать, и при этом уже спущен сверху жесткий план добычи нефти – его надо выполнять. Я работал почти целыми сутками, и это меня не только кормило и содержало, но и как-то спасало – я порою забывал о своих горестях и проблемах. А еще, это тоже было немаловажно, – у меня в кабинете телефон прямой связи с Москвой, я очень часто звоню Шовде. Вот и на сей раз я первым делом набрал ее номер:

– Дада, Дада, ты где был? Два дня без связи. Я так переживала. У тебя все в порядке?

– Все нормально. Все хорошо. Просто был в горах, в нашем селе. Так, кое-что надо было сделать, кое-кого проведать. На похороны поехал.

– Тебя задержали на блокпосту.

– С чего ты взяла?

– Люди видели, мне звонили.

– Э-э, произошла ошибка.

– Это из-за него? – она не называет брата ни по имени, никак. Вот такая у нас негласная конспирация, а я пытаюсь все сгладить и быстро отвечаю:

– Нет-нет. Просто по ошибке. Видишь, я уже на работе.

Наступает пауза, а потом ее постоянный вопрос-мольба:

– Дада, ты когда приедешь?

– Через неделю.

– Ты уже три недели так говоришь.

– Тут столько дел, командировку не дают. Но я очень постараюсь. У тебя деньги есть? Не закончились?

– Есть… Все есть, – она явно плачет. – Я тоже хочу домой. Хотя бы у могилы мамы посидеть, погладить траву…

– Сюда нельзя. Нельзя. Очень опасно, тем более в горы.

– А ты ведь ездишь… Брось все. Приезжай сюда. Я боюсь, я за тебя боюсь… Ты хочешь, чтобы я совсем осиротела, одна на этом свете осталась?!

– Успокойся, Шовда. Не плачь. Все нормально, все будет хорошо…

– Что значит «нормально»?! Как может быть «хорошо», если мамы нет, братьев нет, ты там, а я одна!

У Шовды вновь нервый срыв. Вновь истерика, вновь рыдает. А я, как всегда, пытаюсь ее успокоить, всякую ерунду стараюсь нести, мол, так предписано – надо терпеть. Она еще сильнее плачет, кричит, бросает трубку. Я начинаю ей перезванивать, не берет… Позже, через час-два, как обычно, она сама меня набирает:

– Дада, прости. Пожалуйста, прости, – она еще сопит в трубку. – Мне так тяжело, так одиноко…

У меня есть некое противоядие и заготовка от ее депрессии – обычно я начинаю говорить о музыке, о том, чего она достигает в искусстве. Однако на сей раз она меня перебивает своим постоянным, тяжелым для нас обоих вопросом:

– Ты ведь в горах был. Его не видел?..

– Нет.

– А что слышал?

– Нет.

– А он живой?

– Да.

– Вытащи его. Спаси!

– Шовда! – строго выговариваю я.

– Я понимаю, понимаю… Телевизор смотрю, страшно.

– А как твои успехи? Как музыка? – вновь пытаюсь я поменять тему.

На сей раз срабатывает. Вначале она неохотно что-то рассказывает про свои успехи, потом немного оживает, даже некий азарт появляется в ее голосе. Ведь музыка для нее – как моя работа для меня, какое-то спасение и уход от реальности, а по сути – самообман. И поэтому она так и заканчивает:

– Если честно, не до музыки. А если что и есть, то все тяжелые и низкие аккорды и октавы – и лишь минор…

У меня самого такое же состояние, и хотя я пытаюсь дочку как-то взбодрить, а сам себя не могу – и работы очень много, и много срочных дел, но после этого разговора с Шовдой никак не мог прийти в себя. А тут, даже без стука, в кабинет уверенно и как-то важно вошли, точнее сказать, ввалились, два гражданина в штатском – один чеченец, другой русский, но это я определил позже, а так схожи они во всем, особенно манерами – не утруждаясь просьбами, уселись. Наша контора особо охраняется, и сюда просто так не зайти, я сразу все понял, и они особо лямку не тянули – сразу же начали допрос, а иначе это и не назовешь:

– Где ваш сын?

Этот вопрос я давно ожидал, и все равно, когда накануне на блокпосту спросили, как бы застали врасплох, и я, не зная что конкретно сказать, что-то мямлил в ответ. Но теперь почти все иначе – уже опыт или урок есть, я пока не задержан и еще не в камере, а в своем кабинете. И какой-никакой, а в данный момент хозяин, а эти правоохранители ведут себя безобразно, и я опять вспомнил Зебу – каково было ему всю жизнь с такими общаться? И, пожалуй, еще с худшими – ведь это тридцатые-сороковые годы прошлого века, и власть большевиков, осовеченное крепостное право… Хотя, по-моему, мало что изменилось. И все же изменилось, потому что такие как Зеба в свое время выстояли, не сдались, и поэтому я на их вопрос отвечаю:

– Про какого сына вы спрашиваете? Одного вместе с матерью разбомбили, даже захоронить нечего было.

– А другой?

– А другого от той же бомбы взрывная волна так понесла, что я сам его с тех пор не видел.

– Какая метафора, – съязвил один, а второй тем же тоном спросил:

– Но вы хотите его найти, увидеть?

– Хочу. Гораздо больше и раньше, чем вы, хочу увидеть.

– А откуда вам известно, что он живой?

– Все прослушивается?

– Работа такая… Вы не ответили на вопрос.

– Какой вопрос?

– Откуда вы знаете, что ваш сын живой, может, он мертвый?

Даже от этого слова мне стало плохо. Как и накануне в горах к горлу подкатил ком, а вместе с этим едко-вонючая горечь и дыхание чуть не перехватило. Я быстро выпил стакан воды. Вода словно все пробила, сразу стало легче, и я как можно спокойнее ответил:

– Если бы был не живой, то в вашем списке не значился бы, и меня бы на блокпосту не задержали, – я вновь почему-то вспомнил Зебу – это вернуло мне уверенность, и я продолжал, – и вы бы сюда не явились. Так что, надеюсь, жив.

– Надейтесь, надейтесь. Пока надейтесь.

– Что значит «пока»? – у меня от злости сжались кулаки.

– То и значит, – хладнокровный ответ. – Или вы думаете, что все пройдет безнаказанно.

– Что значит «безнаказанно»?! – я ударил кулаком по столу, вскочил. – Наказать надо вас и всех тех, кто убил его мать и брата. Кто заставил его уйти в лес.

Они тоже встали. Сказали, что я больной и контуженный, и как такого к такой работе допустили. И уже уходя, даже пригрозили, мол, вслед за сыном пойду и я. На что я сказал:

– Вот вам, – непристойный жест, и тут же по-русски послал матерно.

Оба остановились у двери. Русский обернулся, злобно взглянул, что-то прошептал в ответ и вышел. А чеченец вернулся, насупившись встал передо мной и выдает:

– Для меня, как чеченца, это страшное оскорбление, – тут я почувствовал, как от него несет перегаром, а он продолжает, – за это придется ответить.

Я сделал шаг назад. Не от испуга, а от его вони, вновь представив Зебу, как можно спокойнее сказал:

– Насчет «чеченца» – не надо ля-ля. И если бы ты таковым на самом деле был, то, услышав о гибели моей жены и сына, ты обязан был хотя бы сказать «Дала геч дойла». Но ты и этого элементарного уважения себе не позволил. А насчет – «ответить». Я перед тобой. И нечего откладывать, раз ты чеченец. Но тебе удобней из-за угла или на блокпосту, а еще лучше – бомбой.

Он грязно выругался, тоже отступил на пару шагов, сунул руку под куртку. Я понял, резко выдвинул ящик тумбочки – нам выдано оружие, но я свой пистолет никогда не беру, но сейчас он в руке, а рука еще под столом, и я ему говорю:

– Тут всюду камеры. А ты, вы оба пьяны, от вас вонючей водкой разит, небось до утра пили и похмелялись, а теперь служба под градусом?.. Я сейчас вызову службу безопасности, на вас, пьяниц, акт составим и сдадим вместе с вами в вашу контору и еще куда надо.

Он вновь на русском выматерился, резко направился к выходу и у самой двери обернулся:

– Теперь понятно, в кого сынок.

– Я своим сыном горжусь, – крикнул я и уже при закрытой двери добавил вдогонку, – а твой, небось, в столице или вовсе за бугром.

Если честно, то поначалу я даже рад был за себя, а потом понял – при самой щадящей перспективе уволят. Статуса никакого. Из-за разыскиваемого сына жить, а не то, что работать, нигде не смогу. А как я буду содержать Шовду? И самое страшное, что будет с Шовдой, если и сына, и меня… Тут звонок генерального – вызывает, ну вот и предварительный вердикт.

– Разве можно с ними так общаться? – возмущается он, а потом улыбнулся. – Но в целом, здорово ты их отшил, …особенно со спиртным. Так к месту.

– У вас тоже прослушка? —удивился я.

А этот молодой человек совсем невозмутим:

– Конечно. И не я придумал. Служба такая. Стратегическая отрасль – нефть, деньги, значит, и власть. Все должно быть под контролем и все должны быть лояльны.

– Может, мне уволиться? – опять предложил я.

– Чего? А кто работать будет? У нас и так план горит, а специалистов, ты же знаешь, нет, и сюда никого не заманишь – плати хоть миллион.

В этом он абсолютно прав, как и в следующем:

– Если такими критериями руководствоваться, то у нас у всех кто-то там, кто-то здесь. Пойди разберись… А ты ведь не можешь за все поступки уже взрослого сына отвечать.

Он встал, заходил по кабинету и, выглядывая в похожее на бронированное окно, в которое ничего не видно, сказал:

– А если честно, жалко пацана. Надо бы его как-то вызволить, пока…

Он оборвал речь, но я все понял. Давно все понимаю, и даже от одной этой мысли силы меня покидают. Я сел и сказал как есть:

– Хотя бы увидеть, сам бы прибил.

– М-да, – выдал генеральный, – одно слово – война… Но нам надо работать.

Только работа помогала и спасала тогда, но я просто нутром чувствовал, что скоро наступит какая-то развязка, и она наступила. Генеральный был в командировке, я исполняю его обязанности, и меня вызывают на совещание в Гудермес. И там глава временной военной администрации, который в республике бывает лишь иногда, и мы его видим только по телевизору, вдруг обрушился с жесткой критикой на деятельность нашего объединения – план по добыче не выполнен. Воровство. Врезки в трубопровод и огромные потери. Все это так. Но охрану объектов и трубопровода ныне ведут лишь военные, и всем известно, что под их так называемой «крышей» происходят все эти потери, незаконные врезки и воровство нефти. И «варят» нефть, и вывозят нефтепродукты, и, что самое ужасное, гробят экологию не без помощи тех же военных. Так я и доложил. В зале зависла тишина. На лице главы временной администрации то ли недоумение, то ли удивление. И он скомандовал:

– А ну, выключите камеры, – и недовольно, даже свирепо глядя на меня, добавил, – а вы кто такой? – и после моего ответа, – а у вас есть доказательства?

– Все знают.

– Все знают? – оборвал он меня. – Это бабкины сплетни и болтовня. Все знают, что военные здесь гибнут, исполняют свой воинский долг и защищают вас от этих бандюг, террористов и боевиков… Через неделю вновь будет совещание. Я жду от вас выполнения плана, а еще доказательств о вашей брехне о военных. Вы все поняли?

Я все понял и хотел в том же тоне ответить, но просто не смог, потому что вновь, как накануне в горах, сжалась резко гортань, противная горечь во рту, и мне не то что говорить, дышать тяжело. Кто-то додумался предложить мне воду. Я залпом выпил – отпустило. И опять я не особо обратил внимание на этот приступ. Но уже тогда, на фоне всех бед и потрясений, на фоне жуткой экологии и прифронтового образа жизни, видать, стала зарождаться эта моя болезнь, эта онкология – болезнь уныния и тоски, безысходности и одиночества. Мне тогда было очень тяжело, и была единственная отдушина в жизни – моя работа. Но она теперь висела на волоске – мне коллеги сообщили, что на совещании в Москве нашему генеральному был задан вопрос: «Кого вы оставили вместо себя исполняющим обязанности в Грозном?.. С кадрами надо быть поосторожнее». Генеральный что-то про меня сказал, что, мол, опытный и заслуженный работник, на что была реплика – «Незаменимых нет». Это, казалось бы, верно. Однако не в то время, и не в том Грозном. Ибо специалистов здесь просто нет и быть не может. И даже наш генеральный – очень хороший молодой человек, наверное, и топ-менеджер отличный, но не нефтяник, к тому же в воюющей Чечне, где все разбито и даже жить опасно. Поэтому все начальники, а тем более наш, постоянно пытаются быть в Москве. Вот приехал и сразу же на меня:

– Зачем болтать всякую ерунду?!

– Я сказал правду.

– Кому нужна эта правда!? Все знают, что тут творится. Все в руках военных и спецслужб, а ты за «правду». Где она есть? Там, где война, где убивают людей, не может быть правды и справедливости… Разве это не так? Или ты это еще не понял?

– Понял, – как провинившийся школьник ответил я и продолжил, – может, уволюсь?

– Опять «уволюсь»! А кто работать будет? – и после некоторой паузы добавил, – кстати, о правде и справедливости… Ее, по-моему, уже нигде нет… У меня к тебе очень важное дело – вечером поговорим.

Я все гадал, что за дело, и по тому, как генеральный отвел меня в самый дальний отсек, понял, что это действительно важно:

– Меня обложили данью, – прошептал генеральный. – Еще одной.

– Кто? – удивился я.

– На сей раз, как выяснилось, твой родственник.

– Кто?

Он назвал внука дяди Гехо.

– Не может быть! – воскликнул я.

– Смотри, – он достал из грудного кармана фото. – Это он?

– Да, – я потрясен. – И что он хочет?

– Денег! Очень много денег.

– Зачем? За что?

– Ну, болтает всякую ерунду, мол, деньги нужны боевикам.

– Надо заявить спецслужбам и в службу нашей безопасности.

– Какие спецслужбы, какая безопасность?! – негодует генеральный. – Моя дача на Рублевке, в особой охраняемой зоне, куда вроде бы и муха не пролетит. А они на двух джипах с оружием прямо к моему дому явились. Я сразу на пост охраны проезда позвонил, а они говорят: «Был звонок сверху, к тому же они предъявили сами удостоверения спецслужб».

– Ну и что?

– А то. Очень мило у меня дома посидели, чай попили, пообщались и попросили, так сказать, помочь на нужды родины.

– А ты?

– Хотел сразу их послать. Но они мне тут же намекнули – выбора, мол, нет: шаг влево или вправо… И на родине лучшие сыны погибают. А я могу и должен оказать им помощь. Вроде, как закат. И следом самое страшное – мол, милые у меня дети, в лучшую московскую школу ходят, хорошо здесь живут… А сами, я позже выяснил, тоже в Москве очень хорошо живут – в самом центре, в гостинице «Россия» снимают самые дорогие номера.

– Вот это да! – мне казалось, что рассказывают про какой-то гангстерско-мафиозный фильм, и это только начало, потому что он продолжает:

– Самое интересное далее. Лечу я сюда, сижу в бизнес-классе и вижу в окно – прямо к трапу подъехал черный «Мерседес», твой родственник, как назло, рядом сел и говорит: «Поторопись, срок еще неделя. Наши бойцы без оружия, голодают. А ты в замке живешь, далеко не бедствуешь, здесь кайфуешь».

– А ты что ответил?

– Я хотел было с ним как-то поговорить, но он тут же прикрыл глаза, в руках четки, и он вроде молитвы читает, грехи замаливает, но сразу вырубился, захрапел. Видать, до утра гулял – от него так перегаром несет. Очнулся он, лишь когда самолет приземлился. И первым к выходу, черная «Волга» его встречает. И что самое удивительное, он на борту был с оружием – вот такой «Стечкин» за поясом.

Генеральный со страхом показывает размер пистолета-пулемета. А я не менее своего начальника теперь потрясен и спрашиваю:

– А как ты узнал, что он мой родственник?

– Ну, я ведь тоже не спал – справки навел.

Я хотел было в двух словах поведать ему свою судьбу и сказать, что ближе всех на свете был и всегда будет дядя Гехо, но после его кончины отношения с их семьей не заладились, и мы все реже и реже видимся, а внука дяди Гехо я, может, и не узнаю. А генеральный меня просто огорошил:

– Кстати, а твой сын вроде с этим родственником в одной… банде или, как там, команде.

– Это он тебе сообщил? Так и сказал?

– Нет. Это я по своим каналам выяснил.

– По каким каналам? – теперь мы оба крайне возбуждены.

– Спецслужбы, мои связи, ну и заплатил немного.

– Немного – это сколько?

– Неважно.

– А этот сколько просит, если не секрет? – теперь мы оба внука дяди Гехо по имени не называем.

– Много… Какой-то кошмар. Миллион… долларов!

Цифра ужасная, хотя позже, оценивая все заново, я понял, что внук дяди Гехо назвал вполне соизмеримую сумму, то есть был проинформирован о масштабах хищений в нашем объединении, и кто какую долю имел. Я в этом отношении был чист и далек от всяких схем, и меня это не интересовало, а крайне заинтересовало иное, и я об этом спросил:

– А что еще ты знаешь о моем сыне?

– Конкретно – ничего не знаю. А знаю, как и ты, что лучше бы он где-либо сейчас учился, чем по лесам-горам бегать… Молодые, глупые, губят они себя… Впрочем, об этом можно много болтать, но их ведь спровоцировали, буквально заставили. И там ведь далеко не худшие, а наоборот. Но есть и отъявленные мерзавцы, как этот твой родственник… Кстати, о родственниках и знакомых. Ты, говорят, очень хорошо знаешь командира этой бригады – некто Руслан.

– Сын Ольги Сергеевны? – вырвалось у меня.

– Может быть. Мать у него русская, здесь убили.

– И мать, и бабушку, и дядю.

– Вы вроде вместе в одном подвале сидели в первую войну.

– Не «вроде», – мне стало плохо от этих воспоминаний. Генеральный в том же тоне продолжал:

– Так этот Руслан сейчас взял себе иное имя – мусульманское. Ныне известная и весомая, говорят, среди боевиков личность. А рядом с ним его кровный брат, первый друг и самый близкий соратник – твой сын. Они ведь давно знакомы? Ты познакомил?

– Да.

– И ты ничего не знал?

– Кое-что знаю, телевизор смотрю. Но я ни своего сына, а тем более этого Руслана с начала второй войны не видел. Но хочу.

– Ну, это мы не сможем. Даже целая армия не может… Хе-хе, – он печально ухмыльнулся. – Делают вид, что не могут, – в поддавки играют, попутно всю республику уничтожают. А захотят, за пять секунд всех найдут, поймают, уничтожат. Сам знаешь – игра… Но мы об ином. Ты можешь мне помочь?

– Чем?

– Ты должен поговорить и с этим мерзавцем, и с его отцом. Скажи, что я тоже чеченец. У меня тоже есть деньги, связи, родственники. И мы этот рэкет и шантаж не потерпим. Так и передай, только, понятно, не по телефону.

– У меня только телефон отца – это сына дяди Гехо, который с начала первой войны проживает постоянно в Нальчике.

– Нет. Вначале позвони этому родственнику. Может, тебя послушает.

Генеральный продиктовал мне номер мобильного, однако – «аппарат вне зоны».

Тогда я набрал номер сына дяди Гехо – тоже не обслуживается.

– А набери-ка вот этот номер, – генеральный больше меня о потомках дяди Гехо знает.

– О! – слышу я голос старшего сына дяди Гехо. – А я на тебя был обижен – столько не звонишь.

– Так ты номер поменял, – говорю я.

– Да. Забыл тебе сообщить… А мне ведь операцию на сердце сделали. В Москве. А сейчас я в санатории, в Нальчике, подлечиваюсь. Приезжай, вместе отдохнем.

– Завтра приеду, – говорю я, видя подсказку генерального.

– Да-да, очень жду. Санаторий «Дружба». Жду.

Учитывая важность поездки, генеральный предложил мне свою персональную машину с водителем и охраной. Я отказался, поехал на попутке. Но я генерального предупредил – я еду с твердым намерением решить вопрос, ибо он, по любому, преступный. Но если вдруг возникнет конфликт – дети дяди Гехо мои близкие.

Я давно не видел сына дяди Гехо и, если честно, был на него весьма обижен – лишь по телефону он высказал мне тогда соболезнование в моем страшном горе. А я, случись у него подобное, поехал бы и в Грозный, и в Москву, чтобы посмотреть в глаза, поддержать, посочувствовать. Уверен, что и дядя Гехо обязательно так бы поступил. Ну а сын и, тем более, внук дяди Гехо так не поступили. Разошлись мы. Времена иные, ценности иные – все мчатся за деньгами, словно без них в загробную жизнь не попадешь, и там без них будет плохо… Впрочем, может, и я такой же. Может, сам виноват. Однако, как бы там ни было, я был очень рад увидеть старшего сына дяди Гехо. И его улыбка была очень искренней, доброй. Сын дяди Гехо похудел, постарел, отрастил бороду и стал похож на отца. Мы давно не виделись. Поговорили о житье-бытье, а потом о сути моего приезда. Опечалился сын дяди Гехо, и, что самое удивительное, он даже не сказал, что такого быть не может, а сказал, что после такой новости в санатории не отдохнуть – повез меня к себе домой. Я раньше, проездом, бывал у них пару раз – ютились в небольшой съемной квартире, а теперь – огромный особняк почти в центре города, дорогая машина под навесом. Сын дяди Гехо сообщает:

– Сын раскрутился, все это недавно купил.

– А где работает, чем занимается? – сходу ляпнул я.

Сын дяди Гехо нахмурился, ничего не ответил. В тот же день, после обеда (ночью очень опасно), я выехал обратно в Грозный. Родственники меня особо не отговаривали. Как я понял, сын дяди Гехо не смог созвониться со своим сыном. Пообещал, что разберется, выяснит и мне позвонит. А его жена, не скрывая, относится ко мне с неприязнью, как и жена, и дочери дяди Гехо, которые всегда меня недолюбливали, ревновали к дяде. На прощание она мне строго заявила:

– Наш сын никогда такими делали не занимался и не может заниматься. А если что и есть, то лишь благодаря твоему сыну – он там далеко не мирным делом занимается и нашего сына все к себе манит. А наш простофиля как родного его слушается, даже боится. За ним шастает. Вот и сейчас там пропал, связи нет, – она стала плакать. – Думаешь, мы ничего не знаем. Твой сын и этот твой знакомый, русский ублюдок Руслан, посреди ночи сюда явились – худые, черные, больные. Неделю в подвале жили. Я их откармливала. Все мы дрожали – вот-вот милиция придет, всех нас арестуют, уничтожат.

– Мой сын был здесь? – потрясен я. – Когда?

– Месяца два назад, как только мы этот дом купили.

– А как они сюда попали?

– Не знаем… Хотя знаем – наш дурачок, видать, помог… Погубит твой сын нашего. Ой, погубит. Горе какое. Свалился на нашу голову когда-то и ты, а теперь и сынок твой. Просто беда!

Тут сын дяди Гехо ее резко урезонил, но не так, как я ожидал, и она особо не испугалась, а продолжила:

– А зачем ты мужу такое рассказал? Эту брехню! У него и так сердце больное. А твой генеральный, скорее всего, и так вор, на русских работает, наше народное достояние присвоили. Но наш сын не вымогатель и не бандит. И мы не позволим!..

– Пошла вон! – наконец-то подал голос сын дяди Гехо.

Когда она ушла, он с горечью выдал:

– Твой сын, действительно, не на хороший путь встал – распространяет эту заразу.

– Какую заразу! – я вскипел.

– Ну, сам знаешь…

– Знаю, что у него убили мать и брата. И у Руслана та же картина.

– Ну вот, видишь, поддались на провокацию, сами туда же… Не обижайся, по большому счету так оно и есть. И нашего сына увлек за собой…

– Ваш гуляет в Москве, – не сдержался я. – И, как сказал генеральный, у вашего сына удостоверение спецслужб. Это как?

– Ложь!… Ныне на базаре любая бумажка продается. А мой сын – бизнесмен.

Более мне говорить не хотелось, но я должен был исполнить свою миссию и поэтому спросил:

– А что мне генеральному сказать?

– Что казать? Во-первых, ты не должен был на его сторону становиться…

– Стой! – оборвал я его, хотя он и был старше. – Я изначально на стороне генерального не был, так ему и сказал. Сразу и твердо сказал, что я на твоей стороне. И более меня эта тема не интересует. Сами разбирайтесь со своими миллионами. Как говорится, у богатых свои проблемы.

– Мы не миллионеры, – теперь он перебил меня.

Что на это я мог сказать, лишь окинул взглядом их новые приобретения. Честно, я не завидовал, а наоборот, почему-то возникло какое-то чувство сочувствия к сыну дяди Гехо, и поэтому я сказал:

– Больше я говорить, слушать, а тем более участвовать в этих разборках не хочу. А хочу, чтобы у нас и впредь сохранились теплые и добрые отношения. Для меня твой отец святой. Значит, и тебя, как старшего, я должен почитать также.

Я его крепко, по-родственному обнял. Сын дяди Гехо растрогался, глаза его увлажнились:

– Может, ты в Чечню не поедешь? – сказал он. – Там ведь так опасно. А здесь столько места. Оставайся у нас.

Теперь и я растрогался, тоже прослезился:

– Спасибо, брат. Ваш дом не только сейчас, а в самые страшные годы моей жизни стал для меня родным. А дядя Гехо!..

Мы прощались как никогда долго и трогательно, видимо, предчувствовали, что более не увидимся. Через пару месяцев сына дяди Гехо не стало – сердце. Говорили, что накануне к ним нагрянули какие-то наши земляки с разборками. От меня подробности скрывали, но понятно, что все это из-за проделок сына, этого внука дяди Гехо. Я в это время был далеко и обо всем узнал позже.

Однако я забежал вперед, а до этого произошло много событий, о которых даже не хочется вспоминать, а не то чтобы писать, да раз взялся, то надо.

30 апреля, вечер

Когда погода хорошая, как сегодня была, то сидеть и писать всякую ерунду не хочется. Хочется бесконечно долго смотреть, любоваться горным пейзажем. И, кажется, все это очень знакомо, тысячу раз видел, все осмотрел, и пора бы привыкнуть и успокоится, но я не могу и не хочу. Я не могу насладиться этой потрясающей красотой, потому что это только кажется, что горы вечны, грандиозны и неподвижны. А они живые и изменчивые, подстать погоде, они постоянно меняют облик, оттенки, цвет и даже конфигурацию. Единственное, что не меняется, так это воздух – он в горах всегда чистый, сладкий, заряженный свободой. И когда ты дышишь полной грудью, ощущая этот горный вкус и аромат, ты сам становишься не только свободным, но и свободолюбивым, и хочешь быть независимым. Это высший кайф! Поистине, лучше гор могут быть только горы. Более лучшего, возвышенного и прекрасного на земле просто нет и быть не может. И когда ты это окончательно поймешь, горы полюбишь и отдашься им всей душой, то и они тебя полюбят, зауважают, оценят и примут за своего. И тогда ты поймешь их язык, ведь они, эти вершины, всегда общаются и всегда с почтением, с любовью и вниманием друг к другу – вот почему они вечны. Ведь среди них главенствует лишь любовь и уважение. Потому что не будь малых гор, как опор, не будет и главных вершин.

Почему горы так манят к себе? Потому что, кто взойдет на них, очищается от всякой скверны.

А почему горы так неприступны и очень тяжело на них взойти? Потому что мысли и дела людей пачкают и марают вечную белизну, чистоту вершин. Но если ты горы искренне полюбил, то и они тебя еще сильнее возлюбят, и тогда, пребывая средь гор, ты не чувствуешь тяжесть и бренность своего тела, ты, как и орлы, словно над землей паришь и слышишь, как горы меж собой говорят, как довольны тобой… А сегодня они даже не говорят, горы сегодня поют вместе со мной. В моей душе музыка! В уме – песня! В теле – гармония и покой! Потому что накануне я получил от Шовды небольшую посылку (участковый принес), в ней – паспорт с многократной Шенгенской визой, фотоаппарат, кое-какая одежда, а главное – диск песен на чеченском языке в исполнении моей Шовды, и она сама аккомпонирует на рояле. Это музыка А. Шахбулатова, А. Димаева, М. Айдамировой и других. Я ее слушал почти всю ночь, а когда вновь и вновь ставил песню Ганаева «Тоска по Родине», написанную во время депортации, я вспоминал свои детские годы, детдом, дядю Гехо и плакал. Так под музыку и заснул. А утром вышел из дома. Весна в разгаре. Солнце теплое, нежное, доброе. Все цветет, благоухает. Мир обновляется. Воздух чистый, сладкий, родной. Божественная, величественная вселенская тишина, что бывает только в горах. Лишь тонко, счастливо и задорно птички поют, в ущелье речка журчит, и в этом особом космосе Седого Кавказа звучит милый голос моей дочери, и горы, словно нартский хор, подпевают ей. И мне хочется взлететь, летать, улететь… И тут я вспомнил, что сказал мне накануне участковый:

– А твой дельтаплан действительно самолет – сам улетел. Слава Богу, разбился.

Так оно и оказалось. Ветер был бешеный, а дельтаплан, словно пушинку, унесло аж за две горы. Я лишь на третий день еле его обнаружил, и то случайно. Издали, на скале, увидел красно-белый отблеск, как наш флаг! Туда бы и я не полез. И думал, все, хана моей заветной мечте – полетать, взлететь! А потом решил – куплю новый. Однако вспомнил Максима. Ведь на этом дельтаплане мой друг летал, а я не сберег. Собрался. Было непросто. Очень опасно. Особенно на обратном пути – уже смеркалось, устал, да и дельтаплан, точнее то, что от него осталось, вовсе не пушинка, и тащить его по отвесной скале трудно. Пару раз мог в пропасть улететь – не судьба. А иначе сказали бы – с дельтапланом не улетел, а полетел… в ущелье. Дурак! Это, правда, полушепотом, думая, что я не слышу, сказал участковый, когда вновь наведался проверить, что это я тащил. Гады. Все видят. Подглядывают. Теперь даже в наших безлюдных горах по нужде спокойно ни сесть, ни стать… Теперь «они» мнят себя богами – мол, «они» теперь все видят, все слышат, все знают, вот такой технический прогресс. Ну, как говорится, Бог с ними. Мне с ними недолго осталось жить. Но до этого я должен осуществить мою теперешнюю мечту – взлететь! Улететь! Навсегда!

А разве можно хотеть улететь от такой красоты, от таких гор?

От гор, от родных гор – нет! А вот от людей, некоторых людей, живущих в горах, теперь хочется. Для этого я должен восстановить дельтаплан. Хоть я и нефтяник, да в первую очередь инженер. Но нужно кое-что для ремонта аппарата купить, и пишу приехавшему участковому: «Достань мне буровой клей (есть такой) и вот такую же красную парашютную ткань».

– Зачем? – недоволен он. – Думаешь, восстановить эту ерунду?

– Эга, – мычу я.

– Не дождешься… Ты и так больной, а летаешь.

– Эга, – вновь мычу я, но знаю, что участковый обязательно все кому-то расскажет, а тот, в свою очередь, моей дочери все доложит. Напрямую участковый звонить Шовде не посмеет. А еще участковый, хоть он и хороший, и мне явно или косвенно помогает, все равно в какой-либо форме доложит об этом своему начальнику – внуку дяди Гехо. Вот тот будет злорадствовать. Я представляю… А вспоминаю иное. Тогда, в декабре 1999 года, я вернулся от сына дяди Гехо из Нальчика в Грозный, а здесь ЧП. ЧП-то здесь всеобщее и глобальное – идет война. Но в данном случае я должен как-то действовать. Генеральный, при малейшей возможности все руководители так делали, вновь в Москве, я исполняющий, и мне докладывают – как раз на территории моего бывшего УБР в одном из зданий, оказывается, остановились чеченские боевики. Об этом узнали федералы – вначале поработала авиация, потом дальняя артиллерия. Хотя у нас есть договоренность с командованием, есть приказ из Москвы, и на специальных картах это обозначено: там, где буровые, крупнокалиберное орудие не применять – нефть нужна, она дорого стоит. Однако на войне как на войне – видимо попали прямо в установку. Даже из нашей конторы в центре Грозного видно, как от пожара озарен небосвод и как огромное черное облако к городу ползет, уже и дышать тяжело. Ко всему этому мы давно привыкли и с этим живем. Да тут беда похлеще: в трубе дебит нефти упал до нуля, значит, вся нефть из буровой просто фонтанирует. Если срочно что-то не предпринять, то до утра вытечет огромное количество сырья.

Пожар от такой массы нефти не только потушить, но даже локализировать будет непросто. Тем более что пожарной техники почти нет, и тушить почти некому. И дело даже не в том, что деньги пропадают и по экологии удар, – все боятся, боятся, что на рассвете этот грандиозный огонь и дым кто-либо на камеру снимет, западным журналистам передаст – вот будет в мире шумиха. Вот почему мой телефон, несмотря что ночь, не умолкает, – звонят все: генеральный, из главка в Москве, из нашей временной администрации. А что я могу сделать? Понятно, что МЧС здесь нет, а у начальника нашей ведомственной пожарной службы телефон отключен. Я уверен, что он специально отключил. По строгому предписанию военного времени нам категорически запрещено перемещаться в ночное время. Да и никто в городе ночью не ездит, в первую очередь сами военные. Ночью в Грозном хозяйничают боевики. Но и они на машинах не ездят – с любого блокпоста могут открыть огонь. Плюс авиация и прочее, прочее. Словом, очень опасно. Но я должен что-то делать, предпринять. И я решил ехать на своем служебном «уазике» до нашего гаража, где есть пожарные, благо не очень далеко, все на одном пятачке сконцентрировано. Кое-кто из нашей охраны хотел было поехать со мной. Однако, в случае чего, никто не поможет – здесь, особенно ночью, все внезапно, из-за угла, с неба, из-под земли. И зачем еще кем-то рисковать, тем более что по приказу выходить запрещено. Да и мне кого-то подставлять лишний раз не хочется. Быть в ответе лишь за себя гораздо легче.

До нашей пожарки ехать всего минут пять, но мне показалось целую вечность – до того страх от этих руин, разбитых улиц, от этого беспросветного мрака. Как-то доехал, а наши пожарные мне даже ворота открывать боятся, вдруг за мной кто ворвется. Вот такие были времена. Начальник пожарной службы на месте; признался, что телефон специально отключил, и также прямо говорит:

– Никто ночью туда не поедет. Мы и не знаем, как туда ехать.

– Я дорогу покажу.

– Вот утром и покажешь.

– Мне приказано срочно пожар ликвидировать, – почти кричу я. – И вы должны потушить!

– Не шуми. Во-первых, есть предписание – ночью не покидать часть. А во-вторых, как мы можем этих ребят на такой риск послать… Сам знаешь, что творится. Тут и днем выйти боишься. А ночью – и те, и эти бабахнут, и фамилию не спросят. Умереть за эти гроши?

– Кто-то умирает и погибает и без грошей, – злобно выдал я.

– Да, – после некоторой паузы сказал начальник пожарки, – ты, наверное, имеешь в виду своего сына.

– Замолкни! – вскипел я.

– Я-то замолкну и даже прощения попрошу, – он сделал шаг назад. – Но знаешь, если я сейчас поеду тушить пожар, то не исключено, что именно твой сын меня и убьет.

– Не велика будет потеря, – злобно процедил я и приказал. – Открой ворота.

– Ты что?! – бросился пожарный ко мне. – Раз рискнул, пронесло. Ради чего? Ведь ночь, всюду стреляют… Ну, извини. Переночуй, а утром разберемся.

– Открывай! – жестко повторил я.

Такой был страх, и это повсеместно, время такое, поэтому автоматические ворота чуть приоткрыли, так, чтобы я лишь бочком протиснулся, и не успел я пройти, как тут же ворота закрылись, и я услышал вслед:

– Береги тебя Бог… Прости.

Я не ответил. Почему-то встал как вкопанный. На душе очень скверно. В этом почти мертвом городе – гробовая, давящая тишина, и я даже слышу бой своего рассерженного сердца. А ведь этот пожарный в чем-то прав. И может случится так, что мой сын случайно убьет и меня… А случайно ли?

Моя машина метрах в пятидесяти, за железобетонными блоками, так требует безопасность. И если от нее ранее я к воротам почти бежал, то теперь пошел очень медленно, с неким вызовом, злобно и уверенно. Я даже не знаю, как меня заклинило. Поехал бы в контору, а там вновь эти звонки – «Что сделал? Сделай!», и я машинально и уверенно повернул машину в другую сторону, в сторону своего УБР. Я не думал о пожаре. Я даже не представлял, что доеду туда, но я ехал. Ехал по городу-призраку, включив дальний свет, и мне казалось, что я, как ребенок, играю в какую-то кошмарную компьютерную игру. Лишь подъехав к первому блокпосту, я вернулся в реальность. Здесь горят прожектора, но никого нет, все замуровались за железобетоном и броней. Так же я проехал еще один блокпост – островок света. На краю города последний блокпост, но я почему-то решил его объехать – это уже родные места; я выехал за город, дорога пошла в гору, тут уже почище, всюду обильный снег, колеи почти не видно – редко ходят машины, но я эту дорогу прекрасно помню. Вот еще один крутой поворот, подъем, и даже глазам стало больно – до того ослепительно яркий огонь, словно извержение вулкана. Зрелище бесподобное! Словно бунт природы. Стихия восстала! И хочется смотреть, и хочется от этой ярости бежать. И, как ни странно, что-то подобное кипит, горит и внутри меня. И раз я уже здесь, то надо хотя бы приблизиться и посмотреть, что происходит конкретно, тем более что это моя обязанность. Я включил все рычаги блокираторов, пониженную передачу и, свернув с дороги, прямо по заснеженному склону горы поехал к огню. Метрах в ста от очага я остановился. Вышел. От этой мощи – необъяснимый страх и восхищение. Даже на таком расстоянии чувствуется обжигающий жар, словно из печи, и ярко как днем. Я здесь все знаю, можно сказать, наизусть, и вижу, что, как назло, попадание в самое нефтеносное место. Здесь нефть самотеком идет. Но хорошо, что снаряд попал не конкретно в буровую и скважину, а в отходящую трубу. Между очагом и буровой метров пятьдесят. Если я смогу заглушить кран скважины, то это почти что победа. Я побежал к буровой установке.

Все описать невозможно, да я и не помню, просто все делалось машинально, а мозг и все остальное во мне здесь словно расплавилось. Ни в какой бане так не бывает, только, может быть, в доменной печи или в аду. Однако это и помогло. Ибо проржавевшие и промерзшие краны я бы просто так не закрутил. А тут все нагрелось, почти накалилось, аж перчатки тлеют – закрутил я кран, весь поток перекрыл. Побежал обратно к машине. В тот момент я знал, что сделал нужное и доброе дело. И хотя это никто не оценит, но я был горд – хотя бы немного уберег экологию и здоровье еще живущих здесь людей. Теперь я мог ехать в контору и сделать доклад. С таким жизнеутверждающим чувством я сел в машину, завел мотор и, как здесь положено, сразу же заблокировал двери. И только когда пристегивал ремень безопасности, понял, что на мне нет толстой зимней куртки, она осталась у буровой, и шапки нет, а главное – все мои документы тоже там. Бежать вновь в это пекло – невыносимо. С другой стороны, без документов здесь жизни нет. Буквально на мгновение я замешкался и словно боковым зрением увидел, как к машине стремительно приближаются какие-то тени. Первая мысль, что это стая голодных волков. Но вот дернули мою дверь – заперта. И без слов – удар прикладом в боковое стекло: мою щеку обожгло осколками. Наглая, холодная рука ловко и дерзко изнутри разблокировала мою дверь, рванула за шиворот, ремень безопасности меня удержал. Тут же, прямо у самого уха леденящий свист ножа, ремень словно простонал, вот теперь меня вышвырнули в сугроб. Скажу честно, от внезапности и испуга я даже сопротивляться не мог и не посмел бы – такую я почувствовал хищную хватку, которая не пощадит, клацнет зубами, заживо загрызет. Такой голод, беспощадность и отрешенность в блеске взбешенных глаз и холод кинжала у горла:

– Кто такой? Что тут делаешь? – страшное бородатое лицо надо мной, и в отблеске теней от пожара оно вовсе ужасное, так что я от страха будто язык проглотил, не знаю, что сказать, а он меня тряхнул и еще ядовитее прошептал:

– Кто ты? Что здесь делаешь?

– Э-э-э! – я хочу что-то ответить, но уже знакомая мне боль в горле, которая появляется при сильном волнении, вновь перекрыла мне гортань изнутри, а сверху лезвие – вот-вот перережет горло… И тут услышал я команду на чисто русском языке:

– Что ты с ним цацкаешься. Проверь документы, карманы, машину и быстро решай… Ты – за руль…

– Ру-услан! Руслан! – вдруг вырвалось у меня.

Как по команде все замерли, и я даже почувствовал, что кончик кинжала отпрянул от моего горла.

– А ну посторонись, – вновь этот очень знакомый, своеобразный звонкий голос, и надо мною склонилось другое, тоже обросшее лицо. Не то что при свете огня, а даже солнечным днем я бы не узнал сына Ольги Сергеевны. Он крайне изменился, облик войны на лице – два глубоких, едва зарубцевавшихся шрама, а главное – глаза совсем другие, не те юношеские добрые, задорные глаза; теперь они тоже искрятся, горят, но в них пронизывающий, смертельно-жесткий блеск. У него от прежнего юноши лишь голос сохранился, хотя тембр и интонация с пороховой хрипотцой:

– Это вы?

Он меня за плечи поднял, крепко-крепко обнял. Отстранился, всмотрелся в меня – его лицо освещалось огнем, и я увидел, как оно вмиг изменилось, подобрело, его глаза увлажнились:

– Вы помните маму, бабушку? Наш подвал, – он вновь меня обнял, пряча лицо. В этот момент, а это было лишь мгновение, я почувствовал, как расслабилось все его тело, даже слегка обмякло, и он, мне показалось, чуть ниже стал. Но это было мгновение, мгновенная слабость, как вдруг, словно какой-то стержень в нем вновь до предела выпрямился, он стал как каменный. Отпрянул. Рукавом бушлата вытер лицо, и вновь я его почти не узнаю – глаза жесткие, только еще влажные.

– Вы что здесь делаете?

– Авария… Приехал.

– Один? Ночью?.. Жить надоело?

– Работа.

– Какая работа?! Этим козлам за гроши служить, нефть и бабки делать.

– А иначе что? Жить-то надо? Другого я не умею, – почему-то я вынужден был оправдываться перед ним, а он все напирал:

– Нечего этим тварям служить… Сколько зла они вам и мне причинили?

– И что мне делать? – теперь и я стал злиться. – За тобой в горы-лес бежать? Не могу и не хочу – возраст, и знаю, что глупо. А ехать в Россию и там русских ненавидеть – то же самое, даже хуже.

– При чем тут русские? Я сам наполовину русский.

– В том-то и дело, что русские ни при чем, а при чем политика…

– А вы на них служите!

– Я ни на кого не служу. Я живу у себя дома и пытаюсь выжить… и жить. А это – моя работа.

– И вы так рискуете?

– А ты, а вы все?

– Хм, – ухмыльнулся Руслан. – Мать убили, бабушку убили, дядю убили, а нам на колени пасть и еще… – он очень грубо выразился. После этого, видимо, несколько смутился, отвел взгляд:

– Простите, – некая мягкость вновь появилась в его голосе и он, меняя тему, спросил:

– А вам не холодно? Вы так приехали?

– Куртку и шапку сбросил у скважины – и документы там.

– Вам без документов нельзя. А с ними тоже нельзя, – он впервые слегка улыбнулся. – Так, – он посмотрел в сторону своих ребят, – кто-нибудь – к скважине, там его куртка и шапка. Бегом… А вы садитесь в машину, можете простудиться.

– Да, весь взмок от пота, от пожара у скважины.

– Садитесь, садитесь в машину.

Он помог мне сесть. Отдал приказ своим:

– Скройтесь… Я минут пять поговорю, – обошел машину, сел рядом.

Я первым делом хотел спросить о сыне, но когда мы оказались в ограниченном, закрытом пространстве, несмотря на то, что разбито окно и явственно задувает, я сразу же ощутил резкий звериный запах человека, который много-много раз потел, остывал, но давно не купался. Поэтому я задал иной вопрос:

– Руслан, зачем? Как вы существуете в этих горах, в лесу?

– Приспособились, – усмехнулся он.

– Но это ведь бессмысленно. Конец ведь очевиден.

– Все в руках Бога, – жестко перебил он.

Наступила пауза, которую он нарушил:

– Выключите свет… И постарайтесь обратно поехать без света – опасно.

По правде, я мечтал отсюда живым и здоровым убраться, но не прежде, чем выясню все о сыне. Руслан это, видимо, понял:

– О вашем сыне… Он мне друг, брат и самый близкий человек на этом свете. И всякое можно болтать, но вы должны им гордиться.

– Где он? – вырвалось у меня, а Руслан продолжил о своем:

– Я знаю, и ваш сын это знает, что вы наши действия не одобряете. Гораздо правильнее, и в этом будущее, было бы где-нибудь в безопасном месте жить, учиться, жениться, детей растить… Но я отвечу на своем примере. Был я в беззаботной Европе, харчи их ел, учился, но жить не мог. Каждую ночь печальная, очень печальная мать снилась, словно сюда звала. Я просто не смог там жить, вот и приехал, а тут, как по заказу, снова война.

– А сейчас спишь спокойно? – вставил я.

– Сейчас вовсе не сплю, – ухмыльнулся Руслан. – Или сплю с одним открытым глазом, слышу каждый шорох.

Тут я вспомнил Зебу, он тоже так спал – вот судьба народа. Однако это общее, а у чеченцев, к сожалению, всегда во главе частное и личное, поэтому я вновь спросил о сыне:

– Видимо, среди нас предатель. Кто-то вашего сына подставил, заманил в засаду. Но он сильный и мужественный парень – тяжело раненный, но вырвался, пришел. Мы его на лечение отправили за кордон, в Грузию.

– А как вы это сделали?

– За деньги… Заплатили федералам.

– Вы с ними в контакте?

– В постоянном контакте, – Руслан усмехнулся. – Вот видите – бомбят. Разве это не контакт?.. А если честно, то мы, конечно же, сами по себе, и никто нами не правит. Ходим под Богом… Однако, как вы знаете, есть у нас очень известные имена – так называемые полевые командиры. Вот они, почти все – это проекты неких спецслужб.

– Российских?

– Может, не только российских. Так вот им и коридоры создают, и пиар, и лечение и прочее-прочее. Почти концерт, кровавый спектакль. В кошки-мышки играют. И я все это понимаю, порою хочу на все плюнуть и поступить, как вы советуете… Но не могу, теперь не могу. Ребят бросить не могу. Да и эти не дадут – все-таки мы с вашим сыном им временами жару давали. Так что нас не простят. Вот видите, как взялись. Кто-то и на сей раз сдал. А может, и вычислили. Такая техника – со спутника спичечный коробок видят. И мы перед этой махиной ничто.

Он глубоко вздохнул, задумался и чуть погодя уже совсем печальным голосом продолжил:

– Говорят, здесь скоро будут перемены. Хорошие перемены. Но до этого надо дожить. И видно, до этого с такими как мы хотят полностью рассчитаться. Чувствую, кольцо сжимается, кто-то «стучит», и я примерно догадываюсь… Накануне как бомбанули – прямой наводкой. Половину уложили, трое раненых. А мы – четверо – случайно уцелели, на вылазке были…

– Вам машина нужна?

– Нужна. И именно такая как ваша – вездеход. Ха-ха, увидели, думали сам Бог послал. Но вашу не тронем… О, ваши вещи принесли.

Как из-под земли рядом появилась тень. Я вышел из машины. Передо мной очень худой, совсем юный парнишка – только редкая поросль появилась на лице, взгляд грустный, подавленный, тусклый.

Я взял у парнишки свои вещи и, надевая куртку, Руслану сказал:

– Забирай машину.

– Да вы что! – Руслан выскочил из машины.

– Забирай, – повторил я.

– А вы как?.. Вас за это…

– Разберусь. А вам нужнее.

– Да, до рассвета мы далеко бы убрались, ребят надо спасти, – он меня крепко обнял. – Спасибо! Я знаю, на что вы себя обрекаете.

– Ерунда, – бросил я. – Только просьба… две просьбы.

– Говорите, – он как бы стал по стойке смирно.

– Брось это дело!

– Не могу. Поэтому ваш сын вас избегает.

– Как с ним связаться?

– Не знаю… Этим всем ведает… – и он ошарашил меня, назвав имя внука дяди Гехо.

– А как его найти?

– Это я тоже не знаю… Что-то пропал.

Он торопился, конечно же, торопился, но мое любопытство разыгралось:

– Погоди, Руслан. Вроде для тебя, то есть для твоего отряда, он миллион долларов вымогал.

– Миллион?! Вот это аппетит! Нам штук сто – все проблемы решил бы… Хм, миллион!

А я тут о своем:

– А ты знаешь, что у него удостоверение работника спецслужб?

– Знаю, а как иначе? Через кого же мы связь держим. Ваш сын его рекомендовал, сказал, что его дед Гехо был – скала!

– Это так! – подтвердил я.

– А не обмельчал род?

– Весь народ, кажется, обмельчал, – выдал я диагноз. – Все стали падкие на деньги.

– Да, – подтвердил Руслан, – деньги решают почти все.

– А вам зачем деньги? В лесу? В горах?

– Оружие, медикаменты, еда – ничего в лесу не растет. Все, даже проход у одних федералов покупаем, с другими воюем… Да и хочу я этих молокососов за кордон отправить.

– Вот об этом, – чуть не вскрикнул я, – и хотел тебя попросить.

– Я их не звал! – нервно выдал Руслан. – Их всех, как и меня, как и вашего сына, сюда загнали. И мочат потихоньку.

– А польза?

– Стоп! – резко перебил он. – Не все деньгами измеряется и деньгами делается. Туда все без денег пойдут. А я, даст Бог, не на коленях. Ха-ха-ха, – вдруг он засмеялся, крепко обнял меня. – Я вас так люблю и уважаю… Нам надо… – он очень торопился, а я о своем:

– Так, значит, сын, говоришь, в Грузии лечится? А точнее – где он конкретно?!

– Внук дяди Гехо должен знать, – Руслан так почему-то обозвал этого типа. – Только на нас ли внук теперь служит? Мы-то ему не платим. Да и вообще – достойный ли он внук дяди Гехо?.. Мне попадется – вмиг выясню, – он вновь меня обнял и на ухо:

– Спасибо… Простите, поймите, прощайте.

Он отдал несколько команд. Сам сел за руль. Чуть отъехал, остановил машину. Выскочил, подбежал ко мне:

– Будут вопросы – вы нас не видели, в контакте не были… Машину оставили здесь, пошли к пожару, а пришли – увели. Кто? Не знаете… Спасибо! – он вновь меня обнял, улыбнулся, как-то сразу помолодел. – Вас увидел, словно каникулы или отпуск дома провел… Все будет отлично! Скоро маму увижу. Аллах1у Акбар!

…Где-то через месяц-полтора очень поредевший отряд Руслана при переходе голых альпийских гор был обнаружен авиацией, в очередной раз попал в засаду и сам Руслан, был тяжело ранен, а кольцо сжималось. И тогда он приказал кому-то из товарищей добить его. Оказалось, что патронов уже не осталось. Тогда Руслан дополз до выступа отвесной скалы и полетел вниз, крикнув только одно слово «Мама-а-а!..»

30 апреля, ночь

Интересно, а что я закричу, когда полечу? Нет, я полечу не со скалы, я полечу на дельтаплане. И я уверен, что это будет не единственный прыжок. Не первый и последний, а еще много-много раз. Я уже от предвкушения этого кайфую. Дельтаплан я, конечно же, еще не починил. Но я инженер, и запчасти уже есть – так что через несколько дней, ну пусть неделю, я его сделаю как положено и назову в честь друга «Максим – 2». «2» – потому, что это уже в неком роде копия с оригинала. Но мне кажется, это для меня даже весомее – сам чинил.

И что бы я без Шовды делал? Ей доложили, что мой дельтаплан сам улетел, разбился. Она так обрадовалась, мне звонит: «Я об этом молила». А я в ответ sms-ку послал: «В Пятигорске крупнейший специализированный магазин дельтапланеризма». Об этом мне еще и Максим рассказывал, да и Интернет эту информацию подтвердил. Шовда сразу же запаниковала – мне разъезжать вредно (а в Европу можно!), и почти сразу же появился участковый. Я даже не знаю, исполняет он эти функции за деньги (Шовда платит?) или еще как. В любом случае он очень недоволен моим увлечением дельтапланеризмом, но все равно спросил, что мне для ремонта необходимо. Через день я почти все получил, и участковый говорит:

– Чини, чини свой «самолет». Дай Бог, он вновь сам улетит… Как бы посмотреть на это зрелище?

Я же вспомнил, как он сам рассказывал о другом полете. Ведь он последний, кто с Русланом остался. И как он мне не раз говорил, даже будучи тяжело раненным, Руслан до последнего патрона держался, а когда и этот весьма и весьма ограниченный боеприпас закончился, он приказал:

– Стреляй в меня! Стреляй! Убей, или ты хочешь, чтобы меня они взяли, таким взяли? Сука, стреляй. Приказываю!

– Нечем… Пол-обоймы было, расстрелял.

– Нож. Финку мне в сердце. Быстрее!

– Нет. Ни за что!

Весь окровавленный – ноги уже не двигались – он как раненый зверь валялся на снегу, в руках только финка, и он в истерике стал кричать:

– Сволочь! Гад! Трус! Ты хочешь, чтобы я сам себя прирезал, себя убил? Чтобы я в рай не попал? Мать не увидел?!. Давай! Вот сюда – в сердце вонзи. Чтобы сразу!

– Нет!.. Не могу. Не смогу! – напарник стал уходить, хотя идти-то некуда.

А Руслан закричал:

– Стой!.. Тогда до обрыва дотащи, до пропасти.

Нижняя часть тела его уже полностью отнялась, и Руслан словно когтями впивался в каменный грунт, пытаясь ускорить ход, – благо был склон. У самого обрыва он застыл, притянул к себе парнишку, этого будущего участкового, и прошептал:

– Ты еще юн. Сдайся. Все вали на меня. Я обманул, заставил, принуждал. И ничего не ври. Все как было рассказывай. Все… Ну, помучают тебя немного, посадят… и дальше жить будешь.

В этот момент у Руслана из горла струйка крови потекла. Он сплюнул, кашлянул, зло, в каком-то нервном припадке, стал мотать головой и вдруг замер, лицо его как-то необыкновенно просветлело и на нем появилась блаженная улыбка, Руслан вновь притянул за шею юнца и, выплевывая кровь, прошептал:

– Живи!.. А я все… Ведь я свою маму бросил, одну оставил… Как я по ней тосковал, страдал. Все, …отмучился.

Он отпихнул парня. На руках отжался и как-то выправил, выдвинул вперед грудь, словно готовый взлететь горный орел. Горделиво и даже с некой надменностью осмотрел горы, как будто все покорил, и полетел… к своей маме. А юнец, бывший с ним, действительно сдался, точнее, его схватили. Как он сам рассказывал, не немного, а изрядно помучили. Однако сидел он недолго. Новый глава администрации многих, почти всех, спас, в том числе и меня.

Да, меня ведь тоже арестовали.

А если все по порядку, то, как только исчез из виду мой «уазик», я еще немного постоял, соображая, что мне делать? Первая мысль была пойти к зданию нашего УБР, вернее, к тому, что от него осталось, – к руинам. Хотелось посмотреть, проверить и переждать там до утра – хоть какая-то крыша над головой. Однако, как советовал Руслан, оставаться здесь небезопасно, и я решил выйти на дорогу и двигаться к городу, а там как получиться… Почему-то я почти до деталей запомнил тот путь. По этой дороге я ездил, наверное, тысячи раз, а тогда шел пешком впервые. Дорога на спуск. Очаг пожара остался позади и его за хребтом уже не видно. Зато пасмурное небо отсвечивает огнем, в странном красноватом оттенке видится весь мир, создавая некую иллюзию легкости, сказочности и даже праздности. И мне казалось, все неправда: не может быть войны, не может кто-то кого-то, в принципе, ни за что вдруг убивать. И что я, наконец-то, иду в настоящий мир, в настоящий Грозный, где меня ждет моя дружная семья, и к нам в гости должны прийти Ольга Сергеевна с Русланом. И, смущаясь, Ольга Сергеевна мне с женой скажет: «У меня сын Руслан, вы его знаете; у вас прекрасная дочь – Шовда, мы ее тоже знаем и любим. Руслан и я… в общем, молодые уже нашли общий язык и согласие… может, и вы, и мы все вместе благословим их, их союз, наше родство, еще большую близость и родство».

– Конечно! – крикнул я, даже от радости подпрыгнул.

…Я знаю, уже по опыту знаю, что вначале должен был услышать, но я так в сказочных мечтах отключился, что сначала увидел… увидел, как по красно-белому заснеженному полю, по этой извилистой дороге ядовито-черная, огромная змея ползет снизу ко мне навстречу. Я очнулся. Встал как вкопанный и только тогда услышал нарастающе-ужасный гул бронетехники. От этого воя мне стало не просто страшно, а очень плохо, голова и все нутро заныло. И я не мог, не хотел уйти с дороги, сдвинуться с места. Я хотел им преградить путь, остановить, может, даже поговорить, объяснить, переубедить. Да в это время, после зрения и слуха, у меня словно включился еще один орган чувств – осязание, и я явственно уловил надвигающуюся вонь гари, копоти, крови, войны. Однако прежняя сказка-иллюзия еще не покинула меня, потому что я подумал: «А ведь Руслан и Шовда еще живые, еще молодые». И мне эта мысль не просто так в голову пришла, я их действительно поженю. У них будут дети, будет будущее, и ради этого надо бежать от войны и военных. Я стал соображать, осматриваться. Недалеко, прямо подо мной чернеет кустарник, а далее уже лесополоса. Я успел добежать только до кустарника. Не единожды я видел эти колонны бронетехники. Но одно дело днем на дороге, в городе, и ты мирный житель, инженер, с документом в кармане. А другое дело, оказаться ночью в чистом поле, выскочить из-под куста, да еще только что контактировал с боевиками, уничтожить которых несется эта армада. Тогда я понял, что значит – засунуть голову в песок. Хотелось хотя бы голову закопать, чтобы этого не видеть, не слышать, не чувствовать, не дрожать. Но как не дрожать, если даже земля дрожит и стонет от этой убийственной мощи. Впереди колонны два огромных, тяжеленных танка, а следом бесконечная вереница БТРов и БМП. И я почему-то попытался их сосчитать, устал… И все это против нескольких ребят?

Я, наверное, пролежал не более пятнадцати минут, но как это было тяжело – еле сдержался, чтобы не побежать, крича о помощи, в лес. Я очень боялся, что меня вот-вот заметят и даже стрелять не будут, а просто гусеницей переедут, втопчут в грунт, и могилу рыть не надо. И искать особо никто не будет – почти некому. А еще я вновь почувствовал удушье, хотелось кашлять, воздуха не хватало – такая копоть и гарь. Эта мощная техника идет на подъем, рычит, газует, выбрасывает синие клубы дыма. И, как ни странно, я в этот момент подумал: «Сколько тонн нефтепродуктов они сейчас тратят? Сколько металла и труда в этой технике? А сколько, наверное, более сотни, молодых ребят мчатся убить таких же, как они?».

За что? Почему? Зачем? Разве не лучше, если бы эти ребята и те ребята были бы у себя дома? Ездили бы не на танках, а на тракторах, хлеб и детей растили. Да просто бы, раз ночь, дома спали. Однако, как сейчас модно говорить, кто-то нас разводит, гонит, и мы уничтожаем друг друга, а иначе – пожираем сами себя. Впрочем, этот теоретический гуманизм недолго надо мной довлел, куда реальней и актуальней теория Дарвина, то есть естественный отбор – слабейшие погибают; жизнь – борьба! А борьба порождает зло! И от этого зла, и как слабейший я давно должен был отсюда вместе с семьей бежать. А я, дурак, вновь побежал в сторону Грозного, к этим руинам. Но теперь я побрел не по дороге, а через лес, с каждым шагом боясь наступить на мину или попасть на растяжку. Неспокойно, но без приключений я еще задолго до рассвета добрался до конторы – первым делом позвонил дежурному в главк, докладывая обстановку. Как положено, тут же написал докладную записку о своих похождениях и результатах. Указал, что пропала моя машина. Разумеется, я не писал о встрече с Русланом. Но все это время думал о нем. Наверное, поэтому, когда я тут же прямо за столом вырубился, мне приснилось что-то очень странное и хорошее. Я видел Шовду и Руслана. Видимо, это моя новая мечта или навязчивая идея – словно они поженились…

Но это был сон.

1 мая, день

Как непредсказуема погода в горах. Вчера было солнце, тепло – как летом. Весна в разгаре. А ночью такой ветер задул, просто ураган. Я даже под одеялом замерз. А утром выглянул в окно – все белым-бело, снег выпал. Кстати, и в жизни так часто бывает. По крайней мере, у меня было. Разве я мог представить, что меня на старости лет в тюрьму посадят. Хотя на Руси издревне говорят – от тюрьмы и сумы не зарекайся. В общем, продолжаю свое повествование, если вы еще читаете и вам это интересно. А впрочем, все это только для себя.

…В тот же день утром уже во главе наряда пожарников я вновь поехал на место пожара к своему УБР, а нас даже близко не подпустили – все оцеплено военными, идет спецоперация по ликвидации бандформирований. По правде, я в тот день о пожаре даже не думал, меня волновала судьба Руслана. По этому поводу никакой информации не было, а пожар без подпитки еще сутки догорал, сам погас. Тем не менее в главке оценили мои почти героические действия. Меня по телефону поблагодарил лично министр энергетики России, сказал, что меня представили к правительственной награде, а еще сказал о премии в размере трех окладов. Казалось бы, что жизнь понемногу налаживается, даже стала немного прослеживаться перспектива моих детей (хотя бы и в мечтах – сын, пусть и раненный, но живой и вне конфликта, и Шовда радует меня, она тоже не здесь), как вновь меня вызывают на совещание в Гудермес – прибыл глава временной военной администрации. Вместе с главой на одном самолете прибыл и наш генеральный. И я знал, что на совещание по рангу должен поехать он. А тут выясняется, что и меня лично и непременно вызывают тоже. Помня о последнем совещании, я был несколько встревожен, а в самом здании администрации мне один знакомый, здороваясь, на ухо прошептал: «Твои дела неважны. Крепись». В зале заседаний все места обозначены поименно. Мое оказалось у самых дверей. И я, примерно зная, что мне предстоит, заранее поставил перед собой стакан воды, уже понимая, что от очень сильного волнения горло перехватывает, говорить не могу. Однако на сей раз до этого просто не дошло – еще до начала совещания ко мне подошел военный, представился прокурором, попросил выйти в коридор, а там еще двое очень вежливо, но потребовали следовать за ними.

– У меня совещание, – удивился я. – Глава администрации вызвал.

– Глава администрации в курсе, – был ответ. – У нас к вам несколько вопросов.

На огороженной территории правительственного комплекса, в самом углу, оказывается, отдельно стоит мрачное здание военной комендатуры и военной прокуратуры. Меня провели на второй этаж. В кабинете уже ждал довольно молодой человек в гражданском:

– Олег Викторович, – представился он, но руку не подал, зато предложил сесть.

Я уже знал, о чем будет речь. И был более-менее спокоен. Ибо, как говорится, пролетариату нечего терять кроме своих цепей. Вначале вопросы были протокольно-анкетные, а потом резко:

– Что случилось с вашей служебной машиной?

– Отдал Руслану.

– Какому Руслану? Когда? Как? Все поподробнее.

– Поподробнее? – переспросил я и стал рассказывать, что было пять лет назад, какие и тогда были зверства, как я угодил в подвал, где встретил Ольгу Сергеевну.

– Вот эта лирика не нужна, – перебил он меня.

– По вашему – это лирика?

– Здесь вопросы задаю я.

– А вы сказали поподробнее.

– Меня интересует Руслан. Как и где он познакомился с вашим сыном? Когда в последний раз вы видели своего сына и где он сейчас?

– Какого сына?

– А у вас еще есть сын?

– Был. Вы убили.

– Я убил?.. Мы наводили здесь конституционный порядок и ведем контртеррористическую борьбу… Отвечайте на вопрос.

– Я арестован?

– Ваш сын террорист. А вы подозреваемый в пособничестве боевикам.

– Да? – выдал я. – Вы так считаете? А я старше, кое что повидал и скажу вам, кто способствует боевикам, конкретно Руслану и моему сыну, – те, кто убил матерей, бабушек и братьев этих ребят.

– Мне знакомо ваше досье.

– Хм, это для вас «досье», а для меня моя жизнь, моя семья, дети.

– Отставить! – ударил следователь кулаком по столу. – Отвечайте на вопрос – когда вы видели своего сына?

– Пять месяцев назад, в сентябре, – после небольшой паузы ответил я. – Когда ракетой убили мою жену и старшего сына…

– Отвечайте на вопрос, – вновь перебил он меня. – Не то отведу в подвал, и там иная будет беседа.

– Как скажете, – ответил я дрожащим голосом, но это не от страха перед подвалом, точнее, не только от этого, а оттого, что вновь какая-то внутренняя сила или боль стала перехватывать дыхание.

А следователь продолжает:

– Отвечайте конкретно, когда вы в последний раз видели своего сына-боевика?

– Отвечаю конкретно… На следующий день после ракетного удара мы были в горах, в родовом селе похоронили кое-какие фрагменты… то, что осталось от жены и старшего сына, а еще через пару дней мой младший сын ушел… С тех пор я его не видел, а до этого он не был боевиком, и сейчас я об этом не знаю, не видел.

– Зато мы все знаем и видим.

– Тогда зачем вы у меня это спрашиваете?

– Хотим выяснить степень вашей вины, вашу роль.

– У меня роль родителя. А у вас есть мать, семья, дети? – почему-то спросил я.

– Неважно! – почти крикнул молодой следователь.

Он встал. Видно, что разозлился. Склонился надо мной:

– А мы еще знаем, что у вас дочка в Москве.

Теперь мне действительно стало страшно. Даже дышать тяжело. А следователь напирает:

– А сейчас вы расскажете, как встретились с Русланом, как отдали государственную машину. А они с вашей помощью и при вашем пособничестве улизнули… Ну?

Я хотел все, как есть, рассказать, но мне уже было тяжело, и я попросил:

– Дайте мне воды.

– Может чай или кофе… с молоком?

– Мне действительно тяжело говорить. Дайте, пожалуйста, воды.

Без слов следователь пошел в дальний угол. Там умывальник. В стакан с мутными стенками он набрал воды, протянул мне. Я жадно отпил глоток. Вода вонючая, противная.

– А можно чуть спустить, – попросил я, – может, тогда вода посвежее станет?

– А может, еще и отфильтровать?.. Хе-хе, кстати, привыкайте. Ближайшие годы, а может, и весь остаток жизни еще худшую будете пить. Из параши… Впрочем, вам это знакомо.

Я не знал, что сказать, да уже и не мог, так в горле сухо и больно. Но эту воду я уже принципиально пить не хочу, и общаться с ним, и видеть его не хочу; чувствую – вот-вот сорвусь, нагрублю, а может, еще хуже – кулаки у меня в злобе сжались. И в этот момент резко раскрылась дверь. По-хозяйски, уверенно и важно, вошел крепкий высокий мужчина. По возрасту он, может, чуть младше меня, седой. У него из-под опухших век тяжелый, невыспавшийся, усталый взгляд. И посмотрел он не на меня, а на молодого следователя, словно видит его впервые, и ему в приказном тоне говорит:

– Принеси пару бутылок минералки. Живее.

Он сел на место молодого. В упор долго смотрел на меня.

Достал сигареты и первое, что спросил:

– Вы не курите? Дым не помешает?

Резво зашел молодой следователь. Поставил бутылки.

– Подай пепельницу, – приказ. – Теперь иди, займись делами.

Как только дверь закрылась, этот следователь закурил. Встал. Взял стакан, что передо мной был, пошел к умывальнику, вылил. Поставил пустой стакан передо мной. С помощью обручального кольца умело откупорил минералку, налил:

– Пейте. На здоровье, – добавил он. Подошел к окну, раскрыл. Долго курил у окна, потом сказал:

– Если вам говорить тяжело, вы можете изложить все письменно… Так и нам нужнее. Протокол составлять надо. Пишите, – он положил передо мной бумагу и ручку.

Я выпил полный стакан минералки. Мне сразу же стало легче, и я спросил:

– О чем писать?

– Как у вас пропала машина. При каких обстоятельствах.

– Как есть?

– Разумеется.

Я долго крутил в руках ручку, не зная, с чего начать и как писать (это сейчас я так расписался). Начал с пожара. И пошло. Наверное, писал минут пятнадцать, а может, и больше. Все это время он ходил по кабинету, и когда подходил ко мне, останавливался за спиной, и я понимал, что он из-за моего плеча читает. Вдруг, когда я уже более двух листов исписал, он просто выхватил их и сказал:

– У вас руки очень дрожат. Никто не поймет эти каракули.

Он тут же подошел к умывальнику, открыл кран и, к моему удивлению, смочил листы, как я позже понял, чтобы не шелестели. Потом, уже мокрые, стал быстро разрывать и по кусочкам спускать в канализацию. Он долго и тщательно протирал полотенцем свои руки, затем, сев на прежнее место и вновь с удовольствием закуривая, сказал:

– С ваших показаний я сам напишу протокол допроса. Если согласитесь, подпишите.

Он писал недолго, всего с полстранички, и почерк у него, действительно, корявый, а написал он почти то же, что и я в своем докладе, только более красноречивее: «Из-за снега и огня к скважине близко подъехать не смог. Оставил в поле машину, пошел пешком. Рискуя жизнью, в невероятно тяжелых условиях заглушил скважину, предотвратив дальнейшее распространение пожара, экологическую катастрофу и ущерб государству… А когда с честью, с чувством исполненного долга вернулся к машине – не обнаружил ее. Обо всем этом доложил руководству».

– Согласны? Тогда распишитесь… Мы вас должны задержать на время следствия.

Я был ошарашен. Даже не мог что-то сказать. Двое конвоиров отвели меня в другую комнату. Все, как положено: изъяли даже шнурки, и далее – в подвальные помещения. Условия – хуже не бывает. Кроме решеток ничего нет. А есть – вонь, сырость, холод. Правда, через полчаса мне принесли бутылку воды и два бушлата. Всю ночь я не спал и все гадал – сколько времени я выдержу здесь? К счастью, на следующее утро меня вывели, посадили в задний, огороженный отсек «уазика» и повезли. Как позже выяснилось в СИЗО Владикавказа. Там, принимая меня, местный начальник с кавказскими усами, удивляясь, спросил:

– Это тоже боевик?

– Там все такие, – ответ сопровождающего.

Я был злой, очень встревожен, и все мои переживания были связаны с Шовдой. Уже, наверное, узнала. Как она среагирует? Понятно, как. От страха за ее дальнейшую судьбьбу мне было вначале просто невыносимо. Однако, попав уже в камеру, я сразу же вспомнил Зебу, да и у меня самого уже был кое-какой опыт. Поэтому я попытался успокоиться и все возложить на Всевышнего. Как говорится, все, что ни делается, – к лучшему. Тем более что я понял – ко мне здесь отношение особое. Конечно, тюрьма есть тюрьма, и нормальному человеку здесь всегда плохо. Но у меня отдельная, довольно большая и относительно чистая камера, и в первый же вечер, после ужина, раскрылась дверь – рослый, крепкий мужчина мне говорит:

– Салам Алейкум… У меня отец осетин, мать ингушка. У тебя, видать, какое-то недоразумение. Что надо – говори.

У меня лишь одно желание – позвонить в Москву, Шовде. Но я не смею это сказать, а он сам догадался.

– После отбоя мобильный принесу… Только без лишнего, говорить на русском и не более минуты. Сам понимаешь…

Трубку взяла хозяйка квартиры, у которой Шовда жила. Услышав мой голос, она закричала:

– Шовда! Шовда! Папа звонит!

…Это сейчас Шовда все говорит, а я в ответ мычу, а тогда я ее все успокаивал, объяснял, что это временное недоразумение, а она сквозь слезы:

– Это из-за него? – мы оба понимаем, что она говорит о брате.

– Нет, – отвечаю я. – Говори только по-русски… Успокойся.

Такой немногословный диалог у нас случается через два дня – на третий, когда дежурный – этот добрый надзиратель, и в эти дни почти комфорт. Хотя и в другие дни ко мне отношение, скажем так, совсем не издевательское, если не уважительное. Тем не менее мне непросто, и я понимаю, как ни крепись, а возраст совсем не юный – тяжелы эти условия, особенно питание здесь плохое… Но все же главная проблема в психике. Я уже не думаю о себе – одна забота о детях. Как там раненый сын? Живой ли? Где? А еще больнее волнуюсь за дочь, а она говорит:

– Как я буду жить?.. Я останусь одна? За что?.. Я не хочу, не могу жить…

Что я за минуту могу ей сказать, как я могу ее успокоить? И я жажду услышать свою Шовду. А родниковый хрустальный ее голосок, как ручеек, в котором оседает ил, и он только-только набирает чистоту, как туда вновь ступает солдатский сапог, – и вот вновь голос моей Шовды не узнать, вновь грубый, не ее. Но я и только я могу и должен ей помочь. Я жду, когда смогу ей позвонить, и боюсь вновь услышать эти стоны, этот истеричный крик, но вдруг какой-то сдержанный аккорд, по правде, грубый, и она мне очень тихо говорит:

– Он звонил…

Новость жизненно важная, и должен был последовать всплеск эмоций и масса вопросов. Но мы замолчали, и чтобы как-то от этого уйти, я перевел тему, мол, как ты?.. И конец связи.

Всю последующую ночь я не спал, и было еще тревожнее. Наверняка, все прослушивается, теперь и Шовда попадет под «прицел». Так оно и оказалось. Буквально на следующий день меня повели на допрос, что случалось крайне редко – всего пару раз. На сей раз новый следователь – мужчина средних лет, очень ухоженный, ногти от маникюра блестят, и он по телефону с кем-то разговаривает, смеется. Я понимаю, что они говорят о предстоящей вечеринке в парной, а потом идет спор о женских именах. Отключив телефон, он со мной довольно вежливо поздоровался, предложил сесть и, листая мое дело, несколько нахмурился, но не настолько, чтобы испортилось его настроение. И он, конечно, несколько иным, но по-прежнему игривым тоном ко мне обратился:

– Так, вы, понятное дело, уже немолодой человек. Скажем, даже заслуженный и уважаемый человек, и ваши первоначальные показания почти подтвердились. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Вашу, так сказать, угнанную машину давно обнаружили – она сожжена. А буквально накануне и ваш… – тут он сделал четкое ударение и выдержал паузу, – ваш Руслан и его банда тоже уничтожены.

Тут следователь надолго замолчал и, наверное, видя мое состояние, спросил:

– Вам плохо?

Я ничего не ответил, не мог ответить. Не как раньше, постепенно нарастая, а просто в один миг страшная боль сдавила мою гортань, стало тяжело дышать. И как ни странно, я думал не о Руслане, а о его матери Ольге Сергеевне и о ее последних словах: «Сохраните сына. Руслан шустрый, непоседа, но он добрый, честный, наивный. Что думает, то и говорит. Прошу вас, вывезите его отсюда. Спасите его».

Не спас. Не смог…

А следователь догадливый:

– Может, вам водички?

Я выпил воды – отпустило. И признаюсь, я думал, что если бы мой сын был с Русланом, то и он… Но он накануне звонил своей сестре. И следователь, словно читает мои мысли (а может, здесь аппарат такой, и я этому не удивлюсь), тем же игривым тоном задает вопрос:

– А скажите, пожалуйста, накануне ваша дочь сказала: «Он звонил». Кто этот таинственный «он»?

Меня словно током прошибло. Вновь гортань так перехватило, что даже голову потянуло вниз. И я, наверное, как Ольга Сергеевна про Руслана говорила, уже хотел было сказать, что думал и как есть, но из-за едкого спазма в горле слова выдавить не могу. А следователь заботливый и догадливый – снова воду предложил. Мне вновь полегчало. И вновь вопрос:

– Так кто этот «он»?

– Вы знаете чеченский? – словно бы удивился я.

– Мы все знаем, – был ответ. – Конечно, подслушивать – не совсем красиво, но мы стоим на страже своих интересов.

– Своих или государственных?

– Э-э, вообще-то тут вопросы задаю я, – у него по-прежнему хорошее настроение. – Но, учитывая ваш возраст и некий статус, отвечу: в данном случае я как прокурор и есть государство. А наше государство, как и наш суд, самое гуманное и справедливое.

Тут он сам усмехнулся:

– Помните тот фильм?

– Мне было не до фильмов, – а он продолжал в том же тоне:

– Но вы ведь знаете игру «Кто хочет стать миллионером»?

У него такое приподнятое настроение, что он даже встал, и голос довольный:

– Так вот, на мой вопрос «Кто звонил?» даю четыре варианта ответов: а) сосед; б) знакомый; в) родственник, может, брат; г) жених.

Конечно, это была игра. Как говорится, вся жизнь – игра. И конец этой игры, в общем, известен. В целом, печален. И я уже желал себе этого конца. Поскорее бы. До того плохо, больно и вновь перехватило гортань:

– Гм, – я кашлянул.

– Во! – хлопнул в ладоши следователь. – Вы сказали «г» – жених. Это правильный ответ! Поэтому вы получаете главный приз… Высшим указом за проявленный героизм при ликвидации пожара вы награждены. Это опубликовано в «Российской газете». Для награждения вы приглашены в Москву. Может, даже в Кремль.

Сказав это, он явно изменился в лице. Вмиг стал строгим и суровым. Подошел ко мне, склонился и недобрым полушепотом процедил:

– А кто звонил, мы знаем. Всему и всем свое время и свой черед. И помни, – он перешел на ты, – правила игры – наши! И кого поощрить, кого наградить, и кто победит, а кто проиграет, – мы тоже знаем…

4 мая, ночь

Предыдущие два дня были очень холодные. Ветер с севера пригнал тяжелые, свинцовые тучи. Все было в тумане. Потом мокрый снег с дождем пошел. А я все просил Бога, чтобы не заморозило. А то все побеги и цветы погибли бы. Для живности год голодным бы стал. Вот такой суровый климат и суровая жизнь в горах. Но я другой не желаю. Я хочу жить и живу здесь, и только здесь. И очень рад этому. Хотя в горах проблем по хозяйству навалом. Особенно тяжело, когда электричества нет. А его нет очень часто, и в непогоду, и в погоду – вечно перебои, свет отключают. У меня-то свой генератор, и когда мне надо, электричество у меня есть, однако это не значит, что телефонная связь есть. Связь зависит от общей сети. Поэтому я пару дней страдал – Шовда не могла дозвониться. Конечно, я бы мог и должен был спуститься в сторону большого соседнего села. Но у меня были срочные дела, я ведь начал дельтаплан ремонтировать. И что удивительно, в последние дни тут никого не было, по крайней мере, я не видел, а Шовда в Австрии знает, что я занят дельтапланом.

– Зачем тебе это? – ругает она, хотя сама запчасти помогла купить, а я в ответ довольно мычу. Как я рад ее слышать! А как она была рада, когда я первым делом позвонил ей, как выпустили из СИЗО Владикавказа.

Ближайшим рейсом я вылетел в Москву, а Шовда встречает меня в аэропорту. Еще более похудела, почти высохла, синюшные круги под глазами – бросилась мне на шею и рыдать. Всю ночь мы об одном и том же говорили, хотя и нечего говорить.

– Брат звонил. Всего пару фраз. Жив – здоров. У него все нормально.

– А откуда звонил? – не раз переспросил я.

– Не сказал. Но он знал все про тебя. Даже сказал, что тебя скоро выпустят.

– А как он узнал твой номер?

– Не знаю… Но за пару дней до этого звонка ко мне вдруг позвонил… – она назвала имя внука дяди Гехо.

– Да ты что?! – удивлен я. – А он как твой номер узнал?

– Сказал, что ты дал, я его вообще давно не видела.

– Я никому твой номер не давал… А что он сказал?

– Что хочет со мной встретиться. Я назначила встречу в музучилище, а он, оказывается, уже ждет меня здесь, во дворе.

– А как он узнал твой адрес?

– Я тоже его об этом спросила. А он смеется, мол, все знает… Такой важный, весь на понтах. Ты, Дада, извини, я знаю, что ты всех потомков дяди Гехо боготворишь, но этот какой-то…

– И что он сказал?

– Сказал, что он спас брата и помог ему перейти границу.

– И где он?

– Где – теперь не знает. Но на днях вылетит в Грузию и Турцию – там брата найдет. От меня привет передаст и мой номер телефона… Видимо, так и произошло – через пару дней брат позвонил.

– Они встретились?

– Не знаю. Но брат мой телефон узнал.

– А этот больше не звонил? – я имел в виду внука дяди Гехо.

– Нет… Но буквально три дня назад, как раз в тот день мне брат позвонил, вечером по телевизору сообщили, что при попытке перехода в Грузию уничтожена банда боевиков и их главарь, – она стала плакать. Очень долго плакала. Потом сквозь слезы тоскливо прошептала:

– Руслан погиб… Его всего искореженного и окровавленного показали… А потом еще двоих боевиков из этой банды, что взяли в плен. Фото и фамилии обоих. И что этот (внук дяди Гехо) был тоже злостный враг и проводник. На днях вернулся из лагеря подготовки боевиков в Грузии. Так и сказали. Хотя по нему, каким я его здесь видела, – толстый и холеный, он никак не похож на бегающих по лесам боевиков.

– А второй пленный кто? – спросил я.

– Я этого не знаю.

Теперь знает – это был наш участковый. Теперь – участковый. Так вот, у этого участкового я спросил про те события. И он рассказал, что, видимо, Руслан хотел выйти из этой «игры», поняв ее сущность. В условленном месте, в глухом лесу под Ведено, их отряд обещал встретить внук дяди Гехо. Последний должен был доставить схему перехода через Кавказский хребет в Грузию, учитывая тяжелый зимний период. Но Руслан заподозрил что-то неладное и, не дожидаясь внучонка, сразу же двинулся к границе. Не успели – их уже ждали. Высоко в открытых альпийских лугах, недалеко от нашего села, над ними зависли вертолеты… Как рассказывал участковый, внука дяди Гехо он увидел уже в камере. Тот во всех бедах винил Рулана – мол, хотел бежать, трус и предатель… Как говорится, отсутствующий всегда виноват…

…Эту ночь я провел у Шовды. Хозяйка, у которой она квартировала, не отпустила – уже было очень поздно. Хотели мне постелить в гостиной на диване, но я наотрез отказался, так, сидя в кресле, и заснул. А утром, когда мы втроем завтракали, хозяйка и одновременно преподавательница Шовды очень обрадовала меня:

– Замечательная у вас дочь… Такое и в ее присутствии можно говорить. И мне помощница. А теперь у нее обнаружилась еще одна грань, скажем так, одаренности – композиторское начало.

От таких слов я все беды забыл, счастлив. А она продолжает:

– Шовда, родничок ты наш, а ну сыграй свое творение… Только не плачь… Хотя, как не плакать, – такие слова, такая любовь!

Шовда засмущалась, опустила голову.

– Потом, в следующий раз, – прошептала она.

– Шовда! – возмутилась наставница. – Сколько я тебя учила. Если музыканта просят исполнить, а он не хочет, то значит, либо он плохой музыкант, либо общество не достойно его внимания. Ты, я знаю, уже почти мастер. По-твоему, получается, мы не достойны… А ну, возьми себя в руки, раскрывай рояль. Хотя бы порадуй отца.

Как будто с оковами на ногах, она тяжело подошла к инструменту, села. Глядя на клавиши, словно видит впервые, она долго не начинала. Я видел ее профиль, по щеке уже текли слезы. Крупные капли часто падали на платье… И вдруг взорвалась музыка – как бунт и протест, а потом плавный спад аккордов, и она начала петь. Я даже не запомнил этих слов, слов о нежной любви, потому что в этот момент я вспомнил ее мать, сколько она старалась, мечтала, так и не услышала. У меня от этой мелодии и воспоминаний тоже набежали слезы, и я почувствовал некое облегчение, когда она, наверное, после первого припева, вскочила и убежала в другую комнату.

– Хороший был мальчик. Мог бы стать хорошим поэтом, – нарушила возникшую тишину хозяйка. – Насколько я знаю, вы с ним были знакомы.

Словно проснувшись, я с удивлением глянул на говорящую, а она:

– Его Руслан звали… На днях убили. Как она плакала.

Я был потрясен. Оказывается, мои мечты о Руслане и Шовде возникли не просто так – витали в воздухе…

Когда я выходил (мне надо было с утра быть в главке), Шовда даже не вышла попрощаться. Однако она меня догнала во дворе – уже спокойная, строгая, повзрослевшая.

– Ты ведь больше не поедешь в Чечню? —взмолилась она, а я подумал о другом, я вел некое расследование:

– Этот… – я назвал имя внука дяди Гехо, – сюда во двор к тебе приезжал?

– Да.

– С ним кто еще был?

– Не знаю. Черный джип. Полностью затемнен… Мне цветы и тысячу долларов дал. Сказал, брат просил передать.

– Ты взяла?

– Ведь от брата… Тебе же деньги нужны? Я их даже не тронула, а цветы сразу же выкинула.

– Почему?

– Не знаю… Не понравились… Да и брату, я думаю, не до цветов.

– А Руслана когда в последний раз видела? – вдруг выпалил я.

Она опустила голову, совсем опечалилась, ушла.

4 мая, ночь

Я уже могу подводить некоторые окончательные итоги. И, скажу честно, я это говорю без огорчения. Лишь одна мечта: чтобы до конца быть дееспособным и чтобы никто за мной горшки не таскал… Об этом я, надеюсь, позабочусь. Поэтому ремонтирую свой дельтаплан. А если по итогам, то я, в целом, жизнью доволен. Доволен хотя бы тем, что если я до утра доживу, то на рассвете вновь увижу божественную красоту Кавказа, вдохну аромат зацветающего эдельвейса и выпью, хотя бы и через катетер, родниковой водички прямо из-под пластов вечного ледника.

Разве это не рай?! Рай на земле. Вот такой прекрасный уголок земли нам достался. Может, на Земле и есть места покрасивее, но я не видел. Правда, поездил-то я не густо. И за границу попал уже в возрасте. Зато могу сказать, что был даже на другом полушарии – на Кубе. Да, я побывал на Кубе. Вот такой казус неожиданно случился в моей жизни. А казус потому, что идет война, мой сын раненый и неизвестно где, и дочь, в принципе, одна в Москве, а мне предложили поехать на Кубу. Дело было так. Без особой помпезности, тем более не в Кремле, а просто в главке во время торжественного собрания меня наградили медалью «За трудовое отличие», даже премию дали, что было еще приятнее и нужнее – я почти всегда нуждался в деньгах, потому что жил на одну зарплату. А это почти проклятие, как в старом советском анекдоте, – «Чтоб ты жил на одну зарплату». В общем, после торжеств меня пригласил вице-президент нашей компании, работник в советском духе (в правильном понимании этого слова). А главное – он грозненец, и тоже какое-то время, как и я, работал в Туркмении. Правда, в то время мы знакомы не были, но теперь он мне, как земляку, очень много помогал и поддерживал, и на сей раз спросил:

– Что, опять в Чечню помчишься?

– А куда еще? – удивился я.

– Тебе сейчас туда ехать небезопасно… Ты ведь всего не знаешь. Это всегда так: другие более тебя знают, что вокруг тебя творится… В принципе, ты все знаешь, но сознание твое отвергает, не верит, что такое может случиться, а случается. То, что тебя из тюрьмы выпустили, – маленькое чудо. И мы постарались… Больше не получится.

– Но ведь надо жить, работать… Дочка здесь. Москва – город дорогой. А у меня – ни кола и ни двора. Лишь на зарплату надежда… Или здесь работа есть?

– Нету, – вице-президент вплотную подошел, по дружески положил руку на плечо, – для чеченца нету… Но у меня есть одно предложение. Мы посылаем группу специалистов на Кубу.

– Да вы что! – сразу же отказался я.

– Не торопись, – он меня встряхнул. – Подумай. В любом случае тебе сейчас в Чечню нельзя. В лучшем случае вновь засадят и, может, надолго… Надо переждать.

– А на какой срок?

– Минимум три месяца, а можно на год.

– Я подумаю, – не отказывая сразу, для приличия сказал я, хотя предложение было очень заманчивое, да я был уверен, что не поеду, Шовда не выдержит такой разлуки. И я ей просто так об этом сказал, а она сразу:

– Дада, поезжай, пожалуйста. Обязательно! Отдохнешь, развеешься. И на мир посмотришь.

Так я, совсем неожиданно, попал на Кубу. Со школьных времен мы пели «Куба – любовь моя!», и нам вдалбливали – «Куба – остров свободы!». К Фиделю Кастро я почему-то особых симпатий не питал, но вот легендарный и героический Че Гевара был мой пожизненный кумир, и когда впервые в жизни я получил свой, пусть и относительный, уголок – дали комнату в рабочем общежитии, я там сразу же повесил на стенку портрет героя. И помню, как будучи проездом в Москве за немалые деньги я купил на вокзале майку с изображением кумира. После первой стирки портрет размылся, и я очень переживал – разве можно так с таким великим героем?!

И вот я на Кубе… Первое, что ощутил, и даже испугался, – вроде еще зима, конец февраля, а жара несносная. Говорят, что летом здесь просто пекло. И я сразу же сравнил Кубу с родным Кавказом – у нас просто земной рай, который мы не можем оценить. Но Куба тоже прекрасное место. Очень красиво, приятно, даже экзотично. И народ простой, в чем-то наивный и гордый. Гордый за свою историю, за свое так называемое мессианство. Ведь это надо же – прямо под носом империалистической Америки свершить революцию, захватить власть и повести народ к равенству, социализму, свободе. Поэтому всюду портреты всеобщего кумира Че Гевары. Однако это только первые впечатления, которые, однозначно, очень обманчивы. И я уже не пацан, и многое, даже революции, войны и смерть, повидал, и я знаю, что революции, а тем более войны, – это зло. А этот Че Гевара, как и наши «кумиры – герои – полевые командиры и генералы», не что иное, как спецпроект каких-то сверхбогатых, циничных и алчных людей, которые хотят господствовать над миром и людьми. Только прибыв на Кубу, я узнал, что повстанцы-революционеры под руководством Ф. Кастро, прибывшие из Америки, захватили почему-то часть острова, а приличную территорию, самую лучшую и стратегически важную – Гуантанамо, оставили для базы США. Главное завоевание кубинской революции – ужасная нищета. И простая статистика: в среднем количество детей на одну женщину в 1963 году – 5, а в 2000 – 1,5. Люди с острова мечтают убежать. И что интересно, если кубинец перейдет на базу Гуантанамо, то американские военные выдают его кубинским властям, и тогда жестокая кара не только перебежчику, но и всем членам его семьи, знакомым и близким. Правда, если кубинец сможет переплыть через Мексиканский пролив до Майами, а это около ста миль, то ему гарантировано в США убежище – заслужил, улыбнулась удача. Ибо это сделать очень тяжело и рискованно: береговая охрана, акулы, морское течение и стихия. Сами кубинцы называют этот пролив кладбищем… Тем не менее кубинцы живут, даже умеют веселиться и наслаждаться жизнью, ведь человек ко всему привыкает, тем более верит в светлое будущее, в равенство и социальную справедливость, которая на Кубе вроде бы торжествует. Говоря о последнем, нужно упомянуть простой факт полного издевательства и дискриминации, до чего не додумались даже в СССР. Это номерные знаки на машинах. На государственных машинах – желтые знаки. На частных, их очень мало и это почти рухлядь и старье, – синий цвет. У иностранцев – красный. У военных и полиции – черный, и это машины очень дорогие и хорошие. И, наконец, у элиты, то есть лидеров революции, – белые. Последних очень мало, да и они почти не передвигаются, так как средний возраст членов ЦК – за семьдесят. В общем, пока Фидель живой, договоренность или проект «Куба – Остров Свободы!» – в силе. И здесь мне стало до конца понятно – кто такой Че Гевара, а также наши Хаттабы и прочие «неуловимые народные герои». И можно очень много про Кубу писать, но, как говорится, не досуг и не по теме. Просто по аналогии с Чечней. Ведь Куба и ее революция, как мне кажется, – это зловещий проект. И в нем очень много целей и задач, от военно-промышленных до идеологических. Но основные в том, чтобы совсем рядом, да и во всем Западном полушарии, был наглядный пример, – к чему приводит «красная» чума, социализм и стремление к равенству и социальной справедливости. Конечно, сравнивать Кубу и Чечню – это разный масштаб и разные цели. Но любой переворот, любая революция, под какими бы благими лозунгами они не совершались, в итоге – зло! Я это все испытал, но не пережил. И казалось, что время и расстояния все беды сотрут, нивелируют. В некотором смысле это так – немного отдохнул, развеялся, мир повидал, даже загорал и в море купался, рыбу ловил, и очень много чего интересного было. Но было и все возрастающее чувство одиночества и тоски по детям и родине.

Очень хотелось в Чечню, в любую Чечню, даже такую, какая была. Очень скучал по родным горам. Особенно, когда пошло дело к лету, – просто зной, как в Туркмении, но здесь очень влажно, еще тяжелее, и возраст сказывается. Словом, хотя работа совсем не тяжелая и оклад двойной, а Шовда и вице-президент уговаривают меня еще немного остаться, пока в Чечне до конца все не успокоится, я написал заявление о возвращении обратно.

5 мая, ночь

Ночь. Я немного поспал, успокоился и теперь думаю, кажется, трезво. А думаю о том, что злость и чувство мести – самые плохие и вредные соратники человека. Разве я должен и могу кому-то мстить? Я ведь не маленький и прекрасно знаю, само время и, конечно же, Всевышний все поставят на положенные места, и каждый получит по заслугам. В том числе и я, и все остальные. Это я к тому, что еще накануне я по всем признакам понял, что день будет прекрасным, по-настоящему весенним, и запланировал, что спозаранку пойду в горы искать свой табун, да и солью надо коней покормить. Заодно сам погуляю, дам нагрузку сердцу, ногам. Чистым, сладким альпийским воздухом пробью бронхи и легкие. Если табун не очень далеко ушел, а в высокогорье еще глубокий снег, и туда они не пойдут, то я к обеду вернусь. Чуть отдохну и, пользуясь послеобеденным теплом, – в это время мои пчелки станут ласковее – займусь ульями; наверное, надо их немного после зимы почистить, просто проверить, а заодно над каждым раскрытым ульем склониться, подышать ароматом нектара – очень полезно, сладко и приятно. А уже к вечеру, по моему плану, я стану и далее чинить мой дельтаплан. Пару дней назад я склеил основные узлы и жду, как по инструкции положено, пока клей основательно зацементрируется и несущая конструкция аппарата станет прочной. Вечером как десерт – тогда и связь лучше, особенно если погода хорошая, – позвонит Шовда. Как обычно, она будет все про меня знать и начнет ругать: «Зачем тебе этот дельтаплан? Когда приедешь? Прошу, прилетай». Я в ответ буду довольно мычать, потом пошлю sms-ку – «Скоро, вот кое-что сделаю и вылетаю».

– Все брось, продай, отдай – вылетай навсегда… Там жить нельзя, опасно, вредно.

– Да-да, – отвечу я…

Вот такой у меня был план на день. Он так и начался. Я проснулся на утренний намаз и после этого, еще солнце не взошло, тронулся в путь. Чтобы легче было идти, соль и ружье тащить, оделся очень легко, а на заре холодно. Чуть выше в горах, особенно на перевале, – узорчатый иней на только-только зеленеющих альпийских склонах и лугах. Солнце уже медленно, лениво стало всплывать. В горах в любое время очаровательно, легко и красиво. Однако эти предрассветные и утренние часы совсем таинственно-колдовские. Игра всех цветов и оттенков, от мрака и холода глубоких, бесконечных ущелий – до розово-цветущего пламени устремленных ввысь вечных ледников вершин. На западе еще висит острокрылая, застенчивая луна, и возле нее, как подружка, чуть поблекшая, беленькая Венера, а напротив уже яркий, мощный диск хозяина жизни вскипает, солнце плавно, тихо-тихо встает. И вокруг божественная, умиротворяющая тишина, такой потрясающий вид с вершины этого перевала, что я не могу налюбоваться, словно все это вижу впервые. И сделай я хотя бы пару шагов вниз, пожалуй, я бы уже не услышал нарастающего воя двигателей. Я замер, прислушался. Гул издалека. И понятно, что эти машины едут либо к моему дому, либо к райской поляне, далее дорог нет – тупик. Если едут ко мне, то подождут или вновь приедут, а если едут на райскую поляну, то там может появиться внук дяди Гехо – этот подленький внучок.

Вот что значит злость и месть, пьянящие разум! Я даже не раздумывал. Сразу же высыпал из мешка соль – кому суждено, может, и моим коням, съедят. А мне надо мчаться к засаде. Я хочу ощутить в руках не жалкую двустволку, а свою любимую снайперскую винтовку, вот она – классная профи-убийца… Я хочу стрелять, хочу убить. Всего один выстрел… Нет. Всю обойму. Как и он выпустил в моего сына весь рожок автомата. Подгоняемый местью, я обратно просто бежал, благо, что путь более на спуск. Лишь на минуту я забежал домой, бросил двустволку, взял бинокль, а остальное снаряжение снайпера уже приличное время ждет своего применения в засаде, куда я буквально на четвереньках пополз, чтобы никто не заметил. Из бинокля и обзор шире, и видно лучше, но я протер от обильного пота глаза и сразу же, как только расчехлил, прильнул к оптике снайперской винтовки. Людей понаехало очень много – два джипа, уазик и грузовик. Что-то выгружали, делали, обустраивали, наводили порядок – явно к чему-то готовились, но внука дяди Гехо не было. Солнце было еще довольно высоко, когда эти приезжие свое дело сделали и убрались. А я, надеясь, что кто-то сегодня приедет, просидел почти до заката. Охота не удалась. Однако эта братия себя охранять умеет и не ленится. Может, даже камеры на поляне поставили. Поэтому, свое оружие тщательно замуровав, я, как и прибыл, также почти на четвереньках стал уходить, и в другую сторону, чтобы не наследить. А когда выбрался на дорогу, почему-то на сей раз не захотел идти в пустой дом. Тоска одиночества стала давить, и я, несмотря на сгущающиеся потемки, направился к кладбищу.

Судьба. Переворот. Война. По моей жизни она железным катком прошлась. И здесь похоронены лишь останки жены и сыновей. Все убиты. И по смыслу – не здравому смыслу, а по-чеченски или по адату – я должен за всех отомстить. Но я почему-то думаю только о младшем. Над его могилой стою и в очередной раз обещаю, что отомщу, потому что здесь коварство и предательство. Я знаю, хоть мне это удастся или не удастся, – в любом случае после этой попытки и я не жилец. К этому я, кажется, готов. Уже давно, пару лет, как нашему мулле показал место, где меня похоронить. Все будем рядом. Вот только Шовду жалко…

Помню, летел я из Гаваны, рейс на несколько часов задержался, в четыре ночи приземлились в Шереметьево, а здесь прямо на границе меня взяли. Как преступника под конвоем отвели в какое-то помещение. Сказали, что до выяснения неких обстоятельств должны задержать. Выяснение началось лишь после восьми утра, когда произошла пересмена и прибыло начальство. Меня отвели в другой кабинет, где сидел подполковник. Он ничего не говорил, только листал какое-то досье, где черно-белые фото людей, в основном бородатых, небольшой текст и наискось фиолетовый штампик – «ликвидирован». Я не могу точно утверждать, но мне кажется, что на одном листке я увидел фото Руслана. От любопытства я вытянул было шею, но офицер жестко одернул:

– Сидите спокойно.

Теперь он стал держать листки так, что я уже ничего не мог разглядеть. А он перелистал еще несколько страниц, видимо, нашел, что искал. Долго изучал, иногда бросая взгляд в мою сторону. Я почуял неладное – где Руслан, там, может, и мой сын. Мне стало плохо, вновь эта проклятая гортань жжет. Но я сумел выпалить:

– Покажите и мне.

– Сидите! – зато он сам встал и, не говоря ни слова, взяв эти бумаги, вышел.

Буквально через пару минут вошел другой офицер, протянул мне мой паспорт:

– Можете идти, вы свободны… Извините.

– Можно воды? – еле выговорил я.

– Да-да, пожалуйста. Вон там туалет.

Мне действительно нужен был туалет. Во всех смыслах мне было плохо. А когда вышел в зал, то просто не соображал, словно вновь я получил контузию. Я пошел, как по лабиринту, по длиннющим пустым коридорам, видимо, машинально следуя за указателем «выход». Мне нужен выход, какой-то выход из всей ситуации. А я совсем плохо соображаю, во рту и гортани страшная горечь. Кругом ни души, в полном одиночестве – и душевном, и временном. Мне очень плохо и тяжело, но я иду и иду по этим стеклянным коридорам. Иногда в недоумении останавливаюсь, оглядываюсь и тогда вижу в затемненном стекле свое смутное отображение: просто тень. И я понимаю, что это не зеркальный обман, а мое придавленное состояние – это я, мой настоящий облик, а в груди еще мрачнее – страшная боль, тяжело дышать и идти тяжело, но я пытаюсь идти, идти по стрелке «выход» – там выход из этого ада и кошмара, и там я проснусь, приду в себя с мыслью, что все это фантазия и не правда – мой сын не «ликвидирован», он живой. Лишь об этом я молю Бога. И как некое вознаграждение я уже слышу какой-то шум, оживление, голоса – скоро выход. Я ускорил шаг, и вдруг стук по стеклу, я посмотрел – моя Шовда, плачет и улыбается, меня зовет. Через стекло мне не пройти, и я даже рад. До выхода, как я понял, еще метров пятьдесят, и я хочу бежать к ней, к единственно родному существу. Однако, увидев ее, я словно отрезвел. Я не хочу и не могу показаться перед ней в таком виде. Надо взять себя в руки. Вновь я стал искать мужскую комнату. В туалете я глянул в зеркало, в настоящее зеркало, а не в затемненное стекло. Разница не существенна. Сутки назад, еще на Кубе, я видел загорелое, даже румяное лицо, а теперь омраченная рожа, плечи просто обвисли. Пытаясь смыть эту хандру, я долго умывался. Глядя в зеркало, попытался пару раз выдавить улыбку, вроде получилось. Получилось потому, что я очень хотел увидеть и обнять свою дочь.

– Дада, что случилось?! Я вся извелась, – она и радостная, и усталая, но голос осипший. – Все давно вышли, а тебя нет.

– Ты что тут делаешь? – возмутился я.

– Хотела тебя побыстрее увидеть. А тут ваш рейс постоянно на час откладывали. Так и к метро не успела.

– Так ты здесь всю ночь провела?

– Да, но дождалась… Тебя задержали?

– Недоразумение, – я хотел поменять тему. – Уехала бы на такси.

– На такси ночью боюсь, да и денег нет.

– Доехала бы до хозяйки, у нее в долг взяла.

– Я тебе не стала говорить, чтобы не беспокоить. Уже два месяца, как ее нет, – Шовда стала плакать.

Я был потрясен известием:

– А ты как?

– Я каждый день по вечерам там бываю. Цветы полить, рыбок и кошку покормить. А еще жду звонков – от тебя, от брата.

– Звонил?

– Нет… Мне так тревожно, – она вновь стала плакать и сквозь слезы:

– Я только маму часто во сне вижу. А братьев – никогда. И вот, как ты улетел, через несколько дней я младшего во сне увидела – с такой тоской на лице.

Я ей ничего не сказал, но примерно в те же дни и я его во сне таким же увидел, и у меня посреди ночи вновь гортань перехватило, и такая тоска, что хотел в Грозный лететь – просто денег не было. А потом вновь умеренная работа, размеренная жизнь почти без забот, и я почти успокоился. И вот прибыл в Москву – вмиг столько известий, проблем. Да мне нельзя паниковать, и я попытался перевести тему разговора:

– А что с твоей наставницей?

– Стало плохо. Я вызвала «скорую». До больницы не довезли.

– А ее дети?

– Из-за квартиры теперь ругаются. Выставили на торги. Попросили меня пока присмотреть… Теперь мне страшно там одной быть. Ночую в общежитии, у подружки. Незаконно. Проверок боюсь. Меня уже два раза в отделение милиции забирали.

– И что?

– Про брата, про тебя спрашивали. Как есть говорила. У меня-то временная регистрация.

От этих известий мне очень плохо, а дочь вдруг выдает:

– Дада, у меня сегодня в музучилище выпускной экзамен. Уже идет. От этого зависит, примут меня в консерваторию или нет.

Я вспомнил записку младшего сына: «Дада, помоги Шовде поступить в консерваторию. И мама об этом мечтала».

Мы побежали к стоянке такси.

…Все-таки жизнь очень сложная штука, и смысл ее – в будущем, ибо в такси мы оба думали и говорили только о предстоящем экзамене. Я очень переживал, а Шовда все ныла:

– В аэропорту простыла. Голос пропал… Я не готова, устала. Так боюсь… Все из головы вылетело.

А как я ее успокою? Даже нужных слов не нахожу. Мы приехали в центр Москвы, на Поварскую, к общежитию. Шовда должна переодеться. А я у входа жду, вижу через стеклянную дверь, что охрана ее не пускает. Я решил пойти на помощь, но Шовда увидела это, выбежала навстречу:

– Дада, не заходи. Еще хуже будет… Дай деньги.

Теперь ее пропустили. Я ее со своей походной сумкой стал ждать у входа. Как и обещала, она вышла ровно через полчаса – я ее даже не узнал: очень красивое черное вечернее платье, лакированные черные туфли на каблуках и белый озорной платочек повязан на шее, черная длинная коса – краса!

– Ты это купила? – удивлен я.

– Платье – моей музыкантши. Подарила. Я его под себя перешила. А туфли у подружки одолжила.

Она очень встревожена, волнуется, торопится. Благо, музыкальное училище и консерватория совсем рядом. Очень много молодых людей, и ей издалека кричат:

– Шовда, где тебя носит?! Уже все зашли… Беги.

Сейчас все это вспоминая, я думаю – как все-таки удивительно создан этот мир!

Более часа я ее прождал у входа. Начало июня, день жаркий, душный, и я про все забыл и не хочу думать, горевать. Я переживаю только за Шовду, думаю об этом экзамене. Понимаю, что это очень важно и для нее, и для меня, потому что этот экзамен не просто как итог окончания музучилища и мостик для поступления в консерваторию, – это мост в будущее, который определит ее жизнь… и мою жизнь. Но этот мост она не перешла, не преодолела. Шовда не плакала, да и вообще ничего не говорила – была очень хмурой, печальной, задумчивой.

– Провал, – как-то уж очень виновато и жалостливо улыбнулась. – Петь и играть – ни сил, ни настроения не было. Позор… Я так голодна. Со вчерашнего дня ничего не ела.

По ее совету пошли в студенческую столовую. Набрали много еды, и я тоже почти сутки не ел, но аппетита не было. Я просто не знал, что дальше делать? Как с Шовдой быть? И она, видимо, угадав это, спросила:

– Мы в Грозный поедем?

Я молчу, не знаю, что сказать, а она как бы сама с собой говорит:

– «У них война, и в голове у нее война. Ей, да и всем чеченцам, я думаю, сейчас не до музыки и искусства», – так сказал преподаватель. А еще – «Шовда, мы не виноваты». А я – «Кто виноват?». Они мне в ответ – «Прости, мы как могли учили, но итог очень скромен. У нас огромный конкурс и скидок на войну нет». «Можно я через неделю пересдам?» – попросила я. «Через неделю у вас война не закончится… А искусство требует спокойствия и гармонии. Можете попробовать через год – на общих основаниях».

Она обеими руками обхватила голову:

– И эта мечта рухнула. Все продолжает рушится, – воспаленно красными глазами, каким-то отрешенно-гневным взглядом она бегло и как бы с презрением осмотрела весь зал и сурово сказала:

– Эти в свое удовольствие спокойно живут, а мы? Все беды на нас. За что? Скажи мне, Дада, за что? Что мы такого сделали? Или не так мыслим, не так живем? Я ведь была лучшая студентка. Знала, и мать всегда твердила, что мне на голову надо лучше быть, если не на две… А под конец столько событий, столько бед и потерь.

– Не надо было мне на Кубу ехать.

– Наоборот. Нам всем и давно надо было куда подальше уехать.

«От судьбы не убежишь», – хотел сказать я, но не сказал. Попытался ее успокоить. А она на грани истерики, обеими руками теперь закрыла лицо, плачет очень тихо и жалобно:

– Заснуть бы и не встать… Я так устала. От всего устала. Дада! Помоги, спаси.

Пытаясь ее успокоить, я что-то бормочу. Мы уже привлекаем внимание, и поэтому я предлагаю уйти:

– А куда идти? – уже на высоких тонах говорит она. – Разве есть угол, куда мы можем пойти? Ни здесь, ни там! Все разбомбили.

Она уже громко плачет и вдруг застыла, уставилась на меня:

– Дада, что я делаю? Ведь ты с дороги. Столько летел. Устал. Я сейчас, – она заторопилась в сторону двери с вывеской «Администрация». Довольно быстро вернулась:

– Я позвонила хозяйкиной дочке. Она даже рада, что мы там побудем. Поехали.

Без наставницы квартира, конечно же, изменилась. И кошка тоскливая, старая. И рыбки полусонные, им плавать лень. И даже запах и сама атмосфера иные. А я действительно так устал, что прямо сидя на диване отключился. Когда к вечеру проснулся, обнаружил в изголовье подушку, и укрыт я одеялом, а из кухни такой позабытый аромат чеченских блюд. После ужина я попросил Шовду сыграть на рояле – это, по моему мнению, успокоило бы ее, но она сказала:

– Не могу. Не хочу, – и тяжело вздохнула. – Была бы жива моя учительница… Она ректора знала. Позвонила бы.

Последующую ночь я почти не спал, а утром надел свой единственный костюм, галстук повязал и на лацкан пиджака свой орден нацепил. В таком виде я появился у консерватории на Поварской. И одна проблема, как бы дойти до ректора? Допустят ли? А там я поговорю, и будь как будет. Все оказалось просто и, скажем, очень демократично. Я объяснил на проходной, что отец Шовды, показал паспорт и сказал, что хочу попасть на прием к ректору. Позвонили в приемную. Там дали согласие, и сразу же я очутился в удивительном кабинете ректора. Не кабинет, а огромный, роскошный зал с вычурными фресками на потолке и стенах. Всюду книги, картины – словом, абсолютно творческая обстановка, здесь же рояль и несколько массивных, старинных, добротных кресел. Подстать кабинету и ректор – в почтенном возрасте, но артистизм, как и порода, видны: высокий, галантный, аристократ, и он мне говорит:

– Я знаю вашу дочь, пару раз слушал ее выступления – очень талантливо.

Тут же он позвонил декану, поговорил о Шовде, и мне – как итог:

– Так. Во-первых, хочу выразить свое мнение по поводу того, что творится у вас в Чечне. Ужас. Каюсь и извиняюсь за всех… Просто наши политики и генералы не читали «Хаджи-Мурата» Толстого. Впрочем, они вряд ли и что иное читали, только деньги сейчас у них весь смысл и интерес. Во-вторых, что касается дочери, – учитывая все обстоятельства, мы должны пойти навстречу. Будет приказ, будет создана комиссия. Через неделю здесь, в моем кабинете, она сможет повторно сдать экзамен. И третье, если экзамен будет успешным, то определю на бюджет, плюс место в общежитии, стипендия и московская регистрация, – он встал. – Все, что могу и должен, – протянул руку.

– Огромное спасибо, – обеими руками я пожал его руку.

Я был так рад, и будоражило такое нетерпение, что я прямо в приемной попросил у секретарши разрешения позвонить. Шовда не верила, и мне, хоть и неудобно, пришлось несколько раз повторить слова ректора, в том числе и на чеченском. А когда я где-то через час был уже у двери хозяйской квартиры, я долго стоял, не нажимая на звонок, боясь оборвать этот восхитительный поток очаровательной музыки, что несся из-за двери.

За ту неделю произошло много событий, очень важных для меня событий. Но я, как мне кажется, и время это подтвердило, приоритетное внимание уделил Шовде, а значит, и ее будущему. За ту неделю Шовда только раз вышла из квартиры – это я ее уговорил пойти в магазин. Я получил расчет за работу на Кубе и решил, что более моя дочь в чужих вещах ходить не будет. Я представлял, что Шовда, как любая девушка, крайне обрадуется такой возможности и накупит себе одежду. Все, наоборот, очень сдержанно, скромно, и главный показатель для нее – цена: дорогие вещи ее пугают, и она не раз повторяет:

– Я знаю, как ты эти деньги в Чечне заработал.

– Так это за Кубу, – смеюсь я.

– Куба – как отпуск. И деньги – как отпускные. А дальше что будет – неизвестно. У нас ведь война.

Вот так по-взрослому говорила моя дочь – жизнь научила, и действовала она так же – почти сутками за роялем, так что даже соседи по ночам жаловались. Но она не унималась, упорно занималась под присмотром своих учителей – она на инструмент перед собой поставила две рамочки с фотографиями мамы и учительницы музыки… Бедная Шовда! А я как переживал. Всю неделю себе места не находил. И, чтобы ей не мешать, я с утра (свои дела были) уходил, зная, что при мне она лишь играет, но не поет. И понимая ее смущение, я за день до экзамена спросил:

– А мне присутствовать на экзамене можно?

Она призадумалась и после долгой паузы ответила:

– Да. Вместо мамы… Ты сам тоже оцени. Может, посчитаешь, что я недостойна… Тогда поеду с тобой в Чечню – там музыки нет и она не нужна…

7 мая, ночь

Да, Шовда была права: в то время в Чечне музыки не было и не могло быть – канонада орудий угнетала весь звуковой фон. Зато теперь раздолье. Столько музыки, точнее, всякого похабного шума в горах. Это я к тому, что не зря на райской поляне накануне какой-то марафет наводили, готовились. И я подготовился. Знал, раз такое дело, приедут сюда какие-то важные, по нынешним временам важные, люди. А как хозяин (теперь он здесь хозяин), может, будет и внук дяди Гехо.

Я знал, что такие люди будут ехать из Грозного и прибудут они только к обеду. Но мне такая роскошь не позволительна. С армии я знаю, что снайпер должен загодя занять позицию. Я, как положено, взял с собой и суточный провиант. Не зря, сидеть пришлось долго. Эти идиоты, а иначе их и назвать невозможно, так нажрались, разумеется, в том числе и водкой, что даже всякий страх потеряли, ведь вроде всюду боевики, а они до полуночи гуляли, но внук дяди Гехо так и не появился. Я был зол. Прежде всего на самого себя – такой прекрасный был день, и, я знаю, у меня их осталось немного, а я из-за диких, даже низменных чувств какой-то мести, словно я могу этим что-то исправить и восстановить, просидел в засаде много-много часов. Тем более что все напрасно, по крайней мере, на сей раз не вышло. Уже темно, можно спокойно покинуть логово снайпера, но я не могу – злость все более и более одолевала меня. Я очень хотел стрелять, ночное видение включил, в оптику гляжу, а палец все время на курке, и я по лицам прицел навожу – нет, его нет, и сегодня не будет. Но я должен выплеснуть свою злость, должен пострелять, просто свою форму и прицел проверить. А вот и цель, и даже несколько, появилась. В густом кустарнике, чуть выше от райской поляны, блеснули, пропали, вновь ниже появились несколько пар хищных глаз. Волки очень хитрые и умные, ради каких-то объедков рисковать и столько выжидать не будут. Вероятнее всего, шакалы. И к тем, и к другим хищникам у меня свой счет, им тоже мщу. И вот, раз хоть такая цель появилась, во мне пробудился охотничий азарт – хочу стрелять. Еле-еле сдерживаюсь. А эти приезжие придурки только к ночи разъехались. У них и днем эта невыносимая музыка звенела на все ущелье. Однако днем она как-то глуше звучала, и почти на меня не действоавала. А вот с темнотой этот нелепый барабанный бой и визг – просто невыносимы. И эхо носит по горам этот вой. Были бы песни на чеченском или на русском, но нет, на английском. Хотя, по-моему, там ни языка, ни смысла, ни слов – визг, крики и стоны, как раз то, что надо для пьяниц и наркоманов. И под этот вой, что уже мои уши заложил, эти гуляки, вернее их пьяные тени, как черти кривляются в каком-то экстазе вокруг костра. Но вдруг с музыкой что-то случилось. Наступила давящая пронзительная тишина. Искривленные тени вокруг костра застыли:

– Давай! Музыку давай! – кто-то заорал на все ущелье, и в это время, видать, и им эта пьянь надоела, шакалы визгливо завыли. Этого хватило, чтобы гуляки чуть отрезвели. Видимо, испугались не на шутку. В спешном порядке убрались, даже костер не потушили. А я знаю, что шакалы безрассудные и перед запахом еды их ничто не остановит. Вот самый наглый и голодный хищник первым перешел речку, уже нашел остатки вкусной еды и даже прилег, что-то усердно грызя. Во мне с новой силой вспыхнул азарт охотника. Забыв обо всем на свете, я тщательно прицелился, словно от этого выстрела зависит мое существование, весь смысл жизни или хотя бы корм на ближайшее время – словом, древний инстинкт… Затаив дыхание, я плавно нажал на курок… Попал. Но не так, как целился. Целился наверняка, а зверь завизжал, корчится. Я еще выстрелил. И лишь после третьего выстрела точно в цель попал. Я расстроен. То ли на дне ущелья ветер покрепче, то ли глушитель влияет, а он действительно влияет. Даже на характер охоты. Все-таки хочется слышать звук выстрела. Чтобы эхо плавными раскатами по ущелью пронеслось, чтобы звуки этих ужасных диких мелодий и оргий отсюда исчезли. Отвинтил я глушитель, вновь прильнул к оптике. Осторожные волки давно бы все сообразили и скрылись, а шакалы все еще здесь, они толком и не поняли ничего, а может, даже довольны, что еды оставшимся больше достанется. Я вижу двух хищников. Взял на мушку того, кто покрупнее. На сей раз целюсь основательно, вроде как в подельника внука дяди Гехо. Так отчасти оно и есть. Наверное, поэтому выстрел удался – наповал, и резкое зычное эхо выстрела долгим, певучим камертоном пронеслось отголосками по ущелью. Этот выстрел и меня как-то отрезвил. Конечно, я в мыслях оправдываю себя – пристрелил, потренировался, руку и глаз проверил. И вряд ли кто в это время стрельбу услышит, если не караулит где-то рядом. А если и услышит, то не увидит. Я в прибор ночного видения всю окрестность осматриваю – был бы еще такой охотник, мы друг друга обнаружили бы.

Однако проблемы я себе создал. Убитых шакалов и следы крови надо убрать – это я смогу сделать только на рассвете. А еще винтовку пора прочистить – уже не в первый раз стреляю, а чистить необходимо после каждого применения. Поэтому решил все оружие отнести домой. По-правильному, чтобы не оставить след, я должен был пойти кругами, но я так устал и так хотел пить, что двинулся напрямую, частенько спотыкаясь в темноте. У дома я что-то вроде учуял. Даже подумал, почему не завел собаку (последнюю волки, видать, мне в отместку, загрызли, когда я был на лечении в Москве). Я огляделся – ночь. Вроде спокойно. И тут я ошибку допустил. Хотя, какая это ошибка – любой со мной справится, если захочет. Всю свою ношу, в том числе и винтовку, я у входа в дом положил и пошел к роднику – так жажда мучила, и не только напился, а еще долго обливал родниковой водой голову, шею и руки, как бы смывая всю усталость и увиденную грязь прошедшего дня. И в эти минуты я почему-то подумал – как хорошо, что среди тех приезжих не было моих сыновей. И как будто эти гуляки ничего плохого не сделали – просто гуляли в свое удовольствие, однако мне все это показалось противным – не такими росли я и мое поколение, и не такими я хотел видеть новое поколение. Впрочем, может, и я не прав. Известный конфликт поколений. А в философии есть даже закон «Отрицание отрицания», который я в студенческие годы никак не мог понять. Как я мог отрицать, то есть не уважать, а тем более порицать дядю Гехо, а Зебу? Так нас воспитывали и учили, а теперь? А теперь, даже у своего родника, даже спиной, я почувствовал этот взгляд, это отношение – старый, больной пень, покоя от него нет!

Я развернулся. Прислушался, присмотрелся. Ночь, как положено в горах, прохладная, тихая, очень темная. Воздух сладкий, чистый, ароматный, но что-то, какую-то горечь я улавливаю в нем. Теперь я точно знаю – кто-то здесь есть. И не чужой. Подо мной, чуть наискосок, черный силует моего дома, точнее хибары. И даже на этом фоне чуть выделяется какая-то тень. Я вспомнил о своей винтовке. Быстро тронулся вниз. Страха никакого – это чувство с годами и с трагическими событиями просто атрофировалось. Но я беспокоюсь за свое оружие возмездия – как я эту слабость допустил? В чьих оно руках? Контуры непрошенного гостя я уже отчетливо различаю и за несколько шагов узнал его по запаху – курит много наш участковый.

– Э-э! – угрожающе зарычал я, видя, как он направил на меня мою же винтовку.

– Стой! Не подходи! – приглушенно приказал он.

Я не подчинился, наоборот, ускорил шаг. Знаю, не выстрелит, а если даже нажмет курок – стало быть судьба. Обеими руками я схватил ствол, дернул. Он только чуточку воспротивился, тут же отдал и, фамильярно сжав мою руку выше локтя, сказал:

– А ты еще крепок.

Даже здесь и даже в такую ночь он боится громко говорить.

– Этот ствол у твоего сына был. Потом исчез. Хорошая штука, – в темноте его зрачки блеснули. – А я догадывался, что ты этой игрушкой балуешься.

Он отошел, руки в карманах, как бы призадумался. Вернулся, стал вплотную и почти угрожающим тоном:

– Так. Ради памяти сына – последний раз прощаю. Понял?

– Ага, – промычал я, кивнул и жестом приглашаю его в дом, мол, разговор есть.

Боится. Не меня боится, а боится, что узнают об общении со мной. Но я попросил настойчивее. Он вновь отказался. Тогда я отступил на шаг, взвел курок и наставил ствол прямо в его грудь. Он что-то недовольно пробурчал, подчинился.

– Не включай свет, – уже в комнате сказал он, садясь на нары.

Мы не впервой общаемся, но недосказанность есть, мы оба об этом знаем, и он всегда ускользает от разговора. В принципе, он и сейчас мог уйти, но, видимо, и у него что-то накипело. Я включил фонарик. Неуютно. Зажег керосиновую лампу. Взял свой блокнот, сел рядом и быстро нацарапал первый вопрос:

– Кто убил сына?

– Ты уже сто раз меня об этом спрашиваешь, – зло прошипел участковый. – Не знаю.

– Но догадываешься.

– Мои и твои догадки ничего не значат. Если есть что-то конкретное – скажи.

– Есть, и ты это знаешь, – написал я.

– Что? – уже повысил он голос.

– Ты моего сына помнишь? Уважаешь?

Он просто кивнул.

– Ради него скажи – ты мне кассету подкинул?

Он опустил взгляд, задумался и тихо прошептал:

– Я дал слово.

– Ты подбросил. Больше некому… А если не ты, то ты… знаешь кто ты?

– Кто я?

Я засмеялся и написал:

– Не участковый.

– Думай, что хочешь, – он демонстративно встал. – Тебя дочь деньгами испортила. Всякая блажь в твоей башке.

– Какая блажь? – удивился я.

– Вся твоя жизнь теперь… Этот дельтаплан. А это? – он показал на мой арсенал, склонился и уже шепотом добавил, – я тебя окрываю… Пока покрываю. Но это долго продолжаться не может. И я не смогу…

– А что это ты меня покрываешь?

– Больше не буду… Об этом и пришел тебя предупредить.

– Да, видел, дом добротный ты быстро построил, – крупно написал я, перевернул листок блокнота. – Такая зарплата у участкового?

Его лицо исказилось в гримасе:

– Сколько мог, я для тебя сделал, – он хотел было тронуться к выходу, но я с силой, недобро мыча, схватил его руку, остановил и заставил читать, что пишу:

– Хочешь кассету посмотреть?

– Не хочу, – в тон моего мычания он ухмыльнулся. – Меньше знаешь – больше живешь.

С этими словами он направился к выходу. Я его настиг, вновь насильно остановил, и писать уже несподручно, но я нечленораздельно пытаюсь говорить, точнее вновь мычу, а более жестами показываю, по горлу пальцем вожу – мол, так зверски моего сына предали, подставили и убили, а ты – соратник, односельчанин, родственник и друг не хочешь ничего знать, хочешь спокойно жить, жировать. Он меня слегка отпихнул и, уже переступив порог, вновь указал пальцем на винтовку:

– Последний раз предупреждаю – чтобы я этого больше не видел и не слышал… Имей в виду, предупредил.

Я вышел за ним. Над горами уже всплыла луна, стало немного светлее и прохладнее. Видел, как он подошел вначале к пасеке. Там, видимо, что-то оставил перед тем, как зайти ко мне, скорее всего, рацию и телефон, чтобы не подслушали. А потом торопливо пошел по дороге, скрылся за подъемом. А я стоял, слушал. Нескоро я услышал шум мотора: очень далеко машину оставил – вот такая конспирация. Боится со мной общаться, с одной стороны. А с другой стороны, подыгрывает. Как его понять? Если последнее за деньги, то, значит, Шовда платит. И я уверен, она платит. Но за что? Шовда ведь не знает о винтовке и моих планах. А может, знает? Как бы там ни было, а в основе или во главе почти всех действий участкового, по-моему, деньги. Вот смысл нынешнего существования.

А я в эту ночь снова вспомнил дядю Гехо. Разве он за деньги, услышав случайно от попутчицы обо мне, сошел с поезда на незнакомой станции, поехал обратно, нашел мой детдом и забрал меня? При этом сам был, как и все депортированные, почти нищий. Еле-еле кормил свою многочисленную семью и родню. А пример Зебы!? Вот были люди. Поколение. А теперь? Может, я и мое поколение допустило ошибки? А может, – это следствие войн. Ведь война, как конфликт, по идее очень многое меняет в сознании и мировоззрении людей. Хотя… Хотя мне тот же дядя Гехо говорил, что некогда Шамиль стал у нас имамом потому, что чеченцы как бы все равны и не могли меж собой главного определить. И тем не менее, пятьдесят лет с царскими войсками воевали. А идея сопротивления лишь в одном – чеченцы не хотели и не могли стать крепостными. В этом смысле я еще вспоминаю анализ и вывод Зебы по поводу нашего выселения в 1944 году: неприятие советской власти, этого осовеченного крепостничества, что так четко определил Солженицын. А я, в свою очередь, тоже не маленький, думаю, что и последние войны имели тоже жесткую цель – поломать, наконец, традиционный уклад горцев, и если войны в этом не совсем помогли, то просто купить вконец обнищавшее население – самый простой и дешевый вариант. И если в качестве конкретного примера рассмотреть нашего участкового, его, конечно же, когда пленили и посадили, элементарно сломали, а иначе не выпустили бы. И теперь у него простая житейская забота – дом, дети, жена. А в принципе, что еще простому человеку надо? Вроде более ничего не надо, лишь бы деньги были. И он где попало и как попало зарабатывает. В том числе и у Шовды берет. Однако Шовда ведь не будет платить за его услуги такие деньги, чтобы большой кирпичный дом в горах возвести. И на зарплату участкового, и даже генерала, такие хоромы не затеешь. Значит, есть и иные каналы подзаработать, не считаясь с принципами. А какие принципы могут быть в войну и после войны? Выжить и наслаждаться жизнью. Это только за деньги. Во главе всего ныне деньги. Но если бы о деньгах и затратах думал бедный дядя Гехо, то разве сошел бы он с поезда посреди Кызыл-Кумской пустыни? А если бы не сошел, то что стало бы со мной? И вот я сегодня хочу навести прицел снайперской винтовки на его внука. Хочу, очень хочу спустить курок и насладиться его смертью… Ужас!

Конечно, может быть, все это не что иное, как плод контуженного войной воображения. И от этих, чуть ли не философских размышлений, у меня голова стала страшно болеть, и, что самое удивительное, в ушах и в мозгу треск этой похабной музыки, что весь день и вечер ревела из мощных динамиков в нашем ущелье. Я так устал, а заснуть не могу – этот барабанный бой в башке. А может, так бьется мое рассерженное сердце, и давление в ушах, в висках, в затылке. Принял успокоительное – не помогло. Даже к роднику вновь ходил, голову ополаскивал холодной водой, тоже не помогло – эта музыка, точнее оголтелый рев заморского рока, в ушах. И тут меня словно осенило: ведь когда мне очень плохо я слушаю записи моей дочери. Надел я наушники, магнитофон включил, и надо же, я эту песню давно не слушал (ассоциации и тяжелые воспоминания), но как и тогда, когда ее впервые услышал, она утолила мою печаль, как бальзам на душу. Песня под названием «Стигал» посвящена мне, и обо мне.

11 мая, ночь

Последние дни были просто удивительны. Тепло, все зацвело. Птички поют. На небе ни одного облачка. А мои пчелы так заработали… Какие они умные, организованные, трудолюбивые. Интересно, бывают ли в их среде войны и конфликты? Конечно, бывают. В каждой пчелиной семье строгая иерархия: во главе роя – матка. Эту матку все пчелы всеми способами обихаживают, берегут. И если вдруг матка по тем или иным причинам умрет, а бывает и так случается, правда, очень редко, или вдруг улетит, то этой семье конец. Нужна самка, нужен лидер и глава. Однако этот процесс не постоянен. Каждую весну, хочет того матка или нет, пчелы закладывают личинки для новой матки. И вот вылупляется новая, молодая, а значит сильная особь. Между новой и старой маткой возникает конфликт, борьба. Все пчелы возбуждаются, вокруг улья – бешеный рой. И обычно здоровое большинство становится на сторону новой матки. Кажется, с человеческой точки зрения, это предательство. Но с точки зрения эволюции, это, конечно же, развитие – новая кровь, новая энергия, молодость всегда сильнее. В итоге старая королева пчел с небольшой, однозначно меньшей группой подданных, как побежденная, покидает улей. Бежит. Конечно, это вроде печально. Но это диалектика, развитие, размножение, в нем – будущее. В этом смысл. Судьба проигравшей матки и вылетевших с ней преданных пчел, если пчеловод не поймает, зачастую печальна. И их судьба полностью зависит от поведения и умения старой матки – она, как лидер, определяет все. Следовательно, функциональные качества матки очень важны. Поэтому некоторые, как говорят, продвинутые пчеловоды уже покупают селекционных маток. Наука пошла вперед… Ведь их почти искусственно выращивают в специальных лабораториях. Цель этих опытов – получение большего количества меда для продажи, то есть большой доход. Я неопытный пчеловод, тем более для продажи мне мед не нужен. Но и без этого интереса я категорически против таких научных опытов и внедрений. Потому что это не естественный ход событий. Здесь отсутствует адаптация, а получается некая мутация, рой и пчелы неизбежно видоизменяются. И неважно, в какую сторону и каковы последствия, лишь бы сегодня была прибыль и послушные работящие пчелки.

Кстати, этот эксперимент с искусственно завезенной маткой или с «привезенным» лидером, к примеру, как Ленина привезли в опломбированном вагоне, применяется уже давно и в человеческом обществе. Просто у нас в Чечне это делалось еще более грубо и бесцеремонно. Лично я помню пять-шесть так называемых лидеров, то есть первых секретарей обкома КПСС, которых привозили к нам для улучшения или селекции, а может, мутации. И из Якутии, и из Архангельска, и даже с Таймыра. Когда из-за этих искусственных маток, то есть привозных лидеров, не только регионы, но и вся страна СССР перестала, скажем так, добывать мед и содержать сама себя, начался распад, по пчелиному – роение, названный «перестройка», этому способствовали демократия, прогресс. Но и тогда этот процесс с привезенными искусственными матками не прекратился. Просто добавили некий антураж, чтобы улучшить образ и имидж, и травить было легче. Доставляемые лидеры вроде бы чеченцы, но они не жили здесь, не росли. Словом, не адаптированы к местным условиям, а выросли в иной, пусть даже в лучшей среде, куда, если они сами по тем или иным причинам не смогут, то их родные и потомки все равно уедут. А здесь неродное, и не комфортно им в Чечне жить. Завезенные «лидеры» постоянно пытались наше общество обустроить, к процветанию и гласности наше общество привести. Однако, как говорил Виктор Черномырдин: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». То вечные войны, то депортации, и вновь войны: одна, другая. А на календаре 2000 год…

И вдруг – я как сейчас помню этот радостный вечер 8 июня – по центральному телевидению сообщили, что назначен новый Глава Администрации Чеченской Республики. Впервые свой, чеченец стал руководителем республики. Он родился и всю жизнь жил на родной земле. Открытый, смелый, образованный человек. Воспитан в народных традициях, сам из народа, в адаптации не нуждается и мутацию не допустит…

Не сказать, что очень близко, но я с ним давно знаком. Когда он был еще муфтием республики, мы иногда пересекались на всяких совещаниях и мероприятиях. Не только я, но почти все чеченцы были рады этому событию. Мы перезванивались, говорили только об этом, и тут я узнаю, что назавтра в «Президент-Отеле» будет представление нового Главы и его встреча с чеченской диаспорой, проживающей в Москве. Меня никто не приглашал, и в списке я, понятное дело, не был. Но я заранее прибыл к «Президент-Отелю», потому что у меня был свой личный, кровный интерес – мой сын не может и не должен быть «ликвидирован». И новый Глава Чечни будто общался только со мной, и для меня вновь и вновь подчеркивал, что много молодых и неопытных ребят по разным причинам оказались в лесу и горах. Их жалко. Их надо спасать, и он будет их спасать, помогать, возвращать к мирной жизни.

Речь Главы администрации о том, что у сильного всегда бессильный виноват (и я ему абсолютно верю, и не верить нельзя, потому что он, как и я, постоянно жил и живет в Чечне и говорит откровенную правду). Не стесняясь, он сообщает, что в целом федеральные войска причиняют огромное зло. Ситуацию надо кардинально менять, и он будет ее менять. Все это как бальзам на мою больную душу. И когда официальная часть закончилась, я сквозь толпу все же протиснулся к Главе и попросил пару минут. Он меня узнал, а когда я поведал свою печальную историю о сыне, он задумался, явно что-то вспомнил:

– Погоди. Так я вроде слышал о нем. Такие ребята…

– Да-да, – перебивая, почти крикнул я, и чтобы не было слов в прошедшем времени, выпалил. – Он ранен. Сейчас вроде лечится в Грузии… Нельзя ли как-то помочь? Спасти.

– Нужно. Нужно спасать и возвращать этих молодых ребят к мирной жизни.

Более нам пообщаться не дали: журналисты, корреспонденты, какие-то чиновники и, может, еще такие как я желали его внимания. Меня просто оттеснили в сторону. Вокруг него плотная толпа. Крупный, крепкий он как скала возвышается над всеми. Вот он наклонил голову к микрофону, отвечая на вопрос одного корреспондента. Говорит на русском, говорит очень правильно, грамотно и как есть: о неадекватном применении военной силы, о насилии, о том, что таким образом мира не достичь, словом, что вместо силы оружия нужен диалог. Каждое его слово мне было понятно и приятно, он призывал к миру и хотел мира. Потом последовал вопрос о боевиках.

– Есть откровенные бандиты-террористы – они все известны, и с ними надо бороться, – твердо сказал он. – Но есть, и их большинство, простые ребята, которые в силу тех или иных обстоятельств ушли в лес. С ними надо работать, налаживать контакт, реабилитировать и привлекать на свою сторону.

В этот момент, явно что-то вспомнив, он поднял голову, взглядом нашел меня и уже на чеченском, обращаясь ко мне, сказал:

– Яхь йолуш кIенти бар уьш. Дала декъала бойла уьш. [2]

После этих слов он стал покидать конференц-зал. Вся толпа дружно последовала за ним. А я еще долго стоял здесь, пока и меня не попросили покинуть зал.

Как во сне, я еле-еле передвигал ноги. Я пребывал в необъяснимом состоянии. С одной стороны, меня порадовала эта кардинальная переоценка ситуации с молодыми чеченцами, в том числе и с моим сыном, а с другой, он говорил в прошедшем времени, будто моего сына уже нет в живых, а я ведь в это верить не могу. Первое желание, чтобы кто-то близкий и родной был рядом, чтобы меня утешил, разделил со мной и отвел бы от меня эту тревогу и печаль. Но кто это сделает? Есть только Шовда. Но я боюсь даже думать об этом в ее присутствии. Наоборот, я пытаюсь ее изолировать от этой мысли. Она должна спокойно готовиться к экзамену. Поэтому я не пошел к ней, а направился к нашему главку, надо было сдать отчет по работе на Кубе. И тут, у самого входа, я встретил коллегу – начальника службы безопасности нашего объединения, и он, как положено у чеченцев, сразу мне высказал соболезнование.

– Что? О чем ты? – больше я ничего не мог сказать. Ноги подкосились, одной рукой я оперся о стенку здания – горло опять перехватило, даже дышать тяжело. Коллега понял мое состояние, подхватил меня:

– Ты не знал? О, что же я наделал?!

– Воды, – еле прошептал я.

Не знаю откуда, но он довольно быстро принес мне бутылочку воды. Потом повел меня в какое-то кафе и все время пытался меня успокоить, я почти не слышу его, и вдруг, словно резануло, он сказал:

– На нас все смотрят… Ты ведь знаешь, в первую войну моего сына из дома федералы увели. До сих пор ни духу, ни слуху. Мы ведь чеченцы, терпи.

Я отчего-то сразу же вспомнил Зебу. Кажется, сумел взять себя в руки, а потом спросил:

– Ты как это узнал?

– По линии спецслужб прошла информация.

– Давно?

– Два с лишним месяца назад… Ты на Кубе был.

– А где, как?

– Точно не знаю. Но где-то в ваших краях. В бассейне речки Хулы… Там много непонятного. Хотя и все это вообще не понять.

А во мне еще надежда теплится, и я спрашиваю:

– А это точно он или?..

– Не знаю, – пытается он меня успокоить. – Разве в этом кошмаре кто-то разберется.

Никто, кроме меня, не разберется и не будет разбираться, подумал я и тут же спросил:

– Ты когда домой? – я знал, что он, как работник спецслужб, пользуется услугами спецрейсов.

– Сегодня. Вечером. И новый Глава этим рейсом полетит.

– А я могу с вами? Надо. Невмоготу.

– Тогда пора в аэропорт. Документы с собой?

Теперь проблема была с Шовдой. С одной стороны, по телефону легче соврать, мол, срочно по работе вызывают. А с другой – не повидавшись с ней… что она подумает? Но она, кажется, все поняла. По моему голосу поняла:

– Ты надолго?

– Пару дней… До экзамена вернусь.

– Хоть ты побереги себя…

Борт почти полный. Все угрюмы, задумчивы и молчаливы: знаем, куда летим. Война!.. А я устал, устал от всех скрывать слезы и, на мое счастье, прямо на взлете заснул.

Эти июньские дни очень длинные. Было еще светло, когда мы приземлились на военном аэродроме Моздока, и оттуда под спецохраной мы быстро доехали до Грозного. У меня был свой план и расчет. На рассвете я на «уазике», предоставленном мне начальником охраны, выехал в родное село.

– Может, все-таки возьмешь моих ребят, – провожая меня, в очередной раз спрашивал коллега.

– Нет… Одному спокойнее. Да и дело сугубо личное. Рисковать чьей-то жизнью…

– Ну смотри, как знаешь… Одно скажу, федералы на блокпостах не тронут – номера особые, чекистские… Да и так называемые боевики не тронут – все под одной крышей… Разве что на простых бандюг наткнешься. Но их, сам знаешь, почти всех ликвидировали…

– Как и сына моего…

После паузы он сменил тему:

– Оружие берешь?

– Нет.

– Правильно. Бесполезно… Как ты просил – фонарик и провиант в машине. Я выписал положенный путевой лист, и… Бог в помощь.

Я хотел доехать до родного села, а там, наверное, кто-нибудь да знает судьбу моего сына. Однако прямо за Ведено, где начинается высокогорная Чечня, мощный блокпост – далее проезд просто запрещен. И как мне сообщили – выше никто не живет. Все села разбиты. Жителей нет. Только в более-менее большом после Ведено селе Харачой осталось с десяток людей, и то очень пожилые, и туда проезд запрещен. В принципе эта поездка на родину ничего мне не дала, лишь узнал, что мой кабинет еще свободен – специалиста по бурению здесь нет, так что заменить меня некем, как говорится, дураков нет. Но и у меня иных вариантов работы нет. Просто я попросил недельку – поехать в Москву, а мне даже командировку сообразили. Как и обещал дочери, через пару дней увидел ее. И первое, что она сказала:

– Дада, ты совсем почернел.

– Это загар кубинский.

– Тот загар был розовый, и он быстро сошел. А это гарь чеченской войны и наших потерь на твоем несчастном лице.

Чуть позже она спросила:

– Ты ведь с дороги голодный. Почему не ешь?

– Я поел, больше не хочу.

У меня просто не было аппетита в этом тяжелом положении. Я боялся при ней расплакаться, хотя очень хотел, еле себя сдерживал. А у нее ведь ответственный экзамен, ей плакать нельзя, и она мне так и сказала, просто поддела:

– Москва слезам не верит.

– Да-да, – напрягся я. – Ты должна. Ты обязана ради матери поступить… И младший об этом просил, мечтал.

Вот тут у меня предательски голос сорвался, и я уже не мог слезы сдержать. То же самое с ней. Рыдая, она бросилась в свою комнату, а я в ванную, чтобы поток воды заглушил мои рыдания. Через несколько часов, уже ночь наступила, я осторожно постучал в ее дверь:

– Шовда, давай покушаем, – даже ответа не последовало. Тогда я добавил:

– У тебя ведь экзамен, – только теперь услышал шорох за дверью.

Она вышла не сразу. Строгая, спокойная, только глаза воспалены на фоне синюще-фиолетовых кругов. Мне ее так жалко, и я не знаю, что делать. А она как-то непреклонно подошла к роялю, села за инструмент и осипшим голосом:

– Вокал провалю… Тогда придется и мне жить в Грозном в твоем рабочем кабинете

Я что-то стал лепетать, мол, еще два дня, время еще есть и голос вернется. А она очень строго:

– Дада, до сих пор стеснялась сказать… В общем, Руслан мне присылал стихи. И одно было посвящено тебе. Так и называется – «Стигал – Небо». Я на эти слова, – тут она чуть не сорвалась, тяжело глотнула и продолжила, – на эти стихи постаралась наложить мелодию. Послушай, пожалуйста. Оцени…

… – Вы родитель экзаменующейся? – обратилась ко мне очень пожилая женщина в приемной ректора консерватории. – Я в курсе, что вы допущены к прослушиванию на экзамене… Проходите, – она показала мне кресло в самом дальнем углу. По правде, я думал, что раз экзамен сдается в кабинете ректора, и он, как я понял – благосклонен, то все будет несколько формально, условно… Отнюдь – атмосфера почему-то ощутимо накалена, все очень напряженно, официально и строго по протоколу. Создана комиссия из семи человек – все люди пожилые, интеллигентные, и, судя по всему, их отношение будет сугубо объективное и принципиальное.

– Поблажек не будет и не должно быть, – реплика одного совсем лысого преподавателя, как позже выяснилось, ведущего профессора. Я понял, что здесь, как и в любом, тем более творческом коллективе, свои интриги, противоречия, и оппозиция здесь не столько к экзаменуемой, а к самому ректору, который вот так хочет помочь. Я сам стал еще более волноваться. А моя Шовда оделась во все черное – траур, и на этом фоне ее лицо не то что бледное, бесцветное, но даже болезненное. И мне больно видеть ее, представить ее состояние. Последним появился сам ректор. Я встал, Шовда тоже у инструмента стоит, и тут я крайне удивился – остальные даже не шелохнулись. Но это так, к слову, – таковы, может, и правильные, нравы и порядок. В общем, своя культура и демократия.

Экзамен начался в строго обозначенное время и по протоколу. Сначала секретарь экзаменационной комиссии зачитала приказ ректора о повторной сдаче экзамена. И тут вскочил этот лысый профессор и визгливо закричал:

– Я не пойму! Что это за самовольство ректора! У нас есть строгие правила пересдачи. На каком основании, на основании какого объективного документа издан этот приказ?

– Основание – заявление родителя, – сказала секретарь.

– Так любой родитель двоечника может десять раз заявление написать. А мое государство – Россия, кстати, против которой воюет эта Чечня, и я лично должны тратить время, деньги и средства на обучение тех, кто не хочет в России быть! – он говорит, точнее почти кричит, очень эмоционально, энергично жестикулируя. – Тем более что нет никакой справки. Так мы можем всю Чечню сюда привезти.

– Вы закончили? – перебил ректор. – Мы принимаем только тех, кто достоин. Для этого и экзамен. А кто с кем воюет и зачем воюет, не наше дело. Но это, однозначно, плохое дело. А мы хотим и должны сделать доброе.

Отповедь оппонента не убедила, он еще пытался выступать, и тогда ректор жестко постановил:

– Эдуард Константинович! Сейчас будет экзамен и ваша оценка будет учтена. Начинайте!

Я весь дрожал от напряжения и волнения и боялся смотреть на Шовду. А она несколько срывающимся голосом объявила:

– Клод Дебюсси, «Мама».

Что-то во мне резко дернулось. Не я должен был быть здесь, а ее мать… Мне стало очень плохо, снова гортань перехватывает. Почему я не взял с собой воду? – обожгла мысль, ведь я сам могу испортить ей экзамен.

Выйти невозможно – я сижу в углу, и, чтобы пройти, надо поднять почти всех членов комиссии и этого лысого профессора. Я напрягаюсь, чтобы перебороть удушье, боль и страх… Лишь чуть позже заметил, что об этом уже не думаю, меня как-то незаметно обволокла музыка, прелесть мелодии, я упивался ею, а представлял, что рядом моя жена, мама Шовды. И как она счастлива, довольна! Я был потрясен и чуть не сорвался на аплодисменты, но в зале гробовая тишина, а Шовда вновь встает от инструмента и объявляет:

– Клод Дебюсси, «Музыка слез».

В отличие от первой, эту прекрасную композицию я слышал в исполнении Шовды очень много раз, и мне показалось, что сейчас она исполняет просто мастерски. Но в зале опять ноль эмоций. Только ректор выдал:

– Что-то все очень грустное.

– Клод Дебюсси, – вновь объявила Шовда, – «Нежность».

Эта мелодия вовсе очаровательна. Даже атмосфера в зале стала действительно теплой, нежной, трогательной.

– Браво! – сказал ректор и похлопал.

Почти все его поддержали, а вот лысый профессор вскочил:

– Все это хорошо. Хорошо заучено и исполнено. Но она поступает на факультет «Музыкально-театральное искусство». Квалификация – оперный певец, преподаватель.

Я сразу вспомнил, как Шовда боялась: «Не дай Бог, попросят спеть, а голоса сейчас нет». Этот ретивый профессор именно о том самом:

– Важнее вокальные данные.

– Разумеется, – согласился ректор. – Что у нас, скажем так, на десерт? Шовда, дорогая, помнится, вы на капустнике такой тембр выдали.

– Нет-нет, – возразил оппонент. – Хватит заготовок. Есть программный материал. Путь исполнит Римского-

Корсакова, арию Любаши из оперы «Царская невеста».

В зале появился недовольный гул.

– Это и на дипломе тяжело, – сказала одна из преподавательниц, – а вы на вступительном. Она не оканчивает консерваторию, а лишь поступает.

– Я знаю, – завизжал профессор. – Но наша уважаемая абитуриентка заканчивает наше музучилище и одновременно пытается поступить в консерваторию. А консерватория не проходной двор, и мы не позволим наш вуз унизить… В программе эта ария есть? Я всех спрашиваю.

– Есть, – ответили ему почти хором.

– Вот и пожалуйста, – развел руки Эдуард Константинович.

– А как без музсопровождения? —отреагировал ректор. —

Тут нет условий.

– Это вы назначили экзамен в своем роскошном кабинете, а не в зале… Пусть исполняет без музыки. Какая разница. Мы оцениваем вокал. Это предусмотрено Правилами приема. А абитуриентка может и даже должна аккомпанировать себе на инструменте – ноты, я думаю, здесь есть.

Женский голос:

– Здесь нет нот.

– Пусть поет, – настаивает профессор. – Я прошу, требую и имею право как член экзаменационной комиссии. Разве я не прав? – обращается к ректору.

– Правы… Пожалуйста, – все взгляды опять к Шовде.

Она стоит. Объявила арию. Кашлянув в кулачок, только начала и сорвалась. Одна пожилая женщина поднесла ей стакан с водой. Отойдя в сторону, отвернувшись от всех, Шовда отпила пару глотков, поставила стакан на стол, вернулась к роялю. С повторной попытки Шовда начала хорошо, но в конце первого куплета, там где надо было до предела повысить голос, как она позже пояснила – колоратурное сопрано, вновь сорвалась. Как увядший осенний листок, она как-то разом сникла и, словно ее ноги уже не держат, медленно опустилась на стул перед роялем. Вся согнулась, голова почти между колен. По ее вздрагивающей спине было понятно, что она плачет. Эту паузу нарушил тот же лысый профессор. Он встал, развел руками, победоносно оглядывая всех:

– Ну, вот видите. Оценка налицо… Конечно, жаль. Лишь что-то вызубрила из Дебюсси. Но, мне кажется, что в Чечне даже такая музыка и такое искусство вовсе не нужны.

От этих слов у меня в груди что-то защемило, вскипело, и я готов был Бог знает что вытворить, хотя бы заорать от возмущения, но меня опередила Шовда – она бросилась к выходу, и тут ей дорогу преградили. Очень высокая, довольно пожилая, худая, но еще крепкая и строгая женщина буквально силой повела ее обратно к инструменту, усадила на место и, оглядывая всех, выдержала некую паузу:

– Товарищи, – со старой закалкой сказала она, – как вы все знаете, я руководитель этой девушки, это мой курс. И я, и моя педагогическая деятельность, соответственно, подвергаются вашей оценке, и поэтому я тоже имею право на некоторые поставленные вопросы ответить.

В это время она положила руку на плечо Шовды:

– Здесь сказали, «что-то вызубрила из Дебюсси». А я вспомнила слова этого гения: «Музыка начинается там, где слово бессильно». Это я к тому, что в Чечне нужна именно такая музыка. Надо их учить, и надо было раньше и сейчас посылать туда не танки и самолеты, а симфонические оркестры и оперные труппы.

– А, может, балет?

– Да! Если надо, и балет, но не дивизии и полки…

– К чему эта агитация?! – вновь возмутился профессор.

– А к тому, уважаемый Эдуард Константинович, что в 1944 году вон тому мужчине – это отец Шовды – было всего два годика, а его, как и весь народ, решили репрессировать – все оказались враги народа, даже дети. На защиту этого ребенка встал его отец, наш, видимо, ровесник, и его расстреляли. А уже после выселения и мать от тифа умерла. А этот ребенок чудом выжил. Сегодня это взрослый человек, и он хочет, чтобы его дочь стала музыкантом.

– Но хотеть и мочь – разные понятия, – перебивает профессор.

– Может, и разные. Но не в данном случае. Вы все… мы все знаем способности этой девочки. Но ведь вновь беда. Уже на пороге аж двадцать первого века наши правители вновь решили наказать непокорную Чечню, вновь послали туда танки и самолеты, и как мы знаем, в том году от ракеты погибли ее мать и старший брат. Судьба другого брата – неизвестна, но известно, что он тяжело ранен.

– Господа, простите, – вскочил профессор. – Я, конечно, сочувствую. Но у нас ведь не богадельня, а консерватория. И есть строгие правила приема всех абитуриентов.

– Вот об этом я и хочу сказать, – в свою очередь перебила руководительница Шовды.

Она быстро подошла к столу ректора, взяла какие-то документы, вернулась на прежнее место рядом с Шовдой.

– Вот наши Правила приема. И тут есть отдельная глава: «Преимущественное право зачисления предоставляется:

а) детям-сиротам и детям, оставшимся без попечения родителей;

б) гражданам в возрасте до 20-ти лет, имеющим только одного родителя-инвалида I группы.

– А разве этот мужчина инвалид? – возмутился тот же профессор.

– Инвалид не тот, кто без руки, а у кого жизнь и душа загублены, – нервничает руководительница. – И, наконец, пункт «м» – «военнослужащим, выполняющим задачи в условиях вооруженного конфликта в Чеченской Республике и на прилегающих территориях».

– А разве она военнослужащая? – спросил профессор.

– Уважаемый коллега! – еще более повысила голос руководительница Шовды. – Всегда есть и должны быть неписанные правила… А она, – снова по-доброму, по-матерински она положила руку на плечо Шовды, – не военнослужащая. Ее участь гораздо печальнее, она – жертва войны, – тут ее голос дрогнул, она сделала паузу.

– У вас есть предложение? – спросил ректор.

– Да… Арию Любаши мы как эталон изучаем, и она в программе есть. Но не только на вступительном экзамене, но даже на выпуске из консерватории ее мало кто достойно исполнит. И редкая солистка Большого ее исполняет.

– Пусть попробует другую вещь, – предложил кто-то.

– Да, – поддержали другие.

– Спасибо, друзья, – улыбнулась руководительница. – Если честно, то я не прошу снисхождения к ней. У Шовды, и вы это знаете, прекрасные данные. Ей надо прийти в себя после стольких потрясений.

– Вот и правильно, – вновь подал голос лысый профессор, – пусть поступает снова через год.

– Через год меня, может, не будет, – теперь вновь стал жестким голос преподавательницы. – Кстати, и вас тоже.

– Чего?

– Того! – она небрежно махнула рукой. – А за ней будущее – и Чечни, и России! И для этого будущего мы должны сохранить новый, светлый, музыкальный путь.

Кто-то захлопал. Почти все поддержали. А воодушевленная руководительницы продолжила:

– Коллеги, друзья! Сегодня неординарный случай. Так получилось, что сейчас идет экзамен не только для этой девочки, но и для всех нас. Я бы сказала экзамен на зрелость и наше свободомыслие… неужели мы, люди искусства, не понимаем, что творится у нас в стране, и одобряем эту войну?! Неужели мы можем делить людей по национальному признаку?

– Только по исполнительскому мастерству, – выдал лысый профессор.

– Вот именно. И поэтому я вам кое-что сообщу, как руководитель. Мы все помним и любим Елизавету Абрамовну – царство ей небесное. Так вот Шовда у нее не только училась, но и жила. И она мне рекомендовала взять ее под опеку. И я тоже очень привязалась к ней и полюбила эту девочку. И скажу, что она сегодня по понятным трагическим причинам сорвалась, но мы должны помочь. А она не просто подающий надежды исполнитель, но и подающий надежды композитор, и этот дар – дар сочинения музыки – у нее, несомненно, есть… Она написала несколько композиций, одну из них под названием «Небо – Стигал» я прошу ее сейчас исполнить, а вас – оценить.

От услышанного я весь сжался, в зале возникло какое-то напряжение, а руководительница теперь продолжила как конферансье:

– Уважаемы коллеги! Прежде чем мы услышим и оценим эту композицию, я хотела бы сказать несколько слов об истории этого сочинения… Чеченцы еще сохраняют свою самобытность и патриархальность. Даже в именах. Так, Шовда на чеченском – родник, родничок. А отчество у нее Стигалаевна, – она посмотрела на меня. – У ее отца совсем редкое и красивое имя – Стигал, что означает – небо!

Все посмотрели на меня. Это мимолетное внимание я еще как-то выдержал. Но когда она стала говорить об авторе текста Руслане, о его судьбе, о судьбе его матери Ольги Сергеевны и его бабушки, о моей роли в их жизни и о том, что посвящено стихотворение мне, я от нахлынувших воспоминаний совсем сник, опустил голову, не хотел все это слышать. До того, по сравнению со смыслом самой жизни и смерти, мне показались мелкими все эти пересуды и переживания, что просто хотелось взять за руку Шовду, всех поблагодарить, а заодно и послать подальше с этой их музыкой и искусством, и уйти. Однако я еще был способен здраво рассуждать. Пока я мучительно пытался на что-то решиться, ласково полилась музыка, потом родной голосок Шовды и песня «Стигал» – не обо мне, а о бесконечном, голубом, светлом и безграничном небе. О свободе. О любви к жизни, к людям, о покаянии… Я ведь не первый раз эту вещь слушал. Однако здесь мотивация другая, обстановка другая, слушатель другой и исполнение другое. Теперь я мог поднять голову… И вдруг все замерло. Тишина.

– Спасибо! – сдержанно сказал ректор. Все захлопали.

…Шовду приняли. Еще долго мы все пребывали в этом зале. Поздравляли и Шовду, и ее руководительницу, и меня. А я запомнил и так скрупулезно описываю этот экзамен по двум заключительным аккордам. Этот лысый профессор подошел ко мне, пожал руку и попросил прощения. А когда все члены комиссии вышли, ректор сказал:

– Шовда, дорогая, в этой вещи что-то такое непонятное для нас есть… Пожалуйста, еще раз исполни «Стигал»…

19 мая, утро

В датах моего дневника есть понятная закономерность. Обычно я пишу в ненастные дни и ночью, когда мне не спится. Последние дни были очень погожие. Я много работал, ходил по горам. Закончил дельтаплан. Так и хочется полететь. Жалко, что Максима рядом нет, больше нет. Хотя последнее, конечно же, неправда. Я его и всех, кто был близок по жизни, часто вспоминаю. Уже воспоминаниями живу. Круг общения до критического сужается. Такова жизнь. По этому поводу я вспоминаю слова дяди Гехо: «Самая великая бедность – бедность на людей».

– Что это значит? – поинтересовался я, зная, что вокруг него большая семья.

– Постареешь – поймешь, – улыбнулся дядя Гехо.

Теперь понимаю – нет рядом друзей, близких, да и просто сверстников. Не с кем пообщаться. Да еще я не могу говорить. Наверное, поэтому пишу…

Так. На чем я ранее остановился? А! «Стигал». Эта песня «Стигал» – небо, значит. Да, так меня зовут. Это не настоящее имя, так меня назвал дядя Гехо. А настоящее пропало вместе с родными и близкими в 1944 году.

…Как говорят, зима 1944 года была очень холодная и снежная. Мне было тогда два года, и я ничего этого не помню. Знаю только то, что мне рассказали очевидцы, до чего я сам со временем докопался. Депортация, а точнее изгнание, геноцид чеченского и ингушского народов, началась 23 февраля, и это был первый этап – на равнине, в предгорье и в легкодоступных местах, куда транспорт доходил. А в нашем альпийском высокогорье эту операцию начали 28 февраля. В то время здесь техника никогда не бывала и не могла быть – ни мостов через горные речки не было, ни дорог. Вот в такой изоляции было наше село. А наш дом совсем на отшибе. Для выселения нашего села был создан специальный горный батальон, на вооружении которого – кони и ишаки, кстати, конфискованные у местного же населения. В тот год, как никогда, навалило много снега, и эта операция очень усложнилась. В день изгнания всем жителям села был отдан приказ спускаться пешком по горным тропам вниз. Кто не может идти – остается. Моя мать с тремя детьми (я средний) вынуждена была уйти, а отцу позволили остаться с больной матерью, моей бабушкой. У меня еще было два дяди. Один на фронте как раз в тот год погиб. А второй, что самый младший, в те дни ушел в горы – то ли он знал о надвигающейся беде, то ли пошел искать пропавших лошадей. О нем известно лишь то, что стал он абреком, и, видимо, был уничтожен. А моего отца с бабушкой (и таких немощных в округе набралось более двух десятков) собрали в одном месте. Их надлежало расстрелять и сбросить в пропасть. Для этого оставили в горах один взвод. Командир этого взвода – здоровый, молодой, крепкий сибиряк – говорят, отказался это сделать. Тогда через день с самолета скинули парашютный десант. И они прежде всего неудачный взвод расстреляли и – в пропасть. Потом взялись за местных. Кто-то, может, даже мой пропавший дядя, это все видел. А одна женщина, ее легко ранили и она упала на трупы, выжила. Она как-то сумела добраться до равнинной местности. Ее обнаружили и тоже отправили в Казахстан. Даже я ее помню – она дожила до преклонного возраста, но боялась рассказывать о тех страшных днях, такой в нее вселили страх, а если и рассказывала, то только шепотом и сквозь слезы.

Потери нашей семьи начались в самом начале. На крутом заснеженном перевале одна лошадь под тяжестью груза не удержалась и покатилась с горы в пропасть, увлекая за собой трех человек, в число которых попал и мой пятилетний старший брат. Затем, когда вброд пересекали быструю горную речку, моя мать, держа меня и полугодовалую дочь на руках, поскользнулась и упала с нами в ледяную воду. На ночлег колонну спецпереселенцев разместили в неотапливаемой школе Харачоя, а на утро на машинах всех доставили в Гудермес на железнодорожный вокзал, погрузили в скотские вагоны и отправили в долгий путь, без еды и воды. Сестра умерла от переохлаждения.

Высадили нас в пустыне Кара-Кум. И там поселили в хлеве для скота. Началась эпидемия тифа. Почти все, в том числе и моя мать, умерли. Потом приехали санитары в противогазах, и, чтобы зараза не распространилась, всех оставшихся в хлеву больных подожгли. Огонь дезинфицировал все.

Я оказался крепким, не заболел. Меня отвезли в город, видимо, на карантин, положили в больницу, а потом я попал в детский дом, куда явился за мной дядя Гехо. Когда он увидел меня, его поразили, как он позже много раз повторял, мои большие синие глаза, и он подумал:

«Стигал санна лилу сийна бIаьргаш».

С тех пор он называл меня Стигал, настоящего имени я не знал, а в детдоме записали Алик. С этим именем я жил до 18-летия, а когда получал паспорт, имя поменял.

Стигал – имя редкое, даже редчайшее. Может, оно и с языческих времен, но чисто чеченское, и мне нравится, хотя и необычное, и все при первом упоминании переспрашивают. И мне, особенно по-молодости, часто говорили – поменяй на более привычное. Однако я об этом даже не думал и правильно делал, и судьбе благодарен, что мой младший сын при сложившихся обстоятельствах все свои данные в новых документах поменял, а отчество сохранил. И может быть, он, как и многие-многие другие, в безвестности пропал бы, но это редкое отчество «Стигалаевич», точнее первые пять букв, в его документе чудом сохранилось. А иначе никто бы его не опознал. И мне бы не сообщили. А все обстояло так.

После экзамена Шовды я вернулся в Грозный. Середина 2000-го года. В принципе ничего не изменилось – война. А я вновь вышел на работу – нефть добывать и прокачивать всегда надо. И я работал, но не так ретиво, как прежде, потому что у меня иная стояла задача – найти хотя бы тело младшего сына. Что я только не предпринимал, а ведь время и ситуация очень тяжелые, и даже из села в село проехать, а тем более от дороги отклониться, очень опасно: и мины, и авиация, и все эти вооруженные люди, которые на всех смотрят лишь через оружейный прицел… Словом, война. Но я, и это так, ничего почему-то не боялся. Я объездил все горные села, куда пропускали, у всех расспрашивал. В горных селах людей почти нет, а к нашим, высокогорным, и близко не подпускают. Я, рискуя, облазил устья многих горных рек, потому что по данным начальника нашей охраны (он для меня постарался) просочилась информация, что где-то в русле реки сына ликвидировали. Кстати, я нашел несколько неопознанных трупов и даже свое ДНК для анализа и сравнения сдал – тщетно. Я был в моргах Ханкалы, Владикавказа, Ростова. Так и лето прошло. Была уже поздняя осень, когда мне сказали, что какой-то старик на проходной спрашивает меня.

– Стигал – ты? – он долго разворачивал старый, грязный носовой платок, что-то достал, протянул мне, – вот…

Помятый, растрепанный, словно изжеванный, документ, фотография в воде полностью обесцветилась, почти все расплылось, и лишь мое имя как часть отчества чудом сохранилось – «Стигал…», Стигалаевич.

– По этому редкому имени я тебя нашел. Имя красивое. Участь не очень. Но что поделаешь – война… А может, это и не твой сын?

…Истерзан, изрешечен, хищниками погрызен, но мой, и никакая экспертиза не нужна. Я своего сына даже таким узнал, к сожалению. Но это, как ни странно, и хорошо. Потому что самое страшное и тяжелое – это безвестность. И конечно, я очень благодарен этому старику, который сделал все, что смог. Старик всю жизнь был егерем, еще при советской власти. Так и жил где-то на отшибе Дишни-Ведено, а теперь, когда жителей в горных селах почти нет, он вовсе одинок. С распадом СССР в егерях Чечня не нуждалась, ни зарплаты, ни пенсии не выплачивались. Он натуральным хозяйством занимался, как сам говорит – на подножном корму жил, сам добывал. И в тот день тоже – была первая декада марта, я как раз работал на Кубе, на другом конце света, так судьба нас развела. Именно тогда со мной приступ случился – волна смерти и туда докатилась. А этот старик вопреки всем опасностям (жить-то надо) в лесу черемшу собирал. Вдруг услышал продолжительную автоматную очередь с перерывом, а чуть позже еще и глухие звуки – видимо, из пистолета, тоже с паузой. Эти места глухие, тихие, и старик, по привычке быть в курсе всего, что в его округе творится, полез на ближайшую вершину. Пока он карабкался, действие, видать, закончилось, он ничего не увидел, только услышал надрывный рев преодолевающего подъем мотора, но и он вскоре за перевалом стих. А дед любопытный, пошел осмотреть местность. Знает, где проселочная дорога к реке выходит, а еще знает, что некогда это было тайное место встречи вооруженных людей всех мастей, так сказать, сходняк. И здесь, старик и это знает, но не притрагивается к нему, есть тайник, схрон боевиков. Там небольшой запас питания, оружия и еще кое-чего. Но главная цель, как полагает старик, – это некая почта, где можно оставить информацию. Правда, в последнее время, на радость старику, сходняки здесь практически прекратились, а тут такое, чего ранее не бывало, – два трупа. Один прямо на дороге. Кто он – трудно понять, хотя сразу видно, что по лесам не шастал – весьма упитан, в чистенькой военной форме без погон. На нем бронежилет: три пули на груди лишь форму продырявили, а потом пули в голову – и все непонятки… Второй лежал уже в пойме реки, прямо у русла. Этот явно из леса – худющ, оброс, даже ботинки порваны, и он, конечно, без бронежилета. Его тело изрешетили: вначале, видимо, стреляли в спину, в упор, потом в грудь… И это был мой сын.

Картина не из приятных, и любой нормальный человек был бы в шоке. И чтобы быть, как говорится, от греха подальше, старик тронулся было восвояси, но потом одумался, ведь на всю округу он здесь один – надо что-то предпринять, хотя бы документы в карманах посмотреть, и земле обоих предать, чтобы хищное зверье это варварство не продолжило. Но в это время по ущелью разнесся рев двигателей – явились четыре вертолета, и один прямо над тем местом завис. Старик в кустах спрятался, подумал, что днем что-либо предпринимать небезопасно, решил в сумерках вернуться. Но вновь не удалось – он был буквально в пятидесяти метрах от места убийства, как снова услышал нарастающий гул моторов, теперь приехали БТРы. Он видел, как одного, что был в бронежилете, стали погружать в машину. И тут выяснилось, что у них собака, и она лаять стала. Старик стал быстро уходить. Лишь услышав рев удаляющейся техники, он решил вернуться, и вновь – нарастающий гул, вновь вертолеты – они сходу пустили в тот пятачок ракеты и улетели.

Было совсем темно, когда старик из любопытства все же вернулся, – и схрон-тайник, и место тайных встреч боевиков – все искарежено, все уничтожено. Старик об этом инциденте попытался поскорее забыть – сколько их было за две войны, да в ту ночь в пойме реки хищники за добычу дрались, шакалы лаяли. «Что-то не то», – подумал старик и еще до зари пошел в ущелье к реке и там обнаружил труп. Накануне федералы своего забрали, а этого в речку. Далеко не уплыл, на мелководье застрял. Старик оттащил его к лесу и, как смог, захоронил.

…Лишь два года спустя, после многих мытарств я получил разрешение военного коменданта перезахоронить младшего сына на кладбище в моем родовом селе. Рядом с могилами жены и старшего сына появился еще один холмик… скоро должен будет появиться еще один – я уже знал свой диагноз. Просто доживал. Вот только за Шовду переживал. Но что я мог сделать? Врачи полгода, максимум, год жизни дали. А я уже пять прожил. И чувствую себя нормально. По крайней мере, ни один из моих сверстников, даже вроде бы здоровых, так по горам не бегает. Вот что значит мотивация! Ведь должен отомстить! И отомщу!

6 июня, вечер

Как я уже писал, только у нас в стране, кажется, есть поговорка – не зарекайся от тюрьмы и сумы. В моей ситуации надо бы добавить – и онкоцентра на Каширке. Я думал, и даже на все сто процентов был уверен, что более никогда не попаду в этот гадюшник – бизнес-центр на человеческом горе. Но, увы, вновь я здесь. Правда, ныне все иначе – Шовда все оплатила, и у меня теперь отдельная палата, даже рабочий стол по-моему желанию поставили. Но это форма, а по содержанию все то же, те же алчные, наглые врачи и медсестры. На сей раз я здесь особо не задержусь. И нынешнее мое лечение почти механическое, и оно уже закончено – просто жду, когда рана вокруг катетера чуть заживет, и я улечу. Нет, не на своем дельтаплане, хотя уже очень хочу. Я успел почувствовать вкус полета на нем. Кстати, из-за него сюда попал. Но я не об этом… А почему не об этом? Таком прекрасном, завораживающем, восхитительном! Как это здорово и как захватывает дух, когда ты как орел – ну, может, не как горный орел, но хоть какое-то подобие – взлетаешь и паришь над горами. До сих пор это ощущение полета и почти невесомости владеет мной. Наверное, как наркоман, уже испробовав раз, другой, даже не совсем удачно, я все равно мечтаю и хочу летать. Чуть-чуть, хотя бы на мгновение почувствовать восторг полета и свободы, а не ползать по этой бренной земле. В эти дни я часто думаю о Максиме. Ах, мне бы сейчас его опыт и совет. И я вновь и вновь вспоминаю, как он, только сутки проведя в воюющей Чечне и уехав домой, сказал, что весь адреналин вышел, и он более не хотел в жизни рисковать, забросил все, в том числе и дельтаплан. Стал жить спокойно, размеренно, как простой обыватель, просто стал наслаждаться мирной жизнью. От этого очень располнел, и как сказал его лечащий доктор: «Привыкшее к нагрузкам и рискам сердце, а может, и душа, не вынесли этого покоя». А у меня, может, я и восхваляю себя, все наоборот – две войны здесь прожил, почти все и всех потерял, а этот адреналин, про который никто ничего толком не знает, вдруг появился. И я знаю, что меня называют сумасшедшим, свихнувшимся от горя, болезни и лет. А для кого-то это просто ребячество. Но я очень хочу жить! Знаю, что недолго осталось. Но я хочу хотя бы этот отрезок, последний отрезок, полноценно, свободно в полете прожить!

В середине мая, как обычно, в горах воцарилась тихая, теплая, по-настоящему весенняя пора. Все зацвело; такие краски, такой дурманящий аромат альпийских лугов. И все запорхало – пчелки, бабочки, птички, жучки. А всяких вредных мух и комаров здесь не бывает – райский уголок! Здесь надо жить, свободно жить, а значит, летать. Поэтому я несколько дней занимался своим дельтапланом, а когда закончил, решил, как и у Максима, соорудить некий ангар для дельтаплана на чердаке, чтобы сильным ветром не унесло. А в последний момент подумал: «Затащу я аппарат на чердак – потом и не вытащу. Попытаюсь-ка полетать». Я уже прочел пару книжек по дельтапланиризму. Но это теория, а на практике оказалось очень непросто. Во-первых, день должен быть безветренным или маловетреным. Во-вторых, и это самое главное, надо правильно уловить направление нисходящего потока. А в-третьих, начинать надо с небольших и пологих склонов, обязательно под наблюдением инструктора, а первые полеты, вообще, только в паре с ним. Последнее невыполнимо, да и начинал же кто-то один, без всякого инструктора и теории. Так и я буквально загорелся… Рядом с моим домом, прямо под родником, на скале огромный выступ, и далее – пропасть и… необъятный простор над ущельем. Именно туда и спадает родник. Раньше я к краю этой пропасти даже подходить боялся: илисто, скользко, высокая трава, и я всегда вспоминал стихи Лермонтова о горном роднике:

…Меж длинных трав прозрачно и светло,

По гладким камням в бездну ниспадая,

Теряется во мраке, и над ней

С прощальным воркованьем вьется стая

Пугливых, сизых, вольных голубей…

Теперь я частенько стою на краю этого головокружительного обрыва: присматриваюсь, даже словно прицеливаюсь – смогу ли я отсюда полететь. Смогу, хочу и даже должен. Но до этого надо потренироваться на более спокойных, пологих и безопасных участках. По правде, я даже не представлял, что все будет так непросто, тяжело и страшно. Страшно попасть в ситуацию, когда ты словно в невесомости и от тебя почти ничего не зависит. С третьей попытки я немного взлетел, но так испугался этой свободы полета, что весь сжался, потащил аппарат вниз, чуть его не разбил, ногу до крови ушиб. А как я устал! Просто выбился из сил от напряжения всех мышц и страха. Вернулся я домой разбитый и удрученный. Хотел было дельтаплан на чердаке поставить, да так устал, что бросил у дверей, а сам спать. И вижу сон, который часто снился в молодости, один к одному: я забираюсь на какую-то непонятную высоту, и меня охватывает леденящий страх – не знаю, как спуститься, а высоты боюсь, кажется, вот-вот не удержусь и полечу вниз, разобьюсь. Просыпаюсь в ужасе, весь потный, и вновь заснуть боюсь, не дай Бог, вновь это все повторится. Давно я этот сон не видел. Видимо, он снится только в молодости, когда ты куда-то стремишься, о чем-то возвышенном и великом мечтаешь, когда ты думаешь только о вечном, и тебе кажется, что вся жизнь впереди. А подсознание подсказывает – все в меру, не лезь очень высоко, там рискованно, опасно, и слезать очень больно и страшно. Но на сей раз я вновь во сне залез на какую-то невероятную высоту, а она, как тонкая вершина дерева, вся качается – то ли тебя сбросить хочет, то ли сама обломаться боится. Да на сей раз я не боялся. Наоборот, восторгался азартом и даже как-то бравировал смелостью. А когда проснулся и, пытаясь анализировать свой сон, понял, что по молодости чего-то возвышенного хочешь достичь, но рисковать не надо и не решаешься, ведь ты уже во многих ипостасях: сын, пусть и приемный, друг, коллега, муж, отец, кормилец и так далее, словом, все впереди и многое от тебя зависит. А сейчас? А сейчас все позади. Та ветка, по которой ты всю жизнь куда-то взбирался, уже давно обломилась, сгнила, и от тебя ничего и никто не зависит, все в прошлом. Все было зря? Все понарошку? А ты, как пустышка, завис в воздухе: и не взлетаешь и не падаешь – никчемный удел, печальный итог. Ты одинок! Страшно. Как в могиле страшно. Задыхаюсь. Я выбежал из дома. Мрак. Очень прохладно. Тишина, лишь речка что-то там шепчет. Луны нет. Темно. Небо темное-темное и миллиарды звезд, как миллиарды искр – искр жизни, света и будущего смотрят на тебя, …зовут. Куда бы полететь? Какую звезду выбрать? Где же мои родные и близкие? И мне захотелось сейчас, именно сейчас, посреди ночи, пойти к тому месту, куда и днем никто подойти не смеет, откуда «по гладким камням в бездну ниспадая, теряется во мраке» наш родник. И я уже направился туда, и никакого страха, никаких мыслей, мечтаний или идей. Я словно отключился от реальности. Все прошло, а впереди полет и облегчение, и гармония. Я всех простил, и меня, я надеюсь, все простят. Почти на ощупь, но я уже добрался до того места. Вот меня укололи кусты терновника, вот я глажу жесткие листья осоки, чувствую липкий, скользкий ил под ногами, и камни отполированы водой, и звонко родничок журчит. Напоследок через свой катетер я как-то попытался выпить сладкой, студеной воды, обмыл лицо, руки. Потом встал как по стойке смирно. Подо мной черная, бездонная пропасть мрака, куда я хочу нырнуть. Удивительно, но был я очень спокоен. Даже стук сердца не слышу – отстучало, отболело, отживает. Тишина… И вдруг я слышу, как горы говорят. Обо мне говорят. Говорят, что дядя Гехо мне зря дал имя Стигал. Мне надо в бесконечное небо смотреть, к звездам стремиться, а я – в бездну. Словно зарядом сверхтока меня от края пропасти отшвырнуло. Колючки терна с упреком ужалили. Я пополз вверх, потом побежал к дому.

Еще до зари мой красно-белый дельтаплан взбирался на пологую вершину, оставляя на росистой траве неровный, но ползучий след наверх. С первыми лучами солнца, приветствуя рассвет, я осмотрел с этой вершины весь Кавказ. Какая красота, гармония, свежесть и чистота! С такими же чувствами я побежал вниз, и какая-то приятная, мощная небесная сила оторвала меня от земли. Я полетел. Я по-настоящему полетел. И страх был, и волнение. И я пытался как-то дельтапланом управлять. И, конечно, приземлился я не там, где планировал, а еще дальше, ушибся, боль в ноге, и аппарат не удержал, но я испытал за эти две-три минуты такое поразительное удовольствие, как говорится, такой действительно неописуемый кайф, что был просто очарован и потрясен. Я хотел все это тут же повторить и еще дальше полететь, но меня переполняло такое чувство торжества и победы, что я не мог бы снова сосредоточиться. И тут, когда я со своим летательным аппаратом поднимался, услышал гул мотора. Кто нарушил мой праздник? Кого могло сюда занести? Участковый. Вездесущий.

– Ты что? Совсем обалдел?

Я повел плечами.

– Тут нельзя летать!

– А дышать можно? – как-то жестами показал я.

– Ты больной. Здесь рядом погранзона, и они могут запросто замочить.

– Здесь мой дом и моя земля. Что хочу, то и делаю, – мычу я в ответ. Не знаю понимает он или нет, а я продолжаю:

– А кому я мешаю?

– Нельзя! Запрещено! – кричит он. – Приказ!

– Тебе приказ, а не мне, – жестикулирую я. – Ты раб и крепостной, а я у себя дома, я свободен и делаю, что хочу. Понял?

Он, конечно, не все понял, но смысл уловил, рассердился, а я пытаюсь объяснить:

– Хочешь от рабства освободиться? Попробуй. Полети. Такой кайф, наслаждение!

Это он четко понял и отвечает:

– Я не дурак… и жить хочу.

Может быть, мне это не надо было говорить, но он нарушил мой праздник и торжество, да я и не говорил, а промычал:

– А мой сын, сыновья дураки были и жить не хотели?!

Видимо, он понял, насупился и зло говорит:

– Как Бог дал… А тебя в последний раз предупреждаю: еще раз этой дрянью воспользуешься – в воздухе расстреляю. Такой приказ. Понял?

– Ага! – промычал я. – Попробуй!

С этими словами я тронулся вверх. Он преградил мне дорогу, даже попытался силой остановить, но я действовал жестко и решительно – мне, как говорится, терять нечего и отступать некуда и некогда. Уже у самой вершины я понял, что с восходом солнца ветер усилился и изменил направление. И мне надо было успокоиться, сосредоточиться, слиться в гармонии с природой и окружающим миром, да разве эти купленные с потрохами отщепенцы дадут спокойно жить, тем более летать. В общем, мой дельтаплан был уже испорчен, в первое же мгновение направился и полетел не туда и не так. И надо было его выпустить, от него освободиться, но на виду у этого участкового я вначале не хотел, а потом и не смог, а дельтаплан меня с такой силой швырнул, понес, я едва сгруппировался, а меня со всего маху – к земле. Под откос тащил он меня метров тридцать, а может, и более, – пока не отлетело крыло, и тут дельтаплан меня накрыл. Как будто все закончилось, аппарат я кое-как обуздал, но мне очень тяжело, задыхаюсь, дышать не могу и воздуха не хватает. Глянул я на катетер, а там обильно сочится кровь: оказывается, он от ударов грудью о скалы вошел внутрь. Наверное, меня ждала бы мучительная смерть, если бы не подоспел участковый. Он все видел, вначале за голову схватился, а потом подхватил меня и потащил на более ровное место. Потом туда подогнал уазик, погрузил в него и с ревом – на подъем. Я еще соображал, когда мы проезжали мимо моего дома, и я хотел что-то сказать, а потом от этой тряски и от нехватки кислорода я стал терять сознание. В больнице Ведено врачи мне никак помочь не смогли, а вот в Шали оказался на месте опытный специалист. Он вычистил мой катетер и догадался подвести кислородный мешок с принудительной подачей воздуха. Я сразу пришел в себя. Ожил. С этим же кислородным мешком я в тот же день вылетел в Москву. Здесь в аэропорту меня уже ждали Маккхал и зять, прилетевшие из Вены. Шовда прилететь не смогла, у нее не оформлены документы, да и ребенок мал. Но она уже сделала все необходимое: когда деньги есть, много денег, то в онкоцентре тебя на руках носят.

У меня теперь здесь отдельная, большая палата, персональная медсестра и даже сиделка – им тоже не хило заплачено, и доктор частенько заглядывает и все выпытывает, где мне такой хороший катетер поставили, за какие деньги и как я себя с ним ощущаю? У него, как обычно, свой расчет, свои заботы в конкурентной борьбе за клиента. А у меня свой. Как только все на место поставили, и стал я спокойно дышать – все пытался звонить участковому в Чечню. А он не берет трубку, потом вовсе отключил связь, а ночью позвонили с незнакомого номера, оказывается, соседский мальчик:

– Тебя просили не беспокоиться. Все убрали, и дельтаплан на чердак затащили… Так велено передать, – сброс сигнала.

Я спокойно вздохнул. Все-таки участковый не сука. Видимо, и мою снайперскую винтовку спрятал. Ведь я ее в доме оставил и, когда мимо дома последний раз проезжал, о ней ему хотел сказать.

Вот такая жизнь. Сам при смерти, а другого убить, отомстить все же грежу. Псих? А может, так и надо?!

8 июня, утро

Я еще здесь, в онкоцентре. Конечно, эту контору не сравнить с клиниками Европы, хотя вроде бы оборудование и врачи здесь тоже неплохие. Вот только отношение к больным здесь как к клиентам. Однако за меня солидно заплачено, поэтому отношение – как к барину. Доктор сам ко мне в день по два-три раза заходит, и мы подолгу общаемся. Мне кажется, это не только оттого, что так заплатили, у него, как он сам выразился, «свой, чисто эмпирический интерес». Он потрясен – все мои анализы хорошие, и я чист, будто онкологии не было. И он все выпытывает, как и где меня лечили в Европе? Сколько курсов, и какая доза радиации применялась в радиоцентре? Я ему все, как есть, как было, пишу, но он очень пытливый, и это понятно – его бизнес, и он спрашивает:

– А чем питаетесь? Где живете? Все время в горах? Видно, там и воздух, и вода – целебные. То-то цвет лица у вас – ну просто… – он, наверное, чтобы не сглазить, сплевывает через левое плечо. – Хотел бы и я побывать там, посмотреть.

Потом, как обычно, просит меня раздеться, осматривает рану:

– Еще пару дней надо, чтобы основательно зажило… А вот мозоли на руках – это вы так работаете?

– Угу, – мычу я.

– Но самое поразительное, – продолжает доктор, – это ваши глаза: они так изменились, посветлели. И, самое главное, взгляд – вы смотрите, словно прицеливаетесь.

– У-гу-гу, – смеюсь я, а он расспрашивает:

– Отсюда к себе в горы или к дочке в Европу?

– Гу, – тяжело выдыхаю я.

Это для меня сейчас очень сложный вопрос. Понятно, что дочка зовет, и хочется ее повидать, и внука увидеть, и катетер надо проверить, может, заменить. Однако в горы тянет больше. Там дела, то есть очень важное дело. Что с хозяйством, с домом, а главное, что с винтовкой? Ведь я как приехал? И что ни говори, я привык к своему одиночеству, к своим горам, к тому воздуху, роднику, пчелам, к простору и, конечно, к свободе. Понятно, что и там свои проблемы есть, и заботы есть, но там я дома – я там хозяин, и, пока еще живой, пытаюсь отстоять свою честь, свою свободу, свои традиции, еще я обязан отомстить, и тогда я действительно буду свободен. Свободно жить, дышать, летать и умирать! Вот мечта, вот что значит моя свобода!

А здесь, хоть сейчас и условия завидные, все равно как в больнице или даже в клетке. И если честно, то мне даже в коридор выходить не хочется. Столько здесь бедолаг: несчастных, бедных простых людей, которые, продав последнюю буренку или даже избу, чтобы оплатить лечение, приехали сюда. И если бы еще прямо в холле не висело огромное объявление «Лечение и все услуги – бесплатно. Гарантировано государством». Но я-то все знаю. Теперь все знаю. И еще давно знал, что в моем теле, как и в душе, как и в сознании, обитает зараза! А как иначе? Любая тяжелая болезнь – это последствия уныния и тоски, непроходящей тоски. В таком я был состоянии, и я знал, что те приступы удушья, что возникали у меня, – не просто так. Процесс шел, и я как-то, когда брился, заметил, что на шее с левой стороны появилась вроде безболезненная опухоль, и она даже растет. Чтобы все это не видеть и об этом не думать, я просто перестал бриться, отрастил бороду, что в Чечне очень модно и практично. Да вот только Шовда, когда впервые после гибели матери и старшего брата приехала в Чечню на перезахоронение младшего, опухоль заметила и со слезами на глазах взяла с меня слово, чтобы я приехал Москву на обследование. Это было в аэропорту Слепцовская, когда я ее провожал. Кстати, там вдруг перед нами появился внук дяди Гехо. Как положено, очень вежливо обнял меня, спросил, как здоровье, дела и прочее. В общем, традиционная тактичность. Но я, после того, как узнал, что он вымогатель, уже имел к нему некое предвзятое отношение, а тут я вдруг заметил, что он посмотрел на мою дочь, скажем так, не по-родственному. Впрочем, что удивляться, и не отцу об этом говорить, но на Шовду здесь обращают внимание: высокая, стройная, глаза мои – большие, синие, и даже в трауре она грациозна. Так что я о взгляде внука дяди Гехо тут же забыл; вот только Шовда, как он отошел, бросила злобно вслед:

– Подонок!

– Как ты смеешь так?! – возмутился я. – Ты разве не знаешь, что его дед дядя Гехо для меня святой!

– Знаю, – спокойно ответила. – Но этот стукач.

– Что!?

– Все говорят.

– Какое твое дело до чужих сплетен.

– Ты и сам это знаешь, либо догадываешься, – твердо сказала Шовда, и как бы в сторону:

– Достал он меня.

– Что значит «достал»?

– Да так, – она махнула рукой и перевела тему разговора на мое здоровье – ее встревожила опухоль у меня на шее.

Выполняя ее наказ, я пошел в больницу, хотя в жизни практически не болел, разве что мелкие простуды бывали. А какие больницы во время войны? Но врачи были, и мне сразу же после визуального осмотра дали направление в онкоцентр Ростова-на-Дону. Что ни говори, а это тоже тяжелый психологический удар, который я никак не ожидал. Однако еще большее потрясение я получил позже. Почти весь состав поезда Грозный – Ростов направляется в этот лечебный центр – онкобольные и сопровождающие. И это закономерно, ведь рак – болезнь уныния, тоски, тревоги и потери. Потери жизни. Это следствие и итог войны.

Мне повезло – в онкоцентре Ростова работал профессор-чеченец. Он помогал всем землякам и меня обследовал, после чего сказал:

– Все ваши горести и невзгоды взяла на себя щитовидная железа. Ее половина. Пока это доброкачественное образование, но его лучше удалить. У нас это не делают. Надо ехать в онкоцентр в Москву… Обязательно. Остальные органы здоровы, и анализы хорошие – вы вовремя обратились. Но имейте в виду – у вас уже солидный возраст, поэтому значительно уменьшите производственную нагрузку, а в меру добавьте физическую. Плюс хорошее питание, и избегайте стрессов и плохих людей. Словом, отныне, впрочем, как и до этого, все в ваших руках. Берегите себя. А опухоль в Москве удалите.

Когда он мне это говорил, Шовда была рядом – она специально прибыла в Ростов на время обследования – и стала меня уговаривать:

– Дада, делай, как доктор советует. Уйди с работы, переезжай в Москву. Я теперь могу зарабатывать немного, проживем.

– Это как? – удивился я.

– Ну, я ведь музыкант – есть концерты, свадьбы…

– Никаких свадеб! Учись! Закончишь консерваторию, а там посмотрим… Не хватало, чтобы ты на свадьбах среди всяких пьяниц пела. Я тебя обеспечу. Понятно?

Она согласилась, но и я дал согласие, что в Грозном поменяю свой быт. Ведь нельзя же жить и работать в служебном кабинете. И Шовда должна домой вернуться, поэтому я решил восстановить свою квартиру – для этого, после долгих-долгих раздумий и сомнений, я все же решился взять в банке большой кредит, для меня действительно большой, – пятьсот тысяч рублей. Риск был. Но это был риск в стабильной ситуации, а она была налицо – прошел Референдум, выбрали первого Президента республики – бывшего Главу Администрации, военных действий почти нет.

Этот кредит был для меня огромным подспорьем, несмотря на проценты. Ежемесячно банк автоматически вычитал из моей зарплаты половину, другой как раз хватало, чтобы содержать Шовду, благо, что она всегда очень экономна, оставалось и мне на жизнь. Я даже не представлял, какое тяжелое и затратное дело ремонт, точнее, восстановление разрушенной квартиры. Почти все деньги уже израсходованы, а еще столько надо сделать. Однако это меня ничуть не угнетало, а наоборот, я очень радовался, потому что уже обрисовались основные контуры, и я, приходя сюда, четко представлял большой, светлый зал, где будет стоять если не рояль, то хорошее фортепьяно, и Шовда будет играть. Рядом ее комната, другая – моя. Но это все я подарю ей, а сам выйду на пенсию – и в горы. Лишь два последних пункта претворились в жизнь. И все потому, что война не закончилась, жертвы не прекратились и так называемая партия войны не угомонилась.

А по хронологии, как мне кажется, все было так. Наш Президент в прямом эфире на центральном канале вдруг заявил, что нефть, добываемая в Чеченской Республике, должна и будет под контролем национальной компании. Мы, в первую очередь нефтяники, приняли это известие с огромной радостью. Это было мужественно, достойно и своевременно. Но пару недель спустя, прямо во время парада Победы на стадионе «Динамо» случился теракт – нашего Президента не стало. Это был жестокий удар для всех. Я, как и все, тяжело переживал эту трагедию. Последствия не заставили себя долго ждать. Из Москвы прислали, как нам объяснили, новый антикризисный менеджмент, то есть прежнее руководство нефтяной компании сократили, а со мной просто не продлили контракт – вышибли на пенсию. После зарплаты в пятьдесят тысяч на пенсию в девять тысяч жить стало непросто. И если бы не взятый кредит, а у меня были небольшие накопления, то я как-то, как и многие-многие другие, жил бы, тем более что Шовда меня постоянно успокаивает, поддерживает и говорит, что так даже лучше, береги здоровье, отдыхай, а еще она как-то странно сказала:

– Новость слышал? Про твоего… нашего родственника…

Телевизор я не смотрю, да и нет его у меня; после увольнения я живу в еще неотремонтированной квартире, приспособил под жилье одну комнату – почти все так теперь в Грозном живут. Я не поленился – надо же такая интрига – пошел и купил местную газету, и ба! Что я вижу! Даже представить невозможно, хотя столько вроде бы невозможного у нас в Чечне за время войн произошло. На первой полосе за героическое служение Родине высшими наградами России награждены несколько человек, и среди них внук дяди Гехо. А уже на второй полосе выясняется, что он назначен временным главой исполнительной и даже военной власти в нашем высокогорном районе. Он же и начальник милиции, и военный комендант – в общем, хозяин-барин-глава! Тут же и его почти доблестная биография. Оказывается, у него аж два высших образования, много, в том числе боевых и трудовых заслуг, да еще и звание полковника присвоено! Круто! И если честно, то я даже обрадовался, что ни говори, а все же свой. И у меня на волне этой, скажу так, легкой эйфории возник план, финансовый план. Сразу оговорюсь, я совсем не финансист, и с деньгами у меня почти всю жизнь были проблемы – почти всегда я жил от зарплаты до зарплаты, ее всегда отдавал жене, она лучше разбиралась в этом. Теперь жены нет и доходов почти нет, но есть план, и я его по телефону обсудил с Шовдой. Дочка с энтузиазмом все поддержала, но когда я упомянул внука дяди Гехо, она сразу оборвала:

– Не получится. И вообще, от него добра не жди.

– Почему ты так к нему относишься? – в очередной раз возмутился я.

– Не знаю… Но что-то гадкое в нем есть.

И тут у меня просто вырвалось:

– Вы встречаетесь? То есть, видитесь?

– Появляется, – процедила она, – якобы как поклонник, словно в музыке что понимает.

Больше я на эту тему не хотел говорить, да и у нас о таком с дочерью говорить не положено. Впрочем, я отмел в сторону всякие плохие мысли – внук дяди Гехо есть внук дяди Гехо. Мы в родстве, к тому же у меня к нему ныне хоть и не меркантильный, а практический интерес есть (хотя, если честно, я и не знаю, что эти термины точно обозначают и есть ли между ними разница). Лучше вернусь к своему гениальному спасательному плану. У нас в республике появился новый банк. До этого был всего один, и назывался он «Военно-полевой». А теперь филиал «Россельхозбанка», и там на большой должности мой бывший работник и даже родственник. Он и подсказал – для становления и развития крестьянско-фермерского хозяйства мне могут выделить кредит, даже те же пятьсот тысяч, причем, на очень льготных условиях. Основа для получения (не считая родства и кумовства) – это наличие свидетельства на владение землей, утвержденного новой властью. И при этом мне подсказали, что каждый район имеет свою ограниченную, но многомиллионную квоту, которая под контролем районного главы. Получилось, что теперь мое дело в руках внука дяди Гехо. Радостный, я помчался в горы, в наш район. Глава, как и все руководство, за железобетонным забором с охраной. Меня не пустили – занят; сказали, завтра примет. Не принял. Потом опять его нет на месте, потом в командировке в Москве. А я сдуру позвонил Шовде и справился о нем:

– Зачем он тебе, Дада?

Я вновь ей все объяснил, а она потрясающую сообщает новость, правда, о которой и я уже не раз слышал:

– Многие из нового руководства Чечни здесь в ресторанах каждую ночь оргии устраивают, деньги швыряют.

– А ты откуда знаешь? – удивился я.

– Все знают.

«Да, знают», подумал я, но у меня ведь свой интерес и я спрашиваю:

– А ты телефон его достать можешь?

– Если надо, постараюсь.

– Надо. Очень надо. Мне обещан кредит.

Через день очень грустным голосом она сообщила номер внука дяди Гехо и посоветовала еще раз:

– Лучше не звони.

– Почему?

– Мерзкий тип.

– Ты это брось про потомка дяди Гехо… Тебе деньги нужны?

– Нет.

– Ты где-то зарабатываешь?

– Так, концерты.

– Только концерты! Смотри! Не позорь меня…

– Это лишнее, Дада… Ты когда приедешь? Тебе надо лечиться.

– Вот скоро с деньгами разберусь и прилечу.

Из-за слов Шовды я не смог в тот же день позвонить внуку дяди Гехо, но на следующий, обстоятельства припирали, набрал номер. Узнав мой голос, он явно встревожился и сразу же спросил – откуда узнал этот телефон? Я не упомянул Шовду, а что-то наплел, мол, дал один знакомый. После этого он справился о моем здоровье, житье-бытье и даже с готовностью выслушал мое дело и попросил перезвонить через пару дней, и даже сам, мол, позвонит, только вот прибудет из командировки. Этот разговор состоялся в послеобеденное время, но мне показалось, что он уже был не совсем трезв, язык слегка заплетался, а может, он просто обедал. Однако это не имело отношения к моему плану, и я сам ему перезвонил. Раз пять в течение двух дней я звонил – без ответа. А потом и вовсе – «данный номер не обслуживается». Было очень досадно, прежде всего за самого себя, ведь дочь-то предупреждала, и она при очередном телефонном разговоре спросила:

– Ну, как?.. Даже к лучшему. От этой мрази добра не будет.

Я промолчал, а она добавила:

– Все, кроме тебя, его ныне знают. Ведь он предатель, за это орден, должность и бабло.

– Что такое «бабло»?

– Деньги.

– Больше на жаргоне не говори.

– Прости… Дада, приезжай, тебе лечиться надо.

По правде, надо было. Я уже чувствовал что-то неладное, общую слабость и апатию ко всему. Но это все, как мне тогда казалось, более от финансовых проблем. Я всегда не мог спокойно жить, когда хотя бы рубль был должен. А тут меня уже дважды устно предупредили, а потом пошли извещения из банка, что я не выполняю условия кредитного договора. А как его выполнять, если зарплаты уже нет. Кто-то мне посоветовал, пусть пишут – это не война, бомбить и убивать не будут, а передадут дело в суд, потом пойдут судебные приставы, и пока суд да дело – годы пройдут. А там, как в старом анекдоте про муллу Насредина, то ли шах помрет, то ли ишак. А то вовсе вновь войнушку затеют, и все она спишет. В конце концов, твой дом разбомбили – пусть восстанавливают. Так в суде и скажи. Может, кто-то так и поступил, но не я. И быть должником я не хочу. Чтобы этот долг надо мной не висел, я решил продать квартиру и земельный участок. Разумеется, посоветовавшись с дочерью. Шовда с любым моим решением согласна и даже рада – тогда я уеду в Москву. Но что значит продать? Помнится, ровно десять лет назад, еще до начала первой войны, я эту квартиру и дом на земле купил у моего коллеги – коренного грозненца, русского нефтяника, который навсегда вынужден был уехать. Теперь я сам бывший нефтяник-пенсионер, но мне уезжать некуда, а выкручиваться из долговой зависимости надо. А что я теперь продаю? Руины. Так что моя квартира – лишь название. В этом доме никто, кроме меня, не живет. И домом назвать тяжело – ни крыши, ни воды, ни, тем более, тепла и прочих удобств нет, даже лестница в подъезде разбита, но я кое-что уже успел отремонтировать и восстановить. И все же это не жилье, зато у меня, как меня еще в детдоме научили, особенное отношение к бумагам, так что документы в строгом соответствии с законом. И только из-за этих бумаг какой-то молодой предприимчивый человек совершил со мной сделку.

Я погасил кредит и, как говорится, с чистой совестью полетел в Москву. Как была Шовда рада, а как я был рад, что мы вновь вместе. Но разве это вместе? Она в своем общежитии. Я на время снял комнату. В мечтах, я ведь опытный специалист-нефтяник, думал устроиться в богатую нефтяную компанию, но для начала необходимо обследоваться – Шовда настаивает, и я сам уже замечаю, что опухоль на шее понемногу растет, общая слабость присутствует, хотя те приступы удушья почти исчезли, и я забыл о них. Даже от одного упоминания «онкоцентр» мне становилось плохо. Да выбора нет, жить надо и хочется, и мы вместе с Шовдой здесь. Она меня всегда сопровождала и поддерживала, а иначе я бы сюда не дошел, а дошел бы – быстро ушел. До того здесь все как-то не по-человечески. Высоченное здание, всероссийский лечебный центр, а начиная прямо от регистратуры сплошь безобразия. Лишь одно маленькое окошко для записи на прием больных, там пожилая и весьма вредная женщина. Очередь просто невообразимая, и все люди очень больные, так что я на их фоне просто здоровяк, у меня даже не спросили, на что я жалуюсь, а потребовали направление и квоту с места жительства. Я словно только этого и ждал – на следующий же день вылетел домой, а разве у меня дом есть? Вот дожил! На пенсию вышел, а даже переночевать негде. Лишь остался родовой земельный надел в высокогорном селе. Это – тягостный итог жизни. Это – итог и последствия войны. И за что? Кто виноват? Кто покается, извинится, поможет, поймет? Хорошо, что как таковая война после референдума 2003 года закончилась. Но режим КТО (контр-террорестической операции – во, название!) никто не отменял, хотя послабления есть, и уже позволено, даже рекомендуют, чтобы жители возвращались в родные села. У меня-то и выбора нет, и я, наконец-то, претворяя в жизнь (жаль очень поздно) наказ дяди Гехо, уехал жить, точнее доживать, в родное село.

…После депортации в нашем селе жить запретили. Только с началом перестройки в СССР некоторые жители, в основном пожилые, стали возвращаться, и к началу первой войны семей двадцать здесь уже проживало, но вновь подряд две войны, и народ теперь сам вынужден был бежать, а потом сюда вновь не пускали. Теперь здесь всего две семьи, так сказать, в центре. Мой же участок на отшибе, как хутор, в километре от остальных. Вот так на вольных альпийских просторах раньше создавались горные села. Так что мой надел, можно сказать, как бы сам по себе – вокруг ни души. А красота – сказочная! Но жить в горах нелегко. А когда нет крыши над головой – ночью просто жуть. У меня были еще кое-какие деньги и я высчитывал, что я смогу на них соорудить? Разве что сарай, курятник или просто землянку. Но односельчане как-то навестили меня и спросили:

– Здесь будешь жить или погостишь и…

– Думаю до конца… А как Бог даст – не знаю. А если честно, то больше и некуда.

– Тогда какое-либо жилище надо строить.

– Надо, – согласился я и замолк.

– Поняли, – сказали односельчане, а значит, родственники-однотейповцы. – По нашим адатам надо помочь – организуем белхи.

Я даже такое не представлял. Не только мои односельчане, не только мои дальние родственники и однотейповцы, но и люди из соседних и дальних сел, мне совсем незнакомые, стали помогать. Кто своим трудом, кто деньгами, кто материалами, а кто-то даже два «камаза» кирпича доставил. Конечно, эта благодарность и сострадание людей близких, они понимают горечь моих потерь; хотя у кого их нет. Да более, как мне кажется, а кое-кто мне это сказал – это в память о моем младшем сыне…

Случились у меня и неожиданные подарки судьбы: здесь уже не первый год свою скотину пасут люди из Дагестана, а среди них один, оказывается, искусный печник, и он, узнав о такой коллективной взаимопомощи, вызвался сложить мне в доме кавказскую печь – камин. А вот еще неожиданность: за хребтом от нашего села уже обозначена погранзона. Пограничники строят для себя, а значит, и для нас дорогу и мосты. И вот как-то заглянул ко мне довольно молодой полковник – командир местного погранотряда. Я ему поведал о нашей традиции – белхи, а он говорит:

– А у нас в Сибирии тоже так принято – помочь всем миром. И мы вам поможем.

До моего дома дороги почти нет – так, одно направление. И вот полковник пригнал сюда специалиста и огромный бульдозер – за полдня они такую дорогу пробили, как асфальт. А потом, когда для утепления кровли надо было быстро поднять саман, пограничники с краном подсобили. Кстати, был и иной пример – это управитель нашего района прислал своих нукеров выяснить, чем я тут занимаюсь и имею ли на то основания? С документами у меня все в порядке. Впрочем, вряд ли они умели читать, а если умели, то поняли. Главное, больше не беспокоили. Так, очень быстро, буквально за три месяца, прямо к зиме, у меня появился небольшой дом, всего шесть на четыре квадратных метра – я его называл хибарой. А в принципе, все для жизни есть. Небольшие светлые сени. Тут же что-то вроде умывальника – прямо от родника по резиновому шлангу вода самотеком поступает, лишь краник открой. Хотя я для питья беру воду прямо из источника – мне кажется, что пока вода течет, а более стоит в восьмидесятиметром шланге, она портится. Еще в моей хибаре две комнаты – одна как зал, там все мое, главное – печь, самодельный стол, два стула и нары. Другая комнатенка совсем маленькая – вдруг гости какие, или Шовда приедет, она вовсе пустая. В общем, вопрос с жильем был решен. Жить вроде можно и нужно, но нелегко – электричества нет, газа нет, и это не беда, хуже, что здесь, даже в округе, связи нет. Приходилось мне хотя бы через день, как говорится, с гор спускаться, чтобы Шовде позвонить, а она постоянно: приезжай, тебя лечить надо. Надо было, очень надо, опухоль растет. Поэтому я поехал в Грозный.

Я представлял, как нелегко будет получить направление и квоту, а оказалось, очень быстро и четко; врачи предупреждают, что с этим шутить нельзя, и следовало давно все удалить. А еще они предупредили, что хотя «квота» – это гарантия государства на оплату моего лечения в онкоцентре Москвы, но это там лишь пропуск на вход, а платить, и немало, придется – в Москве онкобизнес. С деньгами у меня – туговато. И поэтому мы с Шовдой решили уповать на закон. Выстояли длиннющую очередь в регистратуру – более трех часов. Меня оформили и дали направления на сдачу анализов – их всего двенадцать, а потом врачебная комиссия примет решение. Здание огромное. Где и какая лаборотория и кабинет – непонятно, найти трудно. А найдешь – огромная очередь. Чтобы как-то схитрить, мы с Шовдой в разных местах занимаем очередь. Но и это не помогает, какие-то медсестры без очереди беспрестанно проводят «своих» людей (пациентов). Прием почти у всех врачей лишь до часу дня, так что в первый день мы сдали только один анализ. На второй день поехали с раннего утра, заняли очередь, но успели сдать всего лишь три самых простых анализа. При этом не только я, но и Шовда выбилась из сил. А я ее все время упрашивал – займись своими делами, учебой.

– Нет, – категорично говорила она. – Я должна быть рядом.

– Ты ведь не можешь столько времени терять.

– Ради отца могу… Теперь мы все знаем, процесс ускорим.

Ничуть. Нас даже не принимали. Здесь тоже очень много онкобольных из Чечни, и они все советуют: «Только через фирму. А иначе кранты…». Пошли мы в фирму. Это здесь же. Как бы все официально, но и тут, оказывается, очередь. Вот дела! А прейскурант цен на услуги в долларах. Можно платить в рублях, но курс здесь особый – понятно, что не в пользу пациента, точнее клиента. В общем, с помощью фирмы, но за очень большие деньги, я все за два дня сдал: результат плохой – опухоль злокачественная. Меня направили к врачу, сказав, что это лучший и почти единственный специалист, три года стажировался в США.

Этот врач – завотделением: средних лет, высокий, стройный, подтянутый, и похож более не на врача, а на банкира. И к нему тоже, правда, небольшая, но очередь. Он здесь как полновластный хозяин – барин. Как позже выяснилось с его слов – это отделение, весь этаж, он как бы выкупил, точнее в аренду взял, теперь это как бы его частная клиника под крышей государства, – он платит кому-то дань, а сам должен получать не меньше, чем врачи в Америке, тем более что он монополист на рынке услуг. На меня он даже не посмотрел, правда, все анализы изучал очень скрупулезно и долго, после чего сказал жестко, по-деловому:

– Мне нужен еще один анализ, – он выписал направление. – Отдайте это моей старшей медсестре, она вас проводит – этот анализ стоит двести долларов.

Я даже не посмел что-либо сказать, ушел. На следующий день я вновь у него.

– Так, – резюмирует он. – В любом случае полная картина откроется только на операционном столе. Если метастаз еще нет, то все убираем, вычищаем – это стоит три тысячи долларов. Если они есть, то придется за гортань браться. Это катетер. Всего пять тысяч и катетер отдельно.

– Что значит катетер?

– В коридоре видели…

– Нет! – почти крикнул я.

Он невозмутимо глянул на меня:

– Ваше право… Но чтобы начать процесс лечения, нужно заплатить аванс – сто процентов. Пять тысяч пятьсот.

– Но мне катетер не нужен, – теперь я почти умоляю.

– Это покажет операция. А если не нужен – гарантирован возврат.

Я о чем-то думал, переживал, а он сухо:

– Принимайте решение, там еще люди ждут.

– А как платить? – ляпнул, что думал.

– Просто. Пять пятьсот сейчас. Завтра госпитализация. Через два-три дня подготовки – операция.

– А после операции?

– Неделю содержим.

– А потом?

– Это отдельная тема.

– Что это значит?

– Значит, как будете платить, – тут он сделал какой-то небрежный жест, указывающий на выход.

У меня было еще много к нему вопросов, ведь это очень серьезно, но доктор уже переключился на свой компьютер, и я почувствовал себя так, словно меня буйволица неделю жевала. В коридоре меня ожидала Шовда. Обняла, погладила, утешила:

– Что он сказал?

Я вкратце ответил.

– Мерзкий тип, – постановила она. – Никакого катетера… Тут только что сидел пациент с этим катетером и он мне вот записку дал: «Бегите отсюда!!! Он садист. Только о деньгах думает».

Я эту записку читал, когда вдруг доктор стремительно вышел из кабинета, бросил взгляд на листок в моих руках. Я его тут же от неловкости скомкал. Но он, по-моему, все понял, крикнул в коридор:

– Закройте отделение! Почему пациенты шляются по коридору?! – и, глянув на меня, добавил, – вы побыстрее определяйтесь. Я через пару недель ухожу в отпуск.

– Простите, а какие вы даете гарантии? – вдруг у него спросила Шовда.

Доктор удивился. Оценивающе оглядел ее, словно она его оскорбила:

– А вы, разом, кто?

– Я дочь вашего пациента.

– А! – он еще раз ее с ног до головы осмотрел, перевел взгляд на меня. – Я профессор. Врач. Вижу его и его анализы. И знаю, что надо торопиться. А гарантии, – он вознес руки и взгляд вверх, на мгновение застыл в этой артистической позе, а потом выдал, – пока вы вправе выбирать, – и стремительно удалился.

– Что значит «пока»? – возмутилась Шовда.

Если честно, я пребывал в очень угнетенном состоянии и ничего не соображал. Зато Шовда стала проявлять завидную активность. Мы уже ориентировались здесь, и она вначале повела меня в кафе. Аппетита не было, но она заставила меня поесть. Потом повела в небольшой сквер перед Центром, усадила на лавочку:

– Дада, ты здесь посиди, а я по отделению и по Центру пройдусь, наведу справки.

Ее долго не было, я даже стал чуть волноваться. Но вот она очень торопливо идет – родная, единственная! Очень строгая, бледная – все на нее обращают внимание, она сходу говорит:

– Дада, мы у него лечиться не будем. Он всем больным обещает, что сделает все во благо, и всем, почти всем эти катетеры ставит. А это ужас! Он не врач, он бизнесмен. А о больных, их боли и страданиях – вообще не думает.

– Да, – то ли согласился, то ли спросил я. – Что нам делать?

– В Москве масса других больниц и врачей. Мне уже подсказали… Надо забрать у него наши анализы. Пошли быстрее.

Мы только поднялись на лифте на этот злосчастный одиннадцатый этаж и видим, как закрывается противоположный лифт, а в нем много людей и наш доктор тоже – уже в строгом костюме, портфель в руке.

– А куда он? – спросила Шовда у старшей медсестры.

– Все. Домой. Рабочий день закончился.

– Поехали! – теперь Шовда командовала всем, и она быстро направилась к лифту.

Я даже не понял, что мы вышли из лифта в каком-то полуподвальном помещении, а следом оказались на специальной парковке, где написано «Только для сотрудников ВОЦ». Я не посмел бы, а Шовда прямо выскочила на проезд, преградила дорогу выезжающей машине. Опустилось затемненное окно водителя – лицо удивленно-возмущенного доктора, а Шовда к нему:

– Простите, пожалуйста, мы бы хотели забрать наши анализы.

– Вы думаете они со мной? – не без сарказма.

Машина было тронулось, остановилась, он выглянул и несколько иным тоном:

– У вас квота пропадет.

– Какая разница – квота, без квоты: все ведь за деньги.

– Хе-хе! Разница большая: без квоты вас сюда и не пустят, а если пустят, то порядок цен иной.

Вновь машина было тронулась, но Шовда не отступала:

– Вы можете без этого катетера?

Вновь машина остановилась:

– Я могу! Но делаю и обязан делать как положено врачу, – машина резко рванулась.

Шовда долго смотрела вслед, потом оглядела другие машины и грустно сказала:

– Дада, ты видел его автомобиль? А посмотри, какие у остальных врачей.

Я особо не разбираюсь, но вижу, что вокруг стоят сплошь дорогие лимузины, слышу ее комментарии:

– Мало того, что сами машины сотни тысяч долларов стоят. Им этого мало, посмотри, у всех номера – 001, 002. А у нашего доктора совсем красивый – А 777 АА 77. Это денег стоит. Ха-ха-ха, – вдруг она как-то истерично засмеялась. – Дада, а что мы волнуемся? Он нам катетер не поставит – у нас на это денег нет.

Было бы смешно, если бы не так грустно, – ведь весь мой, точнее наш, капитал даже двух тысяч долларов не составляет. При моей пенсии около трехсот долларов в месяц – это нищета, плюс моя болезнь. Однако Шовда отнюдь не унывает. На следующий день мы вновь были в онкоцентре, а наш доктор отсутствует, и еще пару дней его не будет – симпозиум. Это Шовду не остановило. Она обзвонила знакомых земляков и от них узнала, что в «Национальном медико-хирургическом центре им. Пирогова» есть профессор-чеченец, который может помочь. Мы поехали на другую окраину Москвы, на север. Оказывается, есть в Москве хорошие лечебные учреждения. В отличие от онкоцентра, сюда просто так не зайдешь – только по направлению из поликлиники, а в поликлинике принимают только по московской прописке или по направлению из республики. Ни того, ни другого нет, но земляк помог. И это совсем другая больница, и здесь совсем иная атмосфера и отношение.

Наш земляк отвел меня к специалисту по горлу: пожилой, видать, очень опытный врач – тоже профессор. О деньгах здесь речи вовсе не вели, а когда Шовда поведала об онкоцентре и катетере – эти врачи были потрясены. Здесь тоже рекомендуют скорейшую госпитализацию – обследование и удаление. Но тоже лишь по квоте, и квоте именно на их центр. Провожая нас, профессор-земляк – крепкий мужчина средних лет, очень внимательный и порядочный человек – нам прямо сказал:

– С квотой будет нелегко: у нашего Центра с минздравом Чечни прямого договора нет, но я с этим помогу.

– А врачам сколько? – по-деловому подошла к расценкам Шовда.

– Всем и всего – пятьдесят тысяч, – ответил доктор и, видимо, как опытный врач-психолог, раскусив нас, закончил, – будет квота, а остальное все бесплатно.

– Мы заплатим! – постановила Шовда.

На следующий день она меня провожает в Чечню, говоря:

– Дада, хоть как, но побыстрее достань квоту. А я деньги найду.

– Как ты деньги найдешь?

– Я уже профессиональный музыкант, и на мое исполнение спрос есть. Просто я брезгую некоторыми аудиториями.

…Вот тут я допустил слабость. Не отреагировал. А надо было. Ведь она не просто так мне это сказала. Ждала моей реакции. А я мямля – сник, ах, мол, страшный диагноз! Ну и что? Разве мало пожил? А скольких совсем юных мы потеряли… В общем, даже с диагнозом надо бороться и жить. И сам диагноз оттого, что вешаем нос. Впрочем, это легко потом говорить. А когда вокруг нищета – денежная, духовная и, прежде всего, людская; когда нет выхода и перспективы – то нелегко. Нелегко самого себя перебороть. Нелегко иметь смысл в дальнейшей жизни и простом существовании. Однако и жизнь не простая штука. Во всем есть своя логика и причинно-следственная связь. Просто так ничего не бывает, и череду новых потрясений и невзгод уже сегодня я воспринимаю как закономерность, и даже как завершенность и некую цельность своей жизни. Потому что печальные события вновь заставили меня бороться и жить. И не просто жить, а наслаждаться каждым днем. И мне кажется, сама судьба напоследок припасла мне вновь потрясение, чтобы еще раз проверить меня и, если я это вынесу, вознаградить, – так что я свои последние дни, а у меня теперь каждый день как последний, прожил не в унынии и разочаровании этой жизнью, а в восторге и в восхищении ею! По крайней мере, я не сник и не скучаю – у меня много дел, есть мечта и есть цель на прицеле… Я ее дождусь и не промахнусь. Теперь я охотник – он жертва. Вот так твердо мыслю. И я уверен, что если бы он знал, что я так мыслю, он бы просто захохотал. Ибо он знает и думает, что я очень болен, что мои дни сочтены – я иссякаю. Но я-то знаю, теперь знаю, что жизнь бескрайняя, бесконечная, вечная и прекрасная, если ты в это веришь, это пишешь и строишь, и к этому летишь!

11 июня, утро

Я еще здесь, в онкоцентре на Каширке. В ненавистном мне и многим пациентам здании. Хотя сейчас вроде все позади. А было время… О, как оно быстро летит! Не хочется, ой, как не хочется это вспоминать, думать, думать об этом, тем более писать. Но раз сказал «а», то надо сказать и «б». Правда, сразу оговорюсь, все описывать, разжевывать не буду, не могу и не хочу. Да по порядку кое-как постараюсь все изложить, ибо как я раньше писал – не случись одного, не узнал бы я иного…

В общем, прилетел я в Грозный за новой квотой. А в республике после гибели нашего Президента чехарда, вновь многовластие и полная неопределенность. Вновь борьба за сферы влияния, все неопределенно. Это самая тяжелая ситуация. Однако мне не до политики, я пошел в минздрав, но и там кадровые перетурбации, новые лица и люди, и все же ты дома, и знакомые есть, и они помогают, но это, оказывается, непросто. Только теперь я узнал, что квота – это деньги. Наш минздрав платит за лечение, и платит немало. Мне готовы выписать новую квоту в Центр Пирогова, но до этого надо, чтобы онкоцентр на Каширке старую вернул или аннулировал. Ведь понятно, что нерентабельно за одного меня дважды платить. В минздраве сказали, что они по своим каналам свяжутся с онкоцентром, отзовут старую квоту и будут готовить новую – на это надо несколько дней.

Я поехал в горы. Скажу честно, после Москвы и Грозного там жизнь очень спокойная. Одна беда – тогда там связи не было, а я по Шовде скучаю и знаю, что она тоже. Через неделю, в понедельник, я покинул горы, и как только мой мобильный попал в зону связи, первым делом набрал номер Шовды, а ее телефон вне зоны доступа. «Скорее всего на занятиях», – подумал я, направился в минздрав, а там тоже неутешительная новость – онкоцентр никак не реагирует на запрос, кто-то должен лично туда пойти и сдвинуть с места это дело. Это может сделать Шовда; но вновь и вновь ее телефон отключен. Сердце недобро екнуло, я очень заволновался и сразу же поехал к тете Шовды, двоюродной сестре моей жены – с нею у Шовды тоже постоянная связь. Как только я появился у них во дворе, кто-то, испугав меня, выкрикнул мое имя. Потом я услышал – «Несчастная Шовда»! Мои ноги подкосились. Гурьба женщин, и даже детей, выскочила мне навстречу…

Обо всех моих эмоциях сейчас писать не могу, да и не к чему. Просто все, как было, по порядку. Шовда решила заработать деньги на мое лечение. Как раз подвернулся случай. У одного нашего грозненского чиновника, понятно, богатого человека, женится сын. Свадьба должна быть на зависть, с размахом. Приедут известные чеченские музыканты и артисты из Москвы. И вот внук дяди Гехо решил особо выделиться. У него как бы по-родственному связь с Шовдой. А Шовда – это уже уровень, почти оперная певица, восходящая звезда из Москвы. Шовда четко на словах оговорила условия своего участия в празднике: оплата проезда и двух вечеров выступления – в субботу и воскресенье до десяти часов. Она исполняет всего семь композиций на чеченском, русском, английском и итальянском языках… гонорар – две тысячи долларов. От меня Шовда это скрыла, а ее тетя была в курсе. Тетя встретила Шовду и всю артистическую группу из Москвы в аэропорту Грозного. И тетя была оба вечера с ней на свадьбе, которая проходила в только что построенном огромном особняке чиновника. В первый же вечер Шовда произвела фурор. Ей пришлось, исполняя всеобщее пожелание, исполнить не семь, а наверное, семнадцать композиций. Только в час ночи тетя с Шовдой приехали домой. Следующий, воскресный, вечер был несколько иным. Уже для солидных, почетных гостей, многие из нового руководства республики. Вновь гуляли. Еще более столы ломились от яств. Много, очень много пили. Пили допьяна. А Шовда в этот вечер – ведь гости какие! – как сюрприз на десерт. Вновь фурор! Но разве перед такой, тем более пьяной, публикой классику показывать?! В такие «массы» вносить искусство – лишь варварство раззадоривать. Словом, вновь празднество припозднилось. И за это Шовде и другим артистам обещали дополнительное вознаграждение. А возлияния продолжались, и тут, видимо, кто-то из совсем важных и «великих» возжелал эту артистку. Это вроде как приказ. Но рядом тетя. Тетя уже пожилая, старушка. И она за вторую ночь гуляний устала, а может быть, просто усыпили ее бдительность, и Шовду с другими артистками как-то вывели на задний двор и предложили продолжить концерт в другом месте. Шовда сразу же отказалась – тогда применили силу, увезли. Когда тетя спохватилась, Шовды уже не было, кругом пьяные мужчины и усталые, сытые женщины. Тетя подняла шум, стала кричать. Скандал. Попытались угомонить, успокоить и даже напугать, но она не уступала, и тогда кто-то из пьяных ее ударил. А за ней – это ведь не я, одиночка-сирота – за ней, пусть и не при делах и деньгах, а большой род, тейп, который себя в обиду не даст. Прямо в ту ночь дело чуть не дошло до перестрелки. А вся интрига в том, что под утро объявилась Шовда – то ли отпустили, то ли убежала – вся потрепанная и побитая. Послали за мной в горы, а я тут сам объявился. Представляете мое состояние?.. Шовду мне не показывали. Я ее хотел видеть и не хотел. А следом начались чеченские разборки. Муллы и старики-посредники заходили туда-сюда. Намекнули о деньгах, потом еще больше предложили – я их очень страшно и откровенно и на русском, и на чеченском подальше послал. И тогда, при очередной встрече, один мулла полушепотом, как бы с кем-то обмениваясь секретным, выдал:

– Да что он возомнил?! Она ведь артистка – этим все сказано… А эта вовсе одна без присмотра много лет в Москве живет. Теперь в московских ресторанах, барах поет, пьет, тусуется… Да я даже видео видел. Вот в такой юбке. А здесь и сейчас… цену набивают…

С помутившимся сознанием я бросился на него – готов был убить и сам тут же умереть. Несколько человек еле-еле меня оттащили, и это им вряд ли удалось бы, до того я был разъярен, если бы в тот момент, после долгого перерыва, у меня вдруг вновь не случился приступ жестокого удушья. На сей раз даже вода не помогла, и меня повезли в больницу, где сделали укол, предложили госпитализацию, но я рвался в бой. За честь своей дочери я готов был все что угодно сделать, и меня поддержали все мои близкие, родные; рядом также были, пусть и не родня по мужской линии, но заинтересованные в этом деле родные тети Шовды. В первую очередь мы оказали нешуточное давление на хозяев дома, где все произошло во время свадьбы. Прямо у него во дворе избили этого чиновника, и ни его охрана, ни его близкие не помогли, не смогли помочь, нас было много, и все вооружены.

Следом мы планировали предпринять еще пару действий, чтобы с нашими женщинами, старыми и молодыми, впредь так не поступали. Однако тут вдруг сработал неожиданный контрвыпад. Видимо, вступили в дело старейшины, и женщины им подсобили, ведь никто не хочет вражды, и так две войны пережили. Выяснилось, что якобы Шовду не насильно увезли, а по любви умыкнули. Ну, есть такая глупая традиция у горцев. Понятно, что это придумали для сглаживания ситуации. Это как бы оправдывает и даже вроде очищает всех – с кем из-за пламенных чувств любви такое не может случиться? И эта ситуация – намечается брак и родство – как бы устраивает всех, и я в патовом положении, потому что жених не кто иной, а внук дяди Гехо, и все знают, кто такой для меня дядя Гехо. Если постараться быть до конца откровенным, хотя бы с самим собой, то я тогда прекрасно понимал, что внук дяди Гехо давно, как говорят, на Шовду глаз положил. Шовда все это знала, но его просто недолюбливала. К тому же внучок уже давно женат и дети есть. А в данном случае он, образно говоря, лег на амбразуру, а может, сам с удовольствием вызвался женихом стать – скандал унять и списать со счетов…

Участь Шовды понятна. Этот брак, если он состоится, лишь фикция, понятно, что он временный, и по сути – это унижение для Шовды. Но этот брак, как факт, полностью разряжает обстановку и снимает все вопросы конфликта. Жертва только одна – Шовда! Ну и я, конечно. Я люблю свое единственное дитя. Я не могу и не хочу, чтобы ее насиловали и над ней издевались. Я один способен защитить ее жизнь и честь. Но мне нужно ее слово, ее решение. Я ее видеть не могу, и она меня стесняется, боится. Нас соединили по телефону. Я знаю, что ее обработали, уговорили. Никому жертвы и конфликты не нужны. И я уверен, что ей сказали: побереги отца, он ведь, в принципе, один и болен раком. А про себя подумали: ну сколько их выходит замуж и разводится… да и вообще, сама выбрала свою участь – артистка!

– Ты согласна? – только это я смог в трубку сказать, и после долгой паузы, очень тихо сквозь всхлипы услышал:

– Да… Дада!..

– Дела наьIалат хуьлда хьуна! – бросил я трубку.

11 июня, ночь

Все-таки деньги – великая сила. Теперь мне этот доктор даже надоел – в день по три-четыре раза заходит в палату, все улыбается, такой внимательный. Да, отрабатывает. Шовда, видимо, хорошо заплатила. То-то он все вокруг меня кружится. Рана почти зажила, и я чувствую себя хорошо. Послезавтра меня уже выписывают, и я в тот же день вечером вылетаю в Австрию. Так хочется Шовду и внука увидеть! Как я соскучился по ней. Что бы я без нее делал? Она – молодец! А я? Правильно ли я тогда с ней поступил? Конечно, нет. Я поступил как дикарь. Вместо того, чтобы в такой тяжелый момент ее поддержать и стать ее защитником, я ее осудил, отверг, отвернулся. Это все мое воспитание и мироощущение: догматизм и раздвоенность существования в XXI веке. С одной стороны, я хочу, чтобы моя дочь училась в консерватории, но я не хочу, чтобы она была артисткой, ибо к артистам, да и в целом ко всем людям искусства, отношение в нашем обществе двоякое – вроде восторгаемся, но в основном отношение потребительское, а порою – просто как к шутам. По этому поводу можно долго полемизировать, но, по-моему, в окружающей меня действительности творческий человек или человек искусства только тогда признаваем и уважаем, если его признали в Москве, а тем более на Западе, или если он просто богат, на этом заработал. Все это анализировать и определять очень сложно. Но я знаю одно – моя Шовда выстояла, и я уверен, добьется и уже добивается своего… А как ей было тяжело. Я представляю, если и мне было очень и очень тяжко. Любил ли я тогда свою дочку, скучал ли по ней? Конечно, любил, скучал, жалел, но на контакт не шел, не мог, но хотел. И я уехал в горы, от всех как бы отрекся, повел отшельнический образ жизни, но о жизни Шовды, посредством ее тети, почти все знал, да и так все предвидел. Хотя бы то хорошо, что внук дяди Гехо как свою молодую жену вывез Шовду в Москву, поселил вроде бы в свою квартиру, и даже подарил ей эту квартиру как свадебный подарок. В первые месяц-два он частенько появлялся в Москве, а потом, даже сам не удосужился, прислал двух товарищей, и они просто озвучили факт развода.

– А как же квартира? – по-наивности поинтересовалась Шовда.

– Это мы не знаем… Впрочем, как хочешь.

Оказалось, квартира была съемная, объявились хозяева и попросили Шовду убираться со всеми пожитками. Единственно порадовало то, что Шовда, несмотря ни на что, учебу не бросила, готовится к защите диплома. Я в две недели раз в город к тете Шовды, как бы между прочим, наведываюсь, а она мне, тоже как бы между прочим, о ней рассказывает, и вот как-то три тысячи долларов протянула – вроде от нее самой. Но я знаю, что это Шовда прислала. Уже хорошо, хоть деньги у нее есть, а я категорически от них отказался.

– Тебе надо лечиться. Надо делать операцию, – в очередной раз твердит тетя Шовды. – На тебе лица нет – бледный, даже зеленый. Ты больной… Поезжай в Москву.

– Я здоров, чувствую себя нормально, – все время отвечаю я. – И никуда я не поеду… В горах спокойно, там, как настанет срок, тихо помру.

И это не моя установка на жизнь – это мое состояние. Я болен. Тяжело болен. Нет аппетита, апатия, слабость, полная депрессия. И теперь меня не просто мучают ежедневные приступы удушья, у меня уже изменился голос, уши заложены, теряю вес. И не это самое тяжелое – худо то, что мне постоянно холодно, постоянно знобит, и я все время возле печи, смотрю часами на огонь, как моя жизнь догорает. В этот период, особенно поначалу, ко мне частенько наведывались родственники и односельчане – кто еду принесет, кто деньги. Я категорически не беру – оскорбление; кто просто поговорить, поддержать, и все разом – поезжай в Грозный, в Москву, сделай что-нибудь, ты больной. Эта жалость и забота мне стали противны. Я нервничал и срывался. Ко мне перестали приезжать, я был рад этому одиночеству. Вот так догорала и затухала моя жизнь. Правда, иногда, особенно когда погода хорошая и тепло, как на догорающем полене вдруг вспыхивает нечаянно огонек, так и у меня наступало порою просветление и оживление, и тогда я бежал из своей хибары в горы. Вначале бывало тяжело, терзала одышка, и я постоянно оборачивался – дойду ли обратно? Но вот уже вспотел, тепло, еще есть огонек жизни, празднично и светло, и я иду, еще дальше иду, и так шел бы и шел, до того приятно внутри и красиво кругом. Однако силы сдают, солнце садится, горный холодный фен к ночи крепчает, да и есть хочется и жить еще хочется. Но таких дней очень мало – по ночам не спится, чувствую себя уже откровенно плохо. Утром разбитый, не могу и не хочу выходить из своей хибары. Да, я знал, что только в этом, в походе по горам, мое какое-то спасение, и я еле-еле иногда перебаривал самого себя. И вот как-то вернулся из очередного похода, а у дверей конверт – три тысячи долларов в нем. Понятно, что тетя Шовды сюда не приехала, стара, а если и приезжала, то меня дождалась бы. Мое подозрение сразу же пало на нового участкового. Его тогда только назначили, чему я был очень удивлен, но рад. Я пошел к нему – благо односельчанин, друг и соратник моего младшего сына, но он сделал вид, что знать не знает, о чем речь, хотя до этого пыжился, что все в округе под его контролем, а мне он дал совет:

– Видишь, сам Бог тебе деньги присылает, словно с неба свалились. Так что быстро поезжай в Москву, лечись.

Я особо допросы не устраивал. Понятно, что Шовда изыскала способ доставить мне деньги. Мне это и приятно, и совестно, и вроде надо ехать, но я не решаюсь, я боюсь, и более всего боюсь там, в Москве, встретить Шовду, в ее глаза посмотреть боюсь. Теперь понимаю, что сам во всем виноват. А тут словно бомба внутри меня взорвалась – такая тайна!

После очередной прогулки – вновь у дверей сюрприз. На сей раз большой, тщательно запечатанный конверт, видно, не просто сюда добрался, весь в пятнах. В нем – видеокассета. Как только я ее в руки взял, у меня возникло чувство мерзости, грязи и отвращения. Понятно, что ее доставил тот же, кто и накануне деньги подложил. В нашей глухомани чужой не появится, и хоть участковый вновь пожал плечами – это наверняка он. И первая мысль – эта мерзость про Шовду. Кто-то снял ее в ресторане, а может, в еще более злачном и даже интимном месте, и хочет мне все это показать, напоследок добить. И скажу честно, из-за памяти дяди Гехо я просто старался никак не думать о его внуке – просто положился на Бога. Однако тогда я просто уверен был, что эта кассета от внука дяди Гехо, и он использует участкового. Последний, видимо, доложил и о передаче от Шовды. А кассета эта про нее, от ее бывшего, так сказать, мужа. Мол, вот почему я с ней развелся – посмотри на свою дочь. Я не хотел все это видеть, я и не мог видеть – аппаратуры нет, и электричества нет. Посреди ночи я вышел из хибары и со всей силой швырнул кассету в сторону ущелья. Сразу стало легче. Потом я руки тщательно помыл, совершил омовение и очень долго молился, всех простил, сам покаялся и почувствовал такое облегчение, спокойствие и чистоту, что даже без снотворного сладко заснул, чего давно не бывало. А снится сон – просто кошмар: какой-то перекошенный, страдающий человек о чем-то просит меня, вроде зовет. Видно плохо, как в тумане, на Зебу как будто похож, да очень молодой – так это мой сын. Мой младший! Еще не рассвело, а я уже искал кассету – нашел. Легкая – недалеко улетела и в траве не пострадала. Я сразу же поехал в Грозный, кассету специально с собой не взял, чтобы от соблазна где попало не прокрутить. Первым делом, он мне и в хозяйстве нужен, я должен был купить генератор тока. Но от него шум, а при просмотре он нежелателен. Благо инженер – взял мощный аккумулятор, хотя и разового пользования, и к нему реле для преобразования в переменный ток. Купил хорошую видеоаппаратуру – и обратно домой. Лишь глубокой ночью, когда все замерло, я тщательно занавесил окна и вставил кассету в видеомагнитофон. С первого же кадра я понял, что Шовда здесь ни при чем. Широкий фон, микрофон включен, и даже слышится учащенное дыхание оператора. Долина реки, зима или конец зимы: кое-где лежит снег. На дальнем фоне одинокий силуэт мужчины. Его лица не видно – он стоит спиной. Это длится довольно долго, и слышно, как оператор вслух на чисто русском, матерясь, говорит:

– Да где он, б…? Так и пленка кончится.

Видимо, выключает камеру. И вновь запись. Уже оживление. Тот одинокий мужчина что-то в сторону опушки леса кричит, машет приветливо рукой. Камера уходит в то направление: лес, более ничего не видно, и вот какая-то тень идет сквозь кустарник; кто-то обросший появляется из леса, тоже машет рукой, что-то говорит – не слышно. Оператор умело наводит фокус на второго. Я словно прилип к экрану. В первую минуту я подумал, что это Зеба – такой же кривой. А потом крупно выхватывается бледное, болезненное, обросшее лицо, и если бы не глаза, синие, как у меня, – глаза моего младшего сына. Затем эти двое сходятся, обнимаются, что-то, даже отсюда видно, не совсем приветливо говорят. И даже сейчас я не могу первого узнать, хотя он уже боком, но в профиль не узнать: тоже с бородой, и вязаная шапка низко натянута. Вот мой сын что-то эмоционально говорит, приказным жестом зовет за собой и идет обратно в сторону леса, и тут в его спину первый начинает из «Стечкина» стрелять… Очередь длиннющая, но мой сын все же разворачивается и даже делает шаг навстречу, и вновь очередь. Он падает плашмя. Первый бросает автомат в речку, идет в сторону камеры и, прежде чем оператор его фамилию (почему-то называет по фамилии) озвучил, я уже его узнал – внук дяди Гехо. Точно он!

– Ну ты его заделал, – голос оператора. – Патроны для брата не пожалел… А он тебе действительно был брат?

– Замолчи, сука! – тот выхватывает пистолет.

– Ты что?! – камера беспорядочно что-то снимает. Слышны подряд три выстрела. Камера падает. Вновь три или четыре выстрела. Прямо на объектив попадает какая-то красновато-белая жидкость. Она медленно стекает, и на расплывчатом экране видно, как из земли чуточку проросли листочки черемши, какая-то букашка зашевелилась, и тут на эту первую зелень наступает сапог – мрак!

…Словно на мою шею этот сапог наступил – стал я задыхаться. Голова, сердце, душа – все стало ныть, болеть, давить… Может, через час я очнулся на полу. Подумал бы, что это самый страшный сон, да экран монитора еще мерцает. Страшно было эту кассету вновь смотреть, но я заставил себя. И более того, забегая вперед скажу, что именно с этой кассеты я сделал последний фотопортрет младшего сына (оказывается, то же самое сделала и Шовда… Но я забегаю вперед…). А тогда, уже во время второго просмотра, что-то во мне дернулось, физически дернулось, словно какой-то пузырь с ядом лопнул. По нижним ребрам и животу как бы лезвием провели – искра пожара, невыносимая боль скрючила меня вновь на полу, весь я в холодном поту, сердце колотится, и я еле дышу. Но, странное дело, если до этого я смерти ждал и примерно так, через нестерпимую боль, выход души из бренного тела представлял, то теперь я об этом даже думать не хочу. Еще толком не очнувшись, я первым делом, посреди ночи, побрел туда, куда теперь мне просто необходимо, – к своему тайнику, где снайперская винтовка запрятана. Давно, очень давно я туда не заглядывал. Бывало, думал проверить. А потом раздумывал – зачем мне эта винтовка? Зачем? И для чего? Не нужна. Зачем мне это оружие убийц? Я даже о ней забыл. Так забыл, что на сей раз просто не мог это место найти. Мучился, даже испугался, что не найду, а найду – винтовки не будет, может, кто-то здесь уже побывал… Только с рассветом, по старым и вечным ориентирам – двум каменным валунам, я точно смог определить место – оно уже травой заросло, но я несколько раз ткнул острой пикой, старый шов обнаружил. С большим трудом осторожно сдвинул каменную плиту – сразу вздохнул с облегчением: все сухо, все на месте, но после меня здесь он, оказывается, был, мой сын был, оставил письмо. Видимо, всему свое время. И только сейчас, после просмотра этой кассеты, стало более актуально и своевременно прочтение этого последнего письма сына:

«Дада, прости! За все прости. Давно знаю, что ты и Нана, которая часто мне снится, не одобрили и не одобряете моего шага и действий. Теперь сам понимаю, что сегодня победа не в оружии, а в знаниях, и мне следовало учиться, учиться и созидать. Но я не жалею – кто-то ведь должен был встать. А я иначе не мог. И обо мне никто не скажет – кIилло! Правда, теперь я не боец. Ранен. Кривой. Если вернусь – обещают амнистию… И вот еще что. Среди нас был предатель. Кто – примерно догадываюсь. Разберусь. Но убить его из твоего оружия не могу… Но должен. Прости. Береги Шовду и себя».

«Убить его из твоего оружия не могу… Но должен»… Это я должен… Но первым делом с самого утра я пошел в центр нашего села, к участковому.

– Ты знаешь, что было запечатано в конверте?

– Какой конверт?.. Не знаю.

– Ты эту кассету не видел?

– Какую кассету?

По реакции чую – не видел. А я быстро вернулся домой – все очень просто: сам Бог мне послал это оружие, но для начала надо его проверить, и самого себя тоже. Поэтому я в этот день пострелял. Оружие – класс! Ну а я – очень плох. Сил нет винтовку нормально держать, до того руки ослабли, дрожат. Даже стреляя с опоры – мажу, потому что не могу как следует задержать дыхание. Я был страшно огорчен, а тут вечером сам участковый явился:

– Ты стрелял? Из чего? У тебя оружие есть?

– Тебе показалось… А в принципе, какое твое дело?

– Я участковый и должен все доложить.

– Кому доложить? Своему начальнику? Этой суке?

Я вижу, как желваки забегали по скулам участкового, он на меня как на психа смотрит, а я продолжаю:

– А в вашем отряде он кем был? Стукачем и сукой? Что молчишь?.. А может, и ты такой же? Таким стал?

– Заткни пасть!

– Это ты мне, сопляк! – я кинулся на него, мы сцепились, и я сразу понял, какой он крепкий, как камень, молодой, а я уже задыхаюсь. Он меня просто отшвырнул и, оглядев то ли с презрением, то ли с сожалением, небрежно постановил:

– Еще раз пальбу услышу…

– И что? – перебил я. – Этой суке доложишь?

– Сам разберусь.

– Это как?

– Просто, – он меня с легкостью оттолкнул, направился к моей хибаре, но я все же сумел его опередить, встал перед дверью:

– Только через мой труп.

Он достал пистолет. На меня не направил, рука висит. А я шепотом процедил:

– Стреляй. Все суки так поступают… А за меня уже никто тебе не отомстит.

– Мц! – злобно выдал он губами, двинулся к своему авто, тихо на русском матюгнулся, пряча пистолет, сел в машину и уже из нее:

– Я тебя предупредил.

Машина резко рванулась, так же резко остановилась. Он вышел.

– А что на этой кассете было?

– Ничего… Мультфильм.

– Дай посмотреть.

– А я выкинул ее.

Он долго молчал, о чем-то думал, а напоследок выдал:

– Тебе лечиться надо.

– Сам знаю, что мне надо, – ответил я.

Эту ночь я не спал, все разрабатывал план мщения. Оружие у меня есть. Но как его применить? Где эту тварь на прицел взять? Понятно, что у его конторы. Но как туда с винтовкой добраться? По горам? Обнаружат. Днем и ночью самолет-разведчик летает. Да и не одолею я такое расстояние, тем более с такой тяжелой бандурой. Наутро я решил просто так, для разведки на местности, поехать в райцентр. Все по-прежнему – охрана, железобетонный забор, даже близко не подпускают. А местные мне подсказали, что начальник здесь очень редко бывает, – больше в Грозном или в Москве. Но мне повезло – в этот день внук дяди Гехо осчастливил район своим вниманием, за ним целая кавалькада машин; посчитал, более двенадцати, и все черные, все с тонированными стеклами, и на большой скорости промчались, скрылись – лишь пыль еще долго оседала. А я подумал, что вряд ли его так охраняют лишь от меня. Грешков, видать, много. И нужен еще небось, раз под такой охраной.

Моя задача невероятно сложна, почти невыполнима. Мною невыполнима – я не боец. Обидно, досадно, больно. Плюс жара. И я даже не помню, как потерял сознание и кто меня до дому довез. И эту ночь я не спал – боль, дышать не могу, а жить теперь хочу и надо. Единственное спасение – лететь в Москву на операцию. На заре я тронулся в путь, благо все под гору. Скоро попутка подобрала, и я успел в то же утро вылететь в Москву и прямо из аэропорта – в онкоцентр. А доктор меня словно ждал. Я сразу же протянул ему все, что у меня осталось, – три тысячи долларов:

– Вылечите, только без катетера.

– Я сделаю так, как надо. А надо посмотреть, и вид у вас плохой.

– Без катетера, – умоляю я, – и денег не хватает на это.

– Я свою долю прощаю. А поступлю, как врач… Разрежем, посмотрим, что там творится.

12 июня, день

Наверное, в жизни каждого человека бывают такие страшные дни, вспоминая которые, думаешь – как ты это пережил и как дальше живешь? У меня было таких дней немало, последний очень тяжелый, физически просто невыносимый, и я его даже не хочу вспоминать, хотя я и сейчас здесь, в онкоцентре. Завтра меня выпишут, и я надеюсь, я уверен, что более здесь не появлюсь… Хотя, я уже зарекался. И если даже вновь сюда попаду, не дай Бог, то того кошмара все равно уже не будет. Кошмара, когда я очнулся после операции в палате, еще анестезия полностью не прошла, но мне очень плохо, больно, нестерпимо больно, и я дотронулся до ноющей груди – катетер! Я бы растерзал этого доктора. Я бы орал и материл бы его, но я уже говорить не могу, я встать не могу, сил нет – все болит, все давит и ноет. Я плачу! Как ребенок плачу, у меня и боль, и злость, и слабость. В этой маленькой, очень маленькой палате еще один пациент – армянин-старик. Ему за неделю до меня сделали такую же операцию. И я тогда видел, как он плакал, страдал, скулил. А когда после уколов и капельниц его немного отпускало, он в мою сторону жестами показывал – уходи! Я не ушел, и он написал: «Уходи! Это жутко! Лучше просто умереть. Спокойно умереть, чем эти пытки и муки». А я еще тогда пытался улыбаться, глупец:

– Мне катетер не поставят. Я даже за это не заплатил.

«Я тоже так думал. И он обещал катетер не ставить. Но он другое не умеет, и так нас навсегда к себе привязывает… Меня ведь тоже предупреждали, а я ему поверил… Уходи! Другого врача и другую больницу найди. За границу поезжай», – написал старик. Это не по мне – денег вовсе нет, а жить надо, и я верил, что меня пронесет. Пожалеет. Нет! Потом он скажет, что сделал так, как надо было, и любой консилиум врачей подтвердит его правоту. Может, доктор по-своему и прав, он обязан был полностью вырезать раковую опухоль, все метастазы. Однако в моем представлении после операции должно наступить облегчение, а у меня лишь появились боли и страдания. И главное – никакого внимания после операции. Хорошо, что вокруг моего соседа-армянина постоянно находится родня – жена, сын, сноха. Они и за мной стали присматривать, и как бы вскользь они сообщили то, что я уже знаю, – здесь без денег даже укол не сделают. Они и заплатили – мне поставили вечером капельницу, я под ней заснул. А среди ночи проснулся – вновь невыносимая боль, и я полез к окну: зарешечено, и не стекло, какой-то прочный пластик. Все предусмотрели. Потому что я не первый, кто хотел здесь выпрыгнуть, с жизнью покончить. А еще здесь предусмотрены камеры слежения, и в каждой палате особое освещение, как в тюрьме, чтобы на мониторе дежурный врач и медсестра все видели… Никакой реакции, и никто на мой дебош не среагировал. Только жена моего соседа, старушка, что дежурит в эту ночь рядом с мужем, пыталась меня успокоить, а потом полезла в сумочку, деньги зашелестели. Она вышла. Только после этого появилась медсестра. Мне в вену сделала укол, я вновь отключился, а очнулся от боли, от нарастающей страшной боли во всем теле. Это состояние так невыносимо, что я даже боюсь открыть глаза. А чуть приоткрыл – передо мною Шовда. Плачет. Как она изменилась. Совсем худая-худая. От этого на ее высохшем лице голубые, влажные, печальные глаза стали еще больше, в них бескрайнее горе, боль, печаль.

– Дада! – она опустилась на колени, обеими руками обхватила мою руку. А у нее самой пальцы холодные, тонкие, дрожат. И через эти единственно родные, близкие руки я вдруг явственно почувствовал, что моя боль – не боль, моя боль – это стенания отжившего свой срок перепрелого пня. А ее боль – это боль молодого, только начинающего жить и мечтающего плодоносить деревца, у которого не только ветви обломали, но и корень подрубили. Поэтому вокруг ее глаз синюшно-фиолетовые круги предстоящей по жизни тоски и одиночества. Со всей силой я челюсти сжал, так что не только в ушах, но и в моем мозге явственно раздался скрежет зубов (впрочем, они мне уже не нужны). И больше, тем более при ней, я даже не простонал.

– Дада, как ты? – склонилась она.

Тяжко, и говорить я не могу и не смогу, но я постарался выдавить улыбку и поднял большой палец – «Хорошо!». Действительно, стало лучше оттого, что единственное родное существо теперь снова рядом. И я осознавал, что эти страдания надо было испытать, чтобы мы воссоединились. А страдания, конечно же, облегчились. И что бы я без нее делал? Скажу лишь о самом тяжелом. В первый же вечер, что я был в беспамятстве, я, и не раз, опорожнился в постель. В палате вонь. Я встать не могу. Моему соседу пришлось выходить. Его жена вообще не заходит. Зато зашла старшая медсестра:

– У вас деньги есть? Как вы сюда явились? Надо, конечно, заплатить. А иначе как? Все есть хотят.

Жена соседа заплатила. Утром картина та же была, но появилась Шовда. И для нянечки деньги у нее вроде бы были. Однако она меня более никому не доверила. И поначалу мне было очень стыдно, и ей неловко, но она ко всему подошла очень требовательно, тактично и очень нежно, как к родному, как к больному.

– Ой-ля-ля! – по-армянски частенько восклицала жена соседа, – вот это девочка! Был бы еще сын – такую в дом забрать.

А вот весь медперсонал Шовду не любит. Она прямо в лицо моего доктора назвала «мясником», а потом добавила:

– Это не ваша частная клиника-лавочка. Это государственное учреждение, где за свой труд вы получаете зарплату и взятки от нас. Так что будьте любезны.

И со мной, действительно, стали обращаться гораздо внимательней. И Шовда приглядывает не только за мной, но еще многим даже из других палат помогает. А как-то зашла встревоженная и полушепотом говорит:

– Сюда какого-то чеченца положили. В соседней палате.

– Позови, – жестом попросил я.

– Да ну его, – махнула она рукой. – Какой-то важный. И свою дурацкую шляпу никогда не снимает. Сразу видно – чечен!

А он как прослышал про меня, сам зашел и представился:

– Маккхал.

А когда мой сосед-армянин в конце недели выписался, то Маккхал перешел в мою палату. Стало веселей.

Маккхал очень разговорчивый. Его родные, как выслали их в Казахстан, обратно так и не вернулись. И он почти всю жизнь прожил в Алма-Ате. Он стоматолог и не скрывает, что обеспеченный человек. В начале девяностых, когда везде на постсоветском пространстве, в том числе и в Казахстане, пошли националистические настроения, он, как сам говорит, допустил роковую ошибку, переехал с семьей в Грозный. Построил дом, открыл свою частную клинику, а тут война. И он, как и я, в Грозном остался. И у него все разбомбили, а жену и одну дочь убили. Во многом схожая у нас с ним судьба, и диагноз один. Только у него на шее опухоль совсем небольшая, зато прямо на затылке шишка с кулак, поэтому он шляпу не снимает. После первой войны Маккхал вернулся в Казахстан, но на старости лет вновь потянуло в Чечню. И теперь он живет в Грозном один. Есть у него сын, как он его назвал, – «непутевый балбес». По сыну Маккхал скучает, понятно, свое дитя, любит и много о нем говорит. Его сын с детства увлекся музыкой, роком, сам на гитаре играл. Но Маккхал знал, что гитара сына не прокормит, и свое дело надо наследнику передать – отвез сына в Москву, буквально насильно, и конечно, за деньги, устроил на стоматологический факультет. Через шесть лет сын приехал в Алма-Ату, отдал отцу диплом и сказал:

– Я твой наказ выполнил – вот! А теперь, мой уважаемый родитель, позволь мне жить, как я сам желаю.

А желал он с детства стать музыкантом. Вновь поехал в Москву, теперь учиться на музыканта, но его нигде не приняли – слуха нет. Но он не сдавался, в каких-то полуподвальных группах играл. А потом женился на солистке одной из групп и вдруг уехал с ней в Германию – Европу покорять. В Европе их дар тоже не признали. Дуэт распался, они развелись. А жить сыну там понравилось, но на что-то жить надо. Попросил он Маккхала выслать свой диплом. Не во всем сын оказался бездарным – выучил немецкий и английский, подтвердил в Германии свою квалификацию стоматолога, женился на немке взрослее себя, снова развелся, а теперь переехал в Австрию, в Вену. Я Маккхалу в блокноте пишу: «Ты богатый. Сын в Европе. Врач… Не делай здесь операцию, тебе тоже катетер поставят. Поезжай к сыну». Маккхал грустен, молчит, а я пишу: «Сын знает, что ты болен?»

– Я с ним давно не общаюсь. Как уехал, ни разу не приезжал. Даже на могилки матери и сестры не соизволил посмотреть. То у него документов не было, не мог приехать. То нельзя было в России быть – гражданство не дали бы. Теперь вроде немецкое гражданство получил, а от российского отказался. И сюда ехать не хочет – мол, как вы там в России живете, ведь русские вас бомбили, мою мать, сестру убили. «Я не хочу там больше ничего видеть, я даже боюсь в Москву летать…» – говорит.

– Но дело не в этом, – продолжает Маккхал, – у него ничего нашего, чеченского, нет. Это и понятно, я сам виноват. Вырос и родился он в Алма-Ате. Я дома заставил всех на чеченском говорить, чтобы знали и не забыли. И он вроде понимает, но никогда на родном не говорил, не мог и стеснялся. А теперь что под конец вытворил. Как-то год назад звоню я к нему в клинику, я чуть знаю английский. А мне девушка говорит:

– Какой-такой Абдулмежид Маккхалович Нажмуддинов? Эта клиника Ганса Мюллера.

– А ваш доктор на русском говорит? – с трудом смог спросить я.

– Да, он много языков знает.

– Соедините меня с ним.

– А как вас представить? Отец? Минуточку.

Через некоторое время она отвечает:

– Простите, доктор Ганс Мюллер занят, перезвоните позже.

Я не перезвонил, а сын сам позвонил лишь через неделю. Я его спрашиваю:

– Кто такой Ганс Мюллер?

– Теперь так меня зовут. Ты ведь помнишь – в школе у меня была кличка Ганс.

– Клички лишь у собак бывают.

– Кстати, папа, а я как раз собаку завел. Такая прелесть.

– В доме?

– А где еще?

– Так мусульманину нельзя собаку в доме держать.

– Папа, очнись! Двадцать первый век у нас. А ты все тот же. То ты мне рок-музыку слушать запрещал, играть запрещал – мол, религию и чеченский менталитет нарушаешь! А теперь и собачка моя тебе мешает…

– Слушай, – перебил я его, – если бы я не заставил тебя учиться на стоматолога, ты сейчас имел бы клинику и все что имеешь?

– Это так. И я тебе очень благодарен. Но и ты пойми – я взрослый человек. И я европеец. И я хочу быть европейцем. Это мой свободный выбор. Имею я право?

– Не имеешь! – закричал я. – Ты единственный сын, а отрекся от нашей фамилии! Тебе не стыдно – Ганс Мюллер!

– Папа, ну что за ересь и догмы. Эти имена – Абдулмежид и Нажмуди – клиентов пугают, их выговорить не могут. И мне с детства не нравились.

Маккхал, опустил голову, тайком вытер слезы и после тяжелого вздоха закончил:

– Схожие во многом у нас с тобой судьбы, и здесь судьба нас свела. Но ты можешь гордиться своими сыновьями и дочь рядом такая. А я – в общем, зазря прожил жизнь. Для кого и чего столько работал, столько прожил… За наследством, небось, примчится… Вот так. Грустный итог.

Он опустил голову на грудь. Во всем, даже в его позе, грусть и умирание. И цвет его лица, впрочем, как и у всех здесь, землистый, безжизненный. Мы с Шовдой молчим, не знаем, что сказать, как утешить. Я попросил у Шовды блокнот и пишу ему: «Позвони ему… Телефон есть?».

– Есть, – рассерженно отвечает Маккхал. – Но звонить не буду. Тем более теперь, отсюда.

Тем не менее он достал свою старую записную книжку, раскрыл, долго, словно в никуда, потерянно смотрел в нее. От шума в коридоре он как бы очнулся, вышел. А я, кажется, понял. Пишу Шовде: «Видишь, он специально блокнот открытым оставил, чтобы мы позвонили. Подай».

– Дада, чужой блокнот?! – удивилась Шовда.

Я жестами приказал – она ни в какую. Как ни тяжело, пришлось самому вставать. Написано: «Сын» – и два номера обведены красным фломастером. Я понял – случись что с ним, чтобы знали куда сообщить. Пишу Шовде: «Позвони, поговори, сообщи все об отце и позови…».

– Чужому человеку? – удивилась Шовда.

«Надо помочь… Беда!», – настаиваю я. Она согласилась, но говорит:

– На моем телефоне денег нет, копейки. Тем более за границу.

Как раз зашел Маккхал, я ему показал блокнот и попросил его мобильный; ему пишу: «Мы хотим твоему сыну позвонить».

– Не надо! – воскликнул Маккхал, но телефон не отобрал и сам вновь вышел.

Первый номер не ответил. А на втором – женский голос. Оказывается, Шовда сносно говорит на английском. Она попросила доктора Ганса Мюллера и представилась, как потом сама сказала, помощницей отца доктора Мюллера, мол, это очень важный и срочный разговор. С сыном Маккхала она поздоровалась уже на чеченском и, не услышав реакции, перешла на русский. Я слышал только то, что говорила Шовда – о Маккхале. Потом она, с некоторым раздражением выслушав ответ, мгновенно покраснела и на повышенном тоне сказала:

– Я думаю, что чеченец-мужчина должен думать не о клиентах и собаке, а прежде всего о родном отце.

Он что-то ей ответил, и связь оборвалась. Шовда стояла растерянная, словно на нее вылили ушат воды:

– Вот дрянь! – постановила она. – Я ему сейчас пока-

жу – «чеченские девушки!».

Она с телефоном Маккхала ушла, вернулась нескоро, когда Маккхал уже тоже в палату пришел. Шовда пунцовая, взволнованная, даже испарина выступила на лбу. Она молча отдала телефон, села около меня.

– Ну что? – кивнул я.

– Ничего! – она очень сердита.

И вдруг зазвонил телефон Маккхала. Он глянул:

– Это сын… Алло, – он вышел из палаты.

Вернулся он нескоро. Улыбается:

– Шовда, а что ты ему сказала?

– Ничего особенного, – ушла она от ответа.

Когда в палате был армянин с женой, Шовда здесь же, на стуле, ночевала со мной все ночи. Теперь мне лучше – сам вставать могу, и Маккхала она стесняется, вечером уходит:

– Я буду на связи. Завтра с утра надо быть в консерватории. Только к вечеру приду. Что вам принести? – обратилась она к нам обоим.

– Возьми, пожалуйста, – Маккхал протянул ей несколько крупных купюр.

– У меня есть деньги, – Шовда спрятала руки за спиной.

– Возьми, – жестами приказал я.

– Бери, бери, – попросил Маккхал, – ты студентка.

Явно смущаясь, она деньги взяла и сказала:

– Завтра задержусь, к вечеру приду. У меня послезавтра защита дипломной – концерт.

«Занимайся своими делами, – написал я. – Мне уже лучше».

– Все нормально, – помахала рукой, – не болейте. Пока.

Следующий день был грустный. Утром Маккхал дал согласие на операцию. Я его поругал, но, в принципе, вариантов-то более не было. Он, как и я до своей операции, пребывал в отчаянии. Но вот к вечеру появилась Шовда, веселая; она за эту неделю с небольшим явно преобразилась – мы ведь вместе! У нее в руках два больших пакета. Она их положила на стол:

– Что я вам принесла!? – и тут засмеялась. – Со мной в лифте ехал такой чудак. Просто клоун.

В это время дверь палаты широко раскрывается, появляется странный тип:

– Папа! – громко выдал он, как-то странно, несколько театрально обнял Маккхала. – Как я давно тебя не видел! Что ты тут делаешь?.. О! Какая у тебя забавная шляпа. Лучше моей.

Маккхал в ответ что-то пробурчал, просто вытолкнул его в коридор, сам вышел. Шовда прыснула со смеху. Я и сам так давно не смеялся.

Большой нос и разрез глаз у молодого человека как у Маккхала. Но Маккхал коренастый, еще крепкий. А сын долговязый, худой. Длиннющие волосы, уже с проседью, завязаны сзади хвостиком. Какая-то цветная татуировка на руке, и даже в ухе что-то блестит. Мы с Шовдой смеялись несколько минут, пока они вновь не появились в палате. Маккхал насуплен. А его сын, явно смущаясь, подошел к нам:

– Папа меня вечно поучает, – он нервно потирает руки. – Оказывается, я должен был первым делом справится о вашем здоровье… Э, как ваше здоровье? – он склонился надо мной.

Я вынужден был привстать.

– Э-э! Дала маршал дойла, – очень неловко сказал он на чеченском. – О-о! – теперь он увидел мою рану, сморщился. – А это что за мясник с вами чудил?

Я развел руками, и тут только Маккхал заговорил:

– А вот его дочь тоже мясником этого доктора назвала.

– Да? – улыбнулся гость. Перевел взгляд на Шовду.

– Видно, у нас единство мышления… А мы, кажется, вместе в лифте поднимались, – он еще пристальнее уставился на Шовду. – Кстати, мисс, вас Шовда зовут? Это вы ко мне накануне звонили?

– Я, – с вызовом ответила Шовда.

– Э-э, вы заставили меня все бросить и примчаться, – он и так какой-то был манерный, а сейчас стал как индюк возмущенный. – За такое в Европе в суд подают.

– Что она тебе сказала? – вмешался Маккхал.

– Ну, я простил бы, что она назвала меня эгоистом и даже манкуртом, но она потом выдала – «стаг вац хьо!». А я ведь, что ни говори, чеченец. Настоящий мужчина!

Шовда вновь чуть не прыснула со смеху, зажала рот, хотела было выйти, но на пути стоял этот Мюллер.

– Бедные чеченцы, – выдохнул Маккхал.

– Да, тяжело нам, – поддержал его сын и, глянув свысока на Шовду, выдал, – вы, может, извинитесь или объяснитесь?

– Простите, – Шовда сделала какое-то балетное «па».

Маккхал в досаде отвернулся. Я вновь чуть не рассмеялся, а европеец в той же грациозной манере сказал:

– Ладно. Я принимаю ваше извинение, учитывая, что вы еще молоды и чеченка.

– Да, я чеченка, – Шовда тоже приняла некую вызывающую позу. – А вы, как вы выразились, если настоящий чеченец, то должны за родителем смотреть.

– Ну. Я все бросил – клинику, пациентов, собаку и примчался. Думаете, просто?! У меня жесткий график. Папа! Я на день из-за тебя вырвался. Вечером обратный рейс. У меня отпуск через месяц – я приеду. Вот, – он достал из кармана пачку денег. Увидев реакцию отца, еще одну. – Возьми.

– У меня денег много, – процедил Маккхал.

– Я знаю, – выдал сын, – ты всегда был богатый и… э, скупой.

– Скупой? – Маккхал вскочил. – Что тебе в жизни не хватало?

– Ты мне гитару в детстве так и не купил. Не поддержал мое рвение к музыке.

– Какой из тебя музыкант?! Как и чеченец!

– Папа! – топнул сын ногой. – И так всю жизнь, всю жизнь мною недоволен, оскорбляет, унижает… Ну что ты хочешь? Ты хотел, чтобы я стал стоматологом. Я стал. У меня лучшая клиника. Я прилично зарабатываю. У меня очередь на год вперед. Я готовлю к защите докторскую, и через год стану профессором. Разве не этого ты хотел?! А ты меня вечно оскорбляешь. Даже звонить тебе не хочется… Пойми, я взрослый, самостоятельный человек. И живу, как хочу. И меня все уважают, – он осмотрел нас всех и подчеркнул, – уважают там, где я живу и работаю.

Все замолчали. Неловкая пауза, и я решил как-то все разрядить. Написал ему в блокноте: «Как там в Европе живется?».

– О! Очень хорошо. Комфортно. Занимайся своим делом, и никто не мешает, мозги не компостирует. Свобода!

«В каком вы городе?» – еще пишу.

– О! В самом музыкальном – Вене! Вообще-то, я гражданин Германии. В плане денег и бизнеса – Германия лучшая страна. Но когда я на ноги встал, я решил претворить в жизнь мечту моей юности – о, божество мое, музыка! Правда, с годами мой вкус изменился, я уже редко слушаю рок, я теперь обожаю классическую музыку. В Европе три музыкальных центра – Милан, Лондон, Вена. Я все объездил и посчитал, что самый лучший, демократичный и перспективный Венский оперный центр. Я не ошибся.

Как дирижер, жестикулируя длинными руками, он с удовольствием и очень занимательно, даже для меня, стал говорить о музыке и ее роли, об искусстве вообще. И я понял, что произносимое им не наиграно, и не заимствовано – это его жизнь и стихия!

– Теперь меня приняло венское музыкальное общество. Я член высшего попечительского клуба и даже член жюри.

Он еще много говорил о своей общественно-музыкальной жизни, и я даже мельком уловил, что Шовда как-то иначе стала на него смотреть, а вот его отец совсем сник, голову уронил.

«А чеченцы, чеченцы есть в Австрии?» – меняю я тему.

– О! Их так много. И такие странные, бесцеремонные и даже наглые… Считают, что я должен их бесплатно лечить, и даже очередь не соблюдают.

– Но это ведь беженцы, у них денег нет, – вступилась Шовда.

– Какие «беженцы»? – возразил гость. – Большинство – бездельники и дармоеды. Работать и учиться мало кто хочет. Все им на халяву подавай. А я сам в Германии очутился без гроша в кармане. Улицы подметал, пиццу разносил, посудомойщиком был. Объедки ел, в подвале жил, и никто мне не помогал, и я ни у кого ничего не просил. А эти, не все, конечно, но есть такие – ничего делать не хотят. Даже язык не учат. В Европу бежали и ее же переделать хотят… А я им столько сделал, помогаю, а они надо мною смеются. А мой вид и мое пристрастие к музыке – им оскорбительно! А деньги у меня клянчить, лечиться бесплатно – не оскорбительно, – он развел руками. – А вообще-то, я давно понял, что настоящая музыка и высокое искусство – не удел чеченцев.

– Отчего же, – реплика отца. – Вот налицо опровержение всех твоих доводов, – и Маккхал указал в сторону Шовды, – девочка заканчивает консерваторию, кстати, куда ты не смог даже поступить. Завтра у нее дипломный концерт.

Наш гость замер, удивленно глянул на Шовду:

– Вы… учитесь, заканчиваете консерваторию?

– Да, – спокойно ответила Шовда.

– Имени Чайковского?.. И какое отделение?

– Вокальный факультет. Оперная подготовка.

– Не может быть! – изумился гость.

– Что значит «не может быть»? – возмутился Маккхал.

– Можно я пойду? – вырвалось у Шовды. – Мне надо подготовится.

«Да-да, иди», – жестикулирую я.

– Мы на связи. Пока! – Шовда уходит.

Немного погодя и наш гость засобирался. Маккхал вышел его провожать. Очень долго отсутствовал. А когда пришел – ни слова не сказал, лег лицом к стене, тяжело дышал. Потом, также не оборачиваясь, спросил:

– Ну как тебе мой сын?

Я одобрительно замычал, он даже не обернулся. А уже поздно вечером запиликал его телефон.

– Он звонил. Знаешь, что сказал? Перенес рейс на завтра. К чему бы это?.. Да пошел он, – бросил в сердцах трубку.

Следующий день у нас в палате тяжелый: Маккхала готовят к операции – клизмы. Я переживаю за Шовду – все-таки дипломная защита. А тут от нее sms: «Дада, этот „настоящий чеченец“ здесь. В зале. Ужас».

«Как он туда попал?» – пишу я.

«Не знаю… Защита ведь открытая… Уставился, как баран», – отвечает Шовда.

«Не волнуйся, не обращай внимания. Дала аьтто бойла».

«Дела реза хуьлда! Отключаю».

У меня в это утро несколько процедур. Я уже хожу на другие этажи и в другие корпуса. В промежутках проверяю телефон – Шовда еще не выходит на связь. А вернулся я в палату, Маккхал восторгается:

– Только что сын звонил. Он, оказывается, был в консерватории на защите Шовды. Просто в восторге! Потрясен!

Тут же я получаю послание Шовды: «Дада! Отл. Как я благодарна Тебе и Маме». Я ушел в ванную, глаза слезятся. А Шовда вновь пишет: «Вместе с подружками в кафе. Отметить. Можно? Я сегодня чуть позже буду. Как ты?».

«Ок! Сегодня вообще не приходи. Отдыхай. У меня все есть», – пишу я и думаю, как ей сейчас нужна была бы мать. Мне-то она все не скажет, а она пишет: «Дада, этот тип привязался к нам. Всех нас приглашает в кафе… Назвался моим родственником-земляком и даже патроном… Что мне делать с ним?». Я внимательно посмотрел на Маккхала. Тот сидит печально напротив меня. Я написал в блокноте: «Маккхал, ты о чем сейчас думаешь? Об операции?».

– Честно? – он грустно улыбнулся. – О сыне.

Я больше ничего не спрашиваю. Я понимаю, что он думает не столько о сыне, а о самом себе – где он виноват, почему все будущее стало под большим вопросом. И поэтому я Шовде ответил: «Шовда! Он не „тип“, а сын Маккхала. А ты уже взрослая, с высшим образованием. Поздравляю. Отдыхай. Ты заслужила». Не знаю, знал ли Маккхал, что наши дети вместе где-то в кафе. Но мы оба были напряжены, даже не общались, и этот день так растянулся. А они пришли вместе, поздновато. Шовда явно смущается, а нам европеец очень долго, на радость мне, описывал в подробностях ее выступление.

– Она потрясающая! Она была на голову лучше всех. Поверьте мне, это готовая солистка Большого, а ей предложили Омск. Сибирь!

Я с испугом посмотрел на дочь.

– Не волнуйся, – отвечает дочь. – Никуда я не поеду. У меня и здесь – правда, не Большой, без блата туда не попасть – есть кое-какие предложения.

– Конечно, будут. Такой талант! – восклицает наш европеец, он сегодня в очень эмоциональном настроении и продолжает:

– Папа, вот смотри, какое красивое, а главное, чисто чеченское имя дали ей – Шовда – Родник! А как ты меня назвал?

– У тебя очень красивое мусульманское имя, – воскликнул Маккхал и подчеркнул. – Было.

– Вот именно, – поддержал он. – Но я вот пообщался с Шовдой и принял два очень важных решения. Папа, только ты, как обычно, не возражай. Я не маленький… Первое. С ее подсказки я отныне буду не Ганс Мюллер, а Ганс Маккхал.

– О! – схватился за голову отец.

– Да, папа! И это круто! – выдал сын. – И второе, тоже по совету Шовды, а также видя наглядный пример… – он показал на меня. – Лечиться будешь в Европе. Я уже звонил к своим коллегам, проконсультировался. Все это – вчерашний день. И я не позволю этим мясникам так тебя резать… Так что собирайся.

– У меня завтра операция, я уже заплатил, – вполголоса возразил Маккхал.

– Деньги вернут. Не вернут, я тебе компенсирую. Собирайся.

Маккхал глянул на меня.

– Быстрее, быстрее убирайся отсюда, – жестами показал я.

Так я в палате остался один. Маккхал в день по нескольку раз мне звонил (sms писать он еще не умел, жизнь не заставила) – он пока живет в какой-то шикарной гостинице. Сын пытается ему в ускоренном порядке сделать загранпаспорт и визу. Я ему в ответ довольно мычу. И вот через пару дней Маккхал мне сообщает, что его дело почти решено – завтра они вылетают. Он очень благодарит и меня, и особенно Шовду. Мне как-то грустно стало – вот что значит сын… Хорошо, что в это время Шовда подошла, и буквально следом за ней появился этот Ганс Маккхал. Я понял, что между ними что-то случилось, какое-то напряжение, и Шовда явно смущена его появлением:

– Я пришел попрощаться, – сказал он, глядя не на меня, а на Шовду. – Я знаю, что это не принято. У чеченцев не принято. Но я считаю, что тут ничего зазорного, тем более предосудительного, нет.

Шовда еще более напряглась, только попыталась что-то сказать, а он ей:

– Молчите, мисс, когда мужчины, тем более чеченцы, говорят.

– Чего?! – воскликнула Шовда.

«Молчи!» – ударил я ее по руке. «Говори!» – гостю.

– Гм, – кашлянул сын Маккхала. – В общем, так. Я попытался объясниться с вашей дочерью. Она оскорбилась. Но я не могу молчать, и прошу у вас руки вашей дочери.

– Чего!? – теперь уже закричала Шовда. – Подите вон. Прочь! – она почти вытолкнула его и сама следом вышла.

После этого Шовда два дня не появлялась, а когда пришла, была очень задумчивой и молчаливой – вновь меж нами появился какой-то баръер отчуждения. И я не смог более травмировать ее, рассказывая про подброшенную мне кассету. И без того жизнь Шовды была не сладкой, а моя жизнь в чисто физическом плане превращалась в кошмар. Конечно, мне нужна была помощь, рядом должен был быть кто-то, кто ухаживал бы за мной, ибо жизнь с катетером, особенно в первое время, – просто невыносима. И не говоря о страшной боли, я еще не мог и не привык с ним жить, с ним есть и пить, поэтому я постоянно голоден и жажда мучает. А если ослабленный организм простужается, что неизбежно, то бронхи забиваются, и я не могу откашляться, задыхаюсь, и это было самое тягостное – просто не хотелось и не моглось жить. Но надо, теперь надо, ведь прицел наведен, хотя я и не стрелок, и тем более не боец. Однако я улетел в Чечню вопреки уговорам Шовды. А ведь в Чечне тогда ни врачей, ни нормальных больниц не было. Но и в Москве жить у нас денег нет, хотя Шовда пыжится.

После операции, для адаптации и лечения, я должен был поехать в специализированный подмосковный санаторий, но я, опять же из-за отсутствия денег, полетел в Чечню, в свои горы. Тогда ни связи, ни электричества в горах не было, хотя погранзона стремительно обустраивалась, пограничникам все нужно, и все быстро создается, значит, скоро и у меня появится связь. А до этого приходилось хотя бы раз в неделю спускаться с гор для связи с Шовдой. Она хорохорится, говорит, что все у нее прекрасно, но я-то все понимаю. Оттого, что Шовда окончила консерваторию, ее жизнь звездной не стала, скорее, наоборот. В Омск она не поехала, а в Москве тоже не особо нужна. Ее даже на прослушивание в Большой театр не пустили. И она на подпевках в каких-то двух-трех музыкальных театрах подрабатывает, надеется, что кто-то на нее и ее талант внимание обратит. И она мне с чисто девичье-детской обидой все время твердит: «Наши бездарности, что еле-еле консерваторию окончили, толком петь не научились, им это и не дано, – устроились в лучшие труппы». А у нее – блата нет, к тому же чеченка, далека, мол, от искусства. Но главное, теперь у Шовды проблема с жильем и пропиской – уже общежития нет, значит, и прописки нет, а без прописки не только устроиться на работу, но и жить в Москве невозможно. Об этих проблемах, хоть я и предполагал, но узнал только позже. А тогда Шовда всячески помогала мне. Я бы как-то на свою пенсию выжил, точнее, доживал бы, но не смог бы вновь поехать в Москву на необходимую профилактику и лечение. Положился на судьбу. Но Шовда не позволила – она прислала мне деньги и буквально заставила продолжить лечебный курс. Так я вновь появился в онкоцентре, и тут у меня наладилась регулярная связь с Маккхалом, он сам мне позвонил, поэтому нетрудно было догадаться, что мой новый московский номер он мог узнать только через Шовду. И я пытался понять – Маккхал сам напрямую общается с Шовдой или получает все новости обо мне через своего сына. Если так, то, значит, у Шовды и этого Ганса Мюллера или Маккхала, есть связь. Понятно, что как родитель, я очень хочу, чтобы Шовда нашла свое счастье, вышла замуж, уже и не маленькая. Но за этого европейца? Я даже представить не могу его своим зятем – вдруг кто узнает, тем более его увидит… И когда Шовда меня навещала, я в первые дни непременно ей говорил, что Маккхал каждый раз благодарит за все меня и непременно ее и просит, чтобы я ей передал маршал, что я непременно и делаю, но она была бесстрастна. Хотя я вижу, какой-то внутренний перелом и борьба в ней идут. А я, из-за наших обычаев и традиций, не могу с ней по душам откровенно поговорить, чем-либо помочь, подсказать. А тут с другой стороны, и также шокирующе, проявилась инициатива. Как-то под вечер в палату постучали, что тут невиданно, и вошел элегантный молодой человек. На улице я бы его и не узнал – строгий деловой костюм. Волосы и сейчас длинные, но никакой прежней косы – просто красивая мужская прическа. Поздоровался он со мной на чеченском, а в остальном тот же Ганс, только Маккхал. С присущей ему откровенностью и наивностью он мне сообщил, что если бы не Шовда, он бы не стал профессором. В первый раз защиту провалил, и Шовда ему посоветовала поменять имидж.

– Я даже татуировку убрал, – показывает он мне руку. —

И вот. Даже операцию на ушной мочке сделал – дырочку зашил. И собаку отдал. Это по приказу папы… А папа себя очень хорошо чувствует. Две операции в Германии сделали. Теперь у меня живет. И вас надо в Европу. Сразу бы надо, – тут он сует мне валюту. Я наотрез отказываюсь.

– Это не от меня. Папа просил передать, – с улыбкой говорит он.

«Нет!» – категоричен я, мы даже чуть ли не боролись с ним, и все же, уходя, он положил деньги на тумбочку. Вновь заглянул и умоляюще:

– Только вы, пожалуйста, Шовде не говорите, что я здесь был… Но она знает, что я в Москве.

Дверь закрылась. Я не сел, а буквально свалился на кровать. В голове рой мыслей, но никакой стройности. А тут вновь стук в дверь, вновь он:

– Простите, пожалуйста. Но я вам еще одно не могу не сказать. Несмотря на разницу лет, мне уже под сорок, у нас с Шовдой в процессе общения обнаружилось полное единение музыкальных вкусов и пристрастий. И более того, у нас с ней возник проект: на базе чеченского фольклора создать наш музыкально-поэтический эпос.

Тут он сделал долгую паузу, проверяя мою реакцию, и потом, уже иным тоном, спросил:

– Хотя бы этот наш проект вы благословите?

Я машинально кивнул.

– Спасибо, благодарю, – он широко улыбнулся, попятился к двери. Тут уже я очнулся, жестом его остановил, попросил подать блокнот и написал: «Любое доброе начинание, а тем более национальный проект, я от души благословляю».

– Правда? Правда! Я так рад! – теперь он радовался как ребенок. – Знаете, что. Все равно я это не смогу утаить, и вы, если хотите, скажите Шовде, что я у вас был… Ведь в этом ничего плохого нет?

«Нет», – махнул я рукой. Через полчаса, после того, как он ушел, позвонил Маккхал:

– Ты прости моего сына, вот такой он, сверхнаивный. Но не плохой. Знаешь, сколько он помогает здесь нашим землякам. И все уважают его, ценят. Я даже не ожидал. Вот сам прилетишь, увидишь, – и напоследок:

– Шовда только лучшего достойна. Замечательная дочь!

Вскоре и она ко мне пришла, и я ей сразу же на евро, что на тумбочке еще лежали, указал. Она покраснела, смутилась, а я ей написал:

«Это никого не умаляет. Сегодня беда у одних, завтра у других, а чеченцы, если есть возможность и необходимость, должны друг другу помогать, тем более на чужбине. К тому же я больной. А деньги возьми». Она к ним даже не притронулась, но процесс уже набрал обороты, и когда я прилетел в Грозный, тетя Шовды позвала к себе.

– Дай согласие на их брак…

Я пишу: «Уже дал, если сама Шовда согласна».

– Она-то согласна. Просто переживает, ведь когда она в Москве, то с тобой почти рядом – всего два часа полета. А уехать в Вену, тебя бросать.

«Почему бросать? До Москвы два часа, и до Вены еще два. Сейчас ведь не на арбе ездят», – написал я. Конечно, я очень рад – дочка определилась. Но ведь надо все это как положено организовать. А как это сделать при моей ситуации? И я даже не ожидал: как-то все родственники и односельчане о свадьбе узнали – все с подарками и деньгами ко мне. И тут же Маккхал из Европы прилетел, тоже с уважаемыми старцами ко мне приехал. Мы, как положено, скрепили свое родство. И я думал – здесь хибара и условий у меня нет. Пусть по-современному тихо-мирно Шовду прямо из Москвы увозят. Однако Шовда решила – все будет по нашему обычаю. Она выйдет замуж пусть и из «хибары», но из своего родового села, из своего родного, горного аула. Лишь за день до свадьбы она прилетела из Москвы. Вместе с тетей приехала в горы, хотя бы ночь в своем доме переночевать. Согласно нашим обычаям, я ее видел только мельком – красивая, нарядная, истинно невеста! На следующий день ее увезли, а здесь до сих пор судачат про ее жениха – чистый европеец: детям, женщинам деньги раздавал и, вопреки обычаям, ни от кого не скрывался, а все восторгался:

– Вот это горы! Да, Альпы отдыхают. Здесь все первозданно, мощно, дико! Это ведь симфония гор! Как величаво!

Но я запомнил иное – Шовда тоже нарушила обычай. В последний момент пришла ко мне, обняла, прослезилась. А потом стала серьезной и на ухо прошептала:

– Дада, ни о чем не беспокойся. Лишь себя береги… А с этой мразью я сама теперь разберусь.

Что за «мразь», я спросить тогда не мог, не до блокнота было. А позже тоже не смог, просто не хотел ее налаживающуюся молодую жизнь будоражить…

Я с этой мразью сам разберусь, и должен…

6 сентября, ночь

Долго, почти три месяца, я к своим записям не прикасался. И неохота, и некогда. А сегодня уже повеяло осенью. Тяжелые, сырые, ленивые тучи приползли с севера. Все в тумане. Все в густых облаках, и ничего не видно. Тоска. Кажется, весь мир во мглу погрузился. Точнее, мира вовсе нет. Ничего не видно, и я словно один, и далее моей хибары ничего нет, не было и не будет. Находиться в облаке – словно в мистический мир окунуться.

Тишина. Тяжелая, гнетущая тишина, и даже веселого неугомонного урчания речки не слышно. После раздольного буйства лета, эта первая волна северного муссона наводит тоску и давит неизбежным старческим одиночеством, напоминая еще раз, в который раз, что жизнь на исходе, что осень, может, уже запоздалая осень – во мне самом, в мыслях, в душе. Так несносно, тяжело дышать, что даже моя хибара – как могила. Тогда я быстро выхожу, но здесь еще хуже; мрак ночи и беспросветная туча кругом – это точно как в гробу, и я вновь забегаю в хибару, здесь хоть свет есть, тепло. И если бы было с кем поговорить, хотя я-то и говорить не могу, но послушать кого-нибудь… Тоже некого. Страшное испытание одиночеством – наидревнейшая пытка человека. А ведь было время, когда хотел быть один, в одиночестве. И тогда я жить не хотел и не мог, болел – и телом, и душой. А сейчас я хочу жить, я должен жить, и я хочу с кем-то общаться и мысленно общаюсь, порою мычу им… Это фотографиям моих родных. Жена со старшим сыном – они вместе ушли. Тут же рядом Шовда с моим очаровательным внуком – моя страсть и любовь! А в сторонке портрет младшего. Почему он в сторонке? Не знаю. Так получилось. Наверное, потому, что я с ним не общаюсь. Не могу. Пока не могу… Сегодня я даже своего дорогого внука поприветствовать не могу, нет настроения. Видимо, погода так давит. И чтобы совсем не сойти с ума от одиночества, я вновь, после долгого перерыва, сел за свои записи. Кстати, вновь вспоминаю, как я когда-то читал, что писатель – это тот, кто не может не писать, так прет из тебя текст. Но если можешь не писать – лучше не пиши. Ибо зачем изводить бумагу, ведь никто не прочитает. И все же я пишу – хочу с кем-нибудь пообщаться, поделиться своей судьбой, своими переживаниями и мыслями. Хотя вряд ли что-либо умного, интересного и познавательного в этой писанине есть. Но, тем не менее…

В общем, после онкоцентра я полетел в Вену. Оттуда повезли в Швейцарию, и я там в каком-то сверхсовременном медицинском центре обследовался и лечился около двух недель. В целом, мое состояние нормальное, и сравнивая мои прежние показатели с нынешними, особенно крови, врачи просто удивлены. Это, они говорят, от образа моей жизни – питание, чистый воздух, вода высокогорья Кавказа и, конечно же, психологический комфорт. А я-то сам понимаю, что у меня бешеная, именно бешеная мотивация жить, мотивация не жертвы, а охотника: должен убить!

Так что пообщался я вдоволь с дочкой, поласкал с удовольствием внука, поиграл с ним… да эту радость не утолить. И все равно мне очень захотелось домой, в родные горы. Здесь летом столько дел: и пчелки, и мои кони, и… Но Шовда не отпускает. При мне она звонит нашим односельчанам, и они докладывают, что все нормально, за всем присматривают, сложностей и новостей нет. В принципе, я, как и Маккхал, мог бы в Австрии остаться, и проблем, вплоть до отдельного жилья и лечения, не будет – зять, да и Шовда, все берут на себя, но я, в отличие от того же Маккхала, так не могу. Просто не могу, я рвусь домой, меня тянет туда. И, не скрою, когда я оставался один (это было ночью, у меня были свои три комнаты со всеми удобствами), меня всегда «клинило», и я брал палку – нашел в парке, понравилась, чем-то похожа на мою винтовку – и наводил прицел. Порою до утра «стрелял», всех охранников побеждал и ко лбу внука дяди Гехо ставил «ствол»:

– Сколько пуль ты в моего сына пустил? Не пожалел заряд, падла. Предатель! Получай!

Наутро Шовда видит мое состояние:

– Дада, тебе плохо? Ты плохо спал?

«Домой хочу, надо», – пишу я ей.

– А у нас здесь тоже горы чудесные.

Меня везут в горы. Красиво, приятно, но хочется в свои.

– На дельтаплане полетай, – на крайнюю меру пошла Шовда, – только с инструктором.

Три раза я летал с инструктором на большом дельтаплане. Инструктор сверху, а я снизу ремнями прикреплен. Я в экипировке, каска на голове – так потрясающе и восхитительно, так захватывает дух, что только ради этого хочется жить, и я как-то уговорил сопровождающих меня Маккхала и зятя дать мне полетать одному. С небольшой горки для начинающих «чайников» мне разрешили. Дважды летал один. Второй раз вообще без ошибок, четко и где надо приземлился, уже вроде умею управлять. Но Шовда пресекла дальнейшие мои полеты – это мой наивный и откровенный зять ей проболтался. За это он получил приличный нагоняй, да и меня дочь поругала:

– Никаких полетов! Все!

А я ей пишу: «Купи билет. Лето кончается. Дома дела. Надо».

– Куплю, – наконец, после почти полутора месяцев, соглашается она. – Только при условии, что в ноябре на всю зиму вернешься… Зимой там одному жить тяжело. Согласен? – теперь она здесь всем руководит.

«Согласен», – киваю я.

– Тогда пошли.

Мы с Маккхалом жили в небольшом двухэтажном доме – у меня весь второй этаж. Этот дом пока арендуют, готовятся выкупить. А рядом большой дом – собственность зятя и Шовды. В их доме я каждый день по много раз бываю – главное, внука ласкаю, играю с ним, так что Маккхал «ревнует». Помимо прочих, в центре дома – гостиная комната, где стоит большой рояль, – свадебный подарок Шовде, здесь мы часто ее слушаем. А сейчас, перед моим отъездом, она меня впервые пригласила в свою комнату. Первое, что я заметил, – свою фотографию на стене. В самом центре – я с женой. Тут же и фото Маккхала со своей покойной супругой. Еще много-много фотографий, в том числе и самой Шовды на концертах, и внука… И отдельно фото младшего сына. Точь-в-точь как у меня. Надо же, мы оба выбрали один и тот же кадр. Оператор уловил момент, когда он как бы посмотрел в камеру. У меня словно ноги подкосились, я сел. Шовда тоже села напротив, тихонько заплакала. Я не мог и не хотел ее успокаивать, у самого глаза слезятся:

– Это я через участкового тебе кассету доставила, – она не смотрит на меня. – Думаю, ты догадался.

– Угу, – мычу я.

– Сейчас очень жалею. Но тогда ситуация и мысли были иные, – она вытерла слезы, посмотрела на меня. – Тебе, наверное, очень интересно, откуда она у меня?

– Угу.

– Скажу в двух словах. Впрочем, ты и так все, может быть, знаешь… Внук дяди Гехо постоянно вокруг меня ошивался, это было, когда я была совсем юна. Но я его всегда почему-то терпеть не могла. А когда деньги нужны были на твою операцию, я согласилась с группой наших артистов поехать в Грозный на свадьбе выступать. Дальше ты все знаешь. У меня особого выбора не было, и тетя настаивала, мол, это единственный мирный исход. В общем, как невесту внучок привез меня в Москву, поселил в квартире на Ленинском, сказал – мне подарок. Он первый месяц-полтора еще изредка появлялся, а потом прислал нукеров – развод. И тут выяснилось – квартира съемная. Хозяева попросили наши вещи забрать. У меня-то вещей не густо – он мне ничего не купил, да я и не хотела. Знала, что это долго не протянется, и ни на что не надеялась, просто сама уйти не посмела. И вот – все решено. Стала сортировать вещи. А у меня было много кассет – с моими концертами, выступлениями, с фильмами и прочее. Я их как раз рассматривала, чтобы ненужные выкинуть, и вдруг звонит один из его нукеров и говорит: «На балконе коробка с его вещами – мы должен забрать». Не знаю отчего, но я решила посмотреть, что в этой коробке, а там всякое барахло и дрянь, как вся его жизнь; и противно в этом дерьме копаться, но я почему-то добралась до дна, а там особо тщательно завернутый сверток, развернула – кассета.

– Почему-то я была уверена, – продолжает Шовда, —что эта кассета про меня. Ведь от этого подонка все можно ожидать. А тут!.. Даже не знаю, как я сдержалась. Я даже хотела этого нукера зарезать. Одна лишь мысль сдержала – я хотела, чтобы эту кассету ты увидел.

– У-у, – замычал я, попросил принести мой блокнот и написал: «Он кассету искал?».

– Нет. За этим нукером я с балкона следила. Он вышел из подъезда, сразу к мусорному контейнеру, бросил внутрь коробку и на машине укатил. Все. Больше, к счастью, у меня ни с кем из с его окружения контакта не было.

«Кто еще эту запись видел? Ты показывала?» – пишу я.

– Нет. У меня оригинал, копию послала тебе. Я брезгую ее здесь держать, в банковскую ячейку положила. А твоя где?

«В пропасть выкинул».

– Правильно… Жаль, что тебе показала. Такая боль! Так жалко и обидно за него.

Мы, как по команде, оба посмотрели на портрет младшего. Оба опустили голову. Шовда нарушила долгое молчание:

– Дада, скажу честно, могла бы, сама бы его убила – себя бы не пожалела и, знай ранее, глазом не моргнула бы. Хотела, чтобы ты тоже все знал. Но сейчас. Сейчас я мать. И думаю по-иному. Жалею, что тебе показала и тебя этим завела. Я ведь знаю, что ты с винтовкой там упражняешься… Это просто невозможно. Какая у него охрана. И в любом случае – тебя не оставят в живых.

– Знаешь, какая он мразь, – продолжает она, – пьянь, наркоман, вечно что-то нюхает, по ночам шастает, а в Москве из казино не вылазит. Один раз под утро приехал, и прямо у подъезда на него покушение было. Раненный, а до квартиры дополз. Я милицию, скорую вызвала – рана оказалась пустяковая. А ментам он какое-то удостоверение показал. Потом другие типы в гражданском приехали. Его увезли. Как-то тихо все замяли. А после, будучи под кайфом, он мне рассказывал, что у него много недругов – убить хотят. Небось не только нашего подставил… Эх, знала бы раньше.

«А о младшем он когда-нибудь речь заводил?» – написал я.

– Один раз. Когда я про него спросила. Сказал, что был настоящий «къонах». Но очень доверчивым и наивным. Верил всем подряд. Ему обещали амнистию. И младший якобы нужен был и ему, и нашей семье, и даже народу – честный, мужественный парень. Он был уже тяжело ранен и, в принципе, не боец, когда его кто-то обманул, заманил в ловушку, подставил.

«Так и рассказал? И не поперхнулся?» – с трудом пишу я.

– Ничуть. Дрянь конченая… Дада, я все или почти все знаю – у нас в селе ничего не утаишь, а у меня почти со всеми связь, и им всем понемногу теперь помогаю, ты это тоже знаешь. И скажу – любой ценой, я повторяю, любой ценой и любой жертвой я тоже мести желала и только этим последние годы жила. Но теперь я мать, я дочь и сестра, у меня семья, и я в музыкальном мире. Я стала взрослой и живу, хочу жить в Европе и мыслить по-европейски. Здесь все решает суд. В России суда нет, не было и не будет.

«Стой!» – жестом показал я и написал: «Я живу в Чечне и мыслю по-чеченски. И у нас свои законы и свой суд».

– Законов там нет – война! – вспылила она. – А суд какой?! Кого за наши смерти осудили? Я не говорю о жилье… Может, перед тобой и мной кто извинился, покаялся?

Я не ответил, а она продолжила:

– У нас один суд – Всевышний! Он разберется и кого надо покарает. А ты береги себя. И, вообще, я прошу, не уезжай.

«Я осенью приеду», – решил я ее успокоить.

– Ты не знаешь, что там творится. Ты улетел, а этот внучок к тебе с облавой. Я не говорила и всем запретила тебе сообщать. Хорошо, что наш участковый догадался. Твою винтовку успел забрать, в пропасть выкинул, и слава Богу.

– О-о! —вырвался стон у меня.

– Ого! Хорошо, что так. А иначе, у него был бы прямой повод тебя убить или просто посадить… Этот подлец что угодно может сотворить, но пока не окреп, и наших вокруг много.

– Угу, – промычал снова я и быстро написал: «А он меня боится».

– Он даже Бога не боится, – крикнула Шовда, – а не то что тебя. Он орденоносец, главарь банды и глава администрации, и его охраняет сотня людей, вся российская армия и власть!

«Я его убью!» – жирно написал я.

– Как? – вскочила Шовда. – Кстати, он твою двустволку и топор забрал. И дельтаплан на чердаке приказал разбить.

– У-у! – промычал я, у меня аж голова заболела.

– Дада, успокойся, – Шовда села рядом, обняла меня. – Может, не поедешь?

– Гм! – возразил я.

– Тогда, прошу, забудь. Оставь его. Те же, кто его охраняет, сами его и уберут, как не нужен станет. Потерпи. Успокойся. И поверь, наш младший не такой уж был дурак. Просто он до конца не верил, что внук дяди Гехо – твоего любимого и единственного дяди Гехо – может так поступить. И если бы он этого внучонка убил, ты бы его не понял и не простил. А если, допустим, ты этого внучонка вдруг убьешь, то разве ты хочешь сравняться с ним? Пусть все Всевышний рассудит и свой суд свершит. И поверь, знай я ранее, не моргнув бы убила, и шансы такие были. Но теперь пусть валяются у моих ног, отвечу – нет! Я мать! И хочу незапятнанными руками обнимать сына. А этому и всем Бог судья.

– Угу! – поддержал ее я и подумал, как правильно, что чеченский род передается лишь по мужской линии. А она вышла замуж за европейца и мыслит по-европейски. И если честно, то мне ее позиция понятна, и я ее теперь даже поддерживаю и одобряю – она мать и мое дитя. И не женское дело о мести и убийствах думать. А я лечу домой, там разберусь, а к ней последний вопрос: «Участковый все исполнял за деньги?».

– Нет, – категорично отрезала Шовда, – но и разговаривать со мной боится. Через его сестру действовала, мы с ней подружки, и я ей иногда помогаю. Но это по дружбе и по родству.

Если бы я узнал, что даже участковый все, что для меня делает, делает лишь за деньги и ради денег, я бы полностью во всем разочаровался и, может, даже не поехал бы домой. Однако не все так печально и не все так продажны – и я полетел на Кавказ.

7 сентября, утро

Ненастье затянулось. Густой туман неподвижен, словно окутал горы навсегда. Даже днем ничего не видно. Тоска. Это очень плохо. В первую очередь плохо для моих пчелок. Они как раз сейчас должны хорошо работать и подготовиться к суровой и затяжной зиме. Я тоже должен подготовиться к зиме. Когда в доме не живешь, а я отсутствовал более двух месяцев, сразу же дом и твое хозяйство начинают ветшать. Но у меня ведь еще была иная напасть – здесь прошел тотальный обыск, даже в ульи эти подонки заглядывали, но пчелки попытались защититься, и тогда их стали давить сапогами. Дурачье! Ведь в пчелок из автомата в спину не выстрелишь. Покусали мои пчелки всех, но и сами пострадали – все улья перевернули. Благо в тот же день односельчанин-пчеловод пришел, многое восстановил. А еще налетала природная стихия: ураган с градом. Мою крышу местами пробило. Тоже пришлось покорпеть с починкой. Ну и, конечно же, мой дельтаплан. Прямо на чердаке они его чем-то тяжелым били, как у красивой птицы крылья пообломали. Хорошо, что хоть поленились или не догадались с чердака дельтаплан скинуть. Еще в Австрии, когда я узнал от Шовды все новости, я попросил зятя повезти меня в магазин, где продаются дельтапланы, и там сказали – лишь заплати, а мы новый аппарат в контейнере до Грозного и даже до хибары в горах доставим. Зять готов был заплатить, но только по согласованию с Шовдой. Я отказался. Во-первых, очень дорого, а во-вторых, я хочу восстановить дельтаплан Максима – он ближе, родней и уже, как мне кажется, испытан, я в нем разбираюсь. Поэтому, как инженер, я уже представлял, что могло пострадать, и решил, что многое я смогу сам восстановить, на месте приобрести, а вот не помешал бы современный и многофункциональный узловой аппарат управления – очень легкий и очень дорогой компьютер. Это просто подсказчик-навигатор для такого как я новичка. Правда, Шовда сильно ругалась, особенно досталось зятю. Я ему пишу: «Ты проболтался?»

– Да, – простодушно отвечает он.

Я не написал, но подумал: «Ну и дурак». А он словно мои мысли читает:

– Почему дурак? Ведь проще и правильнее жить, когда со всеми откровенен и говоришь все, как есть. И перед Богом, и женой, и обществом. Разве это не так? Разве я не прав?

Конечно, так! И он абсолютно прав. И наверное, поэтому в Европе так хорошо живут. И мы бы жили, по крайней мере, я бы стал жить хорошо и спокойно, если бы этот внучок имел совесть и сам бы пришел ко мне и все, как есть, рассказал, извинился, покаялся и положился на мой суд, на мое решение. Точно не знаю, но мне кажется, что, учитывая войну, где все не так просто и однозначно, а главное то, что он внук дяди Гехо – святого для меня человека, – я бы его простил и все передал на суд Божий. Но он не то что не пришел и меня видеть не хочет, он еще меня хочет извести. И если бы только он… еще полбеды. А то вот и наш участковый, вроде бы близкий и хороший человек… но где теперь моя винтовка и все снаряжение?

После приезда я первым делом к нему пошел:

– Какая винтовка? А-а! Так я ее и все остальное в пропасть выкинул.

«Ты что, больной, дурак или не знаешь, что это такое?» – жестами показываю я.

– Знаю, поэтому выкинул. А ты хотел, чтобы я к себе притащил, и меня с этим снайперским оружием застукали – посадили? Ведь это орудие убийц. Без документов и разрешения его не может быть. Так что скажи спасибо, ты и должен сказать спасибо, что я все заранее убрал, а то бы… к тебе он и так неровно дышит. А такой повод! Убрал бы, а минимум, посадил, чтобы там сгнил.

– Э-э, – заскрежетал я зубами, и все – на большее я не способен: физически гораздо слабей, болен и морально подавлен. А участковый мне пояснил:

– Пойми, не те времена. Нынче иная пора, иные порядки, иная власть и люди иные. А ты уже старый и больной. Лечись. А еще лучше, уезжай к дочке в Европу и спокойно доживай свой век.

Единственно, что я посмел ему на это ответить, это еще раз показать мою запись: «Где моя винтовка и снаряжения?».

– Я тебе сказал – тебя спас, в пропасть выкинул.

Я, дурак, ему поверил – даже купил длиннющий канат для страховки и лазал по ущелью. Несколько раз чуть было не сорвался – ничего не нашел и вновь к участковому:

– Не нашел? – как бы ухмыляется он. – Видать, зверье все запчасти съело.

Я достал блокнот, пишу: «Может ты продал?»

– Ты что, ненормальный, – серьезным стал участковый. – Кто нынче посмеет продать такое и купить… Я ведь тебе говорю, нынче времена – вмиг донесут, упрячут… Ты просто не понимаешь, время иное. Все иное, а ты еще там.

«Там – за что мой сын боролся? – пишу я. – А ты тоже переметнулся? Корыто сытое? Не поперхнись… А в холуях не тошно?»

– Пошел прочь, старый пень, – он не на шутку зол. – Еще раз такое выдашь – даю слово, сам прибью. Пшел, я сказал!

Я понял, что вот-вот ударит, по крайней мере, еще один жест с моей стороны, и получу пинка под зад. Ответить я не смогу, и никто за меня ответить не сможет. И тогда я, вспоминая Европу, подумал: там бы я мог обратиться в суд. А здесь какой суд? А какая милиция?.. Но это так, к слову. А если честно, если исходить из реалий времени, ведь я еще не совсем с ума сошел, и с обывательской стороны этого участкового понять можно. Он хочет жить, просто жить. Хорошо жить. Тем более что у него сейчас семья, дети, новый большой дом достраивает. Неплохая работа, зарплата и прочее… А я ему жить мешаю. И при очередной встрече – это я его как-то по дороге подкараулил – он так и говорит:

– Слушай, как ты мне надоел. Клянусь, помимо тебя у меня здесь ни одной проблемы нету. И я не потерплю их, и у меня их не будет. Либо в свою Европу сваливай и там ищи справедливость и демократию, либо сиди здесь, засунув язык в одно место. Понял?

«Понял», – киваю и показываю свой блокнот с заранее сделанной записью:

«Продай. Любые деньги заплачу».

– Слушай, – он, не выходя из машины, смачно сплюнул в окно чуть ли не на мои ноги. – Ты просто не понимаешь. Болезнь, радиация и Европа на тебя повлияли. Но ты пойми, война, слава Богу, закончилась. Мы хотим и будем жить в мире, и строим мир. И мы не позволим кому-либо хранить, а тем более распространять оружие. Тем более такое оружие, – он еще раз сплюнул. – В общем, я его не видел, и ты мне более о нем не говоришь. Оставь меня в покое и сам успокойся. Не то… в последний раз предупредил. Понял? – машина рванулась.

Конечно, я кое-что понял, но я не хотел в это верить и так жить. И у меня есть еще оружие борьбы – моя двустволка, которую у меня забрали во время обыска. На это охотничье ружье у меня есть все документы. Я его законно и открыто купил в магазине за немалые деньги. Я направился в райцентр. Здесь, особенно в центре, немного навели порядок, чисто, что-то восстанавливают, но милиция по-прежнему за железобетонным забором. Но я все же дошел до приемной – маленькое окошко, толпа народу, у всех проблемы, в основном ищут пропавших без вести людей. Так что мою проблему – забрали какое-то охотничье ружье – даже слушать не стали, и мое заявление не приняли. Тогда я набрался наглости и написал заявление на прием к коменданту района – так теперь называется должность внука дяди Гехо. Оказывается, он не принимает, может принять его заместитель, но и то необходимо указать вопрос встречи. Я указал – меня вновь послали подальше. Решил я тогда обратиться в районный суд, но у нас в районе суда нет. Подсказали – в Грозном есть межрайонный суд и прокуратура. Грозный тоже немного преобразился – кое-что почистили, восстановили, но в целом, те же руины, тот же запах войны и всюду блокпосты и военные. Лишь одно новшество – теперь среди милиционеров много местных, чеченцев. Но последние на второстепенных ролях, а наш суд охраняют бравые русские вояки. До бюро пропусков меня допустили, а здесь толпа – просто ужас, и проблемы у всех животрепещущие: жизнь близких людей. Но и здесь я со своим заявлением до окошка дошел – даже не приняли. Посоветовали обратиться в местную милицию, а лучше вовсе не беспокоить никого по пустякам. Тогда я с превеликим трудом и за взятку дошел до приемной Верхового суда, а потом и генеральной прокуратуры, но там сказали, что вначале надо обращаться по месту жительства.

«Я там был, не принимают», – пишу я.

– Правильно. По пустякам не беспокойте.

«Это не пустяки. Это моя собственность. Из моего дома ружье и многое другое просто так забрали и не возвращают».

– Пишите жалобу.

«Я написал заявление, но никто не принимает, не регистрирует».

– Некогда ерундой заниматься… Зачем вам ружье? Оставьте нас в покое.

«Я буду жаловаться в Москву!»

– Лучше сразу в ООН или Страсбургский трибунал… И вообще, посмотри, сколько пропавших людей. А ты о каком-то ружье.

«У меня троих убили», – сообщаю я.

– Война! – бесстрастно отвечают мне. – А теперь строим мир, и оружие, даже ружья, запрещены… Иди, старик, без ружья спокойнее доживать будешь.

21 сентября, ночь

Вроде жизнь стала лучше – не бомбят, не стреляют. Редко слышишь, что кого-то убили или среди ночи увели. Кое-что строят. По крайней мере погранзона быстро возводится. Дорогу к ней проложили, электричество провели и даже газ обещают. Уже совсем рядом от моего дома можно поймать телефонную связь. В соседнем селе планируют построить школу. Два моста починили. И еще много чего делают и обещают. Мне вовремя пенсию выплачивают. Однако состояние многих людей – а может, мне так кажется, и они мне врут – какое-то подавленное, гнетущее. Лично я себя ощущаю очень плохо. В морально-психологическом плане плохо. У меня нет никаких прав, лишь одно – пенсию получай и доживай. В принципе, мне никто не мешает, лишь бы я никому не мешал и не возникал. Но я ведь так спокойно жить не могу, я хочу отомстить, ищу хоть какой-то справедливости и жажду возмездия. Однако все наоборот, я чувствую свою приниженность, ущербность и бессильную ничтожность. И, странное дело, мне от этого становится страшно, порою на старости лет я почему-то вновь стал испытывать то свое состояние и положение, какое было некогда в самом детстве, когда я пребывал в детдоме во время нашей ссылки. Но сейчас я ведь не в ссылке, я у себя дома, в своих горах и вроде свободен, хотя под присмотром, и как бы меня не пинали, не истребляли и не насиловали мой род и мою семью, моих самых близких и родных, я ничего в ответ сделать не могу. А может, я крепостной, или того хуже – раб? Вроде нет. Вроде свободен. Но мне кажется, я ощущаю некую атмосферу, что была при Сталине в СССР. И очень часто, особенно по ночам, мне представляется, что я всю жизнь провел в палате с радиацией – вокруг жизнь кипит, я ее сквозь бронированное окно вижу, но выйти не могу. Все замуровано. Просто в какое-то время, когда у меня была полноценная семья, мне для иллюзии счастья форточку открыли, глотнул я сладость свежего, вольного воздуха – за это удовольствие очень дорого заплатил, и форточка закрылась. А я вновь в этой палате радиации, и меня сносно кормят, пенсию дают и доживать не запрещают. Но даже в палате, просто так, как ребенку, пострелять, поиграть в войнушку и врагов «убивать» не дают. Страшно! Очень страшно не жить, а доживать. И у меня есть шанс в иной атмосфере пожить, в иной атмосфере дожить, в Европу уехать. И Шовда зовет, и все, в том числе участковый, об этом твердят, советуют. И я бы уехал, да лишь одного боюсь – там вдруг помереть, а потом сюда меня будут в цинковом гробу тащить, мучаться… И кто будет страдать? Шовда и мой простосердечный зять? Шовда сюда ни за что ехать не хочет, боится и брезгует, и я ее понимаю. Зять здесь лишь раз был, но он ведь, в принципе, чужой человек – европеец, пока что чеченского происхождения, но и это с оговоркой. Так что могут меня там же, в Европе, похоронить, а может, и кремировать. А я хочу на своем кладбище, чтобы рядом с моими родными был и четвертый холмик… Печально! Печально, что никто не придет, слезу над могилками не уронит. Почти вымерли все… Точнее, уже вымерли. Мы, моя фамилия вымерла… Правда, всполохи, трепетные всполохи жизни еще теплятся. Это Маккхал приехал в Чечню по своим делам – заехал ко мне и передал письмо от Шовды:

«Дада, дорогой, ты ведь обещал осенью приехать. Приезжай. Очень жду, скучаю. Ты мне очень, очень рядом нужен. Я за тебя боюсь… Ты никому не показывал кассету? Что-то мне показалось, что сестра участкового на что-то мне намекала. Я прямо спросить не решаюсь, сам знаешь, все прослушивают. Но мне кажется, она о чем-то догадывается и тоже упрашивает, чтобы я тебя забрала. За тебя волнуется. Ведь ты один. Кстати, я здесь консультировалась с одним известным адвокатом по поводу кассеты. Он говорит, что шанс дать делу ход есть, и можно объявить международный розыск. Но пока ты там… И, вообще, я боюсь. Ведь у него теперь много денег, и он может своих нукеров сюда прислать. Впрочем, они и так здесь болтаются под видом беженцев. Бездельники и негодяи. А порою мне кажется, что лучше с этим дерьмом больше не связываться, а все Богу доверить. Я верю в справедливость и возмездие! Дада, прошу тебя, прилетай!

До скорой встречи. Мы ждем. Тебя внук ждет.

…У меня в начале декабря первое после перерыва выступление. Волнуюсь. Готовлюсь. Ты должен быть в зале.

Обнимаю – мой единственный и родной. Жду. Очень! Пожалуйста, прилетай. Ты обещал мне.

P.S. Письмо сожги».

Маккхал у меня ночевал. Все восхищался горами, но более гостить не захотел и говорит:

– Знаешь, здесь, даже в горах, какая-то странная атмосфера скованности. А в Грозном вообще жить невозможно… Слушай, ну как ты здесь один?! Прилетай. Там дышится свободнее, чем в твоих горах. А хочешь, и там в горах домик тебе возьмем.

Я сказал, что на зиму постараюсь приехать, а пока дела. И как только проводил его, направился к участковому.

«Ты кассету видел?» – написал я.

– Какую кассету?.. Так ты ведь мне ее не показал. Сказал, что выкинул.

Более с ним говорить бесполезно, но он:

– Кстати, у тебя что, сват был? Из Европы? А он запрещенную литературу или еще что такое не привез? – и на ухо мне шепнул, – если вдруг привез, сожги.

Я подумал – а может, они в моем доме «жучки» и даже камеры поставили?

Вроде каждый миллиметр в своей хибаре прощупал – ничего не нашел. Но от этого не легче. Муторно на душе, даже горы не вдохновляют. Тоска…

29 октября, ночь

Давно не писал и не хотел. Зато сделал парадоксальный вывод. Можно писать драму и трагедию, можно пережить и переживать драму и трагедию, но, как бы там ни было, а смерть – это в итоге данность и закономерность, но цель жизни, как и литературы, – различать добро и зло, знать, что всегда есть надежда и перспектива, значит, всегда есть какая-то возвышенная цель, к которой ты, преодолевая все препятствия и невзгоды, приближаешься.

В последнее время у меня не стало необходимых средств, исчезли иллюзии, значит, и перспектива, и я не мог и не хотел писать; угасал, доживал. Бывали дни, очень тяжелые, хотя и солнечные, когда я не хотел и не мог выходить. Я не хотел любоваться той красотой, где в веках достойно жили мои предки. А теперь мне стыдно и очень тяжело; тяжело доживать в одиночестве. Тысячу раз тяжелее знать, что на тебе все заканчивается, обрывается, иссякает. Я чувствовал, что слабею не по дням, а по часам, что моя онкология, найдя благоприятный тон моей души, вновь оживает и пускает свои метастазы-заразы. Я худею. Апатия ко всему, и страх от всего. И даже дошло до того, что я боюсь сырую родниковую воду пить, я ее кипячу.

Это мое состояние оттого, что я считаю: весь мир, точнее, наша страна, опять возвращается в лоно крепостничества, и даже не в осовеченное крепостничество, а в еще более ужасное – рыночное крепостничество, когда главное – это деньги и только деньги. И этим теперь заражены вся и все – и не только люди, но и воздух, и вода впитали в себя этот дух крепостничества. Только горы еще стоят, но и они очень понурые – им отныне тяжко видеть, что среди кавказцев, горцев, чеченцев появились продажные люди. И мне стыдно перед этими горами показываться – не оправдал я надежд. И даже умереть, достойно погибнуть не умею, не могу, медленно сгниваю, как тухлая рыба, и запах от меня соответствующий… Ведь катетер мой источает зловоние, если постоянно его не чистить, и даже, может быть, если плохо думать и плохое настроение иметь. Мне и есть не хочется, а тут еще катетер чистить. Я жить не хочу и не могу. И умереть боюсь – там скажут: не мужчина, не то что род не сохранил, но и за истребление рода почему не отомстил, не погиб? А тут как-то появился участковый и говорит:

– Посмотри кассету.

Любопытство мое разыгралось. А это просто старый-старый черно-белый фильм моей юности «Последний из могикан», Гойко Митич в главной роли. По названию я намек понял, но по сути Чингачгук ведь красавчик во всех отношениях – и не сдается, и не унывает, и хладнокровно продолжает, как и его предки, жить, хотя и знает, что он последний, но и последнее слово за ним. Я этот фильм еще два раза пересмотрел. Оказывается, в нем глубокий смысл – до конца жить и бороться! И я захотел вновь летать, воспарить, взлететь над своим Кавказом! Я достал с чердака сломанный дельтаплан. Мало того, что нукеры внука дяди Гехо основные стойки поломали, они даже матерчатые крылья полностью изрезали, не поленились. Я уже, и не раз, чинил этот чудесный дельтаплан моего дорогого друга Максима. Но сейчас я этот аппарат модернизировал, установил компьютерный навигатор, который показывает силу и направление ветра, высоту, температуру, скорость, азимут и еще прочее-прочее, чего я даже не понимаю, но понимаю, что он очень поможет и до, и во время полета. Единственная проблема была с тканью для крыльев. Нужна была прочная, но очень легкая парашютная ткань. В Грозном я ее и не искал, сразу поехал в Пятигорск. Хотел взять ярко-красную, как была у Максима, но потом почему-то выбрал комбинированную – красная и белая полоса, как цвет флага древней Нохчийнчоь.

С погодой мне повезло – чудесная, как обычно бывает осенью. Тяжелые, дождевые тучи с севера не могут преодолеть высокие хребты, на чеченской равнине и в предгорьях пасмурно, затяжные, нудные, моросящие дожди, а на альпийских лугах почти лето. Солнце, тепло, легкий, прохладный ветерок. Первая попытка – с небольшого бугорка. Очень боялся, волновался. Полет, в целом, не удался; я не получил наслаждения и ощущения легкости, восторга и чувства самого полета. Словно плачущего от страха ребенка с горки на санках столкнули, он сразу же упал, заорал. Нет, это не дело. Это детский лепет и просто баловство, а я умею, хочу и должен летать. Главное, свой внутренний страх победить. А чего я боюсь? Доживать, догнивать в своей хибаре? Стал я на выступ скалы прямо за своей хибарой. Вид потрясающий – орлы над ущельем грациозно парят, и мне хочется воспарить. Я вновь включил свой навигатор. Долго все параметры изучал, еще раз проверил, тщательно ли я застегнут, и, сделав два-три шага для разбега, прыгнул со скалы, а восходящий воздушный поток меня подхватил, плавно хотел было закружить, но я уже почувствовал, что не падаю, и надо умело управлять, подъемную силу крыльев использовать.

Такого блаженства и ощущения собственной силы и самоутверждения я в жизни не испытывал. И полеты в Австрии, где все рассчитано, запрограммировано и «тропинка» указана, – просто детская забава. А тут я первый, и никто, в том числе и я, не знает, как здесь, по этому огромному, обширному ущелью и горной долине «пролегает» роза ветров. Я не знаю, куда меня занесет, но я пытаюсь управлять, и у меня это получается. Да, я взлетел – и вот этот плавный, восхитительный полет! Ощущение легкости и какого-то превосходства, преодоления. Подо мной леса, река, горы. И так хочется во всю грудь вдохнуть, крикнуть… и всю жизнь летать! Я бы еще дальше полетел, до того был благоприятный воздушный поток, но мышцы спины и живота уже от напряжения горели, я не мог более горизонтально тело держать, да и пролетел я очень прилично – не только вдоль всего ущелья, но даже еще один хребет перелетел, и могло еще черт знает куда унести. Но главное, я устал восторгаться, мне стало страшно от такого удовольствия, восхищения и блаженства!

После приземления я даже не понял, где я, куда меня занесло? Голова кружится, не соображаю, словно заблудился в лесу. Пришлось лезть на ближайшую вершину, чтобы иметь ориентир. Оказывается, прямо подо мной погранзона, дальше строится еще одна. А я пролетел километров десять-двенадцать, и это по прямой, а по горам возвращаться будет нелегко, тем более что и сложенный дельтаплан тащить надо. Признаюсь, что я очень устал, дело уже к вечеру, и был очень голоден, но счастлив, словно заново жизнь начинается. И до дома уже совсем недалеко, да сил почти нет, как за очередным подъемом увидел «уазик».

– Ну ты даешь! Красота! Молодец! – меня ждет участковый. – Но ты ведь знаешь, что все такое запрещено. Летать тем более.

«А ползать?» – я показал жестами. Бросил дельтаплан, сел на траву.

А он, как диковинку, потрогал аппарат.

– Классная вещь. Я бы не посмел, – он сел на корточки передо мной. – По приказу я должен был стрелять.

«В следующий раз», – объяснил я.

– Следующего раза не будет… Хотя я бы сам попробовал, да боюсь. Не страшно? – он встал. – Так. Я обязан его у тебя конфисковать или разломать.

Я вскочил, встал перед ним, и знаю – теперь знаю, что насмерть с ним сцеплюсь, просто так не уступлю. Видимо, он понял мое настроение. С ног до головы окинул меня странным взглядом, будто видит впервые, и, глядя по сторонам:

– А вещь-то, оказывается, полезная. Для тебя полезная. То ты был бледный, даже желтый, и взгляд совсем потухший. А сейчас – Чингачгук, даже румянец на лице, и глаза заблестели, – и вдруг, – а стрельнуть сможешь?

– У-у! – замычал я, мол, из чего?

– Ладно, – он чуть отошел. – Давай по добру. Надеюсь, тебя никто более не видел. Я тоже не видел. Идешь домой, и аппарат свой опять на чердак, чтобы тихо… Пока тихо. Хорошо?

– Угу, – согласился я.

Он умчался, а я еще пару часов напрямую по склону поднимался. Только взобрался – весь мокрый от пота, усталый, а у моей хибары еще один «уазик» – пограничники. Двое: капитан и прапорщик. Капитан молодой, подтянутый, вежливый, представился. А прапорщик повзрослее – крепкий, даже толстый; лицо пунцовое, пропитое, от него и сейчас за версту спиртным разит. Мой вид, точнее катетер, их смутил, а прапорщик сморщился, даже отступил.

Капитан спрашивает:

– Это вы летали? Понятно, вы. А где вы взяли дельтаплан?

Я промычал.

– Здесь летать и использовать летательные аппараты запрещено.

Я показал руками: можно я ручку и блокнот принесу? Написал им: «Почему?»

– Погранзона. Использовать любые летательные аппараты нельзя.

«До погранзоны 15—20 километров», – пишу я.

– Нельзя, – категоричен капитан. – Мы обязаны конфисковать ваш аппарат.

«На каком основании?»

– Погранзона.

«Погранзона там, у вас, а здесь я у себя дома, и дельтаплан – моя собственность. И это моя земля».

– Что?! – рявкнул прапорщик. – Какой «дом», какая «собственность», какая «земля»?! Мы вас всех кормим, поим, а они еще и летать хотят! Не будет здесь никто летать!

«А ползать можно?» – написал я, рука уже от злости дрожит.

– Да! Ползать нужно и будете, – крикнул прапорщик.

Я более писать не мог – показал руками непристойный знак.

– А-а! – прапорщик бросился на меня. Капитан его схватил. А я отступил к месту, где колю дрова. Топор еще не взял, но он под рукой. Обстановка накаляется. Капитан еле сдерживает прапорщика, а тот хочет раскрыть кобуру. И тут рев двигателя:

– Я участковый! Мой участок! Всем стоять, не двигаться! – у него в руках автомат.

Все умолкли. Сразу успокоились. Капитан в двух словах объяснил цель визита. Прапорщик стал кричать о своем – нарушение порядка, неподчинение, и вообще, его оскорбили. Он так это не оставит. В ответ и я злобно замычал. Только по перехваченному взгляду участкового я, наконец, сообразил, что топор уже у меня в руках. Участковый подошел ко мне, бесцеремонно выхватил топор, бросил в сторону и на ухо шепотом:

– Уже подняли панику, тревога! Не выпендривайся, – и оборачиваясь к пограничникам, во весь голос:

– Так, я думаю, что инцидент исчерпан. Вы проявили бдительность. Слава Богу, все мирно. Благодарю за помощь и рад знакомству, – он пожимает им руки, как бы на прощание, а капитан говорит:

– Сюда выдвинулся командир нашей заставы.

– Я ему все объясню, – успокаивает участковый.

– Командир у нас новый, строгий. Приказано ликвидировать дельтаплан.

– Более полетов не будет, – постановил наш участковый. – А дельтаплан на вечный прикол на чердак поместим. Считайте, что ликвидировали.

– Так нельзя, – пробурчал прапорщик. – Приказ – ликвидировать.

– Ну, – усмехнулся участковый, – это ведь не боевик и не нарушитель границы, а простой, красивый дельтаплан.

– Нужен вам дельтаплан, – неугомонен прапорщик. – Хм, летать им захотелось.

– А что, нельзя? – изменился тон участкового.

– Сказано – нельзя!

Тут уже я вновь стал выходить из себя, двинулся на прапорщика, мыча. Участковый меня оттолкнул, сам вплотную подошел к нему:

– Товарищ прапорщик, а вы ведь пьяны, – он небрежно щелкнул по его пузу пальцем.

– Но-но, – еще более возмутился прапорщик, хотел отпихнуть участкового, но этот крепкий, как камень, молодой человек и сам его толкнул:

– Что «но»? А вы знаете, что в горной зоне, а тем более в погранзоне, потребление спиртного строго запрещено. Я вас должен задержать – вы нарушитель.

– Ну что вы, – деликатно вмешался капитан.

После небольшой перепалки, пришли к согласию. Решили все замять.

Мой дельтаплан – на чердак. Я бы и сам все мог сделать, он легкий, но участковый и капитан вызвались мне помочь. Я был на чердаке с торца, а они мне его подавали, и в это время послышался шум двигателей.

– Наш командир, – капитан убежал, а участковый мне:

– Закрой чердак и не высовывайся – твой «внучок» тоже сюда мчится.

На сей раз я четко подчинился, как на зиму задвинул торец чердака заготовленной толстой фанерой, а потом приник к фасаду, там через щели в черепице я почти все вижу и кое-что слышу. Подъехали два «уазика». Выскочили пять-шесть бравых автоматчиков. Из первой машины вышел моложавый полковник в темных очках. Капитан отдал ему честь, отрапортовал. А полковник глянул на прапорщика:

– А ты что сторонишься? А ну, сюда, – он поманил его пальцем. – Опять?.. В карцер. Рапорт на стол!

Тут же наш участковый, тоже честь отдает. Они о чем-то говорят, точнее участковый, видно, что-то объясняет или докладывает.

– Какой вид! – вдруг восклицает полковник. – Потрясающе!

Они проходят мимо моей хибары, и я слышу, как участковый убеждает:

– Понимаете, он тяжело больной. Онкология. Один вид чего стоит. Этот катетер. Говорить не может. Очень тяжелый.

– А как он летает? – голос полковника.

– Впервые. Случайно вышло. Это дельтаплан его друга Максима, здесь жил. Память о нем.

– Ну, раз так, можно и разрешение дать… Давайте пойдем туда. Какой вид! Просто чудо! Какой закат! Я бы сам отсюда полетел. Вот это место!

В это время слышится нарастающий шум машин. Я их еще не вижу, но слышу, что машин много и двигатели – мощь.

Полковник и участковый смотрят на дорогу, и я расслышал, как пограничник не без сарказма:

– А ваш начальник на таких машинах катается. Нескромен… Встретим.

Вслед за ними и я на цыпочках перехожу в другой конец чердака. Снова прильнул к щели. Вижу почти весь двор и немного округу.

Действительно – нескромен наш начальник. Раньше была кавалькада из черных «Приор», а теперь столько же черных джипов. И охраны человек двадцать. А вот и сам внук дяди Гехо – весьма пополнел, ухоженная бородка и барский вид. Только не перед русским полковником. Ему он слащаво улыбается – лыбится, прямо коленки сгибаются:

– Я хотел к вам приехать, познакомиться, товарищ полковник.

– Очень приятно, – отвечает пограничник. – Вот свиделись, встретились. Так и я сам хотел к вам, но вы ведь все в Москве.

– Да, учусь в академии гослужбы. Кандидатскую готовлю. Так что здесь кое-какие упущения возникают. Мы все и всех ликвидируем! Никто не то что летать, ползать здесь без нашего разрешения не будет.

– Похвально, похвально. Не зря вам полковника дали.

– Рад стараться… А где этот летун? – крикнул он охране.

– Не надо, – взмолился пограничник. – Мне сказали, он очень болен, у него рак, да и вид, говорят, у него…

– Да, и вид, и мысли больные, – подтвердил внучок. – Скоро сам подохнет…

– Зато здесь вид! – говорит пограничник. – Давайте полюбуемся закатом вон с того места. Чудесно!

Они пошли вдоль дома. Подглядывать и подслушивать некрасиво, но раз речь обо мне и я вроде хозяин – хочу быть в курсе, слышу, как пограничник говорит:

– Твоя кличка Джо?

– Позывной.

– Какая разница… Впрочем, а ты молодец. Я двадцать лет служил, две академии окончил, пока полковника дали, а ты такой молодой – уже полковник… Да, это сколько же надо было стучать, ой, простите, служить, чтобы в таком возрасте стать полковником, столько наград. Браво!

– Служу Отечеству!

– Похвально, похвально… Отсюда потрясающий вид… Давайте пройдем к выступу, раз встретились, поговорим на фоне такой красоты… Потрясающе! Просто завораживает.

Они вдвоем уходят к самому обрыву. Теперь я ничего не слышу, только вижу их. Они говорили недолго. Тронулись обратно, и я вновь слышу, как полковник говорит:

– Ваша фазенда в прекрасном месте. Раз приглашаете на день рождения, то постараюсь прийти.

Теперь я их не вижу, очень близко стоят у хибары, но зато все слышу:

– А эта фазенда чья собственность?

– Тут все наше.

– Ха-ха! Весьма оригинально и даже остроумно… А вот эта роскошная техника?

– Служебная.

– Тоже достойно. Уметь надо… А ты на дельтаплане не летал?

– Ха-ха, – теперь смеется наш полковник.

– И правильно, – соглашается пограничник. – Приземленность лучше и надежнее. А я бы полетал. Люблю я это дело, но здесь мне нельзя.

– Тут летать никому не позволю.

– Ну-ну, особо не забывайся… Здесь, да и везде, правила другие устанавливают. А ты строго блюди! Хе-хе, плох тот полковник, что не мечтает стать генералом. Ну а сейчас, пользуясь твоим любезным предложением, поедем к вам, в райцентр. Раз уха из горной форели будет.

– Все будет!

Зарычали двигатели, умчались. Даже участковый не остался. Видать, разбираться с такой мелочью, как я, недосуг, раз уха стынет. А может, просто про меня забыли – дела есть поважнее и поприятнее. И слава Богу. Но я, еще чего-то боясь и прислушиваясь, на чердаке посидел, только в поздних сумерках спустился – понял, как я голоден, как устал, но доволен собой, даже счастлив: я сделал то, чего никто до меня здесь не делал, – я летал! И буду летать, значит хочу жить, буду жить! Вечно!

1 ноября, ночь

Если бы лучшие врачи и знахари мира поместили меня в самую лучшую клинику или больницу и только со мной бы возились в течение месяца или пусть даже года, они бы никогда не добились бы такого эффекта. После этого полета я словно двадцать-тридцать лет скинул. Словно во время полета свежий горный ветер раздул затухающие угольки моей души и сознания. Что-то во мне ожило, забурлило, и я не хочу и не могу мое нынешнее состояние объяснить, скажу лишь одно – я вновь хочу писать: значит, есть о чем, значит, вновь появилась цель, и я, наверное, смогу, я должен перед сыном отчитаться…

Ночь после полета я, как младенец, спал и даже во сне все летал. Как никогда за последние годы выспался. На заре вышел – ни единого облачка, небо голубое-голубое, воздух чистейший, сладкий, прозрачный и пилообразные острые ледники главного Кавказского хребта как на ладони. И это редкость, но видны даже Казбек и вершина Спартак, что чуть далее и пониже. Но солнечные лучи только чуть их коснулись, основательно еще не высветили эту грандиозную величавость мироздания. Зато вершины прямо передо мной – Тебулосмта, Комта, Дикломта – уже светилом слегка обласканы, порозовели, словно зацвели, и легкие, снежные, белые язычки облаков развеиваются вихрями вокруг них. Вдруг я напрягся, вслушался. Нарастающий шум двигателей, на подъем лезут, явно ко мне, а более и пути нет. Два «уазика» пограничников. Из одной машины также, как и накануне, выскочили бравые солдатики. А из второй машины льется приятная мелодия классической музыки; появляется тот же полковник, только без темных очков, и теперь он помогает выйти какой-то женщине, что прибыла с ним. От моего вида, точнее катетера, они, особенно женщина, явно смутились, даже испугались. Но потом как бы привыкли, полковник мне представился и женщину представил:

– Моя супруга. Вчера мы даже не познакомились… Сегодня такая погода. Я ее специально привез показать вашу красоту. Алла, какой вид?!

– Изумительно!

– Такого я нигде не видел. А во многих местах побывал.

Они стали фотографировать горы. Потом себя на фоне гор. Долго все снимали, все не могли налюбоваться.

– Только тут надо бы жить, – постановил полковник, а потом вдруг:

– А где ваш дельтаплан? Я ведь тоже этим делом занимаюсь.

Солдаты помогли, и вмиг мы достали с чердака мой аппарат, и у нас сразу завязался такой оживленный диалог – полковник и без блокнота прекрасно понимал мои жесты.

– Аппарат древний, но добротный. А это что? Навигатор. Такой я даже не видел. Вот это вещь, – он долго и умело исследовал мой компьютер. Нашел много дополнительных функций, о которых я и не подозревал. С превеликим удовольствием он мне рассказал, как впервые занялся дельтапланеризмом еще в молодом возрасте, когда служил на Алтае.

– А вот на Камчатке, – продолжает он, – такие горы, но летать почти невозможно – сильные, непредсказуемые ветры. В Карелии было хорошо. А теперь мы с женой каждый год два раза летаем во Францию – Альпы, лыжи и дельтаплан.

Тут я попытался объяснить, что тоже летал в Альпах, только в австрийских.

– Нет! Тут гораздо красивее, – все восторгается полковник. А я предложил чай из местных трав с моим медом в сотах и вынес маленький столик и такие же стульчики. Установил на террасе, прямо на краю пропасти. Им все понравилось, особенно мед. Тогда я решил подарить полковнику баночку меда, а его супруге, как я понял, она поклонница классической музыки, – диск с записями Шовды.

– Эта ваша дочь? Давайте послушаем.

Полковник приказал подогнать поближе свой «Уазик», вставили диск в автомагнитолу. По тому, как вслушались и надолго замолчали, я понял, что они, особенно супруга, очень удивлены. В итоге пограничник дал мне свою визитку со словами «Звони в любое время», а главное, разрешил летать и пояснил:

– На военных вертолетах и самолетах здесь нельзя летать – это и понятно. А дельтаплан – это мирная легкая авиация… Жаль, мне нельзя. Пока нельзя. Боевики и прочее. А вы летайте. Только недалеко, а то в Грузию еще улетите. И шлем – обязательно. Я вам подарю.

Мне он стал симпатичен, чем-то, даже внешне, он мне напомнил Максима. Мы тепло расставались, и уже будучи в машине он вдруг сказал:

– Кстати, ваш комендант, впрочем, я сам напросился, пригласил меня на день рождения. Здесь внизу вроде его фазенда. Там барашки, рыбалка, охота на медведя и прочее. Вы там будете?

«Нет!» —жестом показал я.

– А это не опасно? Боевики, да и сам он…

Я повел плечами.

– Понял. Посмотрим, хотя все-таки заманчиво и интересно.

Они уехали. Я схватился за голову: моя «цель» объявится здесь, а я винтовку просто профукал. Вновь закипело все внутри. Вновь я не любуюсь миром, а хочу смотреть сквозь прицел. Хочу навести мушку на «цель», цель и смысл моей жизни. Мне нужно оружие, хотя бы была моя двустволка… Куплю. Я вспомнил участкового, а он сам приехал – мрачный, встревоженный. Отвел меня подальше от машины и почти шепотом:

– К тебе вновь пограничник приезжал? С женой?.. А зачем?

Я повел плечами, а он продолжает:

– Что-то твой «родственник» совсем свирепым стал. Всех подозревает. Кстати, а тебя этот пограничник сегодня спас.

«В каком смысле?» – жестикулирую я.

– Не знаю с чего бы, но твой «родственник» злой как никогда, с утра явился, сам развод провел и приказал тебя доставить в райотдел как нарушителя воздушного пространства.

«Ну и что?» – опять жестами спрашиваю я.

– Уже выехали, но увидели здесь полковника с женой.

«Испугались?» – уже пишу я в блокноте.

– Задумались… Ведь полковник ФСБ просто так по горам, тем более с женой, мотаться не будет… Но я бы тебе посоветовал отсюда убраться. Хотя бы на время.

«С чего бы так?»

– Уж больно злым и подозрительным стал наш начальник. Скоро выборы президента. Будут перемены, ему несдобровать.

«А когда у него день рождения?» – вдруг написал я.

– На днях… А что?

«Мою винтовку. Заплачу», – пишу.

Каким-то отрешенным взглядом он уставился на меня, потом вдруг усмехнулся:

– Ты как будто старый и больной, а такой запал… Весь в тебя был твой младший.

Наверное, впервые он сам заговорил о моем младшем сыне. И вообще, участковый был сегодня каким-то не таким – слишком задумчивым и серьезным. Не ответив на мой вопрос, он тронулся к машине. Я его догнал, вновь сунул под нос блокнот.

– Ты опять о своем? – недоволен он. Пнул злобно небольшой камушек, тот покатился вниз, полетел в ущелье – глухой стук. Туда мы оба посмотрели, а он спросил:

– Туда ты кассету бросил?

Я напрягся, машинально промычал «Угу».

– Я ее нашел… Только в воде. Так что запись не разобрать, все расплылось. Я ее даже в лабораторию в город возил – не восстановить. Может, ты расскажешь, что там было.

Я молчу, думаю, не знаю, как быть, а он опередил:

– Впрочем, я об этой записи года два-три назад уже слышал, приблизительно знаю. И скажу так. На войне всякое бывало. И если человек совершил зло, но покаялся и извинился, то его, мне кажется, можно и нужно простить, и так стольких потеряли, а жить дальше надо… Но он, мало того, что не хочет все осознать и покаяться, наоборот, он хочет – а может, это сверху приказ – чтобы мы все от всего родного отреклись и стали если не предателями, то холуями… Вот где беда?

Он замолчал, а я написал: «Пройдет у него, у них? Получится?»

– Вот, – он показал дулю.

Я был в шоке от его откровений, а он усмехнулся и продолжает:

– Как и ты – жду я момента. А этот сука – нюх у него собачий, словно по моим глазам читает, на меня косится, пристает, – тихо процедил он.

Слезы накатились на мои глаза. Я его обнял – крепкий, молодой, теперь как сын родной. Сквозь слезы почти ничего не видно, но я все равно быстро написал: «У тебя семья, дети. Не глупи. А мне терять нечего. И я, только я и в первую очередь я должен. Только верни винтовку».

– Ха-ха! – засмеялся участковый. – Ты думаешь, он на свою поляну приедет. Ни за что. Он теперь даже своей тени боится. Никому не верит и не доверяет: по себе судит.

«Он пограничника пригласил», – пишу я.

– Да?.. Но пограничник тоже не приедет. Думаешь, полковник дурак, чтобы здесь в ущелье чей-то день рождения отмечать. Это все для приличия. И вообще-то, забудь эту детскую забаву… Во-первых, винтовки у меня нет. Во-вторых, вон оттуда, из своего устроенного логова, ты не попадешь – далеко.

От этих слов я вообще в шоке – думал, что никто не знает… а он, видя мою реакцию, улыбаясь, продолжает:

– А в-третьих, попадешь ты – не попадешь, тебя-то сразу вычислят и замочат. Ты самоубийца? Хотя бы о своей дочери подумай. Кроме тебя, у нее никого нет.

– У-у! – замычал я.

Он схватил мою руку.

– Ты ведь знаешь, наверное, – моя сестра и Шовда постоянно в контакте, и твоя дочь умоляет – я передаю – хотя бы на зиму уезжай к ней. Поживи спокойно. А тут выборы на носу – я уверен, сын первого Президента выиграет их, и тогда мы всё и всех поставим на место, мы победим, и Бог нам в этом поможет. Договорились?

– У-у! – я не знаю, что написать, вновь мычу – доводы его веские и аргументированные, и он ставит точку в моих сомнениях:

– Пожалей Шовду. У нее и так столько в жизни потерь… А с этим и со всеми нами Бог разберется… Собирайся.

3 ноября, ночь

Знаю и чувствую, что я уже закругляюсь и что должен подводить некий итог своей писанины, а может, и всей моей жизни. По правде, с какой-то пафосной целью я стал вести эти записи. Даже надеялся раскрыть смысл хотя бы моей жизни. Не смог, и до меня, как мне кажется, никто не смог и потом не сможет, ибо жизнь – это очень сложное и непредсказуемое понятие.

А какие-то законы? Они вроде общеизвестны, но каждый человек их понимает по-своему. И это немудрено: появился новый термин – человеческий фактор, что значит – многое зависит от психики и природы человека. И тут ничего удивительного нет, потому что там, где война, там даже незыблемые законы природы подвержены колебаниям и изменениям. Приведу наглядный пример: моя телефонная связь. Бывает так, но это очень редко, что даже в моей хибаре мобильник работает. А бывает так, что мне приходится взбираться на самую вершину ближайшей горы, но и тогда связи нет. Хотя ретранслятор там же, у пограничников, и частота волн и все прочее вроде прежнее, а связь то есть, то нет. Некий парадокс в законах физики – может, влияет состояние атмосферы, то есть природные факторы. Сколько же тогда таких парадоксов в человеческой жизни, когда все зависит от столь изменчивого человеческого фактора? А я пытался смысл жизни понять… Не понял: все изменчиво и противоречиво. Незыблема только – может, в этом и смысл? – семья! У меня лишь одна дочь осталась, и я порою два, а то и три раза за день на высокую гору поднимаюсь, чтобы голос ее услышать, и всегда одно и то же:

– Дада, когда ты приедешь? Прошу, очень прошу.

«На днях», – отвечаю я, и все. Все…

Это парадоксально, но я больше писать не мог, расхотел. Да и о чем писать? Ведь известно, что писать надо лишь тогда, когда не можешь не писать, когда хочется выговориться, хотя бы что-то сообщить и чем-то поделиться. А если можешь не писать, то лучше не пиши! Это лучше для всех. И я знаю, что в Европе я писать не буду. Там жизнь спокойная, монотонная, хорошая, и писать не о чем. Так бы моя рукопись (вот как я о своей писанине!) и оборвалась, как пересохший родник (вот с чем сравнил!) … Однако я еще не уехал, только собрался, как до зари, только-только светало, стук в дверь – мальчик-односельчанин.

– Этой ночью на участкового совершено покушение. Тяжело раненный, он доставлен в городскую больницу.

Чуть позже по местному радио объявили, что в горном районе боевиками совершено покушение на работника милиции. Не раздумывая, я отложил свой выезд на неопределенное время. Сразу же пошел в центр села, там все рассказали. Обычно в горной местности по ночам никто не передвигается – опасно: и боевики, и авиация, и все, что угодно, может случиться. Однако уже в сумерках участковому по рации сообщили, что на одной из проселочных дорог кто-то увидел в кустах пакет – может, фугас. Приказ – проверить и доложить. Участковый поехал – пакет был, в нем бытовой мусор. Так он по рации и доложил, но с него потребовали составить – и немедленно! – положенный в таких случаях письменный рапорт. Все он исполнил и, видя, что уже ночь наступила, хотел в райцентре переночевать, но начальник из города позвонил – рано утром в горы на вертолете прилетает какая-то делегация по строительству школы, надо быть на месте, встречать.

Участковый что-то заподозрил, да и требование странным показалось. Но ехать надо. Машина у него по бокам и по полу обложена бронежилетами, а на сей раз он и на себя надел бронежилет, а на голову каску. В километре от нашего села, прямо у моста через небольшую речку, машина участкового подорвалась на фугасе. Он был ранен в нескольких местах, но бронежилет и каска защитили жизненно важные органы. Ну а в целом, участковому просто повезло – основная взрывная волна угодила лишь в заднюю часть машины, которую вместе с водителем здорово тряхнуло, но не опрокинуло, и мотор не заглох, а главное, сам участковый, как говорится, «стрелянный воробей», ко всему был готов, и тут не растерялся, сумел выжать акселератор газа и на спущенных колесах, просто на дисках, к селу помчался и на ходу успел сообщить по рации своим коллегам о случившемся. Вопреки приказу, сослуживцы участкового на трех машинах тотчас выехали на помощь товарищу. В первую очередь раненого завезли к местному опытному хирургу, и тот сделал все, чтобы уменьшить потерю крови, а потом помчались в город – только там была одна более-менее функционирующая больница. Поместили участкового в реанимацию. У него осколочные ранения обеих ног и правой руки. Но самое опасное – ранение в шею. Как сказали врачи, состояние тяжелое, но стабильное. И мое состояние стало тяжелым, только не стабильным. Я ощущал, что этот удар не только по участковому, моему негласному покровителю, и даже не по мне, – этот удар по последним корням и устоям. А я, получается, испугался и бежать. С другой стороны, Шовда все звонит, одно за другим сообщения присылает. Она уже в курсе, так и пишет: «Следующий теракт будет против тебя, против тех, кто против! Дада, прошу, ради меня выезжай. Пожалей меня. Ты у меня один остался». А я чувствую, что и здесь я один остался. Это не в смысле одиночества, а это – «последний из могикан». Но я не Чингачгук. В принципе, я бессилен. И только теперь понимаю всю роль нашего участкового – все-таки мощная была у меня защита и поддержка. Теперь один: старый, беспомощный. И я все думаю: уеду – трус, не уеду – Шовду жалко, и со мной в три секунды ныне разберутся… Вот уже едут. Я слышу нарастающий шум двигателей. К моему удивлению, это машина пограничников. Те же бравые ребята из охраны, тот же полковник, теперь снова в солнцезащитных очках.

– Какая погода! Вот бы полетать! А я вам, как обещал, шлем привез.

Я примеряю подарок – он мне как раз, и в нем очень удобно.

– Теперь вам будет безопасно, – доволен полковник. – А где дельтаплан?

Я жестом показываю на чердак.

– О! Уже припарковали. Может, и правильно. До весны можно и потерпеть. Сейчас перепады температур, возможна турбулентность. Хотя я прогноз смотрел – в эти дни погода будет отличной… Кстати, супруга по Интернету посмотрела, а ваша дочь действительно восходящая звезда. Она спрашивает, есть ли еще у вас ее записи?

Я тронулся к хибаре, а он вслед:

– И для меня доставайте ваш мед. Куплю. Очень понравился, вкусный. Впрочем, тут иначе и не может быть – такая благодать, такой воздух и вид! Жил бы только здесь.

Я вынес мед в сотах, два диска Шовды – подарок.

– Я бы заплатил… Огромное спасибо, – сказал полковник и, уже направляясь к машине, заметил, – что-то вы сегодня очень грустны… Ах, да, – он остановился, обернулся, – о теракте слышали?..

Я кивнул. А он приблизился ко мне и, как заговорщик, на ухо:

– Вроде завтра день рождения на фазенде вашего начальника. Я еще согласие не дал, думаю. С одной стороны, любопытно – охота, рыбалка, шашлык, уха и все остальное, – он выразительно щелчкнул по горлу – намекнул о спиртном. – Да и с местными поближе познакомиться не мешает. А с другой стороны – не опасно ли?

Я не знаю, что ответить, стою как истукан, а он с напором:

– Боевики, бандиты?

Я достал из кармана свой дежурный блокнот и ручку, отвечаю:

«Об этом не волнуйтесь… Завтра вы у них почетный гость. А в остальные дни – начальник».

– Ха-ха-ха! – засмеялся полковник. – Оригинально, – он по-дружески хлопнул меня по плечу. – А знаете, вы как-то явно отличаетесь от местных даже по типажу. Какая-то мудрость – это понятно, и в то же время какой-то юношеско-бунтарский задор. Вот такими, по крайней мере, из русской классики, я представляю чеченцев… Но типаж, видимо, меняется.

– У-у, – недовольно промычал я.

– Да, сегодня вы не в духе, – постановил полковник и, уже попрощавшись, из машины:

– Звоните или присылайте послание на номер. Я всегда к вашим услугам, – и, глянув на горы, воскликнул, – такой вид! Даже не хочется отсюда уезжать.

Я пошел на край скалы, на мой выступ, сел. Действительно, как можно отсюда уехать? Но если даже не уеду, я теперь последний. Неужели кто-то другой здесь, на земле моего рода, будет жить и даже что-то вроде дома отдыха построит? Печально. Но к этому все идет. И я вспомнил слова пограничника про типаж горца-чеченца… Потом Лермонтова и его знаменитое «Валерик» – умерший. Название почти что обо мне, а текст:

Я думал, жалкий человек,

Чего он хочет? Небо ясно!

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он – зачем?

Это двести лет назад Лермонтов назвал императора – «жалкий человек». Сегодня оказалось все иначе: это я, простой смертный – очень жалкий человек. А начальник, тем более император, – это не жалкий человек, это повелитель, потому что вроде бы того дворянства и офицерства нет, но крепостные и только крепостные нужны… А в моем случае – не «один враждует», а с «одним враждуют» – зачем? Что я сделаю? Разве что плюну, либо камень кину и прокляну. В любом случае я, и даже мой взгляд, здесь не нужен, мешаю.

И вновь я слышу нарастающий шум моторов. Но это уже не ко мне, это снизу, по ущелью. На поляну, или фазенду, начальника, внука дяди Гехо прибыло несколько машин – готовятся к торжеству. Видимо, полковник дал согласие, точнее команду, что он прибудет. Все должно быть чинно. А тут мой взгляд сверху, вдруг действительно камень брошу, а еще хуже – полечу над ними, плюну сверху, обгажу?.. Вот опять доносится гул моторов – это точно ко мне. Два джипа, шесть человек, все нездешние. Один – обросший, крепкий молодой человек, весь увешанный оружием, в непонятной униформе – грозно и уверенно подошел ко мне и, без церемоний, заявил:

– Ты ведь собирался уезжать? – он все знает. – Вот и уезжай. Тебе же будет лучше.

– В чем дело? Почему? – жестами спрашиваю я.

– Чтобы не вонял, – отвечает он.

Тогда я достал свой блокнот и пишу: «Вонял» – ваше собственное выражение или кто-то надоумил?».

– Что это такое? – вальяжничает он. – Вообще-то, я не умею читать и писать, и не хочу – жить проще.

– У-у! – замычал я.

– Эй, – окликнул он одного из своих, – иди сюда, читай его каракули.

Тот тихо мои записи читает. А обросший свое:

– Неважно. Проваливай. Тем более ты уже собрался, и дочка ждет. Как говорится, меньше народу – больше кислороду.

«Я тебе мешаю?»

– Хм, посмел бы ты мне мешать! Давай, быстрее, – и еще очень грубое слово добавил.

Я пишу: «Я тебе в деды гожусь… У себя дома со старшими ты так же разговариваешь?»

Он заметно смутился, покраснел, чуть опустил голову:

– Я на службе, и обязан выполнить приказ, – уже несколько иным тоном выдал, и чуть погодя добавил, – пойми – и тебе, и твоей дочери, и всем так будет лучше.

«Вы всех и все прослушиваете?» – написал я.

– Лично я – нет. Но время такое. Борьба с терроризмом.

«Я террорист?»

– Ну, нарушений много… Кстати, где дельтаплан? Приказано поломать и в пропасть.

– У-у! – невольно вырвалось из моего катетера.

Почему-то не все меня так убивает, даже приказ покинуть свой дом, а вот только это – мой дельтаплан (не как летное средство, а как символ полета, моей возможности подняться в небо). Мне стало жутко невыносимо… Вот обожгла боль в груди, грянул шум в голове, и ноги от усталости не держат, словно пресс сверху давит. «Завтра уеду, дельтаплан не тронь», – пишу я.

– Сегодня уедешь, ты и сам так хотел. А дельтаплан – приказ.

«Хорошо. Сегодня… Но дельтаплан оставь».

– Приказ!

«Чей приказ?»

– Командира.

«А если бы он приказал убить меня?»

– Служба, – он уже не смотрит на меня.

«За деньги или по духу?» – читает мои записи чтец.

– Перестань читать! Приказ. Эй! – еще двоих он подозвал взмахом руки, приказал:

– На чердак! И дельтаплан в пропасть!

Я быстро написал: «Тогда и я брошусь туда». Чтец прочитал, но не озвучивает. Тогда я написал: «Вы хоть чеченцы или только язык выучили?». Это чтец громко прочел. Все уставились на меня, тогда чтец прочитал и мою угрозу – «брошусь».

– От этого что угодно можно ожидать… Ладно. Дельтаплан и так никто не увидит, и летать на нем никто не будет, дураков здесь больше не останется. А ты собирайся, мы до поста отвезем.

Я-то уже собрался. Накануне всех своих коней односельчанам раздарил, а вот пчелок – нет, присмотреть поручил, а более хозяйства нет, лишь хибару для порядка запер. В центре нашего села попросил остановить, попрощаться. Зашел к нашей самой старой жительнице – ей за сто лет, она не ходит, но взгляд и ум ясные, и она мне говорит:

– Раньше нас русские выгоняли. А теперь свои своих? Продались. Теперь все за деньги, а людского, тем более человеческого, – нет… Но ты не переживай. Поезжай с Богом. Дочку и внука увидишь. Перезимуй там, а Бог даст, здесь народ образумится – не такое видали. Буду жива – увидимся. А ты еще очень молодой – не горюй. Главное, будь всегда и везде благородным горцем, чеченцем! Тогда и горы тебя всегда вспомнят, примут, вознесут!

Меня довезли до блокпоста, который отделяет наш горный район от равнины, и объявили:

– Впредь за этот блокпост вам въезд запрещен.

– Почему? – развел я руками.

– Вы нарушили порядок – летали… Мы к вам проявили снисходительность. Благодарите.

Я поблагодарил – за то, что они сами поймали мне здесь же попутку до Грозного. И когда я уже уселся, в машину заглянул чтец:

– Ваша, прости. Скоро выборы. Наш, молодой, будет Президентом, и тогда… а сейчас, прости, – захлопнул он дверь.

В Грозный я прибыл под вечер. Первым делом купил на завтра, на утро, билет до Москвы, обрадовал sms-кой Шовду и поехал в больницу к участковому. Как заведено у чеченцев, у больницы круглые сутки дежурят его родственники и друзья. Он в реанимации, и его состояние хуже. Рана на шее серьезная, задет какой-то нерв, и он не приходит в сознание. Я переночевал у знакомых. Рано утром поехал в аэропорт, зарегистрировался и уже был в накопителе перед посадкой, как меня позвали обратно в зал – сестра участкового, вся красная, встревоженная:

– Не могла не сказать – брат пришел в себя, тебя зовет… Но ты улетай, Шовда ждет. Ей привет… Врачи сказали – теперь поправится.

Она меня отговаривала, но я, не раздумывая, помчался в больницу. Меня пустили в реанимацию, доктор разрешил всего на пару минут. Участковый весь перебинтован, не узнать. А меня он узнал. Здоровой левой рукой схватил мою руку. Оказывается, теперь и он говорить не может. Жестом показал. Я подал свой блокнот и ручку. Он коряво вывел: «Тайник. Оружие».

«Какой тайник?» – быстро написал я.

«Твой».

«Сын показал?»

«Я выследил».

Я потрясен, всем потрясен. А он показал, надо, мол, перевернуть листок, и написал: «Хочешь – улетай. Но лучше летать! Тебя ведь зовут Стигал!». Больше он писать не мог; закрылись глаза, выпала ручка. Меня попросили выйти.

Мой маршрут однозначно теперь изменен. Меня бы и односельчане довезли, но их жаль подставлять. И я не хочу, чтобы кто-либо знал. Думал – на такси, но пугает блокпост. Можно было, не доезжая до блокпоста, из такси выйти и обойти заслон пешком. Но это риск – мины. И тут меня просто осенило: я попросил у одного нашего односельчанина-тракториста телефон – врял ли он на прослушке – и написал sms полковнику: «Это Стигал. Специально иной номер. Сможете помочь?».

«Чем?» – пишет он.

«Из Грозного до дома доехать».

«У вас нет денег?»

«Деньги есть, блокпост на пути», – как есть, пишу я.

После некоторой паузы полковник ответил: «Понял. Ваше расположение?».

«9-ая горбольница».

«Ждите минут 25».

Я стал с нетерпением ожидать, а тут вновь sms от полковника: «На поляну приедете? Я здесь».

«Конечно, нет».

«И правильно. Тоска. Тупость. Пьянь… Про деньги… Я уезжаю с гулянья. Что еще нужно?».

«Нет. Огромное спасибо!»

А он почему-то ответил: «Счастливого полета! У вас и имя красивое и обязывающее: Стигал – Небо – Полет!».

По номерам и внешнему виду я сразу же определил «уазик» пограничников. Вся машина затонирована, никого не видно, я сходу открыл заднюю дверь и сел. Впереди двое военных. Они поздоровались и сами указали маршрут. Я в ответ промычал. Скорость впечатляла. Ни на одном блокпосту даже не остановили. Ровно три часа пути, и я всю дорогу рассчитывал план своих действий. Мы проехали центр нашего села. Но до моей хибары я не доехал, попросил довезти до последнего подъема, у поворота остановить. Иначе могли прямо с поляны эту машину увидеть и, конечно, услышать. Хотя последнее навряд ли – по всему ущелью рев какой-то дешевой попсы. Мне кажется, полковник специально уехал с поляны и с какой-либо вершины, может, наблюдает за мной. Но это меня уже не интересует, и он не помешает, лишь бы нукеры внучка меня не засекли. Первым делом я зашел в хибару – надо было взять штык-нож, чтобы плиты раздвинуть. После этого я полез вверх по склону. Солнце уже садится, прямо в спину светит: жарко, весь вспотел. Себя корю – как я снова не догадался хотя бы из любопытства свой тайник проверить? Знаю – это память о сыне, он здесь часто бывал – больно. Но сейчас час расплаты настал. Сразу видно, что не я и не мой сын здесь были последними. Очень все неряшливо, и пройдись кто здесь – сразу бы обратил внимание. Правда, сейчас это даже к лучшему: быстро я валун отодвинул, заглянул – вот оно! Мое оружие! Оружие возмездия!

И бросил участковый все здесь не как положено – не в смазке, без целлофана и мешковины. Но это сейчас во благо – время терять не надо. Я не стал брать прибор ночного видения с батареей – тяжело, и даже глушитель не взял. Зато взял весь боезаряд – как в сына стреляли, весь в ход пущу. А солнце не остановить, вот-вот опустится до одной из вершин, я же лишь спустился к хибаре. До моей «лежки» идти – времени в обрез, да и риск, могут заметить. А от дома стрелять – далеко, но я ведь пристреливался. Без глушителя можно, и я так жажду, уже готов – прямо из дома, чуть приоткрыл окно. Но вижу не все. Что-то ранее не учел, а сейчас – поздно. И тут вспомнил о чердаке. Позиция выше, и гораздо лучше все видно. Но так стрелять нельзя – у меня лишь один шанс, а руки от пота мокрые, дрожат, сердце колотится, дыхание все собьет. Я знаю, что надо успокоиться, осмотреться, все привести в порядок и пока просто наблюдать. Я лиц не различаю, зато полная картина передо мной, почти всю поляну вижу. Вроде я в порядке, и руки тщательно вытер какой-то брошенной здесь мешковиной. И, наконец-то, оптику навел, навел долгожданный прицел на его рожу, но его башка пьяная все вертится, и он сам туда-сюда мечется – орет, то хохочет, то танцует. А тут он и вовсе под навесом исчез – появился, вновь исчез. Нервы мои – на взводе, расстояние – предельное, солнце вот-вот сядет, а тогда температура резко спадет, и начнется ветер. На такой дистанции скорость пули под конец ослабнет, и ветер ее с курса собьет. Я все это понимаю, боюсь нечаянно на курок нажать, а надо. Хочу! Должен! Столько мечтал! И вдруг вся поляна в пьяном восторге словно взорвалась. Долгий сигнал, подъезжает машина. Все бросились навстречу, мой внучок во главе. А из машины выходят три девушки – красавицы. Всех трех он поочередно обнимает, в щечки целует. Я четко вижу расплывшуюся в довольстве его морду, и прямо жажду нажать курок, но нельзя – на таком расстоянии цель должна быть статична. Это без сомнения, и я еле-еле сдерживаюсь. А там женщины, всякое может быть, вдруг вовсе в вагончике уединятся… Однако мне повезло. Ведь должно же и мне когда-нибудь повезти!? Это мой любимый внучок – я по губам понял – дал команду музыку убрать. А следом я уже слышу его сытый, пьяный, командный клич:

– Все к столу!

Он во главе. В его руках огромный бокал. Услужливый нукер, кажется, тот, что меня «выселял», до краев наливает коньяк. Я даже название вижу – «Хеннеси». Бокал поднимается. Он тост говорит. Что говорит, я не слышу, и не надо. Главное – на застывшую цель я убийственный крестик навел. От движения его скул тонкая мембрана виска легкими волнами колеблется – как маячок для моей пули. Ну, теперь как положено: глубокий вдох, дыхание затаить, очень плавно палец согнуть… Не смог, как и в тот раз, не смог, ствол опустил. Не могу я в дядю Гехо стрелять. Это он. Точно он. Его бородатый профиль. После этого выстрела меня убьют. Предстану я перед дядей Гехо. Что я ему скажу? Отомстил. Подонком оказался твой внук… А он действительно подонок.

А что я своему сыну скажу?

Я вновь быстро оптику навел. Вновь четкий портрет, профиль. Тост продолжается, но мне кажется, что это дядя Гехо мне говорит:

– Их-то, молодых, купили, подставили, обманули, развели – они стали врагами. Но ты ведь взрослый и мудрый, а тоже за оружие… Вот этого от тебя ждали и хотели? Стреляй!

Опустилась моя винтовка – руки вновь дрожат. Я весь в поту. В моих висках барабанный пульс, и они вот-вот изнутри лопнут, горячая кровь фонтаном оросит мой трусливый мозг. Инсульт – вот мой печальный конец на чердаке под торжество новых хозяев. И в подтверждении этого – громогласный возглас внучка! Даже горы эхом сотряслись, даже перепонки в ушах сжались. А гости и нукеры внучка его клич хором поддержали – тоже заорали, завизжали, и горное эхо в такт им писклявым стоном по ущелью понеслось. Даже горы – я ведь слышу, понимаю их – надо мной плачут, а может, даже насмехаются:

– Выродился славный род!? Другие здесь жить должны?!

– У-у! Нет! – замычал я. Вскочил. А руки дрожат, скользкие, усталые. Тут я вспомнил про дельтаплан. Сообразил сделать из него опору. Сам на колено встал. Быстро оптику навел. Теперь я нажму во что бы то ни стало, нажму… А картина иная: та и не та. Вновь профиль дяди Гехо: его родное лицо, оно все более и более вздымается, а впритык с этим лицом – грязный, волосатый, большой кулак жадно сжимает фужер. Вот мой враг! Вот этой рукой, пальцем этой правой руки в моего сына пули пускал… Я быстро вздохнул, затаил дыхание и, плавно, но неотвратимо нажимая на курок, взял цель прямо между кулаком и лицом – они слиты, пусть пуля сама решит, выберет…

Мощный щелчок. От резкого удара в плечо я аж отлетел, на мгновение потерял реальность. И наступила тишина, только сухое эхо выстрела с вольным удовольствием по горам витает. Я вновь прильнул к оптике. Я ведь об этом мечтал! Большой стол, и все на нем перевернуто. Все попадали или разбежались. А в центре поляны корчится от боли на траве одинокий внучок. Попал прямо в кисть, вся раздроблена, висит. И теперь я вижу истинный образ – маска дяди Гехо коньяком смылась, а на этой страдающей и испуганной роже кровь внучка из царапин от разбитого фужера. Цель поражена! Я спокойно мог, и может, должен был добивать, по крайней мере, на радостях просто выпустить заряд, хотя бы как салют! Отстоял свои горы! Но я не хотел, не хотел больше стрелять, не хотел, чтобы более по этим горам эхо выстрелов носилось. Прямо с чердака я со всей силой и радостью бросил в ущелье оружие. Следом быстро спустил во двор свой дельтаплан. Вспомнил про подаренный шлем. Но зачем мне лишний вес? Да и мысль, как вся жизнь, должна быть свободной. И зачем мне деньги в кармане – тоже лишний груз, смерть бесплатна!

Я разбежался и бросился навстречу солнцу, теплый, родной, благодатый ветерок подхватил меня, понес, вознес. И когда я пролетал над поляной, я напоследок глянул вниз и сразу понял смысл жизни – под конец не ползать, а в мечтах взлетать. И я летел! Все выше, выше, и я понял еще, что прекрасен и красив не только мой край, но и весь Кавказ, весь мир и все мое небо… И это небо всегда ясно. Под небом места много всем, и я, теперь в нем растворяясь, хочу напомнить вам: – зачем?

Вместо авторского прощания

Как-то мой друг сказал:

– Я на днях оперировал одну женщину, ее сын участковый в высокогорном селе. Говорит, у них горы потрясающие, приглашает посмотреть, оценить, погостить.

Поехали. Картина действительно невообразимая, неописуемая, но наше внимание привлекло нечто иное: прямо на противоположном склоне горы, на вершинах деревьев, на этом сочном зеленом фоне – красно-белый треугольный предмет.

– А, – сказал участковый. – Мы называем это – флаг Стигала, теперь как наш древний стяг-символ.

Тут он вкратце поведал нам судьбу односельчанина и под конец добавил:

– Прямо в воздухе из всех орудий, даже гранатомета, стали в него стрелять. Там дельтаплан разбился. А это крыло на вершине застряло.

Печальная история, а он продолжает:

– Я и тогда был здесь участковым, но в то время лежал в больнице, – он показал шрам на шее и продолжил. – Раненный Стигалом наш начальник приказал даже дом Стигала сжечь. До поджога наш односельчанин, парнишка, кое-что попытался вынести из дома – небольшой чемоданчик. Стигал накануне собирался к дочери в Европу. В этом чемоданчике были две-три его тетради – типа дневниковых записей… говорить он не мог.

– У него был катетер? – вдруг вырвалось у меня.

– Да, – удивился участковый, – а ты его знал?

Оказывается, знал. Несколько лет назад, когда моему двоюродному брату поставили диагноз – онкология, я вместе с ним оказался в Москве, в онкоцентре на Каширке, там мы встретили пациента-земляка. Последний не в первый раз был здесь, на очередном обследовании. И как ни странно, он абсолютно не был похож на остальных больных – уже пожилой, но видно крепкий, высокий, широкоплечий, а лицо светлое, даже яркий румянец на щеках, и главное, глаза – очень голубые, ясные, живые. Правда, он говорить не умел, как глухонемой жестикулировал, – убеждал нас, что здесь лечиться нельзя, врачи – мясники, мол, ищите другую больницу, где и лучше, и дешевле. А для доказательства расстегнул рубашку на груди. Признаюсь, мне стало плохо. Нас не надо было более уговаривать – мы спешно ретировались из этого лечебного заведения, а у самого лифта вдруг появился этот больной.

«Ты писатель?» – написал он в блокноте и показал мне.

– Да, – ответил я.

Он из-под мышки достал небольшой пакет, просто заставил взять, а в блокноте написал:

– Мои записи, может, пригодятся.

Двери лифта закрылись, больше я его не видел, и даже имя его не узнал. И признаюсь, прямо на выходе из онкоцентра я хотел этот пакет в урну кинуть, словно от него заразиться мог, но подумал, вдруг он на нас из окна смотрит; увидит, что в моих руках ничего нет, а ведь я, как писатель, обязан любой текст уважать. В общем, этот пакет оказался в моей московской квартире, но и тогда я его даже не раскрыл. Наоборот, я его положил еще в один большой и прочный полиэтиленовый пакет, даже скотчем перемотал, чтобы зараза не распространилась, но не выкинул, а отправил в самый дальний угол нижнего ящика тумбочки. И забыл. Однако всему свой черед, и в жизни случайностей не бывает. Так или иначе почти все записи Стигала попали в мои руки, а это все не просто так.

…Я был в Австрии у Шовды – замечательная женщина! Правда, на профессиональную сцену она вряд ли вернется, теперь считает, что есть кое-что поважнее музыки, – люди. У нее уже четверо детей и ждет пятого. Ее мечта, точнее уже разработанный проект – построить на родовом наделе отцов прежнюю башню, хотя бы ее уменьшенную копию, и добротный дом. Она туда на склоне лет переедет. А музыкой она занимается, и меня не раз исполнением побаловала – прелесть! Объяснила, что у нее теперь иная задача – всем детям она должна дать приличное европейское образование, может, у кого и музыкальный дар обнаружится. Но Кавказ – Родина! Чеченский язык – родной!

– А если честно, – как-то сказала она, – после каждой потери мне было очень тяжело. Одна! Была одна. А сейчас Бог надо мной смилостивился – у меня дети… А родными я горжусь.

В ее доме кругом фотографии Стигала, матери и братьев – младший отдельно, и она с некой тоской говорит:

– Жалко… Но я, как и отец, живу будущим. Этим рада и счастлива…

Я встретился почти со всеми людьми, которые фигурировали в рукописях Стигала. Хотя сам автор тщательно избегал имен, и я догадываюсь, почему, и поэтому попытался сохранить эту безымянность. Единственный, кого я не мог увидеть, – это внук дяди Гехо. После выборов 2006 года он бежал в Москву, там его и пристрелили…

Честно признаюсь, что я подаю этот материал в несколько измененном виде. Может, я и не имел права это делать, но я сделал, потому что записи надо было систематизировать и просто упорядочить. Однако я постарался не нарушать стиль и характер подачи материала, и главный принцип – не испортить оригинал. Вместе с тем я некоторые эпизоды и выражения, особенно политического характера, просто исключил. Конечно, я не профессиональный редактор, и, наверное, от моего вмешательства текст немного видоизменился, может, даже пострадал, но общую идею, а главное – смысл, по-моему, я сумел сохранить и передать. И я понимаю, что кому-то книга понравится, кому-то – нет. Многие вовсе не прочитают, и даже в руки не возьмут, но я благодарен судьбе. Ибо этот текст на наглядном и конкретном примере до конца объяснил мне слова великого Гете:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день идет за них на бой!

И конечно, чем убегать, а тем более пасть на колени, лучше свободно – в пропасть… и – напоследок лететь, взлететь, как Стигал!

Вот судьба и смысл существования…

СП ЧР

г. Грозный, 2014 г.

Примечания

1

Да хранит тебя Всевышний.

2

Это были достойные ребята. Благослови их, Всевышний.

Content

Стигал
Канта Хамзатович Ибрагимов

21.12.2005 г., утро

Тот же день, после обеда

Тот же день, после ужина

Те же сутки, ночь

22 декабря, утро

22.12.2005 г., ночь

23 декабря, утро

Тот же день, вечером

24 декабря, утро

Тот же день, после обеда

Тот же день, после ужина

24 декабря, ночь

25 декабря, утро

Тот же день, до обеда

Тот же день, после обеда

Тот же день, вечер

26 декабря, утро

Тот же день, после обеда

Тот же день, вечер

Те же сутки, ночь

27 декабря, день

Те же сутки, вечером

Те же сутки, вечером

Те же сутки, полночь

28 декабря, утро

Те же сутки, ночь

29 декабря, утро

Тот же день, утро

Тот же день, после обеда

30 декабря, полночь

31 декабря, утро

Тот же день, вечером

Новогодняя ночь

1 января, 2006 года, утро

Тот же день, вечер

Та же ночь

2 января, перед рассветом

Тот же день, утро

Тот же день, вечер

3 января, утро

4 января, ночь

Та же ночь

5 января, день

6 января, вечер

7 января, вечер

Та же ночь

8 апреля 2005 г.

10 апреля, утро

11 апреля, вечер

12 апреля

13 апреля

16 апреля, вечер

16 апреля

17 апреля

23 апреля

28 апреля, ночь

30 апреля, утро

30 апреля, вечер

30 апреля, ночь

1 мая, день

4 мая, ночь

4 мая, ночь

5 мая, ночь

7 мая, ночь

11 мая, ночь

19 мая, утро

6 июня, вечер

8 июня, утро

11 июня, утро

11 июня, ночь

12 июня, день

6 сентября, ночь

7 сентября, утро

21 сентября, ночь

29 октября, ночь

1 ноября, ночь

3 ноября, ночь

Вместо авторского прощания

Примечания