Лиза Марклунд

Дурная кровь

Liza Marklund

Järnblod

© Liza Marklund, 2015

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

* * *

Понедельник. 1 июня

Это было последнее тело.

Ощущение он испытывал потрясающее, словно при расставании, и буквально купался в нем, не обращая внимания на шум листьев в кронах деревьев, казалось осыпавших его проклятиями.

При всей невзрачности место отличалось своеобразной непередаваемой красотой и со временем стало почти сакральным для него: бросовая земля, свечение стволов сухих сосен, береза с летучими мышами.

Восемь он уже оставил здесь, это стало девятым. Он помнил их всех, и не столько лица, сколько тона, частоты, вибрации, излучаемые ими, пока они еще сохраняли способность дышать.

Но хватит думать об этом.

Последнее тело.

Он опустил на него взгляд.

Джинсы и кроссовки, рубашка, ремень, коричневая куртка. Отличный экземпляр homo sapiens, ему представился случай лично убедиться в этом, они общались какое-то время. Красивая одежда того фасона, какая нравилась ему самому. Между делом он даже пожалел, что придется уничтожить ее и все радовавшие глаз личные принадлежности. Его с детства приучили беречь вещи, заботиться о природе и окружающей среде.

Он посмотрел на небо. Оно нависало так низко, что облака, казалось, причесывали волосы, проплывая вплотную к головам людей. Скоро солнце перестанет опускаться за горизонт вплоть до самой осени, когда холод сорвет листья с деревьев, и русская зима придет с востока.

Он скучал по своему брату.

Всю жизнь они были единым целым, отражением друг друга в зеркале, делились мыслями и чувствами, но сейчас между ними грозила разверзнуться пропасть, такое ощущение не покидало его. Он следил за тем, что происходило в суде, но одиночество мучило его, а способность выносить страдания оставляла желать лучшего.

Он тщательно вытер мхом старинный инструмент для забоя скота.

Ему требовалось разделить боль.

– Ты выглядишь не лучшим образом, – сказала психолог. – Что случилось?

Анника обеспокоенно заерзала в массивном кресле. Она чувствовала себя в нем слишком худой и неуклюжей. Ладони ее рук, которыми она держалась за подлокотники, чтобы не утонуть в мягком сиденье, стали влажными от пота. Как много других клиентов побывало здесь и потело до нее? Наверное, грубая ткань обивки хранила следы множества пропитанных страхом испарений.

Она торопливо убрала руки с подлокотников и с силой потерла их о колени.

– Я была и в районной поликлинике, и в центре здоровья, меня обследовали вдоль и поперек. В физическом плане со мной все нормально, поэтому… да, Джимми, мой гражданский муж, посчитал, что мне надо прийти сюда.

– То есть это было не твое собственное решение?

Вопрос выглядел вполне невинным, не содержал осуждения. Анника бросила быстрый взгляд на женщину, сидевшую по другую сторону деревянного стола. Ее лицо подобно голосу не выражало никаких эмоций. О чем она, интересно, думала? Считала Аннику напрасной тратой времени? Занимающей место кого-то иного, кому действительно требовалась помощь? Или она вполне устраивала ее в качестве источника дохода?

Анника потянулась за стаканом воды, стоящим на столе между ними. Рядом с ним лежала коробка с салфетками. Неужели ожидалось, что она будет сидеть здесь и плакать навзрыд? Может, так все поступали? И если она не плакала, это считалось отклонением от нормы?

– Я пошла на это ради детей. Я пугаю их. Или, точнее говоря, так произошло в этот раз.

– Когда они застали тебя в состоянии панической атаки?

Анника обеспокоенно заерзала в кресле. У нее онемели ноги, затекла спина. Ей никак не удавалось найти удобное положение, в конце концов она сдалась и попыталась расслабиться.

– Ты можешь рассказать о своем приступе?

Свет потолочного светильника отражался в очках психолога. Для нее это был самый обычный рабочий день. Пожалуй, она собиралась съесть лазанью на обед, прогуляться или зайти в химчистку.

– Да… все произошло в прихожей. Я упала на пол, не могла дышать, у меня потемнело в глазах… Серена и Якоб, это дети Джимми, как раз пришли домой из школы, и… да, они вызвали скорую. – Анника выпила еще немного воды. – Медики поднялись с носилками и всем остальным, но я отослала их.

– Ты знала, что с тобой происходит, поскольку подобное случалось прежде?

Темнота, стеной заслонившая обзор, тени, кружившиеся непрерывным хороводом и забиравшие воздух, и звуки, и угасающее сознание… Они были не опасны и в конце концов исчезали, и все возвращалось на круги своя. Ощущение, словно руки горят огнем, и резь в глазах, и голова запрокидывалась, колени подгибались, кислород прекращал поступать в легкие, а потом приходила темнота и поглощала тебя, и ты падал, падал и падал. Это было не опасно, она же не умерла до сих пор.

Анника откашлялась.

– Со мной все нормально. Я здорова как никогда.

– Тебе известно, что такое панический страх?

Ну, она порылась в Интернете, стыдясь этого, втайне от всех. На обычных, нормальных, здоровых людей внезапно не наваливалась темнота в компании с призраками.

– Но сейчас моя жизнь наладилась, и я чувствую себя совсем неплохо. Нет никакого страха, то есть не тот случай.

– Можно испытывать страх, не зная о нем, – сказала психолог. – Многие, у кого случаются панические атаки, считают, что речь идет об инфаркте, и обращаются в скорую.

– Но почему я почувствовала себя хуже?

– По-твоему, приступ оказался более тяжелым?

Анника посмотрела в окно. Все утро шел дождь, капли по-прежнему спешили вниз по оконному стеклу, но сейчас, похоже, он почти закончился.

– Я действительно не понимаю, в чем причина, у меня никогда жизнь не складывалась так хорошо. Я… у нас просто отличные отношения, нет проблем с детьми, все прекрасно на работе, мой бывший муж ведет себя по-человечески. Я даже подружилась с Софией, женщиной, с которой он изменил мне когда-то…

– А как ты сама думаешь, в чем причина?

Внезапно Аннику охватила злоба: так ей, выходит, самой нужно найти ответы на все вопросы? За что она тогда, собственно, платит деньги?

Она почувствовала, как ее челюсти сжались.

– Ты была еще очень молода, когда умер твой отец, – продолжила психолог и полистала свои бумаги. – Между вами были близкие отношения?

Ага, да, сейчас ей придется вспоминать свое детство. Анника разгладила джинсы на бедрах.

– С той поры прошло больше двадцати лет…

В комнате воцарилась тишина. С улицы долетал шум проезжавших машин. Носовые платки в картонной коробке еле заметно шевелились под действием невидимого сквозняка. Спина чесалась там, где соприкасалась с обивкой кресла.

– Но твоя мать жива? Какие у тебя отношения с ней?

Анника посмотрела на свои часы.

– Как долго будет продолжаться наша встреча? Когда я смогу уйти отсюда?

Психолог откинулась на спинку кресла. Интересно, у нее тоже зачесалась спина?

– Мы можем закончить сейчас, если хочешь.

Анника не сдвинулась с места, ее тело как бы налилось свинцом. Ей предлагают удалиться? И это притом, что она сама заранее выбрала продолжительность их беседы? Выложив одиннадцать сотен крон за час?

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

Психолог бросила взгляд на настенные часы.

– У тебя еще есть время, – сказала она. – Тебе решать, хочешь ты остаться или нет.

Комната как бы дала усадку, Анника почувствовала давление на затылок. Разве она пришла сюда не за помощью? Не за тем, чтобы найти выход из ситуации?

Женщина улыбнулась ей:

– По мне лучше, если ты останешься.

Шум машин стих. О чем она спросила? О ее матери?

Анника постаралась взять себя в руки, чтобы снова не погрузиться в темноту, прятавшуюся где-то за спиной.

– Она… мама не любит меня.

– Почему, как ты думаешь?

– Ей пришлось выйти из-за меня замуж, она не смогла получить образование в сфере искусств. Она так никогда и не простила меня.

Психолог какое-то время смотрела на нее молча, потом заглянула в свои записи.

– У тебя есть сестра, Биргитта… Вы с ней общаетесь?

Анника попыталась улыбнуться.

– О том, что у нее родился ребенок, я узнала через «Фейсбук», понятия не имела, что она беременна.

– И так было всегда?

– Мы делили комнату, пока росли, сейчас я даже не знаю, где она живет.

Психолог кивнула и сделала пометку в маленьком блокноте.

– Ты сообщила в разделе «Прочие данные», когда заполняла формуляр, что тебя судили за какое-то преступление пятнадцать лет назад. Не хочешь рассказать об этом?

Комната стала еще теснее, темнота гладила ее по затылку.

– Причинение смерти по неосторожности. Два года испытательного срока. Мой парень, Свен… Это был… несчастный случай, можно так сказать…

Ее слова эхом отозвались в маленькой комнате. Психолог не отреагировала. Она все так же неподвижно сидела в кресле с другой стороны маленького стола, скрестив ноги и положив руки на колено.

– Как ты чувствуешь себя, когда рассказываешь об этом?

Странный громкий гул возник у Анники в голове, он появился неизвестно откуда и не собирался затихать, ей пришлось повысить голос, чтобы она могла слышать себя.

– Ничего особенного. Пятнадцать лет, много воды утекло.

– У тебя в теле не осталось никакого ощущения? В животе, в горле, в груди?

Это были всего лишь слова. Они не могли навредить ей. Если бы она просто отключила этот шум, то смогла бы говорить, ей требовалось победить окружавшую ее темноту, тогда она смогла бы дышать.

Центральная редакция газеты «Квельспрессен», как обычно, утопала в голубоватом свете. Анника увидела Берит Хамрин. Та колдовала у своего компьютера, уйдя с головой в работу. Уже пятнадцать лет Анника проводила большую часть свободного от сна времени в этой комнате, не жалея сил в охоте за тем, что уже случилось или только назревало, и почти постоянно коллега Хамрин сидела на соседнем стуле.

Она опустила свою сумку на их с Берит общий стол, стащила с себя куртку и бросила ее на подлокотник кресла. Коллега была старше Анники, имела взрослых детей и вместе с мужем жила в усадьбе за городом.

– Как дела со скандалом в «Твиттере»? – спросила Анника.

Берит вздохнула:

– Дамочка с телевидения попросила прощения за свои нападки на звезду сериалов в новом сообщении, и звезда приняла ее извинения репликой на «Фейсбуке».

Ощущения, нахлынувшие на Аннику в тесной комнате психолога, сейчас оставили ее.

– Приятный конец для всех, – заметила она.

Темнота, еще недавно окружавшая ее, не давая дышать, расползлась по углам. В редакции она почти всегда знала свое место. Здесь царила особая обстановка, делавшая мир ясным и понятным. Толкование действительности, постоянный круговорот событий… Она была неотъемлемой и далеко не самой пустячной частью всего этого. Одних только версий газеты насчитывалось четыре. Тираж с пятью крестами, называемый лесным, печатали по всей стране или распространяли с помощью транспортных самолетов на рассвете. Помимо него существовал еще вариант с тремя крестами, дополненное издание, предназначенное для больших городов и их окрестностей, а также эксклюзивное новостное приложение для столицы, вы ходившее в случае чрезвычайных ситуаций или важных общественных событий вроде помолвки принцессы, с одним крестом.

Плюс полуфабрикат с семью крестами, объект ее особой антипатии, существовавший только во внутренней сети газеты.

Анника включила свой компьютер и принесла себе кофе, пока загружалась программа. Она устроилась перед монитором с горьким напитком в руке и постаралась сосредоточиться на работе.

Версия с семью крестами являла собой мечты шефа новостей относительно того, как должны выглядеть публикации следующего дня, с готовыми заголовками, фотографиями и текстом под ними. Репортерам оставалось лишь добавить действительность так, чтобы она соответствовала утопии.

Гвоздем гипотетического завтрашнего номера являлась история Берит о теледиве, авторе передовиц провинциальной газетенки, каждую третью среду появлявшейся в одной из утренних телепрограмм, которая написала злой комментарий в «Твиттере» о бывшей звезде сериалов, позволившей себе немного располнеть. Шеф новостей Патрик Нильссон обладал непостижимой способностью отыскивать в Интернете мелкие легкомысленные высказывания и превращать их в газете в грандиозные скандалы. На этот раз он тоже не пожалел пороха. Предварительный заголовок кричал:

«ТЕЛЕДИВА ТРАВИТ РОЗУ ИЗ-ЗА ВЕСА».

Там же имелась фотография стройной блондинки с соответствующим текстом под ней:

«Розу до глубины души оскорбило язвительное замечание теледивы».

– Ожидаемая буря в соцсетях, к сожалению, улеглась, даже не начавшись, – констатировала Берит.

Анника прекрасно поняла, что коллега имела в виду. Назревавшая в Интернете жаркая дискуссия, которую газета собиралась цитировать и поддерживать, так и не достигла накала (нескольких отдельных фраз из серии «неужели внешний вид женщин всегда надо комментировать» могло хватить на крайний случай, но даже ничего такого не нашлось). А потому истории о Розе и ее предполагаемом оскорблении предстояло отправиться в медийную мусорную корзину еще до того, как она возникла.

– На мой взгляд, Розе, конечно, стоило бы прибавить пару килограммов, – заметила Берит. – Это только пошло бы на пользу ее здоровью. Чем будешь заниматься сегодня?

– Убийством Жозефины.

Берит подняла от компьютера глаза и сняла очки.

– Лето, когда Швеция была банановой республикой. Тогда жара стояла как в печке, у нас инфляция скакнула до небес, и мы очень хорошо играли в футбол.

– Пятнадцать лет назад, – поддержала разговор Анника. – Первая статья за моей подписью.

Берит снова надела очки и вернулась к язвительному замечанию в адрес Розы, Анника тем временем вытащила на экран исходный материал.

В течение весны читателям предоставили возможность проголосовать по поводу того, о каких исторических преступлениях они хотели бы еще прочитать (это называлось интерактивностью и было девизом нового времени). И сейчас Анника пожинала плоды той акции, в принципе затеянной ею самой, когда она с удивлением обнаружила, что многие громкие старые дела, по которым ей в свое время пришлось делать статьи и видеосюжеты, в большинстве своем положительно встреченные читателями и зрителями и поспособствовавшие увеличению тиражей, не забыты и по-прежнему популярны. Телевидение драматизировало их и отслеживало судьбы участников событий, все газеты посвящали им приложения, известные писатели публиковали документальные романы о старых делах. И поэтому ей показалось интересным обратиться к каким-то из них снова.

Она просмотрела подробности преступления, которое назвали «СЕКСУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО НА КЛАДБИЩЕ».

Девятнадцатилетнюю Жозефину Лильеберг жарким субботним утром нашли голой и задушенной за надгробием. Это преступление так и осталось нераскрытым.

Анника кликнула по портрету девушки, сделанному после выпускных экзаменов в школе, – белая шапочка на белокурых волосах, блестящие глаза. Она работала стриптизершей в порноклубе «Студия шесть». Анника, по ее собственному мнению, знала, кто убил беднягу: Йоахим, парень Жозефины, владевший заведением. Клуб давно приказал долго жить, но Йоахим еще существовал где-то в этом мире, вероятно, в теневой его части, где ему, скользкому типу со змеиными глазками, и было место.

Берит вздохнула и посмотрела на часы.

– Похоже, мне придется оставить бедную костлявую Розу в покое до лучших времен, – сказала она и закрыла ноутбук.

– Пойдешь в суд?

Берит отслеживала судебный процесс в отношении владельца фирмы по торговле лесом Ивара Берглунда, которого газеты наградили прозвищем Дровосек и чье дело уже вторую неделю рассматривалось в Стокгольмском суде.

– Сегодня в качестве свидетеля должны допросить полицейского, арестовавшего его. Ты не в курсе, какое отношение Берглунд имеет к избитому в районе Солсидан политику?

Анника уложила волосы в узел на затылке.

Случай выглядел далеко не самым простым. Одинокого пятидесятипятилетнего мужчину из местечка Видсель в Норботтене обвиняли в жестоком убийстве бродяги в Наке год назад. Анника написала статьи, которые привели к его аресту. Она также первой сообщила новость о его задержании, благодаря чему «Квельспрессен» в тот вечер победила в войне за тираж. Затем она написала еще серию больших статей об этом человеке, снимала его дом и хозяйственные помещения, ознакомилась со всеми доступными годовыми отчетами его фирмы, поговорила с клиентами и соседями – короче говоря, создала то, что на газетном языке называлось «Документальной драмой».

– Это Нина Хофман поймала его, – сказала Анника. – Нина рассказала мне подробности, и пусть мы не можем посвящать в это публику, она уверена, что убийство бродяги и нанесение тяжких телесных повреждений Ингемару Лербергу дело рук одного и того же человека. Данные преступления разделяют всего несколько дней, и оба случая многое связывает.

– Ничто в обвинении не указывает на эту связь, – заметила Берит.

– Все так, – согласилась Анника. – Но убитый бродяга числился владельцем испанских фирм Норы Лерберг. На месте убийства в Наке полиция обнаружила детский рисунок, выполненный примерно такими же мелками, какие нашли у детей Лерберга. И насилие было из той же серии. Это, конечно, не доказательства, но вряд ли случайность. Оба события, скорее всего, связаны.

– Улики против Берглунда слабые, – сделала вывод Берит. – Интересно будет посмотреть, удастся ли им добиться его осуждения.

– Ты видела пожелания Патрика в семи крестах? – спросила Анника.

Предварительный заголовок во внутренней сети газеты кричал:

«ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ ДРОВОСЕКА – он подрабатывал палачом»

Анника снова открыла версию с семью крестами. Там хватало других новостей, запланированных на этот вечер. Приближался Национальный день Швеции, и как следствие возник вопрос, сможет ли принцесса Мадлен добраться домой через Атлантику и принять участие в праздничных мероприятиях в Скансене вместе с королевской семьей. И все под заголовком «МАДЛЕН ИЗМЕНЯЕТ ШВЕДСКОМУ НАРОДУ», словно вся нация сидела, затаив дыхание, в ожидании, что младшее королевское чадо покинет свою квартиру на Манхэттене и натянет на себя не слишком идущий ему национальный костюм. Также предполагалось, что некая спортивная звезда выскажется о возможном допинговом скандале, прогнозировалась страшная жара, и, судя по последним опросам общественного мнения, правительство могло проиграть в результате осенних выборов в риксдаг.

– Анника, ты не возьмешь на себя природный катаклизм? – навис над ней Патрик.

Она бросила взгляд на дисплей мобильного телефона.

– Мне очень жаль, но я должна спешить на встречу с прокурором.

Шеф новостей театрально застонал и повернулся на каблуках, он очень хорошо знал, что ее освободили от работы с новостями, но кто она такая, чтобы упрекать его за такую попытку?

Андерс Шюман окинул взглядом редакцию, стараясь не обращать внимания на неприятное ощущение в животе. За стеклянной стеной у стола выпускающего редактора новостей Патрик Нильссон разговаривал по двум мобильным телефонам одновременно, Хёландер бойко печатал следующую статью о принцессе Мадлен, Анника Бенгтзон шла к выходу с сумкой на плече, вентиляторы компьютеров заставляли воздух дрожать.

Сценарий был ему до боли знаком и одновременно неописуемо чужд, и скоро все должно было закончиться.

Он снова тяжело откинулся на спинку кресла, потянулся за бумагой, лежавшей сверху на ближайшей к нему стопке ей подобных, – за протоколом пятничной встречи правления. Она произошла 29 мая, и эта дата могла войти в историю. День, когда начало конца стало фактом. Эра Гутенберга закончилось, печатное слово полностью исчерпало себя.

Он поднялся и встал так близко к стене, что стекло сразу же запотело от его дыхания, а какой еще у него оставался выход?

Почти сто лет шведская журналистика активно поддерживала провозглашенный социал-демократами принцип построения в Швеции «общества всеобщего благосостояния», осуществляя обратную связь между властью и гражданами, в ту пору, когда для одних наступали черные дни, туго приходилось и другим. Однако исследователи средств массовой информации еще двадцать лет назад утверждали, что «1990 год можно рассматривать в качестве конца целой эпохи, как для национального государства благоденствия, так и для его журналистики».

В результате большая часть его карьеры, четверть столетия, пришлась на смутные времена.

Хотя о чем тут горевать, он ведь не мог построить «шведский социализм» собственноручно.

Подчиняясь неведомому импульсу, Шюман развернулся, подошел к книжной полке и извлек из нее книгу Яна Экекранца и Тома Олссона «Редактируемая журналистика», а потом прочитал подчеркнутые строчки в предисловии, хотя и знал их наизусть.

«…Повествовательная и информационная журналистика все больше подменялась абстрактными описаниями ситуаций, где их авторы сами часто выступают в роли невидимых источников. Для сегодняшней журналистики характерна тенденция превращать беды общества в информационные проблемы, а публичный разговор в ток-шоу и информационно-развлекательную программу. Все большее пространство отвоевывает себе откровенно коммерческая журналистика, а также журналистика, представляющая интересы отдельных сторон. Традиционные журналистские идеалы (отражать то, что фактически происходит, исследовать и критиковать власть, действовать в качестве канала связи между ней и теми, кем она управляет) становятся контрпродуктивными…»

Он захлопнул книгу и прикрыл глаза.

«Мы проживаем нашу жизнь так, как проживаем наши дни», – значилось на его счете за завтрак в отеле в Осло, где осенью он был на семинаре вместе с семейством владельцев газеты, и эти слова, казалось, ударили ему прямо в солнечное сплетение. Он до сих пор помнил ту свою реакцию. Как он проживал свои дни? И свою жизнь? Подобно тому дню в Норвегии, в лишенном окон конференц-зале, где обсуждались новые тенденции в работе средств массовой информации, или тому, когда в завтрашнем номере основные надежды возлагались на невоспитанных женщин, писавших оскорбления друг о друге в социальных медиа, которые никто не читал?

Он сел в свое кресло снова, колени болели, потрогал горы бумаг у себя на письменном столе.

Он никогда не жаловался на нехватку времени, а теперь вдруг внезапно выяснилось, что его почти совсем не осталось.

Пожалуй, ему следовало создать собственную фирму, построить дом, обзавестись детьми, сделать нечто фундаментальное. Но сейчас он не занимался ничем подобным, все его нынешние деяния касались настоящего, а не будущего, он тратил свою профессиональную жизнь на то, чтобы понять общество, в котором сам жил, сделать его лучше, справедливее. То, чем он мог запомниться другим, так это своей ролью в средствах массовой информации. Он знал, что ничего иного не сможет оставить после себя.

Шюман окинул взглядом редакцию. Как он справился с этим?

Все годы, проведенные в газете, он работал над ее развитием, готовил себе помощников для всех позиций, необходимых для удержания своего детища на плаву. Но ведь не только отрасль постоянно менялась, сама жизнь вокруг преображалась, и ему приходилось вести свое судно вперед инстинктивно, без карт, лавируя между мелями и подводными минами. Ему удалось превратить ряд сотрудников в ключевые фигуры своей организации, это касалось новостей, спорта, развлечений, интернет-версии, культуры и телевидения, и теперь они сами определяли свою работу на новом медийном пейзаже, а он гордился ими и самим собой и, конечно, своей способностью предвидения.

Однако ему не удалось реконструировать себя, во всяком случае, в той мере, в какой требовалось. При всех его достоинствах, он не успел сделать это. Дни оказались слишком короткими и пролетали чересчур быстро, а сейчас уже слишком поздно.

Времени имелось в избытке, пока внезапно не оказалось, что оно подошло к концу.

Объективной информационной новостной журналистике с присущими ей специальными расследованиями в том виде, в каком все они, нынешние творцы, знали ее, скоро предстояло стать коротким абзацем в истории человечества, и он лично стоял у руля, когда они неслись прямо в преисподнюю.

* * *

Утренний дождь принес облечение и до блеска отмыл дороги и панели. Затем облака должны были удалиться в северном направлении, а после полудня в Свеаланде ожидалась средиземноморская жара. Анника уже чувствовала, как ее кожа становилась липкой от пота. Машины тащились по улицам, словно в замедленном кино, она игнорировала автобусы и быстро шла по тротуарам, так получалось быстрее.

Она миновала парк Роламсхов и вошла в лабиринт Кунгсхольмена, где любую улицу или переулок сумела бы найти с закрытыми глазами. Она могла просто идти, идти и идти, и внезапно оказаться в каком-то месте, даже не представляя, как там очутилась. Дома доверительно наклонялись к ней и шептали слова приветствия, мостовые еще помнили ее. В этот квартал она попала, когда приехала в Стокгольм, в старомодную квартиру в доме на Агнегатан с только холодной водой в кране и ванной в подвале. Здесь она жила с Томасом в шикарных апартаментах с окнами на Хантверкаргатан, когда дети были маленькими, здесь состоялась их свадьба, и здесь она поселилась в трехкомнатной квартире, когда их с Томасом семейная жизнь закончилась.

Здесь же работала Жозефина Лильеберг, здесь она умерла.

Анника миновала Хантверкаргатан, и Крунуберг возник перед ней позади пожарной части со своими тропинками, газонами и лиственными деревьями, чей зеленый наряд еще не успел приобрести по-настоящему летний оттенок. В парке рядом с Крунубергсгатан было много народу. Мамаши с детьми, но также и несколько отцов, смех и веселые крики, звучавшие со всех сторон, задели Аннику за живое, воспоминания о прошлом нахлынули на нее. Она миновала песочницы, игровые комплексы и горки, начала подниматься на вершину холма.

Преступление в отношении Жозефины назвали «Сексуальным убийством на кладбище», но это описание не соответствовало истине.

Ее действительно нашли в старом еврейском некрополе, в конце XVIII века находившемся за городской чертой, но сегодня являвшемся частью одного из больших столичных парков. Но убили не на сексуальной почве. Жозефину задушил собственный парень.

Анника медленно шла к нужной ограде. Территорию погоста привели в порядок за последние годы. Дикие заросли убрали, упавшие надгробия установили на место. Насколько Анника знала, здесь покоились двести девяносто человек, последнее захоронение состоялось в 1857 году.

Нечто колдовское было в этом месте. Звуки города не долетали сюда, словно оно находилось в другом измерении, и здесь постоянно царила тишина. Анника положила руку на холодный кованый металл, провела пальцами по окружностям и дугам, стилизованным звездам Давида.

В то жаркое лето Анника делала первые шаги в газете, подменяла отпускников и дежурила на телефоне, принимая звонки от граждан. Это был ее шанс, и она настояла на том, чтобы ей поручили писать о Жозефине. Так появились первые статьи за ее подписью.

Шершавый серый камень на заднем плане, тени от листьев, сырость и жара.

Анника вспомнила, как смотрела в мутные серые глаза убитой, слышала ее беззвучный крик.

– Он избежал наказания, – прошептала она Жозефине. – Попал в тюрьму, но не за то, что сделал с тобой. Пожалуй, уже слишком поздно.

Она почувствовала, как подступают слезы. Тогда она впервые замолчала истину, ни строчкой ни обмолвилась о ней, а потом подобное повторялось не раз. Все это произошло так далеко, но так близко. Свен еще пребывал среди живых в то лето, она чувствовала его злобу в темноте вокруг себя, знала, как он был возмущен и разочарован, когда она нашла работу в Стокгольме, сбежала от него. «Ты не любишь меня?» Неуверенность в завтрашнем дне и страх, шедшие рука об руку, что это могла стать за жизнь?

«Вот результат, – подумала Анника и вытерла слезы. – Я осталась здесь, значит, так надо».

Она убрала руку с ограды, достала маленькую видеокамеру и сняла могилу, сделала крупный план места, где лежала Жозефина, а потом досняла окружающий пейзаж. При необходимости она могла вернуться со штативом и сделать репортаж отсюда. Но в данный момент ей еще было трудно судить, что понадобится сказать в объектив, сначала требовалось собрать и привести в порядок материал. Она повернулась с намерением сразу же удалиться, ей не хотелось оказаться на месте Жозефины, не хотелось находиться поблизости.

Она быстро направилась по Кунгсбрун к зданию прокуратуры Стокгольма. Температура на улице повышалась, у нее вспотела спина. Асфальт пах битумом.

Материалы предварительного расследования практически всегда засекречивались, это также касалось и убийства Жозефины, но Анника достаточно хорошо представляла себе их содержание. В свое время она попросила разрешения ознакомиться с ними, полностью или частично, прекрасно зная, что в исключительных случаях такое допускалось, при условии что это не могло повредить работе следственных органов, и добилась своего. И судя по известным ей данным, Йоахим, парень Жозефины, с большой долей вероятности был виновен в этом убийстве.

Ветер усилился, между облаками появились разрывы, в которых проглядывало голубое небо. Она прибавила шаг.

Прошло пятнадцать лет, но после убийства Улофа Пальме закон изменили таким образом, что срок давности по данному виду преступлений отсутствовал. И поэтому ничто не мешало продолжить работу по изобличению душегуба, если бы сейчас появились новые данные, какой-то свидетель внезапно заговорил.

Мобильный телефон зазвонил где-то на дне ее сумки, Анника остановилась и нашарила его среди многочисленных ручек. Она взглянула на дисплей, это была Барбра, ее мать.

Анника ответила после толики сомнения.

– Где ты? – спросила Барбра.

Анника огляделась, она находилась совсем близко к зданию полиции.

– На работе, мне надо взять интервью у прокурора относительно одного убийства.

– Дровосека?

– Нет, это другой…

– Ты не знаешь, где Биргитта?

Анника подняла глаза к крышам домов. Влекомые ветром облака бесконечной чередой проплывали по небу. Вдалеке у горизонта его снова стало затягивать черной пеленой.

– Нет, понятия не имею. А в чем дело?

Анника услышала нотки беспокойства в собственном голосе.

– Когда она давала о себе знать в последний раз?

Да, действительно, когда же это было? Анника смахнула волосы со лба.

– Наверное, год назад, не меньше. Ей требовалось, чтобы кто-то присмотрел за ребенком в выходные. Она и Стивен собирались искать работу в Норвегии.

– А после этого?

Старые обиды напомнили о себе, Аннике стоило труда сдержать раздражение.

– Мама, Биргитта и я… мы разговариваем не слишком часто.

Почему она ответила так? Почему прямо не сказала, как все было на самом деле: «Я и моя сестра вообще не общаемся, мне даже неизвестно, где она живет».

Анника услышала, как мать всхлипнула в трубку.

– Что случилось? – спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно (не испуганно, не сердито, не небрежно).

– Она не пришла домой с работы вчера.

– С работы?

– У нее была дневная смена в магазине, Стивен и я ужасно волнуемся.

Да, легко поверить, если мать удостоила Аннику своим звонком.

– Вы звонили на работу? Ее подругам? Саре, вы позвонили ей?

– Стивен разыскал ее шефа, я переговорила с Сарой.

Анника лихорадочно размышляла.

– Ее бывшая учительница рисования, Маргарета, они много общались, раньше, по крайней мере, вы…

– Мы позвонили всем.

Естественно. Анника стояла последней в этом списке.

– Ты представляешь, как мы обеспокоены? – повысила голос Барбра.

Анника зажмурила глаза, не имело никакого значения, что мать говорила или делала. Она видела ее лицо перед собой, как та заламывала руки, крутила между пальцами бокал с вином, судорожно искала виноватого. Она могла с таким же успехом угадать, о чем мать думала.

– Мама, – произнесла Анника медленно, – ты уверена, что Стивен говорит правду?

В трубке на секунду воцарилась тишина.

– О чем ты?

– Я не могу утверждать наверняка, но, по-моему, Стивен… порой не лучшим образом вел себя по отношению к Биргитте. Мне кажется, он держал ее в ежовых рукавицах, она чуть ли не боялась его.

– Почему ты так говоришь? Стивен нормальный парень.

– Ты уверена, что он не бьет ее?

Еще одна секундная пауза. Голос матери звучал резко, когда она ответила:

– Не путай себя с Биргиттой.

Потом она прервала разговор.

Анника снова смахнула волосы с лица. Она запрокинула голову и посмотрела вверх вдоль фасада здания, там наверху находилась ее старая квартира, где по-прежнему жил бывший муж. О боже, эти улицы были полны призраков.

Мимо нее медленно проехал полицейский автомобиль и повернул к зданию Крунубергского следственного изолятора, стоявшему чуть выше по улице, Анника успела заметить молодого мужчину с растрепанными волосами на заднем сиденье. Пожалуй, его собирались арестовать или, возможно, просто допросить, наверное, он совершил какой-то проступок, а если не был преступником, значит, оказался не в то время не в том месте или знал что-то не положенное ему.

Она также сидела на заднем сиденье патрульной машины у завода в Хеллефорснесе в тот летний день, когда умер Свен, и держала в объятиях мертвого котенка, отказываясь выпустить его из рук, ее желтого малыша Вискаса. В конце концов, ей разрешили взять его с собой, она плакала, и ее слезы падали на его шерстку.

Биргитта так никогда и не простила ей Свена. Она совершенно искренне восхищалась им, как бывает с младшими сестрами. Он обычно крепко держал Биргитту и щекотал ее, пока она не начинала кричать, было что-то неприятно интимное в их играх, Биргитта была ведь всего на два года младше ее, блондинка и сладкая, как конфетка.

Анника втянула голову в плечи и крепче взялась за сумку, поколебалась мгновение и, войдя в Интернет с мобильного телефона, впечатала «Биргитта Бенгтзон» на странице hitta.se (сестра не взяла себе фамилию Стивена Андерссон, когда они поженились).

Одно совпадение, Брантевиксгатан 5F, Мальмё.

Мальмё? Разве она не переехала в Осло?

С высоты четвертого этажа Томас видел, как Анника сунула мобильный телефон в свою невероятно уродливую сумку и поспешила в направлении Шеелегатан, голова покачивалась на ходу, черные волосы развевались на ветру. Он провожал ее взглядом, сколько мог, но всего через несколько секунд она исчезла за автомобилями и кронами деревьев. Сердце успокоилось, пульс пошел на убыль. Он увидел ее случайно (или не случайно, а из-за некой невидимой связи, существующей между людьми), пожалуй, почувствовал ее присутствие на подсознательном уровне, перехватил мысли, устремленные к нему, и ему пришлось выглянуть на улицу с целью проверить, почему стало так неспокойно на душе. Там стояла она со взглядом, направленным на окно его спальни. Он сразу подумал, что Анника собирается посетить его, и решил не открывать, ему было нечего ей сказать, пусть лучше стояла бы снаружи за закрытой дверью, как бы ей ни хотелось войти.

А она просто повернулась на каблуках.

Разочарование сменилось приступом злобы.

Он был для нее пустым местом, никем, мимо чьих окон просто проходят и останавливаются снаружи, чтобы поговорить по мобильнику, пожалуй, со своим новым мужчиной, и не на самую приятную тему. Такая надежда мелькнула у него, или он даже прочитал это по ее жестикуляции. Неполадки в раю? Уже?

От этой мысли у него немного улучшилось настроение, он внезапно понял, что голоден, а в холодильнике хватало чем перекусить. Там лежала настоящая пища гурманов, оставалось только разогреть.

Томас принадлежал к тем, кто предпочитал хорошую еду и напитки, обращал особое внимание на качество повседневной жизни. Прежде всего, в силу воспитания, ему с детства объяснили, насколько важно хорошо выглядеть, правильно себя вести, не позволять ничего лишнего в словах и жестах.

Поэтому он чувствовал себя крайне некомфортно в этой ужасной заурядной квартире из трех комнат под самой крышей в старом рабочем квартале.

Он открыл дверь холодильника крюком и достал оттуда филе морского языка своей единственной рукой, а потом поставил блюдо в микроволновку.

Он не был, собственно, обычным инвалидом, вопиющая несправедливость, что на него обрушилась такая беда.

Микроволновка с жужжанием принялась за работу. Немного рыбы на обед вполне могло хватить, поскольку ему стоило поберечь желудок для вечера, когда его ждал представительский ужин в обеденном зале правительственной канцелярии.

Нынешняя работа просто отлично устраивала его. Задание, выполняемое им сейчас в министерстве юстиции, считалось крайне престижным, а как же иначе, если он являлся научным секретарем большого расследования с собственной парламентской рабочей группой. Подобное поручали только таким, как он.

Он исследовал проблему анонимности в Интернете (да, формально старый уволенный министр числился в качестве эксперта, но именно он, Томас, выполнял всю работу), перед ним стояла задача найти равновесие между неприкосновенностью личности и преступлением. Ненависть, распространяемая в Сети, превратилась в постоянно растущую проблему. Обществу был необходим действенный инструмент для обнаружения лиц, оскорблявших других людей, но кто смог бы определять их айпи-адреса? Полиция, прокуроры или для этого требовалось решение суда? Как сотрудничать с иностранными властями, что, если сервер находился на чужой территории? Как обычно, техника и преступность развивались быстрее, чем власти и полиция, законодательство, без сомнения, плелось в самом конце этой цепочки.

Статс-секретарь Халениус и министр вместе с юрисконсультом разработали директиву для данного исследования, предоставлявшую Томасу и прочим исполнителям свободу действий. Порой правительство затевало нечто подобное с целью подтверждения уже принятых решений, но не в данном случае. Результат, следовательно, никто не предопределил заранее, и все зависело исключительно от него. Он сам распоряжался своим временем, мог уходить и приходить когда вздумается и сейчас практически добрался до финиша, приготовил все материалы к представлению на ближайшем заседании правительства, чтобы потом передать их в комиссию риксдага.

Он, короче говоря, был одним из тех, кто представлял власть, брал ответственность на себя и формировал будущее.

Микроволновка пискнула, морские языки были готовы, чтобы ими насладиться, но Томас заставил их подождать немного. Подошел к компьютеру и вошел в Интернет, потом отыскал форум, где когда-то зарегистрировался под новым ником. Он назвал себя здесь Грегориусом (в честь антигероя Яльмара Сёдерберга из романа «Доктор Глас», обманутого собственной женой, убитого своим врачом).

Когда-то он оставил там острый комментарий с единственной целью посмотреть, к чему это приведет. Речь шла о главном редакторе Анники, настоящей претенциозной куче дерьма. На форуме все еще активно поддерживалось то направление, где он внес свою лепту, и ему казалось интересным отслеживать, как развивается обсуждение.

Правда, пришлось повозиться немного, прежде чем он нашел свой пост. Тот находился достаточно далеко внизу страницы, но, естественно, никуда не делся.

ГРЕГОРИУС

Андерса Шюмана надо оттрахать в задницу бейсбольной битой. И пусть занозы торчат кровавым похоронным венком у него из ануса.

Томас всегда нервничал, стоило ему прочитать эти строки. Пульс и сейчас подскочил, и он почувствовал, как над верхней губой проступили капельки пота. Никаких комментариев не добавилось с тех пор, как он заглядывал сюда в последний раз, что немного разочаровало его. Тогда он поискал среди появившихся там прежде. Самый первый в этом ряду «Ha-ha-ha, way to go man! U butfuck him real good!»[1], пожалуй, стал образцом для последовавших за ним. Обсуждение, правда, получилось не слишком бурным, это ему приходилось признать. Кое-кто из оппонентов критиковал его манеру общения, называл Грегориуса «вульгарным идиотом и безмозглой амебой», хотя они сами, пожалуй, в данном отношении не слишком далеко от него ушли.

Сейчас он и сам не видел в этом особой причины для гордости, но ведь все порой спотыкаются?

Кроме того, ему было интересно и важно приобрести практический опыт в таком вопросе с учетом его задания. У любой демократии есть свои неприятные стороны. Вольтер сказал: «Я ненавижу твои намерения, но готов умереть за твое право выражать их». Или немного не так, но именно это проходило красной нитью через его письмо аббату ле Ришу от 6 февраля 1770 года.

Томас снова пробежал взглядом по своему комментарию.

«Андерса Шюмана надо оттрахать в задницу бейсбольной битой…»

Эти слова находились там, высказанные и вечные, неоднократно прокомментированные и подтвержденные.

Он глубоко вздохнул, закрыл сайт. Спокойствие разлилось по его телу, крюк перестал чесаться. Анника могла сколько угодно стоять внизу на улице со своим мобильным телефоном и уродливой сумкой.

Морские языки оказались в меру теплыми, и сейчас Томас был по-настоящему голоден.

И знал наверняка, что им восхищались, его уважали и боялись.

Во всяком случае, он точно не был пустым местом.

Анника представилась на ресепшен в прокуратуре, и ей пришлось сидеть и ждать в комнате, которая вполне могла сойти за приемную зубного врача. В ней пахло ожиданием, средством для мытья полов и возможными неприятностями. Она была там одна, что очень ее устроило.

Главный прокурор Кьелль Линдстрём, ранее занимавшийся интересующим ее расследованием, вышел на пенсию, и сейчас это дело лежало на столе помощника прокурора Санны Андерссон.

Анника незаметно достала камеру и с минуту снимала интерьеры и таблички на дверях вокруг, что могло пригодиться в качестве вспомогательного материала. Потом она убрала камеру и стала читать номер «Иллюстрированной науки» двухлетней давности, где имелась статья о том, как рыбы выбрались на сушу 150 миллионов лет назад, а потом у них развились ноги и они стали рептилиями, млекопитающими и людьми.

– Анника Бенгтзон? Помощник прокурора Андерссон ждет тебя.

Она отложила в сторону журнал, взяла сумку, прошла в указанном ей направлении и в конце концов оказалась в тесном офисном помещении. Женщине, встретившей Аннику с протянутой рукой, было не более тридцати.

– Добро пожаловать, – произнесла она приятным, мягким голосом.

Все понятно. А чего Анника, собственно, ожидала? Прошло пятнадцать лет, само собой, смерть Жозефины давно оттеснили на задний план более важные и свежие случаи.

– Извини, что я заставила тебя ждать, – сказала Санна Андерссон. – У меня слушания в суде через три четверти часа. Ты хочешь мне помочь с делом Лильеберг?

Анника села на стул и подождала, пока Санна Андерссон вернулась к своему письменному столу и тоже опустилась на стул.

– Я просила предоставить мне материалы предварительного расследования по данному убийству, ее нашли в парке Крунуберг на Кунгсхольмене утром 28 июля пятнадцать лет назад…

– Все так, – сказала помощник прокурора, выдвинула ящик своего стола и достала оттуда толстую папку. – Они находились в архиве и вернулись сюда год назад, когда один человек признался в этом преступлении.

Анника кивнула:

– Густав Холмеруд, маньяк. Он также взял на себя несколько других нераскрытых убийств женщин.

Санна бросила на нее быстрый взгляд, а потом вернулась назад к папке.

– Да, он в принципе признался во всех, которые у нас есть, и его осудили за пять из них, прежде чем кто-то дернул стоп-кран. Мне известно, что государственный прокурор знакомится с большинством его приговоров, проверяет, не надо ли пересмотреть их. Вот это дело.

Она провела рукой по папке.

– Жозефина Лильеберг. Смерть в результате удушения. Я просмотрела его вчера вечером. Собственно, достаточно несложный случай.

Она открыла оглавление и пробежала глазами заголовки.

– Ты, значит, просишь выдать тебе дело целиком.

– Я писала об этом случае тогда, отслеживала развитие событий…

– Здесь есть сенсационные моменты: имевший дурную славу порноклуб, министр, которого допросили, именно поэтому ты заинтересовалась им?

Она окинула Аннику равнодушным взглядом. Анника открыла рот, но не смогла ответить.

«Нет, не поэтому, Жозефина была близка мне, я стала ею, она мной, я работала в порноклубе, когда она работала там, я ходила в ее бикини, носила ее трусики».

– Насколько я понимаю, данный случай раскрыт с полицейской точки зрения, – сказала она. – В смерти Жозефины виновен ее парень, Йоахим. Его не осудили лишь по той причине, что шесть человек подтвердили его алиби.

Санна Андерссон снова закрыла папку.

– Абсолютно правильно. Насилие в близких отношениях надо классифицировать как проблему национального здравоохранения.

Санна Андерссон посмотрела на дисплей своего мобильного телефона.

– Могу я использовать это как цитату? – спросила Анника.

Женщина улыбнулась:

– Конечно. – Она поднялась со стула. – Я решила, что ты получишь имена шести свидетелей, обеспечивших алиби парню Жозефины.

Анника тоже встала, удивленная полномочиями и деловитостью этой молодой женщины.

– Они солгали полиции, – сделала вывод прокурор, – что может рассматриваться как противоправное деяние, которое квалифицируется как «пособничество в совершении преступления». Срок давности по нему уже давно истек, и в юридическом смысле они ничем не рискуют, если изменят свои показания. Пожалуй, у них может возникнуть желание облегчить душу, рассказав все если не нам, то хотя бы тебе.

Санна Андерссон протянула Аннике документ, взяв в другую руку на вид очень тяжелый коричневый портфель.

– Я могу процитировать тебя также и по поводу позиции государственного прокурора? – поинтересовалась Анника. – Относительно того, что он рассматривает возможность потребовать пересмотра в случае с Густавом Холмерудом?

Прокурор рассмеялась:

– Хорошая попытка! Извини, но мне надо спешить.

Анника засеменила вслед за ней, и вскоре ей пришлось почти перейти на бег, чтобы не отставать.

Как выяснилось, дело Жозефины находилось далеко не в последних рядах с точки зрения приоритетности.

Малый зал Стокгольмского суда размещался на самом верху, фактически под крышей башни, исключительно с целью затруднить любые попытки побега или освобождения подсудимых. Нина Хофман, тяжело дыша, осилила последние ступеньки лестницы, обвиняемым пришлось бы преодолеть длинный лабиринт коридоров и этажей на пути наружу, если бы им вздумалось вырваться на свободу.

Она бросила взгляд в сторону входа в помещение, где пройдет судебное разбирательство.

Электронные и печатные СМИ явно уделяли процессу большое внимание. Немало их представителей уже находилось на месте, она увидела репортера Берит Хамрин из «Квельспрессен» среди тех, кого проверяла охрана, прежде чем пропустить на места для публики.

Нина предъявила удостоверение и прошла в лишенное окон тесное помещение. Прокурор и его помощник уже сидели там. Тусклая люминесцентная лампа на потолке была не в состоянии охватить голубоватым светом все пространство, из-за чего в углах комнаты царил полумрак.

– Готова, Хофман? – спросил Сванте Криспинссон, сердечно поприветствовав ее. – Адвокат постарается размазать тебя по стенке, не воспринимай это как личное не приятие.

Нина кивнула коротко, иного она и не ждала.

– Просто держи себя в руках.

Сванте Криспинссон считался одним из самых бойких на язык юристов прокуратуры Норорта, Нина имела с ним дело прежде. По общему мнению, он не хватал звезд с неба, когда дело касалось работы по расследованию преступления, но в зале суда, решительный и хитрый, был просто находкой.

– Посмотрим, не заснут ли у нас присяжные сегодня, – пошутил прокурор. – Крайний слева мужичонка явно может задремать в любую минуту.

Нина взяла чашку кофе и села на стул рядом с дверью. Криспинссон наклонился над своими бумагами, листал их, бормоча что-то себе под нос. Костюм бы немного велик ему, а волосы слишком длинными, он создавал впечатление рассеянного и беззащитного человека, выглядел честным и симпатичным.

Она выпрямила спину и посмотрела на стену прямо напротив себя.

Ивар Берглунд был виновен. Она абсолютно не сомневалась на сей счет. А его кроткий вид был лишь повседневной маской, за которой пряталась жуткая, вызывающая отвращение сущность. С подобным ей приходилось сталкиваться раньше, начиная с детства.

Кофе оказался отвратительным.

Свидетельствовать в суде было той частью ее работы, которая ей больше всего не нравилась.

Судебное разбирательство было представлением в угоду правовой защищенности, судью и присяжных требовалось убедить, что собранных доказательств достаточно для обвинительного приговора. Сама она предпочитала оставаться в тени, за кулисами, вести запутанные расследования, постепенно приближаться к преступнику и сжимать кольцо вокруг него.

Динамик ожил, и стороны призвали продолжить судебные слушания в деле об убийстве или о соучастии в убийстве. Прокурор и его помощник вошли в зал. Нина осталась сидеть на своем месте, ожидая, когда ее пригласят.

Согласно сложившимся традициям сначала допрашивали подсудимых, а затем свидетелей, однако Берглунд попросил допросить его последним. Это выходило за обычные рамки, но судья пошел ему навстречу после того, как Криспинссон получил обещание, что потом при необходимости сможет вызвать нужных, по его мнению, свидетелей.

«Хитрый, – подумала Нина. – Не хочет ничего говорить, пока не услышит, что известно по делу».

Потом открылись двери в зал, она поднялась, шагнула навстречу яркому дневному свету и направилась прямо к свидетельскому месту, не глядя по сторонам, но чувствуя направленные на нее со всех сторон взгляды: присутствующих из-за пуленепробиваемого стекла, равнодушный Берглунда, откровенно вызывающий адвоката и ободряющий Сванте Криспинссона, к которому тот добавил некое подобие улыбки.

Нина подняла правую руку, чтобы дать клятву свидетеля, жакет оказался тесноват в плечах, у нее прибавилось мускулатуры с тех пор, как она надевала этот костюм в последний раз. Когда же это было? Когда она свидетельствовала в предыдущем случае, вероятно.

Она, Нина Виктория Хофман, обещала и гарантировала своей честью и совестью говорить правду и ничего не утаивать, не добавлять и не искажать.

Криспинссон откашлялся в кулак и почесал голову, прежде чем взял слово.

– Нина Хофман, кем ты работаешь?

Она стояла, выпрямив спину и расправив плечи, стараясь внешне соответствовать своей профессии. Собственно, ей не требовался костюм, чтобы в ней узнавали полицейского, она и так выглядела надлежащим образом и знала это, подтянутая и стройная, приятная, но не бросающаяся в глаза.

– Я дипломированный полицейский, криминолог и специалист по поведенческим реакциям. Занимаю должность оперативного аналитика в Государственной криминальной полиции Стокгольма.

Секретарь суда зафиксировала ее слова на бумаге, солнечный свет отражался в пуленепробиваемом стекле. Одной из особенностей зала была изоляция от общественности, прозрачная перегородка отделяла обычных людей от участников процесса. Она знала, что представители прессы слышали ее из динамика с наносекундной задержкой.

– Ты не могла бы рассказать нам, чем занималась по долгу службы прошлой весной?

Она еще больше расправила плечи, кожей почувствовала взгляды Берглунда, коловшие ее словно иголками.

Было крайне важно, чтобы его осудили. Опасный и непредсказуемый, он был еще и жесток, и в этой своей жестокости давно перешел все границы. Нина насквозь видела его гнилую сущность.

– У нас появились новые данные, заставившие обратиться к делу двадцатилетней давности, исчезновению Виолы Сёдерланд, и снова пройтись по собранным по нему доказательствам.

Криспинссон кивнул почти незаметно, но ободряюще.

– И что произошло в субботу 17 мая в прошлом году?

– У подсудимого взяли пробу ДНК в его доме в Тебю.

Одноэтажная вилла в конце тупиковой улицы, построенная в 60-х годах прошлого столетия, красный кирпич и ставни на окнах.

Он оказался дома, удивился нежданным гостям, но был любезен и дружелюбен. Его глаза не изменились с той поры, хотя ему пришлось провести целый год за решеткой. Подобное не под силу людям с нормальной психикой. Полная изоляция двадцать три часа в сутки, первое время, кроме того, со всеми запретами: никаких газет, телевидения, контактов с окружающим миром. Час свежего воздуха в прогулочном дворике на крыше следственного изолятора раз в день, в пространстве, по форме напоминавшем кусок торта, ограниченном проволочной сеткой. Нина знала, что его никто ни разу не посетил даже после того, как ему сделали некоторые послабления. Краешком глаза она видела его руки, они неподвижно покоились на столе одна на другой, его настороженную позу.

Он был сделан из железа, болотной руды, которой хватало в тех местах, где он вырос.

– Ты не могла бы, коротко только, доложить основные дела Виолы Сёдерланд? – спросил Криспинссон.

– А это действительно необходимо? – вмешалась Марта Гензелиус, адвокат Берглунда. – Обвинения, предъявленные моему клиенту, не имеют никакого отношения к Виоле Сёдерланд.

– Они строятся на цепочке доказательств, – парировал прокурор. – Нам необходимо восстановить ее отдельные звенья, иначе само дело останется непонятным.

– Это не поможет, оно абсолютно непонятно, что бы ни предпринимал прокурор, – заметила адвокат.

Судья стукнул молотком по столу. Марта Гензелиус заерзала на своем стуле, якобы разочарованная. Нина ждала.

– О Виоле Сёдерланд, пожалуйста, – сказал Криспинссон и кивнул Нине.

Она постаралась отвечать спокойно и по существу.

– Виола Сёдерланд пропала со своей виллы в Юрсхольме в ночь на 23 сентября почти двадцать один год назад. Ее тело так никогда и не нашли. Имелся один свидетель, сосед, выгуливавший свою собаку в ту ночь, он видел, как мужчина вышел из автомобиля перед домом Виолы. По его словам, он запомнил номер машины, но у ее владельца оказалось алиби…

– Кто был этот владелец? – перебил Нину Криспинссон.

Ей пришлось прерваться на полуслове.

– Машина принадлежала Ивару Берглунду.

– На вилле в Юрсхольме обнаружили следы борьбы?

Нина часами изучала фотографии оттуда, крупнозернистые, сделанные при плохом освещении, в то время когда цветная пленка уже отживала свой век, готовясь уступить место цифровому формату, с многократно лучшей резкостью. Ей приходилось изучать множество таких снимков с сотен мест преступления, и термин «борьба» выглядел не самым подходящим в подобных случаях, но сейчас было не время вдаваться в лексические тонкости.

– На полу в прихожей нашли разбитую вазу и несколько волосинок, которые не принадлежали ни самой Виоле, ни ее детям, ни кому-либо из домашнего персонала. Дальше тогда продвинуться не удалось. В ту пору экспертиза ДНК только появилась, и еще не умели делать анализ по волосинке, для получения всего кода требовался мешок волос.

– Но это возможно сегодня?

Казалось непостижимым, что существовал период, когда не было экспертизы ДНК. Как вообще удавалось раскрывать преступления двадцать лет назад?

– Из отдельного волоса можно получить так называемую митохондриальную ДНК. Это альтернативная форма анализа, не дающая столь полную информацию, как если речь идет о полном коде, но она абсолютно надежная.

– И, получив эту новую информацию, вы, значит, решили взять пробу ДНК из слюны подозрительного владельца автомобиля. И каков результат?

– Идеальное совпадение.

Нина не удержалась и посмотрела в сторону Ивара Берглунда и одновременно почувствовала такое же движение вокруг себя, и в зале суда, и на местах для публики.

Все глаза устремились на обвиняемого, туда, где он сидел неподвижный, как статуя, положив руки одна на другую. Он смотрел прямо на нее, их взгляды встретились. Его глаза были маленькими и темными, она попыталась угадать его мысли, но безрезультатно.

– Вы допросили этого человека снова?

– Да, я и еще один коллега сделали это в его доме в Тебю.

– И что он сказал тогда?

Тот же человек, но как бы сразу погрузневший, напускная вежливость и удивление, однако она чувствовала скрытое напряжение.

– Настаивал на своем алиби: в тот вечер читал доклад о генной инженерии в Народном доме Сандвикена.

– Вы смогли подтвердить его данные?

– В зале присутствовало порядка семидесяти слушателей, но никто не знает точно, в каком часу исчезла Виола Сёдерланд…

– Мог он находиться в обоих местах? В одну и ту же ночь?

– Расстояние между Сандвикеном и Стокгольмом 191 километр, значит, да. Теоретически это возможно.

Адвокат Берглунда выглядела довольной, она прошептала что-то своему клиенту. Нина постаралась подавить раздражение, все в порядке вещей, ей нельзя поддаваться на провокации.

– Но Ивара Берглунда обвиняют не в исчезновении Виолы Сёдерланд, а в ином преступлении, – уточнил прокурор и взял в руки другую бумагу.

Нина потянулась за стаканом воды, стоявшим на столе перед ней, не заботясь о том, что от этого ей еще больше захочется в туалет. Вода оказалась теплой и отдавала землей.

– Ты можешь описать суду, как далее протекала ваша работа в Государственной криминальной полиции?

– Мы сравнили ДНК Берглунда со всеми имеющимися по другим нераскрытым преступлениям в Швеции.

– И какой результат?

– Мы получили еще одно совпадение.

– В продолжающемся расследовании?

– Да.

– Каком?

– Убийства Карла Густава Эверта Экблада в Наке в прошлом году.

Казалось, ветер пробежал по рядам присутствующих по другую сторону пуленепробиваемого стекла, беззвучный шторм, внезапно возникший и столь же резко затихший. Волосы зашевелились, руки пришли в движение, ручки заскользили по бумаге. Все эти факты были известны в суде, но пока только в виде слов на бумаге. Сейчас они как бы ожили, персонифицировались. И человек, находившийся по другую сторону прозрачной перегородки, уже казался монстром, кем и был.

Прокурор заглянул в свои материалы.

– Ты выступала в роли координатора в этом расследовании, не могла бы сообщить нам больше деталей?

Это была первая ее неделя на новой работе, она еще не прошла вводный курс, и на нее пока не навалилась куча дел.

– Карл Густав Эверт Экблад, по прозвищу Кагген, часто сидел на парковых скамейках в центре Орминге. Его запытали до смерти в мае прошлого года.

– Запытали?

Нина перевела взгляд с прокурора на Ивара Берглунда, она не боялась его, знала, кем он был.

– Жертву нашли подвешенной над муравейником на дереве за колени спиной вниз. Экблад был голый и измазан медом, с запястьями и лодыжками, соединенными вместе скотчем. С выдранными ногтями, развороченным задним проходом, сломанным носом. Он умер от недостатка кислорода, его задушили, надев на голову пластиковый пакет.

Ивар Берглунд откинулся на спинку стула, как бы в попытке дистанцироваться от этих обвинений. Он шепнул что-то своему адвокату, и та коротко кивнула в ответ. Прокурор поднял лист бумаги и обратился к судье.

– Приложение с результатами судебно-медицинского исследования тела Карла Густава Эверта Экблада имеет номер 53В.

Судья сделал для себя пометку. Криспинссон повернулся к Нине снова:

– Ты посетила место убийства?

Сосна в расщелине скалы, мощный ствол и короткая крона. Нижние ветки толщиной с человеческую руку, давно высохшие, без коры, древесина серого цвета и шелковистая на ощупь.

– Да, я сделала это.

– Пока жертва все еще… висела там?

Дождь и белый свет ламп экспертов, полицейские как тени.

– Да.

– Что сказало тебе место преступления?

– Его выбрали с умом. Изолированное, недалеко от жилья, но вне зоны слышимости.

– А жертва?

Нина снова обратила взор на Ивара Берглунда. Он смотрел на нее, когда она отвечала, оценивал ее уверенность взглядом.

– Подвешивать человека таким образом – это известный метод пытки, его называют La Barra, или «Попугай». Жертва испытывает нестерпимые мучения, циркуляция крови в ногах прекращается. Если человек выживает, возникшие повреждения часто приводят к гангрене и ампутации. А смазывать людей медом и помещать их в муравейник – это испытанный метод пыток в Африке, особенно в Анголе.

– Где на месте преступления нашли ДНК преступника?

Она повернулась в сторону Криспинссона.

– На ногте среднего пальца правой руки жертвы, с внутренней стороны удалось обнаружить фрагмент кожи, и ДНК соответствовала ДНК Ивара Берглунда.

– И это абсолютно точно?

Она добавила силы в голос, чтобы завуалировать неуверенность при ответе.

– Такую информацию мы получили из Государственной криминалистической лаборатории.

Прокурор что-то читал в своих бумагах. Нина бросила быстрый взгляд на присяжных, все сидели с широко открытыми глазами и выпрямив спины. Даже крайний слева мужичонка, похоже, не спал.

– Жертва, о которой идет речь, Карл Густав Экблад где жил? – спросил Криспинссон.

Темно-коричневые деревянные панели, требовавшие покраски. Висевший наискось почтовый ящик, никаких грядок. Окна с грязно-белыми занавесками.

– Он снимал комнату в Орминге, но по бумагам проживал в Марбелье, в Южной Испании.

– Каким был следующий шаг в вашем расследовании?

– Поскольку убитый числился проживающим за границей, мы начали сотрудничество с испанцами. Формально через Интерпол, но я имела прямой контакт с их национальной полицией по этому делу.

– Испанский твой родной язык?

– Я выросла на Канарских островах.

Прокурор улыбнулся ей, посмотрел на судью и сложил свои бумаги.

– Спасибо, тогда у меня больше нет вопросов.

Нина посмотрела на Марту Гензелиус, адвоката Ивара Берглунда, стройную блондинку сорока с небольшим лет в дорогом костюме, туфлях на высоких каблуках, с уложенными феном прямыми волосами. Для нее, судя по всему, было важно соответствовать эталону успешной шведской бизнес-леди, одинаковому для всех представительниц слабого пола, независимо от того, шла ли речь о владелице бутика, директоре банка, модельере, теледиве или ком-то другом. Сейчас она перебирала свои бумаги, водя по ним акриловыми ногтями.

Наконец она подняла от записей глаза и с непроницаемым лицом уставилась на Нину.

– Нина Хофман, почему ты закончила работу в качестве полицейского?

«Держи себя в руках», – приказала себе Нина.

– Я не прекращала работу в качестве полицейского.

Адвокат приподняла ухоженные брови, нарочито медленно взяла свои записи и какое-то мгновение читала про себя.

– Ты только сейчас сообщила, что являешься оперативным аналитиком.

Отвечая, Нина старалась говорить как можно более дружелюбным тоном:

– Поскольку я дипломированный полицейский и работаю в правоохранительных органах, у меня остаются все полицейские полномочия. Это означает, что я могу задерживать и отпускать людей, проводить допросы или применять силу в случае необходимости.

Адвокат терпеливо выслушала ее.

– Хорошо, я переформулирую вопрос. Почему ты уволилась из полиции Сёдермальма?

– Я попросила дать мне учебный отпуск, поскольку собиралась изучать криминологию и поведенческие науки в Стокгольмском университете.

– Какое это имеет отношение к делу? – вмешался Криспинссон в диалог двух женщин.

Адвокат что-то быстро записала на листе бумаге, лежавшем перед ней.

– Как тебе работалось в Сёдермальме?

Нина постаралась не воспринимать вопрос как оскорбление, неужели адвокат думала, что ее так легко одурачить?

– Куда ты клонишь? – спросил судья.

Марта Гензелиус постучала авторучкой по лакированному ногтю на большом пальце.

– Это станет ясно позднее по ходу допроса, – сказала она.

Нина сделала все возможное, чтобы не показать своего раздражения, прозвучавшая сейчас реплика была классическим адвокатским маневром, имевшим целью озадачить судью и выбить из колеи свидетеля.

– Сформулируй как следует вопрос для свидетеля или задавай следующий, – сказал судья.

Адвокат повернулась к Нине:

– Как получилось, что ты вновь обратилась к исчезновению Виолы Сёдерланд, случившемуся двадцать лет назад?

– Расследование все еще не закрыто. Появление новых данных стало причиной того, что понадобилось снова изучить имевшиеся факты.

– Данных от репортера газеты «Квельспрессен»?

– Да, все верно.

Нина постоянно ощущала присутствие журналистов за солнечными бликами на пуленепробиваемом стекле, возбужденных и одетых с иголочки, всех до одного ярых поборников свободы слова с одной стороны и завистливых конкурентов с другой. Она знала, что многие из них вели прямой репортаж из зала суда, ее ответы попадали в другую действительность, стоило ей произнести их, прокомментированные каким-то образом и порой искаженные. Она не могла больше управлять ими, они жили своей собственной жизнью.

– Почему это дело вытащили на свет божий именно сейчас? – гнула свою линию Марта Гензелиус.

– Мы получили новые данные, которые привели к возобновлению расследования, – пояснила Нина.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но ведь вроде все началось с того, что одна газета написала об этом деле, то есть твои так называемые «новые данные» пришли из средств массовой информации?

«Успокойся», – подумала Нина.

– Да, это правда.

– И ты считаешь возможным проводить полицейское расследование, когда им управляет желтая газетенка?

Вопрос подействовал как удар хлыста, Криспинссон вскочил со своего места.

– Это черт знает что!

Нина подняла подбородок и посмотрела на него, дала понять, что не видит ничего из ряда вон выходящего. Потом она перехватила взгляд адвокатессы и пристально посмотрела ей в глаза.

– Сведения, получаемые от общественности, включая все формы средств массовой информации, в очень большой мере способствуют раскрытию преступлений.

Ей удалось произнести это мягко, растягивая слова, в манере, свойственной профессионалам, объясняющим что-то людям, далеким от полицейской работы.

Адвокатессе не осталось ничего иного, как улыбнуться ликующе, словно ей повезло одержать большую победу, а потом она передвинула бумаги на столе перед собой.

– Ты утверждаешь, что ДНК моего клиента обнаружили на месте преступления в Орминге в мае прошлого года, верно?

– Согласно выводам криминалистов – да.

Адвокат повысила голос:

– И это абсолютно точно?

Нина облегченно вздохнула, это был краеугольный камень обвинения, его фундамент. Она открыла рот, чтобы ответить, но Марта Гензелиус опередила ее:

– Подумай, ты под присягой сейчас!

Злоба волной нахлынула на Нину и захватила ее в свои объятия, Гензелиус действовала как по учебнику, она перебивала и запутывала, увеличивала темп допроса, и тут эта реплика, безмерно наглая и столь кошмарно эффективная. Она приберегла ее именно для данного ответа, в котором заключалась ее спасительная соломинка, тот факт, что ДНК совпала не совсем идеально.

Нина постаралась не выдать эмоций ни взглядом, ни мимикой, ни жестами. Она была крайне сосредоточена, когда отвечала.

– Совпадение настолько велико, что лишь крайне ограниченное число людей на земле можно рассматривать в роли альтернативных преступников.

Марта Гензелиус всплеснула руками.

– Спасибо за это! Альтернативные преступники! И вы действительно искали таких?

– Это ни в какие ворота не лезет! – воскликнул Криспинссон. – Адвокат ставит под сомнение профессиональную честь свидетеля! Неужели Государственная криминальная полиция могла расследовать данный случай предвзято?

Судья стукнул молотком по столу.

– Прекрати! Позволь адвокату продолжить.

Нина перевела дух, допрос в принципе и имел целью поставить под сомнения ее утверждения, но все равно она была благодарна Криспинссону за передышку.

Марта Гензелиус снова повернулась к Нине:

– И чем вы занимались все то невероятно долгое время, пока мой клиент сидел под арестом?

Адвокат, естественно, знала ответ на этот вопрос, она просто гнула свою линию.

Подразделение Нины в ГКП просмотрело по большому счету всю шведскую криминальную историю, сама она связывалась с полицейскими властями по всей Европе на всех возможных языках, убеждала и умоляла, инструктировала и призывала: искать, проверять, сравнивать!

– Жертва имела финское происхождение, выросла в Швеции, но точно обладала испанским гражданством, когда ее убили, – произнесла Нина очень спокойно. – Нам потребовалась помощь от испанских коллег и кое-каких других полицейских властей для проведения данного расследования.

– Ты говоришь «кое-каких других полицейских властей», что конкретно скрывается за этим?

– После того как мы связались с испанской полицией, – сказала Нина, – и впоследствии с Европолом, выяснилось, что имеется несколько нераскрытых убийств в разных странах, имевших много общего со случаем в Орминге. Поэтому за последний год ДНК-профиль Ивара Берглунда отправляли туда, где расследовались аналогичные преступления, будь то в Скандинавии или в других частях Европы. Конечно, обвиняемый не поэтому так долго пробыл в изоляторе, но мы провели огромную работу и постоянно двигались вперед.

– И какой получился результат?

– Сравнения все еще продолжаются, поэтому я не могу ответить на данный вопрос.

– То есть пока у вас единственное совпадение, не так ли?

Нина не позволила тяготившему ее разочарованию выплеснуться наружу. Пока ведь не удалось найти никаких ДНК для сравнения, те места преступлений, которые исследовали, оказались абсолютно «чистыми» при эквивалентном качестве работы экспертов.

– В настоящий момент – да.

– И у вас, значит, есть единственное не стопроцентное совпадение в Орминге. Скажи мне, где точно нашли эту мнимую ДНК?

Назад к голым фактам, замечательно.

– Под ногтем жертвы.

– Который находился где?

Нина посмотрела на адвоката, пытаясь понять смысл вопроса.

– Ногти у жертвы вырвали еще при жизни, она пыталась сопротивляться, и ей удалось поцарапать своего убийцу, прежде чем он вырвал этот ноготь.

Марта Гензелиус и глазом не повела.

– Эту так называемую улику нашли в муравейнике, я права?

– Карл Густав Экблад был голый и измазанный медом, он сам как бы представлял собой муравейник, когда его нашли.

Назвать жертву по имени было естественным делом в данной ситуации, она тем самым становилась реальным человеком. Интересно, ей удалось вызвать сострадание к нему?

Адвокат что-то быстро пометила, а потом подняла глаза от бумаг.

– Скажи мне, что, собственно, находилось в этом муравейнике, помимо муравьев? Плесень? Грибные споры? Муравьиная кислота? Откуда такая уверенность, что микроскопический фрагмент кожи, найденный там, не был испорчен?

Криспинссон поднял руку.

– Свидетель – не эксперт.

Адвокат удивленно посмотрела на него:

– Прокурор ведь сам вызвал данного свидетеля, разве я не могу допрашивать ее?

Судья кивнул Гензелиус:

– Продолжай.

Адвокат сочувственно посмотрела на Нину.

– Да, ты, конечно, не эксперт. Твоя задача – анализировать все имеющиеся материалы и писать отчеты, не так ли?

Нина еще больше выпрямила спину, она старалась следить за осанкой.

Марта Гензелиус взяла стопку бумаг и принялась листать их. Она читала и снова листала. Нина начала терять терпение.

– Давайте сейчас наскоро вернемся к случаю с Виолой Сёдерланд, – сказала наконец адвокат и отложила в сторону свои бумаги. – Свидетель с собакой, заметивший номер автомобиля, стоявшего перед виллой его соседки 23 сентября двадцать один год назад, сообщил время, когда сделал свое наблюдение?

– Около полуночи примерно.

– Точно! И как надежно данное воспоминание, двадцать один год спустя?

– Этого свидетель не может знать, – вмешался Криспинссон.

– Путь адвокат говорит сейчас, – сказал судья.

Нина сидела молча, адвокат наклонила голову к записям.

– Лекция в Сандвикене, – продолжила она, – закончилась после 22 часов. Мой клиент еще оставался там и приводил в порядок помещение вместе с организаторами, выпил чашку кофе, заправил машину. Пока между нами полное согласие?

– Правильно.

– А значит, ему требовалось преодолеть расстояние от Сандвикена до Стокгольма менее чем за сорок пять минут, что, в свою очередь, подразумевает среднюю скорость 250 километров в час.

Нина как раз собиралась ответить, когда ей помешали – Марта Гензелиус повернулась к судье:

– Я хотела бы напомнить суду, что в то время еще не существовало скоростной автострады между Евле и Упсалой, Е4 проходила прямо через населенные пункты с ограничениями скорости 70 и 50 километров в час. – Она снова посмотрела на Нину: – По-твоему, это возможно?

Той не оставалось ничего иного, кроме как по возможности быстрее сгладить ситуацию.

– Нет, – ответила она.

Адвокат посмотрела на нее и долго не отводила взгляд. Потом опустила ручку на стол.

– Спасибо. У меня больше нет вопросов.

Элегантно, черт побери.

Судья повернулся к Нине и спросил, не понесла ли она какие-то расходы в связи с присутствием на процессе сегодня. Нина ответила отрицательно, поднялась и покинула зал суда по туннелю, закончившемуся дверью, за которой находилось специальное помещение без окон для прокурорской стороны.

На всем пути из зала ее сопровождало неясное ощущение беспокойства и бессилия.

Поскольку приближалась летняя жара, в редакции заработали кондиционеры. Возможность регулировки явно отсутствовала, поэтому в помещении сразу же установилась чуть ли не нулевая температура. Аннике пришлось надеть куртку, чтобы избежать воспаления легких до того, как она включила компьютер.

Несмотря на холод, ее пальцы горели, пока она просматривала полученные ею документы и список свидетелей. Перед ней находились лгуны, с чьей помощью убийца Жозефины так никогда и не предстал перед правосудием. Какие-то имена она узнала, но многие оказались полностью незнакомыми. Людвиг Эммануэль Эрикссон, скорее всего, был тот самый Людде, который стоял за стойкой бара в клубе, Робин Оскар Бертельссон, по-видимому, отвечал там за безопасность, но ушел сразу же после убийства Жозефины. Анника никогда не встречалась с ним, но Йоахим упоминал его несколько раз. Она всегда подозревала, что он стал одним из свидетелей, но сейчас знала это наверняка.

Людвига Эммануэля Эрикссона она помнила как немногословного и угрюмого парня. У него были жидкие белые волосы и светлые глаза, и обычно он беззастенчиво пялился на ее грудь. Она пробила его через Гугл и сразу же попала в точку.

Пожертвование в «Антираковый фонд», платеж через карту интернет-банка.

Там же имелся его снимок, портретное фото с серьезной миной, с коротко подстриженными волосами и грустными глазами, когда болезнь уже наложила на него свой отпечаток. Он прожил тридцать два года, как печально.

Берит Хамрин поставила свою сумку с ноутбуком на письменный стол.

– Почему здесь так холодно?

Анника оторвала взгляд от уже умершего Людде и показала на вентиляционное оборудование в углу.

– Нина добавила что-нибудь интересное? – спросила она.

– Да. Есть похожие случаи в других странах, расследования проводятся совместно.

– И она сказала это со свидетельского места? Блестяще. Думаешь, его осудят?

Берит опустилась на стул.

– Все обвинение базируется на экспертизе ДНК, – объяснила она. – Этого, пожалуй, недостаточно.

– Берглунд не отметился своим присутствием по соседству ни с одним другим насильственным преступлением, – заметила Анника.

– Сейчас есть определенные сомнения, – сказала Берит.

– А он сам высказывался? – спросил Патрик, внезапно материализовавшийся рядом с ними.

– Он обычно жарил печень своей жертвы и съедал ее с каперсами и чесноком, – съязвила Анника.

Патрик сразу разозлился, на что она и надеялась.

– Есть одна новость, – сообщила Берит. – ГКП и Европол затеяли совместное расследование с иностранными полицейскими властями. Именно поэтому на подготовку обвинения ушло так много времени.

Щеки Патрика покрылись красными пятнами.

– РАССЛЕДУЕТСЯ СЕРИЯ УБИЙСТВ ПО ВСЕЙ ЕВРОПЕ, – продекламировал он, как бы цитируя большой газетный заголовок.

– Не обязательно, – остудила его пыл Берит, – пока нет ни одного совпадения.

– Это смотря как подать, – буркнул Патрик и поспешил к месту выпускающего редактора.

– Ты получила что-нибудь от прокурора? – поинтересовалась Берит.

Анника протянула коллеге список свидетелей, и одновременно у нее на столе ожил внутренний телефон.

– Ты не могла бы зайти ко мне на минуту? – послышался голос главного редактора Андерса Шюмана сквозь треск динамика.

– Прямо сейчас? – уточнила Анника.

– Желательно.

Аппарат издал еще несколько хриплых звуков и умер.

– Замечательно, – констатировала Берит, возвращая список. – Здорово, если бы ты смогла их разговорить.

Анника поднялась и направилась к стеклянному закутку главного редактора. Он смотрел на нее, поэтому она не стала стучать, а шагнула внутрь и плотно закрыла дверь за собой.

– Что сказал прокурор? – поинтересовался главный редактор.

Он сидел за своим письменным столом и выглядел более измученным, чем когда-либо.

– Я получила список свидетелей. Почему кондиционеры должны стоять чуть ли не на минусовой температуре?

Он вопросительно посмотрел на нее. На столе перед ним лежала стопка бумаг, распечаток, стикеры для заметок и еще какой-то документ, сильно напоминавший блок-схему.

– Какие свидетели? В этом убийстве были свидетели?

– Те, кто обеспечил убийце алиби. У тебя какое-то дело ко мне?

Главный редактор потеребил свою бороду.

– Садись, – сказал он и показал на стул для посетителей.

Анника поняла, что речь пойдет о чем-то неприятном, по его тону и сероватому оттенку кожи лица.

– Сколько тебе осталось по убийству стриптизерши?

Анника помедлила с ответом, пока не устроилась на стуле.

– Стриптизершу звали Жозефина. Она мечтала стать журналисткой и любила кошек. Да, там еще хватает работы, я ведь только начала. А в чем дело?

– Велики ли, по-твоему, шансы, что с каким-то из этих случаев удастся разобраться? Или будет предъявлено обвинение?

Анника внимательно посмотрела на него:

– Мы спешим?

Шюман сидел какое-то время молча, положив предплечья на крышку своего письменного стола.

– Все ясно с твоим преемником? – спросила Анника. – Это будет тот парень с радио?

Шюман тяжело вздохнул и отъехал в кресле назад, пока не уперся спинкой в книжную полку.

– Нет, нет, в любом случае не он. А что, у тебя есть какое-то предложение?

– Да, есть, – кивнула Анника. – Берит.

Он провел рукой по лбу.

– Да, да, я знаю, что ты так думаешь.

– Я повторяю это снова, поскольку права.

– Мотивируй.

– Она, без сомнения, лучший и самый вездесущий репортер «Квельспрессен», может все и делала все. Она никогда не впадает в уныние, невероятно рассудительна и верна газете до последнего дыхания.

Шюман захлопал глазами.

– То есть в твоем понимании у нее есть необходимые опыт, знания, лояльность, способности, спокойствие и благоразумие?

– Уму непостижимо, почему она еще не получила этого предложения.

– Позволь мне рассказать почему.

– Хотелось бы услышать.

– Берит никогда не допускает оплошностей. На нее даже ни разу не писали жалоб омбудсмену по вопросам печати. Она пишет корректно, так что не придерешься, и ее материал всегда основательный и отлично проработанный.

– И когда это было плохо?

– Она никогда не рискует.

Анника скрестила руки на груди.

– По-твоему, она труслива?

– Газета вроде «Квельспрессен» не может иметь капитана, если использовать одно из твоих любимых выражений, который не готов рисковать. Это никогда не сработает. Квинтэссенция в данной работе состоит в том, чтобы порой не испугаться пойти ва-банк, создать хаос и сохранить равновесие, когда штормит…

– А почему такая спешка с Жозефиной?

– Это не спешка.

Анника смотрела молча на него несколько секунд. Он давно выглядел уставшим, но теперь у него появились морщины возле рта.

– Это еще неофициально пока, – сказал он.

– О’кей, – буркнула она. Ощущение беды усилилось.

Шеф протянул ей распечатку – протокол встречи правления, состоявшейся неделей ранее.

– Параграф четыре, – сказал он.

Анника прочитала три раза.

«Учитывая последние тенденции развития отрасли, принято решение закрыть печатную версию «Квельспрессен».

Закрыть. Печатную версию.

– Бумажная газета, – сказала она, – ее убьют.

Ее голос был немного хриплым.

Шюман кивнул:

– Как можно быстрее.

Анника совершенно неподвижно сидела на стуле, словно окаменела.

Ее взгляд неосознанно скользил по редакции, людям, сосредоточенным на своих делах по другую сторону стекла, даже не подозревавшим, какая пропасть разверзлась совсем близко перед ними.

– Но, – наконец заговорила она, – что произойдет со всеми…

– Здесь ничего не поделаешь, – отрезал Шюман. – Все репортерские ставки ликвидируют…

Анника уставилась на него с открытым ртом. Постепенно смысл его слов дошел до нее: «все репортерские ставки ликвидируют» – это касалось и ее самой, и Берит, и Хёландера, и других, и всех читателей, которые больше не смогут ходить и покупать себе газету, садиться и решать кроссворд за столиком в кафе, речь шла об исчезновении целой культуры, стиля жизни.

– Я думаю, бумажная газета выходила с прибылью!

– Пока мы выезжали на приложениях и всяком барахле, которое посылали вместе с ними, книгах и музыке, и DVD-фильмах, но появление специализированных интернет-магазинов сыграло свою роль и там тоже. Это единственно возможный вариант.

– Ты не можешь так думать.

– Всем другим придется поступить аналогичным образом рано или поздно. Мы получим преимущество, взяв инициативу на себя.

– И ты должен сделать это? Взяться за топор?

– Кое-кто из основного персонала останется в деле, – сказал он. – Будем расширяться в интернет-версии, журналистика не исчезнет из-за того, что мы перестанем использовать массу бумаги для ее распространения, но, если вернуться к стрип… Жозефине, я хотел бы видеть ее в печатном варианте.

Само собой.

– Сколько у меня времени?

Анника не смогла скрыть сарказм.

– Надо пересмотреть договоры с распространителями, типографиями, подобное не сделаешь за один день…

У нее пересохло во рту, ей пришлось задать этот вопрос:

– А потом? Что будет со мной?

– Естественно, для тебя найдется определенное пространство в новой организации. Ты знаешь, я хотел бы видеть тебя выпускающим редактором.

– Проводить дни за написанием семикрестового суррогата?

– Помимо прочего.

Она почувствовала, что у нее вот-вот польются слезы из глаз, быстро встала в попытке справиться с ними.

– Никогда, – сказала она. – Уж лучше сидеть за кассой в торговом центре.

Шюман вздохнул.

– Ничего не говори остальным, – попросил он. – Мы, возможно, обнародуем решение в начале следующей недели.

Анника кивнула, покинула стеклянный закуток и закрыла за собой дверь.

Подземка поглотила ее, и сейчас она тряслась в сторону Сёдермальма. Люди в вагоне вокруг сталкивались с ней, раскачивались на месте.

Она зажмурила глаза, чтобы не заплакать.

Шюман, естественно, был прав. «Квельспрессен» предстояло стать первой ласточкой в ряду новостных газет в части прекращения выпуска бумажной версии. Она знала, что большинству других со временем придется последовать ее примеру.

Она, поморгав, прогнала слезы с глаз и окинула взглядом вагон. Несколько пожилых людей стояли с газетами в руках, но не так много. Перемены уже дошли и сюда. Однако мир, полностью лишенный ежедневных газет… Как он будет выглядеть?

Анника перевела взгляд на окно и встретилась глазами со своим отражением.

Внешний вид улиц преобразится, желтые газетные анонсы исчезнут с витрин киосков и продовольственных бутиков, но не навечно, она считала, что замены не придется долго ждать, в виде какой-то другой рекламы, ведь этой цели они там, собственно, и служили. От них требовалось заманить клиента внутрь для покупки пачки сигарет или мороженого, раз он все равно оказался там. В автобусах и поездах люди станут все более активно таращиться в свои телефоны, штабеля из стопок газет не будут больше блокировать тротуары, мешая ей идти на работу, а ветер перестанет носить бесплатные газетенки по платформам.

Как будет житься и работаться в таком мире?

Прочитанное в интернет-версии запоминалось хуже, это доказали в ходе одного норвежского исследования. Пятидесяти испытуемым предложили прочитать один и тот же детективный рассказ английского писателя, половине в бумажном варианте, а половине в виде электронной книги, и последним труднее далось вспомнить хронологию событий. Откуда такой результат, так и осталось невыясненным, возможно, это имело отношение к тяжести бумаги, перелистыванию, ощущению движения вперед. У людей и сейчас короткая память, а потом, значит, будет еще короче? Что подобное означало? И к тому же для нее как журналиста? Ей придется упрощать все еще больше? Делать мир черно-белым?

Это, пожалуй, было наказанием – это и еще ее панические атаки – за то, как она вела себя, за все, что уже сделала, всех, кого подвела…

Анника сразу же устыдилась этой мысли, собственной монументальной наглости, что развитие журналистики каким-то образом имело отношение к ее личным недостаткам.

За паническими атаками стояла она сама, это была ее собственная вина, с чего вдруг они могли обойти стороной? При ее поведении?

Поезд затормозил, ей пришлось приложить немало усилий, чтобы не свалиться на женщину с детской коляской.

На станции «Медборгарплатсен» она поднялась на свет снова, желтые газетные анонсы по-прежнему бросались в глаза перед газетным киоском. Сёдермальм имел другой ритм, чем Кунгсхольмен, другой цвет, она по-прежнему чувствовала себя трепетной овечкой, находясь здесь, не могла по-настоящему поверить в это. Здесь она терпимее относилась к окружающим, и здесь не было никаких призраков. Даже мужчины в ярко-желтых касках, перегородившие Гётгатан и с дьявольским шумом крошившие асфальт, вызывали у нее жалость.

А кто она такая, чтобы вообще судить кого-то? Сама бросила мужа, когда ему, измученному и искалеченному, больше всего требовалась помощь, и начала отношения с его шефом, разве такое прощается?

Дисплей мобильника засветился в ее сумке, грохот, создаваемый дорожными рабочими, заглушил сигнал, но она поняла, что ей звонят, вытерла глаза, крепко прижала телефон к уху, сунув палец в другое, и поспешила прочь от источника шума.

– Привет, Анника, – услышала она мужской голос в своей голове. – Это Стивен.

Туча набежала на небо. Она непроизвольно огляделась.

– Привет, Стивен.

Она перешла улицу. Сумка била по бедру. Она остановилась перед «Макдоналдсом» и опустила ее на тротуар.

Стивен родился и вырос в соседней деревне Мальмчёпинг, несмотря на свое американское имя. Он был на пять лет старше Биргитты, Анника никогда не встречалась с ним, пока Биргитта и он не ввалились в ее квартиру на Кунгсхольмене однажды поздно ночью, когда Томас сидел в плену у похитителей.

– Биргитта не давала тебе знать о себе? – спросил он.

Люди непрерывным потоком проходили мимо нее по улице.

– Нет, я разговаривала с мамой сегодня и ничего не слышала с тех пор. Что, собственно, случилось?

Она пыталась говорить легко и непринужденно, удерживать неприятные мысли на расстоянии.

– Биргитта вчера не пришла с работы домой, – сообщил он.

– Да, мама говорила это. И Биргитта ничего не сказала, прежде чем ушла? Не давала тебе знать о себе?

– Нет, с тех пор… нет.

В трубке воцарилась тишина. Компания девчонок с синими волосами и руками полными гамбургеров протиснулась мимо нее по тротуару, одна из них уронила стаканчик с кока-колой Аннике на туфли. Она повернулась спиной к малолеткам.

– Алло? – сказала она.

– Я подумал, может, она говорила что-то тебе?

Анника посмотрела на стену перед собой.

– Стивен, почему она должна делать это? Мы с Биргиттой почти не общались.

– Да, ты даже не приехала на нашу свадьбу.

Это старая история, разве она недостаточно поплатилась за нее?

– Я думала, вы переедете в Осло, – сказала она.

– Да, это… да, мы искали работу там, но… ничего не получилось.

– Почему?

Никакого ответа, она посмотрела на дисплей, нет, разговор не прервался. Автобус номер 71 проехал мимо на пути к Данвикстуллу. Она закрыла глаза.

Стивен кашлянул:

– Какая-то ерунда получается. Я не знаю, что делать. Дини постоянно спрашивает о ней. И как отвечать?

Анника внезапно почувствовала себя ужасно усталой.

– Стивен, почему она ушла? Вы поругались?

– Нет, не так чтобы очень…

Не очень.

– Ты… бил ее?

– Никогда.

Ответ пришел быстро и без толики сомнения. Слишком быстро?

– Если ты найдешь ее, сообщи, пожалуйста, – попросил он.

Анника смахнула волосы со лба, она не понимала, зачем этот разговор, чего хотел Стивен? Почему Биргитта должна была связаться с ней, а не с ним?

– По-моему, у меня даже нет ее номера, у меня новый телефон, а контактные данные не удалось перекачать… Откуда у тебя мой номер, кстати?

– От Барбры.

Естественно.

Телефон пискнул в ее руке, «новая визитная карточка получена».

– Пообещай сообщить мне, – сказал он.

– Конечно.

Она закончила разговор, сердце бухало, как кузнечный молот, у нее в груди, она перевела дыхание, прежде чем положила телефон в сумку и подняла ее на плечо.

Почему обязательно надо звонить ей, если у кого-то возникало желание нагрузить другого собственными проблемами, или она была мученицей?

Анника медленно побрела в сторону Сёдерманнагатан. Она и Биргитта не имели больше ничего общего, кроме детства.

Она зашла в магазин на Нюторггатан, положила мясной фарш, и сливки, и лук, и свежую бельгийскую картошку в продуктовую тележку. Калле заказал котлеты на ужин.

К кассе образовалась небольшая очередь – цепочка вежливых представителей среднего класса на пути домой после работы, точно таких, как она сама: немного винтажных вещей и дорогих аксессуаров, кое-что модных брендов. На кассе сидела молодая женщина, родившаяся не в Швеции и не имевшая средств жить в Сёдермальме, из тех, какой предпочла быть Биргитта.

А в общем-то не было ничего особенно странного в том, что Биргитта стала кассиршей, она обожала магазины. Могла ходить и покупать часами еду или одежду, средства по уходу за кожей – не имело значения, блуждала, как в лесу, среди товаров и этикеток. Часто могла отдать недельные карманные деньги за красивую банку варенья или благоухающее розами мыло.

Анника расплатилась карточкой и заметила, что у женщины за кассой такие же красивые акриловые ногти, какими обычно щеголяла Биргитта.

Приготовление ужина с детьми и сама трапеза прошли хорошо, пусть Джимми допоздна задержался на работе. Они сидели за столом и обсуждали минувший день в своей обычной манере. Серена прекратила вечные пререкания, что стало для Анники огромным облегчением. Сейчас девочка подробно рассказала, чем они занимались на уроке труда, ей отлично давалось шитье и прочее рукоделие, она живо интересовалась всевозможными техниками выполнения таких работ и материалами. Эллен поведала о фильме, виденном ею на «ютюбе», с несколькими норвежцами, певшими песню о лисице, а Якоб в основном молчал, но ел с большим аппетитом. Калле не осмелился пить молоко, которое она поставила перед ним, не помогло даже объяснение Анники, что дата на упаковке означала «лучше использовать до», а не «отравление после».

Потом они все вместе прибрались на кухне, дети разбрелись по своим комнатам мучить электронные устройства. Анника села за кухонный стол, откашлялась и набрала номер Биргитты. Она прикрыла глаза рукой, слушала гудки в трубке и настраивалась быть дружелюбной и корректной со своей сестрой, но вместо Биргитты ей пришлось слушать автоответчик.

«Привет, это Биргитта, к сожалению, я сейчас не могу поговорить с тобой, но, если ты скажешь что-то после сигнала, я перезвоню тебе при первой возможности. Пока!»

Последовавший за этим монологом звук был громким и пронзительным. У Анники возникло странное чувство, словно ей вместо конфеты подсунули пустую обертку, она посомневалась мгновение, но потом выпрямилась и сказала в пустоту:

– Да, хм, привет. Это Анника. Я слышала, ты не пришла домой с работы вчера и… Да, нас интересует, где ты. Ты же можешь позвонить. О’кей? Пока.

Дала отбой, испытав облегчение оттого, что передала инициативу предстоящего общения сестре. В следующее мгновение, судя по звуку, возник небольшой беспорядок в комнатах детей.

– Эй, вы, там, начинайте чистить зубы! – крикнула Анника.

Шум усилился, к нему прибавились крики и плач. Она направилась к комнате мальчиков, но катастрофа уже случилась. Якоб осознал, что лишился своего мобильного телефона. У него и мысли не возникло, что кто-то взял его, он просто не помнил, куда положил телефон или когда видел в последний раз.

Совместными усилиями они перевернули вверх дном всю квартиру, но безуспешно. Зато на дне одной из оставшихся от переезда картонных коробок Анника нашла свой старый мобильник. Обычный, не какой-то там смартфон, и аккумулятор не заряжался, но, если заменить его на новый, еще вполне можно звонить. Она обстоятельно объяснила Якобу, что новые смартфоны не падают с неба, когда кто-то небрежно относится к своим старым.

С помощью весомых аргументов, нежных объятий и неоспоримых ссылок на действующие правила ей постепенно удалось взять ситуацию под контроль, превратить вечных противников в союзников перед общим врагом (ею самой). А потом благодаря одобрительному высказыванию о ютюбовских фильмах с песнями о лисах и короткому коллективному чтению вслух «Хроник Нарнии» К. С. Льюиса она смогла восстановить мир и покой на детской половине.

Потом Анника сидела на диване в гостиной и смотрела по телевизору программу «Актуэль», дебаты о неприкосновенности и независимости личности в Интернете и о том, кто за что должен отвечать и почему. Участвовавшая в них представительница партии «Феминистская инициатива» ратовала за полную анонимность в Сети при любой ситуации, тогда как, по мнению ее оппонента из индустрии грамзаписи, требовалось отслеживать и через суд наказывать штрафами тех, кто без разрешения выкладывает файлы в общий доступ, как если бы они воровали пластинки из магазинов. Анника соглашалась с обеими сторонами, а значит, она, во-первых, ужасно устала, а во-вторых, оба спорщика, вероятно, были правы, пусть и каждый по-своему.

Именно этими вопросами Джимми и был занят сегодня вечером. Какая-то встреча с парламентской группой по проблеме, которую анализировал Томас. Ее заинтересовало, к чему это могло привести. Томас и Джимми в последнее время практически на службе не сталкивались, но по данному вопросу им приходилось тесно сотрудничать.

На этой мысли Анника закрыла глаза и задремала на диване, а проснулась оттого, что Джимми гладил ее по волосам. Она обрадовалась ему, обняла за шею, вдохнула его запах и спросила:

– Как все прошло?

Джимми приподнял ее, нырнул на диван. Анника оказалась у него на коленях, выдыхаемый им воздух щекотал ей ухо.

– Так себе, – сообщил он.

Анника посмотрела на него через плечо.

– Я тщательно не контролировал исследование Томаса, – пояснил он в ответ на ее вопросительный взгляд. – И кое-какие моменты проворонил. Если его предложения пройдут, полицейским и прокурорам станет совершенно невозможно отследить айпи-адрес в Интернете…

– Я видела дебаты на эту тему в «Актуэль», – сказала Анника. – И признаться, не знаю, какой стороне отдать предпочтение.

Джимми вздохнул.

– Это вовсе не легкое дело. Даже членам риксдага стоило труда понять суть вопроса. Для большинства из них свобода слова то же самое, что и право анонимно высказываться в Интернете. А я был недостаточно готов, мне следовало больше интересоваться ходом работы…

Анника повернула голову.

– Что натворил Томас? – спросила она.

Джимми улыбнулся еле заметно и поцеловал ее в макушку.

– Мне надо будет завтра переговорить с ним об этом. Как все прошло у психолога?

Анника выпрямилась у него на коленях.

– Не знаю, как и сказать. Она много расспрашивала о моем детстве, просила рассказать о том, какие чувства я тогда испытывала.

– И как это тебе?

– Тяжело.

Анника окинула взглядом комнату.

– Подумай, ведь людям так важно прятать ото всех, какие они на самом деле. Выплескивать всю эту ненависть, когда никто не знает, какие…

– Ты не хочешь разговаривать о психологе?

Она повернула голову, встретилась с ним взглядом и попыталась улыбнуться. И все-таки что-то с ней не так. Здоровые люди не бьются в конвульсиях на полу в прихожей и не пугают тем самым своих детей.

– Моя мать звонила сегодня, – сообщила она. – И Стивен, мой зять. Биргитта исчезла. Она вчера не пришла домой с работы.

– Вероятно, что-то случилось?

Анника зажмурилась, увидела вереницу многоквартирных домов на Удендальсгатан в Хеллефорснесе, двухъярусную кровать, ее место наверху, Биргитты внизу. Как близко друг к другу бывают порой люди, не имея ничего общего. Анника, всегда мечтавшая выпорхнуть из родного дома, Биргитта, только и желавшая оставаться в нем.

– Она боялась всего на свете, когда мы были маленькими, – сказала она. – Муравьев, ос, привидений, самолетов… Не могла находиться у мамы в Лукебю, там же прятались змеи в траве…

– И она не купила собственный домик где-нибудь в тех краях?

– Нет, только снимала на одно лето.

Анника закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Бумажную версию газеты закроют, – поведала она. Почувствовала его взгляд и открыла глаза. – Меня Шюман вызывал сегодня. Правление приняло такое решение в пятницу. Его обнародуют на следующей неделе.

– Что произойдет с персоналом?

– Многим придется уйти, но не всем. Понадобятся люди для работы в интернет-версии.

Джимми не задал естественный вопрос, но Анника все равно ответила на него.

– Шюман хочет, чтобы я осталась и придумывала будущее в варианте с семью крестами.

Джимми вздохнул.

– Порой мне становится интересно, что будет с человечеством, – буркнул он.

– Собственно, все мы рыбы, вылезшие на землю из океана сто пятьдесят миллионов лет назад, – сказала Анника.

– Иди сюда, – позвал Джимми и притянул ее к себе.

Вторник. 2 июня

Нина вошла в свой служебный кабинет в четверть восьмого. Солнце нещадно палило из-за крыши дома напротив, и стопка бумаг на ее письменном столе нагрелась до такой степени, что казалось, вот-вот вспыхнет огнем. День обещал быть очень жарким и душным.

Она задвинула спортивный баул под книжную полку и положила сегодняшние газеты и бутылку минеральной воды на стол, а потом достала бутерброд и упаковку свежевыжатого апельсинового сока из сумочки и убрала их в верхний ящик. Ей требовалось немного перекусить после тренировки.

Нина села за стол, прислушалась к тишине вокруг себя. Большинство коллег приходили на работу не раньше восьми часов. Юханссон, однако, уже заявился, она слышала его кашель в коридоре. Парень, с которым она делила комнату, Джеспер Ву, к счастью, пребывал в очередной из своих длительных командировок, и ее очень устраивало, когда кабинет полностью принадлежал ей одной.

Набрав пароль, она вошла в свой компьютер. Ничего заслуживающего особого внимания за ночь не случилось, никто не искал ее, не пришло ни одного сообщения. На душе стало немного легче, и она потянулась за свежими газетами.

Сначала перелистала утренние издания и не нашла там ничего, о чем еще не успела бы прочитать в телетексте. «Квельспрессен» посвятила первую полосу одной из принцесс, все сводилось к рассуждениям о том, прилетит та домой праздновать Национальный день Швеции или нет. Нину нисколько не заинтересовала эта статья, королевский дом не был ее головной болью. Ответственность за них лежала на коллегах из СЭПО. В самом низу располагался анонс материала о Дровосеке – так вечерние газеты называли Ивара Берглунда. Она открыла указанный разворот и уставилась прямо в его тусклые глаза. Фотография занимала целую полосу, ее сделали хорошей оптикой через чуть приоткрытую дверь. Взгляд Берглунда на долю секунды случайно уперся в объектив, а фотограф (женщина, судя по имени под снимком) оказалась наготове. Все, вероятно, произошло очень быстро, и Берглунд, пожалуй, не осознал произошедшего. В любом случае он был, как обычно, спокоен, невозмутим как скала. Нина смотрела на него несколько секунд, прежде чем заметила заголовок вверху:

«РАССЛЕДУЕТСЯ СЕРИЯ УБИЙСТВ ПО ВСЕЙ ЕВРОПЕ»

Его содержание доставило ей чуть ли не физическую боль, подействовало как удар в солнечное сплетение.

Нина наклонилась вперед и пробежала глазами текст, у нее еще теплилась надежда, что все не так плохо, но она почти сразу же убедилась, насколько все плохо…

«Если верить Нине Хофман, оперативному аналитику Государственной криминальной полиции в Стокгольме, имеется несколько нераскрытых убийств в других странах, очень похожих на случай в Орминге. Поэтому ДНК-профиль Ивара Берглунда сравнивали с генетическим материалом, имеющимся в других расследованиях, проводимых как в Скандинавии, так и в других странах Европы. Международное сотрудничество в данном направлении продолжается уже почти целый год, и ему еще не видно конца, но пока, однако, ГКП не получила ни одного совпадения…»

Она почувствовала, как кровь прилила к голове. Как можно быть такой непроходимой дурой?

Не задумываясь, она искренне отвечала на вопросы адвоката, что, естественно, было чистым безумием, и таким образом сыграла на руку защите. Как же сама не пони мала этого раньше, святая простота. Она выложила, что они так никуда и не пришли – искали, искали и искали, но не нашли ни малейшего доказательства против Ивара Берглунда. Раскрыла, как грандиозно они облапошились, перед судом и всеми собравшимися журналистами. Ее следовало посадить за решетку за такую глупость.

Нина вскочила со стула, но ей некуда было идти, и она снова села.

Прокрутила в голове весь допрос, увидела, как хорошо накрашенная адвокатесса стояла там. «Чем вы, собственно, занимались все то невероятно долгое время, пока мой клиент сидел под арестом?» И она слышала, как сама отвечала и наносила непоправимый вред самой себе: «ДНК-профиль Ивара Берглунда отправляли туда, где расследовались аналогичные преступления, будь то в Скандинавии или в других частях Европы…»

Если они проиграют процесс и Берглунда освободят, то исключительно из-за нее. Она прижала руки к щекам, пальцы оказались холодными как лед, адреналин заставил внешние кровеносные сосуды сузиться и приготовиться к бою.

Нина постаралась расслабить плечи. «Сосредоточься!» – приказала себе. Взглядом пробежала по столу, нашла дело Берглунда, открыла его на разделе о ДНК.

Действительно ли что-то было не так с генетической экспертизой фрагмента кожи с места преступления в Орминге? Совпадение практически идеальное, на 99 процентов. Адвокат пыталась представить все так, словно речь шла об испорченном материале, так ли это обстояло на самом деле? Могла ли проба оказаться нечистой? Или что-то пойти неправильно при ее взятии или в ходе анализа?

Она полистала заключение из Государственной криминалистической лаборатории, пальцы стали чуть теплее.

Однако там не нашлось ничего нового, она могла процитировать их ответ наизусть.

Нина опять услышала кашель Юханссона, посомневалась мгновение, но поднялась с места уже с делом в объятиях.

Кабинет секретаря находился через пять дверей по коридору. Он имел в своем распоряжении собственную комнату. Причина такой чести таилась в его прошлом: прежде он входил в национальное спецподразделение, но после травмы (неизвестно какого рода) его перевели на внутреннюю службу. Он больше не мог в полную силу бороться с мировым злом, но стал замечательным администратором.

Нина постучала по дверному косяку, и Юханссон посмотрел на нее поверх очков. Без слов кивнул на стул возле своего стола.

– У меня есть один вопрос, – сказала Нина и села. – Как много нераскрытых преступлений осталось за границей, на которые стоит обратить внимание?

Юханссон глубоко вздохнул и снял очки.

– Отстой, – махнул он рукой. – Коллеги сейчас ищут среди дел той поры, когда экспертиза ДНК только появилась.

– Восемнадцать – двадцать лет назад? – уточнила Нина.

– Приблизительно так, – подтвердил Юханссон.

– И насколько, по-твоему, у них велики шансы что-то найти?

– Не слишком большие, но и не совсем ничтожные. Данный метод был совсем новым тогда, и преступники совершали ошибки, так как еще не научились уничтожать следы ДНК…

Он посмотрел на Нину:

– А что тебя беспокоит?

Она снова почувствовала, как у нее покраснело лицо.

– Ты успел познакомиться с материалом в «Квельспрессен»?

Юханссон посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты отвечала на вопросы, – сказал он. – Иначе нарушила бы присягу: «Не утаивать, не добавлять и не изменять».

Нина выпрямила спину.

– Я размышляла над ответом по ДНК относительно случая в Орминге. Что ты об этом думаешь? Может он быть неверным? Из-за того, что кто-то поработал с пробой, или из-за плохого качества исходного материала?

– Если бы оборудование каким-то образом дало сбой, оно не показало бы никакого совпадения вообще.

Нина открыла папку на странице с результатом экспертизы ДНК.

– Если кто-то манипулировал с пробой, – продолжил секретарь, – то наверняка речь идет о ком-то из криминалистов или полицейских на месте…

Нина размышляла, не снимая с папки рук. Подкинуть на место преступления улику в форме генетического материала не составляло труда, это она прекрасно знала. Оставить немного слюны, каплю крови или след от спермы мог кто угодно.

– Это возможно? – спросила она. – Можно подменить ДНК в пробе? Поколдовать с ней так, чтобы она выглядела так, словно принадлежит кому-то другому?

Юханссон сделал глоток кофе из своей чашки, вздохнул и кивнул.

– Если с помощью центрифуги удалить белые кровяные тельца, то ДНК исчезает. Потом остается ввести туда другую ДНК, от волоса, например. Ты имеешь в виду, у кого-то в ГКЛ могло?..

Она сидела молча какое-то мгновение.

– Есть в ГКЛ кто-то хоть отдаленно связанный с Берглундом? Кто мог бы захотеть засадить его за решетку? Мы проверили это?

Юханссон посмотрел на нее, но ничего не ответил.

– Есть еще несколько жертв, – добавила Нина тихо. – Преступник из Орминге был не новичком в своем деле, он занимался этим давно. Нанесение тяжких телесных повреждений Лербергу в Солсидане – тоже его работа…

Юханссон устало покачал головой.

– Методы пыток те же самые, – стояла на своем Нина. – Действовал один и тот же преступник. Я думаю, первая ДНК, которую мы нашли, митохондриальная из Юрсхольма, тоже принадлежит Ивару Берглунду. Никто не фальсифицировал пробы. Именно он забрал Виолу Сёдерланд, и именно он пытал Лерберга.

– Доказательства…

– Он играет с нами, – сказала Нина тихо. – Хочет, чтобы мы знали.

Она подумала о рисунке, который убийца забрал из комнаты детей Лерберга и оставил свернутым в трубочку в заднем проходе жертвы в Орминге.

У Юханссона глаза стали влажными от слез.

– Я не знаю, – сказал он. – ДНК в виде бесспорного доказательства уже подводила прежде.

– Женщина-фантом из Хайльбронна? – догадалась Нина.

Юханссон кивнул и высморкался.

В последнее десятилетие XX и первое XXI столетий некой суперпреступнице удавалось водить за нос полицейских в Центральной Европе, прежде всего в Юго-Западной Германии, но также во Франции и Австрии. Ее ДНК находили в четырех десятках мест преступлений, она совершала грабежи, а также убийства гангстеров и полицейских. Следователи описывали ее как крайне жестокую личность, вероятно, наркоманку, она часто вела себя как мужчина. Ее ДНК впервые обнаружили в 1993 году, когда одинокую пенсионерку нашли ограбленной и задушенной в собственном доме.

Зимой 2009 года немецкая полиция потратила свыше 16 000 сверхурочных часов на поиски неуловимой дамочки, они усилили следственную группу, ежедневно проводили анализы ДНК, протестировали 700 женщин, отработали 3500 сигналов от населения и объявили награду в 300 000 евро, и все безрезультатно.

Однако в марте 2009 года дело приняло новый оборот. Французская полиция провела ДНК-тестирование сгоревшего тела одного просившего политическое убежище мужчины и получила ответ, что это та самая женщина-фантом, помимо прочего совершившая крайне жестокое убийство полицейского в Хайльбронне двумя годами ранее. Тогда до следователей дошло, что с этим ДНК-следом какая-то путаница.

Выяснялось, что данная ДНК из четырех десятков случаев не имела никакого отношения к преступлениям, а появилась с ватных палочек, которыми брали пробы. Все их изготовили на одной и той же фабрике в Австрии.

– А может, здесь другое объяснение? – рассуждала Нина. – Проба правильная, а ошибка с совпадением? ДНК принадлежит другому человеку?

– Возможно, – согласился Юханссон.

– Кому? Насколько мне известно, у него нет сыновей, не так ли?

– Правильно, – кивнул Юханссон. – Он никогда не платил никому алиментов, будь то официально или неофициально, и никогда не фигурировал ни в каком расследовании об отцовстве. Хотя может иметь ребенка в своих краях…

Нина сжала руки в кулаки.

– Нет, это все не то, – заключила она, – если говорить об Орминге или Юрсхольме. Ребенок не имел бы столь похожую ДНК, и митохондриальная ДНК наследуется по материнской линии…

Они какое-то время молчали. Нина читала материалы дела. Оба родителя Берглунда были мертвы, они утонули еще в конце семидесятых. Брат, Арне Берглунд, насмерть разбился на машине в Южной Испании двадцать лет назад.

– Очень злая и быстрая смерть забирала членов этой семьи, – сказал Юханссон с мрачной миной. – Но сестре подобное, по-видимому, не грозит.

Младшая сестра Ивара Берглунда находилась в доме инвалидов в Лулео. Нина через окно посмотрела на улицу, почувствовала, как жара давит на стекло.

– Кто-нибудь разговаривал с ней?

– Она же там из-за проблем с головой.

– Известно, насколько тяжелое у нее заболевание?

Юханссон стукнул по папке.

– Отсюда не ясно, – сказал он. – Коллеги решили, что это ничего не даст, она вроде как не в состоянии общаться, или просто не хотели ее беспокоить. Она, пожалуй, даже не в курсе, что ее братец арестован и подозревается в убийстве.

Нина встала.

– Спасибо, что уделил мне время. Когда у тебя следующий контакт с Южной Европой? Относительно других случаев?

Юханссон вздохнул.

Нина покинула его кабинет и увидела, как комиссар К., начальник Криминальной разведслужбы, исчез в своем офисе, она поспешила за ним и постучала по косяку его двери.

– Извини, – сказала она. – У тебя есть время?

Комиссар держал в руке кофейную кружку, и его гавайская рубашка была расстегнута почти до пупа.

– Самой собой, Нина, о чем речь?

Комиссар относился к нетипичным полицейским начальникам, и это касалось не только его необычных нарядов и ужасного музыкального вкуса (он обожал конкурс Евровидения), но прежде всего образа мышления и простого отношения ко всему, чего он не понимал. За год работы под его началом в ГКП Нина привыкла к грубой манере шефа разговаривать и неформальному стилю руководства и воспринимала это как должное.

– Мне надо съездить в Лулео и пообщаться с сестрой Ивара Берглунда.

Комиссар сел за свой заваленный бумагами письменный стол и нахмурил брови.

– А она разве не чокнутая? Живет вроде как в богадельне?

– Ну да, – подтвердила Нина. – Но она, пожалуй, в состоянии общаться, мне в любом случае хотелось бы это проверить…

Комиссар колебался.

– У нас нет причин беспокоить ее, речь идет о неприкосновенности личности. Сколько ей лет?

– Около пятидесяти, – сказала Нина.

Он почесал голову.

– Больная на голову тетка? Затребуй ее историю болезни и проверь, что с ней не так…

Он потянул к себе какую-то папку, всем видом показывая, что разговор окончен. Нина задержалась в дверях.

– Было еще одно дело… Оно касается убийства Жозефины Лильеберг.

Шеф поднял на нее глаза, он явно был удивлен.

– Жозефины? – переспросил он. – Я же сам занимался им, мое первое дело в отделе насильственных преступлений…

Нина выпрямила спину.

– Анника Бенгтзон из «Квельспрессен» позвонила мне вчера. Она собирается вернуться к этой теме и поинтересовалась, можно ли ей взглянуть на материалы предварительного расследования, неофициально то есть…

Комиссар допил остатки кофе и поморщился.

– Почему она не позвонила мне?

– Ты же шеф, у тебя нет прямого номера. Прокурорша дала ей список свидетелей, он уже не такой и секретный.

Комиссар с шумом поставил кружку на стол.

– Все бумаги у нас?

– Да, среди признаний Густава Холмеруда.

Комиссар громко застонал, услышав это имя. Потом он довольно долго молчал.

– Я помню Жозефину, – произнес он наконец. – Ее парень сделал это, настоящий подонок. Дружки обеспечили ему алиби, иначе он от нас никуда бы не делся. Никому не повредит, если Бенгтзон покопается в этом деле. И даже более того. Если «Квельспрессен» снова помешает кашу, пожалуй, может всплыть какой-нибудь таракан. Дай ей копии бумаг и напомни о защите источника информации. Она не должна их цитировать.

Он наклонился над кипой бумаг. Нина повернулась, чтобы пойти к себе.

– Кстати, – сказал он у нее за спиной. – Ты все правильно сделала, отвечая в суде. Этот дьявол виновен, пусть попотеет. Он должен знать, что мы проверяем его.

Шеф читал «Квельспрессен».

Настроение Нины немного улучшилось.

* * *

Андерс Шюман откинулся на спинку кресла, он постарался придать лицу нейтральное выражение и не позволить разгуляться охватившей его панике, хотя, пожалуй, напрасно утруждал себя. Альберт Веннергрен, председатель правления, стоял к нему спиной, его идиотский конский хвост слегка подрагивал из-за работающей вентиляции. Он обозревал редакцию, находившуюся за стеклянной стеной, где ничего не подозревавшие сотрудники занимались своими повседневными делами, как бы смотрел цветной немой фильм, в довершение всего не имевший даже самого примитивного музыкального сопровождения.

– Насколько большие помещения понадобятся после реорганизации, как ты думаешь? – спросил Веннергрен, не оборачиваясь.

«Реорганизация? Реорганизация?!»

Шюману пришлось беззвучно перевести дыхание, чтобы не сорваться на крик.

– Я еще не считал, – сказал он, взяв себя в руки. – Сначала надо решить, сколько сотрудников потребуется для сохранения интернет-версии, увеличения количества видеоматериалов и так далее… Нам ведь еще надо сопоставить затраты на переезд, с тем чтобы частично освободить имеющиеся площади и, пожалуй, сдавать…

Председатель правления сел на один из стульев для посетителей.

– Не забудь посчитать и эмоциональную составляющую, – напомнил он.

Шюман захлопал глазами, не понимая, что собеседник имел в виду. Веннергрен внимательно посмотрел на него.

– Идти на компромисс и растягивать процесс во времени стоит денег. Быстрое решение без компромиссов должно обойтись дешевле, я хотел бы знать насколько.

– Ты говоришь о разнице? – спросил Шюман. – Долгий процесс, который защитит персонал от…

– Если решение принято, то лучше претворить его в жизнь очень быстро и четко, так гуманнее всего, – пояснил Веннергрен.

Шюман столь же внимательно посмотрел на председателя правления, он не собирался отводить глаза в сторону.

– Будет трудновато мотивировать столь драматичное… изменение после того, как газета принесла целый миллиард прибыли за последние двенадцать лет…

Веннергрен кивнул в знак согласия.

– Конечно, – сказал он. – Важно, что у нас исключительно благие намерения, кто хочет, может оспаривать это. Нам надо просто-напросто довести до всех и каждого, что новостная и социальная журналистика всегда будут оставаться фундаментальной частью нашей редакционной концепции. Единственное новшество состоит в том, что мы выходим на арену, где наша публика хочет встречаться с нами, и речь, конечно, идет о больших инвестициях в техническое оснащение, это персонал должен понять.

Шюман чуть не поперхнулся, услышав это.

«Благие намерения… Кто хочет, может оспаривать».

– Значит, исключительно с целью обеспечить себе возможность заниматься серьезной социальной журналистикой нам приходится идти по пути столь резких перемен, – сказал он и с опозданием понадеялся, что это не прозвучало слишком иронично.

Председатель правления, однако, принял его слова за чистую монету, и они только прибавили ему энтузиазма.

– Точно! – воскликнул он. – Мы принимаем неслыханно трудное решение, поскольку хотим сами распоряжаться нашим будущим, берем инициативу на себя, пока у нас еще есть такая возможность.

Шюману понадобилось приложить немало усилий, чтобы спокойно продолжить разговор.

– Наши конкуренты не сидят сложа руки, ты же знаешь…

Веннергрен наклонился вперед.

– Послушай меня, – сказал он. – Я был за океаном в прошлом месяце и встречался с шефами Гугла. Их беспокоят не конкуренты, а потребители. Наши поведенческие шаблоны меняются так быстро, что даже они не поспевают за ними. Самый большой поисковик в мире! И они боятся исчезнуть!

Он поднялся и снова окинул взглядом редакцию, воплощение активности и стремления к постоянному изменению.

– Трудно понять, насколько данная медийная отрасль разовьется в ближайшие годы, но одно не вызывает сомнения: «Квельспрессен» надо принимать участие в этом процессе. Мы должны находиться в первых рядах.

Шюман не смог ничего ответить. Двадцать лет назад в ежедневных газетах страны трудилось семь тысяч журналистов. Сейчас их осталось всего две тысячи. Только за прошлый год по всей стране закрылось почти сорок местных редакций, свыше четырехсот журналистов потеряли работу. Этот происходило в Швеции в одном ритме и по тому же самому шаблону, как росли неофашистские движения. Единственной группой, увеличивавшейся в данной сфере, были кураторы и консультанты по пиару.

Веннергрен кивнул в сторону редакции.

– Это не она была руководителем Вальтера, когда он проходил здесь практику прошлым летом?

Шюман поднялся и встал рядом с ним, у него болели оба колена.

– Они отлично сработались, – сказал он.

– Она произвела хорошее впечатление на Вальтера, он часто говорит о ней.

Бенгтзон, очевидно, почувствовала их взгляды, она подняла глаза и посмотрела в ту сторону, где они стояли за стеклом плечом к плечу. Шюман инстинктивно сделал шаг назад и повернулся.

– Как дела у парня? – спросил он и снова сел за стол.

– Хорошо, спасибо, – ответил Веннергрен. – Получил диплом журналиста несколько недель назад.

– Жаль, что в Швеции больше нет журналистской работы, – заметил Шюман.

Председатель правления доверительно улыбнулся:

– Вальтер пойдет дальше по академической линии, собирается исследовать медийные отношения и журналистскую этику.

Шюман кивнул:

– Талантливый парень.

– Я немного сомневался, когда он захотел попасть на практику именно в «Квельспрессен», но, как оказалось, он нашел здесь интересное направление для себя. Он много обсуждал журналистскую этику и требования к таблоидной журналистике со своим руководителем, как там ее зовут? Бернтзон?

– Бенгтзон, – поправил Шюман. – Анника.

– Я читал тезисы Вальтера в один из недавних вечеров, и они показались мне довольно интересными. Он приводит различия между официозными средствами массовой информации вроде утренней прессы и государственных телевизионных новостей, с одной стороны, и таблоидами типа «Квельспрессен», с другой. Первые считаются «приличными» и «серьезными», и это связано как с их выбором тем, так и подходом к его реализации. Они освещают рынок труда и политику, спорт и войны, все традиционно мужские сферы интересов, беря за основу официальную точку зрения.

Услышанное показалось Шюману знакомым, разве он сам когда-то не разглагольствовал подобным образом?

– Все СМИ освещают войну и политику, – сказал он.

Председатель правления с азартом продолжал рассуждать:

– Да, но с разных колоколен. Вечерние газеты обычно фокусируются на личностной стороне дела, чувствах и переживаниях людей, такое отношение традиционно считается женским. И наши рассказы для простых людей с улицы, не для истеблишмента. Именно поэтому таблоиды столь презираемы и производят такое же вызывающее впечатление, как громкоголосая женщина из нижних слоев общества…

Андерс Шюман закрыл глаза.

– Я хотел бы поговорить с Анникой Бенгтзон, – сказал вдруг Альберт Веннергрен. – Ты не мог бы попросить ее зайти сюда на минуту?

У Шюмана похолодело в животе. Подумать только, а вдруг она проговорится? Веннергрен, пожалуй, решит, что он насплетничал, рассказал ей о частичном сворачивании деятельности?

Он резко потянулся через стол и нажал кнопку прямой связи:

– Анника, ты не могла бы заскочить ко мне?

– Зачем?

К чему все эти ее вечные сложности?

Он видел, как она вздохнула и направилась к его стеклянному закутку, неохотно открыла дверь.

– В чем дело? – спросила она.

– Я как раз рассказал Андерсу о докторской диссертации Вальтера, – сказал Альберт Веннергрен. – Он собирается исследовать различные подходы к освещению материала в современной журналистике.

– Интересно, – произнесла Анника равнодушным тоном, стоя в дверях.

– Он часто ссылается на дискуссии, возникавшие между вами, о методах работы журналистов и этике. У тебя своеобразные взгляды на эту проблему. Ты не могла бы развить тот, который касается половой принадлежности средств массовой информации?

Анника с ошарашенным видом окинула взглядом комнату, словно искала скрытую камеру.

– Я не помню, – пробормотала она. – Каких только глупостей порой не наговоришь…

– Ты сказала Вальтеру, что «Квельспрессен» – крикливая баба из работяг, вопящая правду, которую никто не хочет слушать.

Она переступила с ноги на ногу, явно чувствуя себя крайне неловко.

– Войди и закрой дверь, – продолжил Веннергрен. – Ты знаешь, что Андерс Шюман заканчивает работу, я хотел бы услышать твои мысли относительно его преемника.

Анника нахмурила брови.

– Вечерняя газета – это боевой фрегат, – сказала она, – где всегда мировая война. И если поблизости не разыгрывается никакое сражение, он ищет его для себя или нападает и создает свое собственное. И для него нужен капитан, который может управлять судном и понимает пропорции. Просто умения ходить под парусом и лавировать недостаточно.

Председатель правления выглядел крайне удивленным, ее слова глубоко запали ему в душу.

– У тебя есть предложение относительно достойной кандидатуры?

– Берит Хамрин, но она, очевидно, не годится, поскольку слишком порядочная.

– Кто-то с телевидения, может быть? Или из бизнеса?

Ее глаза сузились.

– Кто-то своеобразный, ты имеешь в виду? Вы хотите посадить газету на мель? Тогда возьмите любого самодовольного жлоба. Ко мне еще есть что-нибудь?

– Нет, – поспешил сказать Шюман. – Ты можешь идти.

Анника закрыла за собой дверь и удалилась, не обернувшись.

Альберт Веннергрен задумчиво смотрел ей вслед.

– Мне нужно, чтобы как можно больше было сделано к тому моменту, когда мы обнародуем наше решение, – сказал он. – Я имею в виду структуру новой организации, затраты на сокращение, вопрос с помещением, инвестиции в техническое оснащение и лучшие кандидаты на должность нового главного редактора.

Шюман вцепился в подлокотники.

– Как мы поступим с типографией и службой распространения? Когда расскажем им?

Не только журналистам предстояло потерять работу. Типография, с которой они сотрудничали, недавно инвестировала средства в абсолютно новый упаковочный цех с самым современным оборудованием. Конечно, «Квельспрессен» была не единственным заказчиком предприятия, однако самым крупным.

– Подожди с этим, – решил Веннергрен. – Договор с типографией истекает осенью, и у нас будут чертовски хорошие условия для переговоров.

Он потянулся за своим портфелем, матерчатым, спортивной марки.

– Да, и, естественно, крайне важно избежать любой утечки информации, – сказал он и вперился взглядом в Шюмана.

От чувства вины у Шюмана все похолодело внутри, он увидел перед собой Аннику Бенгтзон с протоколом заседания правления в руке, но, не моргая, выдержал взгляд Веннергрена.

– Естественно, – кивнул он.

Берит поставила сумку на письменный стол и вытерла пот со лба. Анника сделала глубокий вдох и частично переключила свое внимание с офиса Шюмана на коллегу.

– Позволь мне догадаться, – сказала она. – «Роза высказывается о травле по поводу веса».

– Она ужасно обиделась, – подтвердила Берит и опустилась на свое место.

Судя по всему, председатель правления собрался уходить, он держал портфель в руке и улыбался.

– Я читала в семи крестах, что Роза переговорила со своим пиар-менеджером и поняла, какому оскорблению подверглась. – Анника отвела взгляд от стеклянного закутка.

– Роза восприняла замечание о полноте в качестве атаки на нее, как на личность, – сообщила Берит и достала свой ноутбук. – Она хотела бы расширить дискуссию, показать, что ее устраивает собственный вид. Никто не вправе указывать, какой ей быть.

– Надо же, у нее свой пиар-менеджер, – усмехнулась Анника. – Боже праведный.

Берит запустила в работу свой компьютер, рассеянно протерла очки в ожидании, пока загружалась программа. Как много раз Анника видела все эти манипуляции точно в таком порядке? И сколько еще увидит, пока все не закончится?

– Есть один интересный нюанс относительно удовлетворенности тем, какой ты есть, – сказала Берит, изучая очки. – Это означает отсутствие необходимости меняться, когда амбиции и перемены любого рода оборачиваются лишь во вред.

Анника приподняла брови. Она видела, как Альберт Веннергрен закрыл дверь аквариума главного редактора и направился к выходу.

– О чем ты? – спросила она, провожая председателя правления взглядом.

Берит надела очки.

– Я думала об этом на протяжении всего интервью с Розой. Видела бы ты, как ее разозлило утверждение, что она каким-то образом изменилась после сериала. Она такая, какая есть, и ее право быть такой.

– А у нее такого права нет?

Веннергрен исчез за постом охраны. Анника снова посмотрела на стеклянный закуток, главный редактор неподвижно сидел за своим письменным столом и смотрел прямо перед собой. Оба мужчины явно обсуждали детали, касавшиеся частичного сворачивания деятельности газеты, а никто вокруг нее не имел ни малейшего понятия о том, что приближалось. Катастрофа лавиной катилась на них, могла обрушиться в любое мгновение, но все спокойно сидели на своих офисных стульях и занимались собственными делами. У Анники мороз пробежал по коже, это не укладывалось у нее в голове.

Она перевела взгляд на Берит и поняла, что не слушала ее.

– Роза, – заметила Анника. – Ей абсолютно не надо меняться, она идеальна.

– Было действительно интересно слушать ее, – призналась Берит. – Она заняла откровенно индивидуалистическую и далеко не прогрессивную позицию, подобно шведским демократам: все новое и неизвестное плохо, и его надо запретить. Она имеет право требовать уважения к себе, несмотря на свой бедный словарный запас, недостаток образования и ограниченный кругозор.

Берит достала из сумки два яблока, протянула одно Аннике и впилась зубами в другое.

– И в чем проблема? – спросила Анника.

Берит прожевала кусок яблока и проглотила его.

– По прошествии времени такой подход станет идеологией, которая породит новую бедноту. Ее смысл в том, чтобы оставаться такими, какими мы родились. Подумай, как рабочее движение выглядело бы сейчас, если бы на рубеже XIX–XX веков они исходили из подобных принципов: «К черту образование, будем продолжать пить! Такие мы есть!»

Яблоко застряло у Анники в горле. А кто она такая, собственно? Где смогла бы работать, если не здесь? Умела ли она что-то вообще? Нужна ли где-то, помимо этических задворок журналистики?

– А что там с Дровосеком сегодня? – спросила она и потянулась к своему компьютеру.

– Опрос экспертов в качестве свидетелей, – сказала Берит, – представителей операторов мобильной связи, криминалистов и какого-то соседа. Ничего сенсационного. А чем ты занимаешься?

Анника выпрямилась и отодвинула от себя компьютер. Был ли в этом какой-то смысл? Может, ей стоило собрать вещи и пойти домой или следовало сидеть на своем месте и позволить лавине накрыть ее вместе со всеми другими?

– Нина Хофман расщедрилась на все материалы предварительного расследования, неофициально, и мне надо просмотреть их сегодня вечером. Я собрала сведения о всех свидетелях. Один парень мертв, четверо еще живут в Стокгольме, а самый интересный из них, Робин Бертельссон, переехал в Копенгаген.

– www.krak.dk, – сказала Берит, имея в виду датский поисковик телефонов и адресов.

– Он трудится в Думсдей, крутой айти-фирме, которая не имеет телефонов, только анонимный адрес электронной почты…

Анника посмотрела на свои часы.

Они показывали десять утра, был вторник начала июня.

– Прокурор, занимавшийся этим случаем, вышел на пенсию. Мне придется встретиться с ним у него дома, на вилле во Флене.

Анника бросила яблочный огрызок в корзину для бумаг и направилась к посту охраны.

Анника держала курс на юг в редакционном автомобиле. Над асфальтом автострады поднимался пар. Подчиняясь общему ритму, она вынуждена была ехать медленно, с постоянными остановками как обычно, и это каким-то странным образом принесло ей определенное утешение. Одним глазом она поглядывала на телефон, безмолвно лежавший на соседнем сиденье. Никаких сообщений ни от сестры, ни от кого-либо другого.

Становление ассоциировалось у нее с одиночеством, необходимостью оставить все хорошо знакомое за спиной. Сама она встала и ушла, покинула Хеллефорснес, но Биргитта осталась, по крайней мере до той поры, пока не переехала в Мальмё. Почему? И почему она решила исчезнуть именно сейчас? Или это произошло не по ее воле?

Перед ее машиной появился съезд на Шерхольмен, один из бетонных пригородов миллионной программы конца шестидесятых, где имелся гигантский торговый центр, который она посещала прежде. Анника свернула с автострады и припарковалась в гараже размером с маленький городок. Когда она активировала сигнализацию, звук, подтвердивший ее срабатывание, эхом разнесся среди бетонных столбов.

В галерее магазинов кондиционеры поддерживали комфортную температуру, а под ее стеклянной крышей можно было найти товары всех марок низкоценового сегмента, существующих в Северном полушарии.

Ощущение дежавю постоянно преследовало ее, пока она шла вдоль бесконечной череды торговых точек, впрочем, она ведь уже была здесь раньше с Вальтером Веннергреном, сыном председателя правления, практикантом, для которого выступала в роли куратора. Они тогда брали интервью у человека, продавшего машину Виоле Сёдерланд, он вроде был торговцем цветами? Или овощами?

Она лавировала между магазинами с одеждой и прочими товарами и чувствовала, что усталость все больше наваливается на нее. Кто покупает все это барахло? Люди непрерывным потоком обтекали ее, их голоса отдавали в ее в голове неразборчивой трескотней.

Она уже собиралась сдаться, когда обнаружила то, что искала, – лишенный окон магазинчик, где продавались телефоны, подключенные к ее старому оператору мобильной связи. Она взяла себе номерной талончик и в ожидании, пока придет ее черед, занялась чтением информации об имевшихся в наличии аппаратах и абонентской плате. Они были очень дешевые, их отдавали почти даром, но в обмен приходилось чуть ли не вечно платить за возможность звонить. Она сама пошла на это, все еще оплачивала свой личный номер, который не использовала уже полгода.

Перед ней находился только один клиент, мужчина, вероятно, родом откуда-то со Среднего Востока, он держал за руку маленькую девочку и по-арабски разговаривал с продавцом. Ребенок улыбнулся ей и махнул рукой, Анника махнула в ответ.

Что станет с этой крохой в будущем? Что стало с ней самой?

– У меня один вопрос, – сказала Анника, когда подошла ее очередь.

– Надеюсь, я смогу на него ответить, – улыбнулся стоявший за прилавком парень, смял ее номерной талончик и элегантно по дуге бросил его в урну для мусора.

– Мой телефон сломался, – сообщила она и положила на прилавок свой старый мобильник. – Он не заряжается, наверное, что-то не так с аккумулятором или зарядным устройством.

Парень взял ее аппарат, внимательно изучил, исчез за занавеской и вернулся через пять секунд. Ловкими пальцами он снял крышку, вынул аккумулятор и сунул на его место новый. Дисплей засветился.

– Вот и все, – сказал он. – Дело было в аккумуляторе, новый продержится, пока ты доберешься домой, потом его надо будет заряжать шестнадцать часов.

– Есть на него какая-то гарантия? – спросила она.

– Шутишь? – усмехнулся парень.

Она на всякий случай купила и новое зарядное устройство, поблагодарила продавца и пошла к своей машине. Шум, создаваемый множеством занятых шопингом людей, отражаясь от стекла и бетона, бил ее по ушам, яркие световые блики гуляли по стенам.

Писк из сумки привлек внимание Анники, давно она не слышала этот звук.

Ее старый мобильник лежал на самом дне, пылая, как раскаленный уголек. Она остановилась у кафетерия и достала его. Аппарат не использовался в течение полугода: кто мог искать ее по старому номеру?

Два новых сообщения.

У нее резко зачастил пульс.

Оба были от Биргитты.

Первое отправили 25 мая, неделю назад, в прошлый понедельник.

Она открыла и прочитала эсэмэс.

«Анника, пожалуйста, свяжись со мной, ты должна мне помочь! Биргитта»

(отправлено 16.25)

Анника уставилась на текст.

Если Биргитта действительно хотела найти ее, почему не написала, о чем идет речь?

Отправлено в 16.25, в разгар дня. Разве она не работала тогда? Или находилась на смене?

Второе сообщение было датировано 31 мая, то есть воскресеньем.

Оно оказалось очень коротким, и его послали в 4.22 утра:

«Анника, помоги мне!»

Томас, привыкший к рутине правительственной канцелярии, хорошо отработанным движением, прямо на ходу прижал свою карточку-пропуск к считывающему устройству и поздоровался с охранником дружелюбным кивком. Ответа он не удостоился, что вполне удовлетворило его, он считался здесь чуть ли не естественным предметом интерьера.

Иметь собственное строго определенное исследовательское задание, к тому же по столь престижному и актуальному вопросу, было бесспорным преимуществом. Он имел право распоряжаться временем по собственному усмотрению, и никто не мог упрекнуть его за то, что он поздно вставал по утрам или долго обедал. Поскольку ему пришлось провести весь вчерашний вечер на представительском ужине, выглядело вполне ожидаемым, что он компенсирует жесточайший рабочий ритм лишним часом отдыха на следующий день.

Он притормозил у лифтов, словно собирался нажать кнопку и подождать возможности подняться на самый верх (министр юстиции располагался на шестом этаже, а премьер на седьмом), а потом быстро повернул в свой коридор на первом этаже. Хотя в принципе не имело значения, где сидеть в данном здании, его комната с видом на каменную стену на Фредсгатан ничем не уступала любой другой, тогда как массе сотрудников приходилось ютиться в никому не известных домах в центральной части города, где имели помещения менее значимые министерства.

– Доброе утро! – дружелюбно поздоровался Томас с одной из пожилых секретарш, приятной дамочкой лет пятидесяти с небольшим, которая определенно сделала себе подтяжку лица во время рождественского отпуска; он уважал женщин, тщательно следивших за собой.

Секретарша (вроде ее звали Майкен) просияла от удовольствия и даже слегка покраснела. Ему оставалось только надеяться, что это не из-за крюка, что ее не смущало его увечье. Молодая секретарша (по имени Мариэль, это он знал точно) прошла по коридору очень близко от него (пожалуй, даже чересчур близко, интересно, она поступила так умышленно?). С ней Томас поздоровался чуть сдержаннее, зачем ей знать, что он считал ее привлекательной.

Он резко открыл дверь своей комнаты, собираясь устремиться внутрь, якобы уже весь в мыслях о работе, когда сзади его окликнули по имени. Он постарался скрыть удивление и выглянул в коридор.

Ден Люфта семенила за ним.

– Томас, – сказала она, – статс-секретарь спрашивал тебя несколько раз за утро, ему очень нужно встретиться с тобой.

Томас наморщил лоб, придав лицу озабоченное выражение, и кивнул с пониманием.

– Конечно, – сказал он, – сейчас поднимусь к нему.

– Нет, – возразила Ден Люфта, – он сам спустится, хотел только знать, когда ты придешь. Я сообщу ему…

Томас почувствовал, как кровь поднялась по шее и достигла щек, какая удача, что дамочка уже повернулась и взяла курс на свой чулан. В чем дело? Разве он не трудился не покладая рук целый вечер и не делал то, что требовалось от него: с энтузиазмом болтал с народными избранниками о своем исследовании? Крайне своевременном, с какой стороны ни посмотри.

Он быстро достал бумаги из портфеля и разложил их по столу, создавая видимость активной работы.

Одним из недостатков его задания (да и всей служебной ситуации) было то, что его неверная женушка наставила ему рога со статс-секретарем, его шефом, и переехала к нему. С той поры прошло так много времени, что Томас уже больше не переживал по поводу ее вероломства так остро, как раньше, а персонал (по крайней мере в его коридоре) давно привык видеть его собранным и позитивно настроенным, пусть и с крюком вместо левой руки. Он пользовался среди коллег уважением и знал это.

Он часто думал о поговорке (вроде бы китайской?), которую обычно цитировала Анника: «Если долго сидеть на берегу реки, со временем можно увидеть трупы большинства из своих врагов, проплывающие мимо».

В этом году их ждали выборы, и если опросы общественного мнения соответствовали истине, то нынешнему правительству предстояло упаковать вещи и отправиться по домам. И тогда все чиновники, назначенные на высокие посты в силу их политической принадлежности (статс-секретари, например), должны были лишиться своих мест и стать безработными. Тогда как у него самого, наоборот, имелись все шансы остаться.

«Так кто, собственно, правит в Розенбаде?» – подумал он и сел на изготовленный с учетом последних требований эргономики офисный стул.

Он включил свой старый рабочий компьютер (абсолютно допотопный и совсем не подходящий ему) и открыл «Фейсбук». Собственно, сам он совершенно не увлекался дурацкими социальными сетями подобного типа, но София Гренборг, его бывшая подруга, когда-то создала для него аккаунт, и сейчас он использовал его главным образом с целью проверять, чем дышат отдельные личности, Анника например. Его бывшая супруга не отличалась особой активностью, должен он был признать. Сегодня она не добавила ничего нового на свою страницу и вчера тоже. Это, честно говоря, немного разозлило его. Чем таким секретным она занималась? Как будто ее жизнь была такой увлекательной и тайной, что она не могла поделиться этим с другими.

Компьютер звуковым сигналом уведомил его о том, что ему на «Фейсбук» пришло новое сообщение. У него сразу появилось неприятное ощущение в животе. Неужели он зачем-то понадобился Аннике?

«Привет, Томас, я вижу, ты в Сети, у меня завтра день рождения и по этому поводу я устраиваю дома небольшой прием. Ты пока не давал знать о себе, но меня интересует, нет ли у тебя желания прийти? Жду к семи! Обнимаю, София!»

Понятно. Бывшая подруга никак не хотела отпускать его от себя. Она даже постаралась подружиться с его бывшей женой, они с Анникой общались, дети иногда ночевали там. Ему это казалось верхом предательства.

Он услышал стук и поднял глаза: Джимми Халениус стоял в дверях, широкоплечий и приземистый. Честно говоря, Томас абсолютно не понимал, что Анника в нем нашла. Томас закрыл «Фейсбук», поднялся с улыбкой и протянул руку.

– Я слышал, ты искал меня, – сказал он, вцепившись в ладонь статс-секретаря и стараясь сжать ее как можно крепче.

– Приятно, что ты нашел минуту для меня, – буркнул Джимми Халениус, и на мгновение Томасу показалось, что статс-секретарь издевается над ним, хотя зачем ему это было надо?

Его шеф без приглашения сел на стул около двери.

– Что я могу сделать для тебя? – спросил Томас и немного подтянул вверх брючины у коленей.

– Я подумал, нам надо подытожить результаты твоего задания и пройтись по нескольким пунктам, которые необходимо доработать, – сказал Халениус.

Томас попытался сохранить дружелюбную мину. Доработать? Что это означало? Он искал способ спросить, о чем речь, но не успел сформулировать свой вопрос, прежде чем статс-секретарь продолжил:

– Мне следовало просмотреть твой предварительный вариант до представления референтной группе, целиком и полностью моя вина, что не сделал этого, однако сейчас важно привести все в нормальный вид.

Томас изо всех сил старался спрятать растерянность.

– Что ты имеешь в виду?

Халениус поднял руку, прося тишины.

– Предлагаемые тобой меры вполне ожидаемы. Полиция получает право проводить по решению суда домашний обыск и искать айпи-адрес так же, как в случае с прослушкой телефонов и установкой жучков, но потом начинаются сложности. Чем все закончится, если мы изменим закон таким образом?

У Томаса язык словно налился свинцом, во рту пересохло. Поскольку он не ответил, Халениус снова заговорил:

– В качестве предложения ты написал в своем исследовании, что данные меры должны применяться для преступлений, за которые полагается минимум четыре года тюрьмы.

Томас перевел дух, именно этот вопрос он тщательно проверил. Он спокойно откинулся на спинку стула, поправил отворот пиджака правой рукой.

– Да, я считаю, нам надо быть последовательными и пойти тем же путем, как и в случае с жучками. Мы же не можем иметь разные ограничения.

Халениус почесал бровь – это выглядело довольно неприятно.

– Если принять закон в таком виде, от него не будет никакого толку, – сказал он. – Нет ни одного преступления, к которому его удастся применить. Минимум четыре года тюрьмы. По большому счету только убийство и терроризм влекут за собой столь суровое наказание, именно поэтому предел для жучков находится там. Для прослушивания телефонов планка опущена до двух лет, это хорошо зарекомендовавшая себя граница, ты не думал применить ее?

Томас сделал вдох, но у него не нашлось что сказать.

– Ты слишком усложняешь ситуацию для полиции, – продолжил Халениус. – У них почти не будет возможности действовать.

Неприятное ощущение в животе Томаса усилилось, он вцепился в подлокотник своей единственной рукой, чтобы сдержать эмоции.

– Но мне надо выступать на совещании правительства в четверг, – промямлил он, – исследование должно быть закончено к этому сроку.

– Только не в таком виде, – сказал Джимми Халениус и поднялся. – Мы вообще-то хотели передать этот вопрос на рассмотрение в риксдаг до лета, но нам надо попытаться закончить до выборов. Справишься?

Томас уставился на своего шефа. Взъерошенные волосы, немного тесная рубашка… Кем, черт возьми, он себя возомнил?

– Конечно, – сказал Томас. – Естественно. До выборов все будет.

Бывший главный прокурор Кьелль Линдстрём жил в старом деревянном доме с зубцами и башенками на Вегагатан во Флене. Анника припарковалась на гравиевой площадке по соседству. Мужчина на вид лет семидесяти поднялся со стоявшего на газоне садового стула и направился к ней легкой и уверенной походкой. У него были густые седые волосы, а поверх белой футболки надета коричневая кофта.

«Я хотела бы иметь все это в мои семьдесят, – пронеслось в голове у Анники. – Деревянный дом, и кофту, и газон.

– Редактор Бенгтзон, я полагаю?

У него были ясные карие глаза.

– Прямо в точку, – улыбнулась Анника, повесила сумку на плечо и пожала ему руку.

– Мы никогда не встречались раньше? – спросил Кьелль Линдстрём.

– Нет, – ответила Анника, – я звонила и искала тебя, когда все случилось, но ты был ужасно занятым человеком.

Он усмехнулся.

– Хочешь кофе? – спросил он.

– Ужасно хочу.

Мужчина показал рукой в сторону газона. Анника прихватила с собой штатив с камерой и последовала за ним к столу, стоявшему рядом с сиреневой беседкой. На столе был поднос с термосом, чашками и блюдом с плюшками с корицей.

– Свежеиспеченные, – сказала Анника.

Он рассмеялся снова. Похоже, был весельчаком.

– Я должен признать, в нашей семье обязанности довольно традиционно разделены по половому признаку. Моя супруга печет. Я жарю мясо на гриле. Она сейчас на занятиях по пилатесу.

Они расположились на садовых креслах, покрашенных прозрачным синим лаком, с толстыми подушками на сиденьях. Ветер играл листьями берез у них над головой, отчего пробивавшийся вниз солнечный цвет становился мерцающим. Анника достала видеокамеру.

– Могу я снимать?

– Это будет замечательно.

Она закрепила камеру на штативе, настроила баланс белого и проверила, оказался ли старый прокурор в центре кадра. Достала блокнот и ручку из своей сумки, в то время как хозяин налил в чашки кофе.

– Итак, тебя интересует Жозефина Лильеберг? – сказал он и закрутил крышку термоса.

– Могу я задать совсем другой вопрос, прежде чем мы начнем интервью? – спросила она.

Прокурор приподнял брови и опустил кусок сахара в свою чашку.

– Конечно.

– Когда надо заявлять в полицию об исчезновении человека, как ты считаешь?

Он удивленно посмотрел на нее:

– Об исчезновении? Все зависит от конкретного случая, конечно. Речь идет о ребенке или взрослом?

Анника колебалась мгновение.

– О моей сестре, – наконец сообщила она. – Не пришла домой с работы позавчера.

Сидевший перед ней мужчина помешал кофе ложкой, чтобы сахар растворился.

– Никому не запрещается покидать свой дом. Взрослые люди могут приходить и уходить по собственной воле, и вовсе не обязательно их отсутствие связано с чем-то криминальным.

– Но если действительно что-то произошло?

– Если существует опасность для жизни и здоровья, ситуация, естественно, совсем иная. Если имеются признаки угроз, насилия или похищения или если пропал ребенок или подросток. Она с кем живет?

– У нее муж и дочь, – сказала Анника.

– Тогда она, пожалуй, не хочет, чтобы ее нашли. У нее, возможно, возникло желание какое-то время побыть в тишине и покое.

Анника кивнула:

– Я тоже рассуждала аналогичным образом. Однако она прислала мне сообщение, в котором просит о помощи.

Мужчина пригубил горячий напиток.

– Тогда, по-моему, ты должна обратиться в полицию, – сказал он. – В таких случаях ответственный дежурный криминальной полиции лена принимает решение, надо начинать расследование или нет. – Он поставил чашку на стол. – Однако, на мой взгляд, тебе не стоит особо беспокоиться. Практически все, кто исчезает, довольно быстро возвращаются.

Анника кивнула:

– Я действительно свяжусь с полицией после обеда.

Прокурор потянулся за своей чашкой снова, обвел глазами приусадебный участок. Анника проследила за его взглядом. Клумбы вдоль забора со стороны улицы пестрели от цветов, как многолетних, так и однолетних вроде бархатцев и лобелий. Большой куст разбитого сердца покачивался на ветру в углу у въезда на участок.

– Я очень хорошо помню Жозефину, – сказал Кьелль Линдстрём. – Это была по-настоящему печальная история.

Он повернул голову в сторону своего дома, покрашенного в зеленый цвет, с белыми углами, резными деревянными украшениями вокруг окон и на заборе. Анника сидела неподвижно с блокнотом на коленях и ждала.

– Все убийства, естественно, трагичны, – продолжил он медленно, – но эти молодые жертвы, еще толком не начавшие жить… Забрать чью-то жизнь – это худшее злоупотребление властью, на которое способен человек в отношении себе подобного, худший грех возомнить себя Господом и принимать решения относительно жизни и смерти. Ни одному человеку, к какой бы культуре он ни принадлежал, не позволено брать на себя роль Всевышнего…

– За исключением, возможно, президента США, – заметила Анника.

Кьелль Линдстрём рассмеялся:

– Все так, все так…

Он машинально помешал содержимое чашки.

– На этой платформе покоится наше законодательство. Если ты убиваешь кого-то случайно, тебя нет необходимости сажать в тюрьму, однако соучастие в убийстве может повлечь за собой пожизненный срок. Решение является преступлением, а не обязательно само событие.

Анника опустила глаза в свой блокнот.

– Какие эмоции ты испытываешь, когда, будучи руководителем предварительного расследования, уверен в том, что человек виновен, но не можешь привлечь его к ответственности?

Прокурор взял плюшку и откусил от нее маленький кусочек.

– В данном случае у нас имелся подозреваемый, – сказал он. – Мы взяли его за ряд экономических преступлений. Он получил довольно большой тюремный срок.

«Пять с половиной лет, – подумала Анника и бросила взгляд в сторону дома. – Обман кредиторов, нарушение правил ведения бухгалтерского учета, крупное налоговое мошенничество, уклонение от уплаты налогов в крупном размере, воспрепятствование контролю со стороны налоговых органов».

Прокурор в упор посмотрел на Аннику:

– Сигнал относительно двойной бухгалтерии пришел из самого клуба, как мне помнится.

Анника закрыла глаза и почувствовала жар, приливающий к щекам.

Она устроилась на работу в пресловутое заведение, стояла на входе, запускала рулетку. Йоахим дал ей старый рабочий костюм Жозефины, розовое бикини с блестками – они носили один размер. Она выведала все, что могла, об их деятельности, угрозах, шантаже, о том, где Йоахим прятал двойную бухгалтерию. Анника не знала только, в курсе ли прокурор о том, кто позвонил в полицию, и не собиралась рассказывать об этом сейчас.

– Он на свободе уже десять лет, – сказала она. – И зарегистрирован у своих родителей в Соллентуне. Тебе известно, чем он занимается сейчас?

Прокурор вздохнул.

– Насколько я знаю, его подозревали в избиении семнадцатилетней девчонки примерно через год после освобождения, но до суда дело так и не дошло. Малолетка забрала заявление. Последнее, что я слышал о нем, – так это то, что он находился в Хорватии, работал маклером по недвижимости.

– Ты можешь сказать, здесь и сейчас, что именно Йоахим убил Жозефину? Могу я процитировать тебя?

Кьелль Линдстрём отодвинул чашку в сторону.

– Мужчины, которые бьют, – сказал он, – не такие, как все думают. Люди как люди в большинстве своем, даже убийцы. Они не монстры, пусть их преступления и ужасны.

Анника сделала пометку у себя в блокноте. Прокурор вроде бы и ответил на ее вопрос, но все равно не ответил.

– Многие из тех, кого в Швеции судят за убийство своих женщин, коренные шведы, – продолжил он. – В большинстве своем трезвенники. Более половины ранее не судимы, за ними не числится даже нарушений правил уличного движения. Девять из десяти психически здоровы. Критический момент наступает для них, когда женщина заявляет, что она уйдет, или когда получает право на воспитание ребенка. То есть когда он теряет власть над ней. Уже нельзя больше изолировать ее, контролировать, манипулировать ею… – Линдстрём покачал головой: – Из всех преступных элементов, с которыми я сталкивался, такие мужчины самые жалкие. Они трусливы, самодовольны, диктаторы по натуре и безответственны. Они убивают свою женщину за то, что она не подчиняется, а потом обнаруживают, что она не подчиняется и когда мертва тоже. Тогда они приходят в полное отчаяние. – Увлекшись, он подался вперед над столом. – Около Мариестада есть тюрьма, где сидят мужчины, осужденные на длительные сроки заключения за насильственные преступления в отношении близких. Всех их лечат с целью помочь им справиться с агрессивностью, однако с половиной из этой компании совершенно невозможно общаться. Для того чтобы они стали восприимчивы к общению, им требуется признать собственное преступление и раскаяться в содеянном. Они же все время, пока отбывают наказание, упорно твердят, что абсолютно невиновны. Они никогда не били ее, а если делали это, исключительно по одной причине: она того заслужила.

– Они, пожалуй, не в состоянии справиться с чувством стыда, – сказала Анника.

Прокурор кивнул.

– По мнению психологов, которые работали с ними, таким мужчинам характерно катастрофическое мышление. По их глубокому убеждению, они не переживут, если признаются, чему подвергли свою жертву. Окружение не вынесет истину, так они думают, поэтому переиначивают действительность таким образом, чтобы она устраивала их. Отрицание, скорее всего, забирает ужасно много сил.

– Есть человек, признавшийся в убийстве Жозефины, – Густав Холмеруд. Что ты думаешь о его признании?

– То, что ищущие публичного внимания индивидуумы берут на себя преступления, которых не совершали, довольно обычный феномен, – сказал он. – Скандальный момент в случае с Холмерудом состоит в том, что ему удалось оказаться осужденным за пять из них.

– Я могу процитировать тебя? – спросила Анника.

– Само собой.

– И по-твоему, его признания беспочвенны? Не только те пять, за которые Холмеруда осудили, но и все другие сделанные им?

– В одном случае Холмеруд изначально являлся подозреваемым, если мои данные верны, и, возможно, он виновен именно в этом преступлении, но я не могу утверждать. Я не настолько подробно знаком с данным делом. О нем ты, конечно, знаешь больше, чем я. Но он невиновен в убийстве Жозефины, это я могу сказать определенно. Мы тщательно занимались ее случаем, и имя Холмеруда вообще не всплывало в расследовании.

– И я могу процитировать тебя на сей счет тоже?

– Почему нет? Что они сделают? Уволят меня?

Анника бросила взгляд на камеру с целью проверить, работает ли она.

– То есть ты можешь сказать, что эти пять обвинительных приговоров – судебная ошибка?

– Абсолютно определенно.

Лучше не придумаешь, впервые представитель власти, напрямую имевший отношение к одному из данных случаев, позволил себе назвать вещи своими именами.

– Ты связывался с государственным прокурором?

Линдстрём прищурил глаза.

– Сейчас ты знаешь больше, чем я, – сказал он.

Анника окинула взглядом газон.

– Убийца Жозефины, – спросила она, – по-твоему, он соответствует этим критериям?

– С большой вероятностью – да.

– Жалкий, трусливый, самонадеянный, диктатор по натуре и безответственный?

– Правильно.

Она потянулась за своей чашкой с кофе. Потом почувствовала его взгляд на себе и подняла глаза.

– Если ты закончила, то, пожалуй, можешь выключить камеру.

Анника поднялась и сделала то, о чем ее попросили.

– Знаешь, – сказал Кьелль Линдстрём после того, как она сняла камеру со штатива, – моя жена родом отсюда, из Флена. Мы живем в этом доме тридцать девять лет, и я мотался на работу в Стокгольм все эти годы.

Она почувствовала тяжесть камеры в руке, неуверенная в том, куда приведет его история.

– Поэтому я отслеживал все события и расследования преступлений здесь в округе с особым интересом, и мне помнится другой случай, имевший место в то же лето, когда убили Жозефину, в Хеллефорснесе, не так далеко отсюда. Убили Свена Матссона, хоккеиста. Это ведь была ты, не так ли?

Анника уронила штатив, он с шумом приземлился на траву. Она быстро наклонилась за ним.

– У меня и мысли не возникало как-то задеть тебя, – сказал прокурор. – Но я в курсе, что ты не понаслышке знакома с этими вопросами.

Она выпрямилась, – сердце бешено колотилось в груди, – и внимательно посмотрела на сидевшего перед ней мужчину.

– Любой опыт полезен, – сказал он.

Аннике не хотелось возвращаться на работу, назад к катастрофе, которая неизбежно приближалась и могла затронуть редакцию всего через несколько дней или, пожалуй, даже часов.

Сельский пейзаж проплывал за окнами ее машины: поросшие дубами склоны и пастбища для скота, выстроившиеся вдоль дороги шеренгами холмы, поля с подрастающей пшеницей и заболоченные земли, где гнездилось множество птиц. Дома, стоявшие здесь сотни лет: бревенчатые, с красными фасадами, покосившимися скотными дворами и сараями для сена. Это были ее земли, ее страна. Такой она видела ее с заднего сиденья «вольво», поездки по утрам за покупками в торговый центр «Иса» во Флене, отец, подпевавший лившимся из радиоприемника песням, ссоры с Биргиттой из-за заколок для волос и коробочек от таблеток. Ветер гулял над озерами, и поднятые им волны искрились в солнечных лучах, ослепляя Аннику, заставляя ее жалеть о забытых дома солнечных очках.

Прокурор знал, он помнил, что она сделала, в отличие от многих сегодня. В редакции хватало сплетен об этом в первые годы, но кто-то увольнялся, происходили новые громкие события, былое стиралось из памяти. Порой кто-нибудь из только что взятых на работу временных сотрудников с благоговейным трепетом спрашивал ее, действительно ли она убила своего парня? И тогда Анника в качестве ответа предлагала им не верить слухам, а обратиться к источнику, в результате чего они обычно сразу же исчезали, хотя, по сути, и действовали так, как она советовала им поступить. К настоящему моменту со времени самого трагического события прошло уже столько лет!..

Многие забыли о нем, оно уже почти никого не заботило.

Мост в Меллёсе ремонтировали, она повернула налево у киоска и медленно поехала в сторону Харпсунда. Ее бабушка в течение нескольких десятилетий была домоправительницей в летней резиденции премьер-министра. Встречалась со шведскими топовыми политиками, а также с величинами мирового масштаба вроде Никиты Хрущева и Жоржа Помпиду. Мама и другие взрослые обычно спрашивали ее о сильных мира сего: какую еду они любили, кто пил больше всех, но бабушка никогда ни слова не говорила о своих гостях (именно так она смотрела на них, когда они приезжали к ней домой).

Огромный хлев появился слева от машины, и Анника сбавила скорость. Она переключилась на пониженную передачу, когда подъехала к самому господскому дому, проползла мимо въезда в усадьбу. На парковке не стояло ни одного автомобиля СЭПО, значит, премьер-министра здесь не было.

Харпсундское озеро отчасти залило долину, ей показалось, что она увидела знаменитый дуб, вокруг которого шведские премьер-министры катали на весельной лодке иностранных сановников.

Лес становился гуще по мере того, как она приближалась к Гранхеду, а дорога уже. Ветер уже не трепал с такой же злостью кроны деревьев, солнце палило. Она опустила боковое стекло. Запах мха и свежескошенной травы ворвался в салон, и Анника снова сбросила скорость.

Не сделала ли она ошибку, перебравшись в Стокгольм?

Могла остаться жить в родных местах, трудиться в «Катрихольмс-Курирен», у нее был бы сад и нашлись бы другие занятия.

Биргитта так и не получила никакого образования, предпочла работать кассиршей в продовольственном магазине во Флене. Красивая блондинка, она пользовалась успехом в компании друзей и среди коллег, и мама любила ее именно такой.

Проехав Гранхед, Анника повернула направо. Стволы берез сверкали на солнце, о чем-то перешептывались ели. Несколько лошадей подняли голову и посмотрели на нее, когда она проезжала мимо, среди них был почти новорожденный жеребенок.

Сразу за Юханнеслундом Анника снова сбавила скорость, поискала взглядом ответвление дороги. Там находился заросший травой и еле заметный съезд к Лукебю, маминому летнему домику, стоявшему на принадлежавшей Харпсунду земле. Она машинально свернула на него, проехала несколько метров по невидимым корням и камням, поставила машину на ручной тормоз и выключила мотор. Тишина эхом отдавалась в салоне. Сидела несколько секунд и слушала пустоту. Дальше впереди ей удалось различить идущую между сосен наполовину заросшую дорогу к хутору. Здесь она училась ездить на велосипеде, плавать в озере Хушён. Здесь проводила все лета своего детства, с восторгом встречая каждый новый день.

Анника вышла из машины, повесила сумку на плечо и направилась в сторону просвета среди деревьев.

Дальнейший сценарий был ей хорошо знаком, но все равно чужой для нее. Она не появлялась здесь более десяти лет, да и мало кто наведывался сюда, судя по состоянию дороги.

Земля скользила под ее ногами после вчерашнего дождя.

Шлагбаум оказался запертым на замок, она обошла его вместо того, чтобы перелезть.

Большая птица взлетела рядом, Анника вздрогнула, пожалуй, это был тетерев, она не успела рассмотреть.

Стволы хвойных деревьев качались по сторонам от нее, ветер гулял в их кронах, но не доходил до самого низа. Земля была покрыта ярко-зеленым мхом.

Анника попала в паутину, липкие нити застряли в ресницах.

Ощущение того, что время здесь невластно, затмило все иное. Так все здесь выглядело до появления человека и в таком виде останется, когда человечество исчезнет, если ему раньше не удастся убить все живое на земном шаре.

Она добралась до лишенного растительности выступа горы.

Здесь Свен гнался за ней через лес, здесь она бежала в тот день.

Анника посмотрела вперед, за деревьями озеро Хушён выдавало свое присутствие блеском зеркальной поверхности. А потом лес расступился перед ней.

Некошеные дикие луга спускались к самому берегу. Сооруженный на яблоне шалаш частично обвалился, она помнила, как строила его вместе с отцом. Дом окружали заросли высотой в человеческий рост. Некогда посаженный у угла малинник сейчас захватил всю территорию до кустов шиповника, образовав вместе с ними почти непроходимую стену.

А сам дом оказался меньше, чем она помнила.

Здесь она нашла бабушку на полу в кухне после инсульта.

Сумка своей тяжестью уже начала давить ей на плечо, Анника несла ее в руке последний отрезок пути до дома. По старой привычке потрогала входную дверь, та была заперта, и ее требовалось красить. Она осторожно подошла к кухонному окну и заглянула внутрь. Половик на полу отсутствовал, и поэтому уродливый люк, закрывавший вход в подвал, сейчас предстал перед ее глазами. Раздвижной стол стоял на своем месте, но без клеенки, картину с ангелом, охранявшим детей у обрыва, кто-то снял. По темному прямоугольнику на светлой стене Аннике удалось догадаться, где картинка висела, маленькой она восторгалась ею. Дети, наклонившиеся над краем пропасти в попытке достать цветы, улыбающийся ангел, распростерший свои белые крылья над ними. Дом какое-то время использовали в качестве охотничьей сторожки, но сейчас о нем явно все забыли.

Анника сделала глубокий вдох, почувствовала, как глаза стали влажными от слез.

Как долго бабушка арендовала хутор, почти сорок лет?

Куда делась картина? Кто опустошил дом?

Она села на крыльцо и смотрела на озеро Хушён, здесь все требовалось приводить в порядок.

Ветер шумел в верхушках сосен.

Анника достала свой мобильный телефон и попробовала позвонить на номер Биргитты, разговор сразу же переключился на автоответчик.

Анника смахнула волосы со лба, посомневалась немного, но потом набрала номер криминальной полиции Стокгольмского лена, попросила соединить ее с ответственным дежурным. Та представилась Сесилией. Анника объяснила, что у нее пропала сестра, описала когда, где и как, назвала имя и адрес Биргитты и номер ее мобильного телефона, прочитала эсэмэски, полученные от нее, и сообщила, в какое время они были отправлены.

– Она обычно просит тебя о помощи? – поинтересовалась Сесилия.

– Иногда, – сказала Анника.

– О какого рода помощи?

– Присмотреть за ребенком, – сообщила Анника. – Порой переночевать, когда опаздывала на последний поезд домой…

Ей показалось, что она услышала, как Сесилия тихо вздохнула.

– Какие отношения у Биргитты с мужем… как там его зовут, Стивен?

– Я не знаю, честно говоря, – призналась Анника.

– Я думаю, тебе не стоит особо беспокоиться, – сказала Сесилия. – Но я записала твои данные и зарегистрирую заявление. Попробуй еще позвонить сестре и спросить, в чем ей нужна помощь.

– Конечно, – сказала Анника.

С облегчением она убрала мобильник, и ей вдруг стало интересно, не появились ли уже в лесу грибы. Пожалуй, нет.

И все равно она зашла за хлев и проверила место, где обычно росли лисички, но там были только мох и прошлогодние листья.

После этого она отправилась к причалу, он сохранился на удивление хорошо. Она села и обвела взглядом озеро, а потом посмотрела за него туда, где проходила дорога из Юханнеслунда в усадьбу Гаммель-Густавс.

А может, ей арендовать Лукебю, хутор ведь выглядел заброшенным. Джимми, наверное, смог бы узнать, кто из правительственной канцелярии занимался Харпсун-дом…

Анника закрыла глаза. Что она вообразила? Через несколько дней ей, пожалуй, грозило остаться без работы, откуда у нее нашлись бы средства на аренду дома для отдыха в свободное время? Все ее сбережения ушли на то, чтобы выкупить Томаса у похитителей. В качестве газетного репортера она не имела никаких дополнительных источников дохода или льгот, ее собственной зарплаты хватало на еду, квартплату и одежду детям, но не более того. Джимми и так платил больше, чем она. Анника не собиралась просить его взвалить на себя ее летнее удовольствие, и так уже получила слишком много – его самого.

Он так разительно отличался от Томаса.

Порой она размышляла, чем, собственно, Томас когда-то приглянулся ей.

Он был неотразим с белокурыми волосами и широкими плечами, это само собой, но прежде всего она страдала от одиночества, когда встретила его, интересного и внимательного, считавшего ее восхитительной и не похожей на других. Ей следовало уже тогда понять, что он из тех, кто ходит налево (он ведь состоял в браке с Элеонорой, когда их свела судьба), и, естественно, быть готовой к такому его поведению. К несуществующим тренировкам по теннису, работе до полуночи, после возвращения с которой он сразу вставал под душ.

А когда до нее дошло, как в действительности обстояло дело, она своим поведением только все ухудшила. Стала необщительной и холодной, а кому понравится быть женатым на куске льда?

А как она сначала ненавидела Софию. Она не писала под псевдонимом гадости о ней в Интернете, зато занималась гораздо худшими вещами.

Она лгала и интриговала, злоупотребляла своим положением журналиста, пока не добилась увольнения любовницы Томаса.

Хотя для Софии все закончилось хорошо. Она получила другую работу и осталась жить в пентхаусе в Остермальме, своей семейной недвижимости.

А сегодня они могли общаться, и вовсе не благодаря Аннике. Когда все другие стремились просто заработать на ее беде, София предложила ей помощь и позаботилась о детях, когда Томас находился у похитителей в Сомали, а ей самой пришлось отправиться в Восточную Африку. Калле и Эллен, похоже, очень любили ее, они с удовольствием иногда ночевали у Софии.

Анника открыла глаза, но сразу же зажмурилась, ослепленная отраженным от волн солнечным светом, а потом посмотрела на часы и потянулась за своей сумкой.

«Люди как люди в большинстве своем, даже убийцы».

Она не стала распаковывать компьютер, а взяла блокнот и ручку и под аккомпанемент булькавшей под причалом воды попыталась окончательно сформулировать мысли, бродившие у нее в голове во время долгой поездки на машине.

Ей требовалось снова привлечь внимание прессы к убийству Жозефины, чтобы полиция возобновила расследование, а прокуратура не осталась в стороне. Кьелль Линдстрём предложил ей два интересных угла зрения: во-первых, данное преступление считалось, по мнению полиции, раскрытым, а во-вторых, как считал прокурор, приговоры в отношении самозваного убийцы Густава Холмеруда являлись судебной ошибкой.

«Ты не можешь оставить меня, что я буду делать без тебя? Анника, черт побери, я же люблю тебя!»

Свен преследовал ее на этом берегу, она провалилась в яму и промочила ноги, вода хлюпала в обуви, когда она бежала через лес. Все эти жалкие мужчины, с диктаторскими замашками, безответственные, трусливые и самонадеянные. Убивают, поскольку женщина не подчиняется, для них характерно катастрофическое мышление. По их глубокому убеждению, они не переживут, если признаются, чему подвергли свою жертву. Они переделывают действительность таким образом, чтобы она устраивала их. И отрицание, отрицание, отрицание…

Анника снова зажмурилась от отраженного от волн солнечного света. Здесь она обычно сидела и писала свой дневник.

«Я иду на ощупь. Слишком темно вокруг».

Благодаря дневнику ее осудили не за умышленное убийство, а за причинение смерти по неосторожности. Издевательства в отношении ее, описанные там, продолжались довольно долго, несколько лет, практически все время, пока существовала связь между ними. Содержание дневника заставило суд принять точку зрения защиты, что она действовала в целях самообороны.

Ей не требовался психолог, чтобы понять, почему ее по-прежнему волновал случай Жозефины. Это произошло в то же лето, когда умер Свен, и сейчас ей приходилось думать о нем снова, и тогда она видела перед собой Жозефину – фактически подростка, с ее безмолвным криком, чье убийство так и осталось ненаказанным.

Когда Анника вернулась к машине, ее спина была мокрой от пота, а по предплечью полз клещ.

Она опустила боковое стекло на пути к Хеллефорснесу и позволила ветру трепать ее волосы. Судя по черному цвету, асфальт на дороге только недавно положили, и он, как клейстер, прилипал к шинам.

У ответвления к пляжу озера Таллшён она посмотрела вперед, именно здесь ее отец заснул в сугробе на пути домой, здесь водитель снегоуборочной машины нашел его в половине пятого утра, замерзшего насмерть и занесенного снегом.

Анника не осмелилась посмотреть направо, там он лежал, у дороги, идущей к пляжу, она никогда не купалась там после этого, никогда больше не проезжала мимо на велосипеде с купальником, полотенцем и бутылкой лимонада.

Она повернула налево.

Преобразившийся после немалых вложений в улучшение его экологии промышленный район сейчас благодаря своей растительности выделялся зеленым пятном впереди.

Слева стоял металлургический завод, который позволял поселку существовать в течение нескольких сотен лет, а сегодня превратившийся в торговый центр, где продавали бракованную одежду известных производителей. И прекрасно, главное ведь, что помещения не пустовали, здесь можно было купить морковную лепешку в кафетерии и дешевые чулки и дождевики прямо с грузовых поддонов.

Анника сбросила скорость и направила машину вверх на холм позади доменной печи.

Холмом Бродяг называли его в ее детстве, это название теперь, пожалуй, все уже забыли, во всяком случае, она надеялась на это. И сама она заслужила лучшего, чем быть Анникой с Холма Бродяг, или нет?

У нее возникло странное ощущение, что улицы дали усадку, стали уже со времени ее детства, ответвления от них, однако, казались более широкими и вроде встречались реже. Высокая трава местами пробивалась сквозь гравий.

Она не поехала по Уденвеген, а остановилась на поперечной улице сразу за подстанцией. Наискось и чуть впереди от нее находился дом номер 12, красный, двухэтажный, построенный в 40-х годах прошлого столетия в качестве жилья для заводских рабочих. Никакие дети не играли во дворах, все, наверное, ходили в садик или в центры молодежного досуга, во всяком случае, для послеобеденного времени вокруг было слишком тихо и пустынно.

Окно на самом верху слева принадлежало ее старой комнате, она делила ее с Биргиттой. Занавески были задернуты, Анника смогла разглядеть ткань за блестящим от солнца стеклом. Они оказались новыми, она никогда не видела их раньше. В свои трезвые периоды мама любила менять занавески и наводить порядок в доме.

Окно по соседству было кухней, она заметила, что одна его рама приоткрыта. Ей даже показалось, что кто-то движется там внутри, или просто крона растущей по соседству ели отражалась в стекле. Окна гостиной и родительской спальни выходили на северную сторону, она не могла видеть их отсюда.

Не сводя взгляда с кухонного окна, Анника позвонила на свой старый домашний номер. Окно закрыли, потом Барбра ответила хриплым голосом.

– Привет, мама, это Анника.

Занавеску задернули снова для защиты от солнца или, пожалуй, от посторонних глаз.

– Ты что-то узнала о Биргитте?

Она явно выпила.

– Да, мама, я получила два сообщения на мой старый мобильный телефон.

Голос матери сорвался на фальцет:

– Почему ты ничего не сказала? Что она хочет?

– Она хочет, чтобы я помогла ей, но я не знаю, о чем идет речь.

– Помогла? Она в опасности? Почему ты ничего не делаешь?

Анника сразу заметила, как душно в машине, как трудно дышать.

– Я разговаривала и с полицией, и с прокурором, и никто из них не верит, что существует какая-то опасность, – сказала она.

– Откуда им знать!

Судя по голосу, Барбра совершенно вышла из себя.

– Я официально заявила о ее исчезновении и…

– Стивен уже заявил о ее исчезновении, и знаешь, как беспечно они к этому отнеслись!

Окно открыли снова, настежь. Анника машинально пригнулась.

– Он обратился в полицию Мальмё?

– Они едва записали его данные! Не спросили даже, как она выглядит!

– Мама, – сказала Анника, – Биргитта, пожалуй, не хочет, чтобы ее нашли. Возможно, она пропала исключительно по собственной воле. Ты уверена, что Стивен говорит правду? Он никогда не поднимал на нее руку?

Мать заплакала. Окно хлопнуло.

– Биргитта рассказала бы мне, она все мне рассказывала, всегда звонила. Почему она не дает знать о себе?

Ладонь Анники стала настолько потной, что ей пришлось переложить мобильник в другую руку. Она поняла, что у нее вот-вот начнется неконтролируемая гипервентиляция, и заставляла себя дышать легко и медленно.

– Мама, – сказала она, – я сообщу тебе, как только узнаю что-то, хорошо? Мама?

Однако Барбра положила трубку, не произнеся больше ни слова, а оконная рама продолжала хлопать на ветру.

Он любил ездить на поезде. И его брат тоже.

Даже если колеса вагонов не стучали больше на стыках, как в их детстве, когда они путешествовали между Корстреском и Стурблолиденом, он чувствовал себя очень уютно здесь, чего никогда не случалось с ним в автомобилях или самолетах. Езда по железной дороге укачивала его, он с восторгом наблюдал, как за окном проплывали, казалось, непроходимые леса. Ему нравился время от времени долетавший до его ушей скрип рельс, запах моющего средства.

Сумку он положил на полку для шляп над своим местом и смело оставлял ее без присмотра, нимало не беспокоясь, когда уходил в вагон-ресторан и покупал себе чашечку кофе. Знал, что она никогда никого не прельстит, потертая и грязная, они как-то ели яйца всмятку, используя сумку вместо стола, и испачкали ее немного, желток растекся и высох. Он помнил тот эпизод, словно все случилось только вчера, хотя с той поры минуло несколько лет. Они были на своей «свалке для отходов» и на обратном пути остановились передохнуть около Москоселя и съесть захваченные с собой продукты. Вагон накренился на повороте, он бросил взгляд на сумку и констатировал, что она не сдвинулась с места.

Отсутствие брата приносило ему нестерпимую боль, и поезд не мог помочь.

Самолетов он старательно избегал при любой возможности. И не только из-за всех камер, билетов и проверок документов (порой, правда, требовалось засветиться, и тогда он, само собой, летал). Казалось неестественным оставлять землю под собой таким образом, ему не нравилось это. Поезд подходил лучше, билет можно было купить за наличные, не показывая паспорт или другие удостоверяющие личность бумаги, но с точки зрения безопасности на первом месте, конечно, стояло какое-нибудь скромное транспортное средство.

Хотя он, как уже было сказано, всему иному предпочитал железную дорогу. Опять же имелась возможность, пока едешь, пользоваться Интернетом, что выглядело еще одним немаловажным плюсом. Он научился ползать в нем с помощью хитрых телефонов, ни один из которых не смог бы привести ни к нему, ни к брату, и поэтому мог совершенно спокойно лазить в Сети и часто считал это приятным и интересным, а порой даже весьма полезным занятием.

Он зашел на домашнюю страницу газеты «Квельспрессен» и покопался среди фотографий, видео и заголовков. Статья из раздела новостей о судебном процессе над его братом уже оказалась почти в самом низу материалов, рассказывавших о развитии событий в мире, и скоро ей предстояло исчезнуть среди других забытых сенсаций и стать невидимой. В отличие от «Документальной драмы» с описанием их жизни и истории, которая маячила на экране и прямо жгла глаза. Он провел стрелкой по ней, но не кликнул, взамен выбрал статью из раздела новостей.

Полицейского Нину Хофман допросили в качестве свидетеля относительно задержания подозреваемого в убийстве. И снова в суде прозвучал рассказ о допущенной ими ошибке, непостижимом клочке кожи из Наки, как такое могло произойти? Данные о расследованиях в других странах слегка обеспокоили его, многое изменилось за все годы, правила игры стали иными, мер, когда-то считавшихся безупречными, теперь не хватало, чтобы полностью замести следы. На его взгляд, это выглядело неспортивным поведением, но таким сегодня стал мир. Он понимал это и вынужден был принять. А куда деваться? Они не могли просто причинять боль другим и думать, что им всегда все будет сходить с рук.

Он закрыл глаза. Сумка наверняка по-прежнему лежала над ним. Завтра он доберется до места и приготовит следующий шаг.

Вагон плавно покачивался, а он в своих мыслях вернулся к поездкам в Стурблолиден с отцом, походам на рыбалку на озеро, бревенчатому дому, где они ночевали.

Именно там они впервые получили наслаждение от своих способностей, когда выловленные ими рыбины бились на дне деревянной лодчонки и задыхались на воздухе, а они вспарывали им животы и потрошили, одновременно отнимая жизнь.

Табличка на двери была латунной с четырьмя фамилиями, выгравированными на ней одинаковым шрифтом и залитыми черной краской:

ХАЛЕНИУС СИСУЛУ БЕНГТЗОН САМУЭЛЬССОН

Нина смотрела на нее несколько мгновений, прежде чем позвонила. Было что-то завораживающее в этой маленькой металлической пластине. Она не только объясняла любому и каждому, кто именно жил там, но также как бы выражала их позицию относительно сосуществования под одной крышей. Они решили, что это должно сработать: ты, и я, и мои дети, и твои дети, и объявили это всем, прибив как девиз на двери.

Ей открыла Серена. Дети, значит, еще не легли спать. Нина отодвигала свой визит как можно дальше по времени, но явиться позднее выглядело бы уже неприличным.

– Привет, Нина, – сказала девочка и улыбнулась, ее глаза блеснули. – Ты поймала каких-нибудь убийц сего дня?

Она стала большой, ростом почти до плеча Нины, уже красила тушью ресницы, а сотни маленьких косичек водопадом спадали ей на плечи.

– Я пыталась, – ответила Нина и заставила себя улыбнуться. – Но получилось не слишком хорошо.

Девочка рассмеялась и удалилась в направлении спален.

– Привет! – Анника Бенгтзон вышла из кухни в коридор с тряпкой в руке. – Не хочешь перекусить? Есть рагу из цыпленка.

– Спасибо, я сыта, – ответила Нина.

– Кофе без кофеина? Из аппарата?

– Да, спасибо, было бы хорошо.

– Садись на диван, я скоро закончу. Джимми сегодня займется детьми.

Нина сняла туфли и поставила их на обувную полку, взяла с собой портфель и, лавируя между ботинок и кроссовок, стоявших на полу в прихожей, пробралась в гостиную. Из кухни она слышала шум воды, лившейся из крана, потом характерное жужжание кофеварки с маленькими дорогими капсулами в алюминиевой фольге.

С Анникой Бенгтзон она чувствовала себя непринужденно, с остальными это ощущение посещало ее не слишком часто. Естественно, причина таилась в их общем опыте. Обе испытали одинаковые переживания, о которых никогда не разговаривали, ни между собой, ни с кем-то иным, но это было далеко не полное объяснение. У репортерши она вдобавок распознала израненную душу и далеко не самое благодушное отношение к действительности – все как у нее самой.

Ожидая, она достала из портфеля копии материалов предварительного расследования убийства Жозефины Лильеберг и положила их на придиванный столик. Толстую папку со всем, начиная с фотографий с места преступления, заключений технической и судебно-медицинской экспертизы и заканчивая данными свидетелей и распечатками протоколов допросов обоих мужчин, подозревавшихся в убийстве: тогдашнего министра торговли с зарубежными странами Кристера Лундгрена и парня жертвы преступления Йоахима Седерберга.

Анника Бенгтзон села на диван с двумя чашками кофе в руках. Ее глаза стали размером с блюдца, стоило ей увидеть папку.

– Все? Действительно?

– Комиссар К. сказал, что ты вправе взглянуть на них, – сообщила Нина. – Это может принести пользу расследованию. Но согласно закону о защите источника, тебе нельзя ничего цитировать отсюда.

– Ого, – сказала Анника, отставила от себя чашки и схватилась за кипу бумаг. Она раскрыла папку, перелистала содержимое и остановилась на фотографиях с места преступления. Они были цветными, но качество копий оставляло желать лучшего.

Нина ждала, пока репортерша изучала их.

– Я была там, – произнесла Анника тихо. – Видела, как она лежала за надгробием. Хотя я стояла с внешней стороны.

Нина не подумала о том, что фотографии места преступления, появившиеся в прессе, делались с другого места.

– Я проходила там вчера, – сообщила Анника. – Даже немного жаль, что они вырубили кусты и привели в порядок могилы, магия частично исчезла.

Она закрыла папку.

– Тысяча благодарностей. Я прочитаю все внимательно, но, естественно, никаких цитат.

Они потянулись за чашками с кофе одновременно.

– Я слышала, защита жестко обошлась с тобой вчера, – сказала Анника.

Чашка не дрогнула в руке Нины, хотя недавняя неудача в зале суда огнем жгла ее изнутри. Она знала, что, если Берглунда оправдают, она никогда не простит себе этого.

Нина подула на напиток. Она не любила кофе, но он позволял ей чем-то занять руки. Обычно она никогда не пила его так поздно, потом пришлось бы проваляться без сна до четырех утра, хотя это не относилось к напитку без кофеина.

– Там не было ничего опасного, – сказала она и сделала маленький глоток, он действительно имел вкус обычного кофе, резкий и горький. – Слушания в малом зале всегда проходят в такой манере. Они гораздо более резкие по тональности, чем традиционные судебные процессы.

Анника слегка приподняла брови, как обычно делала, чего-то не понимая.

– Это связано с самим помещением, – объяснила Нина. – Стороны имеют собственные комнаты по соображениям безопасности, они проходят внутрь через две разные двери. Представители защиты и обвинения никогда не встречаются вне его.

– Не сталкиваются у кофейного автомата. – Анника подняла свою чашку.

– Точно. Никогда не обмениваются фразами вежливости, не разговаривают о погоде. Атмосфера в зале может сложиться по-настоящему напряженная.

– И как ты думаешь? Его осудят?

Нина погрела ладони о чашку.

– Если суд примет пробу ДНК в качестве доказательства, ему некуда деваться. Если он сам не совершил преступление, то помогал преступнику. Однако совпадение не стопроцентное, хотя результаты почти никогда…

Анника секунду смотрела на свое колено.

– Мне надо спросить тебя об одном деле, – сказала она потом. – Биргитта, моя сестра, не пришла домой с работы позавчера, никто не в курсе, где она, и от нее мне пришли два сообщения о том, что ей нужна помощь, но я не знаю, в чем дело. Я разговаривала с ответственным дежурным криминальной полиции лена, и она приняла мое заявление об исчезновении.

Нина сделала два больших глотка из своей чашки, чтобы потом отодвинуть ее от себя с чистой совестью.

– Я полагаю, ты пробовала звонить своей сестре?

Анника кивнула.

– Могла она вляпаться в какую-то историю?

Репортерша колебалась.

– Что-то здесь не так, – сказала она. – Эсэмэски, где Биргитта просит о помощи, посланы 25 и 31 мая, а тогда она еще не исчезла. Последняя была отправлена около половины пятого в воскресенье утром, а она пропала в воскресенье вечером.

– Что говорит ее муж?

– Он также подал заявку об исчезновении Биргитты в полицию Мальмё, где они живут. Он ужасно обеспокоен…

– Большинство потеряшек возвращаются довольно быстро.

Репортер улыбнулась еле заметно:

– Я знаю.

– Каждый год в полицию поступает семь тысяч заявлений о пропаже людей, – сказала Нина, – и туда входят все краткосрочные исчезновения, подростки, сбегающие из дома, претенденты на политическое убежище, которые уезжают по собственной воле вместе с детьми…

Анника Бенгтзон допила содержимое своей чашки одним глотком. Нина уже раньше заметила, что та истребляла кофе, подобно одолеваемому жаждой путнику в пустыне.

– Что происходит с теми, кто не появляется? – спросила Анника и отодвинула от себя пустую чашку.

– Их родственников уведомляют, что они находятся в розыске, или регистрируют через шестьдесят дней, – сказала Нина. – С помощью уведомления проверяется, не забыл ли кто-то аннулировать заявление о пропаже, и отсеивают уехавших соискателей убежища.

– И сколько обычно бывает тех, кто не нашелся?

– Около сотни, сведения о них заносят в центральный полицейский регистр пропавших лиц. Тогда мы поднимаем их описание и стоматологическую карту, ее регистрируют у судебного стоматолога в Сольне…

Нина посещала этот регистр во время учебы, красное кирпичное здание с синими шторами, где царило состояние постоянной готовности, в любой момент могла случиться крупная катастрофа с множеством жертв, и тогда их специалисты мгновенно включились бы в работу, идентифицировали погибших и изувеченных…

– А потом?

– Через год в регистре от них остается порядка трех десятков человек.

Они сидели молча какое-то время.

– И как много находится там сейчас? Всего?

– Во всем регистре? Тысяча триста лиц.

Ее брат, Филипп, был одним из них.

Анника вытаращила на нее глаза:

– Шведов? Которые совсем исчезли? Поглощенные землей?

– Часть дел – старые, еще с пятидесятых годов.

– Ого. Когда их объявляют умершими?

– Это юридическая формальность. Раньше требовалось по меньшей мере десять лет, но после цунами срок уменьшился наполовину. Если, например, видели, как кто-то утонул, а тело так и не нашли, такого человека можно объявить мертвым примерно через год. Близкие должны ходатайствовать в налоговом департаменте, чтобы пропавшего объявили умершим. Речь идет о юридических и финансовых моментах, получить заключение, страховки, разобраться с банковским счетом…

– А если они никого не волнуют? Никому не надо объявлять их умершими?

Нина задержалась с ответом на секунду, перевела дух. Что происходило с никому не нужными? Вроде ее брата?

– Они остаются в регистре как несуществующие…

– Нет, она скоро вернется, – сказала Анника и заглянула в свою пустую кофейную чашку, словно та могла снова наполниться каким-то волшебным образом.

Нина колебалась мгновение.

– Если о ее исчезновении заявили и в Стокгольме, и в Мальмё, возможно, в данном случае потребуется координация действий со стороны ГКП, – заметила она. – Я могу поговорить с дежурным из лена и посмотреть, что можно сделать.

– Было бы здорово, – сказала Анника.

Нина поднялась.

– Я не хотела бы докучать тебе.

– Ты никогда не в тягость, – возразила Анника Бенгтзон, – и тебе это известно.

Нина вышла в прихожую. Джимми Халениус стоял там в носках и искал что-то в кармане куртки.

– Привет, Нина! Как дела?

– Спасибо, хорошо. А ты сам как?

– Цифры опросов общественного мнения оставляют желать лучшего, а в остальном замечательно. У тебя нет жевательного табака с собой?

Она улыбнулась, извиняясь, и наклонилась за своей обувью. Джимми явно нашел то, что искал, поскольку с вздохом облегчения направился на кухню с порцией табака в руке.

– Чем будешь заниматься в Янов день? – спросила Анника от двери в гостиную.

Нина ответила не задумываясь:

– Я работаю. А вы?

– Не знаю точно. Калле и Эллен будут у Томаса в этом году, а дети Джимми уедут к своей матери в Южную Африку, как только закончится учебный год. Мы же хотели собрать компанию и поехать куда-нибудь. Жаль, что ты работаешь.

Нина завязала шнурки на туфлях и выпрямилась, волосы упали ей на глаза.

– Я дам знать о себе, как только переговорю с дежурным из лена.

Дверь закрылась за ней, и Нина остановилась на лестничной площадке, погруженная в свои мысли.

Почему она солгала, что работает в праздник? Пожалуй, весело было бы прокатиться куда-нибудь с друзьями, если будут только взрослые. В принципе она не видела ничего плохого и в детях Анники Бенгтзон и Джимми Халениуса. Вместе они представляли собой довольно забавную компанию: светлокожая блондинка Эллен, черная, как ее мать, Серена, Калле с зелеными, как у Анники, глазами и Якоб, выглядевший как более темная версия своего отца. Но она чувствовала себя неуютно, оказываясь в чужом семейном кругу.

Нина не стала вызывать лифт и спустилась по лестнице.

На улице она постояла немного. Было по-прежнему жарко, почти душно. Нина почувствовала, как блузка прилипает к спине. Порой она до боли в сердце скучала по своим брату и сестре. Вместе они толком не жили, гораздо старше ее по возрасту, они возникали в жизни Нины крайне редко. Ивонна, появлявшаяся с кремом от загара и намазывавшая им Нине плечи, нос и колени («Ты не должна разрешать ей загорать так, разве не видишь, как она выглядит? Что ты за мать?»). Филипп, приходивший с книгами на шведском, испанском и немецком, которые читал ей («Es war einmal ein Mädchen, das mit seinem Vater und Stiefmutter lebte…»).

Но Ивонну убили ее коллеги в лесах к северу от Эребру шесть лет назад. А Филиппу, ее рыцарю и старшему брату, числившемуся в регистре пропавших лиц, было не суждено вернуться назад. Она сама застрелила его на семейной наркоферме на севере Марокко.

Нина вдохнула пропитанный сыростью воздух и удерживала его в легких, пока они не заболели.

А потом пошла домой через Стенстаден.

Звуки американского комедийного сериала просачивались в кухню из гостиной. Джимми сидел там и разговаривал по телефону, вероятно, с министром. Аннике его голос напоминал мелодию без слов, он то совсем затихал, то появлялся снова, постепенно набирая силу. Дети спали, ей казалось, что она слышит, как они дышат, несмотря на разделявшее их расстояние и закрытые двери.

Перед ней на столе лежали материалы предварительного расследования смерти Жозефины. Она отсортировала листы, касавшиеся алиби Йоахима на время убийства, и два раза прочитала их с начала до конца.

Что-то она уже знала раньше.

По словам Йоахима, он не встречался с Жозефиной в ту ночь. Вообще не был в «Студии шесть», а выпивал со своими дружками в ночном клубе «Стурекомпаниет» до самого закрытия. Сразу же после пяти утра с шестью друзьями поехал на такси-лимузине продолжать веселье в квартиру на Рёрстрандсгатан. И там заснул на диване.

Анника полистала протоколы свидетельских показаний. Алиби выглядело действительно железобетонным.

Все парни подтвердили историю Йоахима. То же самое сделал и официант из «Стурекомпаниет» относительно его пребывания там, а также водитель такси, который подвозил компанию пьяных молодых людей от площади Стуреплан до Биркастана. На эту поездку у Йоахима нашлась квитанция. Владелица квартиры на Рёрстрандсгатан сказала, что Йоахим заснул на ее диване.

Однако, насколько знала Анника, Йоахим находился в порноклубе около пяти часов в то утро. Он и Жозефина громко ругались, подруга Жозефины слышала их.

И официант не мог сказать точно, в какое время он видел Йоахима в тот вечер. Возможно, и в два часа. Водитель же не смог ни подтвердить, ни опровергнуть, что Йоахим ехал в его машине, он не видел тех, кто сидел сзади. За поездку заплатил Робин Бертельссон. Парни, находившиеся тогда в такси, были настолько пьяны, что, пожалуй, не могли точно знать, кто составлял им компанию в столь важные для следствия часы.

Она все еще помнила выводы комиссара К., сделанные пятнадцать лет назад, по его мнению, свидетели подготовились, договорились, что им надо сказать. С двумя из них ей удалось связаться. Один из этой парочки сразу прервал разговор и отключил телефон, как только она представилась. Другой же отрицал какую-либо причастность ко всей истории, несмотря на неопровержимые доказательства.

Владевшая квартирой женщина сама была невообразимо пьяна. Если верить ей, она не сомневалась, что именно Йоахим спал на ее диване, но не знала, когда он там оказался.

Анника отодвинула материалы предварительного расследования в сторону и достала снимок, полученный через одного знакомого в регистре водительских удостоверений в Стренгнесе.

Она потратила более часа на поиски Робина Бертельссона, это была единственная фотография, которую ей удалось найти. Он явно предпочитал не делать свою личную жизнь достоянием общественности, не имел страницы на «Фейсбуке» под собственным именем, никак не отметился в «Твиттере» или «Инстаграм», да и вообще в Интернете.

Анника смотрела на его симметричное лицо, белокурые волосы, резко очерченный подбородок. Красивый парень.

Он знал.

Именно Робин Бертельссон заплатил за лимузин. И дал квитанцию Йоахиму. Если кто-то инструктировал остальных и синхронизировал их истории, это было дело его рук. Он отвечал за безопасность в порноклубе, защищать подонка-владельца, возможно, входило в его служебные обязанности.

На сегодняшний день он был женат и перебрался в Данию. Ни он, ни его супруга не имели телефонных номеров в тамошних справочниках. Они числились убывшими в шведском регистре народонаселения, а узнать чей-то адрес в Дании оказалось гораздо труднее, чем в Швеции. Связываться с датской службой учета населения, как выяснилось, не имело смысла, Анника позвонила им, прежде чем ушла с работы. Они ссылались на местные муниципалитеты, а чтобы узнать адрес человека, требовались либо имя и дата рождения, либо личный код, нынешний или прежний, по крайней мере, так она поняла из их объяснений. Единственные данные, которые Анника нашла, касались его работы в «Думсдей Денмарк», он числился там одним из консультантов по вопросам «безопасности, анализа данных и программирования в Интернете».

Снова специалист по вопросам безопасности.

Анника слышала, как Джимми громко рассмеялся в гостиной, но не могла судить, стало причиной веселья что-то сказанное министром по телефону или телевизионная программа.

Робин Бертельссон распрощался с клубом сразу после убийства. Почему? Не хотел больше в этом участвовать? Посчитал, что Йоахим зашел слишком далеко?

Она положила руку на его лицо.

Фотография холодила ее ладонь.

Среда. 3 июня

Комната выглядела примерно так же, как и в прошлый раз, за исключением вентилятора в углу. Он медленно с глухим шумом вращался вперед и назад, через каждые пятнадцать секунд струя воздуха ударяла Аннике в лицо и заставляла ее чаще моргать.

– Ты упоминала, что не поддерживаешь близких отношений с сестрой, и в чем же причина?

Психолог была одета по-летнему, в джинсовую юбку до колен и белую футболку. Она сидела и смотрела в свой блокнот, отчего Анника почувствовала себя слегка неуверенно. Что она, собственно, там понаписала? Вероятно, ведь где-то хранит эти бумаги в качестве истории болезни? А вдруг ее записи попадут не в те руки, кто-то посторонний заглянет в них!

Анника сглотнула комок в горле, кожа чесалась от обивки кресла, она положила предплечья на колено в попытке избавиться от зуда. Ощущение бессмысленности происходящего сейчас снова посетило ее, а также необъяснимый страх, что психолог считает ее сумасшедшей.

– Биргитта и я, мы совсем разные.

– Каким образом?

Анника заерзала в кресле. Она заплатила не за то, чтобы сидеть здесь и стараться кого-то не обидеть.

– Она пассивная, без амбиций, – объяснила Анника. – Хочет просто быть любимой всеми, ее цель в жизни – сидеть в пиццерии в Хеллефорснесе и распивать пиво с веселой компанией из девяностых.

Итак, она сказала это, продемонстрировала свое столичное высокомерие. Анника подняла взгляд, ожидая, что на нее обрушится волна критики и презрения, однако психолог и бровью не повела. Анника испытала легкое разочарование.

– Твоя сестра по-прежнему живет в ваших родных местах?

– Сейчас она переехала в Мальмё…

Стоило ли ей упомянуть об исчезновении Биргитты? Мысль остановилась на губах, не превратилась в слова. Это был час не Биргитты, порой в виде исключения речь могла идти не только о ней.

– У тебя остались контакты с кем-то другим из вашей юности?

Анника молчала мгновение, стараясь сделать вид, что задумалась.

– Не напрямую…

– Твой парень, который умер, его семья, друзья, родители?

– Нет!

Ответ получился резким, это удивило ее саму. Психолог сделал пометку в блокноте, и о чем, интересно? Может, Анника ответила неверно или не в той манере?

Темнота подступала к ней со всех сторон, неприятное ощущение пробежало вдоль спины. Она увидела родителей Свена перед собой, его красивую мать и крупного отца, Май-Лиз и Биргера. Анника не встречалась с ними после смерти Свена, сама не пошла на похороны, а они так ни разу и не появились в суде. Май-Лиз умерла, насколько Аннике было известно, от рака груди несколько лет назад.

– Твой отец умер, когда тебе было семнадцать лет, как ты пережила это?

Вентилятор попал струей воздуха в психолога, отчего ее коротко подстриженные волосы задрожали, бумажные носовые платки в картонной коробке пришли в движение.

– Ужасно, – вздохнула Анника.

– Как ты справилась с этим?

Дышать стало тяжелее.

– Я не думаю об этом.

– Как все случилось?

– Он пьяный замерз в сугробе.

У поворота к пляжу озера Таллшён, и она никогда не смотрела в ту сторону, проезжая мимо.

– У вас были близкие отношения?

Она считалась папиной дочкой, Биргитта – маминой.

– Так себе.

Психолог посмотрела на нее:

– Но ты чувствовала себя «ужасно», когда он умер. Нельзя ли описать твои эмоции немного подробнее?

Отец покинул ее. Оставил совершенно одну. Причем дьявольски неприятным способом, как старый пьяница. Люди жалели ее, не из-за того, что у нее умер папа, а по той причине, что он был таким глупым и слабым и выпивохой. Сначала ей хотелось, чтобы он умер от рака, или погиб в автомобильной аварии, или отдал богу душу по какой-то иной трагичной причине, в ее представлении это могло восприниматься как-то иначе, она переживала бы возвышенную печаль, люди жалели бы ее обычным образом. Сегодня это не имело никакого значения, но она не забыла те свои мысли.

– Я просто помню, это было ужасно, – сказала она просто. – Мне было очень грустно, но все прошло.

Психолог наморщила лоб, но сменила тему:

– В прошлый раз ты сказала, что твоя мать не любит тебя, не могла бы ты это развить?

Анника заставляла себя не смотреть на часы, висящие на стене. Бессовестно было бы уже начинать коситься на них, она ведь только пришла.

– А что я должна сказать? – пробормотала она и все-таки посмотрела на часы. – Это же не тайна, мама рассказывает об этом всем, кто готов слушать.

В комнате было дьявольски жарко. И вентилятор особо не помогал, поскольку, стоило ему отвернуться, вокруг нее устанавливался полный штиль, отчего воздух вроде бы становился еще теплее, чем прежде.

– И что она говорит, твоя мама?

Анника взяла себя в руки, ей требовалось попробовать, иначе зачем она здесь? И это ведь были только слова, если очень постараться, она могла представить их как бы пришедшими со стороны, превратить в рассказ, услышанный от кого-то, почти неизвестного ей.

– Я якобы разрушила ее жизнь. У нее, папы и Биргитты получилась бы счастливая семья, не будь меня.

Казалось, пропорции комнаты изменились, она словно сузилась, но стала длиннее. А звук вентилятора сделался глуше.

– Что, по ее утверждениям, ты сделала?

Голос Анники эхом отдавался в ее собственной голове, как будто она поймала себя на лжи.

– По словам мамы, со мной было что-то не так, когда я появилась на свет, якобы какая-то проблема с мозгом. Я родилась… злой.

Анника посмотрела вниз на колено, почувствовала, что ее щеки горят. Ее слова прозвучали так по-идиотски, словно она придумала все с целью придать себе значимости.

– Злой? Что она имела в виду?

Анника зажмурилась, словно пыталась исчезнуть.

– Я не знаю, – прошептала она.

В комнате на время воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом вентилятора. Анника подождала, пока перестанет чувствовать себя лгуньей, и только тогда открыла глаза. Психолог внимательно смотрела на нее, такие ведь нравились ей подобным, убийцы, выбивающиеся из нормы.

– По твоим словам, мать не скрывает негативного отношения к тебе. Что она говорит другим людям?

Анника бросила взгляд на окно – скоро должны были начаться лесные пожары, если она останется в газете до той поры, ей следовало отправиться как можно дальше в охваченные огнем районы.

– Что я чуть не убила Биргитту, когда она была маленькой.

Психолог выпрямилась, убрала волосы со лба.

– Ты можешь рассказать подробнее?

– Биргитте пришлось лежать в кувезе, – сказала Анника. – Она родилась слишком рано из-за меня.

– Что ты сделала?

– Я упала на крыльце и разбила колено. Маму настолько шокировала моя рана, что у нее отошли воды и начались схватки.

– И твоя вина состояла… в чем? В том, что ты упала? В два года?

Анника кивнула:

– Мама была не готова. Она не хотела меня. Забеременела и не смогла получить художественное образование.

Вентилятор снова направил струю воздуха Аннике в лицо, из-за чего у нее сбилось дыхание, волосы сдуло на лицо, она рукой поправила их.

– Может, мне выключить вентилятор? – спросила психолог.

– Нет, все нормально.

Он перемешивал воздух, словно бетономешалка.

– Как бы ты могла описать свои чувства по отношению к матери?

Анника жадно схватила ртом воздух, ощутила жжение в глазах.

– Мне тяжело, когда она звонит. Я стараюсь избегать ее, насколько это возможно.

Психолог записала что-то в блокноте.

– В психологии мы обычно говорим об «основных эмоциях», – сказала она. – Большинство из них негативные: злоба и страх, скорбь и стыд, отвращение. Но есть и несколько позитивных: радость, интерес и удивление обычно причисляют к ним. Если бы тебе понадобилось использовать какие-то из них для описания твоего отношения к собственной матери, что бы ты выбрала?

Анника сглотнула комок в горле:

– Я не знаю.

– Ты испытываешь неприязнь?

И вправду, о какой из базовых эмоций в данном случае шла речь?

Она задумалась, видела только темную стену перед собой. Из чего она состояла? Требования и обвинения, укоризненные взгляды, ее все ронявшие неловкие пальцы, крики: «Уходи отсюда!»

Она почувствовала, как ее глаза наполняются теплой влагой, и сделала глубокий вдох, чтобы не пустить ее дальше.

– Мне стыдно, – сказала она. – Я никуда не годилась, все делала не так. Мама сердилась, а я расстраивалась. Я хочу… да, я хочу быть… лучше.

– Никакой радости?

Анника задумалась, попыталась вспомнить светлый лучик в этом темном царстве. Отдельные искорки смеха, запах свежеиспеченных лепешек? С бабушкой, да, и с папой: «Видишь сороку? Какое красивое у нее оперение, синеватое, как ночь в конце лета. Тот, кому не нравятся сороки, никогда по-настоящему не смотрел на них…»

Она опустила взгляд на свое колено и покачала головой: никакой радости, что касается матери. О какой основной эмоции может идти речь? О печали, наверное? Ощущение несправедливости, ее причиной являлась злость, пожалуй. О господи, она не знала, какой сумбур…

Психолог сделала очередную запись в своем блокноте, читала какое время молча.

– В прошлый раз ты говорила о несчастном случае, когда твой парень расстался с жизнью. Ты не могла бы подробнее рассказать об этом?

Темнота сомкнулась вокруг нее, мешала дышать, Анника не хотела туда, не хотела снова оказаться там.

– Он… упал в доменную печь.

– Доменную печь?

Вентилятор гудел, шум в голове усилился.

– На заводе. Он ведь стоял заброшенный тогда, закрытый, когда все случилось. Сейчас там устроили торговое предприятие, в заводских помещениях…

– Как это произошло?

Анника судорожно вцепилась в подлокотники кресла, крепко, крепко, крепко, чтобы не провалиться в бездну страшных воспоминаний, ужасный гул стоял у нее в голове.

– Он убил моего кота и гнался за мной с ножом. Я защищалась, и он упал.

– Он часто так поступал? Гонялся за тобой, угрожал и бил?

Ничего не помогло, Анника все равно сорвалась туда, закрыла уши руками, лишь бы не слышать его голос: «Ты не можешь оставить меня, что я буду делать без тебя? Анника, черт побери, я же люблю тебя!»

– Он… да, он обычно…

– Трудно говорить об этом?

Темнота заполонила ее целиком, из легких рвался наружу немой крик, руки горели, а она падала, падала и падала…

Нина ехала во взятом напрокат автомобиле по длинному арочному мосту. Река Луле медленно текла, поблескивая на солнце, под железобетонными конструкциями, имея ширину почти километр здесь в устье.

Дом инвалидов, где жила Ингела Берглунд, находился в части города Бьёркскатан, ей требовалось просто повернуть налево, доехав до Хертсёронделлена, а потом следовать указателям.

На всякий случай Нина арендовала машину со встроенным навигатором.

Мост закончился, и она въехала в город, в основном застроенный кирпичными зданиями с крытыми железом крышами, между которыми росли чахлые деревца с поблекшей листвой. Далеко впереди справа, по другую сторону широкого залива, она увидела большой завод, портовый склад, но потом довольно быстро оставила центр города за спиной. Постройки на ее пути уже не стояли столь плотно, и ей очень редко попадались машины, двигавшиеся в том же или встречном направлении.

Скоро она оказалась у перекрестка с двумя заправочными станциями, принадлежавшими разным компаниям, точно как говорила директор дома инвалидов, свернула налево в сторону Скурхольмена, а через несколько минут увидела поворот на Бенсбюн и Бьёркскатан.

Нина медленно ехала между домами, такой ей редко приходилось видеть Швецию. Простые ухоженные коттеджи с встроенными балконами и хорошо подстриженными газонами вокруг, игровыми домиками для детей. Так, наверное, каждый бы мечтал жить со своей семьей в собственной стране.

Навигатор замигал на приборной панели: Нина находилась у цели своего путешествия. Через лобовое стекло она увидела перед собой медицинское учреждение с аптекой и ортопедической клиникой. Она объехала его, нашла стоянку, припарковалась на свободном месте, проверила, лежит ли мобильный телефон в кармане, заглушила мотор, вылезла из машины и закрыла ее.

Дул резкий холодный ветер, о котором она и не догадывалась, сидя в автомобиле. Синее небо нависало так низко, что, казалось, лежало прямо на крышах домов. Нина посмотрела на часы, она приехала немного рано, но ничего уже не могла изменить. Жилые помещения постоянных обитателей находились на втором этаже здания с обшитым железом фасадом и с горшками герани на подоконниках. Табличка с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ», выполненная в витиеватом стиле, была прикручена к двери. Нина позвонила в дверной звонок, его звук эхом отдался внутри здания.

Ей открыла женщина ее возраста в джинсах и эргономичной обуви. В руке она держала связку ключей, а лицо ее выражало все, что угодно, только не радость по поводу их встречи.

– Эвелина Гранквист? – спросила Нина.

– Все правильно, – ответила женщина.

Она директорствовала здесь и уже четыре года была также опекуном Ингелы Берглунд.

– Нина Хофман, – представилась Нина и протянула руку. – Извини, что я немного рано, но автострада оказалась совсем свободной…

– Входи, – коротко сказала Эвелина Гранквист и направилась в сторону помещения, выглядевшего как кухня.

Ее движения были порывисты, она немного раскачивалась на ходу и явно чувствовала себя неуютно в присутствии свалившегося как снег на голову посетителя.

– Переобуйся, – бросила Эвелина через плечо.

Она говорила на местном диалекте, медленно и певуче, очень похоже на Ивара Берглунда.

Нина остановилась около входной двери. Попыталась разобраться, в какого рода учреждение попала. На стенах коридора висели заключенные в рамы картины, которые его обитатели, вероятно, нарисовали сами, а также большая доска объявлений с именами, фотографиями и описанием различных мероприятий и новостей: «Сандра поднялась на Змеиную гору!» и «Сегодня булочки пек Петер!». Слева находилось что-то вроде общей гостиной, откуда слышались громкая речь и смех. Там работал телевизор.

– Хочешь кофе? – спросила директриса, не глядя на Нину. Этот вопрос в силу воспитания и общей культуры стал, вероятно, настолько традиционным для нее, что она не смогла не задать его даже нежеланному полицейскому из Стокгольма.

– Спасибо, с удовольствием, – ответила Нина и сняла туфли.

Мужчина с синдромом Дауна высунул голову из гостиной и посмотрел на нее.

– Привет, – сказала Нина. – Меня зовут Нина, а тебя?

– Петер не разговаривает, – недовольно буркнула Эвелина из кухни.

Мужчина ушел в гостиную и закрыл за собой дверь. Телевизионные голоса теперь зазвучали тише и напоминали глухое бормотание.

Пол в коридоре был покрыт светлым ковролином, его поверхность оказалась холодной и реагировала громким шуршанием, когда одетые только в носки ноги Нины скользили по ней. Кухня выглядела самой обычной, как на любой вилле, а не в казенном учреждении. На столе стояли две чашки с кофе и тарелка с плюшками с корицей, вероятно испеченными Петером.

Эвелина Гранквист закрыла за Ниной дверь.

– Мне казалось, я все ясно объяснила вчера, – сказала она. – Я возражаю против допроса Ингелы, она не может быть свидетелем в суде.

Нина села за стол, взяла плюшку и откусила от нее.

– У тебя есть полное право иметь свое мнение по данному вопросу, – сказала она.

– Насколько я слышала, ты затребовала историю болезни Ингелы, чего ты, собственно, добиваешься? Вы же все равно не думаете, что Ингела имеет какое-то отношение к делу, в котором обвиняют ее брата?

Нина откусила большой кусок от плюшки и внимательно посмотрела на сидевшую напротив нее женщину, у которой руки и ноги были перекрещены, явно показывая, что она приготовилась защищаться. Раздраженная и обиженная, пожалуй, также печальная и взволнованная.

– Я не верю, что Ингела имеет хоть какое-то отношение к делишкам Ивара, – сказала Нина. – А нет молока к кофе?

Эвелина Гранквист сжала челюсти так, что желваки заходили на щеках, но встала, подошла к холодильнику и достала открытый пакет с молоком.

– Спасибо, – сказала Нина и до краев наполнила им свою чашку.

Она сделала глоток, от холодной добавки кофе стал не таким горячим и поменял цвет на серый, какой имеет грязная вода после мытья посуды.

– Но почему тогда ты здесь? – спросила директриса.

Ее руки больше не перекрещены.

– Ради Ингелы, – ответила Нина.

Глаза Эвелины Гранквист расширились. Нина сидела молча, жевала плюшку, ждала реакции противной стороны.

– Как… что ты имеешь в виду? – спросила наконец ее собеседница.

Нина потянулась за салфеткой и вытерла сахарную обсыпку с губ.

– Предварительное расследование преступления, в котором обвиняется Ивар Берглунд, продолжается уже более года. В нем задействован десяток следователей, и никто из них пока не вспомнил об Ингеле.

Она вперилась взглядом в директрису, в душе надеясь, что это была правда.

– Я сказала «нет», когда они хотели допросить ее, – резко произнесла Эвелина Гранквист. – Объяснила им, что у них ничего не получится.

– Именно это я имею в виду, – сказала Нина. – Никто не настоял на разговоре с ней.

– Она ничего не знает о делах брата.

– Сейчас ты рассуждаешь точно так же, как эти следователи. Ты говоришь вместо Ингелы, словно знаешь лучше, чем она.

Директриса скрестила руки и ноги снова.

– Это ради Ингелы, – уверила она. – Я не хочу, чтобы она волновалась.

– Твое беспокойство вполне понятно, – кивнула Нина.

– У меня хорошие отношения с Ингелой, она мне доверяет. Почему я должна пускать тебя к ней?

Нина выпрямила спину.

– Все, кто работает по данному случаю, обошли своим вниманием Ингелу Берглунд, как умалишенную. Я считаю такое отношение неуважительным.

Директриса поджала губы.

– Я не понимаю, почему это столь важно. Ничто сделанное этим парнем не может оправдывать ваше желание побеспокоить Ингелу.

Нина внимательно посмотрела на нее.

– Его обвиняют в убийстве опустившегося мужчины в Наке в прошлом году, – произнесла она тихо. – Преступник пытал свою жертву, выдрал ногти, подвесил голой над муравейником и обмазал медом. Причиной смерти стало удушение с помощью пластикового пакета. Мы будем рыть носом землю, лишь бы найти преступника, даже если это означает тронуть твои чертежи.

Эвелина вытаращила на нее глаза.

– Ивар Берглунд подозревается в нескольких преступлениях, – продолжила Нина. – Пока еще мы не нашли достаточно доказательств для предъявления ему новых обвинений, но нам удалось привязать его к нанесению тяжких телесных повреждений политику Ингемару Лербергу в Сальтшёбадене в прошлом году, я не знаю, читала ли ты об этом случае в газетах?

Эвелина моргнула несколько раз, пожалуй, искала что-то в своей памяти. Нина не стала дожидаться ее ответа.

– Преступник раздвигал Лербергу ноги, пока мышцы не порвались. Ему связали руки за спиной и подвесили за запястья, в результате чего оба плеча вышли из суставов. Его били по ступням, сломали ему пять ребер и челюсть и выкололи глаз. Он все еще лежит в коме, год спустя, с тяжелыми травмами мозга. К сожалению, дышит сам, а потому его мучения нельзя прекратить, просто выключив аппарат искусственного дыхания.

Лицо директрисы побелело. Она потупила взгляд.

– Жена Ингемара бесследно исчезла, вероятно, Ивар Берглунд убил и ее тоже, – продолжила Нина. – Трое его детей живут в приемной семье. Никто не приходит к нему в больницу. Пусть это и не играет никакой роли, он ведь, скорее всего, полностью выключен из окружающего мира…

Эвелина Гранквист встала и отошла к мойке, налила себе стакан воды и выпила залпом. Потом села снова.

– Ингела не может находиться в зале суда и свидетельствовать, – сказала она тихо. – Из этого ничего не получится. У нее случаются приступы, стоит ей разволноваться.

– Ее никто не собирается вызывать в суд, – успокоила ее Нина. – Процесс почти закончен. Я просто хотела бы поговорить с ней, спросить о том, как они росли вместе.

Она подумала о Петере, приготовившем плюшки, которые она ела, может, Ингела тоже не умела говорить?

Эвелина Гранквист посмотрела на нее, водя пальцами над кофейной чашкой.

– Что именно ты хочешь знать?

– Как все происходило в детстве Ингелы, каким был Ивар. Как думаешь, она сможет ответить на несколько вопросов о своем детстве?

Директриса потянулась за плюшкой. Нина взяла валявшуюся на столе бумажку и скатала ее в маленький твердый шарик.

– Я, конечно, получу историю болезни, – сказала она. – Это просто вопрос времени. Ты можешь помочь мне или нет?

Эвелина опустила глаза.

– Ингела отличается от других, – сказала она. – Диагноз неясен, у нее несколько расстройств, синдром дефицита внимания и гиперактивности с признаками аутизма, возможно, в результате асфиксии при рождении, кто знает. Ее ай-кью достаточно высок, почти на нормальном уровне, хотя она не очень хорошо общается с другими людьми. Гораздо лучше у нее получается это с животными. Но Петер – аллергик, поэтому она не может держать собаку здесь, и это большая печаль…

Она замолчала. Нина по-прежнему сидела на своем месте, не шевелилась.

– Ты хочешь присутствовать, когда я буду разговаривать с ней? – спросила она. – Ты имеешь право находиться там, но это вовсе не обязательно.

– Она у себя в комнате, – сообщила Эвелина Гранквист, поднялась и пошла к выходу, ее туфли плотно прилегали к пластиковому полу.

Нина последовала за директрисой в коридор и вверх по лестнице. В гостиной кто-то начал петь.

Комната Ингелы Берглунд находилась в самом конце темного коридора с дверьми по обе стороны. Эвелина Гранквист постучала.

– Ингела? К тебе посетитель. Здесь одна девушка, и она хочет поговорить с тобой. Мы можем войти?

Никакого ответа.

Эвелина Гранквист открыла дверь. Поток света вырвался в коридор.

– Привет, Ингела, – сказала она и шагнула через порог.

Нина задержалась в дверях. Комната была светлой и приятно меблированной, в ее интерьере преобладали розовый и голубой цвета.

Директриса подошла к женщине, которая сидела перед окном и смотрела наружу. Она положила руку ей на плечо и наклонилась вперед.

– Ингела, к тебе посетительница. Она приехала сюда из Стокгольма, чтобы навестить тебя.

Небольшого роста коренастая хозяйка комнаты, одетая в розовый спортивный костюм, телосложением, а также цветом светло-коричневых с проседью волос напоминала Ивара Берглунда. Она повернула голову и бросила на Нину застенчивый взгляд.

– Привет, Ингела, – сказала Нина. – Меня зовут Нина, я хотела бы поговорить с тобой, можно?

У женщины были такие же глаза, как и у ее брата, но с гораздо более открытым взглядом. Она торопливо отвернулась.

– Я не люблю чужих, – ответила она.

Она говорила на том же самом диалекте, как директриса и ее брат.

Нина достала свой мобильный телефон и включила функцию записи.

– Допрос Ингелы Берглунд, – сказала она, – в доме инвалидов Бломстергорден в Лулео, среда 3 июня, время 10.15. На допросе присутствует ее опекун Эвелина Гранквист.

У Эвелины Гранквист покраснели щеки, но она не стала протестовать.

Нина сунула мобильник в карман пиджака, микрофон был очень чувствительный и прекрасно работал через ткань. Она принесла стул с другого конца комнаты и села рядом со своей свидетельницей, так чтобы они могли смотреть на улицу вместе. Под окном находилась парковка, Нина увидела свой автомобиль за чахлой березой. Ингела Берглунд не обращала на нее никакого внимания.

– В детстве у меня была собака по имени Зорро, – сказала Нина и посмотрела на свой автомобиль. – Зорро означает «лисица» по-испански, а я жила в Испании тогда и считала, что моя собака выглядит как лисичка. Она была рыжей.

Нина сидела неподвижно, не спуская взгляда с машины, судя по духоте и спертому воздуху в комнате, ее давно не проветривали. Вскоре она почувствовала, как Ингела Берглунд скосилась на нее.

– Зорро и я играли каждый день, – продолжила Нина. – Он стал моим лучшим другом, научился плавать и приносить мячи из моря. Зорро любил все мячи, но особенно красный, пожалуй, поскольку они имели почти одинаковый цвет…

Теперь Ингела Берглунд уставилась на нее широко открытыми глазами. Нина повернула голову и встретилась с женщиной взглядом, но та сразу же отвернулась.

Нина снова занялась изучением своего автомобиля.

– Ты любишь собак? – спросила она.

Ингела Берглунд кивнула.

– Свидетельница кивает, – сказала Нина. – У тебя есть собака сейчас?

Ингела Берглунд фыркнула.

– Петер, он болеет из-за собак, чертов глупышка Петер.

Эвелина открыла рот, вероятно, с целью поправить женщину. Нина торопливо подняла руку, чтобы остановить ее.

– Как звали твою собаку, когда ты была маленькой? – спросила Нина.

– Бустер, – сразу же ответила Ингела.

– Она была твоей собакой или Ивара тоже?

Она фыркнула снова:

– Собака Ивароарне умерла.

Она произнесла имена братьев одним словом.

– Ивара и Арне, – повторила Нина. – Как жаль, что их собака умерла.

Ингела Берглунд уставилась в окно.

– Это была главным образом собака Ивара или Арне? – спросила Нина.

– Ивароарне, – ответила Ингела Берглунд. – Ивароарне. Они одинаковые.

Радиатор отопления работал, несмотря на время года. Теплый воздух поднимался от него прямо в лицо Нины.

– Ивар и Арне, – сказала она. – Твои братья. Это была их общая собака?

Ингела Берглунд неуклюже поднялась со стула, семенящей походкой удалилась к своей кровати и легла на нее спиной к комнате. Нина смотрела ей вслед, коренастое туловище, седовато-коричневые волосы. Они одинаковые? Эвелина Гранквист поспешила к женщине, положила ладонь ей на руку.

– Ингела, как дела?

Нина поднялась, подошла к краю кровати и села.

– Что случилось с собакой Ивара и Арне? – спросила она.

– Она…

Тело женщины сжалось в комок, руки и ноги начали дрожать.

– Инструмент, – прошептала она. – Инструмент отца, пила…

Нина достала магнитофон.

– Что Ивар и Арне сделали с пилой?

Глаза женщины расширились, она уставилась в потолок.

– Лапы, – сказала она. – Он пытался ходить без лап.

Нина наклонилась над ней.

– Бомба, – пропыхтела женщина. – Они взорвали бомбу. В Наусте.

– Как ты сказала, Наус?..

Директриса шагнула вперед и оттолкнула Нину в сторону.

– Ингела, – произнесла она громко и четко. – Я здесь. Я здесь, Ингела.

Она села вплотную к ней, положила руки на плечи женщины.

– Тебе нечего бояться, нечего бояться…

Руки и ноги женщины судорожно дергались, из горла вырвался гортанный звук, она захрипела, а потом начала кричать.

Она кричала, и кричала, и кричала, в то время как Нина медленно спускалась на первый этаж, а персонал спешил в другом направлении.

Ноги Томаса касались асфальта в постоянном ритме со скоростью примерно семь минут на километр. Это было не так быстро, чтобы он пыхтел, как загнанная лошадь, но достаточно, чтобы его свитер скоро стал влажным от пота и прилипал к груди, а мокрые волосы упали на глаза.

Опять же он вспотел, поскольку бежал вдоль берега по променаду в наряде с длинными рукавами, с протезом в спокойном положении со слегка согнутыми пальцами, отчего они выглядели точно как кулак правой руки. Ноги у него были мускулистыми и загорелыми, всего в двух подъездах от своей ужасной квартиры он обнаружил солярий и взял в привычку посещать его несколько раз в неделю, загар придавал ему в меру спортивный вид.

Он чувствовал провожавшие его взгляды, как мужчин, так и женщин. Оставалось только удивляться, что многие еще помнили о нем, пусть прошло уже полтора года с тех пор, когда все случилось. Тысячи новых людей за это время появлялись в программах новостей и на газетных страницах, он же стал одним из тех, кто надолго задержался в людском сознании, правительственный чиновник, которого похитили и искалечили, но он все равно сбежал от своих похитителей. По-настоящему героическая история.

Американка, говорившая в мобильном приложении, просветила его, что он пробежал два и одну десятую километра за пятнадцать минут, то есть ему удавалось выдерживать правильный ритм.

Томас стал шире ставить ноги, немного увеличил темп.

Он не собирался идти на службу сегодня.

При мысли о работе у него сразу же появилось неприятное ощущение в животе.

Завтра он должен был представить выводы своего исследования на заседании правительства, выступить в роли докладчика, сидеть за одним столом со всеми министрами, с его торца напротив премьера, и объяснять, как важны и хорошо продуманы предлагаемые им изменения к закону. Правительство похвалило бы его работу, а потом результаты его труда отправили бы на рассмотрение в риксдаг, где пять десятков инстанций обдумали бы их и высказали свои замечания и мнения. Он был готов и к кнуту, и к прянику, и к конструктивным идеям, но Халениус остановил его, преградил ему дорогу.

Томас ощутил горький привкус во рту. Его ноги с равными промежутками касались земли. Риддарфьерден блестел слева от него, он бежал мимо женщин с детьми, с интересом смотревших ему вслед.

Он дал бы большую пресс-конференцию в конференц-зале правительственной канцелярии, вместе с министром, официально отвечавшим за все исследование, но ведь это он выполнил работу, и именно ему пришлось бы отвечать на вопросы. Он появился бы и в «Раппорте», и в «Актуэль», и в новостях на ТВ-4, наверняка и в утренних газетах (только не в «Квельспрессен», желтый листок Анники занимался только убийствами и скандалами, а не серьезными вещами вроде изменений к закону).

Но пресс-конференцию отменили и забронированное для нее время в конференц-зале, наверное, заняли чем-то другим.

Он смог бы написать статью для полемического раздела «Дагенс нюхетер» и, честно говоря, уже приготовил текст, набросал черновик, который Ден Люфта привела в божеский вид, она умела отлично формулировать свои и чужие мысли. (Да, они не получили напрямую добро из газеты, там сначала хотели прочитать его творение, но редактор взял бы его, Томас был абсолютно уверен в этом.)

Если бы не Джимми Халениус. Шеф забрал его семью, пока Томас находился в плену у террористов в Сомали, и теперь он не мог видеть, как растут его дети…

Женщина в мобильном приложении заговорила снова, он пробежал два и шесть десятых километра за двадцать минут, а значит, отставал от своего графика. Томас решительно увеличил темп, ему требовалось поддерживать форму, претило выглядеть жертвой.

Он не собирался идти на вечеринку к Софии, не имел никакого желания оказаться среди ее чопорных, похожих друг на друга друзей из финансовых кругов. Конечно, София была красивой и состоятельной женщиной, но удивительным образом и бесхарактерной одновременно. И Томаса это не устраивало. Ему нужна была своеобразная женщина. Вроде Анники, но с классом и стилем.

Его мобильник завибрировал в заднем кармане шорт, он взял его с собой на пробежку не только ради приложения Runkeeper, для работы было важно, что его всегда могли найти.

«Легка на помине», – подумал он, бросив взгляд на дисплей.

– Привет, Анника, – буркнул он и перешел на шаг.

– Привет, – сказала его бывшая супруга. – Не помешала?

– У меня есть минута, – ответил он довольно резко.

– Ах, как хорошо, послушай, я хотела попросить тебя об одном деле…

Он непринужденно размахивал крюком, пока шел.

– Конечно, о чем речь?

– Ты помнишь, что дети придут к тебе сегодня вечером?

Вот черт, об этом он и забыл.

– Как хорошо, что ты звонишь, – сказал он. – Я как раз собирался обсудить с тобой это.

– Только не говори, что снова забыл о них!

– Я не знаю, рассказывал ли тебе Джимми о моем исследовании, но с ним возникли кое-какие проблемы, и в результате…

– Томас, если ты не хочешь заботиться о детях, лучше прямо скажи об этом. Калле невероятно расстроится, когда ты дашь задний ход.

– Нет, все нормально, – сказал Томас. – Дети могут приходить.

– Ты пойдешь на прием к Софии?

Томас резко остановился у причала, две школьницы смотрели на него и хихикали. Он отвернулся, спрятал крюк за спину.

– А ты? – спросил он непринужденно.

– Да, я во всяком случае приглашена, но вопрос в том, успею ли, собственно, поэтому и звоню… Я в Каструпе, мне необходимо сделать одно дело в Копенгагене сегодня, а Джимми понадобилось уехать в Брюссель, поэтому у меня просьба к тебе, мне нужна помощь…

Ну вот, начались хождения вокруг да около! Он с нетерпением ждал продолжения.

– Да, и что?

– Якоб и Серена умеют пользоваться плитой и готовить еду сами, не в этом дело, но они бывали у Софии и хотели бы тоже пойти и поздравить ее…

Томас рассеянно скользнул взглядом по зеркальной поверхности озера Меларен, у него и мысли не возникло бы посетить свою бывшую любовницу, если бы не ее имейл, никогда не знаешь, чего от кого ожидать.

– Ага, и что надо…

– Я понимаю, это так неожиданно и некстати, мне ужасно жаль, но не мог бы ты взять их с собой к Софии, когда будешь забирать Эллен и Калле, что скажешь?

Томас с шумом выдохнул воздух: вот так номер! Ему предлагали понянчиться с детьми Халениуса?! Они с Анникой не только отняли у него собственную семью, но теперь хотят, чтобы он позаботился и об их семействе тоже!

И она звонила из международного аэропорта Копенгагена, считала дело решенным! Надо же быть такой наглой!

– Конечно, – сказал он коротко. – Я могу это сделать. Мне все равно надо идти туда.

Анника отреагировала на его слова громким вздохом облегчения, треском отозвавшимся в телефоне.

– Ах, господи, как здорово, тысяча благодарностей. Ты действительно спас ситуацию. Увидимся вечером?

Они прекратили разговор, и американка рассказала, что он пробежал два и семь десятых километра за двадцать пять минут.

Он шел между сосен на полусогнутых ногах, пригнувшись, как Сигнар Аллас учил их, когда они выслеживали лисицу зимой. Земля была не суглинком с валунами, как дома, а более глинистой, твердой, и казалось, он движется по леднику. Несмотря на приличный вес, он не испытывал проблем с равновесием, знал, что ноги не подведут. Ветер пел в кронах деревьев над его головой заунывную песню об одиночестве, нагоняя на него меланхолию. Он рассеянно скользнул взглядом вверх по могучим стволам, они все были прямые, как флагштоки, один к одному, судя по ним, за лесом хорошо ухаживали. Он, возможно, простоял уже шестьдесят – семьдесят лет, еще немного, десятилетие или два – и стал бы годен для вырубки.

Он глубоко вдохнул, наполнив легкие запахом хвои.

В его душе шевельнулось нечто похожее на жалость к лесу, предназначенному пойти под топор. Если не трогать его, он простоял бы немало, несколько сотен лет и еще столь же долго в виде сухостоя, когда его деревья с годами становились бы все более и более хрупкими, а потом он лег бы на землю, и она поглотила его, но на это ушло бы еще столетие.

Комар жужжал у его уха, он шлепнул себя ладонью по голове, около большого пальца осталось пятно крови диаметром сантиметр. Интересно, кого укусила эта тварь? В любом случае не его. Животное? Скорее всего, но какое? Здесь не было ни одного человеческого существа в радиусе трех километров, ему ли не знать, он несколько раз пересек эту местность за последние сутки. Шлагбаумы на дорогах не позволяли проехать сюда на машине, и никто не приезжал на велосипеде и не приходил пешком, ведь сезон сбора грибов и ягод еще не начался.

Тяжелая дорожная сумка качалась в его левой руке.

Он подумал о Сигнаре Алласе, парне из саамской деревни Удща, от которого они многое узнали о лесе, им очень нравился Сигнар, и ему самому, и его брату. А отец презрительно относился к саамам и их культуре, он называл их чертовыми лопарями. «Это годится только для лопарей и морских птиц», – говаривал он обычно о чем-то выглядевшем по-настоящему плохо, ругал саамов на чем свет стоит, когда сидел на диване и пил самогон.

Папаша был плохим экземпляром гомо сапиенс, злым и сутулым. Мать была слаба здоровьем и немного не в ладах с головой. Он чаще думал о них в последнее время, сейчас, когда остался один, хотя, честно говоря, едва помнил, как они выглядели. Черты их лиц стерлись из его памяти с годами, голоса потеряли свое характерное звучание, превратились в монотонное бормотание, но он помнил невидимые волны, излучаемые ими, как отзывались в его сердце вибрации души каждого из них.

Лес расступился перед ним, он оказался на открытом пространстве, водная гладь поблескивала впереди. Между стволами деревьев он увидел дом, в отличие от леса, никто не озаботился содержать приусадебный участок в порядке, там царило полное запустение, и оставалось только сожалеть, что один из немногих островков цивилизации в этой глуши выглядел так.

Он был на месте сейчас, с какой стороны ни посмотри.

И желал поскорее закончить со всем.

Анника подняла глаза на фасад интересовавшего ее здания на Кобмагергаде. На самом верху в нем размещалось книжное издательство, первый этаж занимало рекламное бюро, а посередине находилась Ай-Ти-фирма, где работал Робин Бертельссон.

На домофоне было только три кнопки. Она нажала ту из них, рядом с которой красовалась надпись «Думсдей».

Ей ответила женщина на датском. Анника сразу перешла к делу.

– Я ищу Робина Бертельссона, – сообщила она.

– По записи?

– Что?

– По записи? Ты записана на прием?

Анника перевела дыхание.

– Ах нет, ни о каком приеме речь фактически не идет…

– Ты должна записаться на прием на нашем сайте.

Судя по донесшемуся из домофона щелчку, его отключили. Анника сделала шаг назад.

Две молодые женщины вышли из подъезда, она отошла на несколько шагов и встала так, чтобы у нее появилась возможность заглянуть в витрину находившегося поблизости бутика. Пожалуй, не стоило звонить еще раз, в «хитрой» фирме могли заподозрить неладное.

Анника огляделась. Копенгаген имел свое лицо, он не слишком походил на Стокгольм. Дома были низкие и в каком-то смысле похожие друг на друга, старые и красивые, но не помпезные. Что-то вокруг удивляло ее, но она не могла точно сказать, о чем идет речь, возможно, дело было в отсутствии крытых парковок и уродливых новых зданий…

Молодые женщины удалились, они смеялись и беспечно болтали. Анника не поняла ни слова из их беседы. Она почувствовала себя глупой, ведь считала, что шведский и датский практически один и тот же язык.

Ей очень мало приходилось бывать в Дании. Калле уже несколько лет грезил о поездке в Леголенд, но Томас считал амбиции такого рода недостойными. Если отправляться куда-то развлекаться, то в Диснейленд в Париж, так он заявлял, однако, когда Анника собралась забронировать билеты во Францию, заныл, что это слишком дорого, и в итоге они в очередной раз оказались у его родителей в летнем домике в шхерах.

Анника прошла несколько метров до большой площади и повернула назад. Жара сделала мягким асфальт под ее подошвами, и все равно она мерзла. У нее першило в горле и руки дрожали, паническая атака, заставшая ее в кресле психолога, казалось, не прошла бесследно, до сих пор напоминала о себе.

Сумка тяжестью давила на плечо, она опустила ее на тротуар.

Если Робин Бертельссон сегодня находился на работе, то рано или поздно должен был покинуть здание. Ее самолет улетал в Стокгольм в 18.05, у нее хватало времени ждать.

Она рукой смахнула волосы с лица и сосредоточила внимание на доме номер 62.

Группа из четырех мужчин среднего возраста в почти похожих пиджаках вышла из подъезда, они повернули в ее сторону, давая возможность изучить их. Нет, среди них его не было.

Один из парней неправильно истолковал ее любопытство и весело подмигнул. Анника отвернулась.

Мужчина и женщина прошли мимо нее, остановились у подъезда дома номер 62 и набрали код на двери. По его в меру приличной щетине Анника догадалась, что они работали в рекламном бюро.

Она огляделась. Увидела кафе на другой стороне улицы, почему бы ей не взять капучино, хотя тогда могла возникнуть необходимость посетить туалет, а значит, имелась опасность пропустить Робина Бертельссона.

Она достала свой мобильник – никаких сообщений.

Подъезд дома номер 62 открылся изнутри. Анника по-прежнему держала телефон в руке, но следила за дверью уголком глаза. Блондин тридцати пяти лет в футболке с длинными рукавами и брюках камуфляжного цвета почти бегом преодолел тротуар. Анника сунула мобильник в карман. Он?

Мужчина повернул в сторону площади, посмотрел, нет ли машин, и быстро пересек улицу. Анника почувствовала, как у нее открылся рот, но оттуда не вырвалось ни звука. Это точно был он. Анника сделала несколько шагов вслед за ним, увидела, как он зашел в кафе и сказал что-то бармену, оба засмеялись. Датчане – самые счастливые люди в мире, или они ели самые антидепрессивные таблетки.

Она повернулась спиной к кафе, уставилась в витрину бутика. В отражении в стекле видела, как мужчина, вероятно Робин Бертельссон, вышел на улицу с большим бумажным стаканом в руке, он подождал, пока мимо проехало такси, а потом быстро направился к дому номер 62.

Анника подняла мобильный телефон и сфотографировала его, когда он бежал через улицу, глубоко вдохнула и быстрым шагом направилась к подъезду. Она справилась с этим пятнадцать лет назад и сейчас словно стала двадцатичетырехлетней снова.

Парень как раз набирал код на двери, когда Анника догнала его.

– Робин? – окликнула она, вложив нотки удивления и радости в голос.

Мужчина ошарашенно посмотрел на нее. Да, это был он. Никакого сомнения. Ее лицо расплылось в широкой улыбке.

– Господи, Робин, это же ты!

Она бросилась к нему, обняла за шею, прижалась к его груди. Мужчина сделал полшага назад и испуганно отвел руку в сторону, стараясь спасти свой кофе.

– Вот здорово! – воскликнула Анника. – Что ты здесь делаешь?

Мысли хороводом кружились в голове парня, это было ясно по его глазам, он попытался улыбнуться, но без особого успеха.

– Ты не узнаешь меня? – спросила Анника удивленно и даже слегка обиженно. Она всплеснула руками. – Вспомни, Анника… из клуба! На Хантверкаргатан! Боже, как давно это было, прошло уже пятнадцать лет! Я стояла за рулеткой в бикини с блестками…

Она выпятила грудь и постаралась выглядеть соблазнительной, в глазах мужчины вспыхнули огоньки сомнения.

– Черт, – сказал он, – я чуть не испугался.

Анника рассмеялась от всего сердца. Робин Бертельссон понятия не имел, кем она была.

– Извини, у меня и мысли не возникало нагнать на тебя страху. Как дела?

Парень криво улыбнулся и неловко махнул руками.

– Я живу здесь, – сообщил он, – ты знаешь, жена и дети…

Четкий знак: оставь меня в покое.

– Как забавно видеть тебя! – продолжала Анника. – Ты поддерживаешь контакт с кем-то из других?

Он отступил на шаг.

– Других?

– Из клуба! Слышал про Людде, кстати?

Она сделала печальные глаза, он выглядел растерянным.

– О… чем?

– Ты был на похоронах?

Он смахнул волосы с глаз.

– Ага, нет, – бодро ответил он. – Я не ходил на похороны, я…

– Ужасно жаль его. – Анника громко шмыгнула носом. – Чертов рак…

Он кивнул неуверенно. Три женщины вышли из подъезда. Робин Бертельссон взялся за дверь, как бы собираясь войти, но Анника встала у него на пути.

– Йоахим не связывался с тобой в последнее время? – спросила она.

Робин Бертельссон подозрительно посмотрел на нее:

– Нет, это было так давно.

Анника вздохнула.

– По моим последним сведениям, он находился в Хорватии, – сказала она, – работал маклером по недвижимости, ничего себе. Это было сразу после того, как малолетка забрала свое заявление на него…

– Сейчас я должен… – пробормотал Робин Бертельссон.

– Порой я думаю об этом, – сказала Анника тихо, на шаг приблизившись к нему. – Что все солгали, лишь бы защитить его от полиции.

Робин Бертельссон окаменел. Анника улыбнулась и пожала плечами.

– Это было проблемой тогда, вначале, – продолжила она. – Защита преступника называется «пособничеством в совершении преступления», но срок действия по данной статье давно истек. Сегодня все могут рассказать, что произошло в ту ночь, ничем не рискуя.

Она встала совсем близко к нему, его спина почти прижалась к кирпичному фасаду.

– Ты никогда не думал о том, что за смерть Жозефины так никто и не ответил, что Йоахим избежал наказания за убийство, и все из-за свидетелей. В этом есть и твоя вина тоже, ты обеспечил ему алиби на те часы?

Стоявший перед ней мужчина побледнел, его глаза расширились, он судорожно вцепился в стакан с кофе.

– Кто ты? – спросил он. – Что ты здесь делаешь?

Она еле заметно махнула в сторону домофона и логотипа книжного издательства, поблескивавшего на латунной табличке.

– Мне надо написать об этом, – ответила она, – о Жозефине и всем случившемся в ту ночь.

Робин Бертельссон сделал два шага в сторону.

– Боже праведный, – простонал он. – Ты не можешь втягивать меня во все это.

– Ты наверняка думал об этом, – сказала Анника тихо. – И можешь загладить свою вину перед Жозефиной. Если свяжешься с полицией Стокгольма или с прокурором Санной Андерссон и расскажешь, что, собственно, произошло…

Робин Бертельссон повернулся на каблуках и пошел прочь большими шагами. Анника подняла сумку на плечо и побежала за ним.

– Робин, – позвала она громко, – Робин, подумай об этом, ты можешь…

Анника столкнулась с крупной женщиной, прокричавшей вслед ей по-датски «чертова идиотка!», поспешила дальше, схватила его за рукав футболки.

– Робин, подожди…

Он резко остановился, развернулся, рот был крепко сжат и превратился в узкую полоску. Рывком сорвал крышку со своего стакана и плеснул содержимое в Аннику. Она сделала шаг назад, но слишком поздно, горячий напиток попал ей на грудь и на левый рукав. У нее перехватило дыхание от боли, она открыла рот, чтобы закричать, но не смогла, чувствуя, как кофе течет между пальцев и капает на тротуар.

Робин Бертельссон лавировал между людьми, скоро она видела только, как его голова раскачивалась далеко в толпе, а потом он исчез.

Нина вышла на покрашенную в красный цвет лестничную площадку, двери лифта с тихим шумом закрылись за ней. Помещение, где она работала, имело свои уникальные звуки и запахи, скрипы и шорохи эхом отдавались в пустых снабженных электронными замками коридорах. Над ней находился Крунубергский следственный изолятор, занимавший верх здания, а в земле под ней прятались коридоры и большой зал безопасности, используемый, когда маленького, расположенного под крышей, не хватало. В промежутке же сидели все полицейские и следователи, а вместе все это составляло сложный организм, который перемалывал в своих недрах всякое зло – события криминального свойства, связанные с насилием, превращая их в горы материалов, аккуратно разложенных по папкам и годных как для предоставления в суд, так и для хранения в архиве на вечные времена.

Она приложила свою карточку-пропуск к считывающему устройству и набрала код, замок кликнул, и стеклянная дверь в Государственную криминальную полицию открылась. На пути в свой кабинет она выловила из кармана мобильный телефон и набрала номер ответственного дежурного криминальной полиции лена, однако не получила ответа. Задержав дыхание, она заглянула к себе в кабинет и с радостью констатировала, что Джеспер Ву еще не вернулся из своей очередной командировки, а потом выдохнула, сняла пиджак и повесила его на спинку стула. Ее спина была мокрой от пота.

Она села за свой письменный стол, выпила немного минеральной воды и задумалась.

Затем начала с простого поиска с помощью собственного компьютера, вошла в Государственный регистр частных лиц и адресов, попыталась найти всех по фамилии Берглунд, родившихся 28 мая пятьдесят пять лет назад.

Одно совпадение, Ивар Оскар Берглунд, уроженец коммуны Эльвсбюн, сегодня числившийся в Тебю.

Никакого Арне.

Она сжала челюсти, наполнила легкие воздухом.

Все должно сходиться, ей требовалось поискать как-то иначе. Исторический поиск, те же критерии…

Кружок закрутился на экране.

Ни одного совпадения в списке.

Она вышла из регистра, оставила пальцы на клавиатуре, пока думала.

Ее подразделение имело доступ ко многим базам данных, как шведским, так и международным (не всегда на законных основаниях), но в данном случае речь не шла о чем-то засекреченном. Она написала данные Арне Берглунда на листке бумаги, прихватила с собой распечатку личных данных Ивара Берглунда и свой пропуск и вышла в коридор, спустилась на этаж на синюю лестничную площадку и вошла в центр связи. В комнате царил полумрак, она освещалась за счет горящих экранов и света, пробивавшегося из расположенного по соседству зала. Несколько коллег, из которых часть была одета в гражданское, а двое в униформу, сосредоточенно барабанили по клавиатурам компьютеров, неотрывно следя за мониторами.

– Привет, Нина, тебе нужна какая-то помощь? – спросил ее одетый в гражданское мужчина с усами.

Она улыбнулась ему и передала бумагу с именем и местом рождения Арне Берглунда.

– Можно найти этого человека в регистре народонаселения? – спросила она. – Его нет в базе данных частных лиц и адресов, поскольку он эмигрировал из страны в конце восьмидесятых или начале девяностых и умер двадцать лет назад.

Обладатель усов взял у нее листок и сел перед монитором. Нина обвела взглядом комнату в надежде найти какую-нибудь табличку с именем и выяснить, как его зовут, но не заметила ничего похожего.

Она задержала дыхание, пока мужчина с помощью пароля вошел в программу и запустил поиск, компьютер выполнил задачу и замигал.

– Ты уверена относительно даты рождения? – спросил усатый.

– Нет, – ответила она.

– Но он умер, ты говоришь? Тебе это доподлинно известно?

– Он погиб в автомобильной аварии в Альпухаррах двадцать лет назад…

– Что это за Альпу такие?

– Горы к югу от Гранады, в Андалузии, на самом юге Испании.

Она подождала, пока он вышел из одной системы и вошел в другую. Страница загрузилась.

– Нет, – сказал он. – Нет никакого Арне Берглунда с такими данными здесь.

– А ты не мог бы попробовать ввести Ивара Берглунда, та же дата рождения, и посмотреть информацию по семье?

Вентилятор компьютера зажужжал.

– Да, он есть здесь. Родители Ларс Торе Берглунд и Лилли Эми Берглунд, умерли в 1979 году в лене 25, коммуне 60, приходе 02.

Лен Норботтен, коммуна и приход Эльвсбюн.

– Можно посмотреть его братьев и сестер?

Усатый покачал головой.

– Нет. Тебе надо попробовать в Государственном архиве.

В церковных книгах, значит.

Усатый возвратил ей бумажку с данными. Когда она приняла ее, он не сразу выпустил ее из пальцев.

– Я могу еще что-то для тебя сделать?

Нина почувствовала, как уголки ее рта напряглись.

– Огромное спасибо, – сказала она, потянула к себе листок бумаги и пошла назад тем же путем, каким и пришла.

Лен Норботтен относился к отделению Государственного архива, находившемуся в Хернёсанде. Она нашла номер телефона в Интернете, попросила соединить ее с научным отделом и попала в телефонную очередь. К счастью, недлинную, у людей хватало других занятий в теплый июньский денек помимо поиска родственников. Она представилась, назвав имя и должность, объяснила, что искала дату рождения ныне покойного Арне Берглунда и что эти данные, вероятно, находились в книге рождений и крещений или книге смертей и похорон лена 25, коммуны 60, прихода 02.

Женщина на другом конце линии тянула с ответом.

– Да-а, – сказала она, – а ты не могла мы приехать сюда и поискать сама?

– Я работаю в Государственной криминальной полиции в Стокгольме, – сообщила Нина. – Для меня очень важно, чтобы ты смогла мне помочь.

– Конечно, я могу сделать это. Если ты заполнишь формуляр на нашей домашней странице, мы предоставим все данные примерно через две недели.

– Речь идет о расследовании серьезного преступления, – объяснила Нина. – Человек, сведения о котором мне необходимы, подозревается в совершении убийства в Наке в прошлом году.

– А разве он не умер?

Нина неслышно перевела дух.

– Я подожду у телефона.

На все ушло десять минут, потом женщина взяла трубку снова.

– Я нашла книгу крещений, – сообщила она. – Арне Юхан Берглунд родился 28 мая, ему было бы пятьдесят пять сегодня. Он умер 6 октября в возрасте тридцати пяти лет.

Нина записала все это на бумаге с датой рождения Ивара.

– Спасибо за помощь, – сказала она и положила трубку.

Потом направилась прямой дорогой к Юханссону и постучала к нему в дверь:

– У тебя есть время?

Секретарь сидел склонившись над своим письменным столом. Он печально на нее посмотрел. Она встала перед ним и постаралась взять себя в руки и говорить спокойно.

– По-моему, у меня есть ответ относительно ДНК-пробы из Орминге, – сказала она. – Ивар Берглунд и его брат Арне были однояйцовыми близнецами.

Юханссон посмотрел на нее. Она протянула данные Ивара Оскара Берглунда, рожденного 28 мая, и Арне Оскара, рожденного 28 мая, в том же месте в тот же год.

Юханссон изучил представленную ему бумагу.

– Арне эмигрировал в Испанию как раз перед тем, как регистр народонаселения перешел в ведение налогового департамента, то есть в 1991 году, – продолжила она, стараясь сохранить деловой тон. – Он не остался в обычных базах данных, и никто не подумал специально его проверить.

– Что-то я не понимаю, – сказал Юханссон, возвращая распечатку.

Нина села на стул напротив него.

– Это объяснило бы пробу ДНК из Орминге, профиль практически идентичен, но не совпадает полностью, на нашей ДНК сказываются состояние окружающей среды, в которой мы живем, заболевания, и наше благосостояние, и дурные привычки…

– Нина, – перебил Юханссон, – это не объясняет ничего. Этот человек мертв уже двадцать лет.

Нина попыталась расслабить плечи.

– Я знаю, он разбился на машине, но нам надо проверить эту аварию, какие полицейские структуры расследовали ее?

Юханссон вздохнул:

– Почему ты думаешь, что они гомозиготные?

– Гомо?..

– Идентичные.

Он снова взял ее бумагу, потом вопросительно посмотрел на Нину. Нет, одинаковая дата не означала, что они были однояйцовыми.

– Ингела Берглунд, – сказала Нина. – Они одинаковые. Это ее слова.

Юханссон внимательно посмотрел на нее поверх очков.

– Они одинаковые?

– У Ингелы проблемы с общением, – сказала Нина. – Стоило труда допросить ее.

Юханссон открыл дело Ивара Берглунда.

– Я думаю, ты усложняешь относительно совпадения ДНК, – сказал он. – Она просто настолько близка, насколько возможно, 99 процентов.

– Не мог бы ты проверить обстоятельства аварии в Испании? – спросила Нина. – Просто узнать, что произошло?

Секретарь вздохнул.

– Я могу узнать, но особо не надейся. Хорошо, если мы получим ответ до конца года.

Нина встала, попыталась улыбнуться.

– Дежурный из криминальной полиции лена искал тебя недавно, – сообщил Юханссон и приготовил себе порцию жевательного табака. – Дело касалось поисков мобильного телефона, – добавил он.

– Спасибо, – сказала Нина и вышла из комнаты с таким ощущением, словно получила выговор.

Она вполне могла ошибаться и прекрасно осознавала это.

Пожалуй, гонялась за призраком.

Поезд миновал Эрестад и приближался к Торнбю. Анника посмотрела на часы, ее самолет в Стокгольм улетал в 18.05. Она видела собственное отражение в оконном стекле, в ее распоряжении имелось четыре с половиной часа. Взгляд упад на футболку: кофе почти высох, отчего ткань стала жесткой и потеряла эластичность. Она решила купить себе новую.

Кондуктор медленно двигался по вагону. Анника прислушалась: ага, он говорил по-шведски.

– Этот поезд, конечно, идет до Мальмё? – спросила она, когда он проверил ее билет.

– Само собой, милая, – ответил он, – и даже до Гёте-борга.

Торнбю оказалась современной станцией из камня и серого бетона, в холодном как лед скандинавском стиле.

Она никогда не была в Мальмё. Ее газета имела собственную редакцию там, тамошними насильственными преступлениями, разборками спортивных фанатов и уличными потасовками занимался местный персонал.

Анника ужасно мало знала о самом городе, ее сведения о нем ограничивались фрагментами из старых заголовков и мифов и, вероятно, не соответствовали действительности, самый опасный город Швеции, гетто Русенгорд, футбольная команда, игравшая в Лиге чемпионов, враждебное отношение к инородцам и закрытая судостроительная верфь, и Златан Ибрагимович, конечно.

Почему Биргитта перебралась туда? Никто в их семье не имел никакого отношения к Мальмё. Возможно, родня или знакомые Стивена проживали там. Она не видела ничего странного в их попытке переехать в Норвегию, многие шведы делали это с целью заработать деньги, но Мальмё?

Она всегда считала, что знала свою сестру, догадалась, когда у той впервые случилась менструация, представляла, какие блюда вызывают у нее отвращение, как она напевала, когда делала макияж, и как плакала во сне.

Почему она выбрала именно Мальмё? Что делала там? Кем стала?

Поезд рывком тронулся с места.

Анника достала мобильный телефон – никаких сообщений, обнаружила, что в поезде есть вай-фай. Она вошла на страницу Биргитты на «Фейсбуке». Там доминировали фотографии ее владелицы, селфи и снимки с зеркала, красивое лицо Биргитты и белокурая шевелюра повсюду, почти всегда улыбка, всегда красивая одежда. Анника обратила внимание на летнее фото из кафе под открытым небом, ветер развевал длинные волосы сестры, судя по ракурсу и расстоянию, его сделала не она, а кто-то другой. Глаза блестели, она смеялась. Анника перелистала назад, там находились детские снимки. Ее взгляд остановился на одном из них, где она сама тоже присутствовала, сделанном на пляже озера Таллшён. Они с Биргиттой сидели рядом на синем одеяле, завернутые каждая в свое полотенце, и ели мороженое. Биргитта кокетливо улыбалась в объектив, Анника смотрела в сторону, ее лицо было снято в профиль. Она помнила тот случай, одеяло, которое кололось, самый жаркий день в году. Папа сфотографировал их.

Анника кликнула на данные о хозяйке страницы: Биргитта не сообщила, что переехала в Мальмё.

В конце вагона загорелась табличка «Следующая станция Каструп».

Люди вокруг собрали свои вещи, закрыли сумки, проверили паспорта и билеты. Поезд замедлил ход и остановился. Сидевший рядом с ней мужчина застонал и поднялся.

Анника осталась на своем месте.

В вагоне стало тихо, когда большинство пассажиров вышло, стоянка длилась минуту, наполненный запахом горелой резины ветер ворвался внутрь через открытые двери.

Потом они с шумом закрылись, Анника зажмурила глаза.

Она ничего не знала об отношениях Стивена и Биргитты, даже как они встретились. Сама тогда уже переехала, покинула Хеллефорснес, Свен был мертв. Она видела Стивена только однажды, когда он и Биргитта опоздали на поезд после концерта «Раммштайна». Они заявились к ней оба сильно пьяные, Стивен чуть не заснул у нее на диване, Биргитта умоляла не препятствовать ему, иначе он мог рассердиться. Халениус выставил их из квартиры, представившись полицейским, отчего Стивен мгновенно протрезвел. Вся ситуация подсказала ей, что Биргитта боялась супруга, а он явно не дружил с законом, но ее точка зрения вряд ли могла считаться объективной.

Может, она путала себя с Биргиттой? Видела насильника в каждом любителе выпить?

Она открыла глаза. Небо окружало ее, в какое окно ни посмотри. Они как раз выехали из туннеля, и, слившись с водами Эресунна, оно образовало единое синее пространство с узкой полоской суши у горизонта. Там угадывались высотные дома, и дороги, и атомная электростанция, вероятно Барсебек, ее же вроде закрыли?

Где-то здесь проходила граница между Данией и Швецией, возможно, Анника как раз сейчас пересекала ее. Она смотрела вдаль над водой, отпустила мысли в свободный полет.

Биргитта была в ее квартире в Сёдермальме дважды, когда оставляла и забирала Дестини до и после поездки на поиски работы в Осло. И тогда выглядела усталой, что было неудивительным состоянием для самой Анники, но она никогда раньше не замечала ничего подобного у сестры. Биргитта, всегда приходившая в восторг от красивых вещей, увидев их хрустальную люстру, и произведения искусства, и настоящие ковры на полу, сказала: «Умненькая Анника с хорошей работой, сейчас преуспела и в личной жизни».

О Стивене она знала только то, что он никогда не пахал в поте лица, а постоянно числился больным и подрабатывал «по-черному» в строительном секторе, в чем не было ничего необычного в регионах с умирающей промышленностью.

Ее взгляд упал на небрежно сложенную газету, лежавшую на сиденье напротив, это оказался свежий номер «Квельспрессен» из так называемого лесного тиража. Она взяла его и открыла на полосах шестнадцать и семнадцать. В нем доминировало ее интервью с Кьеллем Линдстрёмом, они сделали основной упор на его точку зрения о том, что приговоры в отношении Густава Холмеруда являлись судебной ошибкой. То, что, по мнению полицейских, они знали, кто убил Жозефину, ночной редактор задвинул на второй план, оставил в статье, но не в заголовке. Такая его позиция не заслуживала особой критики, для обывателя свежий серийный убийца выглядел интереснее, чем убитая пятнадцать лет назад девушка, но только не для нее.

Внезапно Анника увидела справа затонувшее у самого моста судно. Она забыла про газету и машинально втянула носом воздух, это была рыбацкая посудина, севшая на мель и опрокинувшаяся на бок. Анника поднялась с сиденья, чтобы лучше видеть. Выкрашенный белой и синей краской корпус не выдержал удара, мачта отвалилась. Она торопливо огляделась, другие пассажиры сидели, уткнувшись в свои телефоны, или рассеянно смотрели в небо. Анника поняла, что суденышко лежало там давно. Знакомая остальным трагедия больше не вызывала у них волнения или страха.

Слегка смущенная, она обратилась к своему телефону снова вернулась на страницу сестры. Биргитта Бенгтзон не обновляла статусы целый год. Живя в Хеллефорснесе, она была довольно активна на «Фейсбуке», почему прекратила?

Поезд затормозил и остановился, Анника оторвала глаза от дисплея, первая станция на шведской стороне, или последняя, как посмотреть.

Ее мобильник ожил, но это была не Биргитта, а Калле. Его интересовало, действительно ли вечером придется ехать к папе. Анника внезапно почувствовала себя виноватой без всякой на то причины: как бы она ни поступала, всегда что-то делала не так, постоянно находился кто-то, кого это не устраивало. Поезд пришел в движение, она ответила Калле, что это папины дни согласно их договоренности. «Но мы же увидимся у Софии вечером», – написала она с веселым смайликом в конце.

Теперь ее путь снова пролегал под землей.

Поезд остановился на станции Триангелн, вырубленной прямо в горе, камень и бетон окружали ее, она оказалась в мире оттенков серого цвета.

Мама с маленькой дочкой вошли в вагон и сели рядом с Анникой, женщина скосилась на испачканную кофе футболку Анники. Девочка была белокурой и голубоглазой, напоминала Дестини.

– Привет, – сказала она, – как тебя зовут?

– Меня зовут Анника, – ответила Анника. – А тебя?

Ребенок спрятал лицо, прижав его к руке матери, манипулировавшей со своим мобильным телефоном.

Дестини, наверное, стала большой теперь, такой, как эта девочка, ей ведь почти три. Когда Анника последний раз виделась с Биргиттой, сестра намекнула ей, что у дочери какие-то проблемы, вроде как она отставала в развитии. Это должно было более явно проявиться сейчас.

Анника посмотрела на часы: до отлета осталось четыре с четвертью часа.

Поезд прибыл на Центральный вокзал Мальмё. Она встала, не без труда протиснулась мимо мамы и дочери, девочка помахала ей рукой, когда она выходила. Мать даже не оторвала взгляда от телефона.

По длинному эскалатору Анника поднялась в здание вокзала. Оно оказалось старым и теплым по ощущениям в отличие от одетых в гранит и бетон других станций, светлым и красивым, из красного кирпича с росписью на потолке. Магазинчики и кафе обрамляли перроны, они дышали теплом через открытые двери. Анника остановилась в проходе, люди непрерывным потоком огибали ее, все куда-то спешили, жизнь била ключом, сумбур царил в ее голове. В конце концов, она направилась в ближайшую кафешку, заказала себе кофе в бумажном стакане, села за столик и снова достала свой мобильник. Она вывела на дисплей карту Мальмё, ее интересовали две точки на ней: дом с адресом Брантевиксгатан, 5 и магазин «Матэкстра» около чего-то под названием Вернхем, жилище Биргитты и ее работа.

Она нашла их сразу же. Брантевиксгатан находилась в районе Эстра Соргенфри, его название показалось ей знакомым, вроде Златан Ибрагимович был оттуда? В детстве он вроде даже имел прозвище Хулиган из Соргенфри? А Вернхемом называлась площадь, похоже также являвшаяся узловым пунктом общественного транспорта, магазин «Матэкстра» занимал помещение в стоявшем по соседству торговом центре. Судя по всему, Анника вполне могла прогуляться до него пешком, он располагался практически на прямой линии от вокзала на юго-восток.

Она пригубила кофе.

Никому не запрещалось покидать свой дом. Взрослые люди могли приходить и уходить по собственному желанию. Биргитта, пожалуй, не хотела, чтобы ее нашли, у нее возникла потребность какое-то время отдохнуть от всего и всех.

Она отправила сообщение Нине Хофман, спросила, как обстоят дела с отслеживанием телефона Биргитты.

Хотя существовала и другая истина, которую все редакторы постоянно держали в уме: если мужчина ищет женщину через местную газету, то, скорее всего, именно он ее и убил.

Жизнь была хрупкой субстанцией, и отнять ее не составляло большого труда. У Анники сразу создалось ощущение, словно она держит железную трубу в руке, она почувствовала ее шершавую поверхность, частицы ржавчины на коже.

Она вытерла руку о джинсы и допила кофе.

На улице ее встретил сильный и жаркий ветер. Она пересекла канал и оказалась среди каменных домов, построенных, вероятно, еще в Средние века, низких, с оригинальными фасадами. Люди ели мороженое и смеялись. Она миновала площадь, окруженную фахверковыми зданиями. Бутики с одеждой выстроились в ряд. Анника вошла в один из них и купила себе новую футболку. А старую выбросила.

Она перешла еще один канал и очутилась в Рёршёстадене, дома здесь были выше и более нарядные, улицы с обеих сторон окаймляли каштаны.

В детстве у Биргитты были грандиозные мечты: она станет принцессой, примой-балериной, Мадонной. Ей нравились кружева и тюль и красивые цвета, она боялась темноты, и крыс, и пауков, наверное, это считалось естественным для ей подобных. Она рисовала красивые пейзажи акварельными красками, столь любимыми мамой, портреты Анники, и мамы, и бабушки, их крепили на холодильнике магнитиками. Анника помнила чувства гордости и зависти, которые вызывали у нее творения сестры, восхищение по поводу того, что Биргитта могла создать нечто такое красивое и реальное.

Анника с удовольствием нарисовала бы эту аллею, выглядевшую довольно эффектно. Солнце пробивалось сквозь большие кроны деревьев, создавая затейливые узоры на гравии у нее под ногами. На заднем плане возвышалась красивая церковь с блестящими башенками, напоминавшая сказочный замок.

Анника прибавила шагу, от жары у нее кружилась голова.

Около площади Вернхем город резко изменился – скамейки и бетонные плиты, пыхтевшие автобусы и пары бензина. Группа бродяг ссорилась из-за бутылки шнапса. Анника смотрела в другую сторону, проходя мимо.

«Извините за беспорядок, у нас ремонт», – сообщало объявление на вращающейся двери. Она форсировала ее вместе с четырьмя женщинами в никабах.

Торговый центр оказался из разряда дешевых с гипсовыми стенами и низким потолком в продолговатом проходе, с витринами, изнутри завешанными рваной защитной бумагой.

Продовольственный магазин «Матэкстра» находился недалеко от входа, сразу за магазином игр и выдачей почты. Кассы в ряд с прямым выходом в проход, половина из них была открыта, очереди короткие.

Здесь Биргитта работала.

Анника встала в проходе и изучала кассирш. Четыре из них были молодые женщины, две среднего возраста. Все в красных рубашках с логотипом «Матэкстра» на спине, они с равнодушными лицами сканировали штрихкоды с этикеток товаров и давали сдачу и чек посетителям.

Ближайшая к Аннике кассирша отключила конвейерную ленту, поставила на нее табличку, поднялась со стула и повесила цепочку перед кассой. Она выглядела измученной, открыла кассовый ящик. Анника подошла к ней.

– Привет, – сказала она. – Меня зовут Анника Бенгтзон, я сестра Биргитты, которая работает здесь.

Женщина держала в объятиях пакеты, полные купюр. Она была молодой, самое большее двадцати пяти лет, с блестящими темными волосами и накрашенными глазами.

– Мне необходимо связаться с Биргиттой, – объяснила Анника. – Это важно.

– Мне надо отнести деньги, – ответила женщина.

У нее в глазах пряталась усталость, которую Анника сразу узнала, и наверняка просто руки отваливались после долгой рабочей смены. Ей сразу вспомнилась собственная мать, с полными сумками продуктов, купленных в магазине. «Почисти картошку, Анника, не будь такой ленивой».

– Ты не знаешь, Биргитта работает сегодня?

– Биргитта уволилась.

Женщина сделала шаг назад.

Анника почувствовала, как ее рот открылся и снова закрылся.

– И когда же?

Глаза кассирши сверкнули.

– А вы ни капли не похожи, – сказала она.

Анника испытала легкий укол раздражения.

«Как раз наоборот, хотя Биргитта светлая, а я темная», – подумала она.

– Ты не знаешь, как мне найти ее? – спросила Анника.

Она заставила себя улыбнуться. Девица посмотрела на часы.

– Пошли со мной к офису, – предложила она, а потом повернулась на каблуках и направилась к овощному отделу.

Анника поспешила за ней. Кассирша остановилась перед самой заурядной дверью и открыла ее, набрав нужную комбинацию цифр на кодовом замке.

– Подожди здесь, – сказала она.

Анника осталась стоять снаружи, рядом с деревянным ящиком, наполненным свежим голландским картофелем. Пахло землей. Примерно через минуту кассирша вернулась, встала в дверном проеме, положив руку на косяк.

– Почему ты ищешь Биргитту? – поинтересовалась она с искорками любопытства в глазах. – Что-то случилось?

Диалект был скорее вестгётский, чем сконский.

Анника неслышно втянула носом воздух, старалась не показать беспокойства.

– Я не знала, что Биргитта ушла отсюда. И когда она сделала это?

– Две недели назад, для нас это было как гром среди ясного неба. Она просто прислала эсэмэску Линде. Я даже не знала, что она ищет новую работу, могла бы и рассказать. Так не поступают, по-моему, так ей и передай. Она могла прийти и попрощаться, а так…

Анника застыла как вкопанная.

– Новую работу, и где же?

– В «Хемчёпе», в торговом центре Триангелн. И так поступила только из-за того, что получила постоянную работу? Могла ведь дать знать о себе, все обычно угощают коллег тортом, когда уходят…

Ничего себе! Биргитта получила постоянную работу, но даже их мать не знала об этом. Узнай Барбра такую новость, она сразу позвонила бы Аннике и рассказала, как хорошо все складывается у Биргитты, какая она умница и как высоко ее ценят. Или знала? Она же никогда не рассказывала, что Биргитта и Стивен перебрались в Мальмё. Почему она скрыла это?

– А Линда – это?..

– Наш шеф. Конечно, Биргитту взяли временно, но можно ведь уволиться по-людски, я так считаю.

– А шеф здесь?

Девица покачала головой, вышла из двери.

– Линда будет завтра. Но что, собственно, случилось?

Кассирша на шаг приблизилась к Аннике.

– Как долго Биргитта работала здесь? – спросила Анника.

Девица наклонила голову набок.

– Она пришла осенью, начинала вне штата, потом заняла место Фатимы, пока та в отпуске по уходу за ребенком. Ты действительно ее сестра?

Анника переступила с ноги на ногу, ей стало не по себе от запаха картофеля.

– Старшая, – сказала она. – Мы давно не созванивались.

– Биргитта никогда не говорила, что у нее есть сестра.

– Ты хорошо ее знаешь?

Девица пожала плечами.

– Биргитта любимица Линды. Та говорила, что она следующей получит постоянную работу, хотя многие здесь дольше ее…

Кассирша состроила гримасу, позволявшую понять, что она была одной из них.

– Эллин, войди и закрой дверь, сигнализация сработала! – крикнул кто-то из недр магазина.

Девица испуганно бросила взгляд через плечо.

– Если Биргитта даст знать о себе, попроси ее позвонить мне, – сказала Анника.

– Ей что-то передать?

– Скажи просто, что я получила ее сообщения, – ответила Анника.

Кассирша разочарованно пожала плечами и исчезла, дверь закрылась с характерным звуком: электронный замок сработал.

Анника еще какое-то время оставалась на том же месте, но на душе у нее стало легче.

Биргитта встала на путь изменения своей жизни. Ее больше не прельщала благосклонность товарищей по работе, она завела дружбу с шефом и нацелилась на получение постоянного места. Покинула своего мужа-лузера и отыскала себе нового, ответственного и успешного мужчину, она, пожалуй, нашла и новое жилье, какую-нибудь приличную квартиру, собиралась забрать Дестини, просто хотела разобраться со всем этим до конца, прежде чем дать о себе знать…

Анника развернулась и, миновав кассы, покинула продовольственный магазин, и, еще спеша по грязно-серому проходу, позвонила в справочную службу телефонных номеров и попросила соединить ее с магазином сети «Хемчёп» в торговом центре Триангелн в Мальмё. Она попала на коммутатор, ответившая ей женщина говорила на сконском диалекте.

– Я ищу одну вашу новую кассиршу, – сказала Анника. – Ее зовут Биргитта Бенгтзон, она работает сегодня?

– Кто?

– Биргитта Бенгтзон, она…

Что-то загремело на заднем плане.

– Я не могу переключить разговор на кассы.

Волна радости нахлынула на нее.

– Значит, она работает сегодня?

– Я не знаю. У нее есть мобильный телефон?

– Да, но…

– Если дело срочное, позвони на него.

Ее собеседница прекратила разговор. Анника огляделась, попыталась определить свое местоположение. Потом ввела слова «Хемчёп Триангелн» в карту мобильного телефона, магазин находился совсем близко от железнодорожной станции, она могла пройти мимо, когда придет время возвращаться в Каструп.

Автобус, идущий к Бункефлостранду, остановился на остановке перед ней, выдохнув облако выхлопных газов. Двое бродяг спали на парковой скамейке, ободранная овчарка сидела, тяжело дыша, рядом с одним их них. Пустая бутылка из-под шнапса лежала на земле. Автобус на Бункефлостранд с ревом сорвался с места.

Анника сунула телефон в сумку и взяла курс на Эстра Соргенфри, где находилось жилище Биргитты, пытаясь в деталях вспомнить, как развивались события.

Если верить Стивену, в воскресенье Биргитта, как всегда, ушла на работу. Но там ей сказали, что она уволилась от них две недели назад. Она попросила Аннику о помощи на рассвете в воскресенье утром, когда, по словам Стивена, находилась дома, как обычно, а потом отправилась трудиться.

Одно было ясно: Стивен лгал.

Большое кладбище раскинулось перед ней, хорошо ухоженные могилы тянулись, насколько хватало глаз, памятники из гранита, разровненные граблями дорожки.

На всякий случай она набрала номер мобильного телефона Нины Хофман – никакого ответа. Она отправила быстрое эсэмэс: «Привет, это я звонила снова, я сейчас иду к Стивену, и меня интересует, есть ли у тебя новости, которые я могла бы сообщить ему. Свяжусь с тобой позднее. Анника».

Теперь Нина знала, где Анника находится.

Она шла вдоль ограды погоста, поглядывая на надгробия. Как мало люди жили, и как долго они уже пребывали среди мертвых.

Биргитта, пожалуй, исчезла две недели назад, но по какой-то причине Стивен молчал об этом до понедельника. Может, он сам отправил эсэмэс в магазин с телефона Биргитты или заставил ее сделать это?

А возможно, она вообще не уходила из дома и Стивен держал ее как пленницу в квартире? Пожалуй, она захотела развестись или вернуться домой в Хеллефорснес. «Критический момент наступает, когда женщина заявляет, что уйдет».

За дощатым забором она услышала крики и детский смех и понадеялась, что Дестини ходила в садик и хоть как-то была защищена от, возможно, кипящих дома страстей. Солнце нещадно пекло, она пересекла широкую автостраду и оказалась среди трехэтажных домов из желтого кирпича, пахло свежескошенной травой. Несколько мальчишек играли в футбол. Анника быстро пошла дальше по тротуару, две девочки с леденцами на палочках во рту проехали мимо нее на велосипедах. Она, пожалуй, находилась почти на месте. Анника остановилась перед библиотекой и вывела на экран телефона навигатор. К своему удивлению, она поняла, что стояла в центре Русенгорда, пользовавшегося наихудшей репутацией в Швеции гетто, района, которым датчане пугали своих детей.

Она прошла дом Биргитты, он находился с другой стороны автострады.

Дом по адресу Брантевиксгатан, 5 представлял собой многоподъездную высотку. Ей пришлось обойти все здание, чтобы найти нужный подъезд. Он был заперт на кодовый замок, Анника подождала несколько минут, пока пожилой мужчина вышел на улицу, и тогда смогла проскользнуть внутрь.

Чета Бенгтзон-Андерссон жила на восьмом этаже. Лифт, пыхтя, тащился вверх в чреве здания.

На лестничную площадку выходили четыре квартиры, пахло моющим средством. На входной двери сестры и ее мужа красовалась разукрашенная от руки деревянная табличка с цветами, бабочками и их фамилиями.

Анника встала перед ней и прислушалась к происходящему внутри, но не смогла уловить ничего, кроме шума работавшего на лестнице вентиляционного оборудования. Она задержала дыхание и позвонила. Шаги приблизились, ключ залязгал в замке.

Ей открыл Стивен, он занял весь дверной проем, огромный и широкоплечий, и захлопал глазами, увидев ее.

– Анника. – Он ошарашенно сделал шаг назад. – Что ты здесь делаешь?

Судя по голосу, его очень удивил ее визит, но она не услышала враждебных ноток.

– Я была в Копенгагене по работе, и у меня нашлось несколько свободных часов, – ответила она, шагнула в прихожую и опустила сумку на пол. Сейчас он должен был выставить ее за дверь, иначе не смог бы избавиться от нее.

– Дини, ты видишь, кто здесь? Тетя Анника…

Девочка высунула голову из комнаты, расположенной у самого входа, она была в розовом платье и с красными бантами в волосах. Анника опустилась на корточки, почувствовала взгляд Стивена у себя на затылке.

– Привет, Дестини, помнишь меня? Ты приходила ко мне однажды, у меня две девочки Эллен и Серена…

Дочь убежала к Стивену и спряталась за его ногами, она прилично выросла. Анника поднялась.

– Это так неожиданно, – сказал он. – Чего ты хочешь?

Она встретилась с ним взглядом. Он был большой и сильный, с красными кругами вокруг глаз. Что Биргитта нашла в этом мужчине?

– У тебя есть какие-то новости? – спросила она.

Он отвернулся.

– Дини, – позвал он, – не хочешь принести печенье тете Аннике?

Девочка убежала и, повернув налево, исчезла в маленьком коридоре.

– Наверняка с ней что-то случилось, – проговорил Стивен так тихо, чтобы было не слышно на кухне. – По-настоящему плохое.

Она увидела, что его руки дрожат.

– Вовсе не обязательно, – возразила она и, подумав о новой работе в «Хемчёпе», решила не упоминать ее. Если Стивен не знал о ней, то, конечно, из-за того, что Биргитта ничего не сказала, пожалуй, поскольку пожелала сохранить тайну.

Он стоял раскачиваясь, слегка наклонившись вперед.

– Ты ничего не хочешь? – спросил он потом. – Кофе?

– Да, я с удовольствием выпью кофе, – кивнула Анника.

Он немного шаркающей походкой направился в кухню.

Анника сняла туфли, поставила их на сосновую полку для обуви. В доме было очень тихо. Она не слышала никаких звуков от соседей. Девочка разговаривала в кухне, Анника не поняла, о чем она говорила. Прямо впереди находилась комната Дестини, маленькая и скромно меблированная. Кровать и письменный стол. Шкаф для кукол. Игрушки на книжной полке.

Анника неслышно сделала несколько шагов к двери, которая стояла чуть приоткрытой, распахнула ее быстро и беззвучно. Спальня. Кровать застелена. Покрывало из ИКЕА. Декоративные подушки. Несколько платяных шкафов вдоль стены, обычного стандартного размера, никаких замков на дверях.

Она прикрыла дверь, оставив небольшую щель.

Несколько мгновений оставалась в прихожей, пыталась заставить сердце успокоиться.

Потом шагнула в гостиную. Натянутые на подрамники холсты стояли, прислоненные один к другому у стены, бабочки и цветы, такие же, как на дверной табличке. Она подошла к ним, отклонила вперед несколько картин, чтобы увидеть прятавшиеся за ними. Дестини взирала на нее с одной из них, поразительно похожая на оригинал, хотя с ярко-красными губами и длинными ресницами. Анника замерла с картиной в руках, она была прелестной, но также вызывала неприязнь: гламурный портрет трехлетней девочки.

– Правда, она умница? – произнес Стивен, неожиданно появившийся у Анники за спиной с явными нотками гордости в голосе.

Анника вернула картину на место.

– Биргитта снова рисует?

– Она ходит на курсы, хотя вечерами иногда работает, и тогда ей приходится занятия пропускать…

Стивен отошел к окну, расположенному в дальнем конце гостиной. За ним прятался застекленный балкон. Анника встала рядом с зятем, она доходила ему до плеча.

Вид был потрясающий. Красные крыши домов, насколько хватало глаз, кроны деревьев, башни и высотные дома вдалеке.

– Какая красивая квартира, – сказала она.

Стивен удивленно огляделся, словно внезапно увидел, в какой обстановке живет.

– Она принадлежит моему кузену, – сообщил он. – Он перебрался в Кируну, получил работу на шахте. Мы снимаем ее через вторые руки.

Стивен посмотрел в окно.

– Кажется, отсюда виден весь мир, – сказал он.

– Почему вы переехали сюда? – спросила Анника.

Кофеварка забулькала. Стивен повернулся и исчез в направлении кухни. Анника медленно последовала за ним. Пол был холодный, несмотря на жару.

На кухонном столе стояла упаковка печенья «Балерина» с шоколадной начинкой. Дестини вскарабкалась на детский стульчик и грызла печенюшку. Стивен поставил на стол стакан молока для дочери и чашки для себя и Анники, а также блюдца и ложки, сахар и молоко. Тяжело опустился на стул.

Анника откусила сухое печенье, оно распалось на мелкие кусочки у нее во рту. Она посмотрела на своего зятя, его большие руки, родимые пятна на лбу. Он медленными движениями налил кофе в чашки.

– У Биргитты проблема, – сказал он. – Мне… Нам требовалось принимать какие-то меры.

– Что ты имеешь в виду?

Он посмотрел на нее, потом повернулся к дочери:

– Дини, ты не хочешь посмотреть фильм по телевизору? «Пингу»?

Девочка кивнула.

Он поднял ребенка со стула, они вместе отправились в гостиную. Анника услышала музыкальную заставку детской программы.

Стивен вернулся на кухню, сел на стул.

– Биргитта пьет, – сказал он. – Я прилично выпиваю иногда, но я не пьяница.

Анника внимательно посмотрела на зятя, она не могла поверить в его слова.

– Что ты понимаешь под этим? – спросила она.

– Биргитта совсем потеряла голову. Так больше не могло продолжаться. – Он посмотрел в окно. – Всегда находится множество оправданий, есть масса причин для праздника. Например, пятница или суббота, или пришлось поработать в поте лица и надо восстановить силы, или с чем-то повезло и надо обмыть…

– То есть у тебя тоже проблемы, так ты считаешь?

Он быстро перевел на нее взгляд:

– У кого, черт побери, нет проблем? У тебя тоже, наверное, их хватает?

Анника впилась зубами в печенье, крошки распухли во рту. Стивен закрыл рукой глаза.

– Я был на стройке в Фьельскефте, там требовалось заново перекрыть крышу… Когда я приехал домой, Биргитта лежала на диване, она выпила неизвестно сколько вина и 0,7 «Абсолюта». Ее никак не удавалось привести в чувство. Дини сидела в ванной, она покакала и стащила с себя подгузник…

Анника запила печенье кофе. Взгляд Стивена уперся в стену над ее головой.

– Биргитта пролежала в Кульбергской больнице не делю. Она чуть не отдала богу душу.

Кульбергская больница находилась в Катринехольме.

Анника недоверчиво посмотрела на зятя.

– Барбра знает об этом? – спросила она.

Стивен пригубил кофе.

– Нет, черт побери, она бы рехнулась. Я сказал, что мы ездили в отпуск в Финляндию.

Он допил остатки кофе, сморщился и поставил чашку на блюдце.

– Биргитте пришлось уехать от всех своих друзей и матушки. От необходимости постоянно пить, чтобы жизнь не казалась дерьмом.

– Но ее ведь выпустили из больницы уже через неделю? – сказала Анника. – Разве она не проходила никакого восстановительного курса реабилитации?

– Она находилась на амбулаторном лечении, пока мы не переехали.

Анника снова посмотрела на улицу через окно.

– И Биргитта захотела в Мальмё? – спросила она.

– Она дьявольски устала от вашей матери.

Анника почувствовала, как ее глаза сузились. «Изолировать, контролировать, манипулировать».

– И как все прошло? Она прекратила пить, когда вы приехали сюда?

– Да, мы завязали оба. У меня с этим не возникло проблем, но Биргитта сначала чувствовала себя ужасно.

Анника посмотрела на его щеки, он брился сегодня. Одежда, джины и футболка, выглядела чистой и глаженой. Означало ли это что-то особенное? И в таком случае что именно?

– Я подумала об описании внешности Биргитты, – сказала Анника. – В чем она была, когда пропала?

Стивен опустил взгляд в стол, Аннике показалось, что его лицо потемнело.

– Мама, – позвала Дестини от двери. – Мама на работе?

– В своей обычной одежде. Они переодеваются у себя в магазине.

Девочка говорила на сконском диалекте, замечательно, значит, она ходила в детский садик.

– Да, – сказал Стивен, и его голос дрогнул. – Мама на работе. Она скоро придет.

– Но ты помнишь, в какой конкретно одежде?

Он поднялся и принес еще кофе, Анника не спускала с него взгляд. Май выдался необычайно холодным месяцем во всей стране, с ночными заморозками и в Свеаланде, и в Гёталанде. Если Биргитта исчезла две недели назад, она, скорее всего, была одета в куртку, брюки, соответствующую обувь и, пожалуй, шарф. В воскресенье в Сконе уже пришла жара, но она, значит, пропала в летней одежде.

– Я не помню точно, – ответил он, смотря на Аннику.

– Подумай.

Он сглотнул:

– По-моему, на ней были шорты и футболка. Сандалии. Волосы собраны в конский хвост.

У него явно задрожали руки.

– Ты помнишь еще что-нибудь, сумку, например?

– Она была обычная, светлая, кожаная…

Анника знала, какую сумку он имел в виду.

Он положил одну руку на другую, дрожь уменьшилась, его взгляд сместился в направлении гостиной, откуда слышались звуки детской программы.

– Что мне делать, если она не вернется? – пробормотал он.

Анника не знала, как ей ответить.

– Биргитта выглядела как обычно в последние недели? – спросила она.

– Папа, «Пингу» закончился, – сообщила Дестини.

Стивен исчез в прихожей. Вернувшись, молча сел на свое место.

– У тебя есть какая-нибудь работа? – спросила Анника.

Он покачал головой:

– Я, наверное, буду получать пенсию по инвалидности.

– Что с тобой не так? – спросила Анника, вопрос прозвучал жестче, чем ей хотелось.

– Болезнь Паркинсона, – ответил он. – Сейчас дело обстоит чуть лучше, я пью таблетки.

Анника открыла рот и закрыла его снова.

– И давно это у тебя? – поинтересовалась она после паузы.

– Давно, – подтвердил он. – Хотя диагноз я узнал осенью. Мне следовало провериться раньше, я чувствовал себя ужасно довольно долго, но считал, что все пройдет.

Анника внимательно посмотрела на Стивена, на правую руку, ритмично дрожавшую под левой. Она почувствовала, как у нее слегка покраснели щеки, сама всегда считала его ни на что не годным лентяем. Может, Биргитта устала от больного мужа и решила начать другую жизнь?

– У меня есть подруга в ГКП, – сказала Анника. – Она должна добиться, чтобы они отследили мобильник Биргитты.

Стивен закрыл лицо руками.

– Как ты думаешь, где она может быть? Ты ведь выросла вместе с ней? Куда она могла отправиться?

Анника потупила взгляд, неприятное ощущение, словно ее поймали за руку, нахлынуло на нее, она должна была знать, заботиться.

– Я сообщу тебе, как только что-нибудь узнаю, – пообещала она.

Дестини сидела в своей комнате с гигантскими наушниками на голове и таращилась в айпад небольшого формата, когда Анника обувала туфли. Она не стала мешать ребенку, тихо закрыла за собой входную дверь и пошла вниз по лестнице.

Воздух показался опьяняюще свежим, когда Анника вышла из подъезда. Она пошла быстрым шагом, не оборачиваясь, и остановилась, только когда оказалась вне поля зрения с балкона Стивена. Она прислонилась спиной к фасаду здания, перевела дух, коснулась затылком кирпичной стены, а потом достала свой мобильный телефон и набрала номер Нины Хофман. Никакого ответа. Затем она позвонила в «Хемчёп» в торговом центре Триангелн снова и попала на тот же самый коммутатор, что и в прошлый раз.

– Я хотела бы переговорить с кем-нибудь из начальства, – сказала она.

– По какому поводу?

– Я нашла кусочек стекла в детском питании.

Ее собеседница с коммутатора пропала, потом послушался треск и щелчки в трубке, и в конечном итоге ей ответила другая женщина.

– Добрый день, меня зовут Анника Бенгтзон, и я ищу мою сестру Биргитту Бенгтзон, меня интересует, трудится ли она сегодня?

– Кто?

– Биргитта Бенгтзон из Хеллефорснеса. Она у вас новенькая, возможно, не успела начать работать еще…

– Где она работает, ты говоришь?

– На кассе.

– На кассе? Нет там такой сотрудницы.

Анника перевела дыхание.

– Я могу поговорить с заведующей магазином? – спросила она.

– Это я, – ответила женщина. – Ты действительно нашла кусок стекла в детском питании?

– Нет, вовсе нет, – сказала Анника. – Это, наверное, какое-то недоразумение. Извини за беспокойство.

Она опустила мобильник.

Все лгали.

ГРЕГОРИУС

(пост от 3 июня, 16.53)

Равноправие для меня – это когда можно оттрахать сучку-феминистку в вагину большим ножом. А лучшее, что можно сделать для равноправия в Швеции, так это выйти на улицу с бейсбольной битой и убивать феминистское отродье.

Поверхность площадки на утесе была горячей и шершавой, во всяком случае, такой ее чувствовал ладонями Андерс Шюман. Если он закрывал глаза, то ему сразу начинало казаться, что он на своем острове в шхерах, откуда до открытого моря рукой подать. Звуки и запахи совпадали, то же самое касалось движения воды, однако фоновые шумы отличались, здесь их источником главным образом служили люди и проезжающие автомобили.

Честно говоря, он по-настоящему даже не знал, где находится. Впрочем, это ничуточки его не волновало, ведь в служебном автомобиле имелся навигатор.

Он прищурился, глядя на водную поверхность, отразившийся от нее солнечный свет ослепил его таким образом, как ему нравилось, словно яркой вспышкой озарив все вокруг.

Рубашку он давно снял и положил рядом с собой. Его бледное крупное тело стало розовым от солнца, плечи горели. В любом случае он находился где-то далеко на острове Вермдё, на скалистом утесе, где закончилась дорога и начиналось настоящее море, впереди за блестящей водной гладью угадывались очертания островов.

Сегодня, как в любое другое утро, он стоял в пробке по пути в редакцию газеты, где его якобы ждали, и вдруг что-то внутри его надломилось. Он включил первую скорость, вырулил на обочину и проехал мимо всей вереницы застывших машин с внутренней стороны. Рисковал, конечно, но зачем тогда ему нужен его глотающий ведрами бензин здоровенный внедорожник? Он ехал без цели и без толики сомнения.

В первый раз за все время позвонил своей секретарше и сказал, что не придет на работу. Конечно, она удивилась, но расспрашивать не стала.

Лодочный мотор затарахтел где-то поблизости, закашлялся и затих.

Шюман провел рукой по грубой поверхности рядом с собой, между пальцами остались мелкие камешки и сосновая хвоя. Море всегда служило ему утешением в трудные минуты, было его страстью и вечной ценностью. В его представлении рай выглядел как шхеры Рёдлёга – серые скалы и пенящаяся водная гладь.

К сожалению, его супруга иначе представляла себе рай.

Она любила театр и аккуратно подстриженные газоны. Пока они жили вместе, он не мог скрыться на своем острове.

Ни на какую другую награду в жизни после этого в принципе и не рассчитывал.

Его жена была верующей, и он втайне завидовал ей. Они часто спорили о религии, когда между ними только завязывались отношения, совершенно без всякой пользы для кого-либо из них, однако эта тема умерла уже несколько десятилетий назад.

Для него вопрос о вере, независимо от религии, был совершенно непонятен. У него просто не укладывалось в голове, как взрослые, образованные, интеллигентные люди могли верить в сказки. На полном серьезе?

Культурные, моральные, эстетические аспекты он понимал, с помощью воспитания человека можно было сделать католиком, или иудеем, или мусульманином, точно так же, как человек был шведом, социал-демократом с рождения и по складу натуры, но чтобы действительно верить? Жить в заблуждении, что мы созданы высшей силой, которая, кроме того, по совершенно непонятным причинам хотела нам добра?

На его взгляд, на самом деле все обстояло совсем наоборот.

Стоило человеку осознать, что он существует, до него одновременно доходило, что это не навсегда. Он не мог жить с такими знаниями и поэтому придумал некий высший смысл для своего бесцельного пребывания на земле. Создал Бога по своему подобию, кого-то, кто защищал бы его и заботился о нем: всеобъемлющую силу, которой можно поклоняться, молиться.

И сначала это была женщина, дарующая жизнь и еду.

Однако постепенно, по мере того как произошел переход от охоты и собирательства к оседлому образу жизни и началась борьба за территории, войны, патриархат взял власть и Бог поменял пол и стал мужчиной.

Шюман вздохнул, раскрошил между пальцами сосновую хвою. Лодочный мотор затарахтел снова и на этот раз сразу не заглох. Сквозь его шум он услышал сигнал своего мобильного телефона и огляделся обеспокоенно. Аппарат молчал весь день, Шюман утром сообщил своей секретарше, что не собирается ни с кем разговаривать, но сейчас мобильник не унимался, возможно, звонила жена?

Он замешкался с рубашкой, телефон лежал в нагрудном кармане. Нет, это был звонок из редакции. Шюман опустошил легкие от воздуха и ответил.

– У меня серийный убийца на проводе, – сообщила его секретарша. – Густав Холмеруд, он ужасно возмущен и настаивает на разговоре с тобой.

Сегодня религия ушла на второй план. Шюман где-то читал (вероятно, в собственной газете), что шведы больше верили в привидений, чем в Бога. Это, конечно, не соответствовало истине, но факт оставался фактом. Шведы, возможно, были самым секуляризованным народом в мире. Это не делало их более рациональными или независимыми от руководства, а просто меняло предмет доверия.

– Что он хочет? – спросил Андерс Шюман.

Бог служил образцом для подражания, Его воля определяла бытие людей, устанавливала общественные нормы и моральные принципы. С Его словами любой мог познакомиться посредством Библии, там находилась Истина, от Него человек получил Заповеди. Его молили о милости, Ему исповедовались, Его просили об отпущении грехов. И Господь судил и осуждал, беспощадно наказывал и прощал. Впрочем, теперь он, похоже, не делал этого больше.

– Судя по голосу, он ужасно зол, – сказала секретарша.

Сегодня они исповедовались на страницах газет и с телевизионных экранов – знаменитости, превышавшие скорость на дорогах, принимавшие допинг спортивные звезды, политики, которые слишком много пили, убийцы, утверждавшие, будто невиновны.

– Ладно, соедини его со мной, – сказал Шюман.

– Алло? – услышал он в своем мобильном телефоне. Да, алло, Господь на проводе.

– Это Андерс Шюман. Что я могу сделать для тебя?

Густав Холмеруд с шумом перевел дыхание.

– Это же настоящее издевательство! – буркнул он. – Чисто травля.

Шюман переложил телефон из одной руки в другую.

– Ты явно взволнован.

– «Квельспрессен» преследует меня! – Голос Густава Холмеруда дрожал. – Вы просто лжете и придумываете всякую чушь.

Шюману показалось, что его собеседник всхлипнул.

Сейчас он абсолютно не понимал его.

– Ты можешь дать свою версию по поднимаемым нами вопросам, если захочешь, – ответил он вежливо.

– Вы в вашей газете пишете, что я – судебный скандал! Что я не совершал преступлений, за которые меня осудили! Как можно заявлять подобное, прежде не поговорив со мной?

Ага, все дело в высказываниях старого прокурора. Андерс Шюман поднялся, он прилично вспотел на солнце, и сейчас ветер принес прохладу его телу.

– И каких действий ты ждешь от меня для исправления ситуации? – спросил он.

– Только я один могу сказать, что невиновен. Я должен отказаться от моих признаний, иначе не получится пересмотреть приговор в Верховном суде.

Андерс Шюман почувствовал, как у него волосы зашевелились на голове. По иронии судьбы именно с их подачи все начиналось.

Идея о мистическом серийном убийце, действующем в пригородах Стокгольма, возникла в его собственной редакции, когда им отчаянно не хватало свежих сенсаций. Если он правильно помнил, саму идею предложил Патрик Нильссон, они стали отдавать этому делу лучшие места в разделе новостей, и полиции, в конце концов, пришлось пойти у них на поводу, исключительно ради галочки. Шумиха, естественно, постепенно улеглась бы, если бы бедолага Холмеруд внезапно не взял на себя все эти убийства и если бы ему, кроме того, не повезло оказаться осужденным за пять из них. Одно преступление он, вероятно, и в самом деле совершил, убил мануального терапевта по имени Лена, с которой его связывали близкие отношения. Шюман даже как-то разговаривал с ее матерью.

– Наверное, тебе невероятно тяжело, – посочувствовал он, – сидеть невинно осужденным за все эти убийства.

Сейчас Холмеруд всхлипнул уже явно.

– Они подставили меня, – сказал он. – Полиция обманом заставила меня признаться, врачи пичкали сильными препаратами, они лелеяли и холили меня, пока я говорил то, что им требовалось, я хотел чувствовать себя важной фигурой, стремился угождать…

Андерс Шюман почувствовал неприятную тяжесть в животе.

– Значит, ты совершенно невиновен? – спросил он, стараясь говорить спокойным нейтральным тоном.

– Абсолютно, – подтвердил Густав Холмеруд. – Я буду требовать возмещения ущерба от шведского государства за все отнятые годы моей жизни.

«Ну, не так уж их и много отняли, – подумал Шюман. – Всего лишь полтора, если быть точным».

– Тебе, пожалуй, надо высказаться об этом в нашей газете, – сказал он. – Я могу прислать репортера завтра с утра, если хочешь.

– Я хочу, чтобы ты написал.

Само собой.

– Мои репортеры пишут по моему заданию, они делают, как я говорю.

В трубке воцарилась тишина. Вода билась о камень, лодочный мотор снова напомнил о себе.

– Алло? – произнес Шюман.

– Пусть так и будет, – согласился Густав Холмеруд. – Но вы должны согласовать со мной каждую букву.

– Естественно, ты сможешь проверить свои цитаты, – подтвердил Андерс Шюман. – Тебе надо договориться о нашем визите с руководством тюрьмы, и, как только ты получишь добро, звони, и мы приедем.

Ответом ему снова стала тишина.

– Вы все лгуны, – наконец прервал молчание Густав Холмеруд и положил трубку.

Андерс Шюман еще какое-то время стоял на краю утеса и обозревал морскую даль.

Он много лет нес на своих плечах огромную ответственность, но скоро все должно было закончиться совершенно независимо от того, произойдут в «Квельспрессен» намеченные перемены или нет. Агония стала свершившимся фактом. Журналистика утратила прежнее могущество. С помощью Интернета и социальных медиа власть и ответственность оказались в руках всех и каждого, все стали Творцами, и это не могло привести никуда, кроме как в ад.

Но если бы он смог закончить свои дни в журналистике пересмотром судебного решения в Верховном суде, все это в любом случае не было бы напрасно.

Шюман надел рубашку и тогда почувствовал, что безумно голоден.

Томас раньше любил вечеринки. До крюка он чувствовала себя на подобных мероприятиях как рыба в воде. Мог фланировать по комнате с бокалом красного вина в одной руке и с небрежно засунутой в карман брюк другой, пиджак и рубашка слегка расстегнуты, волосы в легком беспорядке, и глаза лучатся смехом. Он умел разговаривать и флиртовать, пребывая в постоянном движении, мастерски лавировать среди остальных гостей и болтать обо всем и обо всех, чувствовал себя легко с представителями обоих полов. Мужчины хотели быть похожими на него, а женщины быть с ним.

Теперь же он не знал, как ему обращаться с бокалом.

Если держать его в правой руке, то он не мог здороваться с людьми. Ничто не мешало ему держать бокал в протезе, но это выглядело бы не лучшим образом.

Томас сделал глоток вина и вернул бокал на буфет в прихожей.

Почти вся квартира (во всяком случае, кухня, салон и столовая) кишела людьми, несносными друзьями Софии из финансовых кругов, биржевыми маклерами и аналитиками, бизнес-юристами и венчурными инвесторами, среди которых также нашлось место нескольким удачливым работникам культуры. Все они считали себя невероятно оригинальными, преуспевающими, но ни один, собственно, не был достоин отдельного рассказа. Никто из них не обладал реальной властью.

Он непринужденно двигался в направлении кухни, засунув крюк в карман брюк, в надежде, что не встретит никого знакомого ему. Дети, слава богу, находились в маленькой спальне, той самой, которая безраздельно принадлежала Эллен и Калле, когда он жил здесь вместе с Софией, там явно все еще пылилась старая игровая приставка.

– Как тебе нравится моя вечеринка?

София неожиданно появилась рядом с ним. Она взяла его под левый локоть и обняла по-свойски, у него похолодело внутри: а вдруг она могла почувствовать крюк?

Томас улыбнулся и потянул руку к себе.

– Одно могу сказать наверняка, – заметил он, – в праздниках ты знаешь толк!

Она рассмеялась, похоже не обиженная его попыткой отстраниться.

– Выпьешь что-нибудь?

Он наклонил голову, якобы размышляя.

– Виски, пожалуй.

Его он мог вливать в себя без перерыва, и, надо честно признать, ему требовалась постоянная алкогольная подпитка, если он собирался продержаться здесь до прихода Анники.

София улыбнулась своей самой чарующей улыбкой:

– Я все устрою. Не уходи никуда!

Томас подошел к винной полке и принялся изучать содержимое. Просто невероятно, она так и не купила холодильник для вина. Несколько бутылок были ему знакомы еще с той поры, когда он жил здесь, их содержимое, возможно, уже стало непригодным для питья.

– Я знаю, о чем ты думаешь. – София протянула ему стакан, на два пальца наполненный темно-желтой жидкостью.

Он вопросительно приподнял брови и сделал глоток виски, оно имело вкус самогона.

– Я должна купить холодильник для вина, – сказала она. – Нет, пожалуй, поставлю его в Сетере. Я подумываю перебраться туда.

Он пригубил содержимое стакана и, явно удивленный, с шумом отставил его в сторону, Сетер было фамильное поместье Гренборгов в Нордуппланде.

– Ты собираешься оставить город? Чем ты будешь заниматься в такой глуши?

София улыбнулась немного печально:

– Папа больше не в состоянии управлять усадьбой, а я довольно долго выступала в роли бюрократа…

Женщина с явно силиконовой грудью протиснулась между ними и набросилась на Софию с цветами, объятиями и подогретыми алкоголем поздравлениями, потом она повернулась к Томасу и посмотрела на него с неподдельным интересом в чрезмерно накрашенных глазах.

– А это кто у нас? – спросила она и облизнула губы.

Томас уголком глаза заметил, как помрачнела София. Он протянул женщине руку и приблизился к Софии так, что они почти прижались друг к другу телами.

– Томас Самуэльссон, – представился он и улыбнулся. – Старый друг Софии…

Он произнес это высокомерно и со страстью в голосе, дама поняла намек и удалилась. София еще какое-то время стояла, ягодица прижата к его бедру.

– Ого, – сказала она тихо, – что это было?

Он провел рукой по ее волосам и в то же самое мгновение увидел, как Анника переступила порог квартиры. Она выглядела усталой, капельки пота блестели у нее на лице, и волосы упали на него, когда она наклонилась, чтобы снять обувь (боже праведный, кто разувается на коктейль-пати?). В руке она держала пластиковый пакет из магазина такс-фри аэропорта Каструп.

– Поздравляю с днем рождения, – сказала она и обняла Софию, не обращая внимания на Томаса.

– Ах, – воскликнула София и вытащила из пакета простую бутылку шампанского, – тысяча благодарностей, как мило!..

– Привет, Томас. – Анника бросила быстрый взгляд на него. – С детьми все в порядке?

София удалилась с бутылкой к столу для подарков.

– Конечно, – ответил он и отхлебнул виски.

Он заказал такси и привез всех четверых детей домой к Софии.

– Огромное спасибо, – сказала она, – я очень благодарна тебе.

Томас наклонился над ней.

– Я знаю, что это мои дни, но у меня сейчас невероятно много работы…

На какое-то мгновение ему показалось, что Анника сейчас рухнет от неожиданности.

– Мне надо в Кумлу завтра рано утром, – пробормотала она.

– Понимаю, – процедил он, – хотя…

– Ничего страшного, – перебила она его. – Я могу забрать их с собой домой. Мне это не в тягость.

– Просто замечательно. – Он был доволен. – Ты знаешь, я всегда готов прийти на помощь, но…

Анника еле заметно улыбнулась:

– Томас, я же сказала, что все нормально.

Она повернулась на каблуках (точнее, на пятках) и направилась к комнате, где находились дети.

Тепло от виски разлилось по его животу.

Хватало других женщин, которые по достоинству ценили его.

Ему, пожалуй, стоило взять еще стаканчик темно-желтой жидкости.

Нина неслышно шла по слабо освещенному коридору. Таблички на большинстве дверей отвалились со временем. Она остановилась у номера девять с левой стороны, положила руку на дверной косяк и прислушалась. Торопливые шаги эхом отдавались за какой-то из гипсовых стен, люминесцентные лампы потрескивали и тихо гудели, шум вентиляции напоминал бесконечный вдох.

Она не стала стучать.

В комнате царил полумрак, было включено только ночное освещение, несколько желтых ламп в дальнем углу, света которых едва хватало, чтобы различить восемь коек, поставленных почти вплотную друг к другу в тесном помещении. Но это ничего не значило для находившихся здесь пациентов, никто из них никогда не стал бы жаловаться, поскольку они сами не имели ни малейшего понятия о том, в каких условиях находились.

Она направилась прямо к своему обычному месту, подвинула себе стул и убедилась, что книга пребывала на тумбочке там, где она ее положила. Потом ее взгляд скользнул по лежавшему на кровати мужчине. Он был свежевыбрит и красив, пижаму она не узнала, от нее исходил приятный запах.

– Привет, Ингемар, – сказала Нина и погладила его по щеке. – Это я, Нина. Ты принял душ, я вижу.

Мужчина не реагировал. Она взяла его руку, согрела холодные пальцы.

– Суд продолжился сегодня, – сообщила она тихо. – Все, похоже, идет как надо. Посмотрим, насколько далеко удастся зайти.

Ингемар Лерберг больше не чувствовал боли. Порванные мышцы в паху прооперировали и сшили, сломанные ребра срослись, плечи снова находились в своих суставах. Стекловидное тело его поврежденного глаза так и не восстановили, но он не болел.

– Я беспокоюсь относительно ответа по ДНК, – продолжила она. – По словам Юханссона, там все правильно, обычно совпадение не бывает более чем на 99 процентов, но адвокат строит свою защиту именно на этом, что меня и настораживает.

Сначала она приходила в больницу посмотреть, не очнулся ли Ингемар Лерберг. Он являлся ключевым свидетелем в деле Ивара Берглунда, если бы он смог опознать того, кто так поиздевался над ним, удалось бы раскрыть сразу несколько преступлений. Она из вечера в вечер сидела рядом с находившимся в бессознательном состоянии мужчиной, слушала, как бьется его сердце, смотрела, как он дышит. Он стал для нее как бы символом крайнего одиночества, оставшийся один на один с собственной бедой. Никто не знал, понимает ли он что-нибудь из происходившего вокруг него. Вероятно, нет, но со временем она начала получать странное утешение в своих попытках разговаривать с ним, пусть это и не играло никакой роли.

Нина потянулась за кремом для рук, который купила в аэропорту Амстердама зимой, когда была на встрече Интерпола в Гааге, он пах кокосом, и, взяв его небольшой комочек, принялась массировать неподвижную правую руку Ингемара Лерберга.

– Я встречалась с младшей сестрой Ивара Берглунда сегодня, – сказала Нина. – Пожалуй, у нее было не самое веселое детство. Мне интересно, что же они вытворяли с ней, если она стала такой.

Она осторожно положила правую руку мужчины, наклонилась и, взяв левую и еще немного крема, начала размазывать его спокойными мягкими движениями.

Дверь открылась, и в комнату шагнула санитарка.

– Привет, Нина, – сказала она.

– Привет, Петра, – ответила Нина. – Какая красивая у него пижама, она новая?

Санитарка Петра подошла к Ларссону, одному из пациентов в другом конце комнаты, откинула в сторону одеяло и принялась менять у него стомный мешок.

– Да, конечно, они очень красивые, их пришел целый воз вчера. Тебя угостили кофе?

– Спасибо, и так нормально, – ответила Нина.

Петра улыбнулась и тщательно укрыла Ларссона одеялом.

– Скажи, если чего-то захочешь, – сказала она и удалилась с калоприемником.

Дверь с легким шумом закрылась.

Нина поднялась, намазала кремом ноги Лерберга. Шрамы от ударов по пяткам выделялись на коже в желтом свете, она провела по ним пальцами, они были гладкими и твердыми на ощупь. Потом она снова села на стул, теперь с книгой на коленях.

– En esto, descubrieron treinta o cuarenta molinos de viento que hay en aquel campo, y así como don Quijote los vio, dijo a su escudero…

Это был ее любимый отрывок из классического произведения Сервантеса, восьмая глава о том, как бедный, но благородный идальго вступил в борьбу с мировым злом и атаковал три десятка ветряных мельниц. Она знала, что Ингемар Лерберг когда-то учил испанский, но текст из XVII столетия вряд ли мог достучаться до его мозга, даже если бы он понимал его. Однако для нее это не имело значения, она читала для себя самой, чтобы получить возможность произносить слова на родном языке, слышать свой голос, как он звучал в ее собственной голове, и, наверное, также чтобы вспоминать Филиппа, его голос, когда он читал эти фразы для нее, и его тихий шепот потом, когда она уже начинала засыпать: «Это, пожалуй, действительно были великаны, Нина, переодетые в ветряные мельницы. Распознай истину!»

Она как раз дошла до воинственного возгласа Дон Кихота, когда зазвонил ее мобильный телефон. Сейчас его трель показалась ей ревом пожарной сирены, она поспешила ответить.

– Где ты? – спросил Юханссон.

– Я просто сижу и читаю, – ответила Нина.

– Мы получили ответ от испанских коллег, – сообщил Юханссон.

– Так быстро, – удивилась Нина. – Кто у них расследовал аварию?

– Аварию?

– В горах, в Альпухаррах…

– Местная полиция Альбуньоля, но я звоню не поэтому. У нас совпадение по Берглунду, в одном из старых расследований. Никаких сомнений, результат идеальный.

У Нины подскочил пульс, дыхание участилось. Она посмотрела на полузакрытый глаз Ингемара Лерберга.

– Где?

– Убийство в Сан-Себастьяне восемнадцать лет назад.

Она поднялась и села снова.

– Баскские земли?

– Его приписывали ЭТА, поэтому все так затянулось.

Она глубоко вдохнула.

– И насколько все точно сейчас? Совпадение по ДНК стопроцентное?

– Даже лучше того, – ответил Юханссон. – У нас есть еще и отпечаток пальца.

Нина вскинула сжатую в кулак правую руку в победном жесте. Папиллярные линии были уникальным признаком, даже когда речь шла об однояйцовых близнецах.

– Спасибо за звонок, – сказала она, и Юханссон отключился.

Нина подождала немного, пока волнение улеглось. Потом проверила, хорошо ли закрутила крышку крема для рук, закрыла книгу и погладила Ингемара Лерберга по руке, прежде чем покинула палату.

Четверг. 4 июня

Стены начались там, где закончился район вилл. Им не было конца, и точно так же выглядело наказание для тех пожизненно осужденных, которые находились с внутренней их стороны, бетон и электрифицированные ограждения, тоска и разочарование, колючая проволока и железные ворота: объект по адресу Виагатан, 4 в Кумле, в народе известный как бункер.

Анника повернула на парковку для посетителей, поставила машину на свободное место и выключила зажигание. Автомобильное радио резко замолчало, не позволив Адаму Алсингу закончить предложение. Она расстегнула ремень безопасности, ее спина была мокрой от пота.

Анника немного задержалась. У Эллен заболело горло, и ей пришлось ждать, чтобы узнать, подействует ли парацетамол, прежде чем разрешить дочери пойти в школу. Сейчас это в принципе не имело значения, Густав Холмеруд сидел там, где он сидел, Шюман приготовил ее к тому, что ей будет нелегко с ним, и опоздание на четверть часа не могло никак повлиять на это дело.

Она вылезла из машины, ветер сразу вцепился в ее волосы. Жаркий и душный, он нес в себе массу золы и серы. Сумку и штатив камеры она оставила на пассажирском сиденье. Ей приходилось приезжать сюда раньше, и она знала, что ей не позволят ничего пронести внутрь. Она взяла с собой только блокнот, уместившийся в ее заднем кармане.

Анника представилась в домофон, и охранница вежливо пригласила ее войти. Калитка открылась под аккомпанемент тихого гудения электромотора, и она шагнула в обшитый железом коридор длиной метров сто, который через промежуточную зону вел к входу для посетителей. Ноги, казалось, сами отскакивали от покрытой гравием поверхности. Следующий домофон. Та же охранница. Сейчас дверь оказалась ужасно тяжелой. Анника помнила об этом, и ее интересовало почему. Может, имелся какой-то скрытый смысл? Она использовала обе руки, чтобы открыть ее, и испытала определенное удовольствие, сделав это, как после выполнения тяжелой физической работы.

Комната ожидания была пуста. Несколько ключей отсутствовало в висевших на стенах железных шкафчиках, не одна она приехала сюда в это утро. Третий домофон, и все та же охранница.

Анника ждала, у нее и мысли не возникло раздвинуть занавески на окне, она знала, что за ними. Белые решетки и двор с гравиевым покрытием. Доска объявлений, висевшая рядом с домофоном, сообщала, в какие часы разрешено посещение и как снять квартиру на ночь.

Она смахнула волосы со лба и погрузилась в размышления о превратностях бытия. В том, что она сейчас находилась здесь, была ведь отчасти и ее вина или, возможно, заслуга, как посмотреть на это дело. Прошлой осенью, как раз после ее возвращения в редакцию из Вашингтона, где она в течение трех лет работала специальным корреспондентом газеты, ей пришло в голову составить список убийств женщин, совершенных в Стокгольме и его пригородах за последние полгода. Их оказалось пять, все произошли в непосредственной близости от домов и мест работы жертв, и везде в качестве орудия убийства применялись ножи, пусть и разных типов. Во всех случаях в преступлении подозревали бывших или нынешних партнеров погибших, из-за чего все средства массовой информации предпочли обойти эти истории молчанием (между ними существовала неписаная договоренность, что подобные убийства не являются криминальными преступлениями в полном смысле слова, а просто пошлыми семейными трагедиями и не достойны упоминания в разделе новостей, подобно пьяным дракам со смертельным исходом в наркопритонах или массовым убийствам в Африке). Патрик, естественно, посчитал ее творение мертворожденным детищем в новостном плане, пока Анника опрометчиво не произнесла волшебные слова, о которых потом неоднократно пожалела: «Но подумай, а вдруг у нас действует серийный убийца, которого все упустили».

И сейчас она стояла здесь после пяти обвинительных приговоров и задавалась вопросом, с кем ей, собственно, предстояло встретиться: жалким домашним тираном, бессовестным маньяком или невиновной жертвой судебного произвола.

– Пожалуйста, войди, – сказал громкоговоритель под потолком.

Анника подняла руку в направлении висевшей в углу камеры наружного наблюдения и шагнула в шлюзовую кабину. Два охранника, мужчина и женщина, наблюдали за ней из-за перегородки из пуленепробиваемого стекла. Она положила свою записную книжку в маленький пластмассовый ящик, который проехал через сканер, и сама прошла через металлодетектор в стерильную зону. Там она показала свои документы и, одолжив ручку, написала на специальном бланке собственное имя, а также имя человека, с кем собиралась встретиться. Плюс своей подписью подтвердила готовность соблюдать все условия визита (что ее при необходимости обыщут две охранницы, проверят на предмет спрятанных наркотиков с помощью специальной собаки, а также что она согласна остаться в запертом помещении наедине с заключенным).

– Это будет комната номер семь, – сказал охранник-мужчина и положил ее водительское удостоверение на полку за стойкой охраны. – Хочешь кофе?

Она поблагодарила, но отказалась.

Они отправились в путь по коридору с нумерованными дверями.

– Вам придется прибраться там самим потом, – сказал охранник.

Как будто она приехала сюда ради секса.

Она вошла в тесное помещение.

– Отсюда ты можешь связаться с охраной с помощью переговорного устройства, и здесь имеется тревожная кнопка…

Анника кивнула и снова поблагодарила.

Дверь за ней закрылась. Она осталась стоять посередине комнаты, огляделась. Ее взгляд скользнул по кровати с поролоновым матрасом, бюро с простынями и одеялами, засунутыми в ящики, туалету и душу и одинокому стулу. Единственным украшением стен служила заключенная в рамку рекламная афиша экспозиции в Музее современного искусства художника-примитивиста по имени Юхан Вальстрём – старики в красном, синем и серебристом нарядах. Картина называлась «В комнате ожидания». Весьма к месту.

Она опустилась на стул. Сейчас Густава Холмеруда привели в сектор, где она находилась, теперь они шли по какому-то коридору. Скоро ему предстояло подвергнуться тем же процедурам проверки, с какими уже столкнулась она, с небольшим дополнением, помимо прочего, поменять обувь (случалось, что заключенные вырезали полости в подошвах своих кроссовок и наполняли их героином). После окончания визита и перед возвращением к себе он должен был пройти голым через металлодетектор. Все оборудование, предназначенное для осуществления мер безопасности, проверялось здесь каждый день, и сами они соблюдались очень строго. В результате в бункере Кумлы очень редко находили наркотики, не случалось побегов и происходило очень мало убийств.

Анника посмотрела на решетку, закрывавшую окно снаружи.

Она где-то читала, что людям, которые не могли видеть горизонт, все представлялось в несколько искаженном виде. Что если постоянно наталкиваться взглядом на стены и не иметь возможности обозревать неведомую даль, то расстояние воспринималось неправильно, мы ведь возникли в бесконечной саванне, хотя изначально были рыбами, выбравшимися на сушу 150 миллионов лет назад.

Дверь открылась, и Анника инстинктивно встала, ее глаза расширились, а ладони стали влажными от пота.

Густав Холмеруд оказался крупнее, чем она думала. Она всегда считала его сутулым коротышкой, однако немногочисленные фотографии, сделанные вне зала суда, создавали неправильное представление о нем. Он занимал весь дверной проем, высокий и широкоплечий, с длинными руками и короткими ногами. Его волосы были влажными – он принял душ перед ее визитом.

Они обменялись рукопожатиями, его ладонь оказалась холоднее, чем ее. Искривленный рот подсказал ей, что он испытал сильное разочарование, увидев ее.

– Значит, Андерс Шюман прислал своего помощника, – сказал он. – Хотя, может, это и к лучшему.

Дверь за ним закрылась, замок заскрежетал. Анника поспешила сесть на единственный стул, не хотела рисковать, очутившись на кровати рядом с заключенным.

– Спасибо за интервью, – сказала она, положив ручку и блокнот на колени.

Густав Холмеруд остался стоять. Со статистической точки зрения он соответствовал всем обычным критериям женоубийцы: этнический швед, психически здоров и ранее не судим, точно как большинство шведских мужчин. Но большинство мужского населения не убивало своих женщин ножами, когда те пытались вырваться из-под их власти.

– Я думаю, ты неправильно поняла свое задание, – сказал Густав Холмеруд и опустился на край кровати. – Ты не будешь записывать никакого интервью, твоя задача – позаботиться, чтобы я вышел отсюда.

Он переместился к ней, причем настолько близко, что их ноги почти соприкоснулись, и уперся локтями себе в колени. Выдыхаемый им воздух попадал ей прямо в лицо, от него пахло кофе.

Анника не сдвинулась с места и не пошевелилась, посчитала, что нельзя поддаваться на провокацию. Она пристально посмотрела ему в глаза, они были пустыми, с красными веками. Пожалуй, ему давали какое-то успокоительное.

– Нет, – ответила она. – Это ты неправильно понял ситуацию. Я не твой адвокат. Я – журналист и должна написать статью для газеты «Квельспрессен».

Он уставился на нее с приоткрытым ртом, потом отодвинулся и удобнее устроился на матрасе.

– Тебя, наверное, ужасно возбуждает то, что ты находишься здесь со мной, – сказал он. – Это же настоящий подарок судьбы для тебя. Ты уже видишь в своих руках Большой журналистский приз, не так ли?

Анника улыбнулась широко и печально, кивнула в направлении его промежности.

– Как дела, наверное, очень хочется?

Она постаралась сохранить непроницаемую мину на лице.

Он усмехнулся, поморщился презрительно.

– Думаешь, ты можешь вывести меня из себя, говоря всякие гадости?

– Ты заявил Андерсу Шюману, что невиновен во всех убийствах, за которые тебя осудили, – сказала Анника. – И вроде как хотел изложить свой взгляд на это дело. Я здесь и готова выслушать все, что ты захочешь рассказать…

Он перестал улыбаться.

– Послушай, крошка, – сказал он. – Я сам выберу, с кем мне разговаривать, и это будет какой-нибудь приличный редактор.

Белый мужчина средних лет, пожалуй, медиаперсона, лучше со знатной фамилией?

Анника выдержала его взгляд не моргая.

– Тебе видится кто-то более солидный и опытный, с брюшком? Такой, каким ты сам хотел бы стать, и выглядящий соответствующим образом?

Он посмотрел на нее пустым взглядом.

– Анника Бенгтзон, – сказал он. – Почему, собственно, ты гуляешь на свободе, а я сижу здесь?

Она почувствовала, как у нее похолодело внутри.

– О чем ты? Что ты имеешь в виду?

– Это ведь ты совершила убийство, а не я. Так можешь и написать в своей газете.

Она почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

– «Он утверждает, что мой крик от наслаждения, а не от боли». Он хорошо трахал тебя, это было приятное чтение.

О боже, он читал ее дневник, входивший в материалы предварительного расследования, как, черт побери, сумел заполучить его? Хотя ничего странного, всего-то требовалось заказать из суда, после оглашения приговора он стал доступен любому. Она пыталась восстановить дыхание, чувствовала, как ее тело отяжелело и ослабло.

Он улыбнулся:

– Многие ваши из газет должны сидеть здесь. Твой коллега Патрик Нильссон, его ведь судили за самовольное присвоение звания представителя власти, ты знала об этом? Он переодевался в полицейского и снимал свидетельские показания на месте преступления. Боссе, из «Конкурента»… у него проблемы с судебными исполнителями, его аферы с акциями плохо закончились. А Берит Хамрин, старая коммунистка, сегодня должна считаться террористкой.

Он сложил руки на животе, явно наслаждаясь ситуацией. Анника сделала пометки у себя в блокноте.

– Ты здорово умеешь собирать информацию, – сказала она. – Именно так тебе удалось оказаться осужденным за эти преступления. Ты выучивал, что надо отвечать на допросах и когда тебя вывозили на места преступлений.

Он перестал улыбаться, поджал губы.

– Я предпочитаю иметь влияние на того, с кем разговариваю, – буркнул он.

– Мне ужасно жаль, – сказала Анника, – но сегодня тебе придется довольствоваться мной. Как получилось, что ты решил поменять позицию? Почему ты отказываешься от своих признаний?

Он подвинулся еще дальше на кровати и оказался спиной к стене. Его ноги выпрямились в коленях и торчали прямо вперед, на них были надеты пластмассовые тюремные тапки.

– Не надейся обмануть меня своей болтовней, – ответил он. – Я хочу, чтобы из этого получилось нечто грандиозное, не какая-то статейка в газете. Книга и телепрограмма и много публикаций в течение нескольких дней подряд.

Анника вздохнула беззвучно, взяла блокнот и ручку.

– Давай посмотрим, правильно ли я тебя поняла, – сказала она и опять сделала какую-то запись. – Тебя интересует синхронная атака по всем медийным направлениям. На телевидении, в газетах, социальных сетях, на радио тоже, пожалуй, и книга, все так?

Он колебался несколько секунд, потом кивнул.

– Да, точно так. Синхронная…

Анника посмотрела на него – большой живот, волосы, которые почти совсем поредели.

– Почему ты сделал это? – спросила она.

Улыбка погасла.

– Сделал что?

– Признался во всех этих убийствах?

Он сжал губы и скрестил руки на груди.

– Ты заявил Андерсу Шюману, что полицейские обманом заставили тебя признаться, – сказала она. – Что они и врачи заставили тебя поверить в твою значимость, пока ты признавался, тебе давали наркотики и одаривали вниманием…

– Андерс Шюман обещал мне, что без моего согласия в печать не попадет ни одного слова.

– Он сказал, что ты сможешь проверить свои цитаты, – возразила Анника.

Густав Холмеруд ничего не ответил ей и вперился взглядом в картину Юхана Вальстрёма «В комнате ожидания».

Анника подождала немного, а потом поднялась.

– Я сообщу о твоих требованиях руководству редакции, – сказала она. – Поскольку ты не хочешь разговаривать со мной, мне придется сделать мои собственные выводы из нашего разговора. Тебе интересно, как они будут звучать?

Сейчас лицо Холмеруда снова расплылось в улыбке. Его эгоцентризм действительно не знал границ.

– Ты признался в ряде преступлений, которых не совершал, с целью привлечь к себе всеобщее внимание, оказаться на сцене в лучах прожекторов, но сейчас, когда лампы погасли, это уже не так весело. Поэтому ты снова захотел под огни рампы, теперь утверждая, что невиновен.

Она сунула блокнот в задний карман и нажала кнопку переговорного устройства.

– Анника Бенгтзон из семерки, – сказала она на пульт охраны. – Я закончила.

Густав Холмеруд передвинулся на край кровати и встал, в его широко открытых глазах сверкали искорки беспокойства.

– Ты сейчас уйдешь?

– Не будет никакого интервью, – сказала она. – У меня хватает других дел.

– Когда вы дадите знать о себе снова? Каким будет наш следующий шаг?

Она услышала шаги в коридоре снаружи.

– Ты не столь хорош в сборе информации, как думаешь, – ответила она, – или просто лжешь. Патрика Нильссона, конечно, судили за то, что он ходил одетый как полицейский, но он не собирал свидетельские показания на месте преступления. Униформа являлась частью шутливого репортажа для мужской газеты, когда он был «вольным художником». Его наказали десятью дневными заработками, на мой взгляд, из-за этого он вряд ли достоин находиться в бункере Кумлы.

Замок заскрежетал, дверь открылась.

Она пожала ему руку.

– Я позабочусь, чтобы кто-нибудь уведомил тебя, какое решение мы примем. Спасибо за встречу.

Она миновала дверь, стерильную зону и комнату ожиданий и направилась к своему автомобилю, ни разу не оглянувшись.

Неудача тяжелой ношей лежала у нее на душе. Анника отправила короткое эсэмэс Шюману: «Никакого интервью сегодня, Холмеруд бунтует, детали вечером». Он не ответил. Адам Аслинг уже ушел домой, поэтому она не стала включать радио.

А что она могла еще сделать? Не особенно много, вероятно. Густав Холмеруд был не дурак, даже если он немного не дружил с головой. Ему удалось оказаться осужденным за четыре убийства, которые он не совершал, а это было непростым делом. К пятому убийству, своей подруги, он, скорее всего, приложил руку.

Анника ехала в сторону Стокгольма уже примерно четверть часа, когда ожил ее телефон. Высветившийся на дисплее номер оказался незнакомым.

– Доброе утро, – произнес печальный мужской голос. – Меня зовут Юханссон, я из Государственной криминальной полиции.

Она машинально выпрямилась в водительском сиденье, вроде ведь не разрешалось разговаривать по мобильному за рулем? Ей стало немного не по себе.

– Я говорю с Анникой Бенгтзон?

Угу, все так. Она сбросила скорость.

– Моя коллега Нина Хофман попросила меня сообщить тебе результаты отслеживания одного мобильного телефона.

– Да, – сказала Анника. – Он принадлежит моей сестре. Она пропала.

– Именно, я вижу заявление. Даже два заявления, одно в Стокгольме и одно в Мальмё.

– Извини, но почему Нина сама не позвонила?

– Она в командировке. Немного не по правилам сообщать результат таким образом, но, насколько я понял, вы с Ниной сотрудничаете…

Пожалуй, сейчас Анника не могла так сказать, но когда-то подобным образом все и обстояло.

– Мы собрали данные за целый месяц, начиная с 1 мая и далее. Могу я сообщить тебе результат сейчас или стоит подождать до…

– Лучше прямо сейчас, – ответила Анника.

– Вплоть до последних двух недель все происходило по одному шаблону. Насколько нам удалось установить, сигнал шел сначала от мачт в центре Мальмё, между Русенгордом и площадью Вернхем… – Зашуршала бумага. – Но в воскресенье 17 мая сигнал пропадает, мобильник отключают и в следующий раз его включают во вторник 19 мая, то есть два дня спустя. И тогда с него отправляют два эсэмэс, одно женщине по имени Линда Торстенссон и еще одно Стивену Андерссону. Тебе известно что-нибудь об этом?

Анника знала содержание послания Биргитты Линде Торстенссон. Ее сестра солгала, что получила постоянную работу в магазине-конкуренте. Почему? Она же была любимицей шефа, зачем сжигать мосты?

Может, ей захотелось разочаровать и расстроить Линду? Чтобы та не звонила ей больше, хотела, чтобы ее оставили в покое? Содержание послания Биргитты Стивену знал только он.

– Как я вижу, эти эсэмэс были отправлены через мачту в Сёдерманланде, находящуюся в местечке под названием Хеллефорснес.

Анника резко затормозила, какой-то автомобиль зло загудел позади нее.

В позапрошлый вторник? Биргитта была в Хеллефорснесе в позапрошлый вторник?

– Известно, где находились телефоны, принявшие эти сообщения? – поинтересовалась Анника.

Мужчина по фамилии Юханссон закашлялся в трубке.

– В момент приема оба в Мальмё.

Это известие успокоило ее: техника не умела врать, Стивен оставался в Мальмё после того, как Биргитта уехала. Он в любом случае не солгал.

– Мобильник включают еще два раза на следующей неделе, 22 и 25 мая. Отправляются три сообщения, два Стивену Андерссону и одно Аннике Бенгтзон, то есть тебе, все с одного сектора.

«Анника, пожалуйста, свяжись со мной, ты должна мне помочь! Биргитта».

– Есть еще последнее эсэмэс на твой мобильный телефон, его послали в это воскресенье в 4.22 из Лулео.

«Анника, помоги мне!»

– Лулео?

Она увидела перед собой город – заснеженные фасады зданий, сталелитейный завод, наложивший отпечаток на всю округу, блестящее железнодорожное полотно зимней ночью. Ей пришлось ездить туда несколько раз в связи с убийством Бенни Экланда и охотой за Красной Волчицей. Боже, дети были тогда маленькими. Именно пока она каталась в Лулео, Томас воспользовался случаем и закрутил роман с Софией Гренборг.

– Это чем-то поможет тебе? Твоя сестра как-то связана с данными местами?

– Мы родом из Хеллефорснеса, – сказала Анника.

Мужчина в трубке громко вздохнул.

– Да, но тогда она, похоже, поехала домой в гости.

Анника поблагодарила за информацию и дала отбой. Она развернулась на перекрестке и проехала несколько километров в обратную сторону. Потом свернула на дорогу, которая вела к Хеллефорснесу.

Полицейское управление в Сан-Себастьяне находилось на Калле де Хосе Мария Салаберрия, узкой улице, с одной стороны которой велись дорожные работы, а с другой стояло одетое в строительные леса здание. Нина подняла глаза на его кирпичный фасад. Оно напоминало жилой дом в пригороде Стокгольма.

Она вошла в штаб-квартиру полиции немного неуверенной походкой: бессонная ночь давала о себе знать. Ее самолет вылетел из аэропорта Скавста во французский Биарриц на рассвете, она попробовала заснуть в полете, но сиденье отказывалось опуститься хоть на миллиметр, а ноги, прижатые к расположенному впереди креслу, начали болеть уже через полчаса, поэтому Нина отказалась от попыток очутиться в объятиях Морфея и постаралась сосредоточиться на том, как ей представить случай Ивара Берглунда испанским коллегам.

Поездка на такси из аэропорта заняла не более часа, по пути они пересекли границу между Францией и Испанией, но она даже не заметила этого.

На ресепшен она спросила шефа полиции Аксьера Элорзу и в качестве удостоверяющего личность документа показала свои водительские права, как гражданское лицо. Ее статус полицейского еще не успели узаконить, это должно было произойти через Интерпол в течение дня, и ей не хотелось предвосхищать события. Пока она могла получить разрешение действовать в качестве наблюдателя, а не представителя власти, однако Нину это устраивало.

Ее попросили сесть и подождать.

Она расположилась на жесткой деревянной скамье и смотрела на улицу через окно.

Судебный процесс должен был закончиться завтра. Существовала опасность, что Ивар Берглунд сможет выйти на свободу, пусть даже она была невелика. Нине требовалось получить доступ к материалам испанцев, касающимся их старого случая, где имело место совпадение по ДНК, сейчас, сегодня, лучше утром, чтобы жернова правосудия успели перемолоть их и Берглунд с гарантией остался в следственном изоляторе.

– Третий этаж, – сказал дежурный и показал в сторону лифта.

Нина быстро встала с места и вскоре уже поднималась вверх.

Шеф полиции сидел в тесной комнате с видом на дорожные работы, выполняемые с противоположной стороны улицы. Аксьер Элорза оказался невысоким худым мужчиной в гражданской одежде и со свисавшими усами. Он напоминал добрых дедушек, кормивших голубей на площади в Алисьосе, где она выросла. Однако Нина знала, что это обманчивое впечатление, комиссар Элорза выследил, арестовал и уничтожил больше террористов ЭТА, чем любой другой ныне живущий испанский полицейский.

– Сеньорита Хофман, – сказал старик, прищурив глаза. – Какая честь.

– Наоборот, это для меня честь оказаться здесь, – ответила Нина. – Спасибо, что смогли принять меня так быстро.

Она была на голову выше его.

– Располагайся, пожалуйста.

Он обвел рукой свой маленький офис, явно старался придать ее визиту как можно более неформальный вид, по крайней мере на данной стадии. Нина села на стул с другой стороны его пустого письменного стола, если не считать двух бутылок с газированной водой и двух маленьких стаканов.

– Итак, сеньорита, почему наша проба ДНК, которая относится к убийству восемнадцатилетней давности, вызвала такой интерес у шведской полиции? – спросил он и одним движением сорвал крышку с одной из бутылок.

Нина сидела неподвижно, выпрямив спину. Его манера общения с ней была обусловлена двумя причинами. Во-первых, он явно давал понять, что по-прежнему считает ее частным лицом, а значит, она разумно поступила, предъявив на ресепшен только права. А во-вторых, он подчеркивал ее пол: женщины-полицейские все еще редко встречались в Испании. То, как он открыл бутылку с водой, служило неким способом демонстрации силы. Ей хотелось пить, но она не видела открывалки на столе и не смогла бы снять крышку пальцами и при этом не хотела просить его о помощи.

– Как раз сейчас в суде Стокгольма продолжается процесс по делу об убийстве, – сказала она, полагая, что комиссар Элорза знал достаточно много о причине ее появления здесь. – Человека по имени Ивар Берглунд обвиняют в этом преступлении. Он – шведский гражданин, одинокий, предприниматель в лесной отрасли, ранее несудимый. Все обвинение против него строится на совпадении ДНК фрагмента кожи, найденного под ногтем жертвы, оно не стопроцентное, но его хватило бы в обычном случае. Проблема в характере преступления и безупречной репутации обвиняемого. Убийство необычайно изощренное, но ничто не указывает на связь обвиняемого с криминалом…

Комиссар Элорза выпил воды, Нина облизнула губы.

– Мы считаем, что тот же преступник виновен в нанесении очень тяжелых телесных повреждений одному шведскому политику, в преступлении, совершенном несколькими днями ранее в той же части Стокгольма.

– Но ему официально не предъявлено обвинение в нем?

– Нет, – сказала Нина.

Старик поджал губы, явно продемонстрировав свое недовольство.

– Как это получилось?

– У нас не хватает доказательств.

– На основании чего ты делаешь вывод, что речь идет о том же преступнике?

Отвечая, Нина тщательно подбирала слова:

– Несколько фактов указывает на это. Убитый официально числился хозяином испанской фирмы, которой фактически владела жена пострадавшего политика. На месте преступления был найден детский рисунок, возможно на рисованный ребенком политика.

Полицейский прищурил глаза.

– Хотя это не подтвержденная истина, – сказал он, – ты абсолютно уверена в своей правоте. Почему?

Руки Нины покоились у нее на коленях.

– Обе жертвы подверглись изощренным пыткам.

Полицейский наклонился вперед на стуле: сейчас ей удалось пробудить его интерес.

– Каким? – спросил он.

Нина решила использовать испанские определения, если такие имелись.

– Fakala, – сказала она, – удары по стопам. La Bacera, удушение с помощью пластикового пакета. Spread-eagle, жертве связали руки за спиной и подвесили за запястья. Cheera, ноги раздвигали до такой степени, что порвали мышцы. В случае другой жертвы применили La Barra, ее кисти связали вокруг согнутых коленей, после чего беднягу подвесили на дереве…

Комиссар выглядел чуть ли не веселым.

– Скажите мне, сеньорита, почему именно вас отправили сообщить мне эту информацию?

Нина встретилась с ним взглядом.

– Потому что это мои выводы, – ответила она.

«И поскольку я говорю по-испански, – подумала она, – а дело спешное».

– Ты сама посещала оба места преступления?

– Естественно.

– И у тебя, наверное, остались неприятные ощущения?

– Конечно, это было ужасное зрелище.

Она могла бы раскрыть свои самые сокровенные тайны, позволявшие ей видеть в темноте. Рассказать о том, что для нее граница между светлой и темной сторонами жизни была слишком размытой и так получилось уже с самого рождения?

– Преступники предсказуемы, – сказала Нина. – Они размышляют таким же образом, как и все остальные, у них те же мотивы и амбиции. Их объединяет общая жажда власти, которой, по их мнению, они не имеют, и они готовы на все, лишь бы изменить ситуацию. То, что мы называем злом, – последствия их выбора инструмента, они используют насилие для получения власти. Мы должны видеть дальше этого, не позволять способу затенять саму цель, ведь главное…

Улыбка пробежала по лицу старого полицейского, он наклонился вперед, сорвал пробку со второй бутылки, налил шипящую воду в ее стакан.

– Что ты знаешь об ЭТА? – спросил он.

Нина сделала маленький глоток.

– Немногое, – ответила она. – Это сепаратистская повстанческая группировка, чьей целью является создание независимого баскского государства…

– Euskadi ta Askatasuna, – сказал комиссар. – В переводе с баскского «Страна басков и свобода». Между 1968 и 2003 годами в результате террористических актов, которые мы приписываем ЭТА, погибло 819 человек. Эрнесто Хака, ты слышала о нем?

Эрнесто Хака? Она восприняла вопрос как риторический и не ответила на него.

– Нет, – констатировал комиссар, – откуда тебе знать? Эрнесто Хака был баскским бизнесменом, из Бильбао. Не каким-то лавочником, но и не особенно крупным. Он торгов ал сырьем, главным образом нефтью. Его нашли замученным насмерть в мусорном контейнере на стройке, контролируемой ЭТА. Посчитали, что он не заплатил революционный налог, другими словами, за защиту ЭТА.

Нина сжала руки в кулаки.

– Я думала, ЭТА главным образом действует с помощью взрывных устройств.

Комиссар кивнул:

– Хотя порой применяются и другие методы. Как раз в данном случае использовали инструмент, который находился под рукой на стройке: пилы, и молотки, и сверла, да, ты можешь, пожалуй, представить себе, как выглядели повреждения жертвы…

Нине это не составило труда.

– Где нашли чужую ДНК?

– На одном из инструментов, на полотне пилы, если мне память не изменяет. Прежде всего, мы, естественно, обнаружили там кровь жертвы, но также постороннюю ДНК и отпечаток пальца, которые нам так никогда и не удалось идентифицировать.

– Преступник порезал руку или палец, когда пилил, – предположила Нина.

Комиссар энергично кивнул:

– У нас такое же мнение. Мы проверили всех известных нам членов ЭТА, но все впустую, и так все и оставалось, значит, восемнадцать лет, вплоть до вчерашнего дня…

Нина задумалась.

– Эрнесто Хака торговал нефтью, – сказала она. – Русской?

– Главным образом, но также нигерийской, – уточнил комиссар.

Нина разжала кулаки.

Когда Советский Союз развалился, большую часть государственных ресурсов приватизировали, среди них нефть и лес. В девяностых годах несколько русских олигархов вошли в число богатейших людей мира, нефтяная компания ЮКОС и ее владелец Михаил Ходорковский стали, пожалуй, самыми известными, но также хватало других, меньших по размеру, не брезговавших никакими средствами в борьбе друг с другом. Ивар Берглунд много торговал русской древесиной через свою фирму, у него были контакты и такая возможность.

Комиссар Элорза вздохнул довольно.

– Подумай, – сказал он, – не каждый день мы уменьшаем число жертв ЭТА, но сейчас мы делаем это. С 819 до 818.

Он поднялся.

– Мы приготовили все документы по данному вопросу, – сообщил он. – Если хочешь пойти со мной, то я…

– Есть еще одно дело. – Нина медленно поднялась. – Меня интересует, не могли бы вы помочь мне кое с чем другим.

Элорза остановился в дверном проеме.

– Речь идет о нашем подозреваемом или, точнее говоря, о его брате. – Брат-близнец преступника погиб в автомобильной аварии в Альпухаррах двадцать лет назад… Я хотела бы больше знать об этом событии.

Искорки интереса заблестели в глазах старика, он вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.

– Это, конечно, будет трудно, – сказал он. – Обычная авария, сведения хранятся где-то в глубинах архива, если документы вообще остались.

– Да, это трудно, и у меня нет никакого права затребовать их, – согласилась Нина. – Но мне очень надо с ними познакомиться.

– И что я могу сделать?

– Комиссар Аксьер Элорза известен всей Испании, – сказала Нина. – Это имя может открыть любые двери.

Старик улыбнулся.

Томас проснулся с ощущением, что у него в голове работал паровой молот. Он попытался открыть глаза, но свет резанул по ним словно острым ножом. Боже праведный, что, собственно, случилось?

Он лежал смежив веки и понимал, что дышит, значит, по крайней мере, не умер. Где-то вдалеке слышался шум машин. Отвратительный привкус во рту не поддавался описанию, казалось, он был полон нечистот.

Где он находился?

Томас громко простонал и сделал новую попытку оглядеться.

Белая душная комната, свет проникал внутрь через потолочное окно, находившееся над его головой. О нет, только не это! Спальня Софии, некогда считавшаяся и его спальней тоже.

Он повернул голову, чтобы проверить, нет ли еще кого-нибудь в кровати. Там лежала София. Взъерошенные белокурые локоны на белой наволочке. Это не могло быть правдой. Как он оказался здесь? Что произошло вчера вечером? Томас пошевелил левой рукой и вздрогнул, как от удара в челюсть, осознав результат. Что он сделал с крюком?

Томас оперся на локоть и приподнялся на постели, паровой молот удвоил частоту ударов, и он застонал снова, громче, чем хотел.

София подняла голову и сонно захлопала ресницами.

– Доброе утро, – пробормотала она и улыбнулась ему.

Томасу показалось, что его вот-вот стошнит.

– Доброе утро.

Слова дались с трудом, отозвались тупой болью в затылке. София вытянула руку и погладила его по груди.

– Ах, как замечательно, что ты здесь, – сказала она.

Он свесил култышку за край кровати, чтобы она не могла видеть ее, и попытался улыбнуться, мышцы лица тоже подчинились не без боли. И как, черт возьми, ему выпутаться из всего этого? О том, чтобы улизнуть незаметно, не стоило и мечтать. Где его крюк? И как ему приладить его и одеться так, чтобы София не видела этого?

– Как пир прошел вчера? – запустил он пробный шар.

София засмеялась тихо.

– Да ты был душой вечера. По-моему, я никогда не видела, чтобы ты так… зажигал.

Зажигал? Он зажигал?!

Она наклонилась над ним, и Томас опустил култышку к самому полу и сжал губы, чтобы она не почувствовала его зловонное дыхание, но она поцеловала его, ее губы имели вкус зубной пасты. Она, наверное, выскользнула из кровати, почистила зубы, снова залезла под одеяло и притворилась, что спит. Какое лицемерие. Ее глаза оказались совсем рядом с его глазами, так близко, что они виделись немного расфокусированными. Он старался не дышать на нее.

– Если бы ты знал, как я мечтала об этом, – сказала София. – Я так сильно люблю тебя.

Томас сглотнул комок в горле.

– Я тоже люблю тебя, – сказал он.

И при этом почти не покривил душой, во всяком случае, сейчас чувствовал именно это. Он не имел ничего против нее, София была немного чокнутой и далеко не стройной, но верной и доверчивой.

Она провела пальцами вдоль его левой руки, вниз, к концу культи. Томас почувствовал, как его охватывает паника.

– По-моему, мне надо в туалет, – сказал он и толкнул свое тело вверх, помогая себе правой рукой.

Это движение стоило ему нового фейерверка головной боли, и он опять застонал, но ему удалось подняться и перекинуть ноги через край кровати. Он почувствовал, как правая подошва коснулась чего-то, напоминающего резину. Его мучила тошнота, он старался не смотреть на пол. Так, значит, крюк оказался у него под ногой, а что он сделал со своей одеждой?

– Будешь завтракать? – спросила София.

– Позднее, – ответил он и наклонился, чтобы поднять протез.

– Как хорошо, что ты захотел остаться, – сказала София за его спиной. – Я очень ценю твое доверие, что ты позволяешь мне находиться рядом. Я знаю, как трудно было тебе после несчастья…

Несчастья?

Его искалечили сомалийские террористы, когда он находился в Африке по заданию шведского правительства, это не имело ничего общего с несчастными случаями, происходившими сплошь и рядом. Вроде тех, например, когда старики спотыкались на льду и ломали шейку бедра, как случилось с его матерью в прошлом году, или люди получали увечья, разбившись в автомобиле. В отличие от них с ним произошло не несчастье, он стал жертвой террористического акта с международными последствиями!

– Ты чувствуешь себя немного неловко, я понимаю, но твоя рука выглядит абсолютно естественно, – сказала она. – Любому, кто не знает, в какую беду ты попал, может показаться…

Томас схватил крюк правой рукой, прикрыл обрубок грудью и встал, ноги дрожали, но не подвели его. Куда же он сунул рубашку? Он в отчаянии огляделся, у него пересохло во рту. Рубашка лежала на полу около двери. И трусы, они ему требовались тоже, к счастью, обнаружились совсем близко.

Томас сбежал в ванную, бросил одежду на покрытый плиткой пол, положил крюк на раковину и запер за собой дверь. Измученный, он опустился на унитаз, сиденье показалось ледяным по сравнению с его голыми ягодицами. Удары сердца эхом отдавались в голове. Его взгляд упал на сморщенный член, болтавшийся между ног. Дошло ли у них дело до секса вчера? Он ни черта не помнил об этом, но в силу своего таланта всегда был готов к нему, однако случались и исключения. Как, пожалуй, в эту ночь. Он наклонился и принюхался: да, черт, они, конечно, трахались. Хуже не придумаешь.

Он вздохнул. Сквозь дверь до него доносилось тихое мурлыканье Софии, она всегда напевала, когда пребывала в по-настоящему хорошем настроении. Сейчас она направлялась на кухню, чтобы приготовить завтрак. Как он сможет съесть хоть что-то? Сама мысль о еде вызывала у него приступы тошноты, он сглотнул комок в горле и зажмурился.

Он ведь прихватил протез и одежду с собой, стоило ему одеться, и он смог бы убраться отсюда. Он поднялся и открыл кран холодной воды, наполнил розовую кружку для чистки зубов и опустошил ее одним глотком. (Когда он жил здесь, у него была примерно такая же, но голубая.) Томас встретился с собой взглядом в зеркале. Ритмичный грохот в голове не утихал, но он никак не отражался в его глазах. Он посмотрел на крюк.

Его называли косметическим протезом. От него требовалось, насколько возможно, напоминать нормальную руку, но он почти не двигался, и в этом состояла главная проблема. Его можно было использовать в качестве подставки или при необходимости что-то на него повесить. Сверху находилась сменная пластиковая перчатка, подбираемая так, чтобы соответствовала естественному цвету его кожи. Томас ненавидел этот протез, причем столь же сильно, как и другой, который окрестил «терминатором». Тот лежал дома, засунутый в ящик бюро. Терминатор состоял из металлических пальцев, крепился он ремнями вокруг спины и плеч и был значительно подвижнее, от него требовалось выполнение функций, позволявших ему «заниматься домом» (доктор выразился именно так).

Сначала Томас попробовал миоэлектрический протез, последнее достижение техники, якобы управляемый электрическими импульсами от культи. Этот идиотизм работал от аккумуляторов, которые приходилось постоянно заряжать, был чертовски тяжелым и жужжал, когда он шевелил пальцами. И к тому же не помещался в ящик бюро, поэтому он вернул его назад.

Мысль о жужжащей руке не лучшим образом сказалась на его желудке, он замешкался с крышкой унитаза и все-таки успел поднять ее в последнее мгновение, как раз перед тем, как остатки вчерашнего ужина в виде рвотных масс устремились наружу.

Томас вспотел от головы до пят. Его рвало, а он стоял на коленях перед унитазом, обняв его здоровой рукой.

– С тобой все хорошо? – спросила София с другой стороны двери. Боже, неужели он даже не может поблевать спокойно?

– Угу, – сказал он, и ему стало интересно, насколько нормально звучал его голос. – Все отлично, я скоро приду.

– Будешь яичницу?

Томас осторожно поднялся.

– Только немного кофе, – ответил он. – Мне надо на работу.

София промолчала. Явно испытала сильное разочарование, он почувствовал это даже через дверь ванной.

– О’кей, – сказала она и снова направилась на кухню, но теперь уже не пела.

Он сполоснул рот, прощального поцелуя ему все равно было не избежать, потом натянул трусы на липкое тело и взял крюк. Поставить его на место не составило труда, он крепился прямо вокруг руки. Силикон с его внутренней стороны плохо пах, место соединения с изувеченной конечностью ужасно потело в такую жару и чесалось.

Томас посмотрел на свое отражение в зеркале. Что он, собственно, видел?

Мужчину среднего возраста в рубашке и трусах и с крюком, с мутными глазами, взъерошенными волосами и неясными планами на будущее.

От такого зрелища ему даже захотелось плакать.

Он откашлялся, открыл дверь ванной, возвратился в спальню и нашел остатки своей одежды, брошенной на полу. Негнущимися пальцами он надел брюки, носки, ботинки и пиджак. Галстук засунул в карман. Потом прошел через прихожую на кухню.

На Софии были трусики и ночная сорочка, в таком виде она выглядела голой по сравнению с его официальным нарядом. Это немного смутило ее.

– Кофе готов.

Томас окинул взглядом кухню, матовую деревянную столешницу кухонного острова, несовременные дверцы шкафчиков.

– Да, здесь все требует обновления, – сказал он.

София улыбнулась неуверенно, протянула ему чашку с кофе, села очень близко.

– А ты точно не можешь немного задержаться? – прошептала она ему в шею.

Томас добросовестно сделал глоток кофе, легко поцеловал ее в губы.

– Помнишь наши планы относительно ремонта? Ты так и не продвинулась с ними?

– Это потеряло смысл, когда я осталась одна, – ответила София.

Он постарался спрятать свое презрение, когда посмотрел на нее: такой жалкой и несчастной она показалась ему.

– Я могу побыть еще немного, – сказал он.

Тучи собирались над металлургическим заводом. Ветер зло трепал кроны берез, они шумели, словно на них уже обрушился дождь. Полдюжины автомобилей стояли припаркованные перед торговым центром, распродажа одежды по сниженным ценам явно шла вяло в это утро.

Анника поехала вверх мимо Холма Бродяг и повернула направо вниз к «Консуму», стараясь не смотреть в сторону съезда к пляжу озера Таллшён.

На скамейке у автобусной остановки она увидела несколько девочек, они беспечно болтали ногами и ели мороженое. Когда-то она сама сидела на их месте, тоже с мороженым и ведя себя примерно так же, но с той поры минуло уже тридцать лет. За это время район изменился. Тогда он был отдельным Миром, единым и неделимым, вокруг которого все крутилось, а она считала себя неотъемлемой его частью. Сегодня же смотрела на местное общество как на скопление отдельных осколков, разрозненных единиц как домов, так и людей, случайно оказавшихся в одном и том же месте, которые иногда всего на несколько мгновений связывались между собой.

И где ей следовало начинать поиски?

Она остановилась перед универсамом сети «Консум». Мать теперь редко работала здесь, хватало других, в любой момент готовых сесть за кассу, если кто-то из сотрудников болел. Несмотря на многие годы, в течение которых ее мать подменяла других, ей так никогда и не удалось по лучить постоянную работу в магазине. Анника отчего-то даже стыдилась этого.

Если Биргитта прибыла сюда тайком, не рассказав ни матери, ни своему мужу, куда бы она направилась? Что делала здесь? Зачем такая секретность?

Она снова поехала вниз к заводу, не глядя в сторону съезда к озеру Таллшён, прокатилась мимо серых заводских фасадов к тому, что сегодня стало торговым центром. Ее родня работала здесь в течение многих поколений, возможно, со времени создания самого производства в XVII веке. Когда ее отец пошел трудиться на промышленный гигант, компанию ему составляло более тысячи сотрудников, когда он умер, их насчитывалось менее сотни. Потом постепенно стало менее десятка, к настоящему времени производство металла давно прекратилось. В огромные корпуса перебрались другие виды деятельности, театр и музей, различные художественные мастерские и даже магазин, где торговали по сниженным ценам. Она посмотрела на большой, напоминающий дворец фасад за театром. Тысячу квадратных метров заводской территории реализовали по цене маленькой трехкомнатной квартиры в Сёдере.

Анника поставила редакционный автомобиль за старым «вольво», взяла свою сумку и вошла в здание. Торговый центр назывался «Склад 157», был слабо освещен и имел высокий потолок и бетонный пол. Редко расставленные прилавки с дешевой одеждой тянулись насколько хватало глаз.

Она достала свой мобильный телефон, поискала подходящую фотографию Биргитты в ресторане под открытым небом с развевающимися на ветру волосами, где она улыбалась в объектив, и направилась к установленным на выходе кассам. Только за одной из них сидела кассирша, женщина примерно ее возраста с волосами, собранными в конский хвост. Она читала еженедельную газету.

– Привет, – сказала Анника. – Извини, но у меня есть вопрос…

Женщина посмотрела на нее. Ее лицо показалось Аннике знакомым. Она остановилась, одолеваемая сомнением. Кассирша широко распахнула глаза:

– Анника Бенгтзон!

Анника сделала вдох и заставила себя улыбнуться. Кто же это такая?

– Привет, – произнесла она нерешительно.

– Ты вернулась? – спросила женщина.

Кто же она? Явно не из их класса, пожалуй, училась на год старше или младше?

– Только на сегодня, – ответила Анника, – и у меня есть один вопрос…

– Да, – сказала женщина, – я слышала про твоего мужа, боже, какой кошмар.

Теперь до нее дошло, это же Хелена Бьюрстранд. Из параллельного класса. Как же она постарела. Анника перевела дыхание.

– Его же похитили террористы, – продолжила Хелена. – Просто ужас.

– Да, действительно, – подтвердила Анника.

– Просто не верится, что такое может случиться с кем-то из твоих знакомых, – сказала женщина.

Вот как, она знала Томаса?

– Ты помнишь мою сестру Биргитту? – спросила Анника.

Она подняла телефон с фотографией из «Фейсбука», но Хелена Бьюрстранд даже не посмотрела на нее.

– Конечно. Она перебралась в Мальмё осенью.

– Точно, – подтвердила Анника. – Ты не видела ее здесь в последнее время? На прошлой неделе, например?

Женщина взяла мобильник и посмотрела на снимок.

– Не-а, – сказала она. – Я не встречала Биргитту с тех пор, как она уехала. Как им живется там?

– Ну, хорошо, – ответила Анника. – Ты не знаешь, кто-нибудь другой не встречался с ней недавно?

– Может, Сара. Сара Петтерссон.

– Она по-прежнему живет на Таллвеген?

Хелена Бьюрстранд вздохнула:

– Этот спор за наследство будет продолжаться, когда уже и нас не станет… А как у тебя дела? Я сама вернулась назад. Прожила в Худдинге десять лет, но после развода решила перебраться домой. Ты все еще живешь в Стокгольме или?..

Анника улыбнулась и сунула телефон в карман.

– Была очень рада увидеться, – сказала она и направилась в сторону кафетерия.

Оба бармена, вероятно, еще не родились, когда она покинула Хеллефорснес, поэтому ей не стоило опасаться, что они ее узнают. Никто из них не видел Биргитту в последние недели, но они и не рассматривали снимок особо тщательно.

Анника купила капучино и чиабатту, взяла свой поднос, вышла на террасу и сразу узнала это место: именно здесь сделали фотографию, которую она показывала барменам.

Она села за угловой столик, пожалуй, тот самый, где Биргитта смеялась в объектив. Небо еще больше потемнело, ветер усилился, разгоняя душный воздух. Пахло серой. Она впилась зубами в хлеб, он был мягкий и душистый.

– Здесь свободно?

Анника подняла глаза. Это лицо она узнала бы и во сне: Роланд Ларссон, ее бывший одноклассник. Кузен Джимми.

– Конечно. Садись. Вот так встреча!

С той поры, когда она в первый раз ужинала с Джимми наедине, минуло несколько лет. Они разговаривали о Роланде. «Мы обычно лежали на сеновале у бабушки в Вингокере летними вечерами, – поведал ей Джимми, – и Ролле часами болтал о тебе. У него была старая вырезка из газеты, где тебя сфотографировали с несколькими другими людьми, так он сложил ее так, что только ты осталась на виду. И он хранил ее в бумажнике…»

Роланд Ларссон сел и со скрежетом отодвинул назад стул, у него появился большой живот. Она сместила поднос, предоставив в его распоряжение половину стола.

– Какими судьбами в наших краях? – спросил он.

– Была по работе и решила задержаться, – ответила Анника. – Ты, случайно, не видел здесь Биргитту в последнее время?

Роланд откусил большой кусок морковной лепешки и заговорил с набитым ртом:

– Как дела у Джимми? В последний раз он звонил сто лет назад. Он по-прежнему пашет на правительство?

– Да, угу…

Он пригубил свой кофе.

– Вы должны приехать в гости летом! Я знаю, что Сильвия это оценит.

Сильвия Хагторн была бывшей одноклассницей и вечным антагонистом Анники, она ненавидела Аннику с первого школьного дня и до тех пор, пока они не закончили гимназию.

Роланд поправил галстук.

– Мы ждем второго в сентябре, – сообщил он доверительно.

– Вот как… – сказала Анника. – Поздравляю…

Роланд Ларссон рассмеялся:

– Да, здесь жизнь тоже не стоит на месте. Я стану председателем муниципального совета, если после выборов все пойдет как мы хотим, а так ведь и должно быть.

– Ну, у соцдемов крепкие позиции во Флене, – заметила Анника.

– Мы хорошо работаем, – сказал Ларссон. – Люди замечают это. Мы здесь заботимся друг о друге. – Он сунул большой кусок лепешки в рот, немного сахарной пудры осталось на усах. – Возьмем, к примеру, металлургический завод, – продолжил Роланд. – Десять лет назад он выглядел как Польша в пятидесятых. А посмотри сейчас, как красиво все стало с магазином, музеем и кафе.

Да, с этим Анника могла согласиться.

– Сильвия запускает интернет-радио в Меллёсе, а наша газета «Хеллефорснес аллеханда» станет еженедельной. У нас хватает о чем рассказывать. В последние недели была череда краж из летних домиков. Мы даже подумываем нанять репортера со стороны для этого задания, если тебя интересует.

Анника закашлялась.

– Подумай, – сказал Роланд, – какое качество жизни у нас здесь. Все знают всех, никто не оставлен на произвол судьбы. А какая у нас природа, и лес, и озера, и всего час езды до Стокгольма, если есть желание посетить оперу или театр…

– Ты встречался с Биргиттой в последнее время? – спросила она.

Роланд радостно посмотрел на нее.

– Да, я видел ее у «Консума» в Мальмчёпинге, хотя и не разговаривал с ней.

Анника окаменела:

– Действительно? И ты помнишь, когда это было? Что она делала?

Роланд задумался, жуя лепешку.

– Скорее всего, в пятницу, поскольку мы с Сильвией решили устроить небольшое мероприятие вечером, и я остановился купить вина к ужину, да, Сильвия ведь не пьет, но…

– Почему ты не поговорил с ней?

Роланд выглядел немного удивленным.

– Она сидела в машине и спала, – сказал он. – Я хотел подойти и постучать по стеклу, но она, судя по всему, спала так крепко, что я передумал.

– В какое время это было?

– После обеда, где-то в пять – половине шестого. Что-то случилось?

– Нет, – ответила Анника быстро. – Мне просто интересно. В какой машине она сидела?

Роланд выглядел обеспокоенным. Анника попыталась улыбнуться беспечно.

– Да, значит, относительно автомобиля… Это был «форд», пожалуй. Или «ниссан»? Я не очень хорошо разбираюсь в марках…

Биргитта действительно побывала здесь, в Хеллефорснесе. Роланд никогда бы не ошибся. Вероятно, он подошел и постучал по стеклу, но не получил ответа.

– Ты должна попросить ее в следующий раз заехать в Меллёсу, я знаю, что Сильвия будет очень рада. А ты по-прежнему живешь с Джимми? В Сёдере?

Она кивнула и откусила кусок чиабатты. Роланд Ларссон отодвинул от себя пустую тарелку, вздохнул тихонько и вытер усы салфеткой.

– Порой меня одолевает любопытство, как сложилась бы жизнь, если бы я уехал, – сказал он. – Сделал бы карьеру и начал работать в правительстве. Тогда, пожалуй, тоже жил бы в Сёдере…

Он многозначительно подмигнул Аннике.

Анника сунула в рот остатки хлеба, допила кофе и проглотила все вместе.

– Была очень рада увидеть тебя. – Она поднялась. – Пора ехать. – Она улыбнулась и достала ключи от машины из кармана брюк. – Надо возвращаться на работу. Всего хорошего тебе.

– Передай привет Джимми! – крикнул он ей вслед. – И постарайтесь вырваться сюда летом, у нас собственный пляж на озере.

– Конечно, – сказала Анника, – я передам ему.

Она чувствовала его взгляд на затылке, когда уходила.

* * *

Дом Сары Петтерссон, одноэтажная вилла с подвальным этажом, небольшим приусадебным участком и неухоженным газоном, находился на улице, пересекающей Фленвеген. Она снимала его у ныне покойного Олле Шёгрена, родственники которого никак не могли прийти к согласию, продать ли им эту недвижимость сразу или сначала отремонтировать. И пока адвокатские гонорары съедали всю возможную прибыль от продажи, Сара могла спокойно там жить.

Анника припарковала машину рядом с домом на улице, поднялась на крыльцо и, не обнаружив звонка, просто постучала. Дверь оказалась незапертой, и она приоткрыла ее.

– Эй! – крикнула она.

Внутри залаяла собака.

– Не выпускай его! – крикнула женщина из чрева дома.

Анника быстро закрыла дверь, собака лаяла в доме как сумасшедшая.

– Чарли, пойди и ляг.

Собака тявкнула еще пару раз и замолчала. Дверь открылась.

Сара Петтерссон явно прибавила в весе. У нее были длинные локоны, переливавшиеся разными оттенками красного и лилового цветов. Она крепко держала собаку за ошейник и смотрела на гостью широко открытыми от удивления глазами.

– Анника, боже, это ты? Что ты здесь делаешь?

Анника все еще стояла на крыльце.

– Не помешаю?

Сара достала свой мобильный телефон и бросила взгляд на дисплей:

– У меня клиент в час… входи, входи…

Она потащила пса с собой на кухню. Он был не чистокровный, а помесь овчарки и, пожалуй, лабрадора. Его язык свешивался наружу, и он пытался вырваться из рук хозяйки. Анника осталась стоять в дверном проеме кухни с коричневыми дверцами шкафчиков и оранжевой цветастой кафельной плиткой, хорошо сохранившейся с семидесятых годов. На столе рядами стояли маленькие бутылочки с лаком для ногтей, а также лежали пилки для них и ватные шарики, кусочки фольги и горы махровых полотенец. Сильно пахло ацетоном.

– Тебе лучше поздороваться с ним, – сказала Сара. – Иначе он не успокоится.

Анника протянула к псу руку, он сразу же подпрыгнул и попытался лизнуть ее в лицо.

– Хватит, Чарли!

Сара Петтерссон отвела собаку в соседнюю комнату и захлопнула дверь, Чарли залаял в знак протеста.

– Давненько мы не виделись, – сказала она и повернулась к Аннике. – Чем я могу помочь тебе? Хочешь сделать маникюр?

Анника посмотрела на Сару, они знали друг друга тридцать лет с той поры, когда Сара переехала на Холм Бродяг с матерью и ей как раз предстояло пойти в первый класс. Сара и Биргитта были лучшими подругами все эти годы, они ходили в один класс и в средней школе, и в гимназии. Анника никогда не принимала участия в их играх, да в принципе и не хотела этого. Они постоянно представляли себя парикмахерами, фотомоделями и визажистами, она же предпочитала нечто более подвижное, связанное с физическими нагрузками: дальние походы на лыжах и игру в снежки. Сара, теперь тридцатисемилетняя, была ровесницей Биргитты, но выглядела старше ее.

– У тебя свой салон? – спросила Анника и кивнула на предметы на столе.

– Diamond Nails, – ответила Сара и удалилась к холодильнику. Она достала из него банку низкокалорийного газированного напитка, протянула ее в направлении Анники, вопросительно приподняв брови.

– Нет, спасибо, – сказала Анника.

– Lacline, твердый как бриллиант, этот лак сушат с помощью ультрафиолетового света. Результат просто изумительный, держится в течение нескольких недель. Не хочешь попробовать?

– Можно, пожалуй, – сказала Анника. – Я, собственно, пришла спросить, не встречала ли ты Биргитту в последнее время?

– Я купила все это по Сети, Интернет фантастическая штука, согласна? Не имеет никакого значения, где в мире ты находишься, у тебя такой же доступ ко всему, как и у остальных.

Сара налила пенящийся напиток в стакан, сделала большой глоток, а потом подошла к Аннике и взяла ее руку.

– Ой-ой-ой. Когда ты делала маникюр в последний раз?

Эллен покрасила Аннике ногти как-то зимой, но это же не считалось.

– Давно, – ответила она.

– У тебя хороший исходный материал, точно как у Биргитты, – сказала Сара, похлопала ее по кончикам пальцев и показала на один из стульев. – Не хочешь ничего другого, кофе или немного вина?

На мойке стояла открытая коробка южноафриканского мерло.

– Спасибо, и так нормально.

– Какой цвет ты предпочитаешь?

Анника села на деревянный стул и растерянно посмотрела на ряды маленьких бутылочек.

– Биргитта давно давала о себе знать?

– Твоя мать спрашивала то же самое на днях. Что происходит?

– Ты знаешь, что она приезжала сюда на прошлой неделе? – спросила Анника.

Глаза Сары Петтерссон расширились от удивления.

– Не может быть, – сказала она. – Тогда она пришла бы ко мне. Хочешь, чтобы я обработала твои ногти или?..

Анника попыталась расслабиться.

– Конечно.

– Я сделаю их немного более современными, – сказала Сара, взяла левую руку Анники и начала намазывать кутикулы желтым кремом. – Почему ты считаешь, что она была здесь?

– Роланд Ларссон видел ее около «Консума» в Мальмчёпинге в прошлую пятницу.

При упоминании Ларссона Сара поджала губы: у них были отношения, пока он не сошелся с Сильвией Хагторн из Меллёсы. Сара обрабатывала ногти Анники сильными быстрыми движениями. Жирный желтый крем блестел уже на кутикулах Анники и на правой, и на левой руке, сейчас Сара взяла в руку пилочку и принялась придавать ногтям элегантную округлую форму.

– Я не встречалась с Биргиттой с тех пор, как они переехали, хотя мы иногда болтаем по скайпу. Она, конечно, приезжала домой в сочельник, но тогда мы не виделись, я уезжала к матушке и ее сожителю в Бельгвикен. Ты не могла бы расслабить руку? Спасибо.

Анника только сейчас заметила, насколько напряжена, и позволила Саре притянуть к себе ее руку, теперь та удаляла ей кутикулы с помощью палочки, и это причиняло небольшую боль.

– Когда вы в последний раз общались, она не сказала ничего особенного?

Сара подняла на нее глаза, задумалась на секунду, но потом продолжила свое занятие. Она смочила ватный диск чем-то по запаху напоминавшим антисептик для рук и энергично вытерла крем, который недавно нанесла. Собака сидела и выла с другой стороны двери.

– Заткнись, Чарли! – крикнула Сара.

Собака замолчала.

– Мы разговаривали о лете, она собиралась приехать домой в отпуск, хотя не хотела жить у матушки, сама понимаешь, со Стивеном и крохой это не лучший вариант, поэтому мы обсуждали различные места, где можно снять жилье. Она собиралась связаться с Маргаретой Сванлунд, у той ведь есть маленький домик на приусадебном участке.

Анника наблюдала за выражением лица Сары: судя по всему, та была не в восторге от семейства Биргитты.

– Ты знаешь, почему Биргитта и Стивен переехали в Мальмё?

У Сары заиграли желваки на щеках. Движения, которыми она наносила лак, стали немного более скованными.

– А ты не в курсе?

– Мы не так часто общались, – сказала Анника.

– Да, ты даже не приехала на ее свадьбу.

Спасибо, что напомнила.

Ее сестра выходила замуж 20 января, в тот самый день, когда новоизбранный американский президент заступал на свой пост, что являлось для Анники, как для специального корреспондента в США, событием первостепенной важности. Для ее карьеры стало бы равносильным самоубийству поехать в Швецию только ради свадьбы, однако сейчас она сожалела, что не сделала этого. Она попросила извинения, но это не помогло.

– Сунь сюда руку, – сказала Сара.

Анника с удивлением посмотрела на ящичек, который Сара пододвинула к ней, странный предмет, напоминавший маленькую духовку из белой пластмассы. С сомнением она направила пальцы в отверстие в ней. Сара нажала красную кнопку с верхней стороны аппарата, и духовка наполнилась голубоватым светом.

– Насколько мне известно, Стивен считал, что Биргитта слишком много пила, – сказала Анника.

Сара ухмыльнулась и нанесла нижний слой лака на ногти другой руки.

– Швеция – пуританская страна, – заметила она. – Посмотри на Испанию, там люди пьют вино за обедом каждый день и живут столь же долго, как и мы. Нам вообще необходимо более спокойное отношение к алкоголю, так я считаю.

Сара, похоже, ничего не знала о пребывании Биргитты в больнице и тяжелом алкогольном отравлении.

Свет лампы погас, и мир стал чуть более серым. Чарли заскулил с другой стороны двери.

– Поменяй руку, – сказала Сара и нажала красную кнопку снова.

В то время как нижний слой лака затвердевал на правой руке, Сара принялась наносить разные краски на все ногти Анники, с головой уйдя в это занятие. Большой палец стал синим, указательный оранжевым, а затем левая рука засверкала всеми цветами радуги.

– Ты не в курсе, Стивен когда-нибудь был жесток с ней? – спросила Анника.

– Только однажды.

Слова Сары четко отпечатались у Анники в голове. Лампа погасла.

– И что случилось?

– Они были на каком-то празднестве и поссорились на пути домой. Он ударил Биргитту по губам, в результате чего одна из них треснула. Сейчас я положу верхний слой здесь, и все будет готово.

Анника снова поменяла руку.

– Что произошло дальше? Биргитта заявила на него в полицию?

– Нет, но она поговорила с Камиллой, соцработником. Стивену предъявили ультиматум: либо он пройдет специальный курс по снижению агрессивности, либо Камилла свяжется с полицией. И он ходил на терапию в течение полугода. Ну, как считаешь, разве это не красиво?

Анника растопырила пальцы и восхитилась работой Сары. В нескольких местах краска затекла наружу, но в целом все выглядело красиво и профессионально.

– Просто замечательно, – сказала она.

– Что касается Мальмё, это затея Стивена. На мой взгляд, слабость уступать идеям мужчины, сама я не из таких. Но для Биргитты явно было важнее изображать себя ядром семьи, чем жить, как она хотела.

– Тогда, пожалуй, она хотела уехать подальше от Хеллефорснеса, – сказала Анника, не в силах оторвать взгляд от своих ногтей.

Сара ухмыльнулась:

– Пожалуй, это не самое веселое место на земле, но оно устраивает меня и устраивало Биргитту тоже. С тебя пятьсот крон.

Анника чуть не поперхнулась. Сара заметила ее реакцию.

– Это гораздо дешевле, чем у вас на площади Стуреплан, – заметила она укоризненно, – а я плачу налоги. Ты можешь получить квитанцию, если хочешь.

Стук в дверь заставил Сару резко подняться. Чарли громко залаял в гостиной.

– Это мой клиент, которому назначено на час, – сказала она в качестве извинения и исчезла в прихожей.

Анника положила пятисоткроновую купюру на мойку рядом с коробкой с вином, коротко поздоровалась с новым гостем, поблагодарила Сару и покинула дом на Таллвеген.

Маргарета Сванлунд, учительница рисования Биргитты, жила на Карлавеген, одной из маленьких улиц за магазином. Дома там были более старые, мама считала, что они не слишком хороши, ей больше нравились современные постройки, и лучше из кирпича.

Анника ехала по растрескавшемуся асфальту, поглядывая на творения архитектуры, мелькавшие за окном. Район напоминал Брому и Мелархёйден, но виллы здесь стоили в десять раз меньше, чем в стокгольмских пригородах. Цены на дома зависели от их статуса, желания поселиться в них, а сюда не рвался никто.

Анника припарковалась перед въездом на участок Маргареты Сванлунд, заметила какое-то движение за занавесками. Ее маленькую виллу построили еще в двадцатых годах прошлого столетия, она была светло-голубой, с ломаной крышей и белыми ставнями и с маленьким домиком на лесной опушке, покрашенным в коричневый и зеленый цвета. Краска местами отслоилась. Цветы на клумбах явно давно никто не сажал.

Анника вылезла из машины и заперла ее.

Учительница рисования была классным руководителем Биргитты в старших классах средней школы. Когда папа умер, она очень ей помогала. Мама любила выпить вина еще до этого печального события, а став вдовой, запила всерьез. На какое-то время она даже попала в больницу. Об этом Анника почти забыла. Это же случилось той самой весной, она лежала в обычном стационаре или в психушке? Анника не знала. Она спала у Свена месяц или два, Биргитту взяла к себе жить Маргарета. У нее даже имелась собственная крошечная комната на чердаке, с косым потолком и вязаным постельным покрывалом.

– Какая неожиданность, – приветствовала Аннику открывшая ей женщина, – вот так сюрприз!

Анника протянула вперед правую ладонь, рука учительницы оказалась сильной и теплой. Она постарела, ее волосы поддернула седина, спина немного согнулась под тяжестью лет, хотя глаза остались теми же самыми, умными и голубыми.

– Извини за вторжение, я не помешала?

– Да нет, я свободна сегодня. Проходи и садись, я угощу тебя кофе, как раз приготовила.

Анника заметила, что женщина передвигалась с трудом. Она приволакивала левую ногу и правой рукой опиралась на стену, когда поковыляла на кухню.

– Что случилось? – спросила Анника. – Тебе, похоже, трудновато ходить.

– Инсульт, – ответила Маргарета Сванлунд. – Как у твоей бабушки, хотя я выкарабкалась. Садись.

Она показала на кухонный стол.

Здесь всё все знали друг о друге и то, что Анника нашла свою бабушку на полу в Лукебю после удара, наверняка рассказывали повсюду неоднократно, хотя реже истории о том, как она убила Свена.

Анника выдвинула себе стул и села. Здесь все выглядело точно так, как сохранилось в ее воспоминаниях, только вроде как стало меньше. Она положила руки на блестящую поверхность стола и заметила вещи, которые не видела или не понимала, будучи ребенком. Кухня была тщательно отремонтирована с помощью старых технологий и материалов: вагонка, сосновый пол, по фактуре напоминавший бархат, после того как его десятилетиями мыли щелоком.

– Действительно забавно, что ты зашла, – сказала Маргарета. – Расскажи, как у тебя дела. Ты по-прежнему работаешь в газете?

Она поставила на стол две чашки, Анника узнала их, они были изготовлены в Хёганесе, у Берит были похожие.

– Пока да, – ответила она.

Маргарета налила кофе.

– С молоком или с сахаром?

– Черный, спасибо, – сказала Анника.

Маргарета не без труда опустилась на стул.

– И ты живешь с Джимми Халениусом?

– И его и моими детьми, – ответила Анника. – Я пришла спросить, не связывалась ли Биргитта с тобой в последнее время?

– Ты вторая, кто задает этот вопрос. Твоя мать звонила на днях и спрашивала о том же. Почему вы интересуетесь?

– Насколько я слышала, она собиралась снять твою избушку на лето, все так?

Пожилая женщина проницательно посмотрела на Аннику.

– Водопровод в ней замерз прошлой зимой, а у меня и мысли нет отремонтировать его, надо перекопать половину газона, поэтому я сказала, что она может приезжать и жить там, если есть желание, но без воды. Биргитта обещала подумать об этом…

– Это было давно?

– В начале мая, то есть примерно месяц назад.

– Она заезжала сюда на прошлой неделе?

– На прошлой неделе я ездила к своей сестре в Эребру, поэтому ничего об этом не знаю. – Глаза женщины сузились. – Может, тебе стоит прямо сказать, что, собственно, случилось?

Анника села прямо.

– Я не знаю, – призналась она. – Никто, похоже, не в курсе, где находится Биргитта. По словам Стивена, она ушла на работу в воскресенье утром и вечером не вернулась, но он лжет. Биргитта не была на работе уже две недели. Мне известно, что она приезжала сюда в Хеллефорс нес на прошлой неделе, она уволилась с работы и обманула своего шефа. Ты не знаешь, где она может находиться?

Маргарета Сванлунд посмотрела на нее, потом она поднялась и принесла тарелку с миндальным печеньем. Анника взяла себе одну печенюшку и откусила, на зубах она почувствовала орехи.

– Почему ты так уверена, что Биргитта была здесь? – спросила учительница.

– Роланд Ларссон видел ее в Мальмчёпинге в прошлую пятницу, и ее мобильный телефон зафиксировали здесь.

– Значит, она в розыске?

Анника кивнула и снова впилась зубами в печенюшку.

– Не стоит заранее настраиваться на худшее, – сказала Маргарета. – Когда я говорила с ней, она рассказала, что собирается приехать и поискать жилье на лето. Похоже, особо не рассчитывала на мою избушку: трудно ведь жить с маленьким ребенком без водопровода…

– Она сообщила, когда приедет?

Женщина покачала головой:

– Мы разговаривали о разных хуторах, где можно поселиться. Она спросила о Лукебю, бывшем доме твоей бабушки. Собиралась позвонить в Харпсунд и спросить, не сдают ли его. Ты знаешь, что он стоит пустой?

Волна злобы и зависти накатилась на Аннику. Биргитта не имела к Лукебю никакого отношения, она даже не любила его, Лукебю был ее местом.

– Догадываюсь, – произнесла она сдавленным голосом.

– Стивен и Биргитта снимали усадьбу Гаммель-Густавс несколько лет назад, но сейчас она продана семейству с детьми из Стокгольма.

Анника пригубила кофе. Никто другой не мог арендовать Лукебю.

– Какое у нее было настроение, когда вы разговаривали в последний раз? – спросила она.

– Радостное, – ответила Маргарета. – По ее словам, она начала рисовать снова. Похоже, переезд в Мальмё хорошо повлиял на нее.

Маргарета выпила кофе. Черный кот не спеша вышел из прихожей, подошел к ней и запрыгнул на колени, она с задумчивой миной погладила его. Кот громко замурлыкал.

– Биргитта могла бы стать хорошим художником. У нее исключительное чувство цвета и формы. Насколько я помню, и с техникой, что касается и масла, и акварели, все было в порядке.

Учительница замолчала и окинула кухню взглядом.

– Но что-то все же не так? – спросила Анника.

Маргарета резко выпрямилась, кот спрыгнул на пол и исчез снова.

– Биргитта выбирала только то, что было легко, красиво и просто. Она всегда сторонилась темного и трудного, имела большой талант, но занималась тем, что не способствовало развитию, да она его и не хотела. Ее все устраивало, а это не лучшее свойство, если есть желание идти дальше.

– А надо ли идти дальше?

Маргарета улыбнулась:

– Да, я так считаю, конечно. Если у человека талант, он должен как-то его использовать. Каждый отвечает за полученные подарки, даже если они интеллектуального свойства.

Анника посмотрела на часы: ей пора отправляться в дорогу.

Маргарета отодвинула от себя чашку и наполовину съеденную печенюшку. Она поднялась тяжело, отмахнулась, когда Анника протянула руку, пытаясь ей помочь.

– Я провожу тебя, – сказала она.

В прихожей, когда Анника обувалась, ее взгляд случайно вторгся в гостиную Маргареты. Стеклянная дверь стояла приоткрытой, свет попадал внутрь через незанавешенное окно. Пол был покрыт картоном, она увидела мольберт с наполовину законченной картиной. Вдоль стен стояло множество других работ.

– После инсульта я больше не в состоянии вязать, – сказала Маргарета. – Надо иметь две руки для рукоделия, но кисточку я могу держать только правой рукой.

– Можно мне взглянуть? – спросила Анника.

Маргарета, немного сконфуженная, пожала плечами.

В комнате пахло маслом и скипидаром. Анника ошарашенно смотрела на картины, она не считала себя знатоком живописи, но эти творения модернистского толка в ярких тонах произвели на нее сильное впечатление. Она остановилась перед выполненным пастелью абстрактным портретом лысого мужчины с умными глазами и придирчивым взглядом. Он взирал на нее с полотна с явным презрением.

– Это Георг Базелиц, – объяснила Маргарета. – Немецкий художник, он как-то сказал, что женщины не умеют рисовать. Сам он много использует пастель, поэтому я решила изобразить его именно так…

– Фантастическая работа, – сказала Анника. – Она продается?

Маргарета рассмеялась:

– Я не продаю картины, я же не художник…

– Нет, серьезно, – настаивала Анника. – Художник, заявивший, что женщины не умеют рисовать, нарисованный таким образом женщиной… я хотела бы купить ее.

Учительница покачала головой.

– Если она настолько понравилась тебе, ты ее получишь, – сказала она.

Анника смущенно переступила с ноги на ногу.

– Я не это имела в виду.

Маргарета улыбнулась:

– Я знаю. Ты все равно получишь ее, если тебе так хочется.

Они вместе упаковали картину в картон. Анника отнесла пакет метровой длины в редакционный автомобиль и поставила на заднее сиденье.

Маргарета помахала ей через заднее стекло.

Неужели Биргитта на самом деле пыталась снять Лукебю?

Небо все больше заполняли черные тучи. Она выехала из городка, миновала съезд к пляжу озера Таллшён, не смотря в его сторону, приближалась к Гранхеду.

Ни мама, ни Биргитта никогда не были в восторге от бабушкиного дома. Мама считала, что до него слишком долго добираться через лес, она жаловалась на тучи комаров, которые выводились на заболоченных землях там, где ручей бежал к озеру.

Неужели Биргитта попробовала реализовать эту идею и позвонила в Харпсунд?

Съезд к хутору показался слева от нее, она сбросила скорость и повернула на заросшую травой площадку перед шлагбаумом.

Ей не требовалось подписывать никакого контракта только для того, чтобы все разузнать. За вопросы денег никто не брал. Если могла Биргитта, то могла ведь и она.

Анника поставила машину на ручной тормоз и заглушила мотор. Она оставила сумку на переднем пассажирском сиденье, сунула телефон в задний карман, заперла машину и быстрым шагом направилась через лес.

Трава еще сохранила следы ее предыдущей прогулки на этой неделе. Сосны шумели, в преддверии грозы воздух казался пропитанным электричеством.

Пожалуй, недорого стоило снять этот дом без дороги, электричества и воды. Она ведь могла создать собственную фирму и стать «вольным художником», как многие другие, писать по заказам разных газет, обновлять домашние страницы, а траты на Лукебю проводить как расходы на аренду офиса, не платя с них налога.

Анника подошла к приусадебному участку и заброшенному дому, из-за черного неба он выглядел еще меньше. Она приблизилась к кухонному окну и заглянула внутрь. Кухня показалась ужасно жалкой. Если ей когда-нибудь удастся снять этот дом, нужно будет сразу купить клеенку на раздвижной стол, половик, чтобы закрыть люк в подвал, и картину с ангелом, охранявшим детей на краю обрыва.

Она прислонилась к дощатой стене, выудила из кармана мобильник. Потом смотрела на серую поверхность озера Хушён, пока сигналы, предназначенные для справочной службы телефонных номеров, искали адресата.

Она попросила соединить ее с Харпсундом.

– Добрый день, меня зовут Анника Бенгтзон, – сказала она, сама удивившись тому, как нарочито вежливо и льстиво это звучало. – Меня интересует, не могла бы я арендовать один из ваших хуторов.

– Минуточку, – сказала женщина на другом конце линии. – Тебе надо поговорить с Пером.

Ей не пришлось долго ждать, прежде чем он ответил.

Анника представилась снова в той же льстивой манере. Она изложила свое дело: ей хотелось бы снять один из хуторов поместья, тот, который в течение многих лет фактически находился в распоряжении ее бабушки, да, когда-то та была домоправительницей Харпсунда, он, пожалуй, помнит ее? Нет?

– Лукебю? – спросил Пер. – Да, он сдается в аренду, это указано на нашей домашней странице. Но я получил запрос относительно его всего несколько недель назад.

– От Биргитты Бенгтзон, возможно? Это моя сестра.

– Да, именно от Биргитты Бенгтзон. Она сочла цену слишком высокой. Мы сдаем наши объекты только на годичной основе.

Она, значит, попыталась! Позвонила в Харпсунд еще до того, как Аннике пришло в голову сделать это!

– И какая у вас цена?

Она задержала дыхание, Пер листал бумаги.

– Дом с кухней на первом этаже, а также комнатой на втором, – сказал он таким тоном, словно барабанил наизусть. – Кроме того, есть гостевой домик с камином, кладовка, дровяной сарай, а также туалет. На хуторе нет электричества и водопровода, однако на приусадебном участке имеется родник. Контракт заключается на год с 1 апреля до 31 марта, арендная плата за квартал составляет 3850 крон.

Почти тринадцать сотен в месяц, хватало ли у нее денег на это?

– У тебя нет желания посмотреть все на месте? – спросил Пер.

– Спасибо, – Анника огляделась, – но я очень хорошо там все знаю, поскольку выросла на хуторе.

– Ты, пожалуй, смогла бы поделить аренду со своей сестрой, – предложил Пер. – Тогда вы получали бы удовольствие от жизни в Лукебю вдвоем. Места там просто фантастические.

– Я подумаю об этом, – сказала Анника.

Тринадцать сотен в месяц.

В ее новой жизни в качестве «вольного художника», пожалуй, было бы трудно мотивировать такие расходы перед ревизором. Зачем ей понадобилось иметь хутор у озера в Сёдерманланде для выполнения своей работы?

В худшем случае, наверное, пришлось бы взяться за задание для газеты «Хеллефорснес аллеханда».

Она отошла от окна и села на ступеньки крыльца.

Побывала ли Биргитта здесь на прошлой неделе? Может, она тоже заглядывала в кухонное окно и обнаружила отсутствие клеенки, половика и ангела на стене?

Почему Стивен солгал о том, когда она исчезла?

Она взялась за телефон снова.

Стивен ответил сразу же.

– У тебя есть новости? – спросил он.

– В какой-то мере, – сказала Анника и посмотрела в сторону старого скотного двора, он сильно накренился, казалось, мог обрушиться в любой момент. – Полиция отследила мобильный телефон Биргитты. Ее не было в Мальмё на прошлой неделе, она находилась в Хеллефорснесе. Ты знал это?

На другом конце линии надолго воцарилась тишина, Аннике даже показалось, что связь прервалась.

– Стивен? – сказала она.

– Что она делала в Хеллефорснесе? Она сейчас там?

– Стивен, ты можешь рассказать, что на самом деле произошло, когда Биргитта исчезла?

Он закашлялся. Она услышала музыкальную заставку детской программы на заднем плане.

– Ты встречалась с ней? – поинтересовался он.

– Нет, – ответила Анника. – Я сейчас в Хеллефорснесе и искала ее, но не знаю, куда мне ехать дальше. Ты должен рассказать мне, что случилось, иначе я не смогу помочь.

Она слышала его дыхание в трубке, молча ждала ответа.

– У нее был рецидив, – сказал Стивен. – В выходные две недели назад.

Анника посмотрела на небо, тучи быстро затягивали его, в результате вода в озере Хушён стала стального цвета.

– Она пошла в бар после работы, – продолжил он. – Когда заявилась домой, мы чертовски поругались. Я ужасно испугался, что она сорвется снова, она кричала, что я все время контролирую ее и шпионю за ней…

Анника задумалась.

– Это было в ночь на воскресенье?

– Она дала о себе знать во вторник, поведала, что ей стыдно. Просила прощения несколько раз и сказала, что хочет побыть одна какое-то время.

Анника беззвучно схватила воздух открытым ртом, принуждая себя не злиться.

– Ты разговаривал с ней?

– Дини, ты не могла бы уменьшить громкость немного? Я не слышу телефон… О чем ты спросила?

– Ты разговаривал с ней? Музыкальная заставка зазвучала тише.

– Нет, она прислала эсэмэс.

Это сходилось с результатами отслеживания телефона.

– Почему ты ждал две недели, прежде чем поднял тревогу?

Она сама услышала, каким резким тоном говорила. Он громко сглотнул.

– Она просила меня ничего не говорить. Сказала, что хотела подумать и что ей надо связаться с тобой.

– Почему? Чего она хотела от меня?

– Я не знаю.

– Папа, – услышала Анника детский голос на другом конце линии. – «Пингу» закончился.

– Ты можешь подождать немного? – спросил Стивен в трубку.

– Конечно.

Звук удара резанул ее по уху, когда Стивен положил телефон, чтобы пойти помочь дочери с телевизионной программой. Неужели она только тем и занималась, что смотрела одно и то же целыми днями?

– Описание, которое ты дал мне, – сказала Анника, когда он вернулся. – Относительно одежды на ней, значит, оно тоже не соответствовало истине?

Он закашлялся снова.

– Она отправилась в бар прямо с работы, на ней были магазинная рубашка и ее коричневая куртка…

Анника задумалась на мгновение.

– Когда ты говоришь «сказала», то имеешь в виду «написала»? Ты разговаривал с ней?

– Я пытался позвонить, она ответила, что я должен дать ей передышку.

– Она ответила с помощью эсэмэс? Про передышку?

– Папа…

– Ты можешь подождать немного, Дини, я сейчас…

Сильный порыв ветра растрепал Аннике волосы.

– Почему ты решил поднять тревогу именно в этот понедельник?

– Из-за художественного общества, – сказал он. – Биргитта рисовала всю весну, надеясь поучаствовать в экспозиции, двое парней оттуда пришли к нам в воскресенье и посмотрели ее работы.

– И каков результат?

– Собственно, повезло, что ее не оказалось дома. Парни наболтали кучу всякого дерьма, они якобы были сильно разочарованы, не хотели видеть их на своей выставке. Биргитта постоянно говорила об этом, была уверена, что они оценят ее вещи, она никогда не пропустила бы этого. Что-то дьявольское случилось, я знаю.

– Ты звонил ей на работу?

– Они сказали, что не могут переключать разговор на кассы.

– И ты не сходил туда?

Девочка что-то сказала на заднем плане, Стивен на время отложил телефон в сторону.

– Ты знаешь, чем она занималась в Хеллефорснесе? – спросил он, когда вернулся.

– Она сидела в автомобиле и спала, в «форде» или «ниссане», перед «Консумом» в Мальмчёпинге в прошлую пятницу.

– Спала?

– Она, скорее всего, приехала с кем-то. У тебя нет никаких догадок, о ком может идти речь?

Стивен не ответил. В трубке опять воцарилась тишина. Анника сидела неподвижно, смотрела на воду, слушала шум ветра в верхушках сосен.

В конце концов он вздохнул.

– Я приеду туда, прямо сейчас возьму автомобиль напрокат.

– Ее, конечно, уже нет здесь, – сказала Анника. – Последнее сообщение было отправлено из Лулео.

– Лулео?

Он явно удивился, услышав это.

– Что там есть?

– Я не знаю, – ответила Анника.

– Я приеду в любом случае, – сказал Стивен.

– Это, пожалуй, хорошо. Ее, конечно, нет в Мальмё в любом случае… – Анника сделала глубокий вдох. – Есть еще кое-что… Я знаю, что ты ударил Биргитту. Почему ты солгал об этом?

Несколько секунд тишины.

– Мы поговорим об этом, когда я приеду.

Он отключился, Анника снова сунула телефон в задний карман.

Когда кто-то спит в чьем-то автомобиле, он чувствует себя там как дома. С кем же Биргитта каталась?

Анника посмотрела вниз в сторону озера. Березы шуме ли, волны поблескивали, отражая пробивавшиеся сквозь облака солнечные лучи. Она достала мобильник, вошла в Интернет и на сайт raisit.ee, впечатала в поисковик «матэкстра мальмё». Отыскала данные о правлении и генеральном директоре, его звали Андерс Свенссон. Затем она позвонила в справочную службу телефонных номеров и попросила соединить ее с магазином «Матэкстра» в Мальмё. Ей ответила телефонистка с коммутатора.

– Я ищу Линду, директора магазина.

Она подошла почти сразу же.

– Меня зовут Анника Бенгтзон, и я сестра Биргитты, которая работала у вас ранее, – представилась Анника.

– Ага, – сказала Линда настороженно.

– Меня интересует, что случилось в субботу 16 мая.

– Я не понимаю, о чем…

– Что-то случилось, – стояла на своем Анника. – Биргитта ужасно расстроилась из-за чего-то, меня интересует причина.

Ответом ей стала тишина.

– Либо ты расскажешь мне об этом, – продолжила Анника, – либо я пойду к Андерсу Свенссону и поведаю ему, какой ты плохой руководитель.

Ее собеседница с шумом перевела дыхание.

– О чем ты говоришь? Кто ты, говоришь?

– Старшая сестра Биргитты. Я хочу знать, что случилось. Если ты расскажешь, то никогда больше не услышишь обо мне.

Где-то на заднем плане закрылась дверь.

– Ну, на самом деле не произошло ничего необычного, – ответила Линда. – Я просто сообщила Биргитте, что она не сможет получить постоянное место, о котором мы разговаривали, у нас хватает других работающих дольше ее, я должна думать о настроении в коллективе…

– То есть ты забрала назад свое обещание относительно постоянного места?

– Ни о чем подобном и речи не шло, мы просто разговаривали…

– Спасибо, – сказала Анника и прервала разговор.

Эллин или какая-то другая из кассирш пожаловалась шефу, и Линда сдалась. Биргитта явно восприняла это очень близко к сердцу, вместо того чтобы пойти домой, она направилась в бар и начала пить.

Но почему она сбежала? Почему лгала о том, что получила другую работу?

Ветер сбросил волосы Аннике на лицо, она смахнула их ногтями с новеньким маникюром, ее взгляд упал на входную дверь дома, и все мысли переключились на нее.

Внимание Анники привлекла свежая отметина на дереве рядом с замком. Планка сидела немного наискось.

Она поднялась, подошла ближе.

Дверь была взломана. Следы от инструмента едва виднелись, но они были там.

Что там Роланд говорил? Волна взломов обрушилась на окрестные летние хутора?

Анника взялась за ручку, у нее резко подскочил пульс, эхом отдаваясь в голове.

Она шагнула в прихожую.

– Биргитта, – позвала она.

Воздух внутри был сырой и спертый. На полу лежал слой пыли, она взмыла вверх, когда Анника пошевелилась.

Судя по этой пыли, сюда никто не входил.

Дверь с шумом захлопнулась у Анники за спиной, она вскрикнула от неожиданности. Ветер гудел в дверных пружинах. Она бросилась к двери, открыла ее и, чуть не споткнувшись, выскочила на крыльцо. Вокруг было так же пустынно, как и раньше.

Сквозняк сыграл с ней злую шутку.

Она перевела дыхание, подождала немного, пока сердце успокоилось.

Потом тщательно закрыла дверь и посмотрела на часы.

Пока еще у нее оставалась работа, на которую требовалось ходить, и ее задания никто не отменял.

Анника тяжело вздохнула, смахнула волосы с лица. Ей надо назад, к Густаву Холмеруду, и она направилась к машине.

Он услышал женщину задолго до того, как увидел ее.

Она двигалась через лес с шумом сенокосилки, сучья трещали под ее подошвами, ветки скрипели, соприкасаясь с ее телом, а ткань грубых брюк при контакте с растениями издавала характерный звук. Она спешила, с каждой секундой приближалась. И явно шла в его сторону.

Он быстро и беззвучно направился через двор к лесной опушке. Одновременно маленькой веткой приводил в порядок траву за собой, не привык оставлять следов.

Он ждал за елью, пока не увидел, как женщина вышла на открытое место и остановилась.

Это была она, он сразу ее узнал.

Она немного запыхалась, стояла и восстанавливала дыхание, смотря в сторону заброшенной постройки. Пожалуй, часто приходила сюда, что могло сыграть на руку.

Он изучал ее манеру движения, пока она подходила к дому и заглядывала в кухонное окно. Она казалась выносливой и довольно худой, конечно, могла быть быстрой. Собственно, она маячила у окна слишком долго, в какое-то мгновение он даже забеспокоился, не увидела ли она что-то странное, может, он допустил ошибку? Пожалуй, просто ее мысли витали где-то совсем в другом месте. Внезапно она достала мобильный телефон из кармана брюк и набрала номер. Потом прислонилась спиной к стене и смотрела на озеро, пока разговаривала. Он не разобрал ее слов, да это и не играло никакой роли.

Закончив разговор, она наклонила голову к стене. Судя по всему, стояла и думала. Затем подошла к лестнице, ведущей на крыльцо, и села на ступеньки, опять набрала номер и снова говорила, читала с дисплея, говорила.

Спустя некоторое время что-то произошло, он напряг зрение, наблюдая за женщиной сквозь еловые ветки.

Она обратила внимание на дверь. Ага, увидела следы взлома.

Ну, это, пожалуй, тоже не имело значения. Он с интересом смотрел на нее, когда она изучала замок и взялась за ручку, скрип ржавых петель долетел до него. Она шагнула в прихожую и сказала что-то оставшееся непонятным для него. Наверное, позвала кого-то, или спросила «есть здесь кто-нибудь?», или крикнула «эй!»? К счастью, он не был столь же тугой на ухо, как брат. Тот слишком увлекался огнестрельным оружием сначала, еще до того, как до них дошло, насколько непрактично везде таскаться с ним, если взамен можно путешествовать с ящиком с инструментом, и в результате получил неизлечимое повреждение слухового нерва. Хотя брат никогда не жаловался, принимал ситуацию такой, какая она есть, делал свои медитативные упражнения и жил с этим дефектом.

Насколько ему было известно, брат продолжал свои тренировки и в следственном изоляторе. Его же собственные попытки заняться этим более активно в последний год, чтобы лучше ощутить связь между ними, закончились провалом.

Вообще год получился ужасный, annus horribilis, как однажды сказала британская королева. Он жил своей двойной жизнью, как обычно, как они делали, когда оба были в Швеции и один на вилле в Тебю или когда оба находились в Испании и второй в тамошнем домишке, они снимали квартиру там не в самом хорошем районе, на вымышленное имя, несуществующую Тень с размытыми контурами. Он совершенно не прятался, пусть фотографии брата неоднократно появлялись в прессе, никто не реагировал при виде его, человек меньше всего заметен среди множества ему подобных, они всегда жили по этому правилу. Одна женщина три года пролежала мертвой в соседнем с ним подъезде, и никто не хватился ее, и никто не хватился бы и его.

Порыв ветра пробежал по лесу и на его глазах вцепился в дверь дома и с шумом захлопнул ее. Он слышал, как женщина вскрикнула, явно испугалась.

Сейчас она выскочила наружу, испуганно огляделась – да, он не ошибся, быстроты ей было не занимать. Посмотрела на дверь, в какое-то мгновение повернулась прямо в его сторону, но не заметила его, на сей счет он нисколько не сомневался. Постояла так минуту, потом повернулась назад и закрыла дверь, после чего отправилась в путь по лесной тропинке.

Он, не шевелясь, подождал семь минут, именно столько времени ей, по его расчетам, требовалось, чтобы добраться до дороги 686, потом, как ему показалось, он услышал шум мотора отъезжающего автомобиля.

Хотя ему некуда было спешить.

Прошло еще полчаса, прежде чем он выбрался из своего убежища и продолжил то, чем занимался раньше.

Ордер на арест был передан в Стокгольмский суд поздно вечером. Испанские власти потребовали выдать им Ивара Берглунда, обвиняемого в убийстве бизнесмена Эрнесто Хака в Сан-Себастьяне, совершенном восемнадцать лет назад.

Нина сидела в ресторане под открытым небом рядом с пляжем Ла-Конча, когда получила это сообщение. Оно пришло на ее телефон в форме эсэмэс от Юханссона всего через несколько минут после того, как ходатайство зарегистрировали в Швеции. Прочитав короткое послание дважды, она убрала мобильник и, смотря на голубые воды Бискайского залива, почувствовала, как ее душу наполняет непоколебимая уверенность. Сейчас она знала наверняка, что если его не осудят в Швеции, то выдадут Испании, и тогда его должны были осудить здесь, а испанцы не церемонились со своими убийцами. Минимальное наказание за душегубство составляло двадцать лет, а максимальное вдвое больше.

Она подозвала официанта и попросила принести счет, расплатилась и направилась в сторону штаб-квартиры полиции.

Сан-Себастьян, Доностия по-баскски, разочаровал ее. Нет, все было нормально с городом, будь то его архитектура или местоположение, наоборот, его красивый центр змеей вытянулся вдоль знаменитых пляжей залива, но это была не Испания. Не ее страна, ее улицы, не ее язык. Баскский, на котором сейчас говорили вокруг нее, никоим образом не напоминал castellano. Архитектура с таким же успехом могла быть французской или швейцарской, с украшенными орнаментом домами и серыми каменными фасадами, чуть ли не эталонная в своем совершенстве. От маврского наследия, доминировавшего в пейзажах, среди которых прошло ее детство, с белыми, дышащими солнцем, оштукатуренными домами и террасированными посадками оливковых деревьев, здесь не осталось и следа.

Она вернулась в штаб-квартиру полиции в качестве шведского полицейского-наблюдателя, Интерпол подтвердил ее статус во второй половине дня.

Комиссар Элорза ждал ее в своем маленьком кабинете.

– Я слышал, наше требование об экстрадиции сеньора Берглунда зарегистрировано у шведских властей, – сказал он. – Все прошло быстро, эффективности вашей администрации можно позавидовать.

– У Швеции много преимуществ, – ответила Нина, расположившись на стуле. – Продуктивная бюрократия – одно из них, гуманное отношение к преступникам – другое.

– А недостатки?

Нина задумалась на мгновение.

– Тирания благосостояния, – сказала она. – Постоянная потребность в большем при нежелании ничего давать взамен. Недовольное ворчанье по поводу любого изменения или новшества и непоколебимая убежденность, что мы лучшие во всем мире…

Комиссар рассмеялся.

– У меня состоялся долгий разговор с Хавьером Лопесом, моим коллегой из Альбуньоля, – сообщил он потом.

Нина молча ждала продолжения.

– Странно, как долго некоторые события могут оставаться в памяти, – сказал комиссар. – Лопес все еще помнит тот несчастный случай, когда швед разбился более двадцати лет назад. Тогда он первый год трудился в полиции, может, в этом все дело…

Нина сжала руки в кулаки, просто сгорала от нетерпения.

– Лопес на всякий случай поднял старое дело и убедился, что память его не подводит. – Комиссар Элорза водил пальцем по своим записям. – Все произошло в ночь на среду в начале февраля, ранее вечером шел дождь. Дороги в горах в такую погоду становятся скользкими, и при плохих шинах машину легко может занести. Автомобиль сеньора Берглунда свалился прямо в ущелье над Альбондоном. Он вспыхнул при падении и сгорел полностью.

Нина попыталась представить эту картину.

– Полностью? Несмотря на дождь и сырую землю?

– Так мне все описали.

– Откуда известно, что именно Арне Берглунд находился в машине? И сидел за рулем?

– Номерной знак удалось идентифицировать. Автомобиль, «Вольво-164», был зарегистрирован на Арне Берглунда. В дорожной сумке, вывалившейся из него при падении и оставшейся целой, находился бумажник Арне Берглунда. Тело, найденное пристегнутым на водительском сиденье, принадлежало человеку его комплекции и возраста. Часы и нашейное украшение, обнаруженные на обгоревшем трупе, идентифицировали как вещи Арне Берглунда…

– И кто это сделал?

Комиссар Элорза заглянул в свои записи.

– Брат жертвы Ивар Берглунд.

Нина крепче сжала кулаки.

– Арне Берглунд был прописан в Марбелье, – продолжил комиссар. – Он владел небольшим домиком там и фирмой по торговле лесом.

– Что случилось с домом и предприятием? – спросила Нина.

Аксьер Элорза посмотрел на нее и прищурился.

– Знаешь, – сказал он, – я так и думал, что ты задашь этот вопрос. И то и другое унаследовал его брат, он продолжает руководить фирмой из Швеции, хотя ее оборот и уменьшился. Дом по-прежнему принадлежит ему.

Нина почувствовала резкое повышение содержания адреналина в крови.

– Пожалуй, не брат опознал мертвое тело, – сказала она. – А что, если это был он сам? Опознал самого себя. Он не умер в результате аварии, а вместо него в машине находился кто-то другой. Я не знаю, как они сделали это, но не Арне Берглунд сгорел тогда.

– Это будет трудно доказать, тело кремировали.

Нина с трудом сдержалась, чтобы не вскочить со стула.

– Нам надо сфокусироваться не на мертвом теле, а на живом человеке.

– Ты, похоже, уверена в своем деле.

Она резко выпрямила спину.

– Я не уверена, но перед нами возможность, которую надо расследовать. Эти двое полные копии друг друга. Они, по-видимому, продолжили жить двойной жизнью, в Швеции и в Испании, выдавая себя за одного и того же человека. Пока их никто не видит вместе, они в безопасности.

Комиссар Элорза кивнул и улыбнулся.

– Сегодня один брат сидит за решеткой в Швеции, обвиняемый в убийстве. И какой из них? И где находится другой, как ты думаешь?

– Я не знаю, кто из братьев кто, – сказала она. – Да в принципе это не важно. Если я права, оба наверняка виновны. Оставшийся на свободе должен был держаться в тени более года, следовательно, у них есть доступ к какому-то жилью или местам проживания, которые официально не числятся за ними.

– Здесь, или в Швеции, или, пожалуй, где-то в другом месте на планете?

Нина глубоко вдохнула.

– Последний вопрос, – сказала она. – У вас есть возможность узнать адрес их дома в Марбелье?

Комиссар Элорза улыбнулся.

Андерс Шюман чувствовал во рту горький привкус разочарования, и дело было не только в изжоге после обильного обеда с остальными членами правления. Он намекнул председателю, что у него на подходе сенсация, якобы пересмотр приговора в Верховном суде дело решенное, и что свет у горизонта может означать еще и рассвет, а не только закат. Однако короткое сообщение от Бенгтзон, отправленное ею после встречи в бункере: «Никакого интервью сегодня, Холмеруд бунтует, детали вечером», заставило его сделать абсолютно неверные выводы. Он рассчитывал, что интервью с Холмерудом состоится на следующий день или, по крайней мере, в ближайшее время, какие-то вопросы ведь требовалось утрясти на уровне издателя, но такого результата он не предполагал.

Альберт Веннергрен положил распечатку докладной записки Бенгтзон на письменный стол.

– Ну и ну, – сказал он.

Андерс Шюман постарался не обращать внимания на его сарказм.

– Ты явно удивлен.

Председатель правления сел прямо и улыбнулся.

– Удивлен в положительном смысле. Сначала вы добились его осуждения как серийного убийцы, а сейчас собираетесь помочь ему выбраться на свободу. Это я называю агрессивной журналистикой.

Шюман посмотрел на сидевшего напротив него в высокомерной позе самодовольного представителя высшего общества, его часы, одежду, кожаные ботинки ручной работы. Именно агрессивная журналистика платила за этот стиль жизни, его очаровательные атрибуты, а он сидел и насмехался над их работой.

– Сейчас нам надо прозондировать почву и посмотреть, какой интерес проявят другие средства массовой информации, – сказал Шюман. – Нам необходимо заключить с ними альянс и синхронизировать наши публикации, и здесь могут возникнуть сложности.

Альберт Веннергрен кивнул задумчиво.

– Мне интересно, как долго другие будут возиться со своими бумажными версиями? Воистину в увлекательное время мы живем.

У Андерса Шюмана не нашлось ответа на его вопрос, и он предпочел промолчать.

– Я хотел бы переговорить с репортером. Мне любопытно, что именно Холмеруд сказал. Дословно.

Шюман окинул взглядом редакцию. Анника Бенгтзон не спеша упаковывала свой компьютер. Рядом с ее и Берит Хамрин письменным столом стояла прислоненная к стене картина с изображением нарисованного в ярких тонах старика. Ему стало интересно, что она там делала.

– Тогда тебе надо поторопиться, – сказал Шюман. – Она собирается пойти домой.

Председатель правления встал, открыл стеклянную дверь и поспешил к Аннике. Он сказал ей что-то заставившее журналистку удивленно на него посмотреть, и они вместе направились к закутку Шюмана.

– Он заявил именно то, что написано в моей докладной, – сообщила Анника, когда вошла в комнату, а Веннергрен закрыл за ними дверь. – Он устал сидеть за решеткой и жаждет стать центром внимания снова. Убийцам женщин не так-то легко в тюрьмах, кореша, пожалуй, достают его в столовой.

– Мне это представляется интересным. – Веннергрен помахал ее творением. – Поскольку я вхожу в правление семейного телеканала и книжного издательства, готов задействовать мои контакты. Один и тот же репортер подготовил бы серию статей, телевизионный фильм и документальную книгу. При таком многостороннем подходе все здорово выиграют…

– Какая хорошая идея. Может, стоит помимо дела Густава Холмеруда подобным образом действовать и в других случаях? – съязвила Анника Бенгтзон. – А если значительно расширить число участников, пожалуй, удалось бы обойтись одним репортером на всю Швецию.

У Андерса Шюмана замерло сердце, но Альберт Веннергрен рассмеялся.

– Садись, – сказал председатель правления и подтащил еще один стул к письменному столу.

Бенгтзон села. Она еле держалась на ногах от усталости. Ее ногти переливались всеми цветами радуги, что выглядело странно.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Шюман.

– Так себе, – ответила она. – Моя сестра пропала.

Он удивленно приподнял брови:

– Что-то из серии того, о чем мы пишем?

– Будем надеяться, нет, – сказала она и посмотрела на свои ногти.

– Какое впечатление произвел на тебя Густав Холмеруд? – поинтересовался Веннергрен, которому явно было наплевать на всех исчезнувших сестер.

– Он изобретателен и умеет плести интриги, – ответила Анника. – Похоже, собирал информацию о репортерах, занимавшихся его историей, потому что упоминал детали личного характера обо мне и Берит, Патрике Нильссоне и Боссе из «Конкурента». И я не верю, что он невиновен во всех убийствах. Если говорить о первом преступлении, в котором его подозревали, он, конечно, не белый и пушистый.

– То есть, по-твоему, нам не стоит им заниматься? – спросил Шюман.

Анника прикусила губу.

– Наоборот, – сказала она. – На то есть одна важная причина: убийцы всех женщин должны получить по заслугам. Четверо из этой компании гуляют на свободе, поскольку Холмеруд взял их преступления на себя. Поэтому мне кажется, нам не стоит отказываться от него, в нынешней ситуации во всяком случае.

– Но ты не хочешь им заниматься? – спросил Шюман.

– Я не устрою его. Он жаждет кого-то более солидного и известного.

Веннергрен кивнул:

– Само собой, он хочет, чтобы его авантюра произвела впечатление, и ему нужен кто-то засветившийся в дебатах на радио и телевидении.

– Пока ты, Анника, можешь заниматься этим случаем, – сказал Шюман. – Почему бы тебе для начала не собрать весь материал по данному вопросу, не подготовить дополнительные интервью, поразмыслить, как синхронизировать работу по разным направлениям…

– А потом придет кто-нибудь с волосатой грудью и заберет Большой журналистский приз? – Она взялась руками за подлокотники и поднялась со стула. – Надеюсь, вы извините меня, но мне еще много всего нужно сделать.

– Что это у тебя за картина? – поинтересовался Шюман и кивнул в сторону ее рабочего места.

– На ней изображен немецкий художник, утверждающий, что женщины не умеют рисовать.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

Веннергрен задумчиво смотрел ей вслед, пока она удалялась в направлении поста охраны с уродливой сумкой на плече.

– Ты прав, – сказал он. – Действительно было бы прекрасно, если бы нам удалось добиться пересмотра дела в Верховном суде. Пройти с высоко поднятым флагом до самого конца. Как думаешь, успеем?

– Все зависит от того, когда мы закругляемся, – ответил Шюман.

– Прими в расчет и это тоже, – сказал Веннергрен и собрал свои вещи.

Дети заснули поздно, и все из-за солнца на улице, которое сейчас, в начале лета, не спешило отправляться на покой, да еще сказалось ждавшее их завтра окончание учебного года.

Анника странствовала в темноте из комнаты в комнату, пока они не утихомирились, и прислушивалась к лифту, в надежде заранее услышать, что Джимми на подходе. Самолет из Брюсселя задержали из-за грозы.

При этом она постоянно думала о Биргитте, представляя ее в самых противоречивых образах: талантливой, избиваемой, любимой, спившейся…

Внезапно пришедшая в голову Анники идея заставила ее отправиться в гардеробную и отыскать еще толком не разобранный после переезда ящик со старыми письмами и вырезками из газет. Там также лежала коробка с детскими фотографиями.

Она расположилась в гостиной с коробкой на коленях. Мама постоянно собиралась поместить снимки в приличный альбом и нарисовать что-нибудь красивое, но до этого у нее так никогда и не дошли руки.

При исчезающем свете от окна Анника перебирала снимки – бесконечные летние вечера, рождественские праздники, дни рождения. Биргитта, всегда улыбавшаяся в объектив, она сама, смотревшая в сторону. Там нашлась фотография с пляжа озера Таллшён с мороженым и синим одеялом, полотенцами и ее профилем и улыбкой Биргитты… Биргитта в детстве была похожа на кого-то, виденного Анникой совсем недавно…

Дестини, само собой.

Она положила снимки на колени, дала волю слезам.

А вдруг Биргитта никогда не вернется назад, если с ней действительно случилась беда, что тогда будет с ее девочкой?

Ключ заскрежетал в замке, она вытерла щеки и нос.

– Привет, – сказал Джимми тихо и поставил дорожную сумку и портфель на пол в прихожей. – Почему ты сидишь здесь в темноте?

Она улыбнулась ему, пусть он, возможно, и не мог это видеть.

– Как прекрасно, что ты дома, – сказала она.

Джимми шагнул в комнату, сел рядом с ней на диван и поцеловал осторожно.

– Малые спят?

– Только заснули. Все на взводе перед последним днем.

– Я могу пойти с ними, тебе же надо к психологу завтра утром?

Анника выпрямилась, притянула его к себе, поцеловала крепко. Знала, что он почувствует привкус слез.

– Как дела? – прошептал Джимми.

Она свернулась калачиком и ответила:

– Так себе.

Он прижал ее к себе, качал медленно. Она всхлипнула еще несколько раз и успокоилась. Его руки были сильные, они обхватили ее словно стальным обручем, он излучал тепло, и от него пахло потом.

– А как дела у тебя? – спросила Анника.

Джимми вздохнул, немного разжал объятия.

– В Брюсселе все прошло хорошо, но у меня дьявольская проблема с Томасом.

Она подняла на него глаза.

– Я не понимаю, чем он занимается, – стал объяснять Джимми. – Он мудрит со своим исследовательским заданием, настаивает на таком изменении закона, которое гарантированно обеспечит защиту анонимности всем наихудшим интернет-придуркам на вечные времена. Мне пришлось остановить его, я не позволил ему изложить выводы на сегодняшнем заседании правительства.

– И это явно не обрадовало его, – заметила Анника.

– Да, ты абсолютно права, он выглядел так, словно я отрезал ему и вторую руку тоже. Но расскажи, ты что-нибудь узнала о своей сестре?

Анника сглотнула комок в горле.

– Она исчезла целых две недели назад. Директриса магазина, где она работала, забрала назад свое обещание относительно постоянного места, поэтому она пошла в бар и напилась. А придя домой, поссорилась со Стивеном и убежала, после чего они не разговаривали, но общались с помощью эсэмэс, она стыдилась произошедшего и вроде как захотела побыть одна, и потом также искала меня.

Джимми присвистнул.

– Она была в Хеллефорснесе на прошлой неделе, – продолжила Анника. – Я встретила Ролле Ларссона, он видел ее в машине в Мальмчёпинге. И она искала жилье на лето, собиралась снять избушку у своей старой учительницы, пожалуй, подумывала переехать домой… – Она перевела дыхание. – И еще Биргитта звонила в Харпсунд и спрашивала, можно ли снять Лукебю.

Он подул в ее волосы.

– Где ты виделась с Ролле?

– В кафешке в торговом центре уцененных товаров в Хеллефорснесе.

– Он ел что-нибудь повышающее давление?

Анника обвила руками его шею, подумала о круглом лице и радостных глазах Роланда.

– Он, похоже, доволен жизнью, хочет, чтобы мы приехали и покупались у него и Сильвии в Меллёсе.

Джимми поцеловал ее в шею.

– Ты же знаешь, мы все сходили с ума по тебе, будучи подростками.

– А как же Биргитта? – спросила Анника. – Она же была гораздо красивее меня.

– Ты была значительно сексуальнее, – прошептал Джимми.

Они поцеловались снова, с большей страстью, впитывая дыхание друг друга.

Пятница. 5 июня

– И это обычно бывает с тобой? При панических атаках?

Анника скрестила руки и ноги.

– По-моему, да, – сказала она.

– Ты можешь описать развитие событий?

Зачем? Психолог сама ведь видела, как все происходило.

– То, от чего ты страдаешь, называется паническим расстройством. В нем нет ничего необычного, ты далеко не одинока, это случается со многими.

Словно от этого Анника должна была испытать облегчение.

– Я никак не могу понять, почему мне не удается противостоять им, – сказала она. – Я чувствую их приближение, но не в состоянии ничего поделать.

Сидевшая напротив нее женщина явно собиралась спросить что-то, но передумала.

– Проблема отчасти в твоих попытках сопротивляться собственным чувствам и подавлять их, – сказала она. – Нельзя побороть панические атаки с помощью силы воли. Попробуй не бороться со своими эмоциями, пусть паническое состояние придет и закончится.

Анника даже разозлилась немного и недоверчиво посмотрела на психолога: ей было легко говорить. Сидит себе и перелистывает свой блокнот, имеет, вероятно, проблемы, как все другие, но при мысли о том, что проходной балл на факультет психологии был самым высоким среди всех прочих, на одном уровне со Стокгольмской школой экономики и высшими учебными заведениями, где готовили врачей, напрашивался вывод, что ей досталось беззаботное и обеспеченное детство. Скорее всего, она принадлежала к верхушке среднего класса, выросла в каком-нибудь приятном пригороде или в большой квартире в центре города. На ее левом безымянном пальце поблескивали два золотых кольца, значит, она была замужем, а если судить по слегка расплывшемуся животу, наверное, имела по крайней мере одного ребенка. Что она могла знать о паническом расстройстве?

– Мы разговаривали о твоем парне Свене, когда случалась атака. Как он обычно…

– У меня нет желания говорить об этом, – промямлила Анника.

Психолог закрыла блокнот и посмотрела на нее.

– Я понимаю, – сказала она. – Но если ты хочешь справиться со своей проблемой, тебе, к сожалению, придется сделать это.

– Я не могу, – возразила Анника.

Психолог улыбнулась еле заметно.

– Ты можешь больше, чем в состоянии представить себе, – сказала она. – Чувства, которые ты испытываешь, когда рассказываешь, вполне нормальные. Немного преувеличены реакции тела, но в них нет ничего опасного. Я помогу тебе.

Анника почувствовала, как ее руки расслабились.

– И как же?

– Поддержу тебя, если ты будешь падать.

Аннику охватило любопытство (надо же! основное чувство!).

– Я не знаю, как мне сделать это, – призналась она.

– Для начала можешь рассказать, как ты познакомилась со Свеном.

Стены стали темнее и сместились ближе к Аннике.

– Что происходит сейчас? – спросила психолог. – Твои ощущения?

Анника откашлялась.

– Становится… темнее в комнате. Немного труднее дышать.

– Если брать по десятибалльной шкале, насколько тяжело тебе сейчас?

Анника замерла (удивление! основное чувство!) и попыталась понять.

– Все не так плохо, – сказала она. – Примерно… на двоечку.

– Ты в состоянии продолжать?

– Ага, да. – Анника внутренне напряглась и вытерла потные руки о джинсы. – Он считался самым красивым парнем в школе, все девчонки с ума по нему сходили, а его интересовала только я. Это было как выиграть в лотерею, – продолжила она, – а я ведь даже не покупала никакого билета. Я не понимала, что он нашел во мне, я же была…

У нее перехватило дыхание.

– Ты же была… Какой ты была? – спросила психолог.

– Самой заурядной, – ответила Анника и заметила, как слезы заполнили глаза и вырвались наружу без всякого предупреждения.

– Что ты чувствуешь теперь? Дискомфорт? Или, пожалуй, печаль?

Анника кивнула, потянулась за бумажным носовым платком и стерла тушь с ресниц. Сейчас она снова оказалась дома, копалась в ящике для бумаг.

– Как тяжело тебе теперь по той же шкале?

– На троечку, пожалуй.

Психолог терпеливо ждала, пока Анника высморкалась.

– Сейчас я задам тебе вопрос, который приведет в движение твои внутренние механизмы, – сказала она. – Попытайся разобраться, что будет происходить в твоем теле, замечай каждый возникающий звук, оценивай телесные ощущения, станет ли тебе жарко или холодно, хорошо?

Анника кивнула. Психолог прищурилась немного и посмотрела на нее.

– В прошлый раз ты говорила, что Свен преследовал тебя, имел привычку угрожать тебе, бить.

Анника почувствовала, как у нее внутри точно что-то взорвалось, темнота начала застилать глаза.

– Ты можешь рассказать о каком-то таком случае?

– Их очень много.

– Выбери один.

Телевизор, работающий без звука, футбольный матч, теплая коробка с пиццей в руках, запах пшеничного теста и орегано, удар без всякого предупреждения, попадающий в левый висок, она падает плечом на придиванный столик, остатки плавленого сыра на предплечье, «Чертова шлюха, о чем ты болтала с Ролле, ты трахалась с ним?».

Комната исчезла, темно-серая тьма окружила ее, не давала дышать.

– Что ты чувствуешь сейчас? Можешь описать?

Голос психолога прорвался к ней, слегка приведя в чувство.

– Я падаю, – услышала Анника себя саму. – Серый цвет поглощает меня.

– По нашей шкале как тяжело тебе?

Анника попробовала оценить свои ощущения, насколько плотная тьма стала стеной вокруг нее?

– На пять баллов, пожалуй…

– Значит, ты можешь больше?

Она глотала воздух открытым ртом, ей не хватало его, но она могла дышать.

Она сверху на нем, он глубоко в ней, пощечина без предупреждения, «я делаю это ради тебя!». Босые ноги на снегу, кровь из промежности.

– Семь баллов, – сказала она, – почти никакого воздуха. Восемь.

– Ты можешь продолжать?

Темнота, металлургический завод смыкается вокруг нее. Ржавчина и пепел, она слышит его дыхание, эхом отдающееся среди бетонных стен, ей конец, она знает это, теперь не спастись, «ты не можешь оставить меня так, что я буду делать без тебя? Анника, черт побери, я же люблю тебя!».

– Десять, – выдавила Анника.

– Ты делаешь это просто замечательно, – сказала психолог откуда-то из-за непроницаемой стены тьмы. – Ты не должна сопротивляться.

– Я не хочу, – пропыхтела она.

– Где ты, что ты видишь?

Вискас, маленький желтый котик, нет, нет, нет!

– Котенка, – сказала она или, пожалуй, подумала.

Сверкнувшее перед ней лезвие ножа, Вискас, бьющийся в смертельной агонии, НЕТ, НЕТ, НЕТ, труба, шершавая ржавая поверхность на ладонях. Удары по воздуху, небо закачалось, мир стал красным. Она стояла, прижимая к себе мертвого кота, и темнота расступилась перед ней.

Тишина.

Черная бездна не поглотила ее.

Она снова оказалась в светлой комнате. Могла спокойно дышать. Очки психолога блестели.

– А приступа-то не было, – констатировала Анника, явно удивленная, почти разочарованная.

– Понадобятся тренировки и экспозиционирование, но у тебя есть все предпосылки, чтобы избавиться от твоих атак навечно, – сказала психолог.

Неужели все так просто?

Она не могла поверить в это.

Анника бросила взгляд в сторону окна.

– Он убил котенка, – сказала она.

Психолог выжидающе посмотрела на нее.

– Это не был несчастный случай, – продолжила Анника. – Я хотела, чтобы он умер. Я убила его. – Она кивнула. – Не за все его издевательства надо мной, а за то, что он сделал с моим котенком.

Андерс Шюман слышал раскаты грома вдалеке, второпях уезжая от моря. Молнии преследовали его, когда он лавировал в потоке машин, дыша наэлектризованным воздухом. Сейчас он почти бежал через помещение редакции с катастрофой теперь в качестве постоянного спутника, персонал суетился вокруг него, жертвенные овечки на пути на бойню, даже не подозревавшие, какая судьба им уготована. Финальный рывок стоил ему немало сил, и он пыхтел как паровоз, занимая свое место на редакционной встрече.

Руки Патрика Нильссона чуть ли не дрожали от возбуждения, когда он не в меру суетливо раздавал распечатанные экземпляры семикрестовой версии редакторам разделов, всем тем сотрудникам, которых он воспитал, защищал, вымуштровал и научил брать ответственность на себя, расширять границы, всесторонне рассматривать каждое дело. Андерс Шюман расположился с торца конференц-стола, закрыл глаза и ждал, пока голоса вокруг него затихнут и все пойдет своим чередом.

– Судебный процесс в отношении Ивара Берглунда отложен, расследование будет проводиться в сотрудничестве с испанской полицией, – сообщил Патрик и заерзал на стуле. – Мы уже получили фотографии испанского бизнесмена? Он явно был отцом пятерых детей, их снимки у нас имеются?

– Им уже всем под пятьдесят, – сказал художественный редактор, не смотря на остальных.

– ЖЕРТВЫ ДРОВОСЕКА, – продекламировал Патрик Нильссон таким тоном, словно цитировал заголовок.

– Пока еще он не осужден, – заметил кто-то, чей голос Андерс Шюман не узнал.

– Мы напишем сверху «Полиция подозревает», – сказал Патрик Нильссон. – И потом мы хотим побеседовать с испуганными туристами из Сан-Себастьяна, узнать, насколько их потрясло столь вопиющее насилие.

– …Он был из Бильбао…

Патрик пометил что-то у себя.

– Нам надо раскопать все об убийстве в Наке, его прошлое… Как мы пойдем дальше?

– Кто-то, пожалуй, может позвонить полицейскому профессору и попросить его дать свои комментарии, – предложила Карина, редактор «Развлечений».

– Он просто напридумывает всякой ерунды, – проворчал Хёландер.

– Какая нам разница, – сказал Патрик. – Попроси Берит связаться с профессором. Что у нас в остальном для «Общества»?

– Завтра будут новые результаты исследования общественного мнения, судя по ним, правительству придется уйти в отставку.

– Есть какие-то статистически подтвержденные изменения по сравнению с данными двухдневной давности?

– Нет, – признался Хёландер.

– И как нам подать все это?

– Мы можем пообщаться с нашим полицейским профессором и на эту тему тоже, он, пожалуй, не преминет резко высказаться о ком-нибудь из министров, раз уж мы в любом случае собираемся…

– Замечательно! Спорт?

– Златан говорит о себе в роли отца, это по-настоящему сильно.

Все записали.

– Развлечения?

– Завтра Национальный день Швеции, принцесса Мадлен все еще не сидит в лайнере над Атлантикой. У нас есть люди в Ньюарке, чтобы проверить, не поднимается ли она на борт самолета САС до Стокгольма как раз сейчас.

– Кого мы можем задействовать, чтобы организовать бурю возмущения?

– Хермана Линдквиста? – предложила Карина из «Развлечений».

– Нет, ему мы звонили в прошлый раз. Проверьте прошлогодних участников реалити-шоу Big Brother, они не поскупятся на слова, лишь бы снова оказаться в центре внимания…

Карина записала. Шюман сложил руки на животе, чтобы не ударить себя по голове кулаками.

– А еще? Помимо «Ненависти к Мадлен»?

– Роза делает ставку на фестиваль «Мелодия», – сказала Карина. – Она уже написала несколько песен…

Внезапно Шюман поднялся, все взгляды устремились в его сторону, он видел своих коллег словно издалека, их лица закружились в хороводе перед его глазами, как будто их всех сейчас должно было затянуть в гигантский водоворот. Он почувствовал, как его тело покрылось потом.

– Продолжайте, – сказал он, – мне просто надо…

Он вышел из комнаты, где проходила встреча, и шаткой походкой направился к своей секретарше.

– Назначь пресс-конференцию на одиннадцать часов, – приказал он. – Все сотрудники должны присутствовать. И позвони Веннергрену. Прямо сейчас.

Солнечный берег, казалось, дрожал в утреннем мареве. На горизонте вырисовывалось африканское побережье. Нина уже вспотела в своих длинных брюках и темном пиджаке, день обещал стать очень жарким, что нисколько не смущало ее, она получала удовольствие от обжигающего солнца, запаха горячей земли. Это была ее Испания, краски и архитектура, высокое небо и скалистые горы, певшие о ее детстве.

Она шла в тяжелых туфлях по покрытому трещинами тротуару. Жилой район не представлял собой ничего особенно интересного – длинные ряды примыкающих друг к другу однообразных покрытых белой штукатуркой двухэтажных домов вдоль узких улиц. Старые кусты розеллы окаймляли дорожки, ведущие к ним, ветер играл с облетевшими лепестками и листьями бугенвиллей. Зимняя сырость наложила отпечаток на фасады, почти все их требовалось перекрасить. Вероятно, этот район построили не во время последнего строительного бума, да и предпоследнего тоже.

Дом номер 137 принадлежал Арне Берглунду. Он находился в середине вереницы тридцати двух ему подобных. Опущенные белые металлические жалюзи закрывали окна, как на его доме, так и на других вокруг. Весь ряд выглядел заброшенным. Кучи полусгнивших листьев виднелись у входов.

Инспектор Хосе Родригес из полиции Марбельи встал рядом с Ниной и смотрел на фасад.

– Значит, это и есть пристанище наемного убийцы.

«И его копии», – подумала Нина.

Инспектор Родригес кивнул сторожу, подошедшему со связкой ключей в кулаке.

– И что мы прежде всего сможем наблюдать там внутри?

Испанец предпочитал соблюдать формальности. Он старательно подчеркивал статус наблюдателя Нины с тех пор, как она вошла в здание полиции Марбельи в восемь утра, то есть выбрав для встречи такое время, которое в мире инспектора Родригеса, похоже, приравнивалось к пытке одного разряда с fakala. Сама она провела ночь в двух поездах, сначала в обычном из Сан-Себастьяна в Мадрид, а потом в скоростном из Мадрида до Малаги, находившейся рядом на средиземноморском побережье.

Сторож, молодой парень, едва вышедший из подросткового возраста, зазвенел ключами. Он нашел правильный среди них, вставил в замочную скважину и повернул. Дверь разбухла, ему пришлось потянуть обеими руками, чтобы открыть ее. Взвыла сигнализация. Инспектор вздохнул. Сторож от волнения довольно долго шарил по карманам брюк, прежде чем извлек оттуда смятый листок бумаги, дрожащими пальцами набрал код на дисплее, висевшем на стене в прихожей, и сирена резко замолчала. Установившаяся тишина давила на уши.

– После вас, наблюдатель, – сказал инспектор Родригес и, как истинный джентльмен, придержал для Нины дверь.

Она посмотрела на него краем глаза и, выловив из кармана пиджака резиновые перчатки, надела их. Нина уже успела заметить, что ее коллега не относился к амбициозным людям, и поняла, что он не будет настаивать на необходимости лично осмотреть дом, но одновременно надеялась, что, несмотря на свою приверженность к формальностям, не станет мешать ей самой сделать это за него.

Из-за опущенных жалюзи внутри царила кромешная тьма. Нина нажала на выключатель. Ничего не изменилось.

– Электричество отключили полгода назад, – пояснил сторож. – Так происходит, когда не оплачивают счета.

Нина посмотрела в темноту, столь же безликую, как и мужчины, обитавшие здесь. Люди не могли прожить всю жизнь и никак не наследить. Что-то должно было остаться после них, пусть они изо всех сил старались быть невидимыми. Даже отсутствие любых признаков существования что-то означало, если только понимаешь, о чем шла речь.

Нина открыла дверь в маленький туалет, зловоние заставило ее задержать дыхание. Она достала мобильный телефон и использовала его в качестве фонарика.

– Надо заботиться о своем доме, промывать трубы, – сказал сторож. – Иначе высыхает гидрозатвор, устал повторять одно и то же. Этот дом давно стоит пустой, по-моему, я никогда не видел его владельца, хотя работаю здесь уже скоро два года. И его не сдавали тоже, а я не могу отвечать за людей, которые не…

– Сеньор, – перебил его инспектор Родригес, – не могли бы вы быть так любезны и подождать снаружи?

Парень удалился.

Нина поставила свой мобильный телефон на раковину так, что его свет падал на унитаз. Обеими руками она сняла крышку с бачка и заглянула внутрь. Сухо и пусто, вода давно испарилась или протекла вниз. Она вернула крышку на место, взяла телефон и посветила им во все углы и под раковину.

Инспектор Родригес нервно топтался у нее за спиной. Он имел довольно долгий разговор с комиссаром Аксьером Элорзой и был проинформирован о случаях как в Стокгольме, так и в Сан-Себастьяне.

– Вывод о том, что этот человек каким-то образом известен во всем мире, мне, честно говоря, немного трудно принять, – сказал он из гостиной.

Подсвечивая себе мобильником, Нина вошла на кухню. Ее обстановку составляла дешевая мебель из лакированных древесно-волокнистых плит. Здесь тоже воняло канализацией, но не так сильно, как в туалете. Она открыла холодильник, запах плесени ударил в нос.

– В Испании каждый год совершается от трехсот пятидесяти до четырехсот убийств, – сказал инспектор. – Половина из них раскрывается. Как много из нераскрытых совершил сеньор Берглунд?

– По крайней мере одно, – ответила Нина. – Эрнесто Хака.

Родригес вздохнул.

«Хотя не все убийства братьев рассматривались как таковые, – подумала Нина. – Многие с точки зрения статистики относились к разряду исчезновений, как, например, случаи Виолы Сёдерланд или Норы Лерберг. Оставался открытым вопрос, что они делали с телами».

Холодильник был пуст. Она закрыла дверцу. Инспектор Родригес шагнул на кухню, прислонился к дверному косяку и наблюдал за Ниной, пока она обследовала все кухонные шкафы. Здесь стояло немного покрытой слоем пыли фарфоровой посуды и кухонной утвари, а также стаканы и чашки, несколько банок консервов с оливками в масле и томатной пасты, чей срок годности истек полгода назад.

В Европе каждый год совершалось 22 тысячи убийств, две трети из них в России и на Украине. Там не требовались братья Берглунд, дома у русской мафии имелись собственные наемные убийцы. Услуги близнецов пользовались спросом, вероятно, в среде, где они могли раствориться, путешествовать, не привлекая к себе внимания со своими ящиками с инструментом, пожалуй, прежде всего в Скандинавии, но также в других частях Западной Европы.

– Тело из Сан-Себастьяна было распилено на мелкие кусочки, – продолжил полицейский. – На мой взгляд, это скорее выглядит как неприкрытая ненависть по личным мотивам, чем как профессиональная работа. Зачем такие сложности?

Нина исследовала полку за полкой, свет ее телефона выхватывал из темноты пакеты со спагетти и банки со специями.

Она была не согласна с инспектором. Жестокая расчлененка могла, конечно, свидетельствовать о жуткой личной неприязни, в какой-то мере стать результатом нервного срыва, но также и о прямо противоположном. Обычный инструмент мог превратиться в ужасное средство для пыток. Ей уже приходилось видеть, что братья вытворяли с помощью пилы и клещей, молотка, веревки и шила.

– Здесь на побережье у нас представлены все мировые преступные организации, – сказал Родригес. – Четыреста тридцать в общей сложности.

Нина вытащила все ящики и пластиковые пакеты и опустошила их в раковину, а потом разместила ящики нижней стороной вверх на кухонном полу.

– И какие из них прибегают к услугам сеньора Берглунда? – спросил Родригес.

Она наклонилась и осветила телефоном пространство под нижним ящиком, нашла муравьев и несколько мертвых тараканов. Выпрямилась и расправила спину.

– Вероятно, русские группировки, – сказала Нина.

Те, кому удалось хапнуть настолько много из общенародных ресурсов после падения коммунизма, что они получили возможность выйти со своей преступной деятельностью на международный уровень. Кое-что как в первом случае, так и в самом последнем указывало на это. Виола Сёдерланд, похоже, сбежала в Россию, Эрнесто Хака торговал русской нефтью. Официальная фирма Ивара Берглунда продавала русский лес.

Нина вышла из кухни в маленькую гостиную, свет мобильного телефона осветил потертый диван и телевизор старой модели с электронно-лучевым кинескопом. Инспектор был прав, когда заметил, что дом выглядел крайне непрезентабельно. Интересно, как же они тогда использовали все деньги, которые, скорее всего, зарабатывали своей тайной деятельностью. В любом случае улучшение бытовых условий не относилось для них к приоритетным областям.

Она протянула мобильник Родригесу, без возражений принявшему его. А потом он светил Нине, пока она убрала все подушки с дивана, на нем нашлись следы чипсов и что-то напоминавшее личинки бабочек. Она взяла телефон снова, заглянула под диван, за телевизор и занавески. Ничего.

– Вы же вроде говорили, что владелец сидит под арестом в Швеции? Уже целый год?

Она вышла в прихожую и поднялась по узкой мраморной лестнице.

Родригес последовал за ней.

– Мы ищем кого-то другого, человека, умершего двадцать лет назад?

Ни покойник, ни его брат, без сомнения, ни разу не были в этом доме за последний год. Нина огляделась на втором этаже. Здесь находились две спальни с ванными комнатами. В меньшей стояла простая кровать, по размерам чуть превосходившая двуспальную. Нина начала осмотр с большей комнаты. Постель в ней была застелена желтым бельем. Нина потрогала его, оно оказалось хлопчатобумажным с добавлением искусственного волокна. Она сняла белье с кровати, перевернула матрас и осветила ребристое основание. Потом занялась гардеробом, там висели несколько брюк и пиджаков и три рубашки, она быстро прошлась по карманам и подкладкам. Ничего. В ванной пахло не столь плохо, как в туалете, но и не намного лучше. Пусто.

– Я подожду снаружи, – сказал Родригес и поплелся вниз по лестнице.

Нина осталась стоять одна в тишине, мобильник в руке, его свет направлен в пол.

«Это, пожалуй, действительно были великаны, Нина, переодетые в ветряные мельницы. Признай истину!»

Она осмотрела жилища братьев и в Тебю, и в Марбелье, и что же увидела? И здесь и там явно проглядывало отсутствие амбиций, с какой стороны ни посмотри. Ее собственное семейство использовало преступный промысел с той же целью, как и большинство других, в качестве кратчайшей дороги к воображаемому счастью и успеху, но это не касалось братьев Берглунд. Ими двигало нечто иное.

Дневной свет от входной двери освещал небольшое пространство на стене в прихожей. Понимание пришло к ней постепенно, сначала казалось, где-то вдалеке затлела лампа, едва разгоняя темноту, а потом, внезапно вспыхнув, со всей ясностью высветила то, что раньше проглядывало лишь в виде нечетких очертаний.

Братья выбрали данную деятельность не с целью зарабатывать деньги. Их, пожалуй, меньше всего волновало, какую выгоду принесет им совершенное насилие, они, скорее всего, занимались этим, поскольку им нравился сам процесс.

Она увидела коренастую фигуру Ингелы Берглунд перед собой. Что, собственно, случилось с лапами собаки Арне и Ивара?

Может, она ошибалась в своих рассуждениях перед комиссаром Элорзой? И зло существовало само по себе, а вовсе не обязательно возникало как результат отсутствия власти?

В таком случае оно было как эта спальня, грязно-желтым и пыльным, омерзительным и не укладывавшимся в нормальные рамки.

Нину пробрал озноб, несмотря на жару.

Она медленно пошла в другую комнату, постельное белье было из той же самой ткани, она перевернула матрас и нашла несколько комков пыли.

В гардеробе висел единственный предмет одежды, светло-зеленый рабочий комбинезон с множеством карманов. Нина проверила их, обнаружила линейку, отвертку и пару рабочих перчаток. И в самом низу ключ.

Она осветила его, металл блестел в ее резиновых перчатках. Это была копия оригинала. Никакого кольца, никакой бумажки с указанием, от чего он, или какой-то маркировки непосредственно на нем.

Братья Берглунд владели предприятиями по продаже леса, как в Швеции, так и в Испании, с годовыми финансовыми отчетами и реальной деятельностью, отчасти служившими им в качестве сценической декорации.

– Инспектор Родригес! – крикнула она.

Полицейский сунул голову в дверь.

– Фирма сеньора Берглунда… У нее есть какое-то производственное помещение?

Анника бросила свежий номер газеты так, что он с шумом приземлился на письменный стол Берит. Всю первую страницу занимала большая фотография и пять слов, портрет Ивара Берглунда, где он выглядел как каменная статуя, и заголовок «ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В НОВОМ СТРАШНОМ УБИЙСТВЕ».

– Тебе известно, когда возобновятся слушания? – спросила она.

Берит не ответила, она смотрела в сторону места выпускающего редактора новостей, где было установлено несколько телевизионных камер, репортеры из других газет, особый объект ненависти Анники, Патрик Боссе из «Конкурента», тоже маячил среди них.

– Что происходит? – поинтересовалась Анника.

– Шюман созвал пресс-конференцию, – сообщила Берит. – Ты знаешь, о чем пойдет речь?

Анника почувствовала, как у нее подогнулись колени. Она выдвинула стул и села на него.

Пришла пора, сейчас все должно было закончиться. Она почувствовала от этого облегчение.

– А вот и он, – сказала Берит и кивнула в сторону стеклянного закутка.

Андерс Шюман подошел к месту выпускающего редактора новостей, поздоровался кое с кем из репортеров с государственного телевидения, вероятно его старыми знакомыми еще с той поры, когда он трудился там в качестве ведущего программы. Он обменялся несколькими словами с Патриком, положил руку ему на плечо, а потом решительно в два шага поднялся на подиум.

– Могу я попросить минуточку внимания? – сказал он громко.

Гул голосов, облаком висевший над редакцией, резко затих. Люди встали, подошли ближе. Телеоператоры сфокусировали свои камеры, защелкали фотоаппараты.

– Спасибо, что вы смогли собраться так быстро, – сказал он.

Все затаили дыхание, в установившейся тишине можно было бы расслышать шум падения булавки. Берит поднялась, чтобы лучше видеть. Анника последовала ее примеру.

– Сегодня у меня есть важные новости для вас, – сказал главный редактор. – В прошлую пятницу, 29 мая, наше правление во главе с его председателем Альбертом Веннергреном приняло решение, которое означает, что бумажная версия газеты «Квельспрессен» будет закрыта.

Все присутствующие одновременно открыли рот от удивления. Анника изучала реакцию окружающих ее людей, наверняка она сама так выглядела, когда Шюман ей все рассказал, в их глазах она видела недоверие, беспокойство, шок.

– Точная дата данного изменения пока не установлена, – продолжил главный редактор четко и медленно. Он стоял, широко расставив ноги, и обозревал людское море, специально ни на ком не фокусируясь. Анника поняла, что он обращался к вечности, говорил для учебников истории, поскольку анонсировал конец целой эпохи. – Однако я уже получил задание от правления воплотить его в жизнь, – сказал он. – Меня попросили просчитать разные временные графики и варианты реализации, как быстрые, так и долгоиграющие…

– Это же полное безумие, – прошептала Берит, а потом внимательно посмотрела на Аннику. – Ты знала?

Анника покачала головой, она не жаждала оказаться соучастницей преступления.

– Хотя я нисколько не удивлена, – прошептала она в ответ. – Рано или поздно это ведь должно было случиться…

– Какая деятельность останется после закрытия бумажной версии, я не могу сказать в данный момент, – продолжил Шюман. – Само собой, это означает конец той журналистики, которой я посвятил мою профессиональную жизнь. Что-то иное наверняка придет на смену, однако что конкретно, не мне судить.

– Но почему именно нам понадобилось делать это первыми? – прошептала Берит на театральный манер. – Неужели мы не могли подождать другие газеты?

Анника кивнула и пожала плечами.

– Я считаю такое развитие событий неизбежным, – продолжал Шюман.

Он теперь говорил не для находившихся в комнате, а для будущего сюжета в «ютюбе», творил историю, его глаза смотрели куда-то далеко в интернет-пространство.

– Я уважаю решение правления, но не собираюсь выполнять его. Это сделает кто-то другой.

Он обвел взглядом людское море. Все снова затаили дыхание.

– У меня и мысли нет стать тем, кто забивает гвозди в гроб, – сказал он. – Это буду не я. У меня нет желания лично хоронить шведскую журналистику. Не за это я всегда ратовал, не ради этого работал, не этому учил моих сотрудников. Поэтому полчаса назад я уведомил Альберта Веннергрена о том, что немедленно ухожу в отставку с поста главного редактора и ответственного издателя «Квельспрессен». С сегодняшнего дня я свободный публицист и желаю правлению счастья и успеха в попытке найти преемника для меня. Спасибо.

Он с минуту смотрел на собравшихся, потом сошел с подиума, и редакция взорвалась шумом голосов. Все бросились к нему. Аннике пришлось вплотную прижаться к письменному столу, чтобы ее не сбили с ног. Молодого репортера из «Развлечений» толкнули, и он случайно опрокинул кофейную чашку Берит.

– Здесь сейчас больше нечего делать, – сказала Анника. – Я отъеду на время.

Она не стала дожидаться ответа Берит, а направилась к посту охраны, чтобы расписаться за редакционный автомобиль.

Томас через пароль вошел в свой компьютер, его пальцы вибрировали от нетерпения.

Страница загружалась, у него чуточку шумело в голове.

Его пост немного скатился вниз, другие тоже чувствовали потребность пользоваться своими демократическими правами, но он в любом случае сразу оказался на экране.

ГРЕГОРИУС

(пост от 3 июня, 16.53)

Равноправие для меня – это когда можно оттрахать сучку-феминистку в вагину большим ножом. А лучшее, что можно сделать для равноправия в Швеции, – так это выйти на улицу с бейсбольной битой и убивать феминистское отродье.

Комментарии:

Корольсекса. Чертовка-сучка, надеюсь, скоро получит по заслугам.

ФюрерВечен. Скоро сюда лавиной попрут педики со всего мира.

КорольГанзы. Чертовы полуобезьяны, я хочу убивать вас. Какая же вы падаль.

ЧернозадаяШлюха. Пора взять веники и вымести всякий сброд.

Комментарии остались те же самые, что и днем ранее. Никаких новых не прибавилось.

Он испытал легкое разочарование, от которого немного засосало под ложечкой.

Честно говоря, и эти ему не нравились. Особенно два последних, не имевшие никакого отношения к теме, проявление обычного расизма.

Хотя он мог понять остальных, постов хватало, требовалось немного таланта и подлинного интереса, чтобы выудить по-настоящему золотое зерно. Точно как в случае всего прочего, требовались старание и терпение, чтобы сделать себе имя.

Томас выключил компьютер и отодвинул его от себя. Ранее уже позвонил в департамент и сказался больным. Сейчас он сидел в своей убогой гостиной с чашкой растворимого кофе и наблюдал, как грозовые облака заполняли небо, но, что касается работы, все равно не видел особых причин для беспокойства.

Судя по опросам общественного мнения, осенью правительству грозило потерять власть. Это означало новых шефов, однако старые рабочие задачи, по крайней мере сначала и в любом случае, если говорить о ключевых фигурах вроде него, сохранятся. Поэтому ему требовалось растянуть его исследовательское задание и на послевыборный период. Если бы правые назначили бывшую парикмахершу на место министра юстиции, он мог оказаться в очень благоприятной ситуации. И тогда у него появились бы все возможности изменить закон именно так, как он хотел.

Томас поднялся, собираясь сделать себе еще кофе, когда позвонили в дверь. Он замер от неожиданности: кого еще принесло? Он автоматически посмотрел, на месте ли крюк, а так все и было, ведь он начинал каждое свое утро, прикрепляя его, и снимал, только когда выключал ночник вечером. Его врач (полная, уже достигшая стадии климакса женщина) объяснила ему всю важность постоянного использования протеза, независимо от его вида, чтобы в будущем не получить заболеваний руки, плеч, шеи и спины. Осанка от этого якобы становилась лучше и удавалось избежать неравномерной нагрузки, словно подобное имело какое-то значение. Он же оставался одноруким. Разве сутулость как-то меняла ситуацию? Это было сродни тому, чтобы беспокоиться о грибке ногтя, имея опухоль мозга.

Он неслышно подошел к двери с намерением посмотреть в установленный Анникой глазок. Пожалуй, это она заявилась собственной персоной с целью сказать, что передумала, поняла свою ошибку и хотела вернуться снова, если он простит ее. Он не был абсолютно уверен, что сможет сделать это, при мысли, как жестоко она обманула его, ей требовалось постараться, чтобы завоевать его благосклонность.

Он затаил дыхание и заглянул в глазок. Снаружи стояла София. Ему стало не по себе. Он не собирался открывать.

Она позвонила снова.

Томас открыл.

– София, – сказал он, пытаясь разыграть приятное удивление. – Входи.

У нее немного порозовели щеки, пожалуй, от смущения. От чего ему тоже стало немного стыдно за нее.

Он сделал шаг назад и пропустил Софию в квартиру (если ее можно было так назвать). Она смотрела в пол, когда вошла и снимала туфли.

– Я не помешала? – спросила София мягко.

– Нет.

– Я позвонила тебе на работу, и там сказали, что ты болен…

Она звонила ему на работу? Чем, черт возьми, она занималась?

Томас заставил себя улыбнуться.

– В министерстве почему-то считают, что мне время от времени необходима небольшая передышка, – сказал он, и София сразу же кивнула.

Она сделала шаг вперед, вплотную приблизившись к нему, обняла его за талию и прижалась щекой к груди.

– Я так скучала по тебе, – прошептала она. – И так рада, что ты остался у меня.

Он не знал, как вести себя. Если сейчас обнять одной рукой за спину, как поступить с крюком? Может, пусть себе свисает вниз? Или обнять и им тоже, сколь бы неприятным прикосновение жесткой резины ни могло оказаться?

Она поцеловала его, и он обнаружил, к собственному удивлению, что ответил ей.

София улыбнулась.

– У тебя не найдется чашечка кофе и для меня тоже?

Он сделал шаг назад, она поняла, что он только сейчас пил его, так неловко.

– Естественно, – сказал он. – Располагайся в гостиной, а я принесу…

Он вскипятил в чайнике воду, насыпал две полные чайные ложки «Нескафе» в чашку, наполнил ее кипятком, добавил немного молока и перемешал.

– Ах, – сказала она, когда Томас подал ей чашку. – Ты помнишь, как я люблю.

Он улыбнулся и сел рядом с ней. Ее щеки по-прежнему заливал румянец.

– По-моему, все прошло просто замечательно вчера, – сказала София, ее глаза горели. – Мне доставило такое удовольствие провести день с тобой, прогуляться, а потом миловаться на диване…

У него было настолько сильное похмелье, что пришлось таскаться по Эстермальму с целью хоть как-то прийти в себя.

– Все получилось так естественно, словно мы никогда не расставались, – продолжила София. – Знаешь, а может, нам…

Она замолчала, как будто искала нужные слова.

– Я, пожалуй, покажусь тебе назойливой, – сказала София и поставила чашку на придиванный столик. – Но меня интересует, не захочешь ли ты переехать со мной в усадьбу. В Сетер.

Она скосилась на него, потом посмотрела вниз на стол. Он не знал, какой реакции от него ожидали, поэтому сохранил нейтральное выражение лица.

– Как я тебе говорила, папа уже не в состоянии следить там за всем, это же тысяча сто гектаров леса и пятьсот – пахотных земель, главное здание требует ремонта… – Она вздохнула печально и посмотрела на Томаса. – У нас могла бы получиться просто фантастическая жизнь. Мы охотились бы осенью, встречали весну на вилле на Ривьере, отливали свечи на Рождество в старой деревенской кухне, Эллен могла бы иметь собственную лошадь, мы построили бы картинговую трассу для Калле…

– У меня ведь работа, – напомнил он.

София сглотнула комок и кивнула.

– Я уважаю это, – сказала она. – То, что ты делаешь, важно для Швеции. Мы, естественно, сможем сохранить пентхаус на случай, если понадобится ночевать в городе. И ты продолжишь работать столь долго, сколько пожелаешь. Я сумею справиться со всем в усадьбе, но хотела бы заниматься этим с тобой…

Томас посмотрел на нее и постарался спрятать презрение.

Неужели она действительно верила, что могла купить его с помощью обещания о беззаботном будущем? За кого она его принимала?

За заурядного жиголо?

* * *

Ветер прекратился и оставил после себя душный вакуум. Деревья тянулись к небу, словно вырубленные из камня. Ни один листочек не шевелился на них. Черные облака плотной массой висели над крышами домов, стирая все контрасты.

Анника въехала в свой городок со стороны Гранхеда, старалась смотреть в другую сторону, когда проезжала съезд к озеру Таллшён.

Она припарковалась перед торговым центром дешевых товаров, вышла из машины на словно налитых свинцом ногах. Это было неприятно, но не хуже, чем на двоечку.

Ветер, исчезая, казалось, забрал с собой все звуки. Анника повесила сумку на плечо и заперла автомобиль, сигнализация включилась с резким звуком, на мгновение нарушив тишину.

Стивен ждал в одиночестве на веранде кафе. Мать с двумя детьми сидела у барной стойки в прятавшейся в здании половине веранды, а в остальном в заведении посетителей не было. Анника купила себе капучино и чиабатту, как днем ранее, вышла на открытый воздух и расположилась напротив Стивена. Перед ним стояла наполовину опустошенная чашка кофе, а его руки слегка дрожали на поверхности стола.

– Хорошо доехал? – спросила она.

Анника не знала, влияют ли на вождение автомобиля болезнь Паркинсона или же препараты, применяемые при ней.

Стивен сглотнул комок, она видела, как дернулся его кадык.

– Так себе, – ответил он.

– Где Дестини? У мамы?

Он кивнул, не отрывая взгляда от поверхности стола.

– Я пытался ей объяснить относительно мобильного телефона Биргитты, что она находилась в Хеллефорснесе, но Барбра не поняла, да я и сам не понимаю по-настоящему, как это работает… Не могла бы ты объяснить ей?

Анника пригубила капучино и быстро вернула на стол чашку.

– Конечно, – сказала она.

Тишина давила, одежда прилипала к телу. Анника беззвучно схватила ртом воздух. «Проблема отчасти в твоих попытках сопротивляться собственным чувствам и подавлять их», – всплыло в памяти.

– Может, поговорим о том случае, когда ты ее ударил? – спросила она.

Стивен бросил взгляд в сторону парковки. Его большие руки сжимали чашку с кофе. Он думал довольно долго, прежде чем поднял на Аннику глаза и вздохнул.

– Мне пришлось пройти курс лечения в Эскильстуне, – сказал он. – АТВ, ты слышала о таком?

Анника примерно представляла суть методики АТВ (признать свое насилие, выказать готовность отвечать за него и осознать его последствия), но отрицательно покачала головой: она хотела, чтобы он сам ей рассказал.

Стивен закашлялся, натужно и скрипуче.

– Это было ужасно тяжело, – сказал он. – Понять, как я поступил с ней. Я никогда больше не делал ничего подобного.

Анника молча ждала продолжения, но напрасно. Дети в кафе начали ссориться из-за чего-то, мать накричала на них.

– Как вы встретились? – спросила она.

– Тебя интересует, как она могла оказаться с таким, как я?

Сейчас Анника опустила взгляд на поверхность стола.

– На это ушло много времени, – сказал Стивен, – хотя я не сдавался. Она приходила ко мне порой, когда ей было одиноко, и в конце концов осталась. Я никогда не брошу ее, она это знает.

«Пожалуй, знает слишком хорошо, – подумала Анника. – Возможно, ей даже пришлось сбежать, чтобы отделаться от тебя».

– У тебя есть эсэмэс, которые она присылала?

Стивен достал мобильный телефон, ткнул несколько раз в экран и передал его Аннике.

Три последних послания от Биргитты к Стивену были отправлены 19, 22 и 25 мая, именно эти даты показало отслеживание ее телефона.

Первое эсэмэс гласило:

«Привет, Стивен.

Извини меня. Все хорошо, но я хотела бы какое-то время побыть одна. Не говори никому ничего о моем исчезновении. Кое-что надо утрясти между мной и моей сестрой».

Анника вытаращила глаза, прочитав его. Почему у Биргитты внезапно возникла потребность «утрясти» что-то? Может, это имело какое-то отношение к ее злоупотреблению алкоголем? И она хотела, чтобы Анника приняла участие в чем-то вроде семейной терапии, сидела в большом кругу вместе с массой незнакомых людей в качестве одной из причин бед Биргитты, точно как в американских фильмах?

– А что она написала тебе? – спросил Стивен.

Анника потянулась за сумкой, выловила из нее свой старый мобильный телефон, открыла эсэмэс от Биргитты и передала аппарат через стол.

Потом она прочитала сообщение, присланное Стивену 22 мая:

«Привет, Стивен.

Все в порядке. Кое-что надо обдумать. Извини за все, что я сделала. Не звони больше, мне необходима передышка. Я занята важными делами, которые нельзя прерывать».

И последнее от 25 мая:

«Привет, Стивен.

У меня все хорошо, но мне требуется связаться с моей сестрой. Ты можешь попросить ее позвонить мне? Она должна мне помочь».

– Ты знаешь, чем она была занята? – спросила Анника. – Или в какой помощи нуждалась?

– Понятия не имею.

– Она ничего не говорила до того, как исчезла?

Стивен покачал головой:

– Откуда известно, что эти сообщения отправлены из Хеллефорснеса?

– Они ушли через мачту, находящуюся где-то здесь поблизости, – ответила Анника. – Все, за исключением последнего, того, которое пришло из Лулео.

Анника отодвинула чиабатту в сторону, не могла ее есть.

– Я согласна с тобой, – сказала она. – Что-то здесь не так. Ее послания звучат странно. Она обычно выражается таким образом?

– Как?

Анника колебалась.

– Высокопарно. Я имею в виду «занята», «передышка»?

– Я не думал об этом, – сказал Стивен.

Анника посмотрела на часы и вздохнула.

– Может, поедем?

Чад стал неприятным сюрпризом для их обоняния, когда они вошли в квартиру на Холме Бродяг. Шум голосов долетал из гостиной, там явно работал телевизор. Они разулись. Анника поставила свои сандалии на полку для обуви, стоявшую там еще со времени ее детства.

Стивен прошел в гостиную:

– Привет, Дини, что ты смотришь?

Анника не расслышала ответ девочки. Она осталась стоять в прихожей, посмотрела в сторону кухни, откуда шли не самые приятные запахи. Жареная вареная колбаса, парадное блюдо мамы. Вплоть до своей встречи с Томасом она сама ела ее несколько раз в неделю, но Томас отказывался. Он предпочитал только настоящую кухню, с изысками.

Анника направилась в сторону кухни по тряпичному половику, который всегда сминался, ноги еще помнили, куда им надо становиться, чтобы пол не скрипел.

Барбра стояла у окна и курила. Она постарела, когда же это случилось? Ее белокурые, как у Биргитты, волосы сейчас приобрели серебристый оттенок.

– Привет, мама, – сказала Анника.

– Привет, – ответила Барбра и выпустила кольца дыма в приоткрытое окно.

Она провожала их взглядом, пока они не растворились в воздухе, потом повернулась к Аннике.

– У тебя есть новости? – спросила она.

Анника опустилась на свое место за кухонным столом, она была чужой здесь, но тело все помнило, оно точно знало ощущения от сидения на деревянном стуле.

– Нет, – ответила она и провела пальцами по поверхности стола. – А у тебя?

Барбра сделала новую затяжку, потянулась за бокалом с вином, стоявшим на мойке. Он был почти пуст.

– Ты же замужем за членом правительства, – сказала она. – Неужели не можешь использовать свои связи? Ради нас, только в данном конкретном случае?

Злоба накрыла ее, как огромная волна. У Анники перехватило дыхание, «просто неприятное ощущение, но ничего опасного, главное – не сопротивляться, на троечку максимум, не больше».

– Биргитта была здесь в Хеллефорснесе на прошлой неделе, это единственное, что мы знаем.

– Да, Стивен говорил мне. И где именно?

– Это нельзя точно определить, известно лишь, через какую мачту телефон связывался с…

Барбра глубоко затянулась.

– Ничего не понимаю, – сказала она. – Полиция может отследить исчезнувших людей с точностью в десять метров, так я читала в газете.

Анника сжала руки в кулаки с такой силой, что разноцветные ногти впились в ладони, причинив боль.

– Если мобильник включен, оператор может отследить его в реальном времени при помощи триангуляции. Замеряются сигналы от трех базовых станций, и тогда удается с достаточной степенью точности выяснить, где телефон находится в данный момент. Но по прошествии времени это невозможно.

Еще одна затяжка.

– Мне не верится, что она была здесь, тогда она заскочила бы ко мне.

Барбра приложилась к бокалу с вином, ее глаза были уже немного влажными от слез.

– Может, тебе не стоит пить сейчас? – сказала Анника и сама услышала, как зло и презрительно это прозвучало.

Мать с шумом поставила бокал, ее голубые глаза уже почернели от гнева, когда они с Анникой встретились взглядами.

– Почему я должна выслушивать нравоучения? От тебя, от всех людей?

Анника зажмурилась.

– Мама, – сказала она, – не начинай.

– Ты ничего не знаешь о том, как у меня дела, каково мне пришлось здесь.

Барбра с силой загасила сигарету в пепельнице.

– Мама…

– Как, по-твоему, мне жилось все эти годы? С постоянным шушуканьем, разговорами за спиной? Ты просто смылась и бросила меня на произвол судьбы.

Она говорила тихо, но от этого ее голос звучал не менее агрессивно. Анника держала руки сжатыми в кулаки, старалась сосредоточиться на дыхании. Из гостиной сейчас доносился истерический смех, вероятно, в исполнении героев очередного мультфильма.

– Ты убила парня и свалила, подобное никогда не забывается. Май-Лиз больше ни разу не пришла за покупками в «Консум», знаешь ты это? Она и Биргер ездили в торговый центр «Иса» во Флене до самой ее смерти, они не могли видеть меня сидевшей за кассой, ты можешь понять, как это чувствовалось для меня?

Злоба уступила место темноте, она закружилась вокруг Анники, пытаясь заключить ее в свои объятия. «Здесь нет ничего опасного, главное – не сопротивляться».

– Мама, – сказала она, – мне ужасно жаль, что все так случилось…

– Тебе? – Барбра закурила новую сигарету. – Ты так никогда и не попросила прощения, – сказала она.

Анника не стала давать темноте отпор, та взяла ее в кольцо, проникла ей в горло, в ноздри, она вдыхала ее, наполняла ею свои легкие. Однако, как ни странно, могла говорить.

– Тебе действительно нужны мои извинения?

– Да, ты же так никогда и не поговорила с родителями Свена. На это у тебя не хватило смелости.

Анника закрыла глаза, позволила темноте одержать победу. Да, все правильно, она так никогда и не попросила прощения у Май-Лиз и Биргера, фактически даже не осмеливалась подумать об этом. Трусливая, сбежала подальше, спряталась за свою работу.

Она услышала, как Стивен вошел на кухню.

– Дини ела?

Анника открыла глаза, по-прежнему могла дышать. Стивен стоял в дверном проеме с дочкой на руках.

– Колбасу и макароны, – сказала Барбра и с бокалом в руках направилась к холодильнику. Она налила себе белого вина из трехлитровой коробки.

Анника поднялась.

– Мне надо ехать, – сказала она.

– Да, твоя работа важнее всего иного, – проворчала Барбра.

Анника почувствовала себя ужасно усталой.

– Газету должны закрыть, – сказала она. – Об этом официально объявили утром. Я стану безработной через несколько месяцев.

Мать сделала глоток из бокала и чуть менее зло посмотрела на нее.

– Вот и ты скоро окажешься в одной лодке с большинством других, – сказала она.

Анника протиснулась мимо Стивена, чтобы сбежать, скорее выбраться на улицу и убраться подальше отсюда, но около полки с обувью остановилась и бросила взгляд на почтовый ящик. Она надела сандалии, повернулась и пошла на кухню. Посмотрела на свою мать, ее печальные глаза, уставшие руки.

– Не имеет значения, сколько бы я ни извинялась, – сказала она. – Я никогда не смогу исправить то, чем провинилась перед тобой, но я попробую.

Ее слова смутили мать, во всяком случае судя по выражению ее лица.

– Я прошу прощения за то, что родилась, – продолжила она. – Это ведь было не нарочно.

Затем Анника развернулась и прошла через прихожую, споткнулась о половик и вышла из квартиры.

В машине она расплакалась.

Собственно, могла ведь сжать зубы и смолчать, как обычно. Отключиться от неприятных мыслей, и поехать дальше, и оставить их где-то там за спиной, но она решила не сопротивляться своим эмоциям.

Она сидела в душном салоне и давала выход душевной боли, пока не запотели стекла и она не уронила голову на руль, полностью обессиленная.

Что случится, когда мама умрет?

Ей не хватало ее всю жизнь, что изменится для нее тогда?

Она не знала.

На юго-западе, где-то в районе Юлиты уже сверкали молнии. Пока еще не слышалось раскатов грома, но их, конечно, осталось недолго ждать. Воздух, казалось, искрился от скопившегося в нем электричества, так что грозы явно было не миновать.

Она тронула машину с места, опустила боковое стекло и поехала вверх на холм, немного посомневалась перед перекрестком, но повернула налево.

Сейчас она медленно двигалась к озеру Таллшён, пляжу, который не посещала более двадцати лет.

Анника остановилась у самого поворота к нему, съехала двумя колесами на обочину, заглушила мотор и прислушалась в биению собственного сердца. Широко открытыми глазами она смотрела на место, где умер ее отец.

Оно выглядело совершенно обычно, ничем не отличалось от тысяч других похожих участков дороги. Тот же немного неровный асфальт на краю проезжей части, лес, начинавшийся от самой насыпи. Ничто вокруг не напоминало о когда-то случившейся здесь трагедии. И все равно у нее резко ускорился пульс, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Они сказали, что он не мучился.

Что, когда человек замерзает, это блаженная смерть.

Он пытался зайти в кабак, еще открытый в то время, но его не впустили. Он был слишком пьян.

Собственно, он пил не особенно много. Во всяком случае, пока не начались массовые сокращения. Хассе Бенгтзон был доверенным лицом профсоюза на заводе, тем, кто вел переговоры с владельцами о том, кого надо уволить, а кого оставить. Он сражался как лев за своих коллег, давал интервью газетам и на местном телевидении о скупости хозяев. Они хотели демонтировать и продать оборудование во Вьетнам, выжать все возможное из своей собственности.

Он снял пальто и обувь. Водитель снегоуборочной машины нашел его сидевшим в сугробе с почти пустой 0,7-литровой бутылкой шнапса в руке.

Анника не верила, что существует какая-то блаженная смерть.

Она глубоко вздохнула, страшное воспоминание болью отозвалось в груди.

Как ни странно, она не заплакала. Пожалуй, ее траур по отцу закончился, пусть она сама еще не понимала этого.

Гроза приближалась, до нее уже долетали раскаты грома.

Анника завела мотор, включила заднюю скорость, услышала, как щебень захрустел под колесами, потом поехала в сторону железной дороги.

Биргер Матссон по-прежнему жил в доме на Челлстиген, где выросли Свен и его старший брат Альбин, в столетней деревянной хибаре, которую перестроили до неузнаваемости в шестидесятых, тогда же установили панорамные окна и улучшили теплоизоляцию. На приусадебном участке господствовал большой гараж с несколькими железными воротами, сам жилой дом примостился на холме у лесной опушки.

Анника припарковалась перед гаражом и поставила автомобиль на ручной тормоз. Она не знала, дома ли Биргер, но если он был там, то наверняка уже увидел ее.

Она медленно выбралась из машины, повесила сумку на плечо.

Когда-то Анника часто медленно прогуливалась здесь в своих самых узких джинсах, надеялась, что Свен обратит на нее внимание. Так он и сделал, как оказалось. Анника была еще подростком, когда они сошлись. И оставались вместе до его смерти.

Она поднималась к дому с ощущением, словно идет на собственные похороны. У нее чесались руки, возникло неприятное ощущение в животе, перехватывало дыхание. «Всего вместе набиралось на четверку, по меньшей мере».

Указательный палец дрожал, когда она нажимала на дверной звонок.

Биргер открыл сразу. Видел, как она шла. Высокий и худой, он парил над ней с белым вихром, парусом поднимавшимся на голове.

– Анника, – сказал он. – Это ты?

Судя по голосу, он был слегка ошарашен, почти растерян.

– Извини, если я помешала…

Биргер почесал голову, точно как она помнила, он и раньше делал, хотя в ту пору его волосы еще были пепельно-русого цвета.

– Нет, нет, никаких проблем, – сказал он.

Анника перевела дыхание.

– Я хотела бы… поговорить с тобой, – сказала она.

Он, еще толком не придя в себя, сделал шаг назад.

– Конечно. Входи.

– Спасибо.

Биргер повернулся и пошел в гостиную, кофта болталась на его худом теле. Комментатор с энтузиазмом вещал что-то по-немецки с экрана телевизора. Анника вошла в прихожую, сняла сандалии, опустила сумку на пол и последовала за ним.

Они купили новый мягкий гарнитур после того, как она была здесь в последний раз. Из серии «Экторп» от ИКЕА.

Биргер сел в одно из новых кресел, потянулся за пультом дистанционного управления, лежавшим на столике по соседству, и выключил телевизор. Анника успела заметить, что показывали теннисный матч. Он всегда увлекался спортом и был активным членом как клуба по хоккею с мячом, так и клуба по спортивному ориентированию, и этот интерес унаследовали оба его сына. Свен отлично играл в хоккей с мячом и считался звездой своей команды, а Альбин работал помощником тренера в команде Шведской хоккейной лиги, в Модо или Фрёлунде.

В комнате стало очень тихо, когда комментатор замолчал. Биргер по-прежнему сидел с пультом в руке и смотрел на нее. Он, похоже, пришел в себя, взгляд был ясный, но настороженный.

– Сядь для начала, – предложил он.

Анника опустилась в кресло с другой стороны придиванного столика, почувствовала, что у нее пересохло во рту.

– Сам не знаю, как я умудрился заказать немецкий Евроспорт, – проворчал он и кивнул в сторону телевизора. – Какая удача, что я учил немецкий в школе, контракт ведь у меня подписан на два года.

Анника попыталась улыбнуться.

Биргер отложил в сторону пульт.

– Я пойму, если ты захочешь, чтобы я ушла, – сказала Анника, из-за шума крови в голове она с трудом слышала собственные слова.

Старик посмотрел на нее, она постаралась не отводить взгляда, в противоположность тому, как поступила бы раньше.

– Все нормально, ты можешь остаться, – сказал он.

Она схватила воздух открытым ртом.

– Я пришла… поговорить о том, что случилось, – сообщила она.

Он хлопнул руками по коленям.

– Чтобы услышать, как это было для вас и…

Она почувствовала, как перехватило горло.

Анника нечасто разговаривала с Биргером, когда они со Свеном были вместе, семьей в основном занималась Май-Лиз. Биргер пропадал на клубных встречах или тренировался в лесу, в один год он даже занял третье место в чемпионате Швеции среди ветеранов. Она помнила его как молчаливого человека.

– Я часто думал о тебе все эти годы, – сказал Биргер.

Она собралась с духом. Решила не вилять, не приукрашивать ничего. В таком случае ей удалось бы оставаться в нынешнем состоянии, удерживать на дистанции окружавшую ее темноту.

– Я почти никогда не думала о тебе, – призналась она. – А как только делала это, сразу же заставляла себя заняться чем-то другим.

Старик посмотрел в окно. Потом кивнул:

– Мы подумывали связаться с тобой, но находили для себя оправдание в том, что ты не хочешь этого. Это было малодушно с нашей стороны, нам же требовалось тебя обо всем расспросить.

Шум в голове Анники не утихал, но она заставляла себя слушать, что говорил этот человек. Потом заговорила снова:

– Я тоже очень многого старалась избегать. Остановилась у съезда к озеру Таллшён на пути сюда, я никогда не делала это с тех пор… После того, как папа умер там.

– Это была ужасная трагедия, – кивнул Биргер, – то, что случилось с Хассе. Мы никогда не дружили, но ведь работали вместе.

Анника почувствовала, как воздух наполнил ее легкие, и опустила глаза в пол. Биргер был одним из руководителей завода. Он оставался на своем посту до конца, пока не вышел на пенсию.

– Хассе был грамотным специалистом, – продолжил Биргер, – одним из лучших. Жаль, что он не захотел стать начальником цеха.

Его слова стали настоящим откровением для Анники, она уставилась на старика расширившимися от удивления глазами.

– Начальником цеха? Папа?

– Хотя у него все хорошо получалось по профсоюзной линии, я должен признать. Исключительный переговорщик, за словом в карман не лез и стеной стоял за своих. В другие времена он бы далеко пошел…

– Это правда, ему предлагали стать начальником цеха?

– Он отказался, заявил, что это не для него. Он был рабочим, так называл себя…

– Но он же мог остаться на заводе? После массовых сокращений?

– Конечно. Нам требовались грамотные специалисты. Но я уважаю его позицию – быть частью коллектива. Это делало ему честь.

У Анники перехватило дыхание: папа мог работать и дальше, избежать безработицы и пьянства.

Молния осветила комнату, гроза приближалась.

– Итак, чем я могу помочь тебе? – спросил Биргер.

Анника убрала волосы за ухо нервным жестом.

– Я пришла попросить прощения, – сказала она, ее голос дрожал.

Биргер опустил взгляд.

– Спасибо, конечно, – пробормотал он, – но в этом нет необходимости.

Спокойное дыхание, вдох и выдох, Анника смотрела на свое колено.

– Мне очень жаль, что все так случилось. Я понимаю, какое зло принесла вам. У меня у самой дети, сын, которого зовут Калле, и, если кто-нибудь сделает что-то плохое ему, я никогда не прощу.

Биргер провел рукой по лицу усталым жестом.

– По-моему, ты не понимаешь, – сказал он. – Мы ни разу не пришли на суд, но не из-за желания продемонстрировать плохое отношение к тебе.

Она молча ждала продолжения. Ее собеседник, похоже, задумался, пытаясь найти правильные слова.

– Нам казалось, будет выглядеть, словно мы оправдываем Свена, если заявимся посмотреть, как ты сидишь там, за ограждением. Мы этого не хотели. Это казалось… неправильным. Мы же не справились с нашими обязанностями, это нам, пожалуй, следовало сидеть там.

Биргер бросил на Аннику быстрый взгляд, словно хотел убедиться, слушает ли она.

– Это как же неправильно надо вести себя в качестве родителей, чтобы сын стал таким монстром? Это трудно принять, тяжело пережить. Свен умер дважды, сначала – когда это произошло на самом деле, и потом – когда мое мнение о нем… – Он покачал головой. – Только потом мы поняли, что наши действия неправильно истолковали. По мнению земляков, наше отсутствие на суде было вызвано тем, что мы не верили тебе и в нашу судебную систему, но это не имело ничего общего с истиной.

– Понимали вы раньше… каким он был? – спросила Анника.

Биргер покачал головой:

– Само собой, такая мысль иногда у меня проскальзывала, я же видел у тебя синяки. Но я не мог поверить в это. Пожалуй, догадывался, но не хотел видеть. И я не сделал ничего. Стыдно жить с этим. Ты знаешь? – Он посмотрел на нее. – Ты знаешь, почему он стал таким?

Она покачала головой.

– Только когда зачитали приговор, мы по-настоящему поняли, как тебе доставалось. Почему ты ничего не говорила?

Вот уже чистые пять баллов, нет, сейчас, пожалуй, шесть.

– Я искренне верила, что это была моя вина, – выдавила она из себя.

– Вовсе нет. Если вспомнить, как с тобой обращались.

– Но я виновата в его смерти.

– Пожалуй, нет.

– Мне не следовало бить так сильно.

– Это был несчастный случай, – сказал Биргер.

Анника подняла взгляд и заставила себя смотреть ему в глаза, когда отвечала.

– Но если все было не так? Если я хотела, чтобы он умер?

Его губы побелели, он посмотрел в окно.

– Желание забрать чью-то жизнь… – сказал он. – Такие мысли возникают у многих.

– Но если я действительно била, чтобы он никогда больше не смог подняться?

Тишина забрала весь кислород из комнаты. Биргер рукой потер лоб над глазами. Анника почти совсем не могла дышать сейчас.

Семь баллов, пожалуй, больше.

– Тогда тебе придется жить с этим, – сказал Биргер наконец.

Восемь, трудно дышать.

В прихожей зазвонил ее мобильный телефон, звук сигнала эхом отразился от стен.

– Ты должна… – начал Биргер.

– Он прекратит сейчас, – сказала Анника.

Когда установилась тишина, воздух, казалось, стал еще более плотным, чем раньше.

Биргер откашлялся.

– Я читаю все, что ты пишешь, – сказал он. – Какие ужасные вещи ты отслеживала.

Он кивнул в направлении книжной полки.

– Май-Лиз хранила все твои статьи в отдельной папке, она лежит где-то там в ящике. Я думал продолжить, когда она умерла, но из этого так ничего и не получилось. – Он посмотрел на нее снова, его веки покраснели. – Май-Лиз беспокоилась за тебя. Она всегда считала тебя слишком отчаянной, что ты никогда не щадила себя. Когда ты сидела в заложниках в туннеле под олимпийским стадионом, чуть не замерзла насмерть в сарае в Норботтене или когда твой дом сожгли…

– Я никогда не думала об этом, – призналась Анника.

– Порой Май-Лиз казалось, что все опасности, которым ты подвергала себя, имели какое-то отношение к Свену, он вроде как разрушил что-то в тебе.

Анника отвела взгляд в сторону, посмотрела в направлении прихожей и лестницы на второй этаж, там наверху находились спальни, Свен и Альбин имели каждый свою, там она потеряла невинность вечером в воскресенье, когда остальные члены семейства Матссон были на четвертьфинале чемпионата Швеции по хоккею с мячом. Хеллефорснес проиграл.

– Если я немного дерганая, то это не только из-за Свена, – сказала она.

Биргер посмотрел на улицу через окно, там снова сверкнула молния.

– Осенью будет четыре года с тех пор, как Май-Лиз умерла, – сказал он. – Мне так одиноко порой. Интересно, как долго я еще пробуду здесь, без нее.

Они некоторое время сидели молча. Ноги Анники словно налились свинцом, она даже забеспокоилась, сможет ли встать.

– Мы живем в этом регионе уже в течение многих поколений, – сказал Биргер. – И ваша семья и наша. Изнурительный труд наложил на нас свой отпечаток, сделал нас немного грубыми.

Первые тяжелые капли дождя забарабанили по оконному стеклу. Биргер посмотрел на Аннику:

– Мы такие. И не играет никакой роли, остаемся или уезжаем, оно присутствует все равно.

Неприятное ощущение, ранее захватившее Аннику в плен, немного отступило.

Она посмотрела на отца Свена, один в уродливом доме всеми забытого заводского района, мертвый сын и мертвая жена, немецкий «Евроспорт» в качестве единственной компании.

Он кивнул как бы самому себе.

– Все пошло быстро, – сказал он. – Все изменилось до основания. Возьмем хотя бы завод, ты видела, что они сделали там? Торговый центр и кафе.

Дом задрожал от раската грома. Они оба посмотрели на потолок.

– Спасибо, – сказала Анника. – Спасибо, что ты принял меня.

Биргер не без труда поднялся. Он подошел к ней и взял ее за руку. Его ладонь была сухой, но пожатие некрепким.

Потом она ушла.

В то самое мгновение, когда Анника спустилась с крыльца, разразился настоящий ливень. Она побежала к своей машине и запрыгнула внутрь. Дом на опушке исчез за стеной воды.

Она достала из сумки мобильный телефон, один пропущенный звонок. Номер показался ей знакомым, прошла секунда, прежде чем она вспомнила, кому он принадлежал: Государственной криминальной полиции. Анника вздрогнула как от удара, осознав это. Боже праведный, из ГКП искали ее, а она не ответила, поскольку занималась тем, что разгребала собственное дерьмо.

Дрожащими пальцами она набрала номер. Ей ответил мужчина по фамилии Юханссон, Анника, тяжело дыша от волнения, объяснила ему, кто она и почему звонит.

– Речь идет о мобильнике, который находится у нас на контроле, – объяснил Юханссон. – Телефонный оператор сообщил, что телефон включился полчаса назад.

Тишина обступила Аннику, все звуки стихли, вспышки молний ослепляли ее, но она не слышала грома.

– Включился? Это точно?

– С помощью триангуляции оператору удалось установить, что сигнал идет из лесного массива в Сёдерманланде, из места, расположенного примерно в километре от дороги 686 в коммуне Катринехольм. Самым близким ориентиром является озеро под названием… Хушён.

У Анники перехватило дыхание.

– Биргитта около озера Хушён? Сейчас?

– Ее мобильник функционирует уже в течение получаса. Точнее говоря, тридцать четыре минуты.

– Спасибо, – сказала она. – Спасибо!

Судя по звуку, ее собеседник вздохнул.

– Не за что, – ответил он.

Анника закончила разговор и набрала номер Биргитты. Как раз в этот момент машина вздрогнула от страшного грохота над ней.

Пошли сигналы вызова, первый, второй, третий, четвертый…

Кто-то ответил.

– Алло? – сказала Анника. – Биргитта?

Из-за нового удара грома ей пришлось сунуть палец в другое ухо, чтобы слышать.

– Биргитта? Ты в Лукебю?

Ответом ей стал неразборчивый шум, вроде бы кто-то пытался сказать что-то.

Молния и гром произошли фактически одновременно, все окрестности утонули в ярком свете. В телефоне что-то щелкнуло, и он замолк. Она посмотрела на него. Прием исчез. Гроза, вероятно, повредила какую-то из мачт.

Анника попробовала позвонить Биргитте снова, соединения не произошло. Она проверила номер Стивена, тот же результат. Она быстро отправила эсэмэс Стивену, надеясь, что сообщение в конце концов дойдет до адресата:

«Биргитта в Лукебю. Я выезжаю туда сейчас».

Промышленный район был огромный, бесконечные ряды одетых в железо производственных зданий, и находился около Альхесираса в часе езды от Марбельи.

– Он снимает весь этот комплекс, – сказал Родригес и показал на строение с номером 738 и два других слева и справа от него.

Они не стали искать сторожа, Нина рассчитывала, что ключ, найденный ею в убогом домишке, подойдет. На случай, если сеньорита наблюдатель ошибалась, у инспектора Родригеса имелась монтировка, сейчас лежавшая в багажнике его автомобиля.

Все три здания были с наружной стороны анонимными – ни одной вывески, указывавшей, какого рода деятельность осуществлялась в них, только номер на среднем из позеленевших от времени кусков латуни рядом с входом. Фасады были обшиты выцветшими от солнца и времени листами железа, первоначально имевшими синий цвет. На всех строениях никаких окон, только большие промышленные ворота и небольшая дверь сбоку от них.

Нина надела резиновые перчатки, достала ключ из пакетика для улик и подошла к воротам правого строения. Она задержала дыхание, когда вставляла ключ в замок, он вошел легко, попробовала повернуть его влево, без результата. Нина сжала зубы и попробовала повернуть его вправо, ключ пошел по кругу, один оборот, два…

Она медленно и неслышно выдохнула.

Благодаря хорошо смазанным петлям дверь открылась без звука. Внутри царила кромешная тьма. Нина шагнула прямо в нее через высокий порог. Воздух был жаркий и спертый, она зажгла маленькую лампу в своем мобильном телефоне, посветила вокруг и обнаружила выключатель слева от входной двери.

С тихим гудением люминесцентные лампы загорелись одна за другой и осветили все помещение настолько ярко, что Нине пришлось зажмурить глаза. Здесь, значит, счета оплачивали.

– И как это понимать? – спросил Родригес, остановившись рядом с ней.

Все внутреннее пространство оказалось абсолютно пустым, железный сарай без всякого содержимого. Примерно пятнадцать метров длиной и десять шириной с высотой потолка шесть метров. На бетонном полу лежал толстый слой пыли.

Нина медленно прошла вдоль стен. Если там и было что исследовать, она сейчас сделала это, но напрасно. Даже при столь хорошем освещении ей не удалось обнаружить никаких следов жизнедеятельности или активности.

Вернувшись к двери и Родригесу, она выключила свет, лампы слабо тлели еще несколько секунд, прежде чем погасли. Они вышли на улицу, Нина заперла дверь за ними. Родригес направился к воротам строения 738, однако Нина быстро миновала его и подошла к зданию, расположенному слева. То же самое и здесь: ключ подошел, и ворота открылись.

Пусто.

Инспектор Родригес в виде исключения предпочел промолчать.

Нина прошлась по кругу, исследовала пол в надежде найти потайные люки, но там не было ничего. Тем же закончилась попытка обнаружить на потолке за лампами что-нибудь странное. И тогда она снова выключила свет, заперла помещение и направилась к среднему зданию.

– Этими воротами чаще пользовались, – сказал Родригес. – Посмотри сюда, краска стерта…

Нина отперла боковую дверь и сразу почувствовала явное отличие. Воздух, встретивший ее в темноте по другую сторону порога, был пропитан запахом опилок и скипидара. Она включила освещение. Все пространство вокруг было забито досками, всяким хламом и всевозможными станками.

– Зачем снимать три строения и использовать только одно из них, в центре? – спросил сам себя инспектор Родригес. – Какую функцию выполняют два других? Буферной зоны?

Нина встала, широко расставив ноги, и окинула взглядом помещение.

Оно имело те же размеры, что и два других, десять на пятнадцать метров и шесть метров до потолка. Вдоль правой стены тянулись штабеля досок, похоже рассортированных по толщине, самые тонкие лежали сверху, а более толстые внизу. Слева она увидела что-то вроде морского контейнера, некое здание в здании, примерно пять метров шириной и два высотой с закрытой дверью посередине.

Прямо впереди стояли большой распиловочный станок и верстак, а посередине высокий цилиндр из нержавеющей стали.

Родригес, уже успевший надеть грубые перчатки, показал на пол:

– Он, похоже, заезжал сюда на своей машине.

Нина посмотрела вниз на бетон.

Под их ногами она увидела слабые следы шин небольшого личного автомобиля, братья Берглунд, следовательно, не парковались на улице.

Куча обломков досок виднелась за штабелем бревен, к устройству из нержавеющей стали было подсоединено несколько труб, и оно имело слив в канализацию.

– Что это такое? – спросил инспектор и направился к цилиндру.

На верстаке в ряд лежали самые разные инструменты, Нина подошла к нему, взяла пилу одетой в перчатку рукой. Сталь лезвия блестела при сильном освещении. Она положила ее, взяла клещи.

Ни одного пятнышка грязи на них.

Инспектор Родригес открыл цилиндр и сунул голову внутрь.

– Посудомоечная машина, – сказал он удивленно, его голос звучал глухо, как из бочки.

– Это стерилизационный аппарат, – догадалась Нина, – они моют здесь свои инструменты, избавляются от всех следов ДНК.

Она направилась к двери напоминавшего контейнер сооружения, однако та оказалась запертой. Нина достала ключ снова, но он даже не влез в замочную скважину.

– Инспектор Родригес, – сказала она. – Монтировку.

Полицейский удалился к своему автомобилю. Нина слышала, как он открыл багажник и закрыл его снова. Она ждала неподвижно, пока он не вернулся к закрытой двери, взяла у него инструмент и с его помощью попробовала вскрыть ее.

Замок оказался слабым. Он сразу сдался.

Родригес открыл дверь. Резкий запах старых отходов ударил ему в нос. Он пошарил рукой в поисках выключателя. На потолке загорелась лампа, но освещение здесь оказалось гораздо слабее, чем в производственном помещении.

– Это небольшое жилище, – сказал он.

Нина шагнула в контейнер.

Маленькая кухня, два стула, стол и две кровати. Туалет и душевая кабинка были размещены друг напротив друга в самом конце с одной стороны. Зловоние исходило от мешка с мусором, забытого около мойки, он вряд ли стоял там более недели или, пожалуй, двух.

Значит, здесь Арне Берглунд находился, пока его брат сидел в следственном изоляторе в Швеции. Или же все было наоборот? Ивар скрывался здесь, пока Арне видел небо сквозь решетку?

Родригес подошел к кроватям.

– Сеньор Берглунд предпочитает блондинок, – сказал он.

Нина последовала за ним.

На стене над одной из кроватей скотчем было прикреплено несколько фотографий красивой молодой женщины с белокурыми волосами. Они имели довольно плохое качество, пожалуй, их сделали камерой мобильного телефона и распечатали на струйном принтере.

– Одна и та же дамочка везде, – заметил Родригес.

Нина внимательно изучила самую большую фотографию, выполненную на листе формата А3. Женщина была в летнем наряде и сидела в кафе под открытым небом, смотрела в объектив, широко улыбаясь, ее волосы развевались на ветру.

Там находилась также карта Мальмё, картинка магазина под названием «Матэкстра» и еще одной высотки, судя по всему, в каком-то пригороде.

– Ты знаешь, кто она? – спросил инспектор Родригес.

Нина посмотрела на другие снимки, часть из них блондинка явно сделала сама с помощью мобильника. В углу они изменили характер и явно представляли ту же женщину, хотя в далеком детстве. Один из них был сделан на местами поросшем травой песчаном пляже, девочка с белокурыми волосами сидела на синем одеяле с мороженым в руке, завернутая в большое банное полотенце, рядом с другой девочкой, чуть более взрослой, с темными волосами. Блондинка улыбалась в камеру, немного склонив голову набок, а брюнетка смотрела в сторону, так что ее сняли в профиль.

У Нины резко перехватило дыхание.

– Я знаю, кто эта женщина, – сказала она.

Дождь прекратился так резко, словно кто-то закрыл кран.

Анника припарковалась на лесной дороге, которая вела к Лукебю, колеса автомобиля погрузились в пропитанную водой землю. Она поколебалась немного, но в конце концов решила оставить сумку на переднем сиденье, вряд ли кто-то мог украсть ее в такой глуши. Связь так и не возобновилась после удара молнии, но она все равно сунула мобильник в задний карман.

Потом закрыла автомобиль. Вся природа была как бы пропитана водой, дождь словно промыл даже сам воздух, и он стал чистым как стекло. Она миновала шлагбаум, быстро двигалась среди деревьев, ноги сразу же промокли до коленей. На северо-востоке все еще полыхали зарницы, но она больше не слышала раскаты грома.

Аннику одолевало любопытство, почему Биргитта оказалась в Лукебю. Ей ведь никогда не нравилось там, она же постоянно ныла и жаловалась по поводу муравьев, ос, крапивы, туда долго идти, и там нет мороженого и телевизора.

Пожалуй, она решила сделать как Анника, сойтись лицом к лицу со своими демонами. Возможно, рецидив и ультиматум Стивена заставили ее по-новому взглянуть на свою жизнь, и она посчитала необходимым начать ее с чистого листа.

Анника надеялась на это.

Вместе они смогли бы положить конец существовавшему между ними соперничеству и идти дальше рука об руку. У них ведь так много общего. К чему все эти старые обиды по поводу того, кого мама или бабушка больше любила.

Она прибавила шагу. Камни на склоне стали скользкими, как мыло, она поскользнулась и чуть не упала.

Наконец дом показался среди деревьев. Анника почувствовала, как ее бросило в жар от волнения. Он выглядел столь же убогим и заброшенным, как и раньше, но с водосточных желобов капала вода, ветер шумел среди листьев берез на опушке. Испытывал ли кто-то другой на земле такие же чувства к этому месту, как она?

Она большими шагами преодолела приусадебный участок и приблизилась к закрытой двери. Нерешительно взялась за ручку, дверь открылась под аккомпанемент скрипа ржавых петель.

– Биргитта?

Анника шагнула в царившую в прихожей полутьму, поморгала, приучая глаза к темноте. Скинула с ног грязные сандалии и прошла на кухню.

Она оказалась пустой.

Удивленная, Анника остановилась посередине. Кухня выглядела столь же неприглядно, как и раньше, без клеенки на складном столе, половик по-прежнему не закрывал люк в подвал. Она не обнаружила ни малейших следов сестры.

– Биргитта, где ты?

Потом она увидела в углу старую дорожную сумку. Ее не было здесь днем ранее, в этом она не сомневалась. Сумка принадлежала Биргитте?

Анника направилась к ней, но, прежде чем успела подойти, входная дверь с шумом захлопнулась. Она резко повернулась, но не от испуга, знала, что это просто ветер.

Потом она увидела мужчину в дверном проеме.

Пол закачался у нее под ногами, Анника не поверила собственным глазам.

– Ивар Берглунд? – удивленно произнесла она.

Это был он. Маленькие глазки, коренастое тело, она видела, как его вводили в Стокгольмский суд год назад, его портрет украшал первую страницу ее газеты еще сегодня утром. Ему предстояло выйти на свободу не раньше, чем через сорок лет, но он стоял здесь перед ней.

– Привет, Анника, – сказал он. – Как здорово, что ты пришла сюда.

Ее удивление сменилось страхом, у нее перехватило дыхание. Откуда он мог знать, как ее зовут? Она сделала шаг назад, ударилась пяткой о сумку.

Ивар Берглунд повернулся и запер входную дверь, сунул ключ в карман брюк.

– Садись, – сказал он и показал на один из деревянных стульев.

Она почувствовала, как паника охватила ее.

Семь баллов сразу, пожалуй, даже восемь.

– Что ты сделал с Биргиттой?

Он не ответил, а сел на один из свободных стульев, смотрел на нее, не отводя взгляда.

– Ты знаешь полигон Видсель?

Его голос оказался на удивление мягким и мелодичным. Анника уставилась на него.

– Испытательную базу? – спросила она.

– Сегодня это называют полигон Видсель. Там испытывают бомбы.

– Что?

– Не многим известно об этом здесь, на юге Швеции. Большинство считает, что Норботтен – это только лопари и морские птицы.

Она посмотрела на окно: удастся ли ей открыть его и выпрыгнуть наружу? Нет, внутренняя рама была на месте, а она сидела на шурупах.

Мужчина смотрел на нее. Но он не мог находиться здесь, это не укладывалось в голове, его ведь собирались выдать Испании.

– Моя родня оттуда, – сказал Ивар Берглунд.

Анника сконцентрировалась на дыхании, воздух не закончился.

– Место, откуда ты родом, играет большую роль, оно формирует тебя, входит в плоть и кровь, – продолжил Берглунд. – Мы жили там столетиями, но сейчас эту землю используют для испытания оружия массового поражения. Это все, на что она годится. Все, на что годимся мы, те, кто родом оттуда. Мы, выросшие в царстве смерти.

Анника сделала еще шаг назад, переступила через сумку.

– Однако тебе знакомо название Науста? – спросил он.

Науста? А ей следовало знать его?

– Это была деревушка среди леса, – сказал Ивар Берглунд. – Отец и мать родились там, они выросли в ней, хотя их перевезли оттуда перед тем, как там начали взрывать бомбы. Там провели имитационные испытания ядерного оружия, после чего они так никогда и не смогли вернуться. В результате папаша слегка повредился рассудком.

Берглунд кивнул в знак подтверждения собственных слов.

– Деревня или то, что осталось от нее, по-прежнему стоит на полигоне. Она по размерам не уступает Блекинге, ты знала это?

Она не ответила.

– Там проверяют, как взрывной заряд действует на природу и материалы, смотрят, что происходит с лесом. Швейцарцы построили большой мост на ровном месте с целью взорвать его. Там испытывали беспилотники и множество разных ракет. Свыше сорока штук, они есть повсюду. У Ирана и Пакистана. И Туниса, Бахрейна, ОАР, Индонезии, Сингапура, Таиланда, Венесуэлы…

– Где Биргитта? – спросила Анника пересохшим ртом.

Он немного выпятил вперед губы.

– В Наусте, – сказал он. – Или, точнее, в лесах по соседству.

Мобильный телефон пикнул в ее заднем кармане. Связь возобновилась. Если бы она только смогла воспользоваться ею.

Смысл его слов дошел до нее.

– Биргитта? Неужели она… Почему Биргитта поехала с тобой… туда?

Он кивнул снова.

– Туда можно проехать, дороги перегорожены, но нет никаких заборов. Только предупреждающие таблички. Никто не ходит туда, это пустыня.

Анника заметила, как черные точки заплясали перед ее глазами, скоро паническая атака могла стать свершившимся фактом.

– Почему? – повторила она вопрос.

Берглунд хлопнул ладонями, она видела этот жест в его исполнении во время переговоров об аресте.

– Я простой человек, – сказал он. – Люблю справедливость, это мое кредо. Люди получают то, что они заслуживают. Око за око, зуб за зуб. Сестра за брата.

Аннике стало трудно дышать, у нее подогнулись колени. Она начала шарить руками в поисках опоры и схватилась за один из стульев, села рядом со столом без клеенки.

– Ты забрал ее?

Он сложил руки на животе.

– Суд длиной в две недели, – сказал он. – Как над моим братом. Ей пришлось держать ответ за свои грехи и за твои.

Анника вытаращила глаза на мужчину, сидевшего перед ней. Его брат? Арне Берглунд? Он же умер двадцать лет назад.

– Это твоя вина, – сказал он и кивнул с целью подчеркнуть свои слова. – Из-за тебя мой брат сидит за решеткой. За тебя пришлось отвечать твоей сестре.

Что он имел в виду? Ее отслеживание убийства в Наке в прошлом году? Или статьи о Виоле Сёдерланд, то, что она дала Нине Хофман путеводную нить, в результате чего Ивар Берглунд оказался под арестом?

– Биргитта очень любила тебя, но ты была не слишком доброй старшей сестрой. Она заслуживала лучшего.

Анника уставилась на странного мужчину: почему он говорил о ее сестре в прошедшем времени?

– Ты лжешь. Она никогда не поехала бы с тобой.

Его глаза оставались очень спокойными.

– Все едут, – ответил он. – Это довольно просто. Хлороформ, если они упрямятся. Потом вода с успокоительным, когда просыпаются. Все пьют, как только начинает мучить жажда.

Она по-прежнему могла дышать.

– Ты подождал, пока она не стала пьяной, – сказала Анника. – Взял ее, когда она была слабой и крайне уязвимой. Тебе не стыдно?

Он хлопнул ладонями.

– Да нет, – сказал он.

– Ты усыпил ее. В машине перед Консумом в Мальмчёпинге…

– Мы ехали на север, остановились за покупками. Отсюда ведь больше тысячи километров до Наусты.

Заброшенная деревня явно играла важную роль. Анника кивнула, словно поняла.

– Двухнедельный суд, ты говорил. И почему же?

– Процесс в отношении моего брата должен был продолжаться ровно столько.

– Ты держал ее в плену здесь в Хеллефорснесе, и где же?

Он кивнул в северном направлении:

– В летнем домике в той стороне. Цель состояла в том, чтобы ты приехала раньше. Но ты не ответила на сообщения.

– Я поменяла номер, – объяснила Анника.

Берглунд выглядел совершенно нормальным, обычным мужчиной чуть меньше шестидесяти, она никогда не обратила бы на него внимания на улице.

– Значит, ты брат Ивара Берглунда, – сказала она. – Я думала, он умер.

– Угу, – кивнул мужчина. – Все думают так. Или что я Ивар и мой брат мертв.

Ее меньше всего волновали его рассуждения подобного рода.

– И где Биргитта сейчас?

– На это нельзя правильно ответить, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Тело достается животным. Так лучше всего. Оно исчезает всего за несколько дней.

Тошнота резко подступила к ее горлу.

– В лесах полно остатков костей, – сказал он. – Никто не размышляет об этом. Хотя с черепами, и руками, и ногами надо разбираться отдельно, по ним могут опознать человека. Она покоится с миром на одной лесной полянке.

Аннику стошнило прямо на пол коричневыми остатками капучино из кафе торгового центра дешевых товаров.

– Жаль, что ты не дала знать о себе раньше, тогда смогла бы попрощаться с ней. Взамен вам придется разделить вечный покой.

Он поднялся и направился к стоявшей в углу дорожной сумке, она толкнула стул назад, чтобы отдалиться от него. Сумка имела самую обычную молнию, сейчас не застегнутую. Он открыл ее, и все содержимое оказалось на виду.

Она была набита инструментами. Там лежали клещи разного размера, два больших молотка, острые шилья, проволока, пила, длинный и узкий нож и стамеска.

– Знаешь, что это такое? – спросил он Аннику и поднял хромированную трубку длиной три дециметра с красным спусковым крючком на одном конце.

Не дожидаясь ответа, он взял круглую, покрашенную в синий цвет пулю и вдавил ее в трубку с одного конца.

– Это специальный пистолет, – сказал он. – Им убивают скот на бойне. Такого синего патрона хватает для большого быка. Он не страдает. Мгновенная смерть.

Анника уставилась на трубку, инструмент, которым убивали крупный домашний скот.

– Честно говоря, мне и в голову не приходило, что между вами, сестрами, не было согласия, здесь я просчитался, – сказал мужчина, поглаживая свое странное оружие.

Анника снова бросила взгляд на окно, оно было многостворчатым, она, пожалуй, смогла бы вырваться наружу прямо через него. Или деревянные перемычки были слишком крепкими?

– Там, в Видселе все держатся вместе. Страдают, когда у них нет такой возможности. Мы не можем сидеть в клетке, мы рождены свободными людьми…

Донесся какой-то шум снаружи, Анника прислушалась: вроде как кто-то шел по грязи? Ивар Берглунд, похоже, ничего не услышал. Может, ей показалось?

В следующее мгновение раздался стук в дверь.

– Биргитта? Ты там? Анника?

Это был Стивен. Берглунд с интересом посмотрел в сторону прихожей.

– Уходи отсюда! – попыталась крикнуть Анника, но из-за волнения и страха из ее горла вырвался скорее не внятный набор звуков. – Беги! Звони в полицию!

– Анника? Я получил твое эсэмэс. Биргитта здесь?

Ивар Берглунд направился к двери. В порыве злости, внезапно охватившей ее, Анника заорала во всю силу легких:

– Биргитта мертва, беги, черт побери!

– С тобой все нормально, Анника?

Ивар Берглунд, или же это был его брат, достал ключ из кармана брюк и отпер дверь.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Заходи.

– Не входи! – крикнула Анника.

За головой Берглунда она увидела взволнованное лицо Стивена.

– Что происходит?

– Он сумасшедший! Он убил Биргитту!

Стивен шагнул в узкую прихожую, оттеснил Берглунда в сторону и обеспокоенно посмотрел на Аннику.

– Все нормально с тобой? – спросил он. – Он не сделал тебе ничего плохого?

Анника зарыдала.

– Стивен, – сказала она. – Тебе не следовало приходить сюда.

– Само собой, я должен был это сделать, – возразил он и повернулся к Ивару Берглунду.

Анника видела, как Ивар Берглунд сделал шаг к ним, поднял инструмент для забоя скота и крепко схватил Стивена за шею, а в следующее мгновение она снова оказалась у доменной печи, котенок летел по воздуху с кишками, вываливавшимися из распоротого живота, мир стал красным, и она схватила ржавую трубу, нет, это была не ржавая труба, а молоток из старой дорожной сумки. Ивар Берглунд прижал свое смертельное оружие ко лбу Стивена, тот закричал, потом послышался хлопок, Ивар Берглунд спустил курок. Вцепившись обеими руками в рукоятку, Анника подняла тяжелый молоток и опустила его прямо на затылок Берглунда. Стивен упал на пол перед ней с открытыми глазами и круглой дырой во лбу. Берглунд повернулся и посмотрел на нее, и тогда она ударила его молотком в висок. Колени убийцы подогнулись, у него закатились глаза. Она подняла молоток снова, опять почувствовала частицы ржавчины на ладонях, хотела бить, и бить, и бить, пока жизнь полностью не покинет его тело.

Тогда тебе придется жить с этим.

Она резко остановилась на замахе, не выполнив удара.

Ивар Берглунд застонал. Котенок был мертв. Не имело смысла засовывать кишки ему в живот.

Она поковыляла к дорожной сумке, достала из нее стальную проволоку. Берглунд был тяжелый, он лежал на животе, раскинув руки. Она скрутила их вместе проволокой у него за спиной, открыла люк. Подтащила его к отверстию в полу, толкнула ноги через край и опустила их в темноту и позволила находившемуся в бессознательном состоянии Берглунду свалиться в подвал. Она услышала, как он застонал, падение не убило его, и, закрыв люк, наклонилась к Стивену.

Он был мертв. Кровь, смешанная с фрагментами мозгового вещества, вытекала из отверстия во лбу.

Анника взяла его тяжелое тело и, рыдая, перетащила на крышку люка, сама весила пятьдесят пять килограммов, а Стивен почти сотню. Как бы ни был силен Ивар Берглунд, он не сумел бы поднять полтора центнера, во всяком случае со связанными за спиной руками и пробитой головой.

Она сидела, обнимая Стивена, качала его и плакала. Ему не нужно было приходить, он мог остаться снаружи. Она пела ему песню и гладила его волосы.

Свет стал более ярким, солнце пробилось сквозь тучи, его лучи, отражаясь от блестящего инструмента, солнечными зайчиками заиграли на черной железной печке.

Анника пела, пока не закончились слова, потом достала телефон из заднего кармана и позвонила в полицию.

Эпилог. Полгода спустя среда. 16 декабря

Томас сел на диван в гостиной с бокалом красного вина в руке (правой, единственной) за несколько минут до начала программы.

Собственно, он не имел особого желания смотреть ее, но у него выдался напряженный рабочий день, и ему требовалось немного расслабиться. Он мог позволить себе развлечься с помощью финансируемого государством телевидения.

Он сделал большой глоток вина из Риохи 2004 года, дьявольски хорошего урожая. Во всяком случае, на его вкус, а он понимал в этом толк, и при мысли о ситуации у него на службе вполне заслужил такую награду посередине рабочей недели. Новое правительство все еще не сумело как следует наладить работу, сверх дозволенного затянув переходный период, ситуация оставалась напряженной для большинства сотрудников Розенбада, но со временем все должно было встать на свои места. Такие сотрудники, как он, отвечавшие за собственные исследования, быстро оказывались на ключевых постах в новой организации. У него уже состоялись две весьма продуктивные и полезные встречи с новым министром, парикмахершей из Норрланда, которая ничего не понимала в юриспруденции, но обладала способностью слушать своих сотрудников и впитывать их знания.

На экране появилась заставка программы, он сделал новый большой глоток и отставил бокал в сторону, а потом растянулся на диване. Ему нравилось пребывать одному в этой квартире. Он получал огромное удовольствие, когда София оставалась в поместье и квартира оказывалась в его полном распоряжении.

Как обычно в заставке, героя интервью показывали в его повседневной среде, и сейчас она пересекла редакцию, шагнула в стеклянную комнату и задвинула за собой дверь. На стене за письменным столом висела пугающая картина с нарисованным пастелью стариком.

Пульс Томаса резко подскочил. Он давно не встречался со своей бывшей женой, фактически с похорон Биргитты. Она вроде прибавила в весе?

– Анника Халениус, главный редактор медиаконцерна «Квельспрессен», добро пожаловать.

Ведущая программы, женщина средних лет, явно прилагавшая немало усилий, чтобы выглядеть моложе, вошла в кадр и поздоровалась со зрителями. Томас сел на диване. А потом журналистка повернулась к своей гостье.

– Большое спасибо, – сказала его бывшая жена с экрана, она была прилично накрашена и с аккуратно уложенными волосами.

Томас потянулся за бокалом с вином, его рука немного дрожала, и опустошил его до дна. Стоило ему пойти и сразу принести еще или немного подождать?

Ведущая скрестила ноги и бросила взгляд в свои бумаги, прежде чем подняла глаза на Аннику (его фамилию она не взяла, когда они поженились).

– Сегодня исторический день, – сказала теледива. – Выходит последний номер бумажной версии «Квельспрессен», газеты, чьим ответственным издателем ты являешься уже в течение четырех месяцев. Насколько я поняла, за это время на твою долю выпало немало хлопот…

– Да, надо признать, – ответила Анника с еле заметной улыбкой, появлявшейся у нее на лице в далеко не радостных для нее ситуациях.

– Но не означает ли, когда издание перестает выходить на бумаге, что это также конец серьезной журналистики?

Томас внимательно следил за поведением своей бывшей супруги в кадре, он ведь, пожалуй, знал ее лучше всех других и видел, что ей стоило немалых усилий оставаться вежливой. Она очень плохо подходила для интервью подобного рода.

– Мы решили сконцентрироваться на содержании, не ограничиваясь данным форматом, – сказала Анника. – Совсем не обязательно уничтожать деревья, чтобы заниматься высококачественной журналистикой. Наоборот. К тому моменту, когда новость напечатана на бумаге и доставлена читателю, она, по определению, больше не является таковой. Зато бумага очень хороша для более длинных текстов, материалов с глубоким содержанием и репортажей, поэтому здесь мы ставим на печатный еже недельный журнал, который…

Томас поднялся и вышел на кухню. Анника вполне могла хвастаться своей работой и без него. Бутылка с вином стояла на кухонной стойке, ее этикетка, как в зеркале, отражалась в черном граните.

Новая кухня, выполненная по эксклюзивному проекту из камня, матированной стали и дуба, действительно получилась удачной, современной, но все равно неподвластной времени.

Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, не было ведь никаких причин для волнений. Камень чувствовался холодным и твердым под его здоровой рукой.

Он взял бутылку с собой в гостиную.

– Речь шла об исчезновении сотни должностей, а не живых людей, – сказала Анника с телеэкрана. – А это существенная разница. С сокращением нам удалось справиться отчасти за счет ликвидации пустых ставок, кто-то ушел сам, кому-то мы выплатили выходное пособие, хотя, естественно, некоторым из тех, для кого не нашлось места в новой организации, пришлось нелегко.

Они все еще болтают о ее скучной работе?

Томас снова наполнил бокал, один из самых больших в доме, из тех, какие София считала вульгарными, но ему нравились гигантские чаши, вмещавшие почти целую бутылку.

– Тебе и самой, наверное, пришлось несладко сначала. Ведь то, что в качестве первого шага ты лично занималась закрытием бумажной версии газеты, наверняка не лучшим образом отразилось на твоей популярности…

Анника снова ответила кривой улыбкой.

– Честно говоря, я и раньше не пользовалась особой популярностью, – сказала она, взяла со стола стоявший перед ней стакан с водой и сделала глоток.

– Как ты считаешь, твой предшественник на этом посту Андерс Шюман решил уйти в отставку в знак протеста против данных изменений?

Томас сделал несколько больших глотков вина, почувствовал, как тепло разливается по телу. Как ни странно, это ощущение не обошло стороной и протез, и ему стало интересно, как подобное могло называться. Фантомным опьянением, пожалуй?

– Я проработала с Андерсом Шюманом пятнадцать лет и глубоко его уважаю. Он еще прекрасно проявит себя в качестве профессора факультета журналистики и медиа-коммуникаций.

У Томаса слегка зашумело в голове. Вино подходило к концу, он, пожалуй, мог бы открыть еще одну бутылку.

Ведущая наклонилась вперед на стуле, словно хотела немного приблизиться к объекту интервью.

– У тебя маленькие дети, – сказала она, – твоего мужа только что назначили генеральным директором Совета по профилактике преступлений, и ты нисколько не сомневалась, взваливая на себя столь тяжелую ношу?

Ага, начинается, пришла пора наиболее аппетитных деталей. Анника выглядела до неприличия взволнованной, или ему показалось?

– Наоборот, – ответила Анника чуть ли не довольным тоном. – Я добивалась этой работы и сражалась за нее.

Прическа отличалась от обычной, неужели она подстриглась? Или просто привела волосы в порядок по особому случаю?

– Боролась? Что ты имеешь в виду?

– Я старалась добиться от правления понимания того, что стало бы гигантской ошибкой приглашать на данное место какую-либо известную личность извне. У вечерних газет своя специфика, ими нельзя руководить только с помощью громкого имени.

– А почему именно ты?

– У меня имелся профессиональный опыт, необходимый для выполнения данного задания, я знала всю организацию и в конце концов получила доверие правления. Я могла выбирать, взять ответственность на себя или передать ее кому-то другому. Речь шла о некоем долге. Не только в отношении газеты и ее сотрудников, но… это звучит банально, но фактически в отношении меня самой.

– И ты ни мгновения не колебалась?

– Решение о закрытии бумажной версии было уже принято, его в любом случае выполнили бы независимо от моего и чьего-то еще мнения. Конечно, было бы легче и приятнее сидеть и жаловаться, что развитие средств массовой информации…

Томас просто не мог слушать разглагольствований своей бывшей супруги о том, какой ответственной и самоотверженной она была. Он допил остатки вина и поднялся с дивана. Нет, спасибо, он ведь прекрасно знал ее гнилую душу, на личном опыте убедился, как она умела хранить верность, заботиться о тех, кто находился рядом с ней.

По дороге на кухню он настолько сильно ударился крюком о дверной косяк, что даже предплечье содрогнулось.

Они, когда делали ремонт, вложили немалые средства в холодильник для вина, эксклюзивный (ужасно дорогой), который добавил элегантности всей кухне. Дверца открылась с напоминавшим вдох звуком, он услышал смех Анники, доносившийся из телевизора. Потом долго вертел в руках разные бутылки, выбирая. В конце концов остановился на дешевом ширазе из Южной Африки, деревенском вине, хорошо подходившем для показываемого сейчас интервью.

Он закрыл дверцу и проверил температуру на термостате, тринадцать градусов, идеально.

– Ты выдвигала какие-то особые требования, соглашаясь взять на себя эту работу?

– Да, – услышал он ответ Анники, – чтобы Берит Хамрин стала шеф-редактором и временно исполняющей обязанности издателя.

Рядом с холодильником к стене был прикреплен специальный штопор, позволявший открывать бутылки одной рукой. Томас еще толком не освоил эту технику и провозился довольно долго, прежде чем ему удалось правильно закрепить горлышко. Он успел вспотеть и запыхаться к тому моменту, когда пробка сдалась, и немного забрызгал рубашку вином.

Он потер пятна крюком и почувствовал, как его глаза стали влажными от слез.

Пожалуй, ему не следовало пить больше, от этого он терял душевное равновесие и становился неуклюжим, что было ему несвойственно.

Секунду поколебавшись, он прихватил бутылку с собой в гостиную, но не собирался опустошать ее.

– И Арне, и Ивара Берглунда приговорили к пожизненному заключению, – сказала ведущая программы, когда он сел на диван. – Это воспринимается как победа?

– Вовсе нет. Здесь нет победителя.

– Останки твоей сестры нашли в лесах Норботтена этим летом, вместе с останками еще восьми пропавших, в том числе Виолы Сёдерланд. Ты действительно могла быть объективна, освещая данные события?

– Ответственность за все материалы об Арне и Иваре Берглундах лежала на шефе новостей Патрике Нильссоне, он великолепно выполнил свою работу.

– Однако то, что государственный прокурор потребовал пересмотра четырех из пяти приговоров в отношении Густава Холмеруда, стало настоящим триумфом для тебя.

Анника явно задумалась, удивительная скромность с ее стороны.

– Да, пожалуй, нет, – сказала она. – Для меня было важнее, чтобы убийство Жозефины Лильеберг раскрыли в конце концов.

– Почему?

– Она заслужила, чтобы ее убийца ответил за содеянное. Я писала о ней в мое первое лето, когда работала на подмене в газете, для меня было очень важно, чтобы свидетели решились заговорить и удалось реабилитировать ее.

– Тебе известно, почему они изменили свои показания? Вышли из тени и внезапно рассказали правду?

Анника опустила глаза к столу.

– Пожалуй, они мучились от того, что солгали когда-то, но это только мое предположение. Никто из них ничего не сказал по этому поводу во время судебного разбирательства и не согласился дать интервью средствам массовой информации. – Анника снова посмотрела на ведущую программы. – Носить в себе чувство вины и хранить тайны не становится легче с годами, – сказала она. – Наоборот. Это может стать невыносимым, и тогда необходимо что-то предпринять.

Мобильник Томаса пикнул, пришло сообщение от Софии.

«Привет, любимый, смотришь интервью?»

Он положил телефон на бедро, когда отвечал, сейчас уже хорошо научился писать эсэмэс одной рукой.

«Нет времени, работаю. Пожалуй, посмотрю потом в Сети. Увидимся утром, целую!»

Он знал, что София больше не даст знать о себе в этот вечер, она уважала его работу.

Ведущая наклонила голову.

– Твоя мать, однако, согласилась дать интервью после смерти твоей сестры. Она заявила, что Биргитту убили из-за тебя. Как складываются ваши отношения сегодня, вы помирились?

Анника немного напряглась, судя по морщинкам на лице.

– Все были, естественно, шокированы и расстроены после убийства моей сестры и зятя. Маму и Биргитту связывали очень близкие отношения, в такой ситуации нет ничего странного, когда люди в состоянии аффекта говорят то, чего на самом деле не имеют в виду…

Томас громко расхохотался, он недолюбливал вечно подвыпившую матушку Анники. Сейчас ему вспомнилась старая истина: «Если хочешь знать, как твоя жена будет выглядеть через тридцать лет, посмотри на ее мать!»

От этого он засмеялся еще громче: Джимми Халениусу, пожалуй, следовало посетить Барбру на Холме Бродяг, прежде чем он сделал предложение ее дочери. Он и Анника поженились на причале старого хутора, который взяли в аренду у Харпсунда, кругом только махинации и кумовство.

– А с удочерением твоей племянницы все закончилось уже?

– Дело находится в суде, мы надеемся, что решение будет принято до конца года.

– Как она чувствует себя у вас?

Анника скрестила руки на груди.

– Хорошо.

Она явно не хотела говорить о ребенке Биргитты. Зато Эллен постоянно болтала о Дини, о том, что она, Серена и Дини получили большую общую спальню, у них на холодильнике стояли фотографии мамы и папы Дини, и около ее кровати тоже, хотя Дини почти никогда не говорила о них. Ей так нравилось, что Дини жила у них.

Томас запрокинул голову на спинку дивана, голоса из телевизора сейчас напоминали неразборчивое бормотание… и будущее?.. развитие средств массовой информации… угу, я… у тебя будет полугодовой отпуск, насколько мы слышали… да, я беременна…

Томас резко выпрямился. Он не ослышался?

– Поздравляю, – расплылась в улыбке ведущая. – И когда ждете пополнения?

Томас уставился на изображение Анники на экране. Скажи, что это неправда, что тебя неправильно поняли!

– Весной.

Томас потянулся за пультом дистанционного управления и выключил телевизор.

В комнате воцарилась темнота, тишина давила на уши.

На ее фоне слова Анники звучали в его ушах как гром ружейного выстрела.

Я беременна.

Выходящее во двор окно подернуло инеем. Ночь обещала быть холодной. Он слышал, как где-то вдалеке на улице автомобиль завелся и тронулся с места, радиатор парового отопления напоминал о своем присутствии характерными звуками, у Томаса чесалась рука, которой не было.

Теперь он считался человеком с большой буквы.

Новый министр поняла и высоко оценила его работу. Она серьезно и внимательно слушала, когда он объяснял, почему полиция должна получить право действовать в отношении распространителей ненависти в Сети, когда речь пойдет о преступлениях, за которые полагается минимум четыре года тюрьмы, как в случае с жучками. Он основательно подготовил ее к протестам инстанций, которые должны были далее рассматривать его предложения, они могли громко протестовать, утверждая, что в таком виде закон не будет работать и полиция не сможет расследовать преступления, но ведь требовалось сохранить смысл расследования и не противоречить принципу правовой определенности.

Министр обещала грудью стоять за его изменения, независимо от уровня противодействия. Завтра в 10.00 ему предстояло доложить о результатах его работы на совещании правительства. Уже был заказан конференц-зал в Розенбаде, и статья для «Дагенс нюхетер» ждала своего часа.

А к выходным он собирался сдать экзамен и получить охотничий билет, уже изучил теорию и научился стрелять на стрельбище поместья, ложе ружья на крюке, указательный палец руки на холодном спусковом крючке.

Весной.

Томас подтащил к себе компьютер со стоявшего у дивана столика и включил его.

Грегориусу было что сказать.

Примечания

1

Ха-ха-ха, молодец, парень! Ты отымел его сзади от души! (англ.)

Content

Лиза Марклунд
Дурная кровь

Понедельник. 1 июня

Вторник. 2 июня

Среда. 3 июня

Четверг. 4 июня

Пятница. 5 июня

Эпилог. Полгода спустя среда. 16 декабря

Примечания