Элиф Шафак

Три дочери Евы

Elif Shafak

THREE DAUGHTERS OF EVE

Copyright © 2016 by Elif Shafak

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency.

© Е. Большелапова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Как быть, когда умру я, Боже?

Кувшин Твой (я разбит – и что же?)

Твое вино (прокисло тоже)

Я смысл и дух Твой, всюду вхожий,

как будешь без меня, Господь?

Р. М. Рильке. Часослов [1]

Если тебя позовут чужим именем,

пойдешь ли ты на зов?

Я горевала год за годом – все ждала,

а он не приходил в мои объятия.

Но однажды ночью мне открылась тайна.

Быть может, имя, которым ты зовешь

Бога, – не его имя.

Быть может, это всего лишь прозвище.

Рабиа аль-Адавия,

первая суфийская святая, VIII век, Ирак

Часть первая

Сумочка

Стамбул, 2016 год

Шел самый обычный весенний день, длинный и пасмурный, похожий на множество других дней в этом городе, когда она с упавшим сердцем вдруг поняла, что способна кого-нибудь убить. Она и раньше подозревала, что самые кроткие и милые женщины под давлением обстоятельств могут превратиться в разъяренных тигриц. Себя она к числу кротких и милых женщин вовсе не относила и потому считала, что потенциал ярости у нее достаточно высокий. Однако слово «потенциал» – чрезвычайно хитрое. Когда-то все твердили, что у Турции очень высокий потенциал, – и посмотрите, что из этого получилось. Так что ее потенциал ярости, возможно, никогда не проявится, успокаивала она себя.

К счастью, судьба – эта хорошо сохранившаяся скрижаль с запечатленными на ней событиями прошлого и будущего – берегла ее от неверных шагов. Все эти годы она вела добропорядочную жизнь. Она никого не обидела, никому не сделала больно, во всяком случае намеренно, – невинные сплетни, разумеется, не в счет. В конце концов, все сплетничают, и, если бы злословие было таким уж тяжким грехом, в адских котлах не хватало бы места. Если она кого-то и огорчила, то только Бога, а Бог, несмотря на свой капризный и, как всем известно, весьма переменчивый нрав, никогда не страдает. Причинять и испытывать боль – людской удел.

В глазах родственников и друзей Назпери Налбантоглу – Пери, как ее называли все, – была прекрасным человеком. Она занималась благотворительностью, собирала деньги для бедных семей и людей, страдающих болезнью Альцгеймера, посещала дома престарелых, где состязалась с их обитателями в турнирах по триктраку, нарочно проигрывая им; всегда носила в сумочке угощение для бродячих кошек, коих в Стамбуле великое множество, зачастую даже оплачивала их стерилизацию; внимательно следила за успехами своих детей в школе, устраивала изысканные обеды для начальника и сослуживцев своего мужа; всегда постилась в первый и последний дни Рамадана, хотя и нарушала пост во все остальные дни месяца; на каждый Аид исправно покупала раскрашенного хной жертвенного барашка. Она никогда не бросала мусор на улицах, никогда не пыталась пролезть без очереди к кассе в супермаркете и даже, сталкиваясь с откровенной грубостью, никогда не повышала голоса. Она была образцовой женой, образцовой матерью, образцовой хозяйкой дома, образцовой гражданкой и образцовой современной мусульманкой.

Время, подобно искусному портному, прочно и незаметно сшило воедино два полотна, определяющие ее жизнь: ее представление о себе самой и то, что думали о ней другие. Впечатление, которое она производила на окружающих, и ее собственная самооценка соединились так неразрывно, что она больше не могла сказать, чем руководствуется в каждом своем поступке – своими желаниями или стремлением оправдать чужие ожидания. Она часто испытывала жгучую потребность взять ведро мыльной воды и дочиста отмыть улицы, площади, правительственные здания, парламент, кабинеты чиновников, а заодно и несколько грязных ртов. В мире было столько грязи, которую следовало вычистить, столько поломок, которые следовало починить, столько ошибок, которые следовало исправить! Каждое утро, выходя из дому, она едва слышно вздыхала, словно так можно было выпустить на волю все тяготы предыдущего дня. Много лет назад Пери решила довольствоваться тем, что имеет, принимать этот мир таким, какой он есть, и хранить молчание перед лицом несправедливости. Тем не менее однажды ничем не примечательным днем она, тридцатипятилетняя благополучная и уважаемая женщина, с удивлением обнаружила, что созерцает зияющую пустоту собственной души.

Всему виной было слишком напряженное уличное движение, убеждала она себя потом. Грохот, скрежет, лязг металла напоминали боевые крики многотысячной армии. Город превратился в гигантскую строительную площадку. Стамбул вырос стремительно и бесконтрольно и продолжал расти, точно прожорливая рыбина, которая уже проглотила больше, чем может переварить, но продолжает ненасытную охоту за новой добычей. Позже, вспоминая тот судьбоносный день, Пери пришла к выводу, что, не попади она в безнадежную пробку, тайные помыслы, давно дремавшие в дальнем уголке ее сознания, так никогда бы и не проснулись.

Зажатые со всех сторон разнокалиберными машинами, они с черепашьей скоростью продвигались вперед по двухполосной дороге, наполовину перегороженной перевернувшимся грузовиком. Пери нервно барабанила пальцами по рулю и то и дело переключала радио с одной станции на другую. Ее дочь с наушниками на голове сидела рядом, сохраняя скучающее выражение лица. Подобно волшебной палочке в злых руках, пробка превращала минуты в часы, людей – в скотов, нормальных – в сумасшедших. Шумевший вокруг город не обращал на все эти чудеса никакого внимания. Одним часом больше, одним меньше – какая разница? Одним скотом больше или одним безумцем меньше – наступает момент, когда это становится совершенно не важно.

Безумие наполняло улицы, как наркотик, отравляющий кровь. Каждый день миллионы горожан принимали очередную дозу безумия, не сознавая, что они все больше и больше утрачивают душевное равновесие. Люди отказывались делиться друг с другом хлебом, но охотно делились безумием. В этой коллективной потере разума было что-то загадочное. Если галлюцинацию видит одновременно множество глаз, она становится реальностью. Если множество людей хохочет над каким-то несчастьем, оно превращается в веселую шутку.

– Прекрати обдирать заусенцы! – внезапно взорвалась Пери. – Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не смела это делать!

Дениз с нарочитой медлительностью стянула наушники на шею.

– Это мои заусенцы. Что хочу, то с ними и делаю, – бросила она и отпила из бумажного стаканчика, стоявшего между сиденьями.

По дороге они заехали в «Стар борек». Против этой турецкой сети кофеен «Старбакс» постоянно возбуждал судебные иски, обвиняя ее в использовании их логотипа, их меню и искаженной версии их названия, но благодаря лазейкам в законе она продолжала работать. Они купили обезжиренный латте для Пери и двойной шоколадный фрапуччино для ее дочери. Пери свой кофе давно выпила, а Дениз растягивала удовольствие, делая крошечные глотки, точно раненая птичка. Солнце тем временем опустилось почти к линии горизонта, последние его лучи окрашивали крыши старых домов, купола мечетей и стекла небоскребов в тусклый оттенок ржавчины.

– А это моя машина, – негромко процедила Пери. – И я не хочу, чтобы ты сорила на пол обрывками своей кожи.

Едва эти слова сорвались у нее с языка, она тут же о них пожалела. Моя машина! Как глупо заявлять такое ребенку, да и кому бы то ни было. Неужели она стала одной из тех меркантильных дур, для которых ценность собственной личности равнозначна ценности принадлежащих им вещей? Этого ей бы хотелось меньше всего.

Дениз, судя по всему, материнские слова ничуть не задели. Она пожала костлявыми плечиками, устремила взгляд в пространство и принялась энергично отдирать заусенец с очередного ногтя.

Машина рванулась вперед, но лишь для того, чтобы тут же со скрипом затормозить. Это был «ренджровер» цвета «Небо Монте-Карло», – по крайней мере, именно так оттенок именовался в каталоге продавца. В буклете предлагались и другие цвета: «Снега Давоса», «Красный восточный дракон», «Розовый песок саудовской пустыни», «Синий глянец полиции Ганы» или «Зеленые мундиры индонезийской армии». Сморщив губы в усмешке и качая головой, Пери попыталась представить себе этих пустоголовых маркетологов, которые изобретают такие названия. Интересно, помнят ли водители о том, что цвет их роскошных машин, в которых они с такой гордостью красуются, кому-то напоминает о полиции, армии или песчаной буре на Аравийском полуострове?

Как бы там ни было, по стамбульским улицам ездило много шикарных автомобилей самых разных цветов. Порой они выглядели здесь неуместно, словно холеные породистые псы, которым судьбой была уготована жизнь в ласке и неге, но они каким-то невероятным образом заблудились и теперь бродят по грязным закоулкам. Гоночные кабриолеты, не имея возможности разогнаться, издавали разочарованный рев, массивные внедорожники, несмотря на сложные маневры, не могли втиснуться в тесные места для парковки, если свободные места случайно имелись в наличии, а дорогие седаны тосковали по широким просторным дорогам, существующим лишь в далеких странах и в рекламных роликах.

– Я читала, что у нас худшее в мире дорожное движение, – заметила Пери.

– Что?

– У нас больше всего аварий и пробок. Больше, чем в Каире. Даже больше, чем в Дели.

Ни в Каире, ни в Дели она никогда не бывала. Но, как и большинство стамбульцев, Пери была твердо убеждена, что их город намного цивилизованнее, чем эти отдаленные, грязные, перенаселенные столицы. Хотя «отдаленность», как известно, понятие относительное, а определениями «грязный» и «перенаселенный» часто и заслуженно награждают Стамбул. Тем не менее этот город стоит на границе с Европой. Подобная близость что-нибудь да значит. Европа была так маняще близка, что Турция уже поставила одну ногу на европейский порог и попыталась ворваться в дверь, когда вдруг обнаружила, что проход слишком узок и, сколько бы она ни извивалась, протиснуться туда нет никакой возможности. К тому же Европа, вместо того чтобы распахнуть дверь пошире, поспешила ее тут же захлопнуть.

– Круто! – воскликнула Дениз.

– Что круто? – недоуменно переспросила Пери.

– Ну хоть в чем-то мы первые.

Реплика была вполне в духе Дениз: с недавних пор, о чем бы ни зашла речь, она всегда перечила матери. Каждое замечание Пери, сколь бы уместным и разумным оно ни было, дочь встречала с враждебностью, граничащей с ненавистью. Пери понимала, что Дениз, достигнув переходного возраста – девочке было двенадцать с половиной, – хочет освободиться от родительского и в первую очередь материнского влияния. В этом не было ничего страшного. И все же с количеством ярости, сопровождавшей этот процесс, примириться было нелегко. Дочь вскипала таким бешенством, какого Пери не испытывала ни на одном жизненном этапе, даже в подростковые годы. Сама она прошла через пубертатный период в легком смятении, сохранив при этом почти незапятнанную наивность. Да, она была совсем не таким трудным подростком, как ее дочь, хотя ее собственная мать не проявила и половины той заботы и понимания, с которыми подходила к проблеме она. Как это ни парадоксально, чем сильнее Пери страдала от злобных вспышек дочери, тем сильнее она досадовала на то, что в свое время не изводила мать подобными выходками.

– Когда доживешь до моих лет, тебя этот город тоже начнет выводить из терпения, – пробормотала Пери.

– Когда доживешь до моих лет… – передразнила Дениз. – Раньше ты так не говорила.

– Не говорила, потому что раньше было лучше!

– Нет, мама, это потому, что ты превратила себя в старуху! – заявила Дениз. – Говоришь, как они. Да и одеваешься тоже.

– А что не так в моей одежде?

Молчание.

Пери окинула взглядом свое лиловое шелковое платье и вышитый бисером муслиновый жакет. Этот комплект она купила в дорогом бутике, в новом торговом центре, угнездившемся внутри другого торгового центра, побольше, словно дитя в утробе матери. Стоило платье очень дорого. Когда она заметила, что цена непомерно высока, продавец возражать не стал – лишь слегка раздвинул кончики губ в снисходительной улыбке. «Если вы не можете позволить себе шикарных вещей, леди, зачем вы сюда пришли?» – говорила эта улыбка. Пери почувствовала себя уязвленной.

– Я возьму его! – услышала она свой голос словно со стороны.

Теперь она чувствовала, что материал вовсе не так мягок и нежен, как ей казалось вначале, да и расцветка перестала ей нравиться. Лиловый оттенок, привлекший ее в магазине своей необычностью, при дневном свете выглядел кричащим и претенциозным.

Так или иначе, переживать по этому поводу было совершенно бессмысленно – вернуться домой и переодеться она все равно не могла. Они и так уже опаздывали на обед в загородном доме одного бизнесмена, за несколько лет сделавшего колоссальное состояние, – в этом обстоятельстве, впрочем, не было ничего необычного. В Стамбуле хватало и новых богатеев, и старых бедняков, и тех, кто в одночасье из нуворишей превращался в нищего.

Пери терпеть не могла подобных сборищ, которые обычно затягивались до ночи, а утром откликались мучительной головной болью. Она предпочла бы остаться дома и провести несколько блаженных часов, погрузившись в чтение какого-нибудь романа, – именно благодаря чтению она ощущала свою связь с мирозданием. Однако в Стамбуле роскошь уединения могут позволить себе лишь немногие. Здесь всегда подворачивается очередное важное событие, которое нужно обязательно посетить, или безотлагательная общественная обязанность, которую нужно непременно исполнить, как будто в самой нашей природе заложен детский страх одиночества, заставляющий нас постоянно собираться вместе. Много смеяться и много есть. Слушать разговоры о политике и вдыхать дым сигар. Щеголять друг перед другом нарядами и туфлями, но самое главное – дизайнерскими сумочками. Женщины держат свои сумочки с такой гордостью, словно это завоеванные в кровавых битвах трофеи. Никто не скажет, какие из них настоящие, а какие – нет. Стамбульские дамы, принадлежащие к верхушке среднего класса, страшно боятся, что их уличат в покупке подделок. Посещать сомнительные магазины, расположенные поблизости от Гранд-базара, они не отваживаются, зато приглашают продавцов к себе домой. Фургоны с затемненными окнами и забрызганными грязью номерами, хотя в остальном совершенно чистые, шныряют по богатым кварталам, словно прикатив из какого-нибудь шпионского фильма. Эти минивэны, доверху набитые подделками под «Шанель», «Луи Вуиттон» и «Боттега Венета», заезжают через задние ворота в гаражи шикарных особняков. Расчеты производятся наличными, чеки не выписываются, лишние вопросы не задаются. На следующем светском мероприятии дамы вновь будут украдкой разглядывать чужие сумочки, пытаясь выявить подделку под престижный бренд. Но эта задача по плечу лишь тем, кто обладает чрезвычайно острым зрением.

Впрочем, у женщин зрение острое. Они пристально разглядывают, изучают друг друга, стараясь выявить недостатки и просчеты, иногда тщательно скрываемые, иногда выставляемые напоказ. Чересчур яркий маникюр, жировые складки, обвисшие животы, накачанные ботоксом губы, целлюлит, заметный даже после липосакции, отросшие корни окрашенных волос, прыщи и морщины, скрытые под толстым слоем тонального крема… Ни один изъян не укроется от пронзительного женского взгляда. Сколь бы мирным нравом ни обладала женщина, попадая на светский раут, она всегда превращается в судью и жертву одновременно. Чем больше Пери думала о предстоящем ей испытании, тем тяжелее становилось у нее на душе.

– Пойду разомну ноги, – заявила Дениз и выскочила из машины.

Пери немедленно закурила. Курить она бросила лет десять назад, но в последнее время у нее вошло в привычку носить с собой пачку сигарет и закуривать при всяком удобном случае. Правда, она никогда не докуривала сигарету до конца, ограничиваясь несколькими затяжками. Каждый раз после этого Пери испытывала чувство вины и отвращения и пыталась заглушить запах дыма с помощью мятной жевательной резинки, которую ненавидела. Она всегда считала: если бы политические партии подразделялись по вкусам жевательных резинок, мятный наверняка достался бы фашизму – он был таким же полновластным, безжалостным и стерильным.

– Да тут задохнуться можно! – простонала вернувшаяся Дениз. – Ты что, не понимаешь, что это тебя убивает?

Дениз была в том возрасте, когда дети считают курильщиков чем-то вроде вампиров на воле. В школе она недавно сделала презентацию о вреде курения и сама придумала плакат, на котором разноцветные стрелки соединяли только что открытую пачку сигарет и свежевырытую могилу.

– Ладно-ладно, – виновато пробормотала Пери и замахала рукой, разгоняя дым.

– Будь я президентом, то сажала бы в тюрьму родителей, которые курят рядом со своими детьми. Честное слово!

– Хорошо, что ты пока не президент, – заметила Пери и нажала кнопку, открывающую окно.

Сигаретный дым вырвался наружу, закрутился в воздухе, а потом плавно и неожиданно влетел в окно стоявшей рядом машины. Теснота – вот от чего в этом городе нет никакого спасения. Всё и вся здесь располагается слишком близко. Наводняющие тротуары пешеходы спешат вперед, двигаясь единым потоком; пассажиры теснят друг друга на паромах, в автобусах и поездах метро; иногда человеческие тела едва не расплющивает от давки, а иногда они лишь слегка соприкасаются, словно семена одуванчика, несомые ветром.

В соседней машине сидели двое мужчин. Оба усмехнулись. Вспомнив, что «Дополненное руководство по мусульманскому этикету» расценивает выдыхание сигаретного дыма в лицо незнакомого мужчины как откровенное сексуальное предложение, Пери побледнела. Город, в котором она жила, напоминал штормящий океан, полный дрейфующих айсбергов – мужчин, чьи потаенные желания и намерения могут быть непредсказуемы. От женщины требовалось немало умения и ловкости, чтобы держаться от этих айсбергов как можно дальше.

Передвигаясь пешком или на машине, женщина должна была сохранять рассеянный вид и глубокую задумчивость, словно перед ее мысленным взором вдруг оживали воспоминания далекого прошлого. Всегда и везде, где только возможно, ей следовало опускать голову, демонстрируя тем самым ничем не замутненную скромность и застенчивость, и в то же время постоянно быть начеку, дабы избежать порой смертельных опасностей большого города, не говоря уже о недвусмысленном внимании мужчин и откровенных сексуальных домогательствах. А это было совсем не просто. По мнению Пери, умение ходить, потупив взор, и одновременно быть настороже, зорко поглядывая по сторонам, вообще находилось за пределами человеческих возможностей. Она выбросила сигарету и закрыла окно, надеясь, что не возбудила в двух незнакомцах особого интереса. На светофоре загорелся зеленый свет, но это ничего не изменило. Ни одна машина не двинулась с места.

Тут она увидела бродягу, который плелся посередине дороги. Долговязый, нескладный, тощий, как ивовый прут. Впалые щеки, подбородок, покрытый сыпью, пятна экземы на руках. Наверное, один из миллионов сирийских беженцев, которые лишились всего, что у них когда-то было, сразу подумала Пери, хотя с тем же успехом нищий мог оказаться и курдом, и цыганом, да и турком тоже. А может, в нем было намешано понемногу от каждой нации. На этой земле, жители которой постоянно мигрируют, смешиваясь друг с другом, не так много людей, сохранивших этническую чистоту. Те, кто утверждает, что в их жилах течет кровь лишь одного народа, зачастую обманывают и себя, и своих детей. Стамбул – город, где обман цветет пышным цветом.

Пальто бродяги с оторванным воротником было таким замызганным, что уже ничем не выдавало свой первоначальный цвет; ноги покрывал толстый слой засохшей грязи. Увидев окурок со следами помады, который бросила Пери, он схватил его и жадно затянулся. Скользнув взглядом по его лицу, Пери с удивлением обнаружила, что он смотрит на нее с откровенным любопытством. Держался он развязно, почти с вызовом, словно был не бродягой, а знаменитым актером, играющим бродягу. Блестяще исполнив свою роль, он ждал аплодисментов.

Смущенная опасной близостью троих мужчин – двоих в машине и одного на дороге, – Пери резко повернулась, забыв про стакан с фрапуччино между сиденьями. В следующее мгновение пенистое содержимое оказалось у нее на коленях.

– О нет! – простонала Пери, с ужасом глядя, как темное пятно расползается по ее дорогущему платью.

Дочь присвистнула, явно наслаждаясь ее состоянием.

– Скажешь, что это творение одного нового и очень модного дизайнера, – посоветовала она.

Пропустив издевку мимо ушей, Пери схватила свою лавандовую сумочку из страусиной кожи – изящное воплощение знаменитой модели «Биркин», безупречное в каждой детали, за исключением неправильного ударения в слове «Эрме» – увы, городские торговцы контрабандой не слишком преуспели во французском правописании. Вытянув из сумочки упаковку бумажных платков, Пери принялась тереть пятно, прекрасно сознавая, что делает только хуже. От досады она совершила ошибку, непростительную для опытного стамбульского водителя: бросила сумочку на заднее сиденье, хотя замок на дверях был открыт.

Она еще успела заметить краем глаза какое-то движение. Прямо по дороге, направляясь в их сторону, шла девочка лет двенадцати. Маленькая побирушка выклянчивала милостыню, надеясь получить хоть несколько монет. Ветхая одежонка болталась на ней, как на вешалке. Протянув руку, девочка шла, словно по воде, не двигая верхней частью тела. У каждой машины нищенка останавливалась на несколько секунд и тащилась к следующей. Наверное, думает, раз человек не проникся жалостью сразу, ждать бессмысленно, промелькнуло в голове у Пери. Милосердие невозможно пробудить, взывая к нему с настырной настойчивостью, оно либо проявляется сразу, либо никогда.

Когда девочка поравнялась с их «ренджровером», Пери и Дениз, как по команде, отвернулись, притворившись, что не замечают ее. Но стамбульские нищие уже привыкли к подобным маневрам и знают, как поступать в таких случаях. С той стороны, куда повернули головы мать и дочь, немедленно появилась еще одна девочка, примерно тех же лет, с протянутой ладошкой.

К великой радости Пери, на светофоре в этот момент вспыхнул зеленый свет, и поток машин хлынул вперед, как вода из садового шланга. Она уже собиралась нажать на педаль газа, когда вдруг услышала, как задняя дверь машины открылась и тут же захлопнулась. Все произошло мгновенно. В зеркало заднего вида она увидела, что сумочка, валявшаяся на сиденье, исчезла.

– Воры! – охрипшим от волнения голосом закричала Пери. – У меня украли сумочку! На помощь!

Машины, стоявшие сзади, оглушительно гудели. Никому не было дела до ее несчастья, все хотели лишь одного – двигаться вперед. Никто не собирался приходить ей на помощь. После секундного раздумья Пери, вывернув руль, съехала на обочину и включила аварийные огни.

– Мама, что ты делаешь?

Она не ответила. Времени на разговоры не было. Она успела заметить, в каком направлении убежали малолетние воришки, и намеревалась догнать их во что бы то ни стало. Могучий, почти животный инстинкт твердил ей, что она просто обязана найти похитителей и вернуть то, что по праву принадлежит ей.

– Мама, да наплевать на эту дурацкую сумку! Все равно это подделка под фирму.

– Там деньги и банковские карты. И телефон!

Дениз явно нервничала. Она терпеть не могла привлекать к себе внимание. Все, чего ей хотелось, – быть серой каплей в сером море. В любой нестандартной ситуации ей становилось не по себе.

– Оставайся здесь! Запри двери и жди меня! – скомандовала Пери. – И не надо со мной спорить!

– Но, мама…

Не слушая, Пери выскочила из машины. Сразу же выяснилось, что преследовать грабителей на высоких каблуках невозможно. Недолго думая, она скинула туфли и побежала, тяжело шлепая по асфальту босыми ступнями. Дочь смотрела на нее из окна, вытаращив глаза от изумления и досады.

Пери бежала, сознавая, как нелепо выглядит в лиловом платье, как смешно подпрыгивают ее груди, как пылают щеки под взглядами десятков любопытных глаз, и все же, несмотря на всю комичность ситуации, испытывала пьянящее чувство свободы. Ей удалось сломать барьер, вырваться в некую запретную зону, неведомую и манящую. Сопровождаемая хохотом водителей и криками чаек, Пери свернула с дороги в какую-то улочку. Остановись она хотя бы на секунду, то пришла бы в ужас от собственной смелости, сообразив, что в этом грязном переулке ничего не стоит наступить босой ногой на ржавый гвоздь, битое стекло или дохлую крысу. Но пока она бежала, подобные мысли не приходили ей в голову. Ноги, неподвластные рассудку, несли ее вперед все быстрее и быстрее. Оказалось, они хорошо помнят те времена, когда она, студентка Оксфорда, каждый день, невзирая на погоду, пробегала трусцой три-четыре мили.

В ту пору бег доставлял ей радость. Но, как и прочие радости жизни, эта тоже, увы, осталась в прошлом.

Немой поэт

Стамбул, 1980-е годы

Когда Пери была маленькой, семья Налбантоглу жила на улице Немого Поэта, в азиатской части Стамбула, в квартале, где обитали не самые состоятельные представители среднего класса. Воздух там был насквозь пропитан запахами печеных баклажанов, молотого кофе, горячих лепешек и чесночных приправ. Они вырывались из открытых окон – настолько сильные, что проникали повсюду, даже в сточные канавы и люки, и настолько острые, что свежий утренний ветер, залетая сюда, в испуге менял направление. Но местные жители не сетовали. Они просто не замечали запахов. Что касается чужаков, они забредали сюда редко. Дома здесь теснились беспорядочно, словно могильные плиты на заброшенном кладбище. Над всей улицей, подобно плотному туману, висела беспросветная скука, лишь изредка, да и то ненадолго, нарушаемая криками детей, затеявших какую-нибудь игру.

Происхождение названия улицы было овеяно легендами и слухами. Поговаривали, что она названа в память об одном знаменитом османском поэте, жившем в этих местах. Недовольный слишком скудным вознаграждением за поэму, которую он отослал во дворец, поэт дал обет молчания, заявив, что откроет рот, лишь получив от султана достойную награду.

– Несомненно, повелитель земель Цезаря и Александра Великого, владыка трех континентов и пяти морей, тень Бога на земле, щедро изольет свои милости на смиреннейшего из своих подданных. Если же этого не произойдет, я пойму, что творения мои слишком несовершенны, и буду хранить безмолвие до конца дней своих, ибо безмолвный поэт лучше бездарного поэта.

Так якобы заявил стихотворец и погрузился в молчание, столь же полное, как молчание ночного снега. В этом не было никакого вызова – как и положено верноподданному, поэт трепетал перед своим повелителем и благоговел перед ним. Но творческая его натура жаждала похвал, признания и любви – и, разумеется, щедрой денежной награды, которая никогда не бывает лишней.

Когда об этом происшествии донесли султану, он счел подобную дерзость забавной и пообещал воздать поэту должное. Как и все тираны, к творческим людям он испытывал смешанные чувства – их общество было ему приятно, когда они держали себя в рамках, но он знал, что поведение их бывает непредсказуемо. Художники и поэты на все имеют свой взгляд – иногда это довольно занятно, иногда вызывает раздражение. Султан держал при дворе нескольких поэтов, никогда не выходивших за границы дозволенного. Они говорили что хотели, пока это не касалось государства и его законов, религии, всемогущего Аллаха и, разумеется, самого султана.

Судьба распорядилась так, что несколько дней спустя в серале вспыхнул заговор, в результате которого султана свергли, а на трон взошел его старший сын. Прежний повелитель был лишен жизни. Дабы не пролить ни капли благородной крови, его удушили шелковой тетивой. В делах смерти жители Османской империи соблюдали правила и предписания так же скрупулезно, как и во всех прочих вопросах, не допуская никаких отступлений. Особ царской крови подвергали удушению, воров вздергивали на виселице, мятежникам отрубали головы, разбойников с большой дороги сажали на кол, государственных чиновников замуровывали в цемент, проституток топили в море, зашив в набитый камнями мешок. Каждую неделю перед дворцом появлялась новая партия отрубленных голов, укрепленных на перекладине виселицы; представителям высших сословий рот набивали хлопком, простолюдинам – соломой. Столь же молчаливым, сколь эти несчастные, стал и поэт, о клятве которого новый правитель ничего не знал. Верный своему зароку, он не произносил ни слова до последнего вздоха.

Впрочем, история эта имела несколько версий. Согласно одной из них, султан, узнав, что поэт счел его недостаточно щедрым, разгневался и повелел отрезать поэту язык, зажарить его, нарезать на кусочки и скормить кошкам. Но язык поэта, так часто произносивший язвительные речи, приобрел горький вкус, который не смог заглушить даже соус из овечьих хвостов и молодого лука. Кошки отказались от угощения и разбрелись прочь. Жена поэта, наблюдавшая за происходящим из окна, тайно собрала кусочки языка и сшила их. Положив свое рукоделие на кровать, она отправилась на поиски врача, способного вшить язык в рот ее мужа. Но тут в открытое окно влетела чайка и похитила многострадальный язык. Надо сказать, чайки в Стамбуле обладают весьма наглым нравом и хватают все без разбора, не брезгуя самыми неаппетитными отбросами. Порой эти птицы даже нападают на животных, вдвое превосходящих их, и выклевывают им глаза. Вот так поэт и остался безмолвным, как фонарь рыбака. Теперь его стихи выкрикивало пернатое создание, словно нарочно кружившее над его головой.

Впрочем, независимо от того, как их улица получила свое название, была она старомодной и тихой, и больше всего среди ее обитателей ценились три добродетели, которые могли бы соответствовать трем состояниям материи: беспрекословная покорность Аллаху (а также имамам), упование на его волю как на нерушимую опору – твердь; готовность отдаваться течению божественной реки жизни, не обращая внимания на грязь и ил, наполнявшие ее русло, – жидкость; отказ от амбиций и притязаний, ибо все земные владения и богатства в конце концов превратятся в ничто – газ. Никто не сомневался в том, что удел каждого предопределен раз и навсегда, а страдания – это неизбежная часть жизни, в том числе и те, что люди постоянно причиняют друг другу, будь то драки футбольных болельщиков, политические баталии или оплеуха жене.

Семья Налбантоглу жила в двухэтажном доме цвета забродивших вишен. На протяжении многих лет его красили в разные оттенки, и он становился то зеленым, как соленая слива, то коричневым, как ореховое масло, то бордовым, как маринованная свекла. Налбантоглу арендовали первый этаж, домовладелец жил на втором. Семья не была состоятельной, хотя бедность и богатство, как известно, весьма относительные категории, однако в детстве Пери никогда не чувствовала себя обездоленной. Это чувство пришло позднее и в отместку за свое опоздание стало терзать ее с удвоенной силой, словно рассчитывая наверстать упущенное. Оглядываясь назад, она поняла, каким скопищем ошибок была та семья, в которой она выросла, ощущая себя любимой дочерью, защищенной от всех бед и напастей.

Пери была последним ребенком четы Налбантоглу. Ее появление на свет стало для родителей настоящим чудом, ибо супруги, уже имевшие двоих сыновей-подростков, считали себя слишком старыми для деторождения. С Пери буквально сдували пылинки, все ее желания не просто выполнялись, но предугадывались. Однако даже в эти безмятежные годы она чувствовала, что в родном доме подчас веет тревожным ветерком, который тут же превращался в мощный ураган, если родители находились в одной комнате.

Отец и мать Пери были несовместимы, как мечеть и трактир. Стоило им оказаться рядом, как их голоса становились напряженными, а между бровей залегали складки. Они больше напоминали соперников за шахматной доской, но никак не любящих супругов. В той сложной игре, которую представляла собой их семейная жизнь, каждый старался выработать тактику, продумать несколько ходов вперед, потеснить противника, захватить его фигуры и загнать его в угол. Каждый видел в другом тирана, под гнетом которого страдает вся семья, и мечтал о моменте, когда сможет наконец произнести: «Шах и мат, „шах манаду“[2], король бессилен». Их совместная жизнь была насквозь пропитана взаимной неприязнью, и никому из них не требовалось особого повода, чтобы чувствовать себя обиженным и разочарованным. Даже в раннем детстве Пери чувствовала, что ее родителей заставляет быть вместе отнюдь не любовь, которой, скорее всего, между ними никогда не было.

Каждый вечер она смотрела, как отец, сгорбившись, сидит за столом, заставленным множеством тарелок с закусками и бутылкой ракы посередине. Фаршированные виноградные листья, запеченные на гриле красные перцы, артишоки в оливковом масле, пюре из нута и, конечно, его любимый салат с ягнячьими мозгами. Ел он медленно, пробуя каждое блюдо с видом привередливого гурмана, но при этом без всякой охоты, словно еда была для него не удовольствием, а тягостной необходимостью, ибо уважающий себя человек никогда не станет пить на пустой желудок. «Я не играю в азартные игры, не ворую, не беру взяток, не курю и не хожу к продажным женщинам, так неужели Аллах не простит своему старому творению такой незначительный грех?» – любил повторять Менсур. Как правило, компанию за долгим ужином ему составлял какой-нибудь приятель, а то и два. Подобно большинству людей, живущих на земле, они с особой охотой говорили о вещах, которые нравились им меньше всего.

– Тот, кто повидал мир, знает, что в разных странах пьют по-разному, – заявлял Менсур. Сам он в молодости работал судомехаником, поэтому поездил немало. – В демократических странах мужик, напившись, начинает причитать: «Ах, во что превратилась моя обожаемая цыпочка!» А там, где никакой демократии и в помине нет, он заводит другую песню: «Ах, во что превратилась моя обожаемая страна!»

Вскоре разговоры иссякали, и они начинали петь – сначала жизнерадостные балканские мелодии, потом революционные причерноморские песни, а под конец неизменно наставал черед грустных анатолийских баллад о несчастной любви и разбитом сердце. Турецкие, курдские, греческие, армянские напевы смешивались в воздухе, словно клубы дыма.

Сидя в уголке, Пери наблюдала за ними, и на сердце ее ложилась тяжесть. Она не могла понять, в чем причина отцовской грусти и недовольства жизнью. Ей казалось, грусть прилипла к нему намертво, как прилипает смола к подошве ботинка. Как помочь ему воспрянуть духом, она не знала, но все же не оставляла попыток это сделать. Ведь она была, как утверждали все домашние, истинной дочерью своего отца.

С портрета, висевшего на стене в резной рамке, на них глядел Мустафа Кемаль Ататюрк – отец всех турок. В его холодных голубых глазах сверкали золотистые искорки. Портреты национального героя висели по всему дому: в кухне Ататюрк в военной форме, в гостиной – Ататюрк в рединготе, в спальне хозяина – Ататюрк в пальто и меховой шапке, в холле – Ататюрк в развевающемся плаще и шелковых перчатках. В дни национальных праздников Менсур выставлял в окне национальный флаг с изображением великого человека, чтобы его видели все прохожие.

– Помни: если бы не он, мы жили бы, как в Иране, – часто говорил Менсур дочери. – Я бы отрастил круглую бороду и зарабатывал на жизнь тайной торговлей самогоном. За это меня бы высекли на площади. А тебе, душа моя, с детства пришлось бы прятать свое хорошенькое личико под чадрой.

Друзья Менсура – школьные учителя, банковские клерки, инженеры – тоже были убежденными сторонниками Ататюрка и его принципов. Они читали вслух, а иногда, охваченные приступом вдохновения, даже сочиняли патриотические поэмы, столь похожие одна на другую и по форме, и по содержанию, что казались эхом, без конца повторяющим один и тот же мощный клич. И все же Пери нравилось наблюдать за ними, слушать их пение и дружелюбные разговоры. Смысл этих разговоров ускользал от нее, но переливы их голосов, то затихающие, то вновь набирающие силу – как правило, это происходило в момент, когда стаканы в очередной раз наполнялись до краев, – завораживали ее. Мужчины не возражали против ее присутствия. Интерес, который девочка проявляла к их разговорам, воодушевлял их и позволял надеяться, что они найдут понимание у подрастающего поколения. Поэтому Пери оставалась в гостиной, потягивая апельсиновый сок из любимой кружки отца, украшенной подписью национального лидера и его изречением: «Цивилизованный мир ушел от нас далеко вперед, и мы должны его догнать. Другого выбора у нас нет».

Пери любила эту фарфоровую кружку, гладкие бока которой было так приятно сжимать в ладонях. Всякий раз, допив сок, она испытывала легкое сожаление, словно только что упустила шанс догнать цивилизованный мир.

Долго сидеть и слушать ей почти никогда не удавалось. Обычно она носилась туда-сюда, вытряхивая пепельницы, наполняя ведерки для льда, поджаривая тосты, – поручения всегда находились, тем более что мать в такие вечера почти всегда отсутствовала.

Едва закончив накрывать на стол, как обычно, с приглушенными вздохами, Сельма удалялась в свою спальню и не выходила оттуда до утра. Иногда она не появлялась до обеда, а то и до вечера. Слова «депрессия» в их доме слыхом не слыхивали, и мать объясняла свое отсутствие тем, что у нее разболелась голова. Она часто мучилась от сильной головной боли, которая доводила ее до полного изнеможения, вынуждая весь день лежать в постели с полузакрытыми глазами. Сельма утверждала, что телесные немощи очищают и возвышают дух. Ее собственный дух очистился до такой степени, что она везде видела дурные предзнаменования. Голубь, усевшийся на карниз у ее окна, перегоревшая лампочка, чайный лист, плавающий в чашке, – все это служило для нее источником тревог и опасений. Запершись в своей комнате, она лежала без движения и досадовала на каждый долетавший до нее звук. Полежать в тишине ей не удавалось никогда, так как стены в доме были тонкими, словно раскатанное тесто. Стена, которую воздвигли между собой Менсур и Сельма, была куда толще и плотнее и с каждым годом становилась все выше.

Не так давно Сельма вступила в религиозный кружок, который возглавлял один проповедник, известный своим красноречием и непреклонностью взглядов. Его прозвали Узумбаз[3]-эфенди за непримиримость к ереси и идолопоклонству, которые он был готов давить в любых их проявлениях, как давят виноград ногами, когда делают вино. Его ничуть не тревожило, что такое прозвище напоминает о приготовлении вина – грехе не менее тяжком, чем пьянство. Ни сочный виноград, ни вино не интересовали его ни в малейшей степени – ему нравилось именно давить.

Под влиянием своего учителя Сельма очень сильно изменилась. Она не только отказывалась обмениваться рукопожатиями с представителями противоположного пола, но и не садилась в автобусе на сиденье, где до нее сидел мужчина, даже если он вставал и уступал ей место. В отличие от многих своих подруг, она не носила никаб, но полностью покрывала голову платком. Она стала крайне неодобрительно относиться к поп-музыке, не сомневаясь в ее разлагающем воздействии, полностью очистила дом от конфет и всякого рода снеков, отказалась от мороженого, шоколада, картофельных чипсов, даже если все эти продукты были снабжены ярлыком «халяль», с тех пор как Узумбаз-эфенди объяснил ей, что они могут содержать желатин, а желатин, в свою очередь, может содержать коллаген, для приготовления которого используется свиной жир. Она так боялась соприкоснуться с чем-нибудь, имеющим отношение к свиньям, что вместо шампуня использовала оливковое мыло, а вместо зубной пасты – палочку мисвака. Свечи она тоже изгнала из своего дома, заменив их кусочками сливочного масла с фитилем внутри. Подозревая, что при производстве импортной обуви применяют клей, сделанный из свиных костей, она перестала ее носить и всем своим знакомым настоятельно рекомендовала последовать ее примеру. В сандалиях скорее убережешься от греха, говорила она. В детстве Пери, следуя напутствиям матери, ходила в школу в сандалиях из верблюжьей кожи и в носках из козьей шерсти, что, разумеется, делало ее объектом насмешек одноклассников.

Вместе со своими единомышленниками Сельма ездила на все пляжи Стамбула и его окрестностей, где пыталась убедить женщин, загорающих в открытых купальниках, что они безвозвратно губят свои души. «Помните, что телам, которые вы так бесстыдно выставляете на всеобщее обозрение, предстоит вечно гореть в адском пламени!» – возвещала она. Участники кружка раздавали всем и каждому листовки, написанные с грубыми ошибками, без запятых, зато с множеством восклицательных знаков, о том, что дочери Евы, демонстрирующие нагую плоть в публичных местах, навлекут на себя гнев Аллаха. По вечерам, когда пляжи пустели, ветер носил по берегу разорванные и измятые листовки, смешивая с песком слова «разврат», «кощунство», «вечное проклятие», похожие на высохшие водоросли.

Сельма, и раньше отличавшаяся живым нравом, на новом жизненном этапе стала еще более разговорчивой и общительной. Главную свою миссию она видела в том, чтобы привести окружающих, и прежде всего мужа, на путь спасения. Но Менсур вовсе не собирался менять свою жизнь и уж тем более не хотел, чтобы им руководили. В результате семья Налбантоглу разделилась на две зоны влияния, которые можно было назвать «Дар аль-ислам» и «Дар аль-харб» – зону повиновения и зону войны.

Религия ворвалась в их жизнь неожиданно, как метеор, и расколола семью на два враждующих лагеря. Младший сын, глубоко набожный приверженец крайне националистических взглядов, принял сторону матери; старший, Умут, поначалу пытался погасить конфликт и сохранить нейтралитет, хотя его слова и поступки свидетельствовали о том, что он склоняется влево. Кончилось все тем, что он объявил себя убежденным марксистом.

Пери, как самой младшей в семье, приходилось тяжелее всего. И отец, и мать старались склонить дочь на свою сторону, превратив ее жизнь в поле битвы для своих непримиримых мировоззрений. Даже сама мысль о том, что она должна сделать выбор между несгибаемой религиозностью матери и столь же несгибаемым материализмом отца, приводила ее в ступор. К тому же Пери относилась к числу людей, которые, если это только возможно, стараются никого не обижать. Она хотела быть приветливой и доброжелательной со всеми, но для того, кто находится в центре схватки, это слишком трудная задача. Никто не замечал, как она гасит бушующее в ней пламя, превращая горящие угли в пепел.

Один угол в их гостиной особенно ясно говорил о том, какая пропасть лежит между ее родителями. На стене над телевизором висели две полки. На одной стояли отцовские книги: «Ататюрк. Возрождение нации» лорда Кинросса, сборник речей самого Ататюрка, «Оказывается, я люблю» Назыма Хикмета, «Преступление и наказание» Достоевского, «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, коллекция мемуаров, написанных генералами и простыми солдатами Первой мировой войны, и старинное издание «Рубаи» Омара Хайяма, истрепанное от частого чтения.

На другой полке, материнской, царил совсем другой мир. В течение многих лет на ней красовались фарфоровые лошадки всех цветов и размеров: пони, жеребцы и кобылы с золотыми гривами и разноцветными хвостами, бегущие, отдыхающие, пасущиеся. Постепенно там начали появляться книги: «Хадисы», составленные имамом аль-Бухари, «Воспитание души» аль-Газали, «Как правильно молиться и просить в исламе. Пошаговое руководство», «Истории из жизни пророков», «Настольная книга правоверной мусульманки», «Терпение и благодарность – важные исламские добродетели», «Исламский толкователь снов». Почетное место в правом углу было отдано двум книгам Узумбаза-эфенди: «Принесем чистоту в безнравственный мир» и «Шайтан шепчет тебе на ухо». Фарфоровые лошадки вынуждены были потесниться и в конце концов оказались задвинутыми на самый дальний конец.

Неискушенный ум Пери беспомощно барахтался в потоках слов и эмоций, наполняющих дом. Из того, чему ее так настойчиво учили, она поняла, что Аллах един и никакого другого Бога нет и быть не может. Но она не могла поверить, что религиозные учения, горячо почитаемые ее матерью и столь же горячо ниспровергаемые отцом, исходят от одного и того же Бога. Этого просто не могло быть. И если Бог все же един, как могло случиться, что два человека воспринимают Его совершенно по-разному? А ведь эти два человека некогда были соединены узами брака, и, хотя они более не делят постель, супружеские узы по-прежнему остаются в силе.

Растерянная и встревоженная, Пери смотрела, как люди, которых она любила, разрывают друг друга на куски. Она рано поняла, что из всех битв, происходящих на этой земле, больше всего страданий доставляют людям семейные битвы, а среди семейных битв нет более яростных, чем те, где причиной размолвки становится Бог.

Нож

Стамбул, 2016 год

Вскоре Пери увидела впереди попрошаек, стащивших ее сумочку. Они бежали со всех ног, но она бежала быстрее. Пери поверить не могла в свою удачу, если только это действительно была удача. Преследуя похитителей, она свернула в узкий мощеный переулок, в котором царил вечный полумрак, и тут же остановилась, с трудом переведя дыхание.

Дети стояли рядом с каким-то мужчиной. Вглядевшись, Пери узнала в нем того самого бродягу, который поднял брошенный ею окурок. Она сделала шаг в их сторону, но совершенно не представляла, что им сказать. В погоню она бросилась не раздумывая и теперь не знала, как поступить.

Бродяга безмятежно улыбался, словно радуясь встрече с ней. Вблизи он выглядел по-другому: красиво очерченные скулы, молодой блеск чернильно-черных глаз. Если бы не потрепанный вид, можно было бы сказать, что он не лишен привлекательности. В руке он держал сумочку Пери, ласково поглаживая ее, словно вновь обретенную возлюбленную.

– Это мое, – проглотив ком в горле, хрипло произнесла Пери.

Он щелкнул замком, перевернул сумочку и хорошенько тряхнул ее. Содержимое высыпалось на землю: ключи от дома, помада, тушь, карандаш для глаз, крошечный флакончик духов, телефон, упаковка бумажных платков, солнечные очки, щетка для волос, тампоны… И кожаный бумажник. Его бродяга проворно схватил. Вывернув бумажник, он извлек оттуда пачку банкнот, кредитные карточки, женский ID розового цвета, водительские права и несколько семейных фотографий. Сунул в карман деньги и телефон, все остальное оставил без внимания. При этом он насвистывал какую-то жизнерадостную беззаботную мелодию из тех, что можно услышать в старом музыкальном автомате. Бродяга уже собирался швырнуть бумажник на землю, когда что-то привлекло его взгляд. Фотография, сделанная поляроидом много лет назад и спрятанная в потайное отделение. Напоминание о давно минувшем.

Вскинув бровь, нищий уставился на фотографию. На ней были запечатлены четверо: мужчина и три молодые женщины. Профессор и его студентки. Закутанные в пальто, шапки и шарфы, они стояли спиной к зданию Бодлианской библиотеки в Оксфорде, тесно прижимаясь друг к другу, чтобы хоть немного согреться, – тот день был одним из самых холодных за всю зиму.

Бродяга поднял голову и с ухмылкой взглянул на Пери. Судя по всему, он видел Оксфорд в кино или на газетных снимках и теперь узнал его. А может, он догадался, что одна из девушек на снимке и есть та женщина, что стоит перед ним. Конечно, за минувшие годы она располнела, у нее появились морщины, волосы почти перестали виться, к тому же были коротко подстрижены. Но глаза у нее остались прежние, с грустинкой, спрятанной в глубине. Нищий пренебрежительно отбросил фотографию.

Наблюдая, как поляроидный снимок, немного покружив в воздухе, опустился на землю, Пери сморщилась, словно фотография была живой и могла испытать боль от падения.

В следующее мгновение, обретя дар речи, она принялась орать, пугая бродягу полицией, жандармерией и собственным мужем, которые вот-вот придут к ней на помощь. Она размахивала рукой, демонстрируя обручальное кольцо, мучительно сознавая при этом, что девушка, которой она была когда-то, подняла бы ее за это на смех. В самом деле, нелепо выставлять напоказ символ своего семейного положения, надеясь внушить кому-то почтительный трепет. На мужчину, впрочем, ни ее кольцо, ни ее угрозы не произвели ни малейшего впечатления. Едва освещенный скудным светом, переулок был совершенно пуст. Судя по тому, каким слабым был доносившийся сюда шум машин, оживленные улицы остались далеко. Внезапно Пери охватил страх.

Бродяга не двигался с места. Было так тихо, что Пери казалось, она слышит, как возится мышь в ближайшей мусорной куче. Возможно, она слышала даже, как бьется мышиное сердце, крохотное, как фисташковый орех. Даже стамбульские кошки, похоже, обходили стороной этот переулок, затерянный на окраине города и, как ей казалось, на окраине мира.

Меж тем мужчина неспешно сунул руку в карман пальто и извлек что-то наружу. Это был пластиковый пакет, а в нем – крошечный тюбик клея. Взяв тюбик, он выдавил все его содержимое в пакет. Затем надул пакет воздухом, превратив в небольшой шар. Блаженно улыбнулся, любуясь своим произведением, чудесным стеклянным шаром, в котором каждая снежинка была жемчужной или бриллиантовой. Прижал тюбик к носу и несколько раз глубоко вдохнул. Когда он вновь поднял голову, на лице его застыло отсутствующее выражение. Токсикоман, догадалась Пери. Она заметила, что белки его глаз испещрены красными прожилками лопнувших сосудов, напоминающими трещины на пересохшей земле. Внутренний голос приказывал ей немедленно вернуться к машине, где ждала дочь. Но она не двигалась с места, словно клей, который вдыхал бродяга, намертво прилепил к земле ее подошвы.

Бродяга протянул пакет одной из девочек, та схватила его трясущимися от радости руками. Несколько раз она шумно вдохнула. Другая девочка ждала своей очереди, нетерпеливо покусывая губу. Клей, неиссякаемый источник наслаждений для беспризорных детей и несовершеннолетних проституток, волшебный ковер, который, поднявшись над куполами и небоскребами, уносит их, легких, как перышки, в дальнее королевство, где нет ни боли, ни тюрем, ни сутенеров. В королевство, жителям которого неведом страх, ибо для страха нет причин. Они гуляют по садам этого Эдема, срывая с деревьев сочные плоды. Не зная ни голода, ни холода, они охотятся на драконов, насмехаются над великанами и запихивают вырвавшихся на свободу джиннов обратно в бутылки.

Но за удовольствия, как известно, приходится платить. Пары клея растворяют мембраны клеток мозга, разрушают нервную систему, печень и почки, превращая человека в жалкую развалину.

– Я сейчас позвоню в полицию! – услышала Пери свой голос, излишне громкий и резкий. Глупо, очень глупо, тут же оборвала она себя и добавила: – Моя дочь уже позвонила. Они будут здесь с минуты на минуту.

Бродяга поднялся на ноги. Движения его были нарочито медлительны, словно он давал ей время одуматься, а иначе придется пенять на саму себя.

Дети куда-то исчезли. Когда это произошло, Пери не заметила. В одном можно было не сомневаться: уйти им приказал нищий. Он, несомненно, был султаном городских задворок, императором свалок и выгребных ям, полновластным владельцем мусорных приисков. Не столько его лицо, сколько достоинство, с которым он держался, неожиданно напомнили ей одного человека из ее прошлого, о ком она запрещала себе думать и кого любила, как никого другого.

Пери с усилием оторвала взгляд от бродяги и посмотрела на снимок. Это была одна из немногих оксфордских фотографий, которые она хранила до сих пор, и единственная, где был запечатлен профессор Азур. Расстаться с ней она не могла.

Вновь взглянув на бродягу, она с содроганием увидела, что у того идет кровь из носа. Крупные, неестественно яркие капли падали ему на грудь. Он медленно шел к ней, словно не замечая этого. А когда перед ее глазами мелькнул холодный блеск стали, она закричала, не узнавая собственный голос.

Игрушка

Стамбул, 1980-е годы

Они пришли в пятницу ночью. Подобно совам, они ждали, пока вечер не накроет город черным покрывалом, и лишь тогда выходили на охоту. Мать Пери допоздна готовила запеченную ногу ягненка с листьями мяты, свое коронное блюдо, поэтому легла спать за полночь и стука в дверь не услышала. К тому времени, когда она проснулась, полицейские уже ворвались в дом и обыскивали комнату ее сыновей. После той кошмарной ночи Сельма, терзаемая чувством вины, стала мучиться бессонницей.

Хотя полицейские перерыли все вверх дном, по их поведению было ясно, что интересует их старший сын – Умут. Ему приказали стоять в углу, далеко от всех, и запретили даже переглядываться с родными. Семилетней Пери было ужасно жаль брата. Она никогда не говорила об этом вслух, но Умут был ее любимцем. Когда он улыбался, вокруг его золотисто-карих глаз собирались легкие морщинки, а высокий чистый лоб придавал лицу редко свойственную его годам мудрость. Как и Пери, Умут при малейшем смущении вспыхивал румянцем. Но, в отличие от нее, он всегда был в хорошем настроении, словно само имя, означающее «надежда», определило его характер. Несмотря на разницу в возрасте, Умут всегда уделял Пери много внимания, часами играл с ней, изображая то принца, похищенного врагами, то злобного колдуна, восседающего на вершине горы Каф, – в общем, все, что требовалось по сюжету очередной игры.

Поступив в университет, где он должен был получить специальность инженера-химика, Умут несколько отдалился от сестры. Он отрастил длинные усы, как у моржа, и развесил по стенам фотографии людей, которых Пери никогда не видела: какого-то седобородого старика, мужчины в круглых очках, с открытым лицом, и еще одного мужчины в черном берете, из-под которого выбивались буйные пряди волос. Был и портрет женщины с изящно заколотыми волосами, в белой шляпке. Когда Пери спросила, кто все эти люди, брат охотно объяснил:

– Это Маркс, рядом Антонио Грамши. А тот, что в берете, – камрад Че.

– А-а, – протянула Пери.

Имена не говорили ей ровным счетом ничего, но почтительность, звучавшая в голосе брата, невольно передалась и ей.

– А это? – указала она на фотографию женщины. – Кто она такая?

– Роза.

– Как бы я хотела, чтобы меня тоже звали Роза.

– Твое имя красивее, уж поверь мне, – улыбнулся Умут. – Но если хочешь, я буду называть тебя Роза-Пери. Может быть, ты тоже станешь революционеркой.

– А что такое революционерка?

Умут замешкался, подыскивая подходящее объяснение:

– Революционеры – это люди, которые хотят, чтобы у всех детей были игрушки, но ни у кого не было бы их слишком много.

– А-а, – вновь протянула Пери, на этот раз неуверенно. Первая часть такой программы ей нравилась, вторая – не очень.

– А слишком много – это сколько? – решила уточнить она.

В ответ Умут лишь расхохотался и погладил ее по голове.

И вот теперь Пери наблюдала, как полисмены срывают фотографии со стен. Потом они принялись за книжные полки. Все книги принадлежали Умуту. Хакан не был большим охотником до чтения. «Манифест Коммунистической партии» Карла Маркса, «Положение рабочего класса в Англии» Фридриха Энгельса, «Перманентная революция» Льва Троцкого, «Утопия» Томаса Мора, «Памяти Каталонии» Джорджа Оруэлла… Пролистав очередную книгу, полицейские разочарованно отбрасывали ее прочь. Судя по всему, они искали какие-то письма или заметки. Так ничего и не обнаружив, они все же заявили, что книги будут конфискованы.

– Зачем ты читаешь всю эту муру? – Полицейский схватил одну из книг – «Поцелуй женщины-паука» – и потряс ею в воздухе. – Ты турок, мусульманин. Твой отец – турок и мусульманин. Твоя мать – турчанка и мусульманка. За тобой стоят поколения предков. Что для тебя может значить вся эта иностранщина?

Умут молчал, глядя на свои босые ноги. Его ровные, круглые пальцы прижимались друг к другу, словно ища защиты.

– Если у этих чертовых западников есть проблемы, нас они не касаются! – продолжал полицейский. – В нашей стране все живут счастливо. У нас нет никаких общественных классов. Мы даже не знаем, что это такое. Ты слышал когда-нибудь, чтобы кто-то спрашивал: «Эй, а ты к какому классу принадлежишь?» Конечно нет! Мы все турки и все мусульмане. Это нас объединяет. Общая религия, общая национальность. Все общее. Что тут неясного? – Полицейский подошел к Умуту поближе и наклонил голову, словно обнюхивая его. – В этой стране было три военных переворота, чтобы наконец прекратилась вся эта хренотень, а теперь такие, как ты, снова мутят воду! Зря ты думаешь, что это сойдет тебе с рук. Твои книги – ложь, и ничего больше. Они написаны ядом! Скажи, ты отравился этим ядом? Отвечай! – (Умут молчал.) – Я задал тебе вопрос, придурок! – раздувая ноздри, заорал полицейский. – Отвечай, эти книги отравили тебя своим ядом?

– Нет, – едва слышно проронил Умут.

– А я думаю, что да, – покачал головой полицейский. – Вид у тебя точно как у отравленного.

Обыск продолжался. Полицейские перетрясли матрацы, вывернули наружу все содержимое шкафов и комодов, заглянули даже в дровяную печь. Они не пропускали ни одного закутка. Однако ничего достойного внимания найти не удавалось, и это усиливало их злость.

– Эти мерзавцы умеют прятать. Переворошите весь дом! – приказал старший.

Он курил одну сигарету за другой, стряхивая пепел на пол.

– Простите… но что именно вы ищете? – подал голос Менсур, вместе со всей семьей стоявший на другом конце комнаты. Растрепанный, в измятой полосатой пижаме, он выглядел жалким.

– А ты что, не знаешь? – рявкнул инспектор. – Когда найдем, я засуну это тебе в задницу!

Пери, поморщившись, сжала руку отца. Но взгляд ее был неотрывно прикован к брату. С замиранием сердца она смотрела, как все больше бледнеет его лицо.

Полицейские перевернули с ног на голову все остальные комнаты, ванную, туалет, кладовку, где стояли банки с маринованными огурцами и сушеной окрой. Из кухни доносился треск открываемых ящиков, звон посуды и столовых приборов. На полках, прежде содержавшихся в безупречном порядке, теперь царил хаос. Прошел час, а может, и больше. На свинцовом ночном небе блеснул робкий луч рассвета, похожий на первый младенческий зуб, просвечивающий сквозь десну.

– А вещи девчонки проверили? – спросил инспектор. Он швырнул окурок на пол и раздавил его каблуком. – Перетрясите все ее игрушки.

Сельма, не сводя глаз с ковра, который она чистила каждое утро, рискнула вмешаться.

– Произошла какая-то ошибка, эфенди. Мы уважаемая, религиозная семья.

Не удостоив ее даже взглядом, инспектор повернулся к Пери:

– Девочка, где твои игрушки? Покажи нам.

Пери посмотрела на него расширенными от удивления глазами. Почему все – и революционеры, и полицейские – интересуются ее игрушками, которых вовсе не так уж много?

– Не скажу, – заявила она.

Менсур, по-прежнему державший Пери за руку, притянул ее к себе и прошептал:

– Не спорь с ними. Пусть видят, что нам нечего скрывать. – Не обращаясь ни к кому конкретно, он произнес: – Игрушки хранятся в ящике под ее кроватью.

Через несколько минут, когда инспектор в сопровождении своих подчиненных вышел из ее комнаты, Пери поняла, что злорадное выражение его лица не предвещает ничего хорошего. На предмет, который он держал в руках, она поначалу не обратила внимания.

– Так-так… Ну и что вы на это скажете?

Раньше Пери видела пистолет только по телевизору. В отличие от телевизионных, этот выглядел совсем маленьким и безопасным. На мгновение ей даже показалось, что он сделан из шоколада.

– Лежал в кукольной колыбельке. Вместе с куклой! Ловко придумано!

– Клянусь святым Кораном, мы ничего об этом не знали! – дрожащим голосом проговорила Сельма.

– Конечно, женщина, ты ничего об этом не знала, – усмехнулся инспектор. – Зато твой сын хорошо знал.

– Это не мой, – пробормотал Умут, и на его щеках вспыхнули красные пятна. – Меня попросили подержать его у себя несколько дней. Завтра я должен вернуть его.

– Кому? Чей это пистолет? – спросил довольный инспектор.

Умут тяжело вздохнул и погрузился в молчание.

С улицы донесся крик муэдзина, взывающего с минарета ближайшей мечети:

– Нет Бога, кроме Аллаха. Молитва лучше сна.

– Все, поехали, – сказал инспектор. – Берите его.

Менсур, который при виде пистолета лишился дара речи, вышел из оцепенения и залепетал:

– Я уверен, все выяснится. Мой сын – хороший мальчик. Он никогда никому не причинял зла.

Инспектор, уже направлявшийся к дверям, резко повернулся:

– Всякий раз одно и то же. Сначала родители плохо смотрят за своими детьми и позволяют им водить дружбу с коммунистическими отморозками, а потом, когда детки вляпаются в дерьмо, начинают хныкать и причитать. И зачем только ты нарожал детей, если не умеешь их воспитывать, чертов недоумок?! Таких, как ты, следует кастрировать!

Грубым движением инспектор схватил пижамные штаны Менсура и сдернул их до колен, обнажив белоснежное, хотя и поношенное белье. Двое полицейских захихикали. Остальные наблюдали за происходящим с непроницаемыми лицами.

Пери почувствовала, как рука отца ослабела, пальцы стали холодными и вялыми, как у мертвеца, ожидающего вскрытия. Ее отец, которого она любила до обожания с того дня, как произнесла свое первое слово, перед которым благоговела и трепетала, безропотно принял унижение. Когда он трясущимися пальцами подтянул пижамные штаны, полицейские уже скрылись за дверями. Умута они увели с собой.

* * *

Семь недель Умут находился в одиночном заключении, и никто из близких не мог с ним увидеться. Ему было предъявлено обвинение в том, что он состоит членом нелегальной организации. Умут признался, что пистолет принадлежит ему, после того как его, раздетого донага, с завязанными глазами, привязали ремнями к койке и подвергли электрошоку. Когда электроды прикрепили к его яичкам, а напряжение увеличили вдвое, он признался, что является руководителем ячейки, которая замышляла серию убийств высших государственных чиновников. Резкий запах паленой плоти, кислый запах крови, едкий запах мочи смешивались с коричным запахом жевательной резинки, которую беспрестанно жевал его главный мучитель, офицер по прозвищу Хасан Шланг. Прозвище свое он получил после того, как придумал весьма эффективную пытку самым обычным садовым шлангом.

Всякий раз, когда Умут терял сознание, его обливали сначала холодной водой, а потом – соленой, усиливающей проводимость тока. Утром те же полицейские оказывали ему медицинскую помощь, чтобы после обеда продолжить истязания. Смазывая его раны мазью, Хасан Шланг сетовал, что зарплата у него маленькая, а работать часто приходится сверхурочно. Как-то раз он поведал даже, что его дочь сбежала с женатым мужчиной, у которого есть дети. Через полгода беглецы вернулись, так как остались без средств к существованию. Оскорбленный отец мог бы убить их тут же на месте, но решил их пощадить. Как и многие профессиональные мучители, он был добр и заботлив со своими родными, подобострастно вежлив с начальством и жесток со всеми остальными.

Между пытками Умут был вынужден слушать вопли других заключенных – точно так же, как им приходилось слушать его крики. Вновь и вновь из динамиков доносились звуки национального гимна. Один раз во время действия электрошока ему забыли сунуть в рот полотенце – простая оплошность, в результате которой он едва не откусил себе язык. После этого он долго не мог нормально есть, ощущая вкус пищи, лишь проглотив ее.

Хотя в прессе утверждалось, что практика пыток, широко применяемых в тюрьмах, следственных изоляторах и колониях для малолетних преступников, после военного переворота 1980 года осталась в прошлом, на самом деле все шло по-прежнему. Старые привычки отмирают медленно. Хотя, конечно, кое-какие перемены происходили. Фалака для битья по босым стопам уступила место многочасовому подвешиванию за ноги – преимущество этого метода состояло в том, что он почти не оставлял на теле следов. Прижигание кожи окурками, вырывание ногтей и здоровых зубов также были признаны устаревшими. Электрошок оказался не менее эффективным, он занимал мало времени и тоже почти не оставлял следов. Добиться неплохих результатов удавалось также, заставляя арестантов есть собственные экскременты, пить мочу или помещая их в выгребные баки. Никаких видимых следов насилия. Докучливым журналистам или западным борцам за права человека, если они вдруг нагрянут без предупреждения, не за что будет зацепиться.

В конце концов Умут был приговорен к восьми годам и четырем месяцам тюремного заключения, без права досрочного освобождения.

После того как приговор был оглашен, члены семьи Налбантоглу начали регулярно посещать тюрьму, расположенную на окраине Стамбула. В зависимости от обстоятельств они отправлялись туда в различных комбинациях: Менсур с сыном, Сельма с дочерью, Менсур с дочерью, Сельма с сыном. Но Менсур и Сельма никогда не приезжали вдвоем. Вместе с десятками других посетителей они сидели у широкого пластикового стола, положив на него руки. Согласно инструкции, руки должны были находиться на виду у охранников, чтобы посетители не имели возможности передать что-нибудь заключенному. Разговор часто прерывался, слова застревали в горле, и они пытались скрасить томительно долгие паузы, растягивая губы в улыбках, не отражавшихся в глазах.

Как-то раз, когда Умут встал, чтобы уйти, отец заметил на его арестантских штанах кровавое пятно, размером и формой напоминавшее ивовый лист. Пятно это оставила пытка под названием «Кровавая кола». Она заключалась в том, что раздетого арестанта заставляли садиться на бутылку из-под кока-колы. Пытку эту применяли только к «избранным», в число которых, помимо политических заключенных, входили гомосексуалисты и трансвеститы, схваченные во время уличных облав.

Менсур в ужасе уставился на пятно. И как он ни старался держать себя в руках, с его губ сорвался приглушенный крик. К счастью, Умут ничего не услышал. Зато услышала Пери, сопровождавшая отца в тот день. После этого случая отец запретил дочери бывать в тюрьме. Ей оставалось только писать брату. Надо, чтобы письма были полны радости и вселяли в него веру и надежду, сказал отец. Лучше всего описывать в них какие-нибудь трогательные и веселые истории. Пери старалась изо всех сил, рассказывая о людях, которых не знала, и о происшествиях, которых не было в действительности. Умут, чувствуя ложь, никогда не отвечал ей.

Она часто видела брата во сне и просыпалась посреди ночи от собственных криков. Иногда после этого ей удавалось уснуть вновь. Но когда сон не шел, она вставала с кровати, залезала в шкаф и плотно закрывала дверь, пытаясь понять, что чувствует арестант в тесной камере. Сидя в темноте, она прислушивалась к биению своего сердца и воображала, что брат ее здесь, рядом с ней, они оба дышат и запас кислорода в этом замкнутом пространстве вот-вот иссякнет.

* * *

Трагедия с Умутом, вместо того чтобы сплотить семью, разобщила ее еще больше. Теперь супруги Налбантоглу пребывали в состоянии бессловесной вражды. Менсур во всем обвинял жену. Он целыми днями работал и не мог уследить за сыном – это была обязанность Сельмы. Если бы она проводила меньше времени с религиозными фанатиками и была бы повнимательнее к своим детям, то катастрофы, возможно, удалось бы избежать. Сельма, ставшая замкнутой и угрюмой, в свою очередь, считала, что во всем виноват муж. Это он посеял в душах сыновей губительные семена безбожия. Именно его свободомыслие и материалистические рассуждения в результате привели к несчастью.

С течением лет брак Менсура и Сельмы, подобно ореху, выгнил изнутри. Теперь орех раскололся на две половинки. Атмосфера в доме становилась все более тягостной, словно воздух насквозь пропитался грустью, царившей в их душах. Пери даже казалось, что пчелы и бабочки, порой залетавшие в дом через открытые окна, в ужасе спешат вылететь обратно. Даже ненасытные комары не желали сосать кровь членов семейства Налбантоглу, как видно опасаясь заразиться от них печалью. В фильмах и мультиках, которые смотрела Пери, простые смертные, ужаленные пауком или шершнем, превращались в супергероев и вели жизнь, наполненную приключениями и подвигами. В их случае все происходило наоборот. Блохи и клопы, отведав крови Налбантоглу, превращались в людей, изнывающих под бременем уныния и одиночества.

Именно в ту пору отношения Пери с Аллахом претерпели существенные изменения. Она перестала молиться на сон грядущий, пренебрегая наставлениями матери, но и стать полностью равнодушной к Всемогущему, несмотря на совет отца, тоже не могла. Боль и тоску, скрываемую от родителей, Пери вкладывала в слова упрека, которые запускала в небо, точно пушечные ядра.

Она начала браниться с Богом.

Пери спорила с Ним обо всем, задавала вопросы, на которые Ему уж точно трудно будет найти ответ. Очень несправедливо с Его стороны посылать несчастья людям, которые их не заслужили, заявляла Пери. Он что, не слышит и не видит, что творится за тюремными стенами? Если нет, значит Его напрасно называют всемогущим и вездесущим. А если Он все видит и слышит и при этом не приходит на помощь страждущим, значит Его напрасно называют милосердным. В любом случае Он не таков, каким Его считают люди. Иными словами, Он обманщик.

Злоба на мать и ее учителя Узумбаза-эфенди, недовольство отцом с его вечным пьянством, жалость к одному из братьев и раздражение, которое вызывал в ней второй, – все те чувства, которые она не могла выплеснуть наружу, смешивались в ее душе в подобие вязкого, липкого теста. Из этого теста на медленном огне мучительных размышлений о Боге выпекался каравай, подгоревший с одной стороны и непропеченный с другой. В то время как ее сверстники, беззаботные и легкомысленные, словно воздушные змеи, играли на улицах, болтали о школьных делах и радовались каждому новому дню, задумчивая, молчаливая девочка Назпери Налбантоглу выясняла отношения с Богом.

«Бог» – простое слово с неясным значением. Бог, близкий до такой степени, что Ему известны все твои дела и даже помыслы, но в то же время недостижимый. Пери была полна решимости найти к Нему путь. В результате долгих размышлений она пришла к выводу, что должна как-то соединить Бога, в которого верит мать, с Богом, в которого верит отец. Если она сумеет это сделать, в отношениях между родителями воцарится гармония. Достичь соглашения в вопросе о том, что есть Бог, – вот цель, к которой необходимо стремиться не только семье Налбантоглу, но и всему миру.

Но пока Бог оставался лабиринтом, у которого не было схемы, кругом, лишенным центра, разрозненными кусочками пазла, которые невозможно собрать воедино. О, если бы она смогла решить эту задачу, придать смысл бессмысленности, разум безумию, порядок хаосу! Тогда она, возможно, научилась бы быть счастливой.

Записная книжка

Стамбул, 1980-е годы

– Иди сюда, посиди со мной, – попросил дочь Менсур в один из тех редких вечеров, когда за столом не было его гостей.

Пери с радостью выполнила просьбу отца. Она очень скучала по нему. Хотя они жили под одной крышей, их словно разделяло огромное расстояние. Отец, погруженный в раздумья, превратился в оболочку того человека, каким был до ареста Умута.

– Давай-ка я расскажу тебе одну историю, – предложил Менсур. – Когда-то в Стамбуле жил музыкант, игравший на тростниковой флейте. Он был суфием, но отличался весьма своеобразными взглядами. Всякий раз при виде бутылки вина или ракы он вопрошал окружающих: «Разве вы не знаете, что капля этой жидкости полна греха?» Затем он открывал бутылку, совал туда палец, держал несколько секунд, вытаскивал и стряхивал. «Я извлек эту греховную каплю! – объявлял он. – Теперь можем спокойно пить».

Менсур рассмеялся над собственными словами – тихим, печальным смехом.

Пери внимательно смотрела на отца, чувствуя его одинокий протест. Но против чего? Или кого?

– Баба́, а можно мне попробовать это? – неуверенно спросила она.

– Что? Ты хочешь попробовать ракы?

Пери кивнула. Еще минуту назад ей совсем не хотелось ракы, но сейчас она поняла, что действительно хочет этого. Пусть и таким способом, но она сможет стать ближе к отцу.

– Нет, нельзя, – покачал головой Менсур. – Тебе всего семь лет!

– Восемь, – поправила его Пери. – В этом месяце будет восемь.

– Ну что ж, я всегда говорил: лучше, если ребенок впервые попробует алкоголь дома, с родителями, чем тайком от них, в какой-нибудь уличной компании. Конечно, следовало бы дождаться твоего восемнадцатилетия, – пробормотал он, – но как знать, может, к тому времени алкоголь вообще запретят стараниями этих чокнутых религиозных фанатиков. И бутылку ракы можно будет увидеть разве что на какой-нибудь выставке, посвященной человеческому безумию. Рядом с нацистской формой и современным искусством. Так что, может быть, тебе стоит сделать маленький глоточек, пока не поздно.

Рассуждая подобным образом, Менсур наполнил стакан водой и щедро плеснул туда ракы. Пери, как зачарованная, наблюдала за тем, как алкоголь смешивается с водой, а отец с нежностью наблюдал за ней:

– Видишь эти капли? Они подобны мне и моим друзьям. Мы тоже растворяемся в море людского невежества. – Менсур поднял свой стакан и произнес: – Шерефе![4]

Пери, польщенная тем, что с ней обращаются как со взрослой, расплылась в улыбке:

– Шерефе!

– Если твоя мать нас увидит, то сдерет с меня шкуру! – усмехнулся Менсур.

Пери торопливо сделала большой глоток, и лицо ее исказила гримаса отвращения. Вкус показался ей просто ужасным. Ничего более омерзительного она никогда не пробовала. Анисовая горечь обожгла язык, в носу защипало, из глаз брызнули слезы. И как только отец может пить эту дрянь каждый вечер с таким удовольствием?

– Обещай никогда не верить глупостям, которые придумывают старые бабки! – сказал Менсур, не обративший на реакцию дочери никакого внимания. – Понимаешь, что я имею в виду?

– Да-да, – закивала Пери и схватила кусок хлеба, надеясь заглушить горький вкус во рту. – Я знаю, про что ты! Если перепрыгнуть через ребенка, он перестанет расти. Если разобьешь костяшку на пальце, повредишь крылья ангела. Если свистишь в темноте, призываешь сатану.

– Правильно! Никогда не слушай подобной ерунды. Знаешь, с годами я выработал для себя одно правило и тебе советую ему следовать. Никогда не верь тому, чего не видела собственными глазами, не слышала собственными ушами, не трогала собственными руками, не постигала собственным умом. Обещаешь?

– Обещаю! – выпалила Пери, полная желания угодить отцу.

Довольный Менсур назидательно воздел вверх указательный палец:

– Образование – вот что нас спасет! Это единственный путь вперед. Ты должна поступить в лучший в мире университет. – Он помолчал, словно решая, какой именно университет достоин звания лучшего. – Среди моих детей только ты одна способна это сделать. Обещай мне, что будешь стараться. Обещай, что не поддашься невежеству. Даешь слово?

– Конечно даю!

– Есть только одна проблема, – вздохнул Менсур. – Мужчины сторонятся слишком умных и слишком образованных женщин. А мне бы не хотелось, чтобы ты умерла старой девой.

– Нет, папочка, я не хочу замуж. Я лучше останусь с тобой!

Менсур расхохотался:

– Поверь мне, очень скоро ты передумаешь. Но никогда не отдавай свое сердце человеку, равнодушному к науке и образованию. Обещаешь?

– Обещаю! – Внезапно Пери осенила новая мысль. – Баба, а как же Бог? Его никто не видел, не слышал, не трогал… Почему же люди должны в Него верить?

Взгляд Менсура погрустнел.

– Скажу тебе по секрету, во всех вопросах, связанных с Богом, взрослые так же несведущи, как и дети.

– Но Бог есть? – настаивала Пери.

– Надеюсь, что есть. Если я встречу Его в ином мире, прежде чем Он отошлет меня в ад, я спрошу Его, где Он пропадал все это время. Люди слишком долго были предоставлены сами себе!

Менсур отправил в рот кусок сыра и принялся энергично жевать.

– Баба… А почему Аллах не поможет Умуту? Почему Он допустил, чтобы Умута посадили в тюрьму?

– Не знаю, душа моя, – вздохнул отец, и его кадык несколько раз судорожно дернулся.

Повисло молчание. Пери смущенно буравила ковер носком домашней тапочки. Она чувствовала, что лучше сменить тему. Упоминание о старшем брате, словно тучка, набежавшая на бледную луну, сделало отца, и без того пребывавшего в унынии, еще более печальным.

– Баба, но почему ты думаешь, что Бог отправит тебя в ад?

С самого раннего детства Пери без конца слышала о мучениях, ожидающих грешников в аду. Мысль о том, что отец может оказаться в этой обители про́клятых, где кипят жуткие котлы и черные ангелы, именуемые забаният, раздувают неугасимое пламя, привела ее в ужас.

– А ты считаешь, мне место в раю? – вскинул бровь Менсур. – Честно говоря, я сам не знаю, как Он поступит. Если у Бога нет чувства юмора, мне, конечно, прямая дорога в ад. Ну а если с юмором у Него не так плохо, есть надежда, что мы с тобой встретимся в раю. Говорят, там отлично живется – текут целые реки самого лучшего вина.

Подобные рассуждения не слишком успокоили Пери.

– А что, если Аллах суров, как всегда говорит мама? – прошептала она.

– Не переживай! Мы пустим в ход план «Б»! Когда будешь меня хоронить, не забудь положить в могилу мотыгу. В какую бы преисподнюю ни отправил меня Бог, я пророю туннель и выберусь.

Пери с изумлением уставилась на отца:

– Но ад ведь очень глубоко! Мама говорит, если бросить камешек, он будет лететь до дна семьдесят лет.

– Твоя мама чего только не наговорит! – вздохнул Менсур. – Одно хорошо – земной час в том мире всего лишь минута. Рано или поздно я выберусь и найду тебя. – Лицо его просветлело. – О, совсем забыл! У меня же кое-что для тебя есть!

Менсур достал из своей кожаной сумки серебристую коробочку, перевязанную золотой лентой.

– Это мне? – Пери восхищенно разглядывала коробку.

– Конечно тебе! Не хочешь открыть?

Внутри оказалась записная книжка. Сшитая вручную и очень красивая, в бирюзовом переплете, украшенном бисером и блестками.

– Я знаю, ты много думаешь о Боге, – задумчиво произнес Менсур. – Увы, я не могу дать ответ на все твои вопросы. Поверь, этого не может ни одни человек на свете, включая твою маму и ее чокнутого проповедника. – Менсур одним глотком допил ракы, остававшуюся на дне стакана. – Я не большой охотник до религии и ее ярых приверженцев. Но Бог вызывает у меня симпатию. Знаешь почему? – (Пери покачала головой.) – Потому что Он одинок, душа моя. Так же одинок, как я… как ты… Ему не с кем поговорить, за исключением, может быть, нескольких ангелов, но разве с херувимами повеселишься? Миллиарды людей молятся Ему: «Пошли мне победу, пошли мне денег, пошли мне красный „феррари“, пошли мне сам не знаю что». Денно и нощно Его засыпают просьбами, но никто не дает себе труда познать Его. – Менсур вертел в пальцах стакан, в глазах его вновь светилась грусть. – Вспомни, как реагируют люди, ставшие свидетелями несчастного случая на дороге? Первое, что они говорят: «Спаси Аллах!» Немыслимо! Они думают о себе, а не о жертвах. Все людские молитвы похожи одна на другую. «Господи, спаси меня, защити меня, поддержи меня…» Это называют благочестием, а по-моему – это чистейшей воды эгоизм.

Пери слушала, склонив голову набок. Ей очень хотелось утешить отца, но она не знала, как это сделать. В доме царила тишина, столь глубокая, что можно было расслышать малейшее движение воздуха. А что, если мать, лежа в своей спальне, слышит их разговор, пришло в голову Пери. Интересно, что она подумает?

– С сегодняшнего дня записывай в эту книжечку все свои мысли о Боге и о себе, – сказал отец.

– Это будет мой дневник?

– Да, что-то вроде того. Особенный дневник, который ты станешь вести всю жизнь.

– Всю жизнь? Но здесь не хватит страничек.

– Не хватит. Но то, что записано прежде, можно стереть. Понимаешь, душа моя? Ты будешь писать, стирать и вновь писать. Увы, я не могу подсказать тебе, как избежать черных мыслей. У меня самого это никогда не получалось. – Менсур немного помолчал и добавил: – Надеюсь, ты будешь их быстро стирать.

– И записывать новые черные мысли?

– Может быть… Но все же новые черные мысли лучше, чем старые черные мысли.

В тот же вечер, сидя на кровати, Пери открыла свой новый дневник и сделала первую запись:

Я думаю, Бог состоит из разноцветных кусочков, как конструктор лего. Иногда мне удается построить доброго и любящего Бога. Иногда Он получается злым и мстительным. А иногда мне не удается построить ничего.

Строй и разрушай. Пиши и стирай. Верь и сомневайся. Возможно, отец имел в виду именно это? Много лет спустя, вспоминая тот давний разговор, Пери поняла, что именно он определил ее будущий удел. Уже тогда, в детстве, она догадалась: в мире, где одни истово предаются вере, а другие столь же истово отрицают ее, она всегда будет находиться где-то посередине.

Фотография

Стамбул, 2016 год

Бродяга надвигался на Пери, поигрывая ножом так ловко и беспечно, словно показывал ей какой-то занятный трюк. Лезвие сверкнуло в нескольких дюймах от ее живота и полоснуло по правой ладони. От боли и страха она громко вскрикнула. По руке потекла кровь, оставляя пятна на лиловом шелке.

Сердце Пери колотилось под ребрами, как птица в клетке, на лбу выступили капли пота. Собрав все силы, она толкнула бродягу в грудь. От неожиданности он потерял равновесие и качнулся. Пери воспользовалась моментом и выбила нож из его руки. Разъярившись, он ударил ее кулаком в грудь. У нее перехватило дыхание. Она подумала о дочери, которая ждет ее в машине. О двух сыновьях, которые сейчас смотрят телевизор дома. Представила, как ее муж, стоя в окружении других гостей, с беспокойством глядит на часы, недоумевая, куда она запропастилась. Глаза ее увлажнились от слез при мысли о том, что она никогда больше не увидит тех, кого любит. Какая нелепая смерть! Люди погибают, защищая свою родину, близких или свою честь. А она защищает поддельную сумочку от «Эрме» с неправильно поставленным ударением. Впрочем, какая разница. Любая смерть бессмысленна.

Бродяга нанес ей еще один удар, на этот раз в живот. Пери согнулась пополам и зашлась кашлем, чувствуя, что ее покидают последние силы.

Собрав волю в кулак, она закричала:

– Прекрати! Прекрати, пока не поздно! – Она словно унимала расшалившегося ребенка. Все тело била крупная дрожь, которую она никак не могла унять. – Послушай, – хрипло сказала она, – если ты меня убьешь или ранишь, тебе мало не покажется. Ты точно сядешь. А в тюрьме из тебя… – «Дух вышибут», хотела сказать она, но вслух произнесла другое: – Там тебе все кости переломают! Поверь, ты горько пожалеешь!

Бродяга сплюнул сквозь зубы.

– Шлюха, – процедил он. – Да кем ты себя воображаешь?

Никто и никогда не называл ее шлюхой. Слово вонзилось в мозг, как ледяная игла. Она сделала еще одну попытку, на этот раз предложив договориться по-хорошему.

– Забирай сумку, если хочешь. Я пойду своей дорогой, ты – своей.

– Шлюха! – повторил он, как заведенный.

Лицо его словно окаменело, глаза превратились в узкие щели. Невозможно было понять, что у него на уме. В конце переулка проехала машина, огни фар на несколько секунд рассеяли полумрак. Она хотела позвать на помощь, но машина скрылась слишком быстро. Их снова окружила сгущавшаяся темнота. Пери отступила на шаг.

В следующее мгновение бродяга схватил ее за горло и резко толкнул. Волосы ее рассыпались, заколка, которая держала стянутый на затылке пучок, с тихим стуком запрыгала по земле. Упав на спину, Пери ударилась головой об асфальт, но боли, как ни странно, не почувствовала. В вышине темнело небо – невероятно далекое, холодное и плотное, как лист металла. Она попыталась встать, опираясь об асфальт и оставляя на нем кровавые следы. Бродяга, вновь повалив Пери, взгромоздился на нее и принялся срывать с нее платье. Из его рта несло отвратительным запахом – голода, сигарет, клея. Это был запах разложения. Пери затошнило. Ей казалось, что ее насилует труп.

Подобное часто происходит в этом городе, который лежит на семи холмах, двух континентах, омывается тремя морями и насчитывает пятнадцать миллионов жителей. Это происходит за плотно запертыми дверями и во внутренних дворах, под открытым небом; в дешевых мотелях и роскошных номерах пятизвездочных отелей; в глухие ночи и при ярком свете дня. Обитательницы городских борделей могли бы рассказать немало захватывающих историй, пожелай только кто-нибудь слушать их. В этом городе никогда не было и нет недостатка в девочках по вызову, юношах, готовых на все, и опытных проститутках, терпевших немало побоев и унижений от клиентов, которым достаточно малейшего повода, чтобы дать волю злобе. Не было и нет недостатка в транссексуалах, которым достается особенно часто. Однако они никогда не обращаются в полицию, потому что знают: там их ждет новая порция побоев. Дети в этом городе опасаются некоторых членов семьи, а молодые жены – своих свекров и братьев мужа. Служанкам и няням, отказавшимся удовлетворить желания своих распаленных похотью хозяев, как правило, приходится горько об этом сожалеть, не говоря уже о секретаршах, осмелившихся дать отпор своему боссу. Домашние хозяйки не могут рассказать о том, что творят с ними, потому что в турецком языке нет понятия «семейное насилие», хотя семей, где оно процветает, более чем достаточно. Под завесой секретности и молчания в Стамбуле, этом городе безгласных стыдливых жертв и безнаказанных насильников, каждый день происходит множество трагедий. И самые страшные оскорбления здесь терпят от близких, хотя больше всего боятся чужаков.

Прошло несколько томительно долгих минут. Ей казалось, что все это происходит не наяву, а в чьем-то кошмарном сне, куда ее заманили, как в ловушку. Она пыталась сопротивляться. Сил у нее хватало, но бродяга, несмотря на субтильность, тоже оказался сильным. Он боднул ее в голову, и она на несколько секунд потеряла сознание. Боль была такой нестерпимой, а отчаяние – таким безысходным, что она уже готова была сдаться.

И тут краем глаза она увидела прозрачный силуэт – скорее ангельский, чем человеческий. Она сразу поняла, кто это. Дитя Тумана. Розовые щечки, ямочки на руках, пухлые ножки, вьющиеся золотистые локоны, которые еще не начали темнеть. На одной щеке – пятно цвета сливы. Очаровательный малыш, не имеющий ни плоти, ни крови. Джинн. Дух. Галлюцинация. Порождение ее воображения, охваченного ужасом. Впрочем, он уже являлся к ней прежде.

Ничего не замечавший насильник, чертыхаясь себе под нос, принялся спускать брюки. Пальцы его нетерпеливо теребили веревку, заменявшую ремень, но узел был затянут слишком туго. К тому же бродяге приходилось действовать одной рукой, второй он удерживал Пери.

Дитя Тумана хихикало от удовольствия. Взглянув на ситуацию его невинными глазами, Пери тоже сочла эту сцену смешной и расхохоталась. Расхохоталась во весь голос. Такая реакция озадачила насильника, и он на миг ослабил хватку.

– Дай помогу, – предложила Пери, кивнув на веревку.

Во взгляде бродяги мелькнула растерянность, смешанная с недоверием. На мгновение губы исказила снисходительная ухмылка. Он сделал все, чтобы ее испугать, прекрасно зная по опыту, что страх – самое могущественное оружие. Страх заставляет встать на колени самых заносчивых и высокомерных. Он отпустил ее и слегка подался в сторону.

Этого было достаточно, и Пери, не мешкая ни секунды, с силой оттолкнула его от себя. От неожиданности он повалился на спину. Она проворно вскочила и несколько раз ударила его ногой в пах. Бродяга заскулил, как раненое животное. В этот момент Пери не испытывала никаких чувств – ни гнева, ни жалости. Человек всегда учится у других. Одни люди учат нас доброте, другие – жестокости. Она не знала, оказался ли насильник, отравленный парами клея, которые уже начали в его организме свое разрушительное действие, слишком слабым, или же какая-то могучая загадочная сила неожиданно пришла ей на помощь. Ясно было одно: он в полной ее власти. Она может сделать с ним все, что захочет.

Вложив в удар всю силу, Пери двинула его ногой в лицо. Судя по тошнотворному треску костей, она сломала ему нос. Вид крови, заливающей его лицо, не только не испугал ее, но и распалил еще больше. Уже плохо понимая, что делает, она продолжала наносить удары и руками, и ногами, словно по инерции, куда придется.

Бродяга закрывал живот руками, его грязное пальто задралось, обнажив тощий торс. Покорный и безмолвный, он лишь корчился под ее ударами, словно вдруг ощутил смертельную усталость и больше не хотел сопротивляться.

– Сукин ты сын, – приговаривала Пери.

Со времен Оксфорда она не употребляла бранных слов, но теперь они срывались у нее с языка с удивительной легкостью.

Дитя Тумана беззвучно парило в воздухе. Видение, неуловимое, как шепот, нежное, как тончайший шелк. Младенец уже не улыбался. Его черты, словно вылепленные из мягкого воска, застыли в неподвижности. Не то чтобы он осуждал происходящее. Нет, он находился за пределами подобных вещей, в иной сфере. Убедившись, что Пери более не нуждается в его помощи, он устремился прочь из этой реальности. Сгущавшийся сумрак поглотил его без следа.

Пери сразу же перестала бить бродягу. Легкий ветерок шевелил ее волосы. В вышине громко и сердито кричала чайка – быть может, потомок той самой чайки, которая проглотила язык немого поэта. На кого она злилась в этом огромном городе из людских толп и бетона?

Мужчина тяжело дышал, и каждый вздох его напоминал рыдание. Лицо его было залито кровью, губы разбиты.

«Мне очень жаль», – подумала Пери и уже едва не произнесла это вслух, как в голове вдруг раздался голос, нежный и укоряющий одновременно. «Вы по-прежнему чувствуете себя виноватой перед всеми, моя дорогая?»

Если бы профессор Азур каким-то чудом переместился сейчас в Стамбул, то наверняка сказал бы ей именно это. Как странно, прошлое врывается в нашу жизнь ровно в тот момент, когда что-то нарушает ее привычное течение. Смутные воспоминания, подавленные страхи, тщательно скрываемые тайны и чувство вины – мучительное и властное. Мир вокруг словно отступает в тень, превратившись в размытую декорацию. Так и она, внезапно отрешившись от всего остального, не замечая боли и чувствуя лишь безграничный покой, вспоминала теперь то, что, как ей казалось, сумела забыть навсегда.

Бродяга жалобно скулил. Он больше не был повелителем городских задворок, грабителем, насильником, попрошайкой… Все роли, какие ему отводила судьба, слетели, подобно шелухе, и он превратился в маленького ребенка, плачущего от страха и одиночества. Действие клеевых паров закончилось, галлюцинации развеялись, оставив лишь физическую боль.

Пери смотрела на него с чувством, близким к раскаянию. Кровь пульсировала у нее в ушах. Она была уже готова предложить бродяге помощь, когда вдруг услышала за спиной испуганный голос дочери:

– Мама, что случилось?

Она резко повернулась, с трудом возвращаясь к реальности.

– Дорогая, я же велела тебе ждать в машине.

– Сколько можно ждать! – протянула Дениз, уже собираясь осыпать мать упреками, но внезапно осеклась. – Господи боже, да у тебя кровь идет! Скажи наконец, что случилось! Ты ранена?

– Ничего страшного, – успокоила ее Пери. – У нас тут вышла небольшая потасовка.

Тем временем бродяга, казалось утративший дар речи, с усилием поднялся на ноги и заковылял прочь. Мать и дочь схватили злополучную сумочку и начали подбирать с земли ее содержимое.

– Почему у всех нормальные матери, а у меня нет? – ворчала Дениз, собирая кредитные карточки. Ответить на этот вопрос Пери не могла, поэтому даже не пыталась. – Идем отсюда скорей! – торопила Дениз.

– Подожди секунду. – Пери искала глазами фотографию, но та исчезла.

– Пойдем! – нетерпеливо повторила Дениз. – Чего нам здесь ждать?

Выйдя из переулка, они поспешили к своей машине. «Ренджровер» цвета «Небо Монте-Карло» ждал их. Как ни удивительно, машину не угнали.

Остаток пути обе провели в молчании: дочь сосредоточенно обдирала заусенцы, мать смотрела на дорогу. Лишь позднее Пери вспомнила, что они не смогли найти мобильный телефон. Возможно, бродяга унес его в своем кармане; возможно, он выпал оттуда во время схватки и до сих пор лежал в темном переулке, время от времени начиная звонить, призывая свою хозяйку. Что ж, Стамбул часто бывает глух к крикам и призывам.

Сад

Стамбул, 1980-е годы

В первый раз Пери увидела Дитя Тумана, когда ей было восемь лет. С тех пор оно прочно вошло в ее жизнь, переплелось с ней, как вьюн, обвивший молодое деревце. Видение повторялось так часто, что стало для нее привычным, не став от этого менее пугающим.

В отличие от большинства домов в квартале, дом Налбантоглу был с четырех сторон окружен буйно разросшимся садом. Все домочадцы любили проводить в нем время. Там они сушили красный перец, баклажаны и окру, развесив их на веревках, там заготавливали острый томатный соус, наполняя им многочисленные банки, а в дни Ид аль-Адха варили в котле баранью голову. Маленькая Пери старалась не смотреть в глаза барана, открытые, немигающие. У нее сжималось горло, стоило ей подумать, что в этих глазах отражается ужас, который животное испытало перед закланием. А сама мысль о том, что сегодня вечером ее отец будет с удовольствием поедать этот деликатес, закусывая бараньими мозгами ракы, едва не доводила ее до тошноты.

В саду за домом они также раскладывали только что состриженную овечью шерсть, потом ее мыли, сушили и набивали ею матрасы. Порой бывало, что клочок шерсти, подхваченный ветром, мягко опускался кому-нибудь на плечо, словно перо подстреленного голубя.

Когда Пери призналась отцу, что овечья шерсть напоминает ей об убитых птицах и что глаза мертвого барана смотрят на нее с немым укором, Менсур улыбнулся и ласково погладил ее по щеке.

– Ты чересчур чувствительна, джанимин иджи![5] Не относись к жизни слишком серьезно! – дал он дочери совет, которому никогда не следовал сам.

От остального мира сад отделял деревянный некрашеный забор, напоминающий щербатый рот, – так много досок в нем недоставало. Кроме игр с другими детьми, из всех дел, которыми можно было заниматься в саду, Пери больше всего любила коллективную чистку ковров. Она всегда с нетерпением ждала этого дня, который назначался раз в пару месяцев. Непременными условиями были хорошая погода – не слишком жарко и без дождя, – в достаточной степени грязные ковры и хорошее настроение.

В один из таких дней все ковры и половики вынесли в сад и разложили на траве, вплотную друг к другу. Сотканные вручную и фабричные, они лежали в ожидании, когда их почистят. Каждый представлял собой удивительное царство причудливых узоров и загадочных символов и превращался для счастливых детей улицы Немого Поэта, тут же затевавших на них шумную возню, в ковер-самолет, который уносил их в неведомые страны, с легкостью проносясь над морями и океанами.

В дальнем конце сада уже стоял на огне огромный котел с горячей водой. Из него черпали ведрами воду и поливали ковры, чтобы смягчить ворс. Потом ковер надо было намылить и долго тереть щеткой, после чего смыть мыло и повторить все сначала. Не все женщины принимали участие в чистке. Мать Пери, например, всегда оставалась в стороне, находя эту работу слишком грязной и скучной. Другие же, подвернув юбки и шаровары, отдавались этому занятию с величайшим усердием – глаза их горели от сознания важности происходящего, на щеках полыхал румянец, а из-под платков выбивались непослушные пряди волос.

Дети тем временем строили дворцы из глины, ловили мух с помощью спичечных коробков, смазанных вареньем, лакомились абрикосами (непременно разгрызая косточки) и дынями, плели венки из сосновых иголок и гонялись за рыжей кошкой, не то беременной, не то невероятно разжиревшей. Они успели исчерпать весь свой запас игр и развлечений, а грязных ковров еще оставалось предостаточно. Постепенно друзья Пери разошлись по домам, обещая вернуться позднее. А она осталась, ведь это был ее сад.

День был прекрасный – солнечный и теплый. Ветер играл в кронах деревьев, и казалось, в вышине шумит море. Женщины болтали, смеялись и пели. Некоторые отпускали скабрезные шутки, смысла которых Пери не понимала, но по хмурой складке меж материнских бровей догадывалась, что речь идет о чем-то непристойном.

После полудня женщины решили сделать перерыв и перекусить. Они достали еду, принесенную из дома: фаршированные капустные листья, бёрек с фетой, маринованные огурцы, салат с булгуром, жаренные на гриле фрикадельки, яблочные пироги. Все это выложили на огромный круглый поднос, рядом с плоскими лепешками и стаканами айрана, белого и пенистого, точно облако, на котором обитает добрый и щедрый бог.

Голодная Пери схватила бёрек, но не успела она откусить кусок, как воздух рассек чей-то отчаянный вопль. Ее мать, по обыкновению погруженная в задумчивость, толкнула котел с горячей водой. К счастью, на себя она его не опрокинула, но обварила левую руку от локтя до пальцев. Все остальные женщины, позабыв о еде, бросились к ней на помощь.

– Надо скорее опустить руку в холодную воду, – советовала одна.

– Нет, лучше смазать ожог зубной пастой! – перебивала другая.

– Уксус, вот отличное средство! Моя тетя обожгла руку еще сильнее и вылечилась уксусом.

Женщины, наперебой давая советы, повели Сельму в дом. Пери осталась одна в саду, пронизанном солнечными лучами. Тишину нарушало лишь жужжание насекомых. Увидев под фиговым деревом на другой стороне улицы рыжую кошку, сонно щурившую глаза, Пери решила ее накормить. Схватила фрикадельку и в мгновение ока перелезла через забор.

– Как тебя зовут, малышка?

Она обернулась и увидела молодого человека в рубашке в красно-белую клетку и голубых джинсах, таких грязных, будто их ни разу не стирали. На голове у него был берет, сползший на одну сторону. Пери ответила не сразу, так как хорошо знала: с незнакомцами разговаривать нельзя. Но и убегать она тоже не стала. Берет на голове незнакомца напомнил ей плакат в комнате Умута. А что, если этот человек – революционер, подумала она. Может, ему что-нибудь известно о судьбе ее брата. Тем не менее правду ему говорить не стоит, решила она и ответила:

– Меня зовут Роза.

– О, я никогда не встречал девочек с таким именем, – сказал он, щуря глаза от солнца. – Да еще таких красивых. Когда вырастешь, ты будешь разбивать сердца.

Пери молчала, хотя комплимент, пугающий и в то же время приятный, поднял в ее душе целую волну чувств, растревожив ее пробуждавшуюся женственность.

– Вижу, ты любишь кошек, – продолжал незнакомец.

Голос у него был негромкий и вкрадчивый. Уже потом, вспоминая об этой встрече, Пери сравнила голос незнакомца с фасолиной, которую она проращивала в мокрой тряпице на подоконнике: он был таким же скрытным, изменчивым и словно прорастал в чужую душу.

– Я тут недалеко только что видел кошку, которая родила пятерых котят, – сообщил он. – Малюсенькие, чуть больше мышей. А глазки у них розовые.

Пери, старательно изображая равнодушие, скормила кошке последний кусочек фрикадельки.

Парень подошел ближе, и она почувствовала исходящий от него запах табака, пота и влажной земли. Он с улыбкой опустился на корточки. Теперь глаза его находились на одном уровне с глазами Пери.

– Жаль, что кошка-мать утопит своих котят, – вздохнул он.

У нее перехватило дыхание. В поле, где паслись козы и бродили бездомные собаки, был резервуар для дождевой воды. Никто им не пользовался, так как вода там загрязнялась стоками. Она посмотрела в ту сторону, словно ожидая увидеть в грязной воде крохотные трупики несчастных котят.

– Кошки иногда так поступают, – заметил молодой человек в берете.

– Но почему? – не удержалась от вопроса Пери.

– Не любят котят с розовыми глазами, – объяснил незнакомец, запавшие и близко посаженные глаза которого были светло-карими, лицо – худым и угловатым. – Они боятся, что родили каких-то чужих детенышей. К примеру, лисят. Поэтому и убивают их.

Пери не знала, какого цвета глаза у лисят и что их матери думают по этому поводу. Во всей семье только у нее были зеленые глаза, и она порадовалась, что никто пока не увидел в этом повода для тревоги.

Молодой человек, заметив ее растерянность, погладил кошку и выпрямился:

– Пойду посмотрю, как там котята. Попробую их спасти. Не хочешь со мной?

– Кто? Я?

Это прозвучало довольно глупо, но она не знала, что еще сказать.

Незнакомец ответил не сразу, словно это она предложила ему пойти с ней, и ему требовалось время на раздумья.

– Ты, кто же еще. Если хочешь, конечно. Но обещай, что будешь очень осторожна, ведь котята совсем маленькие.

– Обещаю, – кивнула Пери.

Где-то рядом распахнулось окно, и раздался пронзительный женский голос. Мать звала сына обедать, обещая переломать ему ноги, если он не явится через минуту. Незнакомец, внезапно занервничав, огляделся по сторонам.

– Не надо, чтобы нас видели вместе, – сказал он. – Я пойду первым, а ты за мной.

– А где они, эти котята?

– Недалеко, но нам лучше проехать. Моя машина стоит за углом. – Он сделал неопределенный жест рукой и торопливо пошел вперед.

Пери заметила, что он сильно прихрамывает. Она уже хотела последовать за ним, прогнав все сомнения. Это было первое в жизни решение, которое она приняла без ведома родителей, и ее охватило пьянящее чувство свободы.

Незнакомец, то и дело оглядываясь, подошел к своей машине и сел за руль, ожидая Пери.

Но она, сделав несколько шагов, внезапно остановилась. Словно ледяной ветер вдруг коснулся ее кожи, и это странное чувство заставило ее прирасти к земле. Но больше всего ее испугало даже не это, а взявшийся из ниоткуда плотный туман. Густая серая завеса расстилалась перед ней слой за слоем, как будто продавец в галантерейной лавке развертывал рулоны ткани. Растерявшись, она сразу забыла, куда шла и зачем. Сквозь пелену виднелся только мутный силуэт ближайшего дерева, а все остальное, включая мужчину в берете и его машину, поглотил туман.

Неожиданно внутри серого облака она различила странное видение: круглое детское личико, открытое и доверчивое. На одной его щеке темнело большое темно-лиловое пятно. Из уголка рта сочилась какая-то жидкость, словно его только что немного вырвало.

– Пери, где ты? Куда ты пропала?

Откуда-то издалека до нее долетел встревоженный голос матери.

Пери не могла ответить. Сердце ее колотилось где-то в горле. Не отрывая глаз, она смотрела на Дитя Тумана. Наверное, это дух или джинн, пронеслось у нее в голове. Она много слышала об этих созданиях, состоящих из огня, который не дает дыма. Они обитали на земле задолго до того, как Бог изгнал из райского сада Адама и Еву, следовательно, именно они являются здесь истинными хозяевами. Люди пришли сюда позднее и вторглись во владения джиннов, которые ныне обитают лишь в самых отдаленных местах – в глубоких пещерах, на заснеженных горных вершинах, в безводных пустынях. Но порой они проникают в города и поселяются в вонючих туалетах, мрачных тюремных камерах, сырых подвалах. Людям следует остерегаться, чтобы не наступить на кого-нибудь из них. Того, кто по неосторожности сделает это, ожидает печальный удел. Как правило, его разбивает паралич. Возможно, именно это с ней и произошло, похолодев, подумала Пери. По крайней мере, она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Пери! Где ты, Пери? – В голосе матери слышалась неприкрытая паника.

Дитя Тумана отпрянуло, словно голос Сельмы был ему знаком. Плотная серая завеса начала рассеиваться. Вскоре силуэт ребенка растаял, как иней под лучами утреннего солнца.

– Я здесь, мама! – закричала Пери и со всех ног бросилась домой.

Сколько она ни расспрашивала соседей, не слышал ли кто-нибудь о котятах с розовыми глазами, никто ничего не знал.

* * *

Уже позднее, намного позднее она поняла, что была на волосок от того, чтобы стать еще одной героиней газетной хроники. Пусть и безымянной. А ее фотография с закрывающей глаза черной полосой была бы подписана инициалами «N. N.». В ряду других новостей – об убийстве главаря стамбульской мафии, столкновении между турецкой армией и курдскими сепаратистами на юго-восточной границе, судебном запрете на издание в Турции книги Генри Миллера «Тропик Козерога» – эта новость была бы далеко не самой громкой. И все же, прочтя о похищении восьмилетней девочки, люди принялись бы сокрушенно качать головами, щелкать языками и стучать по дереву, благодаря Бога за то, что это случилось не с их ребенком.

Пери назвала своего таинственного спасителя Дитя Тумана и ограничилась этим, не имея ни желания, ни возможности постичь его происхождение и природу. Видение возвращалось вновь и вновь, и визиты его не подчинялись какой-либо закономерности. Дитя Тумана появлялось не только тогда, когда Пери оказывалась в опасности, но и в самые обычные, ничем не примечательные моменты. Серый туман мог появиться перед ней в доме и на улице, утром и вечером, в ненастную и солнечную погоду, словно желая раз и навсегда убедить ее в том, как беспредельно ее одиночество.

Когда в девятнадцать лет она в первый раз поехала в Оксфорд, то взяла его с собой. Таможенные правила запрещают ввозить в Англию мясные и молочные продукты из неевропейских стран, но на детские страхи и потрясения запреты не распространяются.

Ходжа

Стамбул, 1980-е годы

Неделю спустя Пери набралась смелости и открыла свой секрет отцу.

– Ты хочешь сказать, у тебя видения? – спросил Менсур, отложив в сторону газетный кроссворд.

– Только одно, Баба, – уточнила Пери. – Младенец.

– И что же он делал, этот младенец?

– Ничего, – пожала плечами Пери. – Парил в воздухе.

Несколько мгновений лицо Менсура сохраняло непроницаемое выражение.

– Доченька, ты ведь у меня умница, – наконец произнес он. – Неужели ты хочешь стать такой, как твоя мать? Если так, давай забивай себе голову всякими глупостями. Но я ожидал от тебя другого.

У нее сжалось сердце. Меньше всего на свете ей хотелось разочаровать отца. Значит, надо было убедить себя, что никакого призрака не было. Ну и пусть она видела его собственными глазами. Наши чувства так часто обманывают нас. В конце концов, ей ведь не удалось его потрогать. А первое правило ее отца гласит: если ты не можешь это потрогать, значит этого нет. И никакого младенца в тумане тоже нет. Он существует только в ее голове. С этим Пери готова была согласиться. Но вот откуда он взялся в ее голове – этого она объяснить не могла.

– Запомни, девочка моя, цивилизованный мир стоит не на бессмысленных верованиях, – продолжал отец. – Он стоит на науке, разуме и достижениях техники. И мы с тобой – часть этого мира.

– Я знаю, Баба.

– Вот и хорошо. Забудь о своем младенце. И прошу тебя, матери об этом даже не заикайся. Обещаешь?

– Обещаю.

Разумеется, обещание она не сдержала. Как и любимая отцовская наука физика, человеческая психология тоже имела свои законы. Стоит сказать человеку, чтобы он не заглядывал в закрытый сундук или не открывал запертую дверь, у него тут же возникает неодолимое желание взломать замки. Справедливости ради надо заметить, что Пери держала слово, данное отцу, столько, сколько могла, но когда Дитя Тумана явилось вновь, она бросилась за помощью к матери.

– Почему ты не сказала мне раньше? – нахмурилась Сельма.

– Я рассказала папе, – судорожно сглотнув, призналась Пери.

– Разве твой отец понимает что-нибудь в подобных вещах? Похоже, к тебе приходит джинн. Главное теперь – понять какой. Некоторые из них безвредны, зато другие – настоящее воплощение зла. Коран предостерегает нас против этой опасности. Некоторые джинны способны на все, чтобы завладеть человеком, особенно юной девушкой. Женщины беззащитны перед ними, поэтому нам следует быть осторожными.

Сельма отвела непослушный локон со лба дочери и заправила его за ухо. Этот жест, такой простой и в то же время исполненный нежности, поднял в душе Пери горячую волну любви.

– Что же мне делать? – спросила она.

– Прежде всего, всегда говорить мне правду. Помни, Аллах видит любую ложь. А родители – это глаза Аллаха на земле. Ну а еще мы должны найти заклинателя, изгоняющего нечистую силу.

На следующее утро мать и дочь отправились к ходже, который был знаменит тем, что вызволил многих людей из власти демонов. Это был дородный мужчина с темными тонкими усиками и хриплым голосом. На руке у него висели четки из оникса, которые он постоянно перебирал. В сравнении с приземистым телом голова его казалась слишком большой, словно его собирали наспех, не задумываясь о пропорциях. Ворот застегнутой на все пуговицы рубашки был слишком узок и врезался в шею.

Устремив на Пери изучающий взгляд, он задал несколько вопросов о ее привычках, пристрастиях в еде, любимых играх, успехах в учебе и регулярности ее физиологических отправлений. Девочка слегка оробела, но, сидя на краешке стула, продолжала старательно отвечать на вопросы. Ходжа осведомился, не случалось ли ей в последнее время убить паука или гусеницу, ящерицу, кузнечика, таракана, божью коровку, осу или муравья. Упоминание о муравье заставило Пери задуматься: как знать, может, она нечаянно наступила на одного из них. Ходжа подтвердил, что джинны, неуловимые и изменчивые, способны принимать вид насекомых, и тот, кто причинит им вред, не произнеся при этом имени Аллаха, навек оказывается в их власти.

Сообщив это, ходжа повернулся к Сельме:

– Если бы ты научила свою дочь не выходить из дому, не прочтя перед этим суру «Аль-Фатиха»[6], джинны бы ее сторонились. У меня пятеро детей, и никого из них джинны не беспокоят. Почему? Ответ очень простой: мои дети знают, как себя защитить. Почему же ты не позаботилась о своей дочери, сестра?

Сельма сокрушенно переводила взгляд с ходжи на дочь и обратно.

– Я пыталась учить ее, но она ничего не слушает. Отец плохо на нее влияет.

– Папа тут ни при чем… – попыталась вступиться Пери. – А что теперь будет? – тихо спросила она.

Вместо ответа заклинатель сжал плечо девочки, наклонился к ней и уставился ей в глаза. Казалось, это длилось целую вечность. Потом до нее донесся его шипящий голос:

– Как бы тебя ни звали, я узна́ю твое имя. И тогда ты станешь моим рабом. Я знаю, ты про́клятое Богом создание. Злобная и хитрая тварь. Оставь это невинное дитя. Внемли моим предостережениям!

Пери зажмурилась. Пальцы ходжи, сжимавшие ее плечо, ослабли. Он побрызгал ей на голову розовой водой, прочел молитвы, изгоняющие злых духов, и заставил проглотить несколько клочков бумаги с какими-то арабскими письменами. Чернила, которыми были выведены письмена, окрасили ее язык в ярко-синий цвет, сохранявшийся несколько дней. После этого мать с дочерью отправились домой. Ночью, следуя наставлениям ходжи, Пери, вздрагивая от каждого шороха, целый час провела в саду, освещенном лишь слабым светом уличного фонаря. На следующее утро мать послала ее разогнать стаю бродячих собак. Собаки едва не разорвали ее на части.

– Что ж, джинн, я дам тебе последний шанс, – заявил ходжа, когда они пришли к нему во второй раз. В руке он держал длинную палку, соструганную из сухой ивовой ветви. – Если ты не оставишь ребенка по собственной воле, я задам тебе хорошую порку.

Прежде чем Пери поняла, к чему он клонит, ходжа с размаху ударил ее по спине. Девочка вскрикнула.

– Эфенди, а без этого нельзя обойтись? – побледнев, спросила Сельма.

– Это самый верный способ. Джинна нужно испугать. Пока он остается в ее теле, его сила возрастает.

– Да, но… этого я не могу допустить, – твердо сказала Сельма и сжала губы в тонкую линию. – Лучше нам уйти.

– Что ж, тебе решать, – процедил ходжа. – Но я обязан предупредить тебя, сестра. Эта девочка – легкая добыча для темных сил. Даже если она избавится от этого джинна, ею завладеет другой – она просто вдохнет его, как вдыхает воздух. Ты должна постоянно следить за ней.

Мать и дочь, испуганные словами заклинателя больше, чем неведомым джинном, поспешили домой, разумеется после того, как Сельма щедро заплатила ходже.

– Не волнуйся, ничего этот джинн мне не сделает, – сказала Пери, когда они ждали автобус на остановке. Чувствуя себя виноватой, она крепко сжала руку матери. – Мама, а почему он сказал, что я легкая добыча для темных сил?

Сельма явно растерялась, не столько от вопроса дочери, сколько оттого, что не знала, как на него лучше ответить.

– Некоторые люди с рождения уязвимы перед темными силами, – сказала она. – Может, поэтому ты и вела себя так странно, когда была еще совсем маленькой…

Увидев на глазах матери слезы, Пери испугалась, что сделала что-то очень и очень плохое, хотя и не понимала, что именно.

– Я буду вести себя хорошо, обещаю, – сказала она.

С этого дня она изо всех сил старалась сдерживать свое новое обещание. Послушная и безропотная, она делала лишь то, чего от нее ожидали, не думая о собственных желаниях и прилежно избегая любых проявлений собственной воли. Каждый ее шаг можно было предсказать заранее, она никому не причиняла тревог и неприятных сюрпризов.

Сельма коснулась лба дочери губами:

– Джаним[7], будем надеяться, что с этим покончено. Но прошу тебя, будь осторожна. Если джинн появится вновь, сразу дай мне знать. Джинны очень хитры и мстительны.

Видение не замедлило посетить Пери, но, хорошо усвоив полученный урок, она никому об этом не обмолвилась. Мать была слишком суеверной, отец – слишком здравомыслящим, и ни один из них не мог помочь ей, когда дело касалось столь тонкой сферы. По убеждению Сельмы, в любом необъяснимом событии, мало-мальски нарушавшем привычный порядок вещей, лежала религиозная подоплека. Менсур же считал это проявлением душевного недуга. Ни то ни другое объяснение Пери не устраивало.

Чем дольше она размышляла об этом, тем больше укреплялась в мысли, что о своих видениях лучше помалкивать. И хотя таинственные визиты по-прежнему тревожили ее и надолго выбивали из колеи, постепенно она научилась воспринимать их как одну из пусть странных, но неотъемлемых особенностей жизни, вроде черных мушек перед глазами, о которых лучше не задумываться, а просто спокойно принимать их появление. Вот так Дитя Тумана – был он джинном или кем-то еще – поселилось в укромном уголке ее сознания, оставаясь для нее неразрешимой загадкой.

Спустя годы, незадолго до отъезда в Оксфорд, Пери написала в своей заветной книжечке:

Неужели нельзя найти название для того, что не относится к категориям веры и безверия и равно чуждо как чистой религии, так и чистому разуму? Неужели есть только два пути, а третьего, подходящего для таких, как я, не существует? Но как же быть с теми, кого не удовлетворяет выбор лишь из двух возможностей? Я уверена, людей, разделяющих мои чувства, немало. Им всем, как и мне, необходим иной язык. Язык, включающий в себе понятия, которых не существовало прежде…

Аквариум

Стамбул, 2016 год

Только в четверть девятого вечера мать и дочь добрались наконец до особняка на побережье. Балконы с ажурными чугунными решетками, белые мраморные ступени, выложенные мозаикой фонтаны, современные камеры слежения, автоматические ворота, глухой забор с колючей проволокой. Все это напоминало не загородный дом, а крепость, отгородившуюся от всего мира, маленький островок покоя и безопасности. Против возможных нарушителей границы – нищих, воров, уличных торговцев и просто незваных гостей – были приняты все меры предосторожности.

Прижимая к груди раненую правую руку, Пери держалась за руль левой. По пути они остановились у аптеки, и аптекарь, пожилой мужчина с седеющими усами, обработал порез. На его вопрос о том, что случилось, она лишь скупо ответила:

– Резала овощи. Вот что бывает, когда готовишь второпях.

Он рассмеялся. Стамбульские аптекари – это особое мудрое племя. Они никогда не покупаются на ложь, но при этом не добиваются неприглядной правды. Проститутки, побитые клиентами или сутенерами или изувечившие себя сами, жены, отделанные мужьями, водители, пострадавшие в столкновениях, произошедших по их собственной вине, – все они могут смело отправляться в аптеку и выдавать там самые невероятные версии случившегося. Аптекарь не поверит ни слову из их рассказов, но и выводить их на чистую воду тоже не сочтет нужным.

Пери потрогала повязку и поморщилась, увидев, что сквозь бинт проступило алое пятно. Она хотела разбинтовать руку перед тем, как войти в дом, чтобы избежать неприятных вопросов. Но кровь, боль и страх возможной инфекции заставили ее изменить решение.

Как только машина остановилась у ворот, к ним подошел дюжий охранник в темном костюме, благоухающий лосьоном после бритья. Он отвез машину на стоянку, а Пери и Дениз отправились к дому через ухоженный сад с увитыми плющом шпалерами. Легкий ветерок шевелил листву платанов.

– Дорогая, с моей стороны было страшно глупо пуститься в погоню. О чем я только думала? – нарушила молчание Пери.

Здоровой рукой она коснулась плеча дочери так легко, словно девочка была хрустальным сосудом. Сосудом, до краев наполненным злобой и раздражением. Еще недавно они были бесконечно близки, даже придумали собственные тайные знаки, понятные только им одним. Трудно было поверить, что сейчас рядом с ней идет та самая девочка, что прежде до слез хохотала над ее немудреными шутками и хватала мать за руку, когда герои мультфильмов попадали в опасную переделку. Та милая девочка безвозвратно исчезла, оставив вместо себя угрюмую и хмурую незнакомку. Это превращение – по-другому не скажешь – застало Пери врасплох, хотя она прочла кучу статей о том, что пубертатный период у современных подростков, особенно у девочек, наступает все раньше и раньше. Она всегда надеялась, что ее отношения с дочерью будут более близкими и доверительными, чем ее отношения с собственной матерью. В конце концов, разве не к этому мы стремимся всю жизнь: стать лучше своих родителей, дав нашим детям возможность стать лучше, чем мы. Но в результате мы зачастую обнаруживаем, что, сами того не желая, повторяем ошибки предыдущего поколения. Пери знала: злоба нередко маскирует страх.

– Прости, что заставила тебя волноваться, – мягко сказала она.

– Мама, при чем тут мое волнение, – отрезала Дениз. – Тебя могли убить!

Дочь была права. В том темном переулке она могла запросто распроститься с жизнью. Но девочка не знала, что у этого происшествия был и еще один, возможно, даже более вероятный исход: ее мать могла сама убить бродягу.

– Никогда больше не повторю подобной глупости, – заявила Пери, когда они подошли к дому.

– Обещаешь?

– Обещаю, любовь моя. Только прошу, не надо рассказывать об этом папе. Зачем ему лишние переживания.

Дениз эта просьба привела в замешательство, которое длилось всего несколько мгновений.

– Папа имеет право знать, – покачала она головой.

Пери собиралась возразить, но тут массивная дубовая дверь, покрытая затейливой резьбой, распахнулась изнутри. На пороге, приветливо улыбаясь, стояла горничная в черной юбке и белой шифоновой блузке. Из дома доносились голоса, смех и аппетитные запахи. Вечеринка была в самом разгаре.

– Добро пожаловать! Входите, прошу вас!

Горничная говорила с заметным акцентом – возможно, была уроженкой Молдавии, Грузии или Украины, одной из бесчисленной армии иностранок, которые отправились в Стамбул на заработки, оставив детей на попечение родных и обеспечив мужьям возможность ежемесячно получать денежный перевод.

– Зачем ты меня сюда притащила? – громко прошипела Дениз.

– Я же говорила: здесь будет много твоих друзей. Уверена, тебе понравится.

Едва они вошли, Пери сразу увидела мужа, он проталкивался к ним сквозь толпу гостей. Выражение его лица было сердитым и обеспокоенным одновременно. Элегантный темно-коричневый пиджак, накрахмаленная белоснежная рубашка, синий галстук с коричневыми разводами, отполированные до зеркального блеска ботинки – Аднан уделял немало внимания своей внешности. Человек, который сделал себя сам, он вышел из низов и заработал состояние на операциях с недвижимостью. Он всегда любил повторять, что своим успехом обязан только Всемогущему Аллаху. Пери, при всем уважении к энергии и деловой хватке мужа, не могла понять, почему Аллах отдает предпочтение именно ему. Аднан был на семнадцать лет старше жены, и разница в возрасте становилась особенно заметной, когда он сердился или расстраивался и морщины на его лбу, и без того уже достаточно глубокие, проявлялись еще больше.

– Где вы пропадали? Я звонил тебе раз сто!

– Прости, дорогой. Я потеряла телефон, – сказала Пери, стараясь придать голосу безмятежность. – Длинная история, давай не будем об этом сейчас.

– Знаешь, почему мы опоздали, папа? – При виде отца в глазах Дениз зажглись огоньки. – Мама погналась за грабителями!

– Что?

Дениз отбросила со лба прядь волос. От отца она унаследовала длинный нос с небольшой горбинкой и неистребимую самоуверенность.

– Спроси у нее сам, – бросила Дениз, прежде чем подойти к девочке примерно своих лет, которая со скучающим видом бродила в толпе гостей.

Но времени для объяснений действительно не было. Прервав разговор с известным журналистом, к ним уже спешил хозяин дома. Это был коренастый, широкоплечий мужчина с совершенно лысой головой и багровым румянцем завзятого пьяницы. На лице, каждая клеточка которого регулярно подвергалась самым современным методам борьбы с возрастом, не было ни единой морщины. Когда он улыбался, черты его оставались каменными, и лишь уголки губ слегка приподнимались.

– Наконец-то! – пророкотал он.

Его голубые глаза, в которых переливались шаловливые искорки, буквально пожирали Пери.

– Что с вашей рукой? Уверен, вас пытались похитить! Вы сами виноваты. Нельзя быть такой красивой.

Пери улыбнулась, хотя шутка заставила ее побледнеть. Она надеялась, что ни хозяин дома, ни кто-либо другой не станут комментировать состояние ее платья, измятого, порванного у каймы, покрытого пятнами крови и фраппучино. К счастью, пятна крови на ярко-лиловом шелке были не особенно заметны.

– В пути с нами случилось небольшое происшествие, – сообщила она.

– Какое еще происшествие? – нахмурился Аднан.

– Так, пустяки, – прощебетала Пери и тихонько коснулась локтя мужа, давая понять, что от дальнейших расспросов лучше воздержаться. – Какой у вас великолепный дом! – воскликнула она, обернувшись к хозяину.

– Благодарю вас, моя дорогая. К сожалению, этот дом словно кто-то сглазил. Одно несчастье за другим. Сначала лопнули трубы, и весь первый этаж залило водой. Потом молния ударила в дерево, оно упало на крышу и проломило ее, представляете? И все это в течение нескольких месяцев!

– Вам надо повесить в доме назар бонджук[8], – заметил Аднан.

– О, мы придумали кое-что получше. Сегодня к нам приглашен экстрасенс.

– Да что вы! – с наигранным удивлением протянула Пери.

Предмет разговора не слишком занимал ее, но она знала: надо что-то сказать. В последнее время интерес общества ко всякого рода медиумам и прорицателям рос в геометрической прогрессии. Разумеется, повальное увлечение пророками и телепатами коснулось в основном женщин, но и мужчины не остались в стороне. Вероятно, в государстве, где нестабильность всегда являлась нормой, подобное явление было закономерно. На фоне хронической политической неопределенности и отсутствия гласности маги и волхвы, как подлинные, так и фальшивые, выполняли важную социальную функцию, подменяя царившую в обществе неуверенность неким подобием уверенности.

– Все говорят, этот парень обладает поразительной силой, – продолжал хозяин дома. – Он не просто вступает в разговор с джиннами. Он командует ими. И они беспрекословно подчиняются его приказам. Джинны даже отдают ему своих жен, так что у него собрался неплохой гарем! – Произнеся последнюю фразу, хозяин фыркнул, но, заметив, что Пери слушает его без тени улыбки, внимательно на нее посмотрел. – Что случилось? Вид у вас такой, словно вы только что увидели привидение.

Пери невольно отпрянула. Она уже не раз опасалась, что по выражению ее лица люди могут догадаться о ее таинственных видениях, скрытых от посторонних глаз. К счастью, хозяин дома не испытывал ни малейшего желания слушать чей-либо голос, кроме своего собственного.

– Я знаю двух брокеров, которые постоянно консультируются с этим парнем, когда хотят купить акции. Разве это не сумасшествие, по-вашему? Экстрасенсы заправляют делами на бирже. – Он расхохотался. – Это моя жена настояла на том, чтобы его пригласить. Но не стоит ее упрекать. Бедняжка, после той жуткой катастрофы она ночей не спит – боится, что с нашим домом произойдет нечто подобное.

Около полугода назад эта новость попала в передовицы всех газет. Огромный сухогруз, трехсот тридцати пяти футов в длину, шедший под флагом Сьерра-Леоне, из-за поломки руля потерял управление, направился к берегу и вылетел на сушу, врезавшись в старинный особняк на набережной. В результате бедствия обрушилась обращенная к морю стена и великолепный балкон на южном фасаде здания.

Когда-то на этом балконе, относящемся к последнему веку Османской империи, кайзер Вильгельм II пил чай в обществе паши, известного своими непомерными амбициями и преклонением перед культурой и воинской мощью Германии. Паша распространил слух, что на самом деле кайзер является мусульманином – якобы сразу после рождения, прежде чем приложить младенца к материнской груди, ему прошептали на ухо начальные строфы Корана. С тех пор кайзер, подлинное имя которого Хаджи Вильгельм, является верным другом и неутомимым защитником ислама, и посему долг Османской империи – вступить в войну на стороне Германии.

Впоследствии на том же самом историческом балконе свел счеты с жизнью молодой наследник турецкого престола. Несчастный юноша без памяти влюбился в русскую балерину, эмигрировавшую в Стамбул после большевистской революции. Поняв, что ему никогда не удастся убедить семью принять его возлюбленную, он решил пустить себе пулю в лоб. Пуля, пройдя сквозь мозг и продырявив череп, вышла у него за левым ухом и вонзилась в стену, где оставалась нетронутой в течение трех десятилетий.

Особняк на набережной был свидетелем взлета и падения национальных героев, расцвета и упадка империи, расширения и сжатия границ. Он видел, как мечты превращаются в пыль. Но никогда за всю его богатую событиями историю здание не таранило судно. Нос сухогруза пробил стену, уничтожил картину Фахронисы Зейд и каким-то чудом остановился возле канделябра из муранского стекла. Сейчас в память о том дне с канделябра свисает миниатюрный игрушечный кораблик, дающий гостям возможность вновь и вновь вспоминать подробности этой невероятной истории.

– О, вот и вы! Мы уже боялись, что вы не приедете! – раздался женский голос за спиной Пери.

Это была жена хозяина. Она только что вышла из кухни, где отдавала распоряжения повару. На ней было изумрудно-зеленое коктейльное платье от модного дизайнера, с воротником стойкой спереди и вырезом до талии на спине. На пальце сверкало кольцо с изумрудом, огромным, как яйцо ласточки. Губы покрывал толстый слой алой помады, волосы были зачесаны назад и собраны в узел, такой тугой, что Пери невольно пришла на память козлиная кожа, натянутая на дарбуку[9].

– Пробки… – пробормотала Пери, целуя хозяйку в обе щеки.

Пробки на дорогах были универсальным оправданием для любых опозданий. Это магическое слово снимало все вопросы и недоумения. Посмотрев на лица хозяина и хозяйки, Пери с облегчением убедилась, что магия сработала и на этот раз. Они сочли объяснение вполне убедительным, в отличие от ее мужа. Ну что ж, с ним она поговорит позже.

– Не волнуйтесь, голубушка. Мы все знаем, что творится на дорогах! – пропела хозяйка и скользнула по платью Пери оценивающим взглядом, от которого, несомненно, не ускользнуло ни одно пятнышко.

– Я не успела переодеться, – сообщила Пери.

Под этим пронзительным взглядом она чувствовала себя раздетой, но в то же время, откровенно говоря, испытывала чувство, близкое к удовлетворению. Приятно было хотя бы слегка шокировать публику на этом параде сокрушительно дорогих нарядов и дизайнерских сумочек.

– Расслабьтесь, вы среди друзей, – улыбнулась хозяйка. – Но если хотите, я с удовольствием одолжу вам одно из моих платьев.

Пери представила, как проливает на шикарный наряд томатный соус. Учитывая, что сегодня явно был не ее день, подобное развитие событий казалось весьма вероятным.

– Спасибо, но я лучше останусь в своем, – покачала она головой.

– Вам надо подкрепиться! – предложила хозяйка. – Наверняка вы умираете с голоду.

– Принести вам выпить? – подхватил ее муж. – Белого? Красного?

– Вы очень добры. Но сначала я загляну в дамскую комнату, – ответила Пери.

Вслед за горничной она прошла вглубь особняка, ощущая, что взгляд мужа вот-вот просверлит дыру у нее в спине.

* * *

В дамской комнате Пери заперла дверь и, чувствуя себя совершенно вымотанной, уселась на крышку унитаза. Несколько раз вдохнула полной грудью, помассировала виски кончиками пальцев. У нее не было ни сил, ни желания выходить из своего убежища и общаться со всеми этими людьми; тем не менее она знала, что уже очень скоро ей придется это сделать. Если бы только можно было выскользнуть через окно туалета и убежать прочь от всех.

Она осторожно сняла повязку с раненой руки. Ножевой порез тянулся через всю ладонь, но был неглубок, так что зашивать его не требовалось. И все же при каждом движении он сильно болел и начинал кровоточить. Глядя на сочившуюся кровью рану, Пери невольно содрогнулась. Только теперь она наконец поняла, какой опасности подвергалась. Во рту у нее пересохло. Она вновь забинтовала руку.

Встав, чтобы умыться, она в изумлении застыла. Подножием для раковины служил огромный морской аквариум с десятками экзотических рыбок всех оттенков желтого и красного – цветов любимой футбольной команды хозяина. Все знали, что он рьяный болельщик, имеет на стадионе собственную ложу и при всяком удобном случае фотографируется с футболистами. Он даже намеревался когда-нибудь стать президентом клуба и для достижения этой цели плел сложную сеть тайных интриг.

Пери с завистью наблюдала за рыбками, которым было уютно и спокойно в их искусственном мирке, надежно защищенном от всех бурь и опасностей. По обеим сторонам раковины стояли две большие серебряные чаши с пушистыми полотенцами для рук, скатанными безупречными валиками. Повсюду на полу были расставлены зажженные свечи, язычки пламени чуть подрагивали, сладкий, слегка приторный аромат щекотал ноздри. К аромату свечей примешивался синтетический запах моющего средства, напомнивший ей о клее, который вдыхал бродяга.

Внезапно ее охватило неодолимое желание совершить какой-нибудь неожиданный и дерзкий поступок. Ей хотелось разбить аквариум и посмотреть, как рыбки будут биться в луже воды посреди осколков. В предсмертных судорогах они станут хватать ртом воздух и колотить хвостом по мраморному полу. Некоторые выскользнут в коридор и окажутся под ногами гостей, свет канделябров будет играть на их чешуйках, потом они доберутся до задней двери, пересекут террасу, и в тот момент, когда смерть покажется им неизбежной, их накроет морская волна. Море примет их как родных, их встретят старые друзья и родственники, которые все это время оставались дома, где все так скучно и привычно.

Путешественницы поведают домоседам, каково это – жить в большом аквариуме, тоскуя о беспредельности морского простора, но зато не ведая забот о пропитании. Вскоре домашние рыбки, утратившие всякую осмотрительность и разучившиеся избегать опасностей, станут добычей морских хищников. И все же они насладятся минутами свободы – блаженством, за которое можно отдать долгие годы в неволе.

Если бы только у нее был молоток… Порой собственные фантазии пугали ее.

За завтраком

Стамбул, 1990-е годы

Несчастье, произошедшее с Умутом, подобно факелу, внесенному в темную комнату, высветило все ошибки и изъяны, которые члены семьи Налбантоглу скрывали не столько от других, сколько от самих себя. Теперь, когда Умут оказался в тюрьме, в жизни каждого из них зияла огромная дыра, но они упорно делали вид, что ее не существует. То, что Менсур после ареста сына стал пить еще больше, было простым совпадением; то, что щеки Сельмы пожелтели и ввалились от усиленных постов и молитв, которым она предавалась ночи напролет, ровным счетом ничего не значило.

Сны Пери становились все беспокойнее, все чаще она просыпалась от собственного крика. Спала она теперь при свете. Вычитав, что янтарь отгоняет злых духов, она стала держать у кровати янтарные бусы. Ничего не помогало. В страшных снах она видела школы, больше похожие на тюрьмы, и надзирателей, отчего-то очень напоминавших ее отца и мать. Ей снилось, что ее арестовывают за преступление, которого она не совершала, и теперь она сидит в застенках, покрытая собственными испражнениями и личинками мух, с обритой наголо головой. После таких кошмаров она просыпалась с бешено бьющимся сердцем и долго еще не могла понять, где находится.

Менсур очень изменился. Тот человек, который любил в душевной компании друзей петь грустные баллады или предаваться жарким политическим спорам, исчез безвозвратно. Теперь он предпочитал пить в одиночестве, и самыми верными его собутыльниками стали тишина и безмолвие. Он был так силен и крепок, что тело его не выказывало каких-либо внешних признаков недомогания, за исключением разве что кругов под глазами, темных полумесяцев на бледном небе.

Но вскоре произошло неизбежное. По утрам Менсур стал просыпаться в поту, мучился от ломоты во всем теле и выглядел таким изможденным, словно во сне ворочал камни. Начались частые приступы тошноты. Пытаясь скрыть дрожь, сотрясавшую все его тело, он старался держаться в стороне, ни с кем не разговаривая, или же, наоборот, вдруг начинал говорить слишком много, словно не мог остановиться. Руководство компании, в которой он работал, приняло решение отправить его на пенсию раньше срока, так как он явно не мог больше выполнять свои обязанности. Выйдя на пенсию, Менсур, к большому неудовольствию жены и младшего сына, теперь почти всегда находился дома. Томимый неясной тревогой и страхом, раздражительный и гневливый, он напоминал огромную империю, границы которой со всех сторон осаждали враги; на востоке ему приходилось отражать атаки жены, на западе – выпады Хакана. На всех фронтах он терпел поражение.

Отец и сын ругались постоянно, непримиримо и яростно. В стремлении перекричать один другого они наполняли кухню своими громкими голосами, выплескивая друг на друга безжалостные обвинения, похожие на мертвых рыб, которые всплывают на поверхность воды после взрыва динамита. Размолвки вспыхивали по самым ничтожным поводам – замечания насчет безвкусной рубашки или громкого чавканья за едой, – но истинные причины ссор таились гораздо глубже.

Сельма неизменно принимала сторону сына. Его интересы она отстаивала куда горячее, чем свои собственные. Порой она напоминала разъяренную орлицу, защищавшую своего птенца от коварного хищника. Двое сражались против одного, и это обстоятельство вынуждало Пери восстанавливать справедливость и принимать сторону отца. Честно говоря, она не стремилась к победе. Все, чего она хотела, – добиться прекращения огня. Облегчить боль, которую испытывали все участники этой битвы.

Вскоре Хакан, который никогда не видел смысла в хорошем образовании, сообщил, что исключен из университета. Возвращаться в этот «чертов хлев» у него нет ни малейшего желания, заявил он. К большому огорчению родителей, он поставил на учении крест и, не успев открыть ларец своего разума, навсегда запер его на замок. Сам Хакан, казалось, был не слишком удручен случившимся, но взгляд его исполнился отвращения и к жизни, и к тем, по чьей милости она складывалась так неудачно.

После исключения из университета Хакан стал приходить домой лишь затем, чтобы поесть, переодеться и немного поспать. Безвольный и лишенный цели, словно воздушный шарик, подхваченный ветром, он сменил несколько мест работы, но нигде не добился успеха. Наконец ему нашлось занятие у каких-то приятелей, которых он называл Братьями. Эти люди высказывали весьма резкие суждения об Америке, Израиле, России и странах Ближнего Востока. Им повсюду мерещились заговоры и происки тайных обществ. Друг друга они приветствовали, соприкасаясь лбами и произнося разные высокопарные слова – «честь», «верность», «справедливость». Попав в их компанию, Хакан оказался прилежным учеником, быстро усвоившим чужие взгляды. Пафос и пессимизм новых знакомых пришлись ему по душе. С помощью Братьев он устроился в одну из газет ультранационалистического толка. Удручающе несведущий во всем, что касалось грамматики и правописания, он, как выяснилось, обладал даром острого слова и умением разжигать страсти. Взяв псевдоним, он начал вести колонку, обличительный запал которой возрастал от номера к номеру. Каждую неделю Хакан разоблачал очередных предателей – евреев, армян, греков, курдов, алевитов. Все они подобны гнилым яблокам, которые, если вовремя не выбросить их из корзины, заразят здоровые, утверждал он. Нет ни одной этнической группы, которой турки могут доверять, за исключением самих турок. Национализм подошел его состоянию, как костюм, сшитый на заказ. Теперь Хакан гордился тем, что принадлежит к лучшей нации, избранной расе, и готов был совершать великие деяния во славу своего народа. Как и положено истинному турку, он чувствовал себя сильным, непреклонным и непобедимым. Наблюдая за преображением брата, Пери пришла к выводу, что человеческий эгоизм достигает особенно гигантских размеров, если его питает иллюзия полного самоотречения.

– Думаешь, только один из твоих сыновей сидит в тюрьме? – как-то спросил Хакан отца во время очередной стычки за завтраком. – В этом доме я тоже чувствую себя узником. Умуту еще повезло. По крайней мере, он не слышит каждый день твоих идиотских разглагольствований.

– Ты считаешь, твоему брату повезло, подонок несчастный?! – рявкнул Менсур.

Голос его дрожал еще сильнее, чем руки.

Пери слушала, потупив голову и уставившись на скатерть. Ей казалось, эти семейные разборки подобны снежному обвалу: одно злое слово влечет за собой множество других, превращаясь в лавину, сметающую все на своем пути.

– Оставь мальчика в покое. Он еще так молод, – вступилась за сына Сельма.

– Не настолько молод, чтобы сидеть у отца на шее, – возразил Менсур. – Тем не менее он предпочитает жить на мои деньги.

– Так ты меня куском попрекаешь? Хорошо, я больше не буду есть твой хлеб. – Хакан в ярости швырнул об стену пустую тарелку, которая разлетелась на мелкие осколки. – Да и кому приятно сидеть за одни столом с алкоголиком?

Никогда прежде это слово не произносилось в их доме. Назвать главу семьи алкоголиком было немыслимо. Невозможно. Но теперь слово прозвучало, и исправить уже ничего было нельзя. Хакан, не в силах вынести потрясенного молчания, воцарившегося за столом, выбежал из кухни.

Сельма разразилась слезами. Между всхлипываниями она громко причитала:

– На нас лежит проклятие. На всей нашей семье. Да, мы прокляты, и помочь этому нельзя.

Несчастье, случившееся со старшим сыном, было предупреждением, которое послал им Аллах, заявила она. Но они не обратили на послание небес никакого внимания, и теперь на их головы обрушатся новые бедствия.

– В жизни не слышал большей глупости! – отрезал Менсур. – С какой стати Бог решил извести семью Налбантоглу? Уверен, у Него есть дела поважнее.

– Мы все в руках Аллаха. Он хочет научить нас уму-разуму. Хочет преподать нам… преподать тебе… важный урок.

– И что же это за урок такой?

– Ты должен осознать, что живешь неправильно, – всхлипнула Сельма. – Пока ты этого не сделаешь, в нашей семье не будет мира.

– Неужели ты веришь, что арест Умута угоден Богу? – выпрямившись на стуле, процедил Менсур. – Веришь в то, что Бог учит людей уму-разуму с помощью тюрем и пыток? Судя по всему, женщина, с твоей головой что-то не в порядке. Или же, провалиться мне на этом месте, что-то не в порядке с твоим Богом.

– Товбе, товбе[10], – пробормотала Сельма.

В надежде смягчить гнев Аллаха, Сельма всячески ограничивала себя в пище, днями напролет, а то и неделями довольствуясь лишь хлебом, водой, кислым молоком и финиками. Она добровольно шла на эти жертвы, истово веря, что такой безыскусной платой сможет договориться с Всемогущим. По ночам она почти не спала, предаваясь двум занятиям, которые ее успокаивали: молитве и уборке. Лежа в постели, она замечала, что мебель покрывает тонкий слой пыли. Она слышала, как в комоде копошатся термиты, поедая древесину, и удивлялась, что все прочие так глухи. Смешав уксус, лимонный сок и соду с толченым аспирином, Сельма принималась за работу – скребла, мыла, терла. Весь дом насквозь пропитался запахом ее самодельной моющей смеси.

Руки она мыла так часто и с таким рвением, что запах антисептиков намертво впитался в них, а из трещин на коже иногда текла кровь, от чего она боялась заразиться еще сильнее и терла руки еще яростнее. Чтобы скрыть их удручающее состояние, она стала носить черные перчатки. Хиджаб и длинное, почти до пят, свободное платье тоже были черными. Как-то вечером Сельма и Пери возвращались с базара. Пери шла чуть впереди и, оглянувшись, не сразу разглядела мать – Сельма полностью слилась с ночной тьмой.

Менсур, которого наряд жены приводил в ужас, не желал, чтобы их видели вместе. По магазинам они теперь ходили порознь. Новый облик Сельмы выражал все то, что он ненавидел и презирал, против чего всегда боролся. Религиозное мракобесие. Уверенность в том, что их путь самый правильный, только потому, что они впитали эту религию с молоком матери и покорно приняли то, чему их учили, не задавая вопросов. Как можно говорить о превосходстве своей веры над остальными, когда о других культурах, философах, другом образе мысли, наконец, они знают так мало, если вообще что-нибудь знают?

Что касается Сельмы, то во внешности и манерах Менсура ее бесило буквально все: снисходительное пренебрежение, светившееся в его взгляде, авторитарность его тона, гордая складка, залегшая у рта. Поразительно, насколько надменны все эти безбожники. С какой легкостью они отбрасывают многовековые традиции, как непомерно их самомнение, позволяющее им ставить себя выше общества. Как они могут считать себя просвещенными людьми, когда о культуре и вере собственного народа знают так мало, если вообще что-нибудь знают?

Вздрагивая при мысли о каком-либо общении, муж и жена жили в одном доме, словно не замечая друг друга. Недостаток любви оба компенсировали избытком ненависти.

Пери меж тем нашла утешение в чтении. Рассказы, романы, стихи, пьесы – она глотала все, что удавалось добыть в небогатой школьной библиотеке. Когда ничего другого не осталось, она принялась за энциклопедию. Прочла ее от корки до корки и узнала множество вещей, которые не имели никакого отношения к ее нынешней жизни, но, как она надеялась, могли пригодиться ей в будущем. Впрочем, знай Пери наверняка, что от полученных знаний никакого толку не будет, это не отвадило бы ее от чтения, ставшего для нее единственной страстью.

Книги были полны настоящей жизни. Книги приносили свободу. Находиться в мире вымысла было куда приятнее, чем в реальности. По выходным Пери сидела в своей комнате и проглатывала один взятый на время роман за другим, поддерживая силы лишь семечками и яблоками. Она выяснила, что ум, как и мускулы, необходимо тренировать, постоянно увеличивая нагрузку. Не удовлетворенная механической зубрежкой, к которой приучали в школе, она разработала собственные методы запоминания и с легкостью заучивала латинские названия растений, строфы английских поэтов, даты войн, мирных соглашений и новых войн, которыми так богата история Османской империи. Пери твердо вознамерилась во что бы то ни стало преуспеть по всем предметам: от литературы до математики, от физики до химии. Школьные дисциплины представлялись ей чем-то вроде экзотических птиц, которые сидят в разных клетках, придвинутых вплотную друг к другу. Нужно просто проделать в решетках отверстия так, чтобы птицы могли перелетать из клетки в клетку, часто думала она. И литература, и физика, и философия много выиграли бы, если бы начали водить друг с другом компанию. Кто решил, что они должны существовать независимо?

Разумеется, подобная одержимость учебой не могла не сказаться на отношениях с одноклассниками. Вскоре она осознала, что ее окружают всеобщее отчуждение, зависть и неприязнь. Это обстоятельство ее ничуть не опечалило. Подобно всем членам семьи Налбантоглу, она питала природную склонность к одиночеству. Ей было наплевать, что одноклассники дразнят ее зубрилой, что девочки не приглашают ее на свои дни рождения, а мальчики – в кино. В жизни для нее имело смысл лишь то, что освещал свет разума, или высокие идеалы любви. Вечеринки с танцами и походы в кино ее никогда не привлекали.

Как и все изгои, Пери вскоре обнаружила, что не одинока. В каждом классе всегда есть несколько учеников, которые, по разным причинам, не находят общего языка со сверстниками. Друг друга они всегда различают безошибочно. Став для всех остальных неприкасаемыми, они просто вынуждены познакомиться поближе. Были такие дети и в школе Пери. Мальчик-курд, над которым смеялись из-за его акцента. Девочка, у которой росли волосы на лице. Еще одна девочка из младшего класса, которая так нервничала на экзаменах, что не могла контролировать свой мочевой пузырь. Мальчик, чья мать, по слухам, была проституткой. Все они стали для Пери хорошими друзьями. Но самыми лучшими спутниками для нее по-прежнему оставались книги. Мир вымысла был ее домом, ее родиной, ее убежищем, ее защитой.

Упорные занятия не замедлили дать свои плоды: каждую четверть Пери снова и снова становилась лучшей ученицей в классе. Если ей требовалось подпитать веру в себя, она бежала к отцу. Менсур, узнавая об успехах дочери, всегда реагировал одинаково.

– Учись, душа моя, – говорил он. – Образование – вот единственное, что может нас спасти. Ты гордость нашей горемычной семьи, но я очень хочу, чтобы ты училась на Западе. В Европе много прекрасных университетов, и все же лучше Оксфорда ничего нет. Там ты станешь по-настоящему образованным человеком. А потом вернешься домой. Только такая молодежь, как ты, умная и образованная, может изменить судьбу этой усталой страны.

Когда-то в юности Менсур познакомился со студентом Оксфорда, бледнокожим хиппи, все имущество которого умещалось в потрепанном рюкзачке, и проникся к нему внезапной симпатией. Студент собирался в одиночестве пересечь Турцию на велосипеде. Он сообщил Менсуру, что держит все деньги в носке, чтобы обмануть карманников и гостиничных воришек. Опасаясь, что этот наивный иностранец попадет в беду, Менсур решил отправиться вместе с ним. Вдвоем они пересекли на велосипедах Анатолийский полуостров, после чего рыжеволосый британец направился в Иран. Больше Менсур о нем никогда не слышал. Но, взглянув на родную страну глазами западного человека, он испытал мучительную растерянность, о которой так и не смог забыть. Он впервые понял, что иностранцы воспринимают их жизнь совсем не так, как они сами. То, что привычно и нормально для них, вовсе не обязательно должно быть принято остальными так же. Он впервые понял, что есть и «другой мир». И теперь он хотел, чтобы его дочь получила образование именно там. Это было самое страстное его желание. Он верил, что Пери и еще сотни подобных ей молодых людей, образованных, энергичных, свободомыслящих, сумеют вырвать эту страну из плена многовековой отсталости.

Она понимала, что некоторые дочери приходят в этот мир для того, чтобы воплотить в жизнь мечты отцов. Даже если для этого им придется спасать отечество.

Танго с Азраилом

Стамбул, 1990-е годы

В то лето, когда Пери исполнилось одиннадцать, ее мать решила исполнить свою давнюю мечту и совершить паломничество в Саудовскую Аравию. Ее старший брат по-прежнему сидел в тюрьме, второй пропадал неизвестно где. На время отсутствия Сельмы отец и дочь были предоставлены сами себе. Они сами готовили себе еду (на обед кюфта с жареной картошкой, на ужин кюфта с макаронами), сами мыли посуду (просто обдавали горячей водой) и смотрели телевизор сколько душе угодно. Такая жизнь очень напоминала каникулы, только была еще лучше.

Как-то раз Пери проснулась от ноющей боли в животе. Все эти кюфты и макароны все-таки дали о себе знать, решила она и с сожалением подумала, что придется, видимо, предложить отцу сменить их рацион. Но когда она пошла в туалет, ее ждал неприятный сюрприз: пятна на белье. Хотя они и были слишком темными, она знала, что это кровь. Мать предупреждала ее, что это может случиться, и велела быть очень осторожной с мальчиками. «Не позволяй им прикасаться к тебе!» – говорила она. Но Пери не ожидала, что это будет так скоро. В школе она иногда слышала, как девочки постарше жалуются друг другу. «Тетя снова приехала!» – говорили они беспечно. Или спрашивали у подруг: «Посмотри, у меня все в порядке сзади?» Одна девочка из класса Пери тоже похвасталась, что у нее уже начались месячные, но все знали, что она лжет. Таким образом, среди ровесников Пери стала первой. За прошедший год она очень сильно выросла и развилась физически, хотя и пыталась это скрыть. Ей довольно часто говорили о ее привлекательности, и в конце концов она поверила, что люди именно так ее и воспринимают. Сама она оценивала свою внешность весьма критически. Ей бы очень хотелось, чтобы волосы у нее были не светло-каштановыми, а черными как смоль и прямыми, как струны, без этих дурацких кудряшек. И вообще, она предпочла бы появиться на свет мальчиком. Хотя не известно, стала бы ее жизнь легче, будь она третьим сыном Налбантоглу.

Она нашла старую чистую простыню и разрезала ее на полоски. Если расходовать бережно и разумно, их хватит надолго, и ей не придется ничего говорить матери. Тряпки можно выстирать, высушить и использовать вновь, как делают многие женщины в этой стране. Она будет скрывать, что повзрослела слишком рано, до тех пор, пока ей не исполнится четырнадцать – этот возраст Пери считала наиболее подходящим для первых месячных. Видно, Бог допустил небольшую ошибку в своих расчетах. Придется ее исправить.

Две недели спустя вернулась Сельма, похудевшая и загоревшая дочерна. Опустившись на диван, она принялась рассказывать о своем путешествии в Мекку, слова неслись вскачь, обгоняя друг друга, – в точности так, как сделали бы стоявшие на полке фарфоровые лошадки, если бы им вдруг довелось ожить.

– В прошлом году из-за давки в пешеходном переходе погибло больше тысячи паломников, – сказала она. – Теперь власти приняли меры предосторожности. Но предотвратить болезни они не в состоянии. Я заболела так тяжело, что уже собиралась умереть. Прямо там, на Святой земле.

– Хорошо, что этого не случилось и ты благополучно вернулась домой, – вставил Менсур.

– Слава Аллаху, я дома! – вздохнула Сельма. – Но если бы я умерла, меня похоронили бы в Медине, недалеко от могилы Пророка, да пребудет душа его в мире.

– Зато стамбульские кладбища расположены на холмах, откуда открывается прекрасный вид, – усмехнулся Менсур. – И туда прилетает свежий морской ветер. Если бы ты лежала в земле Медины, то стала бы удобрением для какой-нибудь финиковой пальмы. А в Стамбуле выбор куда больше. Может, над тобой вырастет клен, может, липа, может, мастиковое дерево. Лучше всего, конечно, жасмин. Будешь купаться в его чудесном аромате.

Сельму передернуло от слов мужа, словно они были раскаленными угольками, опалившими ее кожу. Пери, опасаясь, что между родителями вспыхнет очередная ссора, поспешила вмешаться.

– Что у тебя в чемодане, мама? – спросила она. – Ты нам что-нибудь привезла?

– Я привезла вам всю Мекку, – последовал ответ.

Пери и Менсур оживились, лица их просияли, как у детей в ожидании подарков. Один за другим Сельма вынимала из чемодана пакеты и разворачивала их. Финики, мед, мисвак, одеколон, коврики для молитвы, четки, мускус, головные платки и замзам[11] в крошечных бутылочках.

– Откуда ты знаешь, что это святая вода? – не удержался Менсур. – Кто проверял ее на святость? Может, тебе всучили обычную воду из-под крана.

Сельма схватила бутылочку, открыла ее и осушила одним глотком:

– Это чистейший замзам! А вот твоя душа покрыта грязью.

– Не буду спорить, – пожал плечами Менсур.

Пери тем временем вынула из чемодана большую коробку:

– А здесь что, мама?

В коробке оказались настенные часы в форме мечети, с висячим маятником и минаретами по обеим сторонам. Сельма объяснила, что их можно настроить так, чтобы они отмечали время молитвы в тысяче городов по всему миру. Долго не раздумывая, она повесила часы на гвоздь в гостиной так, чтобы они смотрели в сторону Мекки, и как раз напротив портрета Ататюрка.

– Мне не нужна мечеть под крышей моего дома, – заявил Менсур.

– Вот как? Но ведь я живу под одной крышей с неверным, и ничего, – возразила Сельма.

– Не вводи меня в грех. Если бы ты не купила эти часы, я не стал бы богохульствовать. Убери их немедленно!

– Не уберу! – взвизгнула Сельма. – Я их выбрала, заплатила за них и тащила всю дорогу со Святой земли. Это притом, что сил у меня после болезни почти не осталось. Не забывай, теперь я хаджи. Прояви хоть какое-то уважение!

Пери впервые услышала, как мать кричит на отца. В течение многих лет эта женщина выражала свое недовольство либо угрюмым молчанием, либо язвительными, но едва слышными словами. И вот наконец она взорвалась. Часы остались в гостиной, но, по соглашению, не удовлетворившему ни одну из сторон, они не били, указывая время молитвы.

Остаток дня Менсур провел в глубоком унынии. Вечером на несколько часов отключили электричество. За стол Менсур уселся раньше обычного, как всегда, с бутылкой ракы. С одной стены на него смотрел Ататюрк, на другой тикали часы-мечеть. Переменчивый свет свечи бросал тени на его бледное лицо. Осушив первый стакан ракы, Менсур сказал, что плохо себя чувствует. Он прижал руку к сердцу, словно приветствуя невидимого друга, склонил голову набок и потерял сознание.

Это был сердечный приступ.

Пери знала, что до конца дней ей не суждено забыть той жуткой ночи. В оцепенении она смотрела на отца, внезапно превратившегося в безжизненный манекен. Его голова со стуком упала на стол. Соседи, прибежавшие на крики Сельмы, уложили его на диван. Потом приехала «скорая». Менсура положили на носилки, отнесли в машину, которая с завыванием помчалась в клинику. Вскоре Менсур оказался в отделении интенсивной терапии, в окружении каких-то загадочных приборов, издающих тревожное пиканье. Все это время Пери думала только об одном: неужели Аллах наказал ее отца за неверие и богохульство? Вопрос был таким мучительным, что она не могла задать его вслух и терзалась молча. Конечно, можно было обратиться к матери, тихонько плакавшей рядом, но Пери догадывалась, какой ответ даст Сельма, и заранее страшилась его. Неужели Аллах поступает с людьми так жестоко и коварно? Сначала позволяет богохульствовать и отпускать кощунственные шутки сколько душе угодно, а потом предъявляет счет. Аллах словно выжидает, пока человек не согрешит столь тяжко, что Он сможет обрушить на него всю мощь своего гнева. Выходит, Промысел Господень – не что иное, как жестокая месть, замаскированная под высшую справедливость?

И еще одна мысль, тревожная и неотступная, мучила ее. В глубине души она не сомневалась, что сердечный приступ отца каким-то неведомым образом – точнее, сложной цепью причинно-следственных связей, опутавшей Вселенную, – связан с ее месячными. Почему они начались у нее так рано, да еще в отсутствие матери? Она попыталась стать главной женщиной в доме, и это было непростительно. Теперь она не сомневалась: чем быстрее она будет взрослеть, тем скорее умрет отец.

Пери и Сельма сидели на потертом диване в комнате для посетителей, бледный свет луны, проникавший в окно, поглощался навязчивым сиянием флуоресцентных ламп. Телевизор был включен, но без звука. На экране женщина в красном платье с блестками крутила колесо рулетки, которое, к ее великому разочарованию, остановилось на слове «банкрот». Ведущий, упитанный мужчина с пушистыми усами, и единственный зритель, который смотрел телевизор, радостно засмеялись.

– Пойду помолюсь, – сказала Сельма.

– Можно мне с тобой?

Сельма пристально взглянула на дочь. Казалось, она ждала этого вопроса.

– Будет очень хорошо, если мы помолимся вместе. Молитвы детей быстрее доходят до Бога.

Пери кивнула, как и подобает почтительной дочери. За исключением нескольких коротких молитв, зазубренных в школе, настоящий намаз она никогда не совершала, потому что во всех вопросах, связанных с верой, была заодно с отцом, а Менсур, в отличие от своей супруги, молился кратко и без особых церемоний. Он редко употреблял слово «Аллах», предпочитая слово «Танри»[12], имевшее более светское звучание. Теперь Пери решилась встать на сторону матери. Для того чтобы спасти жизнь отца, она была готова на все, даже на то, чтобы предать его.

В туалете они произвели ритуальное омовение: умыли лица, вымыли руки и ноги, прополоскали рты. Вода была ледяная, но Пери стоически перенесла все необходимые приготовления к разговору с Богом. Молельных комнат в этом крыле больницы не было, и они вернулись в комнату для посетителей. Телевизор по-прежнему работал, женщина в красном платье с блестками по-прежнему вращала колесо, не утратив надежды на выигрыш.

Вместо молельных ковриков они расстелили на полу свои теплые кофты. Пери в точности повторяла все действия матери. Сельма скрестила руки на груди, то же самое сделала Пери. Сельма опустилась на колени и наклонилась, коснувшись лбом пола; то же самое сделала Пери. Только вот была одна существенная разница. Губы матери беспрестанно двигались, губы дочери оставались неподвижными. Вскоре ее осенило, что так она вряд ли угодит Богу. Безмолвная молитва подобна конверту без письма. Никто, и Бог в том числе, не обрадуется, получив пустой конверт. Значит, она должна что-то сказать. Поразмыслив, Пери горячо зашептала:

– Дорогой Аллах! Мама говорит, что Ты все время смотришь на меня. Конечно, я благодарна Тебе за такое внимание, но все-таки это как-то жутковато, и мне бы очень хотелось хоть иногда оставаться одной. Мама говорит, Ты слышишь все, что я говорю, даже то, что я говорю молча, только себе самой. Тебе известны все мои мысли. Тебе известно все, что уже случилось, и то, что должно случиться. Скажи, Ты видел Дитя Тумана? Никто не видит его, кроме меня. И кроме Тебя, я в этом уверена. Знаешь, что я думаю? У нас, людей, глаза маленькие, для того чтобы моргнуть, нам нужно меньше секунды. А у Тебя глаза огромные. Тебе для того, чтобы моргнуть, нужен целый час. Может, в это время Ты и не видишь моего папу. Когда я сержусь, папа всегда говорит мне: «Ты уже не маленькая и должна уметь прощать». Если Ты сердишься на папу, пожалуйста, прости его и сделай так, чтобы он выздоровел. Он очень хороший. Прошу, моргай всякий раз, когда мой папа совершает грех. Обещаю, я снова стану молиться и буду молиться каждую ночь, пока я жива. Аминь.

Стоя на коленях, Пери заметила, что мать повернула голову сначала направо, потом налево и провела руками по лицу. Девочка в точности скопировала все эти движения. У нее было такое чувство, что она запечатывает конверт, содержащий письмо к Аллаху.

На следующий день Менсур уже сидел на кровати в подушках, болтая с навестившими его друзьями. Через несколько дней его выписали из больницы, предварительно вшив ему электрокардиостимулятор и выдав счет на круглую сумму. Врачи настоятельно советовали ему бросить пить и избегать стрессов, словно стресс был докучливым родственником, которого можно просто не приглашать на обед. Все предостережения Менсур пропускал мимо ушей. После того как он станцевал танго с Азраилом, ангелом смерти, ему нечего больше бояться, заявил он.

Еще долго в ночных кошмарах ее преследовало это жуткое видение: отец, отплясывающий какой-то дикий танец со скелетом, который внезапно оказывался его собственным.

Стихотворение

Стамбул, 2016 год

Стоя в шикарной ванной, Пери смотрела на свое отражение в зеркале. Маска невозмутимости, которую она сохраняла ради дочери, слетела. Взгляд ее был полон тревоги и растерянности. Одиночество рыбок в аквариуме вдруг напомнило ей героев комиксов, выброшенных на необитаемый остров без всякой надежды на спасение. А разве она сама не такая же пленница? Сможет ли она убежать от своих ежедневных привычек, давних знакомств, обязательств и пристрастий? Выйти из налаженной колеи? Человека, решившего изменить свою жизнь, ожидает слишком много трудностей. Мы, словно узники, привязываемся к своей тюрьме.

Из-за двери донесся хохот. Хозяин дома рассказывал что-то смешное, его зычный голос заполнял собой все вокруг. Смысл шутки Пери не уловила, но, судя по реакции, она была весьма фривольного свойства.

– Ах вы, мужчины! – раздался женский голос, скорее игривый, чем укоряющий.

Пери сжала губы. Да, она была не из тех женщин, которые с такой легкостью и кокетством произносят подобные фразы при всех.

Будь то мужчины или женщины, ее всегда привлекали люди с непростым прошлым, следами перенесенного страдания в глазах и душевными ранами, невидимыми жестокому миру. В дружбе она умела быть искренней и верной, не жалела ни времени, ни сил для тех немногих избранных, к которым проникалась симпатией. Со всеми прочими, что составляли в обществе подавляющее большинство, она очень быстро начинала скучать. Скука порождала желание убежать, избавиться от ненужного собеседника, от пустого разговора, от тягостной ситуации. Она предчувствовала, что сегодня, на этом буржуазном обеде, скука вновь станет ее верной спутницей. Есть только один способ отделаться от этого тоскливого компаньона – затеять незаметную для других игру, правила которой ведомы лишь ей одной.

Пери торопливо побрызгала в лицо водой. Неплохо было бы подправить макияж, но губная помада погибла под каблуком бродяги, а тени для век валялись на земле в темном переулке. Наскоро причесав волосы пальцами, она снова взглянула на свое отражение. Из зеркала на нее смотрело бледное лицо, испуганные глаза по-прежнему выдавали душевное смятение. Пери открыла дверь и с удивлением увидела дочь.

– Папа волнуется. Спрашивает, где ты.

– Мне нужно было привести себя в порядок. А что ты ему сказала?

– Ничего, – пожала плечами Дениз.

– Спасибо, солнышко. Идем к папе.

– Подожди. Ты забыла это, – сказала Дениз, протягивая руку. Пери сразу поняла, что дочь держит тот самый поляроидный снимок, который она тщетно искала после сегодняшней стычки. Должно быть, Дениз заметила его первой и сунула в карман. – А почему я никогда не видела этой фотки раньше? – требовательно спросила дочь.

На снимке были четверо. Профессор и три его студентки. Счастливые, полные наивных надежд изменить мир к лучшему и пребывающие в блаженном неведении о том, что их ждет в будущем. Пери прекрасно помнила день, когда была сделана эта фотография. Такой холодной зимы Оксфорд не знал несколько десятилетий. Высокие сугробы, пронизывающий холод по утрам, замерзшие трубы. И пьянящее чувство влюбленности, переполняющее все ее существо. Ни до, ни после она не ощущала так остро, что живет в полную силу.

– Кто эти люди, мама?

– Это старая фотография, – невозмутимо и равнодушно, слишком равнодушно, произнесла Пери.

– Почему ты носишь ее в бумажнике? Рядом с фотографиями своих детей? – не унималась Дениз. В глазах ее светилось любопытство и недоверие. – Ты не сказала, кто они.

Пери указала на девушку в ярко-красном платке, завязанном на манер тюрбана, с густо подведенными светло-карими глазами.

– Это Мона. Наполовину американка, наполовину египтянка. – (Дениз, не произнося ни слова, сосредоточенно разглядывала фотографию.) – А это Ширин, – продолжала Пери, указывая на девушку с пышными черными волосами, ярким макияжем и в кожаных сапожках на высоченных каблуках. – Ее семья из Ирана, но они столько раз переезжали с места на место, что она уже не знала, какую страну считать родной.

– Как ты с ними познакомилась?

Пери ответила не сразу:

– Это мои университетские подруги. Мы учились в одном колледже, жили в одном доме. Ходили на один семинар, правда, в разное время.

– И о чем семинар?

Пери слегка улыбнулась, взгляд ее на мгновение подернулся дымкой воспоминаний.

– Ну, как тебе сказать… в общем, о Боге.

– Вау! – протянула Дениз.

Так она обычно восклицала, когда предмет разговора ее совершенно не интересовал. Палец дочери указал на высокого мужчину в центре маленькой группы. Его светло-каштановые волосы выбивались из-под плоской шляпы непослушными завитками; четко очерченный подбородок немного выдавался вперед. Даже на фотографии было заметно, как сияют его глаза. Выражение лица было непроницаемым и в то же время слегка напряженным.

– А он кто?

Если в глазах Пери и мелькнуло смущение, то лишь на долю секунды.

– Наш профессор.

– Да ладно. А похож на строптивого студента.

– Он был… строптивым профессором.

– Разве такие бывают? – усмехнулась Дениз. – Как его звали?

– Мы звали его Азур.

– Ну и имечко. А где это вообще?

– В Англии… в Оксфорде.

– Где? Почему ты никогда не рассказывала, что училась в Оксфорде? – Последнее слово она выделила особо.

Пери замешкалась, не зная, что ответить. Она сама бы не могла объяснить, почему не делилась своим прошлым ни с кем, даже с детьми. Просто не выдалось ни подходящего времени, ни удобного случая.

– Я провела там не так много времени, – вздохнула она. – И не закончила обучение.

– Но как ты туда попала?

Дениз явно находилась под впечатлением от только что сделанного открытия. Но в голосе дочери Пери уловила нотки зависти. Хотя до вступительных экзаменов в университет оставалось еще несколько лет, Дениз уже начала их бояться. Образовательная система, нацеленная на то, чтобы разжечь в юных сердцах дух соревнования, неплохо подходила для дисциплинированных натур, таких как Пери, но для мятежников, подобных Дениз, оборачивалась настоящим бедствием.

– Можешь мне не верить, но в школе я училась отлично. Папа всегда хотел, чтобы я получила самое лучшее образование… в Европе. Он помог мне подать заявление, и меня приняли.

– Тебе помог дедушка? – недоверчиво спросила Дениз.

В ее сознании образ дряхлого старика, каким она запомнила деда, никак не уживался с образом всемогущего волшебника, способного чудесным образом изменить чью-либо жизнь.

– Да, – улыбнулась Пери. – Дедушка очень мной гордился.

– А бабушка? Она тобой не гордилась? – уточнила Дениз, интуитивно почуяв, что в прошлом не все было гладко.

– Она очень волновалась, что мне будет одиноко в чужой стране. Я ведь уезжала из дома в первый раз в жизни. Любой матери тяжело расставаться со своим ребенком.

Она тяжело вздохнула и вдруг с удивлением поняла, что сочувствует матери.

– И когда это было? – продолжала расспрашивать Дениз.

– Незадолго до одиннадцатого сентября, если это что-нибудь тебе говорит.

– Разумеется, я знаю, что такое одиннадцатое сентября. Значит, это было до того, как ты встретила папу. – Лицо Дениз просветлело от какого-то внезапного озарения. – Выходит, ты бросила Оксфорд, вернулась в Стамбул, забила на образование, вышла замуж, родила троих детей и стала домохозяйкой. Очень оригинальная карьера! Браво!

– Я и не претендовала на оригинальность, – вздохнула Пери.

Пропустив ее слова мимо ушей, Дениз спросила:

– Так все же почему ты бросила Оксфорд?

На этот вопрос Пери ответить не могла. Правда была слишком болезненной.

– Выяснилось, что нагрузка слишком велика для меня: лекции, семинары, экзамены…

Дениз молчала, но ее взгляд явно выражал недоверие. Впервые в жизни ей пришло в голову, что ее мать, которая дала ей жизнь, день за днем заботилась о ней, удовлетворяя все ее нужды и капризы, когда-то, до рождения детей, была совсем другим человеком. До этого дня мать была для Дениз terra cognita, где каждая рощица, каждый пригорок и каждое тихое озерцо были ей известны. Мысль о том, что на этой земле могут быть неизведанные места, тревожила и раздражала ее.

– Может, теперь отдашь фотографию? – попросила Пери.

– Подожди секунду.

Дениз поднесла фотографию близко к глазам и прищурилась, словно пытаясь обнаружить какой-то секретный шифр. Подчинившись внезапному импульсу, она перевернула снимок и увидела надпись, сделанную размашистым почерком, которому писавший тщетно пытался придать аккуратность.

Пери от Ширин с сестринской любовью. И помни, Мышка: я больше не могу называть себя ни мужчиной, ни женщиной, ни ангелом, ни даже чистой душой.

– Кто такая Мышка? – хихикнула Дениз.

– Так Ширин называла меня.

– Трудно придумать прозвище, которое подходило бы тебе меньше!

– Наверное, дело в том, что за прошедшие годы я сильно изменилась, – улыбнулась Пери. – Нам пора идти, детка.

Вид у Дениз по-прежнему был озадаченный.

– А это что за бред – «не могу более зваться мужчиной, женщиной, ангелом»… и все такое прочее…

– Всего лишь строка из одного стихотворения. Солнышко, прошу тебя, отдай мне фотографию.

Из гостиной доносились оживленные голоса и смех. Кто-то блистал остроумием или, по крайней мере, воображал, что блистает. После недолгого раздумья Дениз вернула матери снимок и пошла к гостям.

Оставшись в коридоре одна, Пери крепко сжала фотографию. Ей казалось, что от этого кусочка картона исходит тепло, как от живого существа. Как все-таки странно устроена жизнь, думала она. С течением лет воспоминания блекнут, сердца черствеют, тела стареют, обещания оборачиваются обманом, убеждения теряют смысл. А фотография, это двухмерное изображение реальности, остается неизменной. Неизменной, как ложь, в которую по-прежнему хочется верить.

Стараясь не смотреть на лица, запечатленные на снимке, Пери спрятала его в бумажник. Ей не хотелось оглядываться в прошлое, не хотелось думать о том, как юная Пери отнеслась бы к женщине, в какую она превратилась сейчас. Выпрямив спину, она медленно направилась в гостиную, готовая к встрече с людьми, многие из которых хотя и были ее давними знакомыми, но так и остались для нее чужими.

Соглашение

Стамбул, 1990-е годы

В школе Пери пережила годы, наполненные и верой, и сомнениями. Втайне от отца она неукоснительно исполняла обещание, данное Богу. Каждый вечер перед сном она молилась, пылко и искренне, очень тщательно подбирая слова. Она старалась изо всех сил, надеясь, что Аллах будет милостивее к их семье и снисходительнее к прегрешениям ее отца, если она принесет все свои колебания на алтарь любви и станет такой набожной и благочестивой, как все эти бродячие проповедники, которых так много в Стамбуле. Разумеется, подобные надежды не имели под собой никаких реальных оснований. Но разве соглашения с Всевышним когда-нибудь бывают рациональны?

Проблема состояла в том, что молитва требовала исключительного внимания и полнейшей сосредоточенности. Когда разговариваешь с Богом, необходимо устремиться к Нему всем своим существом. Но стоило Пери опуститься на колени, в ее сознании тут же оживало множество разных голосов. Одни возражали, другие задавали вопросы или отпускали язвительные замечания. И что еще хуже, ее воображение рисовало навязчивые картины, имеющие отношение к самым тревожным вещам: смерти, ярости, невежеству, геноциду и особенно сексу. И напрасно Пери усиленно моргала, пытаясь прогнать обнаженные тела, сплетавшиеся перед ее мысленным взором. Удрученная своей неспособностью контролировать собственный мозг, испуганная тем, что подобные помыслы осквернят ее молитвы, она начинала разговор с Богом снова и снова, рассчитывая завершить его до того, как сознанием завладеют нечистые образы. Готовясь к молитве, она словно распихивала по шкафам всякий хлам, готовя дом своей души к встрече с Богом. Внешне все было в идеальном порядке, но Пери-то знала, как много мусора она пытается скрыть от Его всевидящего ока.

Возможно, если молиться не дома, в уединении, а среди других верующих, заглушить эти докучливые голоса будет легче, решила она. Вместе с несколькими набожными подругами она стала ходить в мечети. Рассеянный свет, льющийся из высоких арочных окон, люстры, росписи на стенах, вдохновенная архитектура Синана[13] восхищали ее. А вот то, что женские места для молитвы всегда находятся в самых тесных и неудобных частях мечети, где-нибудь сбоку в уголке или наверху за занавеской, настораживало.

Однажды после окончания намаза какой-то мужчина средних лет вышел вслед за ними во внутренний двор мечети.

– Девочки должны молиться дома, – заявил он, скользнув глазами по выпуклостям их грудей.

– Мечеть – это дом Аллаха, открытый для каждого, – возразила Пери.

Мужчина шагнул в ее сторону, вскинув подбородок. Казалось, он воображает себя часовым, охраняющим невидимые границы.

– Эта мечеть невелика, – заявил он. – Иногда даже мужчинам приходится молиться на тротуаре. И здесь нет места для школьниц.

– Вы хотите сказать, мечеть принадлежит мужчинам? – уточнила Пери.

Он рассмеялся, всем своим видом показывая, что сомневаться в этом нелепо. Мимо проходил имам, прекрасно слышавший весь разговор. Однако, к большому разочарованию Пери, он и не подумал вступиться за девушек.

В другой раз, в Ускюдаре, в мечети, где места для женщин находились наверху, Пери раздвинула занавески, чтобы во время молитвы любоваться красотой храма. В ту же минуту пожилая женщина, с ног до головы одетая в черное, снова задернула занавески, что-то сердито бормоча себе под нос. Не только мужчины считали, что женщинам следует быть невидимыми. Многие женщины разделяли это мнение.

Да, Пери изо всех сил пыталась стать правоверной мусульманкой. Но между ней и ее религиозной принадлежностью, обозначенной на ее розовой идентификационной карточке, всегда была пропасть. И кто вообще придумал, что на удостоверениях личности должны быть сведения о вероисповедании? Кто решает, какую религию – мусульманство, христианство, иудаизм – исповедует новорожденный младенец? Уж конечно, не он сам.

Если бы Пери сама заполняла свою карту, в графе «Вероисповедание» она, возможно, написала бы «Неопределенное». По крайней мере, это было бы честно. Если ее матери суждено попасть в рай, а отцу – в ад, ее обителью должно стать чистилище, расположенное между ними.

Обсуждать подобные вопросы с благочестивыми людьми она избегала, так как, заметив ее колебания, они тут же заявляли, что истинный мусульманин не имеет права на сомнение. Те немногие атеисты, с которыми ей довелось встречаться, были ничуть не лучше. И те, кто верил в могущество Бога, и те, кто верил в могущество науки, считали своим главным долгом перетащить всех сомневающихся на свою сторону. Но Пери не желала, чтобы ее обращали в чью-то веру. Не хотела принимать чьи-то нормы и правила. Она чувствовала: все, что ей необходимо, – это пребывать в движении. Если она прибьется к тому или иному берегу, то потеряет себя как личность и превратится в кого-то чуждого ей.

В своем заветном дневнике она записала:

Я все время нахожусь в состоянии неопределенности. Быть может, моя беда в том, что я хочу слишком многого, но ничего не хочу достаточно сильно.

* * *

В тот день, когда Пери окончила школу лучшей ученицей в выпуске, они с отцом вместе приготовили завтрак. Нарезав помидоры, петрушку и взбив яйца, они сделали менемен[14], такой острый, что казалось, он прожигал на языке дыру. Они возились на кухне, стоя бок о бок и при этом не мешая друг другу. Глядя, как отец режет лук, Пери с облегчением заметила, что пальцы его больше не дрожат. Правда, он сильно потел, лоб постоянно был покрыт испариной. Пери не сомневалась: будь он на кухне один, то непременно налил бы себе стаканчик ракы.

В тот же день Менсур повез дочь в агентство, которое занималось устройством турецких студентов в зарубежные университеты. До этого они уже несколько раз посещали этот душный, плохо освещенный офис, просиживая в очереди из многообещающих подростков и разглядывая красочные буклеты западных университетов, наполненные сияющими лицами. С ярких страниц на них смотрели студенты всех цветов кожи – настоящая Организация Объединенных Наций – и все без исключения выглядели невероятно счастливыми.

По пути их машина остановилась на красный свет, как раз напротив одной из мечетей времен Османской империи, знаменитой своим эффектным расположением на берегу Босфора. Вокруг сферического купола сидели чайки, похожие на крупные жемчужины.

– Баба, а как получилось, что ты не стал набожным? – спросила Пери, глядя на мечеть.

– Слишком много лживых молитв слышал и слишком много липовых проповедников видел.

– А как же Бог? Ты еще веришь в Его существование?

– Конечно верю, – как-то не очень твердо ответил Менсур, – но это не означает, будто я понимаю, что у Него на уме.

Парочка туристов – судя по виду, европейцев – увлеченно щелкала фотокамерами во внутреннем дворе мечети. Женщина накрыла голову одним из платков, предлагавшихся при входе. Вероятно, кто-то – может, просто прохожий – сказал ей, что ее платье слишком коротко, и другой платок она повязала на талии, чтобы закрыть колени. А вот мужчина, напротив, преспокойно расхаживал в бермудах и сандалиях, и никто не усматривал в этом никакой проблемы.

Указав на женщину, Менсур заметил:

– Будь я женщиной, то к религии относился бы еще более недоверчиво.

– Почему? – спросила Пери.

– Потому что Бог – мужчина… По крайней мере, именно это нам внушают все эти правоверные мусульмане.

Рядом с ними остановилась машина, из которой доносилась песня Сантаны, включенная на полную громкость.

– Видишь ли, душа моя, – продолжал Менсур. – Я большой поклонник духовных традиций бекташи, мавлави или маламати, с их гуманизмом и юмором. Они отвергали любые проявления нетерпимости и предвзятости. Но кто сегодня помнит об их наставлениях? В нашей стране древних мыслителей считают давным-давно устаревшими и ненужными. И не только в нашей стране. Во всем мусульманском мире. Современные проповедники стоят на иных позициях. Во имя религии они убивают Бога. Во имя власти и могущества забывают о любви.

На светофоре зажегся зеленый. Уже за несколько секунд до этого стоявшие за ними машины начали оглушительно гудеть. Менсур нажал на акселератор и сердито пробурчал:

– Не представляю, как эти нетерпеливые идиоты выжидали девять месяцев в материнской утробе!

– Баба, но разве религия не дает человеку чувство защищенности, как перчатка, оберегающая руку от повреждений?

– Может быть. Но мне не нужны такие перчатки. Если я прикасаюсь к огню, я обжигаюсь. Если я трогаю лед, меня пронзает холодом. Так уж устроен мир. Мы все умрем, рано или поздно. И толпа единомышленников не спасет нас от смерти. Люди рождаются и умирают поодиночке. – Пери подалась вперед, собираясь что-то сказать, но отец опередил ее. – Когда ты была маленькой, ты как-то спросила меня, боюсь ли я ада.

– И ты сказал, что пророешь туннель и выберешься оттуда.

Менсур усмехнулся:

– Знаешь, почему меня не слишком привлекает рай?

– Почему?

– Я смотрю на тех, кто непременно туда попадет, на всех этих молитвенников и постников, уверенных в своей праведности и непогрешимости. Удивительно, как велики их притязания! И я говорю себе: если все эти люди окажутся в раю, что там делать мне? Уж лучше я буду спокойно гореть в аду. Там, конечно, жарковато, зато нет ханжей и лицемеров.

– Ох, Баба, надеюсь, ты не станешь говорить так при других. А то навлечешь на себя неприятности.

– Не волнуйся, я распускаю язык только рядом с тобой. И как правило, после того, как пропущу стаканчик ракы. А в обществе этих фанатиков я и выпивать-то никогда не стану. Так что мне ничего не угрожает, – усмехнулся Менсур.

Они проехали мимо дворца Долмабахче, украшенного величественной триумфальной аркой и башней с часами.

– Знаешь историю о черных рыбах? – спросил Менсур.

Пери покачала головой, и отец начал рассказ. Как-то раз, в грозовую ночь, султан Мюрад IV решил почитать «Стрелы судьбы», собрание сатирических поэм великого Нефи, но едва он открыл книгу, как молния ударила в каштан, росший в дворцовом саду. Султан счел это дурным предзнаменованием. Охваченный тревогой, он не только бросил книгу в море, но и подписал указ, дающий врагам Нефи позволение поступить с ним так, как им заблагорассудится. Через несколько дней тело задушенного поэта было брошено в те же воды, что прежде поглотили его книгу. Волны, слизавшие со страниц строчки стихов, приняли того, кто их написал.

– Как видишь, власть и невежество – сочетание чрезвычайно опасное, – сказал Менсур. – Поборники всех религий принесли этому миру куда больше вреда, чем люди, подобные мне, – назови их как хочешь!

Пери смотрела в окно на искрящиеся под ярким солнцем волны, увенчанные серебристыми гребнями пены. Ей очень хотелось увидеть, как выпрыгивают из воды рыбки. Узнав об участи несчастного поэта, она чувствовала, что не забудет об этом до конца жизни. Несчастья, произошедшие с другими, она воспринимала как свои собственные; они висели у нее на шее, подобно ожерелью из сосновых игл. В детстве Пери часто мастерила такие ожерелья. Они царапали и раздражали кожу, но она отказывалась их снимать до тех пор, пока иглы не высыхали и не распадались сами.

Менсур проследил за ее взглядом:

– С тех пор в этой части Босфора все рыбы черные. Они проглотили слишком много чернил, которыми была написана книга. Бедняжки! Наверное, им и теперь хочется полакомиться плотью поэта и строчками его поэм. Если разобраться, это одно и то же.

Пери обожала истории отца. Она выросла на его рассказах. Печаль, которыми они были проникнуты, вошла в ее душу и стала неотъемлемой частью ее существа. Иногда ей казалось, что эта печаль подобна занозе, засевшей под кожу и причиняющей постоянную боль. Причем занозы сидели не только в ее теле, но и в сознании.

– Сам не знаю, почему я об этом вспомнил, – пожал плечами Менсур. – Ты рада, что поедешь в Оксфорд?

Они отправили запросы в несколько университетов Европы, США и Канады. Некоторые имели столь странные названия, что язык отказывался их выговаривать. Но Менсур грезил исключительно Оксфордом.

– Я вовсе не уверена, что поеду, – вздохнула Пери.

– Поедешь непременно! – заверил отец. – Ты этого заслуживаешь. Твой английский выше всяких похвал. Ты сдала экзамены, заполнила все анкеты и скоро получишь приглашение.

– Баба… но за учебу ведь придется платить, – едва слышно пробормотала Пери. – Разве мы можем себе это позволить?

– Это не твоя забота, душа моя. Я все устрою.

Менсур собирался продать машину и единственную недвижимость, которой владела семья, – участок земли неподалеку от Эгейского моря, на котором он в неопределенном будущем собирался разводить оливы. Пери сознавала, что ради нее отец отказывается от своей мечты, и эта мысль лежала тяжким грузом у нее на душе. И все же, когда они обменялись взглядами, она улыбнулась. Им не требовалось лишних слов, они и так понимали друг друга. Хотя Пери и пыталась это скрыть, она не могла дождаться, когда наконец уедет в Англию.

– Баба, а ты уверен, что мама не станет возражать? Ты уже говорил с ней?

– Пока нет, – покачал головой Менсур. – Но скоро поговорю. Не волнуйся, она согласится. Неужели она не захочет, чтобы ее дочь училась в лучшем университете мира? Да она будет на седьмом небе от счастья!

Пери кивнула, прекрасно понимая, что это ложь. Никто из них почти до самого отъезда так и не решился сказать Сельме, что ее дочь уезжает.

Тайная вечеря

Стамбул, 2016 год

Войдя в просторную столовую, Пери увидела, что все уже расселись и оживленно болтают со своими соседями по столу. Аднан беседовал с давним другом их семьи, управляющим международным инвестиционным банком. По их лицам можно было сразу понять, что разговор идет либо о политике, либо о футболе. Именно эти две темы так возбуждают мужчин, что они, даже в присутствии посторонних, открыто выражают свои эмоции. Хозяин и его супруга сидели на противоположных концах стола. Он с развязностью человека, привыкшего быть в центре внимания, рассказывал какой-то забавный случай, она равнодушно наблюдала за ним. Пери сделала шаг вперед, зная, что сейчас все головы, как по команде, повернутся в ее сторону. Ей отчаянно захотелось на цыпочках проскользнуть в холл, добежать до дубовой входной двери, распахнуть ее и вырваться на свободу. Но хозяйка уже заметила ее:

– Дорогая, что же вы там стоите? Идите к нам.

Пери растянула губы в улыбке и уселась на приготовленный для нее стул. Пока она была в ванной комнате, среди гостей уже разнеслась новость о том, что она попала в аварию. И теперь все поглядывали на нее с сочувственным любопытством, желая услышать подробности.

– Надеюсь, вы не пострадали? – спросила сидевшая неподалеку женщина, владелица рекламного агентства. Волосы ее были уложены в замысловатую прическу, скрепленную заколкой из горного хрусталя, такой огромной, что она напоминала вертел для кебаба. Эта гигантская заколка придавала своей обладательнице несколько устрашающий вид.

– Мы за вас волновались.

– А все-таки что произошло, дорогая? – подхватил управляющий банком.

Пери поймала обеспокоенный взгляд Аднана. На столе перед ним стояла пустая суповая тарелка и бокал с водой. Аднан не употреблял спиртного – ради сохранения здоровья и по религиозным соображениям. В вопросах веры ее муж был очень тверд.

– Со мной не произошло ничего такого, о чем стоило бы рассказывать в столь приятном обществе, – улыбнулась Пери. – Намного интереснее узнать, что вы обсуждали с таким пылом, – повернулась она к банкиру.

– О, одну весьма животрепещущую тему: взятки и коррупцию в Премьер-лиге, – сообщил он. – Есть несколько команд, которые постоянно проигрывают. Если бы я не был столь осмотрительным, то предположил бы, что они получают взятки за проигрыши. – Он бросил на хозяина дома плутовской взгляд.

– Ерунда! – прогрохотал тот. – Если вы намекаете на мою команду, друг мой, то уверяю вас: победа досталась нам потом и кровью.

Пери откинулась на спинку стула, довольная тем, что разговор – по крайней мере, на какое-то время – ушел в сторону от ее персоны.

Горничная подала ей суп, с которым все прочие гости уже расправились, – овощной суп-пюре с козьим сыром. Кто-то, не спрашивая, наполнил ее бокал вином. Красное, из знаменитого региона долины Напа. Прежде чем поднести бокал к губам, она мысленно пожелала покоя душе своего отца.

Оглядывая комнату, она неторопливо принялась за еду. Итальянская мебель, английские канделябры, французские портьеры, персидские ковры и множество диванных подушек с османскими орнаментами. Иными словами, дом, несмотря на свою бьющую в глаза роскошь, был выдержан в том же полувосточном-полуевропейском стиле, что и большинство стамбульских домов. На стенах висели полотна художников, уроженцев Ближнего Востока, известных и еще только входивших в моду. Пери догадывалась, что некоторые картины куплены хозяином за бесценок, а за другие он заплатил втридорога – турецкий художественный рынок, как и политика, был до крайности нестабилен.

В прошлом Пери не раз доводилось бывать на званых обедах, где консервативные мусульмане дружески общались с либеральными выпивохами, не находя в этом большого греха. Когда провозглашались тосты, они вежливо поднимали свои бокалы с водой. В этой части мира религиозные убеждения принимали самые причудливые формы. Например, считалось отнюдь не зазорным употреблять алкоголь весь год и раскаиваться в этом в ночь аль-Кадр, когда человеку прощаются все грехи, если он о них искренне сожалеет. Немало было и таких, кто постился во время Рамадана, надеясь не только оживить религиозное чувство, но и сбросить вес. Высокие духовные порывы соседствовали с самыми мирскими и будничными желаниями. В этой разнородной культуре даже самые ярые рационалисты не отрицали существования джиннов и держали под рукой оберег из голубого стекла – общепризнанное средство от дурного глаза. В то же время самые правоверные мусульмане на Новый год с удовольствием смотрели телевизионные шоу, хлопая в такт движениям девушек, исполнявших танец живота. Вот такая причудливая мозаика. Так называемые современные мусульмане, muslimus modernus.

Впрочем, в последние несколько лет ситуация резко изменилась. Разнообразие оттенков исчезло, ему на смену пришло противостояние черного и белого. Браков, в которых супруги, подобно родителям Пери, придерживались разных взглядов на религию, становилось все меньше. Некая невидимая черта словно разделила общество на два лагеря. Стамбул превратился в скопление сообществ, живущих обособленно друг от друга. Люди теперь относили себя к стану «убежденных мусульман» или «убежденных атеистов». Те, кто хотел усидеть между двумя стульями, с одинаковым пылом пытаясь сговориться и с Всевышним, и с бегом времени, либо исчезли совсем, либо затаились.

Нынешняя вечеринка была не совсем обычной, так как собрала представителей разных лагерей. Пожалуй, это сборище можно назвать «Тайная вечеря турецкой буржуазии», пронеслось в голове у Пери. Она пересчитала сидевших за столом. Вместе с ней их оказалось тринадцать.

– Она даже не слушает, – донесся до нее голос владелицы рекламного агентства.

Осознав, что разговор идет о ней, Пери виновато улыбнулась:

– Простите?

– Ваша дочь рассказала мне, что вы учились в Оксфорде.

Пери подавила тяжкий вздох. Она поискала глазами Дениз, но та обедала со своими друзьями в соседней комнате.

– Вот как, моя дорогая? Какая же вы скрытная! – вступила в разговор хозяйка дома. – Почему вы никогда не рассказывали об этом?

– Наверное, потому, что университет я так и не окончила… – пробормотала Пери.

– Да какая разница! – усмехнулся журналист. – Все равно, можно пускать пыль в глаза…

– Мой брат только этим и занимается! – заявила владелица агентства. – Знакомясь с людьми, он первым делом вставляет: «Когда я был в Оксфорде…» – Она повернулась к Пери. – А в какие годы вы там учились?

– В начале двухтысячных.

– Как и мой брат!

Чувство мучительной неловкости, которое вызывал у Пери этот разговор, усилилось, когда к нему присоединился ее муж:

– Дениз сказала, у тебя есть какая-то фотография. Почему ты никогда ее не показывала?

Пери догадалась, что Аднан нарочно задал столь провокационный вопрос при посторонних. Открытие, что она до сих пор носит в бумажнике фотографию со студенческих времен, причинило ему боль. Конечно, он знал о той истории. Не все, но многое. В конце концов, именно он собирал ее по кусочкам после того, как она покинула Оксфорд.

– Покажите нам, пожалуйста! – настаивал кто-то.

На этот раз сменить тему не удастся, поняла Пери. Всем этим людям до смерти хочется увидеть, как она выглядела в студенческие годы и сильно ли изменилась с тех пор.

Она вытащила фотографию из сумочки и положила на стол. В свете свечей можно было различить улыбки, игравшие на лицах четырех людей из далекого прошлого, которые стояли на фоне убеленного снегом здания Бодлианской библиотеки, и можно было разглядеть, как с карнизов готической башни за их спинами свисают сосульки. Гости рассматривали фотографию и передавали ее дальше, каждый считал себя обязанным отпустить какой-нибудь комментарий.

– Какая вы здесь юная!

– Вы только взгляните на эти волосы! Это химическая завивка?

Когда очередь дошла до владелицы рекламного агентства, она отставила в сторону бокал, взяла фотографию в руки и принялась внимательно ее изучать.

– Подождите-ка, – произнесла она, вскинув бровь, – я где-то видела этого мужчину. – (У Пери упало сердце.) – Я каждый год приезжала к брату. Он показывал мне фотографию этого человека, я уверена… Только вот при каких обстоятельствах… – (Пери сидела с непроницаемым лицом.) – О, вспомнила! Снимок был в газете. Этот человек, известный профессор, чем-то себя запятнал… и в результате был вынужден оставить преподавательскую работу! В общем, какой-то громкий скандал, породивший множество разговоров. – Дама пристально посмотрела на Пери. – Вам, конечно, вся эта история хорошо известна?

Пери молчала. Измыслить мгновенную ложь она была не способна, говорить правду ей не хотелось. К счастью, в столовую вошли горничные с подносами. Воздух наполнился соблазнительными запахами. Когда стали менять тарелки, Пери воспользовалась моментом и спрятала фотографию в сумку. Руки у нее тряслись так сильно, что приходилось скрывать их под столом.

Часть вторая

Университет

Оксфорд, 2000 год

Назпери Налбантоглу, недавняя выпускница стамбульской средней школы, прибыла в Оксфорд в сопровождении своего взволнованного отца и еще более взволнованной матери. Родители собирались провести весь день вместе с дочерью, посмотреть, как она устроится на новом месте, а вечером сесть на поезд до Лондона. Оттуда они намеревались вернуться самолетом в Стамбул, город, где прошли тридцать два года их супружества, несчастливого, но на удивление прочного. Так старая лестница, отчаянно скрипя, служит год за годом, стойко выдерживая натиск времени.

День выдался не из легких. Пару раз Сельма принималась всхлипывать, гордость за дочь боролась в ее душе с жалостью к себе и смятением. Она постоянно обтирала лицо уголком головного платка, якобы для того, чтобы промокнуть пот, на самом деле – чтобы смахнуть слезу. Конечно же, она не могла не гордиться успехами дочери. Никто из их большой родни не удостаивался чести быть принятым в заграничный университет, тем более в Оксфорд. Даже сама мысль о попытке поступить туда никому не приходила в голову, настолько огромной казалась пропасть, разделяющая эти два мира.

И все же, несмотря на радость, она никак не могла смириться с тем, что самое младшее ее дитя, к тому же девочка, будет жить совсем одна в этой далекой стране, где все вокруг чужое и непонятное. То, что Пери подала заявление в университет, не только не спросив разрешения матери, но и даже не поставив ее в известность, глубоко уязвило Сельму. Она знала, что отец был верным сообщником дочери. Когда все решилось, ей оставалось лишь пробормотать какие-то вялые и неубедительные возражения, иначе она наверняка нажила бы в дочери врага, возможно, на всю оставшуюся жизнь. Как бы ей хотелось иметь родственника, пусть даже самого дальнего, главное, чтобы он был правоверным мусульманином, богобоязненным суннитом, говорил бы по-турецки и жил в этом странном городе, в котором предстояло жить Пери. Тогда Сельма могла бы доверить дочь его попечению. Но, увы, ни такого знакомого, ни тем более родственника у Сельмы не было.

Несмотря на горячее желание Менсура видеть дочь студенткой Оксфорда, предстоящая разлука тоже приводила его в отчаяние. Внешне он сохранял спокойствие, но его речь была особенно сбивчивой и бессвязной; о скором расставании он говорил так, как мог бы говорить о землетрясении где-то в далеких краях, – со сдержанной болью и сознанием того, что изменить ничего нельзя. Пери ощущала и до некоторой степени разделяла смятение родителей. Никогда прежде они не разлучались. Она не представляла, что это значит – жить вдали от семьи, родного дома и своей страны.

– Посмотрите, как здесь красиво! – то и дело восклицала Пери.

Тревога, камнем лежавшая у нее на сердце, не могла подавить радостного возбуждения, которое она испытывала в предвкушении новой жизни.

Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь тучи, были теплыми и ласковыми, и, несмотря на порывы холодного осеннего ветра, Пери порой казалось, что вернулось лето. Оксфорд, с его узкими мощеными улочками, зубчатыми башнями, стрельчатыми окнами, лепными портиками и сводчатыми арками, производил впечатление сказочного города из детской книжки. Все вокруг дышало историей, даже кафе и универсальные магазины органично вписывались в старинное окружение. При всей древности Стамбула, прошлое казалось там засидевшимся гостем, которому давно пора отправиться восвояси. Здесь же, в Оксфорде, прошлое и настоящее существовали на равных.

Утром Пери с родителями гуляли по городу, робко хрустя подошвами по гравийным дорожкам. Сады, втиснутые между древними, увитыми плющом стенами университетских корпусов, приводили их в восторг. Они не знали, разрешено ли посторонним заходить в эти сады, но спросить было не у кого. Порой город выглядел удивительно пустынным, и казалось, известняковые стены древних зданий, выстроившихся вдоль улиц, уже тоскуют по людям.

Уставшие и голодные, они отважились зайти в паб на Альфред-стрит, полуподвальное помещение с низкими потолками, скрипучими деревянными половицами и шумными посетителями. Робко усевшись за столик у окна, они принялись озираться по сторонам. Все пили пиво из бокалов, которые пришлись бы впору для рук великанов. Когда к ним подошла официантка, девушка с сережкой в нижней губе, Менсур заказал всем рыбу с жареной картошкой и бутылку белого вина.

– Только представьте, этой пивной несколько сот лет, – произнес Менсур, разглядывая дубовые панели так пристально, словно надеялся увидеть на них некий тайный шифр.

Сельма кивнула, хотя ее больше занимало другое: студенты, что в дальнем углу накачивались пивом, женщина в коротком платье, больше похожем на комбинацию, парень, руки и лицо которого сплошь покрывали татуировки, и его подруга, в кофточке с вырезом, глубоким, как пропасть между Сельмой и ее мужем… Как оставить Пери среди всех этих ужасных людей? Да, западный мир ушел далеко вперед по части науки, образования и технологий, но что стало с его моралью. Опасаясь рассердить мужа и дочь, Сельма не высказывала подобных мыслей вслух, но они разъедали ее изнутри. Она сидела с поджатыми губами, словно сдерживая горькие слова, рвавшиеся наружу. Человека, который хранит верность нравственным принципам, все – и в первую очередь близкие – считают невыносимо скучным, и это очень несправедливо, думала она.

Хотя взгляды и убеждения жены были прекрасно известны Менсуру, он не догадывался, что творится у нее на душе.

– Мы гордимся тобой, Периким! – произнес он.

Второй раз в жизни Пери слышала подобную похвалу из уст отца, и это было невыразимо приятно. Она знала, отец потратил все свои скромные средства, чтобы дать ей возможность учиться, и была полна решимости оправдать его ожидания.

– Выпьем же за нашу талантливую дочь, которая станет украшением лучшего университета в мире! – провозгласил Менсур, когда им принесли вино.

Губы Сельмы сжались еще плотнее.

– Ты ведь знаешь, что Аллах запрещает мне пить, – проронила она.

– Ничего страшного, – возразил Менсур. – Весь грех я возьму на себя. А когда я умру, ты пришлешь мне из рая приглашение.

– Если бы все было так просто, – вздохнула Сельма. – Каждый должен сам оправдать себя в глазах Аллаха.

Менсур закусил губу, чтобы не сказать лишнего. Всякий раз, когда жена изрекала какую-нибудь благочестивую истину вроде этой, у него появлялось неодолимое желание поднять ее на смех.

– Можно подумать, тебе известны все помыслы Аллаха, – ухмыльнулся он. – Ты что, была у Него в голове? Откуда ты знаешь, что у Него на уме?

– Если бы ты читал Коран, ты тоже знал бы все, что Аллах желает сообщить людям, – отчеканила Сельма.

– Прошу вас, не надо ссориться в такой день! – взмолилась Пери и, чтобы сменить тему и снять напряжение, напомнила: – Я ведь скоро приеду в Стамбул. На свадьбу.

Хакан собирался жениться, хотя его старший брат Умут, который после освобождения из тюрьмы поселился в маленьком городке на Средиземном море, до сих пор не был женат. Но Хакан, пренебрегая традицией, заявил, что не намерен ждать своей очереди. Поначалу все думали, что такая поспешность вызвана обстоятельством, о котором не принято говорить вслух, и невесте придется скрывать под свадебным платьем округлившийся живот. Но после выяснилось, что единственная причина кроется в самолюбии жениха.

Они доели свою рыбу в молчании.

В ожидании счета Сельма взяла дочь за руку и прошептала:

– Держись подальше от дурных людей.

– Да-да, мама, конечно.

– Образование, бесспорно, важная вещь, – продолжала Сельма, – но для девушки есть нечто куда более важное. Если ты потеряешь самое главное свое сокровище, это не возместит никакой диплом. Парням терять нечего, а девушке надо быть очень и очень осторожной.

– Да-да, конечно, – повторила Пери, отводя глаза.

«Девственность» – сакральное слово, которое лишь подразумевается, но никогда не произносится вслух. Сколько разговоров между матерями и дочерьми, между тетками и племянницами посвящено этой животрепещущей теме. Вокруг предмета этих разговоров деликатно ходят на цыпочках, словно вокруг спящего, которого ни в коем случае нельзя будить.

– Я доверяю своей дочери! – заявил Менсур, который выпил бутылку вина практически один и теперь был слегка навеселе.

– Я тоже доверяю своей дочери, – сказала Сельма, – но я не доверяю тем, кто ее будет окружать.

– Ну и глупо! – возмутился Менсур. – Если ты доверяешь ей, значит нечего волноваться обо всех прочих.

Губы Сельмы искривились в саркастической усмешке.

– Человек, который каждый день сокращает собственную жизнь, накачиваясь спиртным, вряд ли может считать кого-то глупее себя, – изрекла она.

Теперь, когда родители вновь скрестили мечи, продолжая бесконечную битву, в которой не могло быть победителей, Пери оставалось лишь молча смотреть в окно, на город, которому по крайней мере на ближайшие три года предстояло стать ее домом, ее убежищем, ее святилищем. От тревожных предчувствий в животе появился какой-то неприятный холодок; голова кружилась от мрачных мыслей. Ей вдруг вспомнился шафран – не дешевые подделки, а настоящий, очень дорогой, который на стамбульских базарах продавался в изящных стеклянных флакончиках. Так вот запас ее оптимизма был столь же невелик и потому драгоценен.

Карта мира

Оксфорд, 2000 год

– Привет! – раздался голос за их спинами, когда они подошли к главному зданию ее колледжа, где их должна была ждать какая-то студентка-второкурсница, которой было поручено помочь новенькой освоиться.

Обернувшись, они увидели высокую стройную девушку с гордой осанкой юной султанши. На ней была светло-розовая юбка, в точности такого нежного оттенка, как меренги с розовой водой, которые Пери обожала в детстве. Темные вьющиеся волосы девушки рассыпались по плечам и безупречно прямой спине. Губы были густо накрашены ярко-красной помадой, щеки нарумянены. Глаза, темные, широко расставленные, казались еще больше и ярче благодаря бирюзовым теням и черной подводке. Щедрый макияж, подобно флагу страны с нестабильным положением, призван был возвестить всему миру не только о ее независимости, но и о ее непредсказуемости.

– Добро пожаловать в Оксфорд! – произнесла девушка, сверкнув белозубой улыбкой, и протянула руку с длинными наманикюренными ногтями. – Меня зовут Ширин.

Свое имя она произнесла, максимально протянув каждую гласную: Шииирииин.

Хотя большой нос с горбинкой и выступающий вперед подбородок никак не соответствовали общепринятым нормам женской привлекательности, девушку окружала аура такого неотразимого обаяния, что она казалась красавицей. Пери, мгновенно ощутившая на себе власть этого обаяния, широко улыбнулась и шагнула вперед.

– Привет, меня зовут Пери. А это мои родители, – сообщила она и мысленно добавила: «Сегодня мы притворяемся нормальной семьей».

– Рада познакомиться. Я слышала, вы из Турции. А я родилась в Тегеране, но не была там с самого детства.

При слове «там» Ширин махнула рукой, словно Иран был где-то за углом.

– Ну что, готовы совершить небольшую экскурсию?

Пери и Менсур с энтузиазмом закивали, Сельма скользнула неодобрительным взглядом по высоким каблукам, короткой юбке и ярко накрашенному лицу девушки. По ее мнению, эта Ширин совсем не походила на студентку. И еще меньше походила на уроженку Ирана.

– Хороши же здесь студенты, ничего не скажешь, – пробормотала она по-турецки.

Пери, опасаясь, что эта британо-иранская девушка понимает турецкий, умоляюще прошипела:

– Прошу, мама, не надо.

– Тогда вперед! – воскликнула Ширин. – Обычно мы начинаем с нашего колледжа, а потом отправляемся гулять по городу. Но я люблю нарушать правила. За мной, народ!

Увлекая их за собой по кривым узеньким улочкам старого города, Ширин прочла целую лекцию по истории Оксфорда. Живая и остроумная, она говорила так быстро, что слова ее сливались в стремительный поток, в котором Налбантоглу порой захлебывались. Особенно тяжело приходилось Сельме. Старомодный базовый английский, который она учила в школе, был основательно подзабыт и к тому же не имел ничего общего с тарабарской болтовней, которую она слышала сейчас. Пери приняла на себя обязанности переводчика, но перевод ее отнюдь не был синхронным. Все, что могло вызвать у матери раздражение, она старательно корректировала.

Ширин объяснила, что все колледжи в Оксфорде существуют независимо друг от друга и имеют собственное правление, наделенное широкими полномочиями. Это неожиданное открытие встревожило Менсура.

– Но ведь должен быть президент, управляющий всем университетом, не так ли? – уточнил он на своем ломаном английском и нервно огляделся по сторонам, словно опасаясь, что город вот-вот поглотит пучина анархии.

– А зачем? – удивилась Ширин. – По-моему, избыток власти, в точности как избыток чеснока, не приносит пользы, а только портит вкус.

Менсур, который всю свою сознательную жизнь мечтал о сильной централизованной власти, способной противостоять росту исламского фундаментализма, никак не мог разделить подобного мнения. Он сравнивал власть не с чесноком, а с известковым раствором, скрепляющим разрозненные кирпичики. Не будет власти – все общественное здание рухнет.

– Иногда власть приносит очень много пользы, – заявил он. – Например, если лидер отстаивает права женщин. Согласны?

– Такому лидеру я бы сказала спасибо, но я способна защитить свои права сама, – улыбнулась Ширин. – Зачем перепоручать кому-то столь важное дело!

Произнеся это, Ширин бросила взгляд на Сельму, на ее надвинутый до бровей платок и длинное бесформенное пальто. Пери, всегда очень чуткая к настроениям других людей, поняла, что неприязнь, возникшая между матерью и Ширин, была взаимной. Эта британо-иранская девушка явно презирала женщин, превращающих себя в пугало, и не считала нужным это скрывать.

– Идем, мама.

Пери тихонько потянула Сельму за руку, на которой сохранились следы ожога – напоминание о давней чистке ковров. Мать с дочерью немного отстали.

На ступеньках Музея Эшмола они увидели страстно целующуюся парочку. Пери вспыхнула, словно это ее застали в объятиях парня. Краем глаза она заметила, как нахмурилась мать. А ведь именно она, ее мать, оставила Пери в полном неведении во всем, что касалось секса. Как-то раз, когда маленькая Пери была с матерью в хаммаме, она спросила, что за штучка болтается между ног у маленького мальчика, которого мать привела с собой. Вместо ответа Сельма повернулась к матери мальчика и обрушила на нее град упреков, смысла которых Пери не поняла, так как шум воды в мраморных фонтанах заглушал слова. Она чувствовала себя обиженной и виноватой одновременно, ведь, судя по реакции матери, она проявила интерес к тому, чем интересоваться нельзя.

Но прошло время, и любопытство вновь одержало верх. Однажды она отважилась спросить у матери, не приходило ли ей в голову сделать аборт, когда, много лет спустя после появления на свет второго сына, она узнала, что снова беременна. Ведь родители были уже не молоды и могли решить, что еще один ребенок им не нужен.

– Да, когда я забеременела тобой, мне было сорок четыре года. Конечно, у меня были опасения, – призналась мать. – Неловко было ходить с животом в таком возрасте.

– Но ты не думала прервать беременность? – настаивала Пери.

– Тогда это было запрещено. А самое главное, это великий грех. Я сказала себе: пусть мне будет стыдно перед соседями, но не перед Аллахом. И благополучно выносила и родила тебя.

Пери так и не призналась матери, как сильно разочаровал ее этот ответ. Она надеялась услышать что-то более нежное и человечное.

Как я могла сделать аборт, ведь я уже любила тебя, как только узнала, что беременна. Или же: Я уже решилась прервать беременность и нашла женщину, готовую мне помочь. Но накануне увидела тебя во сне – маленькую девочку с зелеными глазами…

А со слов матери выходило, что Пери появилась на свет в результате борьбы двух мрачных сил: Греха и Стыда.

* * *

Они посетили колледж, где Пери предстояло жить и учиться. Общежитие располагалось в переднем здании замкнутого прямоугольника корпусов и, по единодушному мнению всех Налбантоглу, выглядело так величественно, что больше напоминало музей. Высокие потолки, дубовые панели на стенах, витающий вокруг дух вековых традиций – все это произвело на Пери неизгладимое впечатление. А вот размеры ее крохотной комнатки и суровая простота обстановки, резко контрастировавшая с внешней роскошью здания, разочаровали. Раковина для умывания, платяной шкаф, бюро, кровать, стул и письменный стол. Только необходимое, никаких излишеств. Впрочем, разочарование, которое Пери, кстати, ничем не выдала, быстро улетучилось. Собственная комната, какой бы она ни была, сулила ей счастье неведомой прежде свободы.

Когда они спускались по узкой лестнице, где приходилось прижиматься к стене, пропуская идущих навстречу студентов, Ширин повернулась к Пери и подмигнула.

– Если хочешь побыстрее завести друзей, никогда не закрывай дверь! – посоветовала она. – Люди сразу поймут, что ты жаждешь общения. А закрытая дверь означает: «Оставьте меня в покое, мне и одной хорошо!»

– Правда? – прошептала Пери, не хотевшая, чтобы разговор долетел до ушей родителей. – А как же я смогу заниматься, если ко мне будут все время заходить?

В ответ Ширин только хихикнула, словно упоминание о занятиях было чрезвычайно забавной шуткой.

После колледжа они осмотрели Ротонду Радклифа, Шелдонский театр и Музей истории науки, где были выставлены первые научные приборы, которыми пользовались ученые древности. Потом Ширин повела их в Бодлианскую библиотеку. Она объяснила, что Бодли, как называют библиотеку студенты и преподаватели, имеет множество подземных этажей, в которых расположены книгохранилища. Каждый студент, прежде чем быть допущенным в библиотеку, клятвенно обещает не воровать книги. В библиотеках некоторых колледжей книги до сих пор приковывают к полкам цепями, как в Средневековье.

Менсур указал на надпись, украшавшую гербовый щит на стене:

– Что здесь написано?

– Dominus illuminatio mea. «Господь – просвещение мое», – пояснила Ширин и возвела глаза к небесам – то ли насмешливо, то ли случайно.

Сельма, понявшая смысл жеста лучше, чем смысл слов, толкнула мужа в бок:

– В турецких университетах такие надписи на стенах тебя бы возмутили. Сразу бы начал твердить, что это все происки религиозных фанатиков, мол, лагерь террористов-смертников тут устроили. А здесь тебя такие лозунги не смущают.

– Дело в том, что в Европе религия имеет совсем другую природу, – пояснил Менсур, не желавший вступать в дискуссию.

– Как это? – недоверчиво покачала головой Сельма. – Религия везде религия.

– Ты не права. Иногда религия бывает слишком… требовательной, – сказал Менсур, сам сознавая, что слова его звучат по-детски беспомощно. – Пойми, в Европе религия не стремится подчинить себе всю жизнь общества. Здесь наука свободна!

– В Аль-Андалусе наука процветала! – возразила Сельма. – Узумбаз-эфенди, да благословит Аллах его душу, все нам объяснил. Кто, по-твоему, изобрел алгебру? А ветряную мельницу? Зубную пасту? Кофе? Прививки? Шампунь? Мусульмане, вот кто! Когда европейцы еще умывались в тазу, мы уже строили великолепные хаммамы, благоухавшие розовой водой. Это мы обучили европейцев гигиене, хотя теперь они делают вид, что все было в точности наоборот.

– Какая разница, где тысячу лет назад было сделано то или иное изобретение, – пожал плечами Менсур. – По части научных достижений Европа оставила мусульманский мир далеко позади, и спорить с этим бессмысленно.

– Папа, мама, прошу вас, хватит, – умоляюще бормотала Пери, страдавшая оттого, что родители устроили очередную перепалку при посторонних.

Ширин, возможно уловив, в чем суть противоречий, и желая подлить масла в огонь, а возможно по совпадению, стала рассказывать о том, что многие самые старые колледжи Оксфорда были основаны на месте христианских монастырей. Этого Пери переводить для матери на турецкий не стала.

Когда они поднимались по лестнице, Пери остановилась, чтобы прочесть имена благотворителей библиотеки, выбитые на бронзовой табличке. С незапамятных времен и до наших дней люди, наделенные богатством и влиянием, пополняли это богатейшее книжное собрание. С грустью она подумала о том, какая участь ожидала бы подобную библиотеку в Стамбуле. В течение столетий ее несколько раз наверняка уничтожили бы до основания, чтобы потом возродить вновь, отстроить в ином архитектурном стиле и дать новое имя, связанное с господствующей идеологией. В конце концов библиотеку сочли бы совершенно ненужной и превратили в казармы для солдат или, что наиболее вероятно, в очередной торговый центр. Пери подавила вздох.

– Ты чем-то расстроена? – тихо спросила Ширин.

– Нет, что ты. Жаль только, в Турции нет таких чудесных библиотек, – ответила Пери.

– Будем надеяться, что все изменится к лучшему, сестра. В Европе книги начали печатать еще в Средние века. Не знаю, когда это начали делать на Ближнем Востоке, но одно знаю точно: мы сами обрекли себя на невежество. Я имею в виду Иран, Турцию, Египет. Спору нет, у этих стран есть многое – богатая культура, дивная музыка, вкусная еда. Но книги – это знание, а знание – сила. Мы многое упустили, и неизвестно, сумеем ли наверстать.

– Двести восемьдесят семь лет, – едва слышно пробормотала Пери.

– Что?

– Прости, размышляю вслух. Гутенберг изобрел свой печатный станок примерно в тысяча четыреста сороковом году. В начале шестнадцатого века в Италии были изданы первые книги на арабском языке. А в Османской империи Ибрагим Мутеферрика начал печатать книги только в восемнадцатом веке, и цензура была чрезвычайно жесткой. Так или иначе, мусульманский мир отстает от Европы примерно на двести восемьдесят семь лет.

– А ты чудна́я! – сказала Ширин. – Значит, приживешься здесь.

– Ты думаешь? – улыбнулась Пери.

Выйдя из библиотеки, они решили выпить кофе в расположенном поблизости здании крытого рынка, еще одной исторической достопримечательности Оксфорда. Пока Пери и Ширин высматривали свободный столик, Менсур и Сельма, разойдясь в разные стороны, отправились на поиски туалета.

– Похоже, твои родители не слишком ладят, – неожиданно сказала Ширин. – Твой отец ведь крайне левых взглядов, так? А мама…

– Я бы не назвала его крайне левым, но он, конечно, противник исламского фундаментализма. Приверженец Кемаля, если это имя тебе о чем-нибудь говорит. А мама… – Взглянув на Ширин, Пери поняла, что объяснений не требуется. Смахнула с рукава невидимую пылинку и растерла ее между пальцами. Никогда прежде она не сталкивалась с подобной бесцеремонностью. Но, как ни странно, ни раздражения, ни обиды на неделикатность Ширин она не чувствовала. Тем не менее предпочла сменить тему. – Значит, ты родилась в Тегеране?

– Да, я старшая из четырех сестер. Бедный папа. Он отчаянно хотел сына, но – увы. Не иначе как шайтан постарался. Папа ел, как птичка, а дымил, как заводская труба. И без конца повторял: «Это меня убивает». Конечно, он имел в виду режим, а не нас. Наконец он нашел способ уехать. Мама не хотела покидать Иран, но потом согласилась – из любви к папе. И мы перебрались в Швейцарию. Ты там бывала?

– Нет, я вообще нигде не была. Первый раз в жизни уехала из Стамбула, – призналась Пери.

– Ну, Швейцария – очень красивая страна. Даже слишком красивая. Такая вся вылизанная, умильно-трогательная, любой пейзаж идеально подходит для конфетных коробок, если ты понимаешь, о чем я. В общем, четыре года жизни я провела в сонном Сьоне. Представь, однажды я слышала, как девочка жаловалась своему папе, что в супермаркете сегодня бедный выбор свежих ягод. Мир кипит, как котел, Берлинская стена рухнула, а ей, видите ли, свежих ягод не хватает! Нет, я такой не была даже в детстве. Я люблю ощущать ветер перемен, люблю, когда рушатся стены. Жизнь в Швейцарии, конечно, хорошая, но не для меня. Слишком уж тихо и уютно. Я не могла отделаться от чувства, что даром теряю время. – (Пери слушала, затаив дыхание.) – Из Швейцарии мы перебрались в Португалию. Мне там нравилось, а папе нет. Он продолжал целыми днями курить и жаловаться. Так или иначе, два года мы прожили в Лиссабоне. Только я успела более или менее выучить португальский – бац! – новый переезд. Дети, собирайте вещи, мы едем в Англию, нас ждет ее величество королева. Мне тогда было четырнадцать. А когда тебе четырнадцать, у тебя выше крыши своих проблем и до проблем семьи тебе дела нет. В тот год, когда мы приехали в Англию, папа умер. Доктор сказал, легкие у него превратились в уголь. Тебе не кажется, что для доктора довольно странно использовать подобные метафоры? Поэтом он себя, что ли, возомнил? Но сказал именно так. – Ширин побарабанила пальцами по столу и придирчиво осмотрела свой маникюр. – Англия была папиной мечтой, не моей. Но все же я здесь, столь же похожая на англичанку, как брюква на эклер, и уместная в этой стране, как зуб в носу.

– Но есть место, где ты чувствуешь себя дома? – спросила Пери.

– Дома? – с усмешкой переспросила Ширин. – Я скажу тебе одно универсальное правило: дом там, где живет твоя бабушка.

– Очень милое правило, – кивнула Пери. – И где живет твоя бабушка?

– В могиле. Она умерла пять лет назад. Меня, свою первую внучку, она обожала до безумия. Соседи рассказывали, до последнего вздоха надеялась, что мы вернемся. Так что дом я обрету, когда меня похоронят рядом с моей дорогой бабулечкой в Тегеране. А до той поры останусь бездомной.

– Я… Мне… мне очень жаль, – пробормотала Пери, чувствуя, что с ее закрытостью ей будет трудно угнаться за такими общительными людьми, как Ширин.

– Знаешь, как там кладбище называется? «Бехеште-Захра», «Рай Захры»! Круто, правда? Вот бы все кладбища на свете назывались раем. И не надо требовать от Всевышнего всяких там судных дней, кипящих котлов, мостов тоньше волоса и чего там еще? Умер – отправляйся в рай, и точка!

Пери молчала, смущенная и очарованная одновременно. Создавалось впечатление, что ее новая подруга прожила в два раза дольше, хотя они были ровесницами. Никто из семьи Пери за всю жизнь не видел столько, сколько эта девушка. А как дерзко она рассуждала о загробной жизни. Даже отец Пери, с его свободомыслием, никогда не позволял себе подобных высказываний.

Вскоре вернулись Менсур и Сельма. Выяснилось, что есть предмет, который не вызывает у супругов разногласий: Ширин. Пусть и по различным причинам, но у обоих девушка вызвала одинаковую неприязнь. Оба собирались сказать дочери, чтобы она держалась подальше от этой наглой девицы. Ничему хорошему она Пери научить не сможет.

* * *

Примерно через час, сделав по городу еще несколько кругов, они завершили свою экскурсию перед зданием Оксфордского союза. Прежде чем расстаться, Ширин обняла Пери как давнюю подругу. Мускусный запах ее духов был таким сильным, что у Пери на мгновение закружилась голова.

Ширин объяснила, что англичане, несмотря на свою вежливость и безупречные манеры, относятся к иностранцам несколько настороженно, и Пери будет проще общаться со студентами из других стран или с теми, кто, подобно самой Ширин, не знает, какую страну считать родной.

– Ну что, еще увидимся? – спросила Пери.

Ей и в самом деле хотелось этого. Несмотря на то что темперамент новой знакомой немного пугал Пери, она не могла не попасть под обаяние бесконечной трескотни Ширин, ее самонадеянности и бесстрашия. Люди часто ценят в других те качества, которых не хватает им самим.

– И очень скоро! – воскликнула Ширин и расцеловала в обе щеки впавших в оцепенение Сельму и Менсура. – Забыла сказать, мы с тобой живем в одном корпусе.

– Правда? – обрадовалась Пери.

– Конечно правда! – Ширин просияла ослепительной улыбкой. – Твоя комната прямо напротив моей. Так что, если будешь шуметь, помни: в гневе я страшна… Не бойся, шучу. Так что будем соседями, как Турция и Иран на карте. Станем неразлучными подругами. Или заклятыми врагами. Можем развязать войну. Третью мировую! Ведь никто не знает, как повернется жизнь, верно? Глядишь, начнется новая гребаная война из-за того, что Ближний Восток окончательно облажается. Упс! Опять мой проклятый язык. – Повернувшись к испуганным родителям Пери и безбожно коверкая их фамилию, Ширин объявила: – Мистер и миссис Наубамтулу, за дочь не волнуйтесь. Она в хороших руках. С этого момента я считаю своим долгом за ней присматривать.

Тишина

Оксфорд, 2000 год

После того как родители отправились на вокзал, Пери, охваченная гнетущим чувством одиночества, вернулась к своему корпусу, где ей теперь предстояло жить. Казалось, она должна была испытывать облегчение оттого, что больше ей не придется выслушивать их ежедневные ссоры и перебранки, но эту жизнь она, по крайней мере, хорошо знала, а новая пока страшила ее. У нее было такое чувство, словно из-под ног разом выдернули ковер и теперь она вынуждена идти по голой земле. Радостное возбуждение, в котором она пребывала весь день, развеялось, сменившись тревогой. Может, она напрасно воображала себя взрослой и самостоятельной, а на самом деле вовсе не готова начать жизнь с чистого листа. Мысль об этом не давала ей покоя. Ежась под порывами холодного ветра, столь непохожего на ласковый морской бриз, к которому она привыкла в Стамбуле, Пери глубоко вдыхала прохладный воздух. Ее обоняние не улавливало привычных запахов – печеных каштанов, жареных мидий, рогаликов с кунжутом, бараньих потрохов, – которые весной сливались с благоуханием цветущего багряника, а зимой – с ароматом волчеягодника. Словно дряхлый колдун, забывший формулы своих снадобий, Стамбул смешивал в одном котле всевозможные ароматы, нежные и резкие, приторно-сладкие и едкие, аппетитные и тошнотворные. Здесь, в Оксфорде, в воздухе чувствовался лишь запах сосновой смолы, не смешанный ни с чем.

По темной деревянной лестнице Пери поднялась в свою комнату и принялась разбирать чемоданы. Одежду развесила в шкафу, вещи разложила по ящикам, а семейные фотографии расставила на столе. Записную книжку, посвященную мыслям о Боге, она положила на тумбочку возле кровати.

Несколько самых любимых книг она привезла с собой, среди них были томики и на турецком, и на английском. «Слепая сова» Садега Хедаята, «Любовь хорошей женщины» Элис Манро, «Белые зубы» Зэди Смит, «Часы» Майкла Каннингема, «Бог мелочей» Арундати Рой, «Проигравшие» Огуза Атая, «Невидимые города» Итало Кальвино, «Художник зыбкого мира» Кадзуо Исигуро.

– Почему ты всегда читаешь западных писателей? – как-то спросил ее бойфренд, единственный за всю ее школьную жизнь.

Он был на три года старше, уже учился в университете, изучал социологию. Скрытый упрек, звучавший в этом вопросе, удивил Пери. На самом деле турецких писателей она тоже читала немало. Любую книгу, возбудившую ее любопытство или же поразившую ее воображение, она проглатывала залпом, и национальность автора не имела никакого значения. И все же в сравнении с ее парнем, на полках которого теснились исключительно турецкие книги, с редкими вкраплениями русских и южноамериканских романов – свободных, по его мнению, от мертвящего влияния культурного империализма, – литературные вкусы Пери были чрезмерно европеизированными.

– По-моему, ты превращаешься в типичную восточную интеллектуалку, – заявил ее друг. – До такой степени влюблена в Европу, что позабыла о собственных корнях.

Она никогда не могла понять, почему корни ценятся намного выше, чем ветви или листья. Деревья, как известно, пускают новые побеги, пытаясь захватить новые пространства. Если даже деревья отказываются пребывать в неподвижности, зачем требовать этого от людей?

Тем не менее слова молодого человека заставили Пери ощутить укол вины. Конечно же, читала она намного больше, чем ее бойфренд. Но что, если, привлеченная соблазнительными запахами, она бродила по глухим закоулкам и дальним аллеям Города Книг, вместо того чтобы разгуливать по его главным улицам, прямым и чистым? Какое-то время она пыталась не покупать книг западных авторов, но решимости ее хватило ненадолго. Хорошая книга всегда остается хорошей книгой, все остальное не важно. Кроме того, она упрямо отказывалась понимать, почему должна ограничивать круг своего чтения. Есть много мест на этой планете, где о человеке судят по его словам, его делам и отчасти литературным пристрастиям. В Турции же, как во всех странах, где озабочены проблемами самосознания, гораздо важнее то, что ты отказываешься читать. Создается впечатление, что чем больше люди рассуждают о том или ином писателе, тем выше вероятность, что они не читали ни одной его строчки.

Так или иначе, отношения со студентом, подтачиваемые не столько несхожими литературными вкусами, сколько различными взглядами на интимные стороны жизни, сошли на нет. На Ближнем Востоке немало молодых людей, которые чувствуют себя глубоко оскорбленными, если девушка отвергает их сексуальные домогательства, но если она отвечает на них со страстью и пылом, то моментально падает в их глазах. Девушка может сказать «да» и может сказать «нет» – в любом случае она останется в проигрыше.

Закончив разбирать вещи, Пери открыла окно, из которого открывался вид на аккуратно подстриженные лужайки сада. Воздух дышал тишиной, сгущались сумерки, скрадывающие очертания домов и деревьев. Внезапно Пери вздрогнула, словно некий дух или джинн, сочувствуя ее одиночеству, легонько погладил ее по руке. Может, это снова Дитя Тумана? Нет, вряд ли, решила она. Загадочный младенец давно уже не являлся к ней. Наверное, ее посетил какой-нибудь английский призрак. В таком месте, как Оксфорд, непременно должны разгуливать привидения, и совсем не обязательно ужасные.

Первым, что поразило Пери в Оксфорде, была тишина. Даже спустя месяцы она все еще не могла привыкнуть к отсутствию шума. Стамбул беззастенчиво шумит и днем и ночью. Там можно запереть ставни, задернуть шторы, вставить беруши и с головой накрыться одеялом, но звуки, лишь чуточку приглушенные, будут сочиться из всех щелей, проникая в ваш сон. Пронзительные крики припозднившихся уличных торговцев, грохот грузовиков, спешащих куда-то даже ночью, сирены «скорой помощи», завывание моторных лодок, разрезающих гладь Босфора, молитвы и ругань, которым люди почему-то с особым пылом предаются именно в ночную пору. Даже самый сильный ветер не в силах развеять эту густую звуковую смесь. Стамбул, как и природа, не терпит пустоты. Тишины он не терпит тоже.

Пери села на кровать. Тяжелые предчувствия камнем лежали на сердце. Тревога родителей, казалось, передалась и ей, хотя у нее и были совсем другие причины для беспокойства. Она боялась, что никогда ничего не добьется здесь и будет иметь жалкий вид на фоне студентов, которые уж точно лучше ее образованы и знают язык не в пример ей. Конечно, она не только учила английский в школе, но и ночи напролет читала английские книги. И все же ее языкового запаса вряд ли будет достаточно, чтобы понимать сложные лекции по философии, политэкономии и остальным дисциплинам. Наверняка ее ждет полный провал. Пери отчаянно боролась с унылыми мыслями, но когти страха сжимали ее сердце все крепче. В горле у нее вспух ком, глаза увлажнились. Слезы потекли по щекам теплыми ручьями, это было знакомое и, как ни странно, приятное ощущение.

Стук в дверь отвлек Пери от печальных раздумий. Прежде чем она успела ответить, дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Ширин.

– Привет, соседка!

Пери в последний раз всхлипнула, смахнула слезы и улыбнулась.

– Я же говорила: оставляй дверь открытой. – Ширин остановилась посреди комнаты, уперев руки в бока. – Вспомнила о своем парне?

– Что? – не поняла Пери.

– Ты же плакала. С парнем рассталась?

– Нет.

– Молодец. Мужчины не стоят слез. Тогда что? Рассталась с милашкой-подружкой?

– Что? Нет, конечно!

– Хорошо-хорошо, не сердись! – сказала Ширин, вскинув руки в шутливом извинении. – Я гляжу, ты просто как сухая макаронина, вся такая прямая и правильная. А вот я скорее уже свежесваренная паста.

Сравнение показалось Пери настолько забавным, что она невольно улыбнулась.

– Ну, если дела сердечные ни при чем, значит ты скучаешь по дому, – произнесла Ширин скорее утверждающим, чем вопросительным тоном. – Счастливая!

– Почему это я счастливая? – удивилась Пери.

– Потому что по дому может скучать только тот, у кого он есть. – Ширин уселась на стул и извлекла из кармана бутылочку с красным лаком для ногтей, таким ярким, будто бы в него добавили свежую кровь. – Не возражаешь?

Не сочтя нужным дожидаться ответа, она скинула шлепанцы и принялась красить ногти на ногах. Воздух наполнился едким химическим запахом.

– Теперь, когда твои предки уехали, я могу кое о чем спросить тебя начистоту? – поинтересовалась Ширин. – В каких ты отношениях с религией?

– Я… Трудно сказать… – с запинкой пробормотала Пери, словно, прежде чем ответить на этот вопрос, ей нужно было решить его для себя. – Не то чтобы я очень религиозна. Но я верю в Бога.

– Хм. Верить в Бога и быть религиозной не совсем одно и то же. Скажи, например, ты ешь свинину?

– Нет!

– А как насчет вина?

– Несколько раз пробовала. С папой.

– Так, кое-что проясняется. Ты серединка на половинку.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Пери.

Но Ширин уже не слушала – она увлеченно рылась в карманах. То, что она искала, никак не находилось, тогда она вскочила и, сердито наморщив нос, направилась в свою комнату напротив. Чтобы не смазать только что нанесенный лак, передвигалась она на пятках.

Охваченная любопытством и досадой одновременно, Пери вошла вслед за Ширин в ее комнату, дверь в которую была широко распахнута. При виде царившего там беспорядка она буквально остолбенела. Баночки с кремом для лица, коробочки с тенями для век, флаконы с духами, кружевные перчатки, огрызки яблок, пустые пакеты из-под чипсов, банки из-под колы, книги и страницы, вырванные из журналов, валялись повсюду. На стенах тоже висели журнальные картинки, а также плакат группы «Coldplay» и черно-белая фотография темноволосой женщины, читавшей книгу Форуг Фаррохзад. Напротив красовался огромный плакат, с которого на Пери смотрел Ницше, с его знаменитыми пышными усами. Рядом, в золоченой раме, висела увеличенная цветная фотокопия какой-то персидской миниатюры. А посреди всего этого хаоса стояла Ширин и рылась в своем рюкзаке.

– Ты сказала, я серединка на половинку, – напомнила Пери. – Что ты имела в виду?

– Наполовину мусульманка, наполовину – вполне современный человек. Свинины не переносишь, а против вина не возражаешь. Думаю, против водки или текилы тоже. Строгих постов в Рамадан не соблюдаешь, разве что иногда, без фанатизма. Совсем порвать с религией боишься, ведь кто знает – вдруг жизнь после смерти действительно существует. Лучше не портить отношений с Богом. Но и лишать себя свободы не хочется. Так что ты пытаешься усидеть на двух стульях. Таких, как ты, много сейчас. Предпочитают жить, если можно так сказать, в стиле фьюжн. Так называемые современные мусульмане. Muslimus modernus.

– Знаешь, это звучит обидно, – заявила Пери.

– Еще бы не обидно. Muslimus modernus всегда обижаются, когда им говорят правду. О, нашла! – Ширин торжествующе вытащила из рюкзака бутылочку с прозрачным покрытием для ногтей.

– Хорошо, пусть я muslimus modernus, – пробурчала уязвленная Пери. – А ты тогда кто?

– О, сестра, я всего лишь вечная странница, всегда и всем чужая, – усмехнулась Ширин. – Меня трудно отнести к какой-либо категории.

Она вновь занялась своими ногтями, продолжая при этом обличать религиозных фанатиков, ханжей, конформистов и тех, кого она называла поборниками невежества. Подобно горной реке, ее мысли бурлили и пенились, слова закручивались стремительным водоворотом. Пери поняла лишь, что люди искренне верующие, равно как и искренне неверующие, в глазах ее новой знакомой заслуживают одинакового уважения. Кого она терпеть не может, так это тех, кто вообще не задумывается о вопросах веры. Их Ширин презрительно называла мартышками.

Пери слушала ее, раздираемая противоречивыми чувствами. С одной стороны, ей не нравился агрессивный настрой ее соседки. Она чувствовала, что Ширин очень раздражена, но не могла понять, что именно вызывает ее гнев – страна, где ей довелось родиться, отец, религия или иранские муллы. С другой стороны, она внимала рассуждениям Ширин не без удовольствия, находя в них отзвук любимых идей своего отца. Так или иначе, меньше всего в первый же вечер в Оксфорде ей хотелось ввязываться в подобную дискуссию. Она была бы не прочь поболтать об университетских порядках, о преподавателях, о том, где можно недорого выпить кофе и купить вкусные сэндвичи, – словом, о простых и будничных вещах.

Начался дождь, мерный шум дождевых струй наполнил комнату. Вероятно, эти звуки каким-то образом успокоили Ширин, потому что в следующий раз она заговорила уже сдержаннее и мягче.

– Прости, что выплеснула на тебя свои идиотские бредни, – сказала она. – В конце концов, ты сама выбираешь, во что тебе верить, и меня это совершенно не касается. Сама не знаю, с чего это меня так понесло. Ты уж не сердись, сестренка.

– Тебе не за что извиняться, – пожала плечами Пери. – Хорошо, что моей мамы здесь не было. – (Ширин расхохоталась – беззаботно, почти по-детски.) – Расскажи мне, какие здесь студенты, – попросила Пери. – Наверное, все ужасно умные?

– Думаешь, по Оксфорду разгуливают одни Эйнштейны? – фыркнула Ширин. – Знаешь, по-моему, здешние студенты похожи на молочные коктейли с разными добавками. Я насчитала шесть типов.

Первый, объяснила Ширин, борцы за социальную справедливость, охрану окружающей среды и все такое. Серьезные, целеустремленные, многословные и энергичные. Вечно организуют какие-то кампании: то за спасение джунглей на Борнео, то в поддержку буддийских монахов в Непале. Узнать их нетрудно – мешковатые свитера, бисерные ожерелья и браслеты, косматые патлы, потертые джинсы, горящие взоры, а в руках – очередной лист для сбора подписей. По ночам они организовывают пикеты, днем повсюду рассовывают свои листовки и заводят бесконечные споры. Еще они обожают обвинять всех и каждого в эгоизме, легкомыслии и нежелании посвятить себя чему-то важному и значительному.

Второй тип – европейские сливки. Отпрыски богатых европейских семей, которые водятся исключительно друг с другом. Каждые каникулы отдыхают на одних и тех же горнолыжных курортах, а вернувшись, щеголяют своим загаром и хвастаются своими поляроидными снимками. Романы крутят исключительно в своем кругу, а тех, кто в него не входит, просто не замечают. Такая, знаешь ли, своеобразная форма эндогамии. За завтраком пожирают огромные ломти хлеба, намазанные толстым слоем масла, и при этом ухитряются оставаться стройными. Без конца жалуются, что в кафе им подали скверный капучино или черствые круассаны. Любимая тема их разговоров – погода.

Третья группа – выпускники престижных школ. Эти тоже предпочитают вариться в собственном соку. В мгновение ока учреждают закрытые клубы, единственным пропуском в которые служит название учебного заведения. Излюбленное их занятие – спорт, которому они предаются просто с каким-то бешеным рвением. Гребут на байдарках, каноэ и еще каких-то посудинах, фехтуют, плавают, играют в гольф, крикет, теннис, регби, водное поло, занимаются карате и тайцзицюань. Видимо, от усиленной физической активности их постоянно мучает жажда, потому что они объединяются еще и в некие питейные сообщества. На вечеринки этих сообществ непременно являются в смокингах и напиваются до свинячьего визга. Тем, кто не имеет блистательного прошлого в виде престижной школы, нечего и думать попасть в их ряды. Кандидатура претендента выставляется на голосование и с наибольшей вероятностью прокатывается.

Четвертая категория – иностранцы. Индусы, китайцы, арабы, африканцы, индонезийцы. Этих можно разделить на две подгруппы. В первую входят те, кого как магнитом тянет к своим соотечественникам. Они всегда ходят стаями, вместе учатся, обедают, курят и шатаются по улицам. И разумеется, говорят на своем родном языке. Ну а вторую группу составляют те, кто поступает с точностью до наоборот, стараясь держаться как можно дальше от своих соотечественников. Эти разговаривают только по-английски и, чтобы замаскировать свой акцент, иногда пытаются подменить его американским.

Пятая категория – ботаники. Серьезные, ответственные, умные, занудные, достойные всяческого уважения, но совершенно не подходящие для дружбы. Как грибы после дождя, во множестве плодятся в математике, физике, философии и так же, как их лесные сородичи, предпочитают темные закутки яркому солнцу. Выбранной научной стезе отдаются со страстью, которая граничит с манией. В любой толпе вы их легко узнаете – когда они бойкой походкой торопятся из библиотеки в свои учебные корпуса или когда с жаром обсуждают что-то с преподавателями в укромных уголках, но, вообще-то, этот тип чаще всего довольствуется собственным обществом. По правде говоря, лучше всего они чувствуют себя в компании с книгами, чем со своими ровесниками где-нибудь в баре или студенческом клубе.

Чем дольше Пери слушала Ширин, тем больше росло ее беспокойство. Ей предстояло войти в новый, совершенно неведомый мир и освоиться в нем.

– Откуда ты так хорошо все это знаешь? – спросила она.

– Да потому что я встречалась с парнями и девчонками из каждой категории, – расхохоталась Ширин.

– Что значит – встречалась с девчонками? Ты же не имеешь в виду…

– Имею-имею. Я могу любить женщину. Могу любить мужчину. Мне плевать на ярлыки.

– Понятно… – растерянно пробормотала Пери. – А шестая категория? Ты о ней ничего не сказала.

– А, вот это самое интересное! – воскликнула Ширин, и в ее темных глазах вспыхнули янтарные огоньки. – Шестая категория – это те, кто здесь, в Оксфорде, изменился до неузнаваемости. Так бывает. Сюда приезжает один человек, а через несколько месяцев становится совершенно другим. Как по волшебству. Гадкие утята превращаются в прекрасных лебедей, лягушки – в красавиц, Золушки – в принцесс. Да, для некоторых людей Оксфорд оказывается чем-то вроде волшебной палочки.

Пери недоверчиво покачала головой:

– Как это?

– Ну, происходит это по-разному, но обычно в роли волшебника выступает какой-нибудь человек… например, преподаватель… В общем, тот, кто поможет тебе заглянуть внутрь себя и понять, кто ты на самом деле. – Ширин произнесла это загадочным тоном, еще сильнее возбудившим любопытство Пери.

– Так было с тобой?

– Ты чертовски проницательна! Да, я принадлежу к шестой категории. Видела бы ты меня год назад! Ни за что не узнала бы. Я была просто комком ненависти.

– И что случилось?

– Случился профессор Азур! – провозгласила Ширин. – Он повернул мне глаза зрачками в душу, как говаривал старина Шекспир. Научил, как обрести душевный покой.

Если нынешняя Ширин обрела душевный покой, страшно подумать, какой вулкан страстей представляла собой Ширин прежняя, мелькнуло в голове у Пери. Вслух она спросила только:

– А кто такой профессор Азур?

– Ты не знаешь? – Ширин облизнулась, словно только что проглотила нечто весьма приятное на вкус. – Профессор Азур – живая легенда Оксфорда.

– И что он преподает?

Лицо Ширин осветила улыбка.

– Он рассказывает о Боге.

– Правда?

– Правда, – ответила Ширин. – Он и сам немножко бог. Написал уже девять книг, постоянно заседает в каком-нибудь экспертном совете или на конференции. В общем, настоящая знаменитость. В прошлом году журнал «Тайм» включил его в список ста самых выдающихся интеллектуалов мира.

На улице поднялся ветер, окно распахнулось настежь, что-то загрохотало на крыше.

– Но, доложу тебе, быть его студентом – та еще работенка, – сообщила Ширин. – Просто очуметь можно, какую гору книг он заставил нас прочесть. Какой только заумной галиматьи не пришлось одолевать. И в поэзии, и в философии, и в истории. Ты только не подумай, что я читать не люблю и мне все это неинтересно. Разве пошла бы я в гуманитарии, будь это так? Но он откапывал такие книги, о которых никто из нас даже не слышал, и заставлял потом их обсуждать. В общем, было забавно. А когда курс закончился, я поняла, что стала другим человеком.

Пери уже заметила, что стоит Ширин заговорить, и она уже несется без остановки, как машина с неисправными тормозами.

– Вот бы тебе попасть к нему на семинар… – сказала Ширин. – Конечно, если Азур тебя возьмет. Убедить его непросто. Как говорится, легче верблюду пролезть в игольное ушко…

– У нас в Турции тоже есть такая поговорка, – улыбнулась Пери. – А почему так трудно к нему попасть?

– Ты должна заслужить это право. Во-первых, сначала надо получить одобрение от своего куратора. Потом, если тот не станет возражать, пойти к Азуру. Вот тут-то и начнется самое сложное. Понравиться ему непросто. Он станет задавать тебе очень странные вопросы.

– О чем?

– О Боге… о добре и зле. О науке и вере… О морали и человеческой природе. – Ширин нахмурилась, подбирая слова. – В общем, предугадать, о чем он спросит, невозможно. И никогда нельзя понять, доволен ли он ответом. Одно ясно: к нему попадают лишь избранные.

– И ты принадлежишь к их числу, – произнесла Пери, чувствуя, что начинает отчего-то завидовать Ширин.

– Да! – выдохнула та с нескрываемой гордостью. Обе замолчали, но уже скоро Ширин, которая не могла молчать больше минуты, снова заговорила: – Хотя курс закончился и я больше не хожу к нему на семинар, мы встречаемся хотя бы раз в неделю, – сообщила она. – Я уже не могу обойтись без его советов. И признаюсь честно, я в него слегка втрескалась. Он возмутительно красив. И не просто красив. Неотразим!

Пери заерзала на стуле, не зная, как реагировать. Они с Ширин обе родились в мусульманских странах со сходной культурой. Но как же сильно эта девушка, которая, судя по всему, жила в полном ладу с собой и собственной сексуальностью, отличалась от Пери!

– А разве студенткам можно влюбляться в профессоров? – спросила Пери, сознавая, как глупо звучит ее вопрос.

В ответ Ширин буквально покатилась со смеху.

– Нельзя, конечно нельзя, – повторяла она. – Это страшное преступление. Того и гляди меня в тюрьму упекут по приказу ее величества.

Стыдясь своей наивности, Пери пожала плечами:

– Я понимаю, этот твой семинар, конечно, очень крутой. Но мне надо сосредоточиться на других предметах.

– Хочешь сказать, ты слишком занята делами смертных сих, – сказала Ширин, глядя Пери прямо в глаза. – Богу придется подождать.

Возможно, это была всего лишь шутка, но слова Ширин прозвучали так неожиданно сильно, что Пери поневоле смутилась. Она посмотрела в окно на затянутое тучами вечернее небо. Ветер, дождь, стук ставень, пронизывающий холод, которым дышал воздух, хотя осень только начиналась, – таким ей запомнился первый вечер в Оксфорде. Это был поворотный момент ее жизни, но это она осознала намного позже.

Приятное времяпрепровождение

Стамбул, 2016 год

Ассортимент закусок поражал разнообразием и изысканностью и вызвал целый шквал комплиментов повару. Пюре из запеченных баклажанов, курица по-черкесски с чесноком и грецкими орехами, артишоки с бобами, фаршированные цукини, жаренный на гриле осьминог с лимонно-масляным соусом. При виде осьминога Пери невольно застыла. Она давно перестала употреблять их в пищу.

Гости, которым надоело обсуждать интриги большого футбола, перешли к другой теме, весьма популярной на стамбульских званых обедах: политике. Стоит нескольким туркам собраться вместе, они непременно начнут искать ответ на вечный вопрос: куда мы идем?

Интересно, а в других частях света состоятельные люди также полны скрытых противоречий, как на Ближнем Востоке? – подумала Пери. Если внешне они воплощают собой незыблемый консерватизм и респектабельность, то внутри их кипит ярость и разочарование. Публичный человек в Турции, становясь частным лицом, меняется до неузнаваемости. В результате представители элиты – в особенности бизнес-элиты – постоянно упражняются в лицемерии. Собственное мнение они тщательно скрывают, всячески избегая разговоров о политике, если только их не вынуждают к этому обстоятельства, но и тогда они отделываются лишь общими фразами. На публике они напускают на себя безучастный вид, становясь похожими на покупателей в супермаркете, которые прогуливаются по рядам, не проявляя ни к чему особого интереса. Сталкиваясь с какими-либо тревожными явлениями, они предпочитают зажмурить глаза, заткнуть уши и держать рот на замке. Но оказавшись у себя дома, они срывают маску безразличия. Невозмутимость превращается в смятение, размеренная и плавная речь – в истерические крики, сдержанность – в бешенство. В замкнутом кругу, например на званых обедах, стамбульские буржуа предаются политическим дебатам со страстью, возмещая свое настороженное молчание на людях.

В Оксфорде, изучая историю западного мира, Пери узнала, что независимые взгляды и индивидуалистические ценности, присущие западной буржуазии, сыграли прогрессивную роль, в немалой степени способствуя падению феодализма. Создание класса капиталистов стало завершением важнейшего исторического этапа, эпилогом хроники, повествующей о судьбоносных событиях. С точки зрения Маркса, буржуазия создала мир по своему собственному образу и подобию. Будь «Манифест Коммунистической партии» написан в Турции и о Турции, главные его тезисы звучали бы совсем по-иному. Изменчивая и непостоянная, местная буржуазия усвоила все черты породившей ее культуры. Подобно маятнику, постоянно пребывающему в движении, она колебалась между самодовольной элитарностью и самоуничижительным преклонением перед государственной машиной. Государство – с большой буквы – было и остается основой основ. Подобно грозовой туче, закрывшей небосклон, авторитет государства довлел над каждым домом, будь то роскошный особняк или убогая хижина.

Пери обвела взглядом лица сидевших за столом. Богатые, очень богатые и сказочно богатые – никто из них не ощущал себя в безопасности. Все сознавали, что их положение зависит от малейшей прихоти государства. Даже самые влиятельные могут в одночасье потерять власть, самые состоятельные – в мгновение ока стать нищими. Твоя вера в Государство должна быть так же незыблема, как вера в Бога. И причина этой веры одна: страх. Буржуазия, несмотря на свой внешний блеск, напоминает ребенка, трепещущего перед отцом, слово которого всегда непреложно. В отличие от своих собратьев в Европе, турецкие буржуа лишены традиций, памяти, смелости и независимости. Ожидания, которые связывает с ними государство, весьма далеки от их собственных желаний и устремлений. «Я в таком же положении, – вздохнула про себя Пери. – Всю жизнь стараюсь быть такой, какой меня хотят видеть другие».

Запахи свечей и специй, смешиваясь, висели над столом, подобно густому туману. В комнате становилось душно, хотя с террасы, куда несколько мужчин уже удалились покурить, долетал свежий морской ветер. От Пери не ускользнуло, что некоторые гости обмениваются взглядами, полными взаимного недовольства. Политика с легкостью превращает друзей во врагов. Правда, справедливо и обратное: политика объединяет людей, и часто товарищами становятся недавние соперники, хотя, кроме общих суждений, имеют мало общего.

В следующие четверть часа политическая дискуссия продолжалась. Позы становились все более напряженными, лица – каменными, улыбки – натянутыми. Гости обсуждали будущее Турции, постоянно перемежая свою речь эмоциональными восклицаниями. Так как будущее Турции неразрывно связано с будущим всего земного шара, они не оставили в стороне проблемы Америки, Европы, Индии, Пакистана, Китая, Израиля, Ирана. Разумеется, никому доверять было нельзя, хотя одних стран следовало опасаться в большей степени, других – в меньшей. Все они ловко манипулировали своими марионетками и вели против Турции коварную игру, контролируя каждый шаг турецких политиков с помощью нечестной подковерной игры. Все эти люди, собравшиеся за изысканным столом, говорили о международных отношениях с настороженностью и опаской, словно речь шла о наркоманах и уличных бродягах, от которых в любую минуту можно ожидать злобного выпада.

Пери слушала, не проронив ни слова, хотя ее одолевали противоречивые чувства. Ей отчаянно хотелось вернуться домой, забраться в постель и, уютно устроившись под одеялом, почитать какой-нибудь роман в полном одиночестве. В то же время она укоряла себя за неумение наслаждаться теми удовольствиями, которые дарит ей жизнь, – чудесным вечером, вкусной едой, превосходным вином. Дочь часто упрекала ее за то, что она не умеет быть остроумной и веселой, и Пери не могла не признать, что упрек этот справедлив. А где-то в потаенных глубинах ее души зрело желание напиться до чертиков и разбить стоявший в ванной аквариум. Она никак не могла забыть ту историю, которую когда-то рассказал ей отец. О стае черных рыб, выедающих чернильные строчки стихов и глаза поэта.

В тот вечер Пери чувствовала, как Стамбул выгрызает ее душу.

Бег трусцой

Оксфорд, 2000 год

Жизнь в Оксфорде ничем не напоминала ту, что Назпери Налбантоглу вела прежде. Здесь было красиво, как в кино. Средневековые четырехугольные дворы, безмятежные сады, устремленные в небо шпили, зубчатые стены, просторные вестибюли, величавые часовни – все было выдержано в едином стиле, все дышало такой гармонией, что казалось тщательно продуманной декорацией к фильму, где Пери, начинающая актриса, играла главную роль. Как и положено восходящей звезде, она постоянно испытывала радостное возбуждение. Жила в предчувствии каких-то важных и счастливых событий.

Долгое время, просыпаясь по утрам, Пери ощущала необычайный прилив сил и желание своротить горы. Ей казалось, она способна достичь всего, чего только захочет. Она уже представляла, как останется в аспирантуре после окончания университета или найдет работу в какой-нибудь престижной международной компании. Заработает кучу денег и купит родителям большой дом на берегу моря – каждый из них будет занимать целый этаж, и они наконец перестанут ссориться. Преисполненный гордости отец повесит ее диплом магистра на стену в гостиной, рядом с портретом Ататюрка. По вечерам, провозглашая тост за национального героя, Менсур будет выпивать и за успех своей дочери.

Впечатлений было так много, что порой они утомляли Пери, и ей хотелось остановить кинопленку и немного передохнуть. В такие дни она становилась замкнутой, вялой и необщительной. Грандиозность стоявших перед ней задач подавляла ее, усилия, которые ей необходимо было предпринимать, казались чрезмерными, преподаватели – слишком строгими, их манеры – удручающе холодными и педантичными.

Очень скоро она поняла, что покупать футболки и плюшевых мишек с названием университета – дурной тон. Вся эта ерунда предназначалась исключительно для туристов. И все же против кружки она не устояла, решив, что непременно возьмет ее с собой, когда поедет на свадьбу брата, и подарит матери. Сельма наверняка поставит ее на полку рядом с фарфоровыми лошадками и книгами исламских проповедников.

Как-то утром, таким ранним, что на небе еще светила луна, Пери увидела из окна своей комнаты девушку, которая бежала размеренной трусцой через двор колледжа. На голове у нее были наушники от плеера, щеки горели румянцем. В Стамбуле Пери несколько раз пробовала заниматься бегом, несмотря на многочисленные препятствия в виде скверных тротуаров, выбоин на дорогах, машин, не желавших тормозить даже на пешеходных переходах, а главное, наглых мужских приставаний. Здесь все эти препятствия отсутствовали. В тот же день Пери купила спортивный костюм.

Путем проб и ошибок она выработала идеальный маршрут. Пересекала Хай-стрит неподалеку от моста Магдалены, бежала вдоль Мертон-филд, через луг колледжа Крайст-Чёрч, потом, если хватало сил, делала круг по аллее Аддисона и возвращалась домой. Иногда, чувствуя под ногами круглые булыжники мостовой, Пери воображала, что в конце одной из этих узких старинных улочек ее ожидают ворота в иное столетие. Сложнее всего оказалось соблюдать размеренный ритм во время бега, но, когда ей это удавалось, она могла бежать не останавливаясь почти целый час. После долгой пробежки волосы у нее становились мокрыми от пота, сердце колотилось как бешеное и ей вдруг начинало казаться, что еще чуть-чуть – и она переступит порог бытия и войдет в иное пространство. При этом она хорошо понимала, что для своего возраста думает о смерти слишком часто.

В Оксфорде бегали многие – студенты, преподаватели, сотрудники. Кому-то это доставляло удовольствие, для кого-то становилось тяжкой обязанностью, взваленной на себя по совету врача или из желания сбросить лишний вес ради милого друга или подружки. Пери завидовала более опытным бегунам, но в общем была вполне довольна своими достижениями. Она старалась не пропускать ни одного дня и, если не успевала утром, бегала в сумерках. Если же был занят вечер, она заставляла себя вставать с рассветом. Несколько раз – правда, слишком редко, чтобы это вошло в привычку – она бегала даже ночью. Тишину вокруг нарушали лишь звук ее дыхания и скрип гравия под ногами. Пери не сомневалась, что такая железная самодисциплина закалит ее не только физически, но и душевно.

Иногда, встречаясь с другим бегуном, она спрашивала себя: интересно, что он или она думает о ней? Скорее всего, ничего. Для Пери пробежка была временем, когда развеивались все ее страхи и опасения. Пробегая по тихим улицам, вдыхая влажный, дышавший близким дождем воздух, она ощущала такую легкость, словно груз тяжких размышлений никогда не лежал у нее на душе. Невозможно было поверить, что это она – Пери, Назпери, Роза – годами копила тревоги, коллекционировала их, как другие коллекционируют старинные монеты или почтовые марки. Она превращалась в беспечный дух, лишенный прошлого и каких-либо воспоминаний о нем.

Рыбак

Оксфорд, 2000 год

Это называлось «Неделя первокурсника». По обыкновению, начало осеннего триместра сопровождалось множеством праздников и развлечений, во время которых новички осваивались в непривычной обстановке, находили новых друзей, а иногда и врагов, и сбрасывали робость и скованность так же легко, как дерево гинкго сбрасывает листву при первых заморозках. Пикники с барбекю, встречи с преподавателями, кулинарные соревнования и поединки едоков, чаепития, танцевальные вечеринки, караоке и маскарады… Надев футболку первокурсника, Пери прогуливалась среди веселой толчеи, разговаривала со студентами и кем-нибудь из персонала. Чем больше она общалась с людьми, тем больше убеждала себя в том, что все, кроме нее, хорошо понимают, чего хотят от этой жизни.

Пери уже знала, что университет, стремясь изменить свою репутацию привилегированного учебного заведения и стать более доступным для представителей различных социальных слоев, недавно учредил систему стипендий, которая должна была привлечь студентов из малообеспеченных семей. Но сейчас, глядя вокруг себя и видя людей самых разных национальностей и рас, она не могла понять, в каком состоянии их финансовые дела.

Естественно, она не только вглядывалась в окружавшие ее лица, но и ловила на себе любопытные взгляды. Один молодой человек явно проявлял к ней особый интерес. Высокий, широкоплечий, с мужественным подбородком, ежиком светлых волос и горделивой осанкой – как предположила Пери, от занятий плаванием или греблей, – при встрече с ней он улыбался, как гурман при виде лакомого блюда.

– Держись от него подальше, – прошептал кто-то ей на ухо.

Резко обернувшись, она увидела девушку с платком на голове. Ее глаза под ровными дугами бровей были густо подведены. В носу поблескивала сережка в виде крошечного серебряного полумесяца.

– Университетский гребной клуб. Ужасно популярный, – пояснила она. – Этот парень – специалист по первокурсницам.

– Что-что? – не поняла Пери.

– А то, что каждый год повторяется одно и то же. Он расставляет свои сети, а потом хвастается, сколько рыбок поймал за одну неделю. Мне говорили, что в этом году он решил побить собственный прошлогодний рекорд.

– Ты хочешь сказать, он ловит… девушек?

– Вот именно. К сожалению, у многих девчонок ума не больше, чем у безмозглых рыб. – В голосе ее послышались насмешливые нотки. – Стоит им только увидеть такого смазливого рыбачка, сами идут в сеть.

Пери живо представила, как белокурый красавец тащит сеть, полную девушек, и невольно улыбнулась.

– Спроси всех этих людей: за чьи права борется феминизм? – продолжала ее собеседница. – Они ответят: за права женщин в Пакистане, Нигерии, Саудовской Аравии. Но о Британии никому и в голову не придет упомянуть. Уж конечно, здесь, в Оксфорде, женщины и так свободны! Только все это вранье. Ты хоть знаешь, что девушки, как это ни странно, здесь учатся намного хуже парней? Взгляни на результаты экзаменов! Явная дискриминация по половому признаку. Здешние первокурсницы так же уязвлены в своих правах, как какие-нибудь египетские крестьянки. Им необходимо объединиться под флагом феминизма. Если ты с этим согласна, подпиши воззвание. – С этими словами она протянула Пери ручку и лист бумаги, озаглавленный: «Объединение оксфордских феминисток».

– А… так, значит, ты феминистка? – удивленно спросила Пери. По ее представлениям, борцы за права женщин должны были выглядеть несколько иначе.

– Конечно, – пожала плечами девушка. – Я феминистка-мусульманка. Если кто-то думает, что такое сочетание невозможно, это его проблемы.

Пери поставила свою подпись. Бывший ее бойфренд, оставшийся в Турции, был убежденным противником не только европейской литературы, но и западной идеологии. Феминизм он считал одной из самых опасных угроз, идущих с Запада. «Борьба за особые женские права отвлекает наших сестер от главного – классовой борьбы», – утверждал он. Нет никакой необходимости особо отстаивать женскую независимость, так как с прекращением экономической эксплуатации автоматически прекратится любая дискриминация, в том числе и по половому признаку. Согласно его убеждениям, освобождение женщин являлось неизбежным следствием освобождения пролетариата.

– Спасибо, – кивнула девушка, когда Пери вернула ей подписной лист и ручку. – Кстати, меня зовут Мона. А тебя?

– Пери.

– Рада познакомиться, – просияла Мона.

Пери узнала, что Мона – египтянка, но родилась в Америке, в Нью-Джерси. Когда ей было десять лет, ее семья перебралась в Каир. Отец Моны полагал, что дети должны воспитываться в мусульманской среде. Несколько лет спустя, выяснив, что жизнь в Египте обманула их радужные ожидания, а может, поняв, что они превратились в настоящих американцев, они вернулись в Штаты. В Оксфорде Мона второй год, изучает философию. Мать вполне разделяет ее убеждения, а вот старшая сестра – нет.

– В этой жизни мы идем разными путями, – заявила Мона.

Помимо защиты идей феминизма, Мона занималась и другой волонтерской работой: в обществе помощи Балканским странам, обществе друзей Палестины, обществе защиты прав мигрантов, обществе суфиев и, конечно, в Оксфордском исламском обществе, где была одним из самых активных членов. В ближайшее время она собиралась учредить общество друзей хип-хопа, будучи большой поклонницей этой музыки. Ее тяга к западной культуре была так велика, что она даже писала стихи, надеясь, что кто-нибудь положит их на музыку в стиле хип-хоп.

– Надо же, и как только у тебя на все хватает времени? – удивилась Пери.

– Дело не во времени, а в том, чтобы правильно его организовать, – покачала головой Мона. – Вот почему Аллах велел нам молиться пять раз в день – чтобы мы научились разумно выстраивать свою жизнь.

Пери, которая никогда не молилась пять раз в день, а только один, и то после сердечного приступа отца, после чего дала обещание Богу, прикусила губу и осторожно заметила:

– Вижу, ты хорошо разбираешься в религии.

– Скорее, просто живу в мире с собой, – улыбнулась Мона и взглянула на часы. – К сожалению, мне уже пора бежать. Но мы обязательно еще увидимся. Я без конца собираю подписи – то в защиту какого-нибудь благого дела, то против какой-нибудь гнусной несправедливости.

На прощание они пожали друг другу руки. Рукопожатие Моны было по-мужски крепким.

В тот же вечер Пери сделала еще одну запись в своем заветном блокноте:

Одни люди мечтают изменить мир, другие мечтают изменить своих друзей и возлюбленных. Что до меня, то я хотела бы изменить Бога. После этого наверняка изменился бы весь мир. Интересно, стало бы людям лучше от этой перемены?

* * *

Живя в Стамбуле, Пери пыталась, зачастую безуспешно, вести себя как экстраверт и общаться с другими людьми куда более тесно, чем ей этого хотелось. В Оксфорде же, где культурные традиции больше не довлели над ней, она научилась ценить одиночество и наслаждаться им. Замкнутость была далеко не единственной причиной, заставлявшей ее избегать шумных сборищ, которыми была так насыщена «Неделя первокурсника». Лишь отдельные мероприятия (чаепития в студенческой комнате отдыха, встречи с преподавателями) проводились бесплатно, все остальное – вроде совместного приготовления и поедания вегетарианской пиццы и кексов – требовало денег. Пери, бюджет которой был весьма ограничен, поняла, что подобными развлечениями ей лучше пренебречь. Вместо этого она решила заняться собственными делами – нужно было получить студенческую карту, купить учебники – по возможности, из вторых рук, – открыть студенческий счет в банке. Стараясь жить как можно экономнее, она ни одной покупки не делала с налету, всякий раз сравнивая цены в маленьких магазинчиках и супермаркетах.

Пери относилась к числу тех немногих студентов, которые вздохнули с облегчением, когда развеселая «Неделя первокурсника» наконец-то завершилась. И сразу же начались учебные будни. Она с головой окунулась в занятия – лекции, консультации, доклады и рефераты. Иногда непривычное окружение представлялось ей бушующим морем, в котором ей приходилось барахтаться, а учеба – прочным канатом, в который она вцепилась обеими руками.

Время от времени к ней в комнату заходила Ширин, принося с собой стойкий аромат духов, в котором смешивались пьянящие запахи магнолии и кедра. Ритм жизни Пери совершенно не совпадал с ритмом жизни ее соседки, но все же изредка они завтракали или обедали вместе, обсуждая лекции, преподавателей или предмет, представляющий для всех девушек на свете особый интерес, – парней. Когда Пери, которая обладала весьма скромным опытом по этой части, слушала безостановочную болтовню Ширин о тонкостях любовных отношений с разными типами мужчин, она сникала все больше и больше. Рядом со своими искушенными подругами, флиртовавшими направо и налево, она чувствовала, что отстала так безнадежно, что вряд ли сумеет наверстать упущенное.

Разумеется, она решила узнать побольше о том семинаре, о котором с таким восторгом говорила Ширин. В списке, предлагаемом кафедрой философии, было множество впечатляющих и заумных названий: «Атомизм. Критика креационизма», «Холизм и философия эпистемологии стоиков», «Платон – царь философов. Добропорядочная жизнь и благородная ложь», «Фома Аквинский, его средневековые критики и последователи», «Немецкий идеализм и религиозная философия Канта», «Философские вопросы и когнитивные науки».

А в самом низу списка стояло одно короткое слово «БОГ». И краткое пояснение: Используя всевозможные источники – от античности до наших дней, от Востока до Запада, от философии до поэзии, от мистицизма до неврологии, участники семинара пытаются выяснить, что люди имеют в виду, когда говорят о Боге.

В скобках стояло имя руководителя семинара: профессор Энтони Захария Азур. Рядом еще несколько строк: Количество мест ограниченно, необходима предварительная консультация с руководителем семинара. Возможно, этот курс – как раз то, что вам нужно. Возможно, он вам совершенно не подходит.

Все это ужасно заинтриговало Пери. Надменность, которой дышало предостережение, отталкивала и притягивала одновременно. Надо будет узнать, что кроется за всем этим, решила Пери, но в суматохе первых учебных недель вскоре забыла о загадочном семинаре.

Ширин была права. Бог вечен и, значит, может подождать.

Черная икра

Стамбул, 2016 год

Основное блюдо – ризотто с лесными грибами и седло ягненка с шафраном и медово-мятным соусом – было подано с овощами, жаренными на гриле, на больших серебряных тарелках, накрытых крышками. Горничные в крахмальных белоснежных передниках одновременно подняли крышки, открыв взорам гостей куски сочного, исходящего паром мяса. Зрелище было таким эффектным, что кто-то даже зааплодировал. Теперь, когда изысканные закуски и вино повысили всем настроение, за столом было куда более оживленно и шумно, чем в начале обеда.

– Скажу откровенно, я не верю в демократию, – заявил сидевший неподалеку от Пери архитектор – представительный мужчина с небольшой холеной бородкой и стрижкой ежиком. Его фирме в последнее время удалось осуществить несколько удачных и выгодных проектов. – Возьмем, к примеру, Сингапур. Никакой демократии, но при этом – очевидный экономический успех. То же самое с Китаем. Современный мир чрезвычайно изменчив. Решения должны приниматься молниеносно. Пока Европа теряет время в бесконечных спорах и дебатах, Сингапур вырывается вперед. Почему? Потому что они могут сосредоточиться на главном. Демократия – это пустая трата денег и времени.

– Браво! – воскликнула дизайнер по интерьерам, невеста и, в перспективе, третья жена архитектора. – Я всегда говорю, мусульманскому миру демократия ни к чему. Даже на Западе демократия превратилась в настоящую головную боль, а здесь она просто неприемлема.

– Вот-вот, – поддержала ее хозяйка дома. – Судите сами. У моего сына магистерская степень по экономике. Мой муж обеспечивает работой не одну тысячу человек. Однако на выборах наша семья имеет всего три голоса. А брат нашего шофера живет в деревне, у него восемь детей. Не уверена, что кто-нибудь из них прочел в жизни хотя бы одну книгу. Тем не менее у них десять голосов. В Европе уровень образования в обществе несравнимо выше, чем у нас. Демократия там не может причинить вреда. Но Ближний Восток – совсем другое дело. Предоставлять безграмотному человеку право голоса – все равно что разрешать маленькому ребенку играть со спичками.

Архитектор, поглаживая бородку, добавил:

– Конечно, я не предлагаю вообще отказаться от выборов. Такой шаг нам трудно будет объяснить Западу. Управляемая демократия – вот то, что нам нужно. Отлаженный государственный аппарат, которым руководит умный и сильный лидер. Я ничего не имею против автократии, – разумеется, если глава государства знает, что делает. Иначе мы не сможем привлечь иностранных инвесторов.

Все, как по команде, посмотрели на единственного иностранца за столом, директора какого-то американского хедж-фонда. Он пытался следить за разговором с помощью соседей, время от времени шепотом переводивших ему на ухо. Оказавшись в центре внимания, американец смущенно заерзал на стуле.

– Разумеется, нестабильный регион – это опасность для всего мира, – произнес он. – Знаете, как газетчики в Вашингтоне называют Ближний Восток? Блажной Восток. Простите, но это так.

Кто-то из гостей рассмеялся, кто-то состроил кислую мину. Пусть у них и неразбериха, но это их неразбериха. Сами они могут критиковать ее сколько угодно, а вот всяким заокеанским богатеям нечего совать нос в чужие дела. Почувствовав, что его слова вызвали негативный отклик, американец примолк.

– Вот вам еще один довод против демократии, если Америка так к нам относится, – заявил архитектор, прожевав очередной кусочек мяса.

В течение многих лет он совершенно не интересовался политикой, но в последнее время, хотя и был наполовину курдом, явно демонстрировал шовинистические наклонности.

– Уверен, вскоре к такому выводу придет весь регион! – подхватил управляющий банка. – После провала Арабской весны каждый здравомыслящий человек понял все преимущества сильного лидера и стабильности.

– Демократия уже не актуальна! – воскликнул архитектор. – Знаю, многие будут шокированы подобным высказыванием, но оно отвечает истинному положению вещей. – Он явно был доволен, что нашел за этим столом понимание. – Я – за разумную диктатуру. Так сказать, за диктатуру с человеческим лицом.

– Демократия – это как предмет роскоши, вроде белужьей икры, – заметил известный пластический хирург. Ему принадлежала клиника в Стамбуле, однако жить он предпочитал в Стокгольме. – Ближнему Востоку она не по средствам.

– Даже Европа больше не верит в демократию, – заявил журналист, насаживая на вилку кусок ягненка. – Нынешний Евросоюз имеет весьма жалкий вид.

– Когда русский тигр набросился на Украину, они сразу стали паиньками, – с пафосом провозгласил архитектор. – Сейчас – век тигров, и с этим ничего не поделаешь. Конечно, вас никто не любит, если вы тигр. Но все боятся, а это главное.

– Что до меня, то я только рада, что нам не разрешили войти в Евросоюз. Тем лучше! – вступила в разговор владелица рекламного агентства. – Если бы они соизволили нас принять, Турцию ожидала бы участь Греции. – Она потянула себя за мочку уха и постучала по столу.

– Уверен, греки мечтают о возрождении Османской империи! Когда ими управляли мы, им жилось куда лучше! – Архитектор хихикнул, но осекся, поймав сердитый взгляд Пери. Повернувшись к Аднану, он подмигнул и произнес: – Боюсь, вашей супруге мои рассуждения не по душе.

– Уверен, это не так, – ответил Аднан с благожелательной, но немного грустной улыбкой; в разговоре он участия не принимал и лишь внимательно слушал, подперев подбородок рукой.

Пери смотрела на ризотто, остывавшее у нее на тарелке. Разумеется, она могла бы молча улыбнуться, и неловкость развеялась бы сама собой, как сигарный дым. Но много лет назад, вскоре после отъезда из Оксфорда, она дала себе слово никогда не отделываться молчанием.

– Это правда. Мне действительно не нравятся подобные разговоры и сравнения, – сказала она, глядя на мужа. – Демократия – это не черная икра, а страны – не тигры… – Она впервые заговорила после долгого молчания, и все взгляды тотчас устремились к ней. Пери стоило немалых усилий не опустить голову. – Я считаю, диктатуры с человеческим лицом не существует, – твердо произнесла она.

– Отчего же? – осведомился архитектор.

– Оттого, что любой диктатор рано или поздно начинает считать себя богом. А когда человек играет в бога, интересы других людей представляются ему ничтожными.

Воспоминания вихрем пронеслись у нее в голове. «Он и сам немножко бог» – так сказала тогда Ширин о профессоре Азуре. Может, не забудь он о том, что он всего лишь человек, все сложилось бы иначе?

– Взгляните в лицо реальности! – усмехнулся архитектор. – Мы не на оксфордском семинаре, где занимаются отвлеченными словопрениями. Действительность такова, что наши соседи – Сирия, Иран, Ирак. А не Финляндия, Норвегия и Дания. Демократия в скандинавском стиле невообразима на Ближнем Востоке.

– Допускаю, что вы правы, – пожала плечами Пери. – Тем не менее именно такой тип демократии остается для меня самым желанным. Человеку свойственно желать невозможного.

– Желать! – всплеснул руками архитектор. – Вы вступаете на скользкий путь.

Пери покачала головой. Она помнила, что, согласно «Дополненному руководству по мусульманскому этикету», благовоспитанная турецкая дама не должна публично употреблять таких слов, как «желание». Но она уже давно хотела выйти из этого клуба благовоспитанных дам, и, если у нее самой не хватало решимости сделать это, пусть ее лучше исключат. Вспомнилась Ширин. Ее университетская подруга наверняка не стала бы сдерживать свой взрывной темперамент и поставила бы этого типа на место.

Вдохновленная этой мыслью, Пери негромко произнесла:

– Скользкий путь? Отчего же? Или вы считаете, что страны должны быть похожи на покорных жен и не иметь никаких желаний и стремлений? Если это так, боюсь, ваши взгляды на международную политику, как и на положение женщины, слегка устарели.

За столом повисло изумленное молчание. Несколько мгновений никто не находил что сказать. Положение спас хозяин дома: он хлопнул в ладоши, как танцор фламенко, начинающий свое выступление, и гаркнул:

– Где, черт возьми, следующие блюда?

Вращающаяся дверь между кухней и столовой распахнулась, и горничные принялись менять тарелки.

День рождения

Оксфорд, 2000 год

Свой двадцатый день рождения Ширин решила отметить в «Терф таверн» – старинном пабе, запрятанном в узкой улочке за городскими стенами. Пери опаздывала и, зажав под мышкой подарок, торопливо шагала по булыжной мостовой. Она долго ломала голову над тем, что подарить подруге, и нашла то, что наверняка должно было ей понравиться: джинсовую куртку, расшитую ярким разноцветным бисером. Стоила она целое состояние.

Наконец Пери вошла в полуподвальное, обшитое дубовыми панелями помещение паба, наполненное алкогольными парами и смехом. Учитывая общительность Ширин, она предполагала, что гостей будет много, и не ошиблась. Именинницу окружала целая толпа шумных друзей. Рядом, обнимая Ширин за плечи, сидел ее новый бойфренд. Предыдущий, симпатичный и умный второкурсник-физик, недавно получил отставку, потому что, по словам Ширин, до тошноты утомил ее своей упорядоченностью. «Я решила завязать с ним, когда увидела его недельное расписание», – рассказывала она. Утренние лекции, занятия в библиотеке, спортзал, консультации с преподавателями – каждый день был четко расписан. Напротив графы «с 16:15 до 17:15» значилось ее имя. Вечер пятницы он также отвел для их свидания. «Представляешь, Мышка, с полвосьмого до пол-одиннадцатого он втиснул меня. Все по плану – ужин, кино, секс!»

– О, вот и моя соседка! – донесся до Пери голос Ширин. – Иди к нам, Мышка!

В тугих белых джинсах с заниженной талией и расшитом блестками топе Ширин выглядела сногсшибательно. Выхватив у Пери подарок, она расцеловала ее в обе щеки.

– Где ты пропадала, Мышка? Разминулась с почетным гостем. Он только что ушел.

– Что за почетный гость?

– Профессор Азур! – сверкая глазами, выпалила Ширин. – Он был здесь! До сих пор не могу поверить. Заглянул ненадолго, произнес тост за мое здоровье и ушел. Представляешь, как круто!

Ширин хотела сказать что-то еще, но гости принялись требовать, чтобы она задула свечи на именинном торте. Пери огляделась по сторонам, не рассчитывая встретить знакомых среди друзей Ширин, которые без конца смеялись, громко разговаривали и пили. Однако, к своему удивлению, увидела знакомое лицо. Это была Мона, в брюках, оранжевой тунике с длинным рукавом и платке такого же цвета. Девушка сидела в дальнем углу стола, потягивая колу.

– Привет, Мона! – подошла к ней Пери.

– Рада тебя видеть, – ответила Мона.

Судя по ее просиявшему лицу, она и в самом деле была рада, что нашлось с кем поговорить.

– А я и не знала, что ты дружишь с Ширин, – заметила Пери, усаживаясь рядом.

– Ну, мы не то чтобы дружим… Просто она пригласила меня, и я решила… – пробормотала Мона и осеклась.

То, что она не договорила, Пери поняла без слов. Если тебя приглашает на свой день рождения одна из самых популярных студенток колледжа, вряд ли стоит отказываться. Мона, общительная и уверенная в себе, пришла, не зная, что ее здесь ожидает. И теперь, оказавшись среди развязных и шумных тусовщиков, которые не обращали на нее никакого внимания, чувствовала себя не в своей тарелке, хотя и пыталась это скрыть.

Ширин и ее друзья предавались безудержному веселью, а Пери и Мона, получив по куску торта, увлеченно беседовали друг с другом.

– Можно спросить тебя кое о чем? – набралась смелости Пери. – В прошлый раз ты сказала, что вы с сестрой выбрали в жизни разные пути. Значит, ты сама решила, что будешь покрывать голову?

– Конечно сама, – пожала плечами Мона. – Родители всегда предлагали мне выбор. И я решила, что буду носить хиджаб как свидетельство своей веры. Это дает мне покой и уверенность. Хотя, конечно, проблем от него предостаточно, – добавила она, и лицо ее помрачнело.

– Правда?

– А ты как думала? Но это меня не остановит. Если я не стану ломать стереотипы, кто это сделает за меня? Я хочу изменить отношение к женщинам-мусульманкам. Люди смотрят на женщину в хиджабе как на безропотную и безгласную жертву мужской власти. Но я вовсе не такая. Я живу своим умом. И хочу доказать всем и каждому, что покрытая голова еще не значит пустая.

Пери внимательно слушала и думала, что эта девушка очень похожа на ее мать, только моложе. Та же прямота, та же несгибаемость и страстность. Слушая Мону, Пери испытывала хорошо знакомое чувство. Ей часто приходилось общаться с людьми, исполненными сознания собственной правоты и желания переделать мир. Как видно, тут действовал закон взаимного влечения противоположностей. Двойственная, противоречивая натура Пери притягивала пылких проповедников, не знающих сомнений и колебаний.

– Ты говорила, что пишешь стихи в стиле хип-хоп, – напомнила она. – О чем, если не секрет? О религии?

– Нет, о любви, – рассмеялась Мона. – Как и все стихи. Ну, может, в моих есть еще и немного злости. Слишком много несправедливости и лжи вокруг. Об этом я не забываю ни на минуту, и…

Оглушительный взрыв смеха не дал ей договорить. Бойфренд Ширин и еще один студент соревновались, кто выпьет больше эля. Перед каждым поставили по огромному бокалу, увенчанному шапкой пены. Парень Ширин осушил свой бокал первым. В мокрой рубашке, с застывшей улыбкой на лице, победитель под ликующие крики друзей припал к губам своей подружки мокрыми от пива губами. Но вдруг, почувствовав неодолимый приступ тошноты, он прервал поцелуй и опрометью бросился прочь.

– Думаю, мне лучше уйти, – сказала Мона.

– Я пойду с тобой, – откликнулась Пери.

Нет, в отличие от Моны, она не испытывала возмущения, глядя, как другие накачиваются алкоголем и теряют контроль над собой. Но ей тоже было не по себе. Всякий раз, сталкиваясь с бьющим через край весельем, она чувствовала, что не может его разделить, и, подобно улитке, спешила спрятаться в свою раковину.

* * *

Когда Пери и Мона, никем не замеченные, вышли из паба, уже стемнело, в небе взошла луна. Пройдя под мостом Вздохов, они пошли вдоль тускло освещенных вечерних улиц.

– Не понимаю, зачем Ширин меня пригласила? – спросила Мона.

– Ну, она любит заводить новых друзей, – ответила Пери не слишком уверенно, задавая себе тот же вопрос.

– Тут все не так просто, – покачала головой Мона. – Мы с ней знакомы довольно давно, но мне всегда казалось, что я чем-то раздражаю ее. Может, своим платком. – (Вспомнив, как Ширин смотрела на платок ее матери, Пери решила промолчать.) – Даже если так, мне все равно, – заявила Мона. – Но с чего бы вдруг ей набиваться мне в друзья? – Лицо Моны просияло от гордости. – Думаешь, у меня паранойя?

– Нет, – успокоила ее Пери. – Ну разве что чуть-чуть? Уверена, вы подружитесь.

– Ладно, там видно будет, – пробормотала Мона. – Ширин все время твердит, что я должна записаться на семинар профессора Азура.

– Правда? – Пери внезапно напряглась, словно ее тело почувствовало опасность, которую не мог распознать мозг. – Мне она говорит то же самое. Каждый день повторяет: иди к Азуру.

– Значит, я не единственная… – В голосе Моны послышалось легкое разочарование. Она указала в сторону Терл-стрит. – Мне туда.

– Ну пока. Доброй ночи.

– Тебе тоже, подруга, – сказала Мона. – Нам надо чаще видеться.

Она пожала руку Пери обеими руками и исчезла в темноте.

* * *

Снова оставшись наедине со своими мыслями, Пери свернула на Брод-стрит. На другой стороне улицы, в желтоватом свете уличных фонарей, она увидела бродяжку, толкавшую перед собой ржавую детскую коляску, нагруженную разным тряпьем, картонными коробками и полиэтиленовыми пакетами. Вечная странница, идущая в никуда. Пери пригляделась к женщине повнимательнее. Замызганная, прилипшая к телу сырая одежда, волосы, измазанные грязью и чем-то похожим на кровь. Продолжая разглядывать нищенку, Пери заметила мозоли на ее ладонях, багровый синяк на правой щеке, мешки под глазами. В Стамбуле такие опустившиеся люди встречались сплошь и рядом. Одни прятались в укромных углах, другие выходили на оживленные улицы, выпрашивая еду и деньги. В Оксфорде бездомные тоже попадались, хотя и гораздо реже, чем в Стамбуле, только видеть их в этом утонченном безмятежном городе было как-то диковато.

Охваченная необъяснимым любопытством, Пери пошла вслед за бродяжкой, передвигавшейся мелкими неуверенными шажками. Ветер изменил направление, и в ноздри Пери ударила жуткая вонь – смесь мочи, экскрементов и пота.

Нищенка что-то бурчала себе под нос, как будто разговаривала с невидимым собеседником.

– Сколько раз тебе повторять, черт тебя дери? – донеслось до Пери.

Поджав губы, нищенка ждала ответа, который, как видно, позабавил ее, потому что она захихикала. Тем не менее голос ее был полон ярости.

– Нет, паршивец!

Пери вдруг почувствовала, как ее захлестывает невыносимая печаль. Что отделяло ее – студентку со светлым будущим – от этой женщины, не имевшей ничего? Где пролегает та невидимая черта, которую так боится переступить всякий, кто мнит себя уважаемым членом общества? Черта, за которой обрывается мир, – так, как это представлялось морякам древних времен, считавшим землю плоской. А граница между нормой и безумием – разве ее можно считать нерушимой? Пери вспомнила слова ходжи, к которому мать водила ее в детстве. Возможно, он прав и она действительно уязвима перед силами тьмы.

Внезапно нищенка остановилась и обернулась. Взгляд ее пронзил Пери насквозь.

– Ты меня ищешь, дорогуша? – усмехнулась она, обнажив ряд желтых прокуренных зубов. – Или ты ищешь Бога?

Пери побледнела и покачала головой, не зная, что ответить. Потом сделала шаг вперед и протянула бродяжке несколько монет, которые давно сжимала в ладони. Пальцы нищенки высунулись из длинного рукава пальто и схватили деньги так стремительно, как ящерица хватает насекомое, сидящее на зеленом листике.

Круто развернувшись, Пери бросилась в сторону своего колледжа. Страх терзал ее душу, и, хотя с каждым шагом расстояние между ней и бродяжкой становилось все больше, она ощущала странное родство с ней и не могла избавиться от этого чувства.

* * *

В ту ночь Пери читала допоздна. Если бы она смотрела не в книгу, а в окно, то увидела бы любопытную сцену. Ширин, забывшая ключи от ворот, скинула туфли на высоком каблуке, потом, опираясь на руки своего изрядно набравшегося бойфренда, перелезла через двенадцатифутовую стену, приземлилась на клумбу, испачкав землей белые джинсы, вскочила и принялась стучать в одно из окон первого этажа. При этом она заливалась смехом и напевала какую-то заводную персидскую мелодию.

Словарный запас

Оксфорд, 2000 год

В Оксфорде не было недостатка в пабах и кафе, не слишком обременительных для скромного студенческого бюджета, и все же Пери посещала подобные заведения крайне редко. Хотя здесь было не меньше сотни клубов и сообществ, членом которых она могла бы стать, она решила не вступать никуда, даже в Общество феминисток. Надо как можно больше времени уделять учебе, решила она, и отказаться от всего, что отвлекает от занятий. Включая парней. Влюбленность влечет за собой душевное смятение; расставание влечет смятение еще более мощное. На все эти чувства и переживания придется потратить уйму сил, а на обеды, ужины, прогулки, бесконечные ссоры по самым ничтожным поводам и сладостные примирения – уйму времени. Все это очень изматывает. Словом, Пери ни с кем не хотела сближаться, это требовало слишком больших затрат. Она приехала в Оксфорд учиться, а не крутить романы. К дружбе тоже следовало относиться с осторожностью. Как и любовь, она отнимала много времени и претендовала на ее душевный покой. Кандидатов в возможные бойфренды и подруги вокруг было предостаточно, но Пери старательно избегала близких отношений с кем бы то ни было. Жизнь ее проходила под девизом: «Учиться, учиться и еще раз учиться», и с твердостью, неожиданной для столь юной девушки, она не отступала от этого девиза ни на шаг, сжимая себя в тисках железной дисциплины.

В школе она привыкла быть первой ученицей, но здесь, в Оксфорде, ей пришлось с горечью признать, что знаний у нее явно недостаточно. Все, о чем говорилось на лекциях, она понимала без труда. А вот дискуссии и письменные задания на семинарах давались уже сложнее. Она всякий раз мучилась, пытаясь выразить свои мысли на бумаге на языке, который не был для нее родным. Но она не собиралась сдаваться – трудности только подстегивали ее, заставляя двигаться вперед.

Прежде всего, если хочешь чего-нибудь добиться в Оксфорде, следует подтянуть английский, решила она. Как саженцу для роста необходима влага, так и ее мозг нуждается в достаточном запасе слов, чтобы полноценно выражать себя. Она накупила целую кучу цветных стикеров и стала записывать на них новые слова и выражения, которые ей особенно понравились и которые она намеревалась использовать при любой возможности. Схожим образом обычно поступают все иностранцы, в той или иной степени. Так на ее карточках появились слова:

Autotomy: самоампутация части тела, к которой прибегают животные, попавшие в капкан.

Cleft stick (из «Властелина колец» Толкина): попасть в затруднительную ситуацию.

Rantipole (из «Легенды о Сонной Лощине»): неистовый, безрассудный, порой задиристый человек.

В своем первом реферате по политической философии она охарактеризовала турецкую внутреннюю политику словом «rantipole», утверждала, что турецкая политическая система нередко попадает в «cleft stick», после чего неизбежно следует «autotomy», первой жертвой которой становится демократия.

Когда наступила ее очередь читать реферат вслух своему преподавателю, он слушал ее в некотором замешательстве, потом прервал где-то на середине и спросил с легкой иронией:

– Вы уверены, что все это по-английски?

Пери была убита. Пассажи, которые казались ей не только глубокомысленными, но и стилистически безупречными, для носителя языка были полной чушью. Почему иностранцы и англичане по-разному воспринимают одни и те же слова? Тем не менее неудача не расхолодила ее пыл. Она продолжала заучивать мудреные слова, пытаясь постичь тончайшие оттенки их смысла. Она собирала слова, как когда-то в детстве собирала на морском берегу раковины и кораллы, отполированные волнами. Только, в отличие от прекрасных, но мертвых даров моря, слова были полны жизни и движения.

* * *

Умение ориентироваться на местности никогда не было сильной стороной Пери, и в первое время, когда она еще только узнавала Оксфорд, она иногда плутала. Во время одной из таких нежданных прогулок она наткнулась на книжный магазин, который назывался «Два вида ума». Когда она вошла внутрь, рассохшиеся половицы доброжелательно скрипнули. Все стены, от пола до потолка, занимали книжные полки; в углу стоял камин, над которым висели старинные гравюры с видами Оксфорда. Винтовая деревянная лестница вела на второй этаж, где находились две небольшие комнатки, набитые тщательно подобранными изданиями, которые отражали личные пристрастия владельцев магазина в философии, психологии, религии и оккультизме. Здесь было очень уютно: фотографии на стенах, на полу мягкие бескаркасные кресла для посетителей, кофемашина, которой можно было пользоваться совершенно бесплатно хоть целый день. Неудивительно, что этот магазин стал одним из ее любимейших мест.

Владельцы, супружеская пара (он пакистанец, она шотландка), очень удивились, узнав, что Пери известно происхождение названия их магазина. Так называлось одно из стихотворений Руми. Прочесть ее наизусть Пери не могла, однако помнила, что один вид ума там сравнивается с примерным учеником, старательно запоминающим книжную премудрость и слова учителя, а другой – с живительным родником, бьющим в человеческом сознании.

– Прекрасно! – воскликнула владелица магазина. – Можете приходить к нам и читать, сколько захотите.

– Да, питайте ваш ум! – подхватил ее муж. – Оба его вида!

Пери воспользовалась приглашением. Она делала себе кофе, всегда бросая монетку в коробочку для добровольных благодарностей, устраивалась в кресле, ставя рядом бумажный стаканчик, и читала, пока у нее не затекали ноги и не начинало ломить спину. А еще она стала завсегдатаем Бодлианской библиотеки. Выбирала отдаленную кабинку, приносила туда внушительную стопку книг, тайком открывала новую упаковку стикеров и погружалась в океан слов.

Она накупила множество открыток с видами Оксфорда. Узкие, залитые солнцем средневековые улочки, дома, сложенные из медово-желтого известняка, тенистые сады… Некоторые из этих открыток она отослала родителям, бо́льшую часть – своему любимому брату Умуту. Он отделывался редкими и краткими отписками, но Пери не сдавалась и продолжала посылать ему открытки с жизнерадостными и безмятежными посланиями. О своих тайных страхах, одиночестве, ночных кошмарах и головных болях она не упоминала. К тому времени Пери уже поняла, что все это – ее проклятие и неизбежные спутники ее жизни. Зато в письмах брату Пери много рассуждала об особенностях британского характера, о прагматизме англичан, об их неколебимом доверии к государственным институтам своей страны, их неподражаемом юморе.

Умут отвечал на разлинованных листочках, вырванных из тетради, иногда на кусках картонной коробки из-под печенья или на обрывках бумажных пакетов. Только раз от него пришла открытка – лазурно-синее море, красная рыбачья лодка, золотистый песок, в прозрачной голубизне неба – облака, легкие и переменчивые, как обещания. Судя по этой открытке, Умут тоже практиковался в искусстве притворяться счастливым.

Во время ежегодного торжественного обеда для студентов, который проходил в огромном старинном зале, где на стенах висели портреты президентов колледжа, Пери сидела на дубовой скамье, за столом, сервированным изысканным серебром, наблюдала за суетившимися вокруг официантами в белых курках и воображала, что попала в иное измерение. Ей казалось, она вырвалась из реальности и превратилась в одну из персон, изображенных на картинах, и ее тоже окружает ореол романтизма и загадочности. Здесь, в Оксфорде, она то и дело сталкивалась с вещами, которые не менялись в течение столетий, и ей нравилось ощущать дыхание истории и аромат прошлого. Иногда она приходила в библиотеку лишь для того, чтобы подышать запахом старых книг. Она с удовольствием спускалась в подвал и приводила в движение устройство, вращающее полки. Здесь, среди тысяч книг, каждая из которых была истинным кладезем мудрости, Пери чувствовала себя в родной стихии. Безбрежное море знаний затопляло ее сознание, но одна мысль с удивительным упорством всегда всплывала на поверхность – мысль о Боге.

Она не могла понять, почему это происходит. Ни по каким признакам ее нельзя было отнести к числу религиозных или хотя бы духовных людей. Она никогда не призналась бы в этом матери, но временами у нее возникали сомнения, верит ли она хоть во что-нибудь. Разумеется, она принадлежала к мусульманской культуре. Она любила Рамадан и Курбан айт, эти праздники наполняли ее сердце теплом и будоражили все ее чувства изумительной смесью вкусов и запахов. Для нее ислам относился к сфере детских воспоминаний, неотрывных от ее души и в то же время смутных, с каждым днем отдалявшихся и во времени, и в пространстве. Их можно было сравнить с кусочком сахара, растворившимся в кофе, который исчез, но оставил свою сладость.

В Турции ее всегда поражали люди, которые, затвердив наизусть молитвы на арабском, повторяли их, не имея ни малейшего понятия об их смысле. Что до Пери, то она всегда любила слова – и турецкие, и английские. Она нянчила их в ладонях, как яйца, из которых вот-вот должны были вылупиться птенцы, и кожей ощущала биение крошечных сердечек. Она постигала их значение, очевидное и скрытое, она изучала их происхождение. Но для огромного числа верующих слова молитв были лишь священными звуками, которые можно произносить, не проникая в их суть, как повторяет звуки эхо. Всякий, пребывающий в лоне веры, обретал ответы, но отказывался задавать вопросы; победу одерживал тот, кто сдавался без боя.

В своем дневнике, посвященном Богу, Пери записала:

Верующие предпочитают ответы вопросам, ясность – сомнениям. То же самое можно сказать и про атеистов. Забавно, но, когда речь заходит о Боге, который не постижим человеческим разумом, редко кто отваживается сказать: «Я не знаю».

Ангел

Оксфорд, 2000 год

Живя в Оксфорде, Пери регулярно звонила домой, выбирая время, когда трубку, скорее всего, возьмет отец, а не мать. Но сегодня ее расчеты не оправдались – на звонок ответила Сельма.

– Периким… – ласково выдохнула она, но быстро сменила тон. – Ты собираешься на свадьбу брата?

– Да, мама. Я же говорила, что непременно приеду.

– Она сущий ангел.

– Кто?

– Невеста, конечно. Кто же еще, вот глупая.

И Сельма принялась расписывать достоинства и добродетели будущей невестки с несколько преувеличенным пылом, что не ускользнуло от Пери.

– Хорошо, что в нашей семье появится свой ангел, – заметила Пери.

Она прекрасно уловила подтекст, который таился в славословиях матери. Так бывает, когда под красивой оберткой скрываются прогорклые конфеты. Будущая невестка была набожной, покорной и добросердечной, то есть обладала теми качествами, которых собственная дочь Сельмы никогда не имела.

– Ты чем-то расстроена? – спросила Сельма.

– Нет, что ты.

– Ты должна присутствовать на ночи хны, – сказала Сельма со вздохом.

В отличие от свадьбы, которую устраивает семья жениха, ночь хны обязана провести семья невесты.

– Мама, мы с тобой уже говорили об этом. Я смогу приехать только на свадьбу.

– Это невозможно. Люди нас осудят. Ты должна приехать раньше.

Пери закатила глаза. Ее всегда поражала способность матери мгновенно испортить ей настроение. Казалось, слова Сельмы проникают ей прямо в кровь, отравляя ее, подобно яду.

– Я не могу пропускать слишком много лекций, – твердо сказала Пери.

Разговор становился мучительным. Мать и дочь, не слушая возражений, упрекали друг друга в эгоизме. Повесив трубку, Пери еще долго с горечью вспоминала все, что было высказано и не высказано. Она чувствовала, что трещина в ее отношениях с матерью становится все шире и вряд ли когда-нибудь сможет затянуться.

* * *

В ту ночь она спала плохо и проснулась от судорожной головной боли, угрожавшей перерасти в приступ мигрени. Пошарив в ящиках комода, но не найдя никаких болеутоляющих таблеток, она принялась массировать виски, прижав к пульсирующему правому глазу холодную жестяную банку. Обычно это помогало. Потом она вернулась в постель, легла и свернулась калачиком. Она не надеялась быстро уснуть, но, неожиданно для самой себя, задремала.

Сад, где растут искривленные шишковатые деревья. В этом саду она совершенно одна, ветер играет с подолом ее платья. Она медленно идет по дорожке и видит ручей, за ним – огромный дуб. На одной из ветвей дуба висит корзинка, а в ней – младенец, половину его личика покрывает темное пятно. С ужасом она замечает, что дерево горит, языки пламени лижут ствол, поднимаясь все выше. Она пригоршнями черпает воду из ручья, пытаясь залить огонь. Воды становится все больше, она бурлит и пенится у самых ее ног. Оглянувшись, она видит, что на ветвях дерева уже нет корзинки с ребенком. Ручей, превратившийся в бурную реку, унес ее прочь. Она понимает, что сделала что-то ужасное, имеющее непоправимые последствия, и пронзительно кричит.

Откуда-то доносился стук, негромкий, но настойчивый. Сначала Пери казалось, что это часть ее сна. Потом она с трудом открыла глаза. Стук не прекращался.

– Это я, Ширин, – донеслось из-за двери. – Ты кричала как резаная. Напугала меня до смерти. Что случилось?

Пери села на кровати, растерянно моргая.

– Ничего, – ответила она.

Во рту у нее пересохло, язык был шершавым, как наждак. При мысли, что ее крики были слышны в комнате напротив, она ужаснулась.

– Я не уйду, пока своими глазами не увижу, что ты жива и здорова, – заявила Ширин.

Пери медленно встала, подошла к двери и открыла ее. Перед ней стояла Ширин в пижаме персикового цвета и такой же наглазной маске, которую она сдвинула на лоб. Глаза ее, без теней и туши, в обрамлении толстого слоя крема, казались меньше и темнее.

– Блин, ты верещала, как героиня фильма ужасов, – сообщила Ширин. – Как одна из тех идиоток, которые, увидев в своем подъезде маньяка, несутся вверх по лестнице, вместо того чтобы выскочить наружу и бежать сломя голову.

– Прости, что разбудила.

– Обо мне не волнуйся, – покачала головой Ширин, скрестив руки на высокой груди. – И часто тебе снятся кошмары?

– Иногда, – пробормотала Пери. Потупив голову, она смотрела на ковер. На нем обнаружилось пятно, которого раньше не было. – Это даже не кошмары. Так, всякие глупости.

– Знаешь, у нас в семье хватало психов, – заявила Ширин. – Я и сама, честно говоря, малость с приветом. И если у кого-то едет крыша, я сразу это замечаю.

– По-твоему, у меня едет крыша?

– Не то чтобы совсем, но визг, который я слышала, – тревожный симптом. А если у тебя проблемы с психикой, с ними нужно разбираться.

– Нет у меня никаких проблем с психикой!

– А-а-а! – страдальчески застонала Ширин, как раненное стрелой животное. – До чего меня бесит, когда люди обижаются на слово «психика». Уверена, скажи я, что у тебя геморроидные проблемы, тебя это ничуть бы не задело.

– Геморроидальные, – поправила Пери.

– Да не все ли равно! – усмехнулась Ширин, окинув взглядом стены, оклеенные разноцветными стикерами. – Надеюсь, тебе не придется употреблять это слово слишком часто, словарь ты ходячий!

– Послушай, Ширин, я очень тронута, что ты обо мне беспокоишься, но, честное слово, для этого нет никаких причин! – заявила Пери. Лицо ее казалось мертвенно-бледным в косом прямоугольнике лунного света, льющегося из окна. – Мне надо ехать домой, на свадьбу брата. Не хотелось бы пропускать лекции, но придется – семейные обязательства важнее. Из-за всего этого я немного расстроена, только и всего.

– Вот и прекрасно, езжай на свадьбу, – кивнула Ширин. – А когда вернешься, надо больше развлекаться. Иначе совсем закиснешь. Ты же молодая, забыла?

– Не забыла, – вздохнула Пери. – Но я не такая, как ты.

– Хочешь сказать, тебе нравится страдать?

– Конечно нет.

– К меланхолии можно относиться по-разному, – сообщила Ширин. – Если миссис Депрессия уселась в твой автомобиль, ты можешь остаться на водительском месте и давить на газ, пока она не завопит от страха. А можешь уступить ей руль, и тогда бояться придется тебе.

– Какая разница? – усмехнулась Пери. – И в том и в другом случае автомобиль врежется в дерево.

– И все-таки, сестра, разница есть! Одно дело – в дерево врезалась ты сама, другое дело – старушка Депрессия.

Чувствуя, что этот спор ей не выиграть, Пери попыталась сменить тему, решив заговорить о том, что Ширин наверняка заинтересует.

– Кстати, помнишь, ты рассказывала о профессоре Азуре? Я узнавала насчет его семинара.

– Да? – Щеки Ширин мгновенно залились румянцем. – И как тебе Азур? Очаровашка, правда?

– Я с ним не встречалась. Пока только прочла тему семинара.

– И что скажешь?

– Очень интересно.

– Можно дать тебе дружеский совет? Ведь мы с тобой восточные женщины, принадлежим к братству обреченных. Или к сестринству, если выражаться точнее. Так вот, моя маленькая турецкая сестренка, если тебе удастся попасть на семинар Азура, никогда не употребляй слова «интересно». Он это слово ненавидит. Говорит, оно убивает все живое, потому что от него веет скукой.

Сказав это, Ширин вышла из комнаты, оставив Пери наедине с ее тревогами и кошмарами.

Музыкальная шкатулка

Стамбул, 2016 год

На хрустальных блюдах подали десерты: нежнейший ореховый торт с шоколадным заварным кремом и запеченную айву со взбитыми сливками из буйволиного молока. Появление этих кулинарных шедевров встретил гул голосов, в котором восторженные реплики сливались с тревожными.

– Ах, сегодня я прибавлю не меньше двух фунтов, – вздохнула владелица рекламного агентства, похлопав себя по животу.

– Не переживайте, вы можете себе позволить немного поправиться, – утешила ее хозяйка дома.

– А если продолжать разговоры о политике, набранные калории сгорят еще до обеда, – заметил журналист. – Лучшего способа не существует.

Когда горничная поднесла ей блюда с десертами, Пери покачала головой:

– Нет, спасибо.

– Как пожелаете, мадам, – с видом сообщницы откликнулась горничная.

Но тут вмешалась хозяйка, от которой не ускользнул этот короткий разговор.

– Нет, дорогая, так не пойдет! Вы можете иметь какие угодно политические взгляды и свободно высказывать их за этим столом, не опасаясь кого-нибудь задеть. Но если вы не попробуете моего торта, я обижусь.

Пери сочла за благо не спорить. Она отведала и айвы, и торта. Ей никогда не удавалось понять, почему женщины так настойчиво пичкают друг друга сладким. Наверное, тут действуют некий «закон сравнительной эстетики» – чем жирнее все твои знакомые, тем меньше бросается в глаза твой собственный лишний вес. Впрочем, может, она слишком цинична. В памяти всплыл голос Ширин: «Поверь мне, Мышка, ты должна стать во сто раз циничнее!»

Когда хозяйка, удовлетворившись, переключила свое внимание на другого гостя, Пери схватила бокал с вином и сделала большой глоток. В этот вечер она пила намного больше обычного, но никто, в том числе и она сама, не замечал этого. Много лет назад она возвела в своем сознании плотину, чтобы преградить поток мучительных воспоминаний, сегодня эта плотина дала трещину. И теперь тонкая струйка печали сочилась в эту трещину, проникая в ее сердце, в то время как сама она подсознательно понимала, чем это может обернуться, и лихорадочно пыталась заделать брешь, чтобы ее жизнь опять вернулась в привычное русло.

– Я думала, сегодня здесь будет экстрасенс, – хриплым голосом заядлой курильщицы протянула подруга журналиста.

Все догадывались, что у этой девицы на душе кошки скребут. В социальных сетях настойчиво муссировались слухи о том, что журналист недавно ужинал в обществе своей бывшей жены и, возможно, собирается к ней вернуться.

– Он должен был приехать еще час назад, – откликнулся хозяин дома. – Наверняка бедняга застрял в пробке.

– Неужели даже стамбульским экстрасенсам неведомо, по какой дороге надо ехать, чтобы не попасть в пробку, – сострил директор американского хедж-фонда.

– Друг мой, сие неведомо никому, – усмехнулся хозяин. – Но поверьте, этот парень не шарлатан. Говорят, он предсказал даже финансовый кризис.

– Может, всем крупным компаниям стоит иметь в штате хорошего экстрасенса, – заметила владелица рекламного агентства. – А то от всех этих политических и финансовых экспертов ровным счетом никакого толку.

Пери, подчинившись внезапному импульсу, извинилась и встала из-за стола.

– О, неужели мы опять нагнали на вас скуку? – сверкнул глазами изрядно набравшийся архитектор. Он не простил Пери ее выпада и теперь пытался отомстить.

– Я всего лишь хотела позвонить домой, узнать, как там дети, – кротко ответила Пери.

– Да-да, конечно, дорогая! – вмешался хозяин дома. – Почему бы вам не пройти наверх, в мой кабинет. Там вам никто не помешает.

Попросив у мужа телефон, Пери поднялась на второй этаж.

* * *

Из огромных окон открывался изумительный вид на Босфор. Эта роскошно обставленная комната, с обшитыми кожаными панелями стенами, деревянным потолком, массивным столом красного дерева с мраморной столешницей, глубокими креслами цвета яичного желтка, множеством прекрасных картин и антикварных безделушек, мало походила на рабочий кабинет, больше напоминая жилище какого-нибудь экстравагантного главаря мафии.

На многочисленных фотографиях, украшавших одну из стен, бизнесмен был изображен в обществе политиков, знаменитостей и олигархов. Среди них Пери заметила одного бывшего ближневосточного диктатора, сиявшего фарфоровой улыбкой. Он пожимал руку хозяина дома на фоне сооружения, похожего на тщательно воспроизведенный бедуинский шатер. Рядом висел портрет одного недавнего правителя из Центральной Азии, снискавшего себе дурную славу после того, как он увешал родной город собственными изображениями и вдобавок назвал один месяц в году своим именем, а другой – именем своей матери. Пери смотрела на его лицо, словно выкованное из железа, и чувствовала, как в груди у нее растет ком, мешающий дышать. Что она делает здесь, в этом доме, построенном на деньги, которые были получены в результате грязных махинаций? Она чувствовала себя речным камешком, который течение бросает из стороны в сторону. Окажись здесь профессор Азур, он, наверное, с улыбкой процитировал бы строки своего «Руководства для тех, кто пребывает в растерянности»: «Мудрости не бывает без любви. Любви не бывает без свободы. Мы не достигнем свободы до тех пор, пока не уйдем прочь от тех, в кого мы превратились».

Пери набрала свой домашний номер. Ожидая, пока ее мать, сидевшая с детьми, возьмет трубку, она прижалась лбом к оконному стеклу, за которым сиял месяц, такой яркий, что казался ненастоящим. В лунном свете был хорошо виден раскинувшийся на холмах город; дома жались друг к другу, словно хотели сообщить какую-то тайну, узкие улицы, круто изгибаясь, поднимались вверх, из дверей чайных выходили последние посетители… Интересно, что делают сейчас девчонки-побирушки, утащившие ее сумку? Наверное, уже спят и, скорее всего, легли спать голодными. Возможно, во сне они видят ее – сумасшедшую тетку, которая, сняв туфли на высоком каблуке, босиком пустилась за ними в погоню.

Сельма ответила после четвертого гудка.

– Обед уже закончился?

– Пока нет, – ответила Пери. – У мальчиков все хорошо?

– Разумеется, а почему должно быть плохо? Они с удовольствием провели время с бабушкой и теперь спят.

– Они поели?

– Ты думаешь, я решила заморить их голодом? Я сделала манты, и они уплели их за пару минут. Бедняжки, похоже, мантами их угощают не часто.

Пери, не унаследовавшая от материи ее кулинарных талантов, уловила в голосе Сельмы нотки укора.

– Спасибо. Уверена, им понравилось.

– Пожалуйста. Увидимся утром. К тому времени, когда вы вернетесь, я наверняка буду спать.

– Подожди! – воскликнула Пери. – Мама, ты не могла бы оказать мне услугу?

В трубке раздался шорох. Пери знала: это мать переместила телефон к левому уху, которым слышала лучше. После смерти мужа она состарилась на глазах. Несмотря на откровенную враждебность, пронзавшую ее отношения с Менсуром, после его ухода мир Сельмы распался на части, словно тот вечный бой, который она вела против мужа, заряжал ее бодростью и энергией.

– В нашей спальне, во втором ящике комода, лежит записная книжка, – сказала Пери. – В кожаном переплете бирюзового цвета.

– Та, что отец тебе подарил? – не без горечи спросила Сельма.

Даже сейчас, многие годы спустя, она очень ревностно относилась к той близости, которая всегда связывала отца и дочь. Смерть Менсура ничего не изменила. Пери знала по собственному опыту, что можно ревновать к мертвым, и о той власти, которую они имеют над живыми.

– Да, мама, – ответила Пери. – Она заперта, но в нижнем ящике, под полотенцами, лежит ключ. Там, на самой последней странице – телефонный номер с именем «Ширин». Ты не могла бы продиктовать мне его?

– А это что, не может подождать до утра? – удивилась Сельма. – Ты же знаешь, я в последнее время стала плохо видеть.

– Пожалуйста, мама, – взмолилась Пери. – Мне надо сейчас.

– Ну хорошо, – вздохнула Сельма. – Подожди, я попытаюсь отыскать твою книжку.

– Да, мама, и вот еще…

– Что?

– После этого, пожалуйста, запри ее снова.

– До этого дело дойдет еще не скоро, – пробурчала Сельма. – Не сбивай меня.

Пери услышала, как мать положила телефонную трубку. Потом до нее донесся шорох шагов, тяжелых и торопливых. Она ждала, прикусив нижнюю губу. Вдалеке, в отсветах фонарей Второго моста, переливалось и блестело зеленовато-голубое море – цвета ожидания. Пери смотрела на свое отражение в оконном стекле, с досадой отметив обвисшую грудь. Скоро произойдет то, чего она всегда боялась: она начнет стремительно стареть. Хотя, конечно, все стареют по-разному. У кого-то первым дряхлеет тело, у кого-то – ум, у кого-то – душа.

Пери всегда казалось, что в человеческом сознании есть нечто вроде шкатулки, в которой хранятся воспоминания. В этой музыкальной шкатулке, способной наигрывать неотвязную мелодию, заперто все, что человек не смеет помнить и не хочет забыть. Но в моменты душевных потрясений, а иногда и без всякой видимой причины, крышка шкатулки поднимается сама собой, и ее содержимое высыпается наружу. Нечто подобное произошло нынешним вечером с ней.

– Я не смогла найти твою книжку, – раздался в трубке запыхавшийся голос Сельмы.

– Мама, прошу тебя, поищи хорошенько. И если найдешь, дай мне знать.

– Я хочу посмотреть телевизор! – возмутилась Сельма, однако добавила примирительным тоном: – Ну хорошо, пойду взгляну еще раз.

Мать и дочь сблизила та же причина, что некогда отделяла их друг от друга, – Менсур. Обеим не хватало его, и это их объединяло.

– Да, совсем забыла, – выпалила Пери. – У меня украли телефон. Отправь эсэмэску на номер Аднана, но ничего не объясняй. Напиши только: «Позвони домой», и я сразу тебе перезвоню.

– Погоди, а что это за Ширин, которая вдруг так тебе понадобилась? – с подозрением спросила Сельма. – Та жуткая девица из Англии? – (У Пери екнуло сердце.) – И почему тебе необходимо так срочно поговорить с ней? – настаивала Сельма. – Она никогда не была твоей подругой.

«Она была самой близкой моей подругой», – хотела возразить Пери, но вовремя спохватилась. «Нас было трое: Ширин, Мона и я. Грешница, верующая и сомневающаяся».

– Мама, все это было так давно, – сказала она вслух. – С тех пор мы стали взрослыми женщинами. Тебе не о чем волноваться. Уверена, Ширин теперь совсем другая.

Произнося эти слова, Пери сама пыталась в них поверить, но чувствовала, что это ложь. Ширин не стала другой. И не забыла прошлое. Как и она сама.

Пояс девственности

Оксфорд, Стамбул, 2000 год

Пери приехала на свадьбу брата перед самой зимой. В Стамбуле дул холодный, пропахший морем и серой ветер. Она отчаянно скучала по городу своего детства, и пусть порой ей было одиноко здесь, в разлуке одиночество стало еще более томительным. К счастью, времени на грустные размышления ей не оставили. Не успела она распаковать чемодан, как ее закружил вихрь семейных обязанностей: надо было навещать родственников, покупать подарки, решать десятки вопросов, связанных с грядущим торжеством.

Очень скоро она поняла, что в ее отсутствие атмосфера в семье еще больше накалилась. Напряжение буквально висело в воздухе, мешая дышать. Конечно, во взаимном недовольстве родителей не было ничего непривычного, но приготовления к свадьбе порождали новые поводы для их бесконечных стычек. Семья невесты настаивала на пышной церемонии, достойной их дочери. Заранее арендованный зал в последний момент был заменен на более вместительный, а это означало, что придется пригласить еще больше гостей, заказать больше угощения и, следовательно, потратить больше денег. Представители обеих семей продолжали рассыпаться в комплиментах и любезностях, но под покровом приторной вежливости поднималась волна неприязни.

В день свадьбы Пери разбудили аппетитные запахи, наполнявшие дом. Спустившись в кухню, она увидела, что мать, в фартуке с желтыми маргаритками, печет три вида бёрека: со шпинатом, брынзой и мясным фаршем. В последние дни Сельма работала с какой-то нечеловеческой энергией – стряпала, мыла, убирала – и, казалось, не знала усталости.

– Скажи этой женщине, что она заработается до смерти, – обронил, обращаясь к Пери, Менсур, сидевший за кухонным столом. При этом он не поднял глаз от своей любимой газеты, разумеется левоцентристской.

– Скажи этому мужчине, что это его сын сегодня женится. Такое событие бывает раз в жизни, – тут же парировала Сельма.

– Вы оба как дети малые, – вздохнула Пери. – Почему вы не можете нормально разговаривать друг с другом?

Отец перевернул газетную страницу, мать раскатала очередной ком теста. Пери, сидевшая между родителями, ощущала себя живым буфером.

– Как прошла ночь хны? – спросила она.

Сельма поджала губы, глаза смотрели с укоризной.

– Очень жаль, что тебя не было, – процедила она.

– Мама, я же все объяснила. Я не могла пропустить слишком много занятий.

– Все удивлялись, что тебя нет. Шептались за моей спиной. Мол, что за семья такая, старшего сына нет, дочери тоже нет!

– Значит, Умут тоже не приехал? – спросила Пери.

– Обещал. Говорил, приедет во что бы то ни стало. Я приготовила все его любимые блюда. Всем рассказала, что Умут обязательно будет. Но в самый последний момент он позвонил и сказал, что у него важные дела. Что за важные дела такие? Он что, дурой меня считает? Нет, не понимаю я этого парня.

Зато Пери понимала. После освобождения из тюрьмы Умут поселился в маленьком южном городке, в хижине, которую называл домом, и вел тихое, незаметное существование, собирая на берегу ракушки и делая из них безделушки для туристов. Они навещали его несколько раз, и Пери поразилась тому, какой робкой и неуверенной стала его улыбка. С родителями и сестрой Умут держался вежливо и сдержанно, как с чужими. Женщина, с которой он жил, – разведенка с двумя детьми – говорила, что характер у него прекрасный, но иногда бывают приступы депрессии, и тогда он становится раздражительным и брюзгливым, целыми днями лежит в постели, отказываясь даже умываться. Иногда его так «переклинивает», жаловалась сожительница Умута, что ей приходится днем и ночью не спускать с него глаз, из страха, что он наложит на себя руки. Страх этот так силен, что она прячет от него бритвы и другие режущие предметы. Впрочем, подруга Умута предпочитала не распространяться о своих тревогах и подозрениях, а члены семьи Налбантоглу воздерживались от расспросов, опасаясь, что правда окажется для них непосильной.

– Мама, прости, я обязательно приехала бы, если бы могла, – сказала Пери, ссориться с матерью ей хотелось меньше всего. – Расскажи, как все прошло.

– Ой, да как обычно, – пожала плечами Сельма. – Ничего из ряда вон выходящего. Теперь они ждут, что мы прольем на них дождь из бриллиантов.

Как дотошный счетовод, Сельма записывала, сколько денег потратила на свадьбу семья жениха и сколько – семья невесты, сколько гостей пригласила та и другая сторона и так далее. Она словно взвешивала все свадебные расходы на невидимых бакалейных весах и ревниво следила за тем, чтобы чаша затрат одной семьи не перевесила другую чашу. Пери поражалась, наблюдая, как ее мать, только что горько сетовавшая на будущих родственников, обвиняя их в скупости и расточительности одновременно, минуту спустя щебечет по телефону с матерью невесты, вознося хвалы ей, ее мужу и их дочери.

Впрочем, несмотря на все невысказанные претензии, у семьи невесты имелось одно качество, за которое Сельма могла простить им все остальное. Они были очень религиозны.

– Должна признать, они привели на ночь хны замечательного ходжу, – сообщила она. – Голос как у соловья! Все плакали. Да и что тут говорить, по части благочестия эта семья не идет ни в какое сравнение с нашей. У них в роду были ходжи и шейхи.

Последние слова она произнесла с нажимом, делая все возможное, чтобы они достигли грешных ушей ее мужа.

– Прекрасно! – подал голос Менсур. – Это значит, что у них в роду столько же еретиков. Пери, объясни своей матери, что это один из основных законов диалектики. Закон единства и борьбы противоположностей. Там, где много святых, должно быть не меньше грешников!

Сельма нахмурилась:

– Пери, скажи своему отцу, что он несет околесицу!

– Папа, мама, прошу вас, хватит! – взмолилась Пери. – Хотя бы в такой день не надо ссориться. Мой брат нашел женщину, которая сделает его счастливым, и берет ее в жены. Мы все должны радоваться этому. А все остальное не имеет значения.

Невесту она видела всего пару раз. Юная девушка с ямочками на щеках и карими глазами, которые округлялись при малейшем удивлении. Судя по всему, нрав у нее был кроткий и покладистый. Она обожала золотые браслеты и носила хиджаб в так называемом дубайском стиле. От нее Пери узнала, что стамбульский стиль идет круглолицым, дубайский – тем, у кого лицо овальное, а иранский – тем, у кого квадратное. Выяснилось, что Пери совершенно не курсе современной мусульманской моды, и такие новинки, как хиджаб от-кутюр, халяльные брюки и купальный костюм буркини, прошли мимо нее.

В отличие от многих противников исламского фундаментализма, включая ее отца, Пери вполне спокойно относилась к женщинам с покрытыми головами, особенно с тех пор, как подружилась с Моной. Пери больше интересовало, что у человека в голове, а не то, чем она накрыта. Именно этот принцип и определил ее отношение к невесте брата. Против внешнего вида будущей родственницы она ничего не имела и все же смотрела на нее свысока, не признаваясь в этом не только родителям, но и себе самой. Девушка совсем не любила читать и наверняка после школы не открыла ни одной книги. Говорить с ней было совершенно не о чем. Все, что ее интересовало: телевизионные шоу и сериалы, косметика, низкокалорийные диеты, – не вызывало ни малейшего интереса у Пери. Впрочем, в невежестве будущий муж ей вполне соответствовал. Пери, втайне презиравшая своего брата, не могла припомнить, был ли у нее когда-нибудь хотя бы один содержательный разговор с Хаканом.

Надо сказать, интеллектуальный снобизм Пери распространялся исключительно на молодежь. К невежеству представителей старшего поколения она относилась более снисходительно, считая, что у них не было возможности получить знания. Но любой человек ее возраста, смотревший на книги как на деталь интерьера, переставал для нее существовать.

«Если я и влюблюсь, – обещала она себе, – то только в очень умного человека. Внешность, возраст, положение – все это ерунда. Ум – вот единственное, что имеет значение».

* * *

Для свадебного торжества был арендован большой банкетный зал в пятизвездочном отеле, откуда открывался дивный вид на Босфор. Атласные дорожки на столах, гирлянды из шелковых цветов, стулья, украшенные лентами и золотыми бантами, огромный восьмиярусный торт с изящной аркой из сахарных листьев, сделанных вручную. Венчало все это великолепие установленное в центре зала хрустальное дерево, переливавшееся всеми цветами радуги. Пери не сомневалась, что свадьба поглотила значительную часть родительских сбережений. А ведь учеба в Оксфорде тоже была весьма обременительна для семейного бюджета. С изумлением взирая на окружавшую ее роскошь, Пери решила, что, вернувшись в Англию, непременно найдет работу на неполный день.

Гости постепенно прибывали. Родственники, соседи, друзья обеих семей занимали места за изысканно сервированными столами, поставленными вокруг специально отведенного места для танцев. Молодожены заметно нервничали, он приветственно махал каждому новому гостю, она стояла, опустив глаза в пол. Жених говорил излишне громко, невеста едва шевелила губами. Платье невесты – цвета слоновой кости, закрытое, с длинными рукавами, сшитое из тафты и кружев и украшенное серебряной нитью и стразами, – в каталоге было представлено как стильный и шикарный мусульманский наряд. Платье и в самом деле было шикарным, но, к сожалению, слишком тяжелым, и в ярком свете ламп невеста уже начала слегка потеть. Жениху было гораздо проще: когда стало слишком жарко, он просто снял смокинг и остался в белоснежной сорочке. Гости по очереди подходили к молодоженам, поздравляли их и прикалывали к платью невесты свои подношения – банкноты и укрепленные на лентах золотые монеты. Подношений было так много, что, когда невесте пришлось встать перед объективом фотографа, она напоминала уже некую концептуальную скульптуру, созданную то ли авангардистом, то ли безумцем.

На сцене какая-то самодеятельная рок-группа играла нескончаемые мелодии – от анатолийских народных песен до хитов «Битлз», то и дело норовя вставить в это попурри собственные сочинения, далеко не всегда благозвучные. В дальнем углу зала, несмотря на возражения семьи невесты, подавали алкоголь. На этом настоял Менсур, заявивший, что не пойдет на свадьбу, если туда не допустят ракы, его верного друга и компаньона на протяжении всей жизни. В большинстве своем гости предпочитали безалкогольные напитки, однако нечестивый бар не испытывал недостатка в посетителях. Как ни удивительно, среди первопроходцев, отважившихся вступить на запретную территорию, был и дядя невесты. Менсур с удовольствием наблюдал, как новый родственник опрокидывает стакан за стаканом. Учитывая скорость, с которой он это проделывал, можно было ожидать, что он напьется в стельку.

Пери была в платье аквамаринового цвета, длиной чуть ниже колен. Волосы, собранные на затылке в тяжелый узел, заставляли ее слегка откидывать голову. Так как она исполняла роль хозяйки, ей пришлось обмениваться любезностями с множеством едва знакомых и совершенно незнакомых людей и постоянно растягивать губы в улыбке. Воркуя с детьми, целуя руки у пожилых, слушая болтовню своих ровесников, она вдруг заметила молодого человека, не сводившего с нее глаз. Взгляд его не был похож на восхищенный взгляд мужчины, который, не переходя границ дозволенного, отдает должное женской красоте. Нет, это был оценивающий, настойчивый, требовательный взгляд человека, явно не понимающего, что столь откровенное разглядывание можно счесть оскорбительным. Когда их глаза встретились, Пери нахмурилась, всем своим видом показывая, что его внимание ей неприятно. Но смысл немого послания не дошел до молодого человека, ответившего ей самодовольной ухмылкой.

Полчаса спустя, когда Пери направилась в дамскую комнату, молодой человек преградил ей путь. Упершись руками в стену, он заявил:

– Вы похожи на фею. Ваши родители правильно выбрали вам имя.

– Простите, вы не могли бы найти себе другое занятие?

– Вы сами виноваты. Нельзя быть такой красивой, – сказал он, пожирая ее глазами.

Пери почувствовала, как закипает кровь, и резко выговорила помимо своей воли:

– Оставьте меня в покое. Кто дал вам право разговаривать со мной в таком тоне?

Молодой человек растерянно заморгал и опустил руки. Лицо его, еще минуту назад сиявшее самодовольной улыбкой, теперь выражало откровенную враждебность.

– Про тебя говорят, что ты сильно задираешь нос. Вижу, люди не врут, – процедил он. – Думаешь, ты лучше других, раз учишься в Оксфорде?

– Оксфорд здесь ни при чем, – стараясь не давать воли гневу, отчеканила Пери.

– Наглая сука, – буркнул он себе под нос, впрочем, достаточно громко, чтобы она услышала.

Пери, белая как мел, смотрела, как он удаляется по коридору. Да, этому типу не составило труда сделать шаг, отделяющий любовь от ненависти. Здесь, на Востоке, сердце мужчины подобно маятнику: оно так же раскачивается из стороны в сторону от одной крайности к другой. Чрезмерный восторг с легкостью превращается в столь же чрезмерное отвращение, бурная страсть оборачивается полнейшим равнодушием. У восточных мужчин все чувства – любовь, ненависть, ярость – слишком пылки и недолговечны.

Вернувшись в зал, Пери увидела, что жених и невеста готовы начать танец для новобрачных, которого все так ждали. Десятки глаз со всех сторон устремились к ним. Держась неестественно прямо, едва касаясь друг друга напряженными руками, они слегка раскачивались в такт, напоминая со стороны двух лунатиков, которым снится один и тот же сон.

Пери ощутила острый приступ печали. Внезапно она осознала, как велика и непреодолима пропасть между ее собственными душевными стремлениями и ожиданиями, которые связывают с ней окружающие. Так же непреодолима, как пропасть между средой, в которой она родилась и выросла, и миром, который так влечет ее теперь. Она не хочет стать такой вот невестой. Не хочет повторить жизнь своей матери. Не хочет в угоду другим отказываться от своих надежд и чаяний и превращаться в человека, который ей самой внушает презрение.

Все эти мысли пронеслись в ее голове с быстротой молнии. «Я никогда не выйду замуж за восточного мужчину», – пообещала она себе. Подобный зарок противоречил всему, что она впитала с молоком матери, он был кощунственным, богохульным, бунтарским. Пери потупила голову, опасаясь, что окружающие прочтут по глазам, что творится у нее на душе. Если она когда-нибудь выйдет замуж, ее муж будет принадлежать к культуре, не имеющей ничего общего с той, что взрастила ее. Пусть лучше он будет эскимосом, чем мусульманином. Она готова смириться даже с тем, что его будут звать Акбалибактук или как-нибудь в этом роде.

Пери невольно усмехнулась, представив, как отец выпивает в компании зятя, закусывая супом из рыбьих голов, сырым китовым мясом и засоленными плавниками моржа. Мать, конечно, настоит, чтобы зять принял ислам и подвергся обрезанию. Акбалибактук станет Абдуллой. Потом ее брат Хакан преподаст ему краткий курс турецкой мужественности. Новоиспеченный Абдулла проведет немало часов в чайной, играя в карты и покуривая кальян. И очень скоро бедный эскимос, попавший в плохую компанию, усвоит тип поведения, присущий мужчинам этой страны, которые с раннего детства привыкли пользоваться всеми преимуществами своего пола. Арктическая любовь растает в котле патриархальных обычаев.

* * *

После полуночи свадьба начала выдыхаться. Задержавшиеся гости один за другим стали разъезжаться по домам, музыканты сложили свои инструменты и тоже удалились. Вскоре в зале остались лишь члены двух породнившихся семей. Молодоженов ожидал медовый месяц, правда, продолжительностью всего неделю. Следующим утром им предстояло отправиться в шикарный отель на турецком Средиземноморье. Отель был знаменит своей верностью мусульманским обычаям. Там имелись халяльные рестораны, халяльные бассейны и халяльные дискотеки; пляж и даже море разделялись на мужскую и женскую части.

Но нынешнюю ночь, по настоянию Сельмы, молодые должны были провести в доме Налбантоглу. Это было удобно, так как аэропорт находился неподалеку. Родители невесты, живущие в другой части города, тоже были приглашены на ночлег. Нагруженные бесчисленными сумками, свертками и букетами, уже начавшими увядать, обе семьи втиснулись в минивэн.

Для этого времени года было непривычно холодно, ветер завывал за окнами автомобиля, точно злобный дух.

Сидя в машине, мчавшейся по мокрым от дождя улицам, Пери увидела, как мать невесты достала из сумки ярко-красный кушак – пояс девственности – и завязала его на талии своей дочери. Этого Пери никак не ожидала, хотя и знала, что в некоторых районах страны этот обычай до сих пор имеет самое широкое хождение. Пытаясь скрыть свое смущение, Пери заговорила с Хаканом. Брат отвечал неохотно, вид у него был усталый и отсутствующий, на лбу выступили бисеринки пота. Вскоре Пери тоже погрузилась в молчание.

Больница

Стамбул, 2000 год

Приехав домой, молодожены заняли хозяйскую спальню, а родители невесты – комнату Пери. Сельме и Менсуру пришлось отправиться в комнату сына и улечься на одной кровати. Самой же Пери оставалось довольствоваться диваном в гостиной.

Волна усталости накатила на нее сразу же, едва она коснулась головой подушки. Уже начиная дремать, она услышала чье-то далекое бормотанье. Кто-то читал слова молитвы; слова растворялись в воздухе вместе с последними гаснувшими огнями. Пери попыталась понять, кто это мог быть, но голос казался лишенным всяких признаков возраста и пола. А может, Пери уже спала. Убаюканная тиканьем часов в коридоре, она отдалась во власть сна, дыхание ее стало спокойным и ровным.

Через час или около того, уже посреди ночи, она внезапно проснулась. Ей почудился какой-то звук. Опершись на локоть, она замерла, вслушиваясь. Но напрасно она напрягала слух, в темноте раздавались лишь удары ее собственного сердца… один… два… три… четыре… Внезапно звук повторился. Кто-то плакал. Между всхлипываниями раздавалось негромкое шуршание, похожее на шелест ветра в кронах деревьев. Где-то открылась и с шумом захлопнулась дверь. Нет, это не ветер, догадалась Пери, это человек, и этот человек вне себя от ярости.

Она интуитивно почувствовала неладное, но все же продолжала лежать, надеясь, что все образуется само собой. Однако шум усиливался. Шепот перерос в крик, по коридору загрохотали шаги, а рыдания сменились стонами, полными боли и отчаяния.

Пери вскочила.

– Что происходит? – громко спросила она, но не получила ответа.

Она побежала в комнату, где спали родители. Мать, с мертвенно-бледным лицом, сидела на постели. Отец, тоже бледный и растрепанный, сцепив руки за спиной, расхаживал по комнате. Хакан сидел на стуле и нервно затягивался сигаретой. Глядя на них, Пери вдруг испытала странное чувство, как будто она не знает никого из этих людей, будто они просто чужаки, выдающие себя за тех, кого она любит.

– Что случилось? – снова спросила она. – Почему никто не спит?

Брат повернулся в ее сторону, его прищуренные глаза сверкнули, как лезвия бритвы.

– Иди к себе!

– Но…

– Я сказал: иди к себе!

Пери отшатнулась. Никогда прежде она не видела Хакана таким злым. Хотя он легко раздражался и выходил из себя, на этот раз его ярость была похожа на ярость дикого зверя.

В гостиную она возвращаться не стала и пошла в хозяйскую спальню. Дверь была открыта настежь, невеста, в одной рубашке, с рассыпанными по плечам волосами, сидела на кровати. По обе стороны от нее, скорбно поджав губы, сидели ее родители.

– Клянусь, это неправда! – стонала новобрачная.

– Тогда почему он так сказал? – процедила ее мать.

– Кому вы больше верите – ему или своей дочери?

На несколько мгновений в воздухе повисло молчание.

– Я поверю тому, что скажет врач, – изрекла наконец мать невесты.

Постепенно до Пери дошло, в чем причина ночного переполоха. У ее брата возникли подозрения, что его жена не девственница. Вне себя от гнева, он выскочил из спальни, хлопнул дверью и перебудил весь дом.

– Врач? Какой врач? – испуганно переспросила невеста.

Взгляд ее заплаканных покрасневших глаз устремился к окну, за которым стоял угольно-черный сумрак ночи. Но луна уже скрылась, и на горизонте темноту прорезала пурпурная полоса, предвестница рассвета.

– Это единственный разумный выход, – заявила ее мать, встала и, схватив дочь за руку, рывком подняла ее на ноги.

– Мама, пожалуйста, не надо, – прошептала девушка, голос ее был тих, как шелест травы.

Но мать была непреклонна.

– Иди одевайся, – повернулась она к мужу.

Тот кивнул, то ли не желая спорить, то ли разделяя мнение жены.

Кровь прилила к щекам Пери. Со всех ног она бросилась к родителям.

– Баба, останови их. Они собираются вести ее в больницу.

Менсур, в измятой пижаме, стоял с растерянным видом человека, которого вынудили играть в пьесе совершенно не знакомую ему роль. Он посмотрел на дочь, потом на невесту, вышедшую в коридор в сопровождении матери. В глазах его застыла та же беспомощность, что и в ночь ареста старшего сына.

– Давайте успокоимся и все обсудим, – сказал он. – Мы теперь одна семья, и нам ни к чему впутывать в наши дела посторонних.

Мать невесты сердито махнула рукой:

– Если моя дочь виновата, я должна ее наказать. Но если ваш сын солгал, Аллах свидетель, ему придется об этом пожалеть.

– Прошу вас, давайте не будем давать волю гневу… – уговаривал Менсур.

– Пусть делают что хотят! – вмешался Хакан, выпустив из ноздрей сигаретный дым. – Я хочу знать правду. И я имею право знать, какую женщину взял в жены.

– Как ты можешь так говорить?! – возмутилась Пери.

– Заткнись! – бросил Хакан, голос его прозвучал неожиданно равнодушно, почти вяло. – Не суйся не в свое дело.

* * *

Меньше чем через полчаса они все сидели в вестибюле ближайшей больницы. Все, кроме невесты.

События этой ночи Пери вспоминала еще долгие годы спустя, особенно отдельные ее подробности: трещинки на потолке, напоминавшие карту какого-то забытого континента, цоканье каблуков медсестры по цементному полу, запах дезинфицирующего средства, смешанный с запахом крови и страдания, облупившаяся темно-зеленая краска на стенах, надпись «Отделение скрой помощи» с пропущенной буквой и одна неотвязная мысль о том, что, каким бы абсурдным ни казалось ей все происходящее, ее ведь тоже могут подвергнуть такому унизительному осмотру, если семью ее будущего жениха, выбранного родителями, будет волновать ее невинность. Когда Пери представляла себя на месте несчастной невесты, сердце ее замирало.

Да, она слышала, что после первой брачной ночи в семьях иногда вспыхивают скандалы, но надеялась, что это происходит лишь в глухих деревнях, среди неграмотных крестьян. Ей даже в голову не приходило, что ее родители способны среди ночи потащить свою дочь в обшарпанную больницу, чтобы удостовериться в ее непорочности. С детства ее воспитывали наравне с братьями. Если кому-то и оказывали предпочтение, то не им, а ей, девочке. Родители холили и лелеяли свою ненаглядную доченьку, самого младшего ребенка в семье. И все же она росла, зная, что множество соседских глаз следят за ней из-за кружевных занавесок. С младых ногтей Пери окружали невидимые границы, которые ни в коем случае нельзя было переступать. Она знала, какую одежду ей следует носить, как сидеть и как говорить на людях, не позже какого часа возвращаться домой, и до поры до времени свято следовала этим правилам. В выпускном классе школы, когда водоворот протеста закружил многих ее одноклассников, Пери осталась в тихой заводи нерушимых моральных принципов. Пока ее ровесники с одинаковым пылом разбивали все табу и сердца друг друга, она сохраняла невозмутимость и безмятежность. Но потом она влюбилась. Роман длился недолго, тем не менее все границы были разбиты, все принципы уничтожены. Родители даже не догадывались, как далеко зашли отношения их дочери со студентом-экономистом, сторонником радикальных левых взглядов. Этой ночью Пери осознала, насколько шатко ее положение любимой доченьки. Она чувствовала себя обманщицей и лицемеркой. Как могла она спокойно сидеть и ждать результатов постыдного осмотра другой молодой женщины, если сама не сохранила девственность?

– Почему так долго? Что-то не так? – то и дело спрашивал отец невесты, вскакивая и тут же снова опускаясь на скамью.

– Все в порядке, так и должно быть, – откликнулась его жена. – Просто осмотр требует времени.

От возбуждения она говорила так громко, что дежурная медсестра уже несколько раз делала им замечание.

Прошел целый час, а может быть, так им показалось. Наконец появилась женщина-врач, волосы ее были убраны под шапочку, глаза поблескивали за стеклами очков, на лице застыло выражение нескрываемого презрения. Выпавшую ей обязанность она, без сомнения, считала тягостной и ненавидела тех, кто на нее эту обязанность взвалил.

– Если вы это так жаждали узнать, она девственница, – отчеканила врач. – Некоторые девочки рождаются без девственной плевы. Есть и такие, у которых акт дефлорации во время сексуального сношения или просто физической активности не сопровождается кровотечением. – Судя по всему, она намеренно использовала медицинские термины, желая унизить их, отомстить им за то унижение, которому они подвергли невесту. – Вы нанесли тяжелый удар по психике этой молодой женщины, – продолжала доктор. – Если ее здоровье вам не безразлично, покажите ее терапевту. А сейчас прошу вас уйти. Меня ждут пациенты, которым действительно необходима помощь. По вашей милости я и так потеряла много времени.

С этими словами она повернулась и ушла. Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Наконец мать невесты нарушила молчание.

– О великий Аллах! – возопила она. – Эти люди возвели напраслину на мою дочь. Но Господь, милостивый Господь, защитил ее. Этим нечестивцам еще придется держать ответ за то, что они хотели запятнать чистоту, растоптать розовый бутон!

Краем глаза Пери видела, как ее отец понурил голову, уставившись на цементный пол. Казалось, он хотел, чтобы пол провалился у него под ногами.

– Это ваш сын ни на что не способен, вот что я вам скажу! – продолжала мать невесты. – Если он не мужчина, зачем обвинять мою дочь? Лучше бы сыночка своего сводили сами знаете куда!

– Успокойся, женщина, – пробормотал отец невесты, судя по всему не разделявший обличительного пыла своей жены.

Но слова его только подлили масла в огонь.

– Не затыкай мне рот! – взвилась мать невесты. – Почему я должна прощать им наш позор!

Тут дверь распахнулась и появилась невеста. Ровным, неспешным шагом она подошла к ним. Мать бросилась к ней, колотя себя в грудь кулаками, как на похоронах:

– Цветочек мой, что они с тобой сделали! Да поглотит их грязь, в которой они пытались вывалять нас!

Не обращая внимания на мать, новобрачная двинулась к выходу. Проходя мимо супругов Налбантоглу и своего мужа, качавшего ногой так сильно, что скамья под ним скрипела, она устремила глаза в пространство, не желая удостоить их даже взглядом. Посмотрев на ее руки, окрашенные хной, Пери заметила на ладонях свежие багровые ссадины. Это потрясло ее больше, чем все остальные события этой тягостной ночи. Во время осмотра несчастная невеста так крепко сжимала кулаки, что поранила ладони ногтями.

– Ферида… подожди…

Пери впервые назвала ее по имени. До этого, говоря о ней, она употребляла слово «невеста» или просто «она», а в личном общении ограничивалась обращением «ты».

Ферида слегка замедлила шаг, но не повернула головы. Не останавливаясь, она вышла через автоматические двери. Родители бросились вслед за ней.

Пери чувствовала, как внутри ее кипит гнев на брата, чей эгоизм и недоверие к жене стали причиной несчастья, на родителей, которые не смогли предотвратить позора, на многовековую традицию, утверждавшую, что честь женщины находится у нее между ног. Но сильнее всего Пери злилась на саму себя. Она должна была помочь Фериде, но она этого не сделала. И это уже не в первый раз. В критические моменты, когда требуется проявить смелость и решительность, на нее нападает апатия. Словно чья-то невидимая рука щелкает выключатель, находящийся у нее внутри, и ее чувства начинают гаснуть, как лампочки, и мир вокруг расплывается, превращаясь в сгусток тумана.

* * *

Домой Налбантоглу возвращались одни, в том же минивэне, арендованном для свадьбы. Хакан сидел за рулем, Менсур – сзади, уставившись в окно, а Пери – рядом с матерью.

– И что теперь будет? – спросила Пери.

– Ничего не будет, иншаллах, – ответила Сельма. – Купим хорошие подарки – украшения, шелка, шоколад – и попросим прощения. Хотя, честно говоря, извиняться нам не за что, ведь это ей, а не нам взбрело в голову ехать в больницу.

Пери промолчала.

– Неужели их брак выживет после такого кошмарного начала? – спросила она через минуту.

Сельма криво усмехнулась. А может, просто свет уличного фонаря рассек ее лицо надвое, оставив одну половину в тени.

– Поверь мне, Периким, у них все наладится. Многие браки строятся и на более шатком фундаменте.

Пери повернулась к матери и посмотрела на нее, быть может вообще в первый раз за всю жизнь по-настоящему увидев ее. Никогда до этой минуты она даже не думала о том, что у родителей тоже есть свои тайны и что ее обожаемый отец не всегда был воплощением благородства, каким она его считала.

На память пришла свадебная фотография родителей, которую они держали не на виду, а в ящике комода. Менсур и Сельма, молодые, стройные, напряженно застыв перед объективом фотокамеры, стояли с каменными лицами, словно пришибленные тяжестью только что совершенного поступка. За их спинами виднелся идиотский задник с цветущими орхидеями и дикими гусями. На голове Сельмы еще не было хиджаба, зато ее украшал венок из маргариток – их пластмассовая красота была столь же искусственной, как и счастье молодоженов.

Пери схватила руку матери – скорее поддавшись порыву, чем осознанно – и крепко сжала ее. Только теперь она поняла, что ее мать, которую она всегда считала раздражительной и плаксивой, обладает немалым запасом внутренней прочности. Со своими душевными надломами Сельма справлялась так же незаметно, как и с домашними обязанностями. Тщательно собирала по кусочкам утраченную гармонию, как будто это были разбросанные по дому вещи.

Словно прочитав мысли дочери, Сельма сказала:

– Вера – вот единственное, что мне помогает. Тот, кто верит, может пройти через любые испытания. Нам неведомо, как много мы можем выдержать. Это знает только Аллах.

Пери знала: мать не кривит душой. Об этом говорил блеск ее глаз и вспыхнувший на щеках румянец. Вера, какой бы смысл Сельма ни вкладывала в это слово, позволяла ей жить, всецело полагаясь на Небесный промысел. Вместо того чтобы сделать ее слабой и безвольной, это придавало ей сил. Так что же такое религия? – размышляла Пери. Единственный источник силы для женщин, обреченных на бесправие в обществе, созданном мужчинами и для мужчин, или еще одно орудие для того, чтобы держать женщин в подчинении?

На следующий день Пери улетела в Англию. Десятки вопросов роились у нее в голове, и она никак не могла решить, стоит искать на них ответы или лучше забыть о них.

Мусорщица

Стамбул, 2016 год

После разговора с матерью Пери спустилась по главной лестнице, украшенной псевдогреческими вазами, пересекла выложенный мраморной плиткой холл и вернулась в столовую. Из-за того что не удалось получить номер Ширин, она расстроилась, но вместе с тем даже испытала облегчение. Она совершенно не представляла, что скажет подруге юности, да и захочет ли та вообще ее слушать. Вскоре после отъезда из Оксфорда она несколько раз звонила Ширин, но разговора не получилось. Рана была слишком свежа, Ширин – слишком сердита. И хотя с тех пор прошло много лет, нет никаких гарантий, что все сложится иначе.

Оглушительный смех гостей резанул ее уши. Владелица рекламного агентства, стоявшая возле шкафчика с напитками, помахала ей рукой, приглашая подойти.

– Пока вас не было, я позвонила брату, – сообщила она, растянув губы в улыбке, не отразившейся в ее глазах. – Он очень обрадовался, узнав, что вы с ним учились в Оксфорде примерно в одно время. Наверняка у вас куча общих знакомых.

Пери старательно улыбнулась в ответ:

– Может быть. Хотя Оксфорд – большой университет.

– Я сказала брату, что у вас есть фотография того скандального профессора. Он очень удивился. – (Пери сжала губы, пытаясь не выдать волнения.) – Как его фамилия? Брат назвал ее, но я моментально забыла.

– Азур, – проронила Пери.

Это слово обожгло ей язык, точно искра.

– Да, помню, что фамилия какая-то странная! – Владелица рекламного агентства даже хлопнула в ладоши. – Брат очень хотел узнать, вы были его студенткой?

– Нет, я не очень хорошо знала того профессора, – быстро ответила Пери. – Его студентками были мои подруги, те девушки на фотографии. К сожалению, я давно уже потеряла всякую связь с ними.

– А-а, – разочарованно вздохнула ее собеседница, впрочем не собираясь завершать на этом разговор. – Попытайтесь отыскать их через «Фейсбук». Я там нашла всех своих друзей по колледжу и даже тех, с кем училась в школе. Теперь встречаемся и очень весело проводим время.

Пери кивнула, мечтая поскорее избавиться от этой назойливой особы, которая, подобно вражеской армии, вторглась в ее личное пространство и теперь беззастенчиво посягала на ее прошлое. Она не собиралась рассказывать, сколько раз набирала имя профессора Азура в «Гугле», рассматривала его фотографии и изучала сотни статей о его книгах и достижениях. После того злополучного скандала он прекратил преподавательскую деятельность, но продолжал писать и давать интервью.

– Брат рассказал, что этот профессор, по слухам, закрутил роман с какой-то студенткой из Турции. Об этом говорил весь город.

Пери ощутила, как воздух между ними стал густым и вязким.

– Вы на что-то намекаете? – ледяным тоном осведомилась она.

– Что вы! Я просто ужасно любопытна.

Пери вспомнила сегодняшнего бродягу с его тощим телом, пронзительным взглядом и шершавыми руками. Эта холеная, богатая женщина была такой же наркоманкой, как и он. Только ее пластиковый пакет был наполнен не клеем, а чужими секретами и несчастьями, запах которых пьянил и возбуждал ее.

– Увы, я не могу сообщить вам ничего интересного, – пожала плечами Пери. – Я была не слишком общительна и так поглощена учебой, что не обращала внимания на скандалы. – (Владелица агентства понимающе улыбнулась.) – Когда будете говорить с братом, скажите ему, что та студентка из Турции не имеет ко мне никакого отношения, – добавила Пери.

– О, разумеется.

Остаток обеда Пери избегала встречаться с этой женщиной взглядом. Ей было ничуть не стыдно за свою ложь. Она не обязана давать отчет о своем прошлом первому встречному, тем более что этот встречный явно был из породы мусорщиков, собирающих слухи и сплетни. К тому же, если разобраться, ее слова вовсе не являются ложью. Нынешняя Пери действительно не имела никакого отношения к любимой студентке профессора Азура, ставшей причиной его увольнения.

Пробежка в сумерках

Оксфорд, 2000 год

Вернувшись в колледж, Пери с головой погрузилась в учебу. Иногда по утрам, идя со стаканчиком жидкого кофе, так непохожего на крепкий и сладкий турецкий кофе, она смотрела на студентов и преподавателей, которые деловито шли из одного здания в другое, с задумчивым видом прижимая к груди стопки книг и тетрадей, и размышляла о том, способен ли кто-нибудь из них ощущать вкус жизни везде, где бы он ни находился. Ведь так удобно и заманчиво решить для себя, что Оксфорд или какое-нибудь другое место и есть центр мироздания.

Как-то вечером она засиделась в библиотеке допоздна. После почти трехчасового чтения ее мозг был перенасыщен до предела. Она представила себе, что ее память похожа на огромный дом с множеством комнат, где хранится все, что она когда-то прочла, видела или слышала, и все эти сокровища проверяет, обрабатывает и учитывает некий малюсенький секретарь, гомункулус, находящийся во власти ее подсознания. И все же она допускала, что у человека могут быть тайные мысли, скрытые даже для него самого.

Она решила пробежаться. Быстро поднялась к себе, оставила взятые в библиотеке книги, переоделась в спортивный костюм и направилась по Холиуэлл-стрит, медленно набирая темп. Свежий ветер приятно холодил ей лицо.

Мимо проезжали велосипедисты, дружески подмигивая фарами. По тротуарам сновали прохожие, спешащие по своим делам – в магазины, рестораны, на семинары. Пери нравилось наблюдать, как развеваются на ветру мантии пожилых профессоров, катившихся на велосипедах. Сама она пока не решалась сесть на велосипед. Надо будет непременно овладеть этим искусством, пообещала она себе. Как и искусством быть счастливой.

Изменив свой привычный маршрут, она миновала несколько пустынных улиц и переулков. Глубоко вдыхая аромат незнакомых растений, которые цвели даже зимой, она повернула за угол и остановилась, с трудом переводя дыхание. Прямо перед ней на стене дома висела афиша.

Музей естественной истории

Оксфордского университета

представляет

дискуссию о Боге

Участвуют:

профессор Роберт Фаулер, профессор Джон Питер

и

профессор Э. З. Азур

Приходите и примите участие

в увлекательной дискуссии

между самыми блистательными

умами современности.

Пери во все глаза смотрела на плакат. Еще раз проверила место и время дискуссии, указанное на афише. Да, все верно – сегодня, в пять вечера, в Музее естественной истории.

Значит, уже началось. Отсюда примерно мили две. У нее нет ни билета, ни денег, чтобы его купить, если билеты еще остались в продаже. Она понятия не имела, как попадет внутрь, но все же развернулась в сторону музея, сделала глубокий вдох и побежала.

Третий путь

Оксфорд, 2000 год

К тому времени, как потная и растрепанная Пери добежала до музея, уже совсем стемнело. Величественные очертания здания в неоготическом стиле, задуманного как храм науки, смутно проступали в вечернем сумраке. Архитектура Оксфорда разделялась на две категории: дома, пробуждающие воспоминания, и дома, пробуждающие мечты. Музей естественной истории принадлежал к обеим категориям. Слушая, как хрустит гравий под ногами, она подумала, что это здание, независимо от того, что хранится внутри, должно внушать посетителям уважение и благоговейный трепет.

У главного входа дежурили двое: молодой человек и девушка, в одинаковых голубых рубашках и с одинаковым скучающим выражением на лицах. Оба вопросительно взглянули на Пери.

– Я на дискуссию, – пробормотала запыхавшаяся Пери.

– У вас есть билет? – осведомился молодой человек, нескладный юнец с отвисшей нижней губой и узким лбом, над которым курчавилась копна рыжих волос.

– Э-э… нет… – пришлось признать Пери. – И к тому же я забыла дома кошелек.

– Даже будь у вас деньги, это бы ничего не изменило, – сказал парень. – Билеты распроданы несколько недель назад.

– Но как же теперь быть? Я ведь бежала сюда всю дорогу! – Слова эти сорвались с языка помимо ее воли.

Такая непосредственная и простодушная реакция вызвала у девушки улыбку.

– В любом случае вы опоздали, – сказала она. – Дискуссия уже заканчивается.

Хватаясь за соломинку, Пери взмолилась:

– Можно мне хотя бы заглянуть?

Девушка пожала плечами. Она не возражала. Но молодой человек был непреклонен.

– Мы не можем позволить вам войти без билета, – заявил он тоном человека, неожиданно получившего власть и полного решимости эту власть проявить.

– Дискуссия записывается, позже ее можно будет посмотреть совершенно бесплатно, – сообщила девушка.

Это мало утешало. Тем не менее она кивнула, буркнула: «Хорошо, спасибо» – и повернулась, чтобы уйти. Стоя с поникшими плечами в слабом свете фонарей, она была похожа на обиженного ребенка. Если бы у нее спросили, почему ей так важно попасть туда, она бы назвала только одну причину: интуиция. Именно интуиция говорила ей, что здесь будут решаться вопросы, давно уже не дающие ей покоя. А еще интуиция подсказала ей, как следует поступить.

Вместо того чтобы пойти домой, Пери двинулась вокруг в поисках другой двери. Однако, обернувшись, она поняла, что в этом нет нужды. Девушки на посту уже не было, а молодой человек, подождав несколько секунд, скрылся в недрах здания.

Воспользовавшись неожиданной удачей, Пери вошла в никем не охраняемую дверь. Уже внутри она старалась ступать как можно тише, опасаясь, что рыжеволосый страж внезапно выскочит из-за угла и вышвырнет ее вон. Но нигде не было ни одной живой души. Идя по указателям «Дискуссия о Боге», Пери вскоре оказалась в просторном зале, до отказу набитом людьми.

Студенты и преподаватели, застыв в напряженном внимании плечом к плечу, не сводили глаз с четырех фигур на сцене. Одним из четверых был корреспондент Би-би-си, ведущий дискуссию. Судя по всему, он уже собирался ее завершать. Пери с любопытством разглядывала профессоров, гадая, кто же из них Азур.

Первый – высокий, худощавый, с раскосыми умными глазами – был совершенно лыс, но при этом имел длинную седоватую бороду, которую нервно теребил всякий раз, когда с чем-то не соглашался. Взгляд Пери отметил серый костюм, рубашку в розовую клетку, красные подтяжки с металлическими зажимами и слегка натянутую улыбку, вероятно скрывавшую досаду и раздражение. Он неотрывно смотрел на свои руки, словно на ладонях у него были выведены таинственные письмена, которые он пытался разгадать.

Второй профессор, самый старший из трех, плотный, круглолицый, с редеющими волосами, сидел, чуть сгорбившись, вероятно, чтобы скрыть свое округлившееся брюшко. Когда он волновался, то забывал об этом и широко распахивал желтовато-коричневую куртку, которая была ему тесновата. По этой или же по другой причине он испытывал явную неловкость, взгляд его был устремлен в пространство. Пери он показался добродушным дедушкой, которому больше пристало возиться с внуками, чем вести споры о Боге перед огромной аудиторией.

Третий профессор сидел в стороне от остальных, слева от ведущего. Густые светло-каштановые волосы волнами падали ему на плечи, нос, такой большой, что его можно было бы счесть карикатурным, придавал лицу выразительность и обаяние. Глаза за стеклами очков в классической черепаховой оправе поблескивали, как крупинки обсидиана, на губах застыла усталая улыбка. Интересно, почему он кажется таким невозмутимым и безмятежным, подумала Пери. Что это, следствие душевной гармонии или же снобистского высокомерия? Ответить на этот вопрос она не могла, как не могла и определить его возраст. Непринужденность его позы позволяла предположить, что он моложе остальных участников дискуссии, а исходящая от него сила могла быть как признаком молодости, так и следствием неиссякаемой душевной энергии. Так или иначе, Пери без колебаний решила, что именно он тот самый профессор, которым восхищалась Ширин.

– Уверен, что выражу всеобщее мнение, если скажу, что мы стали свидетелями захватывающего спора, во время которого было высказано немало оригинальных идей, – провозгласил ведущий.

Вид у него был усталый. Он явно радовался, что столь утомительное мероприятие близится к концу. Как видно, до ее прихода здесь разгорелись нешуточные страсти, подумала Пери. Чувствовалось, что под покровом академической учтивости ходят токи скрытого напряжения.

– Теперь пора дать слово аудитории, – продолжал ведущий. – Прошу вас задавать вопросы исключительно по теме, формулировать их точно и кратко. Напоминаю, говорить следует только в микрофон, который вам передадут. И не забывайте представляться.

По залу пронесся возбужденный ропот, точно легкий ветерок тронул колосья в поле. Несколько смельчаков тут же подняли руки.

Первым слово получил какой-то студент. Быстро назвав себя, он разразился длиннющей тирадой о двойственной природе добра и зла. Начал с Древней Греции и Рима, потом перешел к Средним векам. Когда он дошел до Возрождения, в зале начали проявлять признаки нетерпения.

– Хорошо, молодой человек, – прервал его журналист. – Скажите, у вас есть какой-нибудь вопрос к нашим участникам или же вы намерены демонстрировать нам свой ораторский талант?

За этой репликой последовал взрыв хохота. Студент вспыхнул и, так и не задав вопроса, с видимой неохотой расстался с микрофоном.

Следующим поднялся священнослужитель в черной сутане, возможно англиканский пастор – Пери плохо разбиралась в различиях между христианскими конфессиями. Он сообщил, что дискуссия доставила ему истинное наслаждение, однако выступление первого оратора, утверждавшего, что религия противится свободному обмену мнениями, показалось ему по меньшей мере необоснованным. История Христианской церкви знает немало примеров, убеждающих в обратном. Многие университеты Европы, включая тот, где все мы сейчас находимся, начинались именно с теологических кафедр, заявил священник. Разумеется, атеисты имеют право открыто высказать свое мнение, недопустимо лишь, чтобы они при этом искажали факты.

После этого вспыхнул короткий спор между священником и бородатым профессором, который, как поняла Пери, и был тем самым атеистом. Профессор заявил, что религия не только никогда не благоприятствовала свободным дискуссиям, но и веками играла роль Немезиды. Когда Спиноза поставил под сомнение учение раввинов, никто не восхитился мощью его интеллекта. Напротив, он был изгнан из синагоги. Столь же печальными примерами богата история христианства и ислама. Будучи поборником науки и прогресса, он может только радоваться тому, что в современном мире влияние религии становится все менее значительным, завершил свое выступление профессор.

После этого микрофон получила элегантная дама средних лет. Религия и наука никогда не были и никогда не станут союзниками, заявила она. На протяжении всей истории человечества и на Западе, и на Востоке множество философов и ученых подвергались преследованиям со стороны религиозных властей. Дама обращалась ко второму профессору, который, как поняла Пери, был не только известным ученым, но и глубоко верующим человеком.

Пожилой профессор оказался далеко не так красноречив, как его коллега-атеист. Говорил он с сильным ирландским акцентом и каждое слово произносил неспешно, словно пробуя его на вкус. С его точки зрения, никакого конфликта между религией и наукой не существует, сказал он. Если мы не будем воспринимать их как воду и масло, которым не дано соединиться, они могут идти рука об руку. Он лично знаком со многими учеными, ведущими специалистами в своих областях и при этом ревностными христианами. Как говорил Дарвин, который, как известно, никогда не был атеистом, нелепо сомневаться, что человек, верящий в Бога, может быть сторонником теории эволюции. Кстати, многие ученые, провозглашающие себя сегодня убежденными атеистами, в глубине души сохраняют веру.

Пери, так и не сумевшая отыскать свободное место, прислонилась к стене. Она не сводила глаз с Азура, который слушал выступавших, подперев подбородок рукой. На лице его светилась загадочная улыбка, каштановые пряди упали на лоб. Однако ему не пришлось долго хранить молчание. Следующий вопрос был адресован ему.

Микрофон взяла девушка из первого ряда. Как только Пери увидела ее безупречно прямую спину и черные блестящие волосы, собранные в хвост, она тотчас узнала Ширин.

– Профессор Азур, как человек свободомыслящий, я постоянно вхожу в противоречие с правилами религии, в которой была воспитана. Надменность так называемых знатоков и мыслителей не вызывает у меня ничего, кроме раздражения. Так же как и банальности, которые твердят все эти имамы, священники и раввины, на самом деле пекущиеся только о собственной выгоде. Простите за откровенность, но все это какой-то гребаный фарс. Ваша книга меня просто перевернула. О самых тонких и сложных вопросах вы говорите ясно и убедительно. Именно вы научили меня понимать других людей, сопереживать им. Скажите, когда вы пишете, вы думаете о том, кто ваши читатели?

Азур склонил голову набок, на лице его появилась улыбка, полная благодарности и участия, но этого Пери не заметила, так как внимание ее отвлекла ярко-голубая рубашка, мелькнувшая совсем рядом. Тот самый парень, который не впускал ее. Она вжалась спиной в стену, однако грозный страж и не думал смотреть в ее сторону. Сжав челюсти, он не сводил откровенно враждебного взгляда со сцены, а точнее, с одного человека на ней – профессора Азура.

Как только Ширин опустилась на свое место, парень тотчас устремился к ней, ловко лавируя через битком набитый зал. Остановившись рядом с Ширин, он наклонился к ней, как будто прося микрофон. Пери не видела, что произошло между ними, она лишь заметила, как напряглась спина Ширин. Выхватив микрофон, парень повернулся к участникам дискуссии и оглушительно заорал:

– У меня вопрос к профессору Азуру!

Лицо Азура помрачнело. Однако он кивнул, приветствуя молодого человека, которого, несомненно, хорошо знал.

– Слушаю вас, Трой.

– Профессор, в одной из своих ранних книг – насколько я помню, она называлась «Долой дуализм!» – вы заявили, что не намерены вступать в дебаты ни с атеистами, ни с теистами. И тем не менее сейчас вы занимаетесь именно этим, если только перед нами не сидит ваш клон. Скажите, что произошло? Вы ошибались тогда или совершаете ошибку сейчас?

Азур улыбнулся, но совсем не такой улыбкой, какой встретил вопрос Ширин. Теперь его лицо выражало лишь холодную уверенность.

– Вы вольны сколько угодно критиковать мои слова, Трой, если только не искажаете их смысл. Я не утверждал, что никогда не буду вступать в дебаты с атеистами и теистами. Я говорил… – Азур выгнул бровь. – Может, у кого-нибудь есть с собой эта книга? Я бы сам не прочь понять, что имел в виду.

По аудитории прокатился смех.

Ведущий протянул ему книгу. Азур быстро нашел нужную страницу.

– Вот здесь! – Прочистив горло – довольно театрально, отметила про себя Пери, он начал читать: – «Основополагающий вопрос о том, существует ли Бог, порождает множество утомительных, бессмысленных и безрезультатных споров, которые остаются таковыми, несмотря на то что в них участвуют умные и образованные люди. Мы слишком часто убеждаемся в том, что и атеисты, и теисты не готовы отказаться от гегемонии Факта. Их кажущееся несогласие повторяется, как надоедливый припев. Подобные словесные баталии, строго говоря, даже не могут называться дебатами, так как их участники, вне зависимости от выражаемой ими точки зрения, заведомо убеждены в незыблемости собственной позиции. Там, где нет вероятности изменений, нет и почвы для реального диалога». – Профессор Азур закрыл книгу, поднял голову и обвел аудиторию взглядом. – Поймите, друзья мои, участие в открытой дискуссии подобно влюбленности. – Голос его был невозмутим, жесты – спокойными и выразительными. – Когда она подойдет к концу, все ее участники должны стать другими людьми. И если вы не готовы измениться, значит вы не готовы к философским спорам. Я утверждал это в прошлом и утверждаю это теперь.

Аудитория взорвалась аплодисментами.

– Боюсь, мы уже превысили лимит времени, – провозгласил ведущий. – Еще один, последний вопрос, и мы завершаем.

Поднялся пожилой мужчина.

– Могу я спросить уважаемых участников, и верующих, и неверующих, есть ли у них любимое стихотворение о Боге?

По залу прошел оживленный гул.

– На разных этапах жизни мне нравились разные стихи, – заявил первый профессор. – Но сейчас мне вспомнились строки из «Прометея» лорда Байрона.

Титан! На наш земной удел,

На нашу скорбную юдоль,

На человеческую боль

Ты без презрения глядел;

Но что в награду получил?

Страданье, напряженье сил

Да коршуна, что без конца

Терзает печень гордеца,

Скалу, цепей печальный звук,

Удушливое бремя мук…[15]

– Боюсь, у меня не такая хорошая память на стихи, как у моего коллеги, – сказал второй профессор. – И все же я попытаюсь прочесть строфу Т. С. Элиота.

Многие пишут книги и печатают их,

Многие жаждут увидеть свое имя в печати,

Многие в ней читают только ответы о скачках.

Вы читаете многое, только не Слово Бога,

Вы возводите многое, только не Дом Бога[16].

Настала очередь Азура. Несколько мгновений, которые показались Пери очень долгими, он не произносил ни слова. Зал замер в ожидании. Наконец он заговорил:

– Я прочту стихотворение великого перса – Хафиза. Возможно, кое-где я изменю слова, ибо, как вам известно, каждый перевод – это всегда предательство любимого.

Он говорил так тихо, что Пери подалась вперед, стараясь не упустить ни слова. Она заметила, что все вокруг тоже превратились в слух.

Я так много узнал от Бога,

Что больше не могу называть себя

Ни христианином, ни индуистом, ни мусульманином,

ни буддистом, ни иудеем.

Истина открылась мне так явственно,

Что я больше не могу называть себя

Ни мужчиной, ни женщиной, ни ангелом,

ни даже чистой душой.

Закончив чтение, Азур устремил взгляд в пространство, поверх голов слушателей. Хотя он, отстраненный и от своих критиков, и от своих поклонников, не смотрел ни на кого в отдельности, Пери не могла избавиться от ощущения, что слова его обращены именно к ней.

Ведущий украдкой взглянул на часы.

– У нас осталось немного времени для того, чтобы каждый из участников сказал небольшое заключительное слово, – сообщил он. – Господа, вы могли бы обобщить свои взгляды одной фразой?

– Пожалуй, я ограничусь тем, что приведу известную цитату, – сказал профессор-атеист. – Религия – это сказка для тех, кто боится темноты.

– В таком случае атеизм – это сказка для тех, кто боится света, – парировал религиозный профессор, говоривший с мягким ирландским акцентом.

Все взгляды устремились на Азура.

– Признаюсь, я очень люблю сказки, – начал он, и в глазах его блеснули озорные огоньки. – В сказках герою часто предлагается выбрать один путь из трех. По-моему, мои уважаемые коллеги сделали неверный выбор. Один из них отрицает возможность веры, другой – возможность сомнения. Оба отказываются понимать, что человеку равно необходимы и вера, и сомнение. Неопределенность, друзья мои, – это великое благо. Мы не должны от него отказываться. И я выбираю третий путь – путь неопределенности.

– Позвольте мне поблагодарить наших уважаемых участников и объявить дискуссию закрытой, – изрек ведущий.

Явно опасаясь, что последние рассуждения Азура вызовут новый всплеск страстей, он торопливо проговорил, что сегодняшняя встреча – замечательный пример открытого и свободного обмена мнениями, отвечающий лучшим британским традициям вообще и оксфордским в частности.

– Давайте поблагодарим наших замечательных участников аплодисментами! Не забудьте, сейчас они будут подписывать свои книги, и каждый из вас сможет получить их автограф.

После того как долгие аплодисменты наконец стихли, любители автографов устремились к столам, где высились стопки книг. Другие поспешили к сцене, надеясь лично поговорить с кем-нибудь из участников диспута; некоторые остались на своих местах и продолжили возбужденно обмениваться мнениями. Все остальные направились к выходу.

Профессора переместились за столы, на которых лежали книги. Напротив каждого организаторы вечера поставили желтую розу.

Пери медленно двигалась в толпе, со всех сторон до нее доносились обрывки разговоров. Прежде чем покинуть зал, она обернулась и обвела его глазами. Ведущий складывал в портфель какие-то бумаги. Два старших профессора оживленно разговаривали со своими читателями. Азура ей разглядеть не удалось – она увидела лишь огромную очередь поклонников, жаждущих получить его автограф.

Оптимизатор

Стамбул, Оксфорд, 2001 год

Первый триместр прошел как в тумане. Приехав домой на рождественские каникулы, Пери пыталась убедить себя, что в здоровье отца никаких заметных ухудшений не произошло, а материнская страсть к гигиене не переросла в болезненную манию. Дом насквозь пропах моющими средствами. На всех батареях сушилась одежда, вылинявшая от бесконечных стирок, на полу натекали крошечные лужицы, словно вещи оплакивали свою горестную участь.

Новый год отец с дочерью провели перед телевизором, поедая жареные каштаны и любуясь красотками, исполнявшими танец живота. У Менсура давно вошло в обычай встречать Новый год именно так. Сельма, как всегда, рано ушла в свою комнату – разумеется, для того чтобы молиться, а не спать. Теперь, когда Умут и Хакан жили отдельно, отец и дочь остались вдвоем, как в былые времена. Говорили они немного, ибо молчание давно уже стало для них языком, понятным обоим. Зато они соблюдали все свои ритуалы, которых Пери так не хватало в Оксфорде: совершали длительные прогулки по побережью, готовили менемен, играли в нарды за карточным столиком у окна, уставленного кактусами.

Через неделю Пери вернулась в Оксфорд. Две поездки в Стамбул совершенно истощили ее бюджет, и она решила найти работу на несколько часов в неделю. А еще она непременно хотела как можно больше узнать о профессоре Азуре.

* * *

Весенний триместр начался с новых надежд и новых планов. Не откладывая, Пери сразу же постаралась договориться о встрече со своим куратором. Доктор Реймонд был невысок, носил очки в тонкой металлической оправе, обладал волевым подбородком и всегда сохранял отсутствующее выражение лица, словно решал в уме квадратное уравнение. Всем своим подопечным он советовал составить разумное расписание, позволяющее оптимизировать собственные интеллектуальные ресурсы. За это студенты прозвали его сэр Оптимизатор.

Во время консультации доктор Реймонд и Пери обсудили, какие курсы ей следует прослушать в следующем году. Впрочем, вариантов было не так много. Студентам позволялось вносить лишь незначительные изменения в утвержденную программу.

– Я хотела бы посещать еще один семинар, – набравшись смелости, быстро проговорила Пери. – Все говорят, он замечательный. Ну то есть, конечно, не все. Моя подруга так говорит.

– И о каком же семинаре речь? – осведомился доктор Реймонд, снимая очки.

В течение многих лет он наблюдал, как студенты с упорством, достойным лучшего применения, направляют друг друга по ложному пути. То, что было полезно для одного, могло оказаться совершенно ненужным для другого. К тому же молодежь меняла свои пристрастия с головокружительной быстротой как в поп-музыке, так и в науке. В начале триместра они хором восторгались каким-нибудь курсом, в конце столь же дружно его поносили. Проработав в колледже двадцать три года, доктор Реймонд пришел к выводу, что избыток свободы вредит успешному обучению. Свобода выбора приводит к смятению.

Пери, понятия не имевшая об убеждениях своего куратора, сообщила:

– На нем размышляют о Боге. Руководит им профессор Азур. Вы его знаете?

Дружелюбная улыбка на губах доктора Реймонда неожиданно сменилась кислой гримасой.

– Разумеется, знаю, – сказал он, слегка вздернув бровь. – Кто же не знает профессора Азура?

Многозначительная интонация, с которой были произнесены эти слова, насторожила Пери. У нее было время понять, что англичане не считают возможным выражать свои эмоции открыто. В отличие от турок, они умеют ловко маскировать раздражение и злобу. Самое сильное возмущение, бушующее в душах англичан, никогда не вырвется наружу и не сотрет с их лиц приветливых улыбок. Турки имеют привычку говорить без обиняков, за каждой фразой англичанина скрывается сложный подтекст. Там, где турок разразится целым потоком обвинений, англичанин ограничится прохладной любезностью.

«Будь я дрянной актрисой, в Турции меня бы забросали гнилыми помидорами, – подумала Пери. – А вот в Англии, пожалуй, преподнесли бы букет роз – мол, уколется о шипы, сама все поймет».

Доктор Реймонд молчал, словно решая, как лучше приступить к деликатной теме. Заговорив, он с особой тщательностью подбирал слова – так родители говорят с детьми, которым необходимо растолковать какой-нибудь неприятный факт.

– Я не вполне убежден, что вы сделали правильный выбор.

– Но вы же сами сказали: я должна внимательно изучить список семинаров и выбрать для себя наиболее интересный. Я выбрала.

– Возможно, вы объясните мне, что именно возбудило ваш интерес?

– Видите ли… эта тема… она очень важна для меня… по семейным причинам.

– По семейным причинам?

– Да. Бог всегда был предметом разногласий в нашем доме. Точнее, не Бог, а религия. Мать и отец придерживаются противоположных точек зрения на этот счет. Поэтому я бы хотела изучить этот вопрос более глубоко.

Доктор Реймонд прочистил горло:

– К счастью, наш университет обладает одной из богатейших в мире библиотек. Вы можете читать о Боге столько, сколько захотите.

– Но разве не лучше будет, если я займусь этим под руководством профессора?

На этот вопрос доктор Реймонд предпочел не отвечать.

– Азур, без сомнения, весьма компетентен, но считаю своим долгом предупредить вас, что его методы обучения, ну, скажем так, нетрадиционны. Подобные методы подходят далеко не каждому. И отношение к его семинарам среди студентов, мягко говоря, неоднозначное: одни в восторге от них, другие испытывают недоумение и приходят ко мне жаловаться.

Пери молчала. Доводы куратора лишь разожгли ее любопытство. Она чувствовала, что должна попасть на этот семинар во что бы то ни стало.

– К тому же учтите, что количество его участников крайне ограниченно, – продолжал доктор Реймонд. – Азур отбирает лишь нескольких студентов и требует, чтобы они неукоснительно посещали занятия каждую неделю, читали рекомендованную им литературу и выполняли задания. Все это довольно обременительно.

– Я не считаю научную работу обременительной, – возразила Пери.

– Что ж, – испустил тяжкий вздох доктор Реймонд, – в любом случае вам необходимо поговорить с профессором Азуром. Попросите его показать вам программу семинара. Разумеется, если таковая существует, – не удержавшись, добавил он.

– Что вы имеете в виду, сэр?

Доктор Реймонд ответил не сразу. В его обычно рассеянном взгляде мелькнуло беспокойство. Потом он сделал то, чего еще ни разу не делал за долгие годы преподавания в Оксфорде: позволил себе критически отозваться о своем коллеге в разговоре со студентом.

– Видите ли, профессор Азур имеет у нас репутацию… скажем так, большого оригинала. Он искренне считает себя гением, а гении, как известно, не обременяют себя выполнением правил, обязательных для обычных людей.

– О, – выдохнула Пери. – Но это правда?

– Что – правда?

– То, что он гений?

Доктор Реймонд понял, что его сарказм возымел неожиданный эффект. Любой ответ, который он мог дать на вопрос Пери, поставил бы его в неловкое положение. Опытный куратор нашел единственно возможный выход. Он растянул губы в улыбке и беззаботно заявил:

– Это была всего лишь шутка.

– А-а… шутка. Понимаю…

– Прошу вас, не принимайте необдуманных решений, – сказал доктор Реймонд и водрузил на нос очки. Это служило сигналом того, что консультация окончена. – Побеседуйте с профессором Азуром, убедитесь в том, что этот курс действительно отвечает вашим ожиданиям. Если у вас возникнут сомнения, обращайтесь ко мне, и мы без труда подберем для вас что-нибудь другое. Более подходящее.

Услышав наконец то, что она давно хотела услышать, Пери сразу же встала:

– Благодарю вас, сэр!

После того как она выскочила из кабинета, ее куратор, откинувшись на спинку кресла, погрузился в задумчивость. Челюсти его были крепко сжаты, ноздри раздувались, сплетенные пальцы подпирали подбородок. Наконец он пожал плечами, решив, что сделал все от него зависящее. Если эта глупая девчонка задумала откусить больше, чем может проглотить, пусть пеняет на себя.

Юная поросль

Стамбул, 2016 год

Дениз встала за стулом Пери, небрежно чмокнула ее в щеку и прошептала на ухо:

– Мама, я хочу уехать.

Отсветы свечей из канделябра муранского стекла играли на лице Дениз. Ее подруга стояла рядом, наверчивая на палец прядь волос. Судя по виду, обе девочки отчаянно скучали. С одной стороны, им лестно было ощущать себя частью мира взрослых, с другой – этот мир казался им удручающе неинтересным.

– Селим отвезет нас домой, – добавила Дениз.

Она не просила у матери разрешения, просто ставила ее в известность. Вторая девочка, дочь управляющего банком, собиралась к ней в гости с ночевкой. Они уже предвкушали, как будут допоздна слушать музыку, чатиться с друзьями, лакомиться чипсами и орешками, хохотать над фотками из «Инстаграма» и роликами из «Ютуба». Пери знала: если разрушить эти планы, Дениз будет изображать из себя жертву родительского произвола и ходить с таким скорбным видом, словно дома ей живется хуже, чем в сиротском приюте.

– Хорошо, лапочка, – кивнула Пери. Она вполне доверяла Селиму, водителю мужа, который работал в их семье уже много лет. – Поезжайте домой. Мы с папой тоже скоро вернемся.

Гости заулыбались. Подобные разговоры были хорошо знакомы всем, имевшим детей подросткового возраста.

– Чао, девчонки! – помахал рукой со своего места управляющий банком.

– Давайте я провожу вас до машины, – сказала Пери и отодвинула стул, чтобы встать.

Но Аднан вскочил на ноги первым.

– Нет-нет, дорогая, сиди. Я сам их провожу.

Взгляд его был ясен и безмятежен. Он уже успел забыть о злополучной фотографии и о своей досаде, связанной с ней. В отличие от Пери, он никогда не зацикливался на неприятном. Непринужденная улыбка, игравшая на его губах, говорила, что в душе его царит мир и покой. Аднан, человек здравомыслящий и уравновешенный, был твердо уверен в том, что неразрешимых проблем не бывает. Пери могла лишь позавидовать такой уверенности. Нерешенные проблемы жгли ей душу, как укусы насекомых, которые она без конца расчесывала, не давая им затянуться. А вот Аднан, в отличие от нее, умел восстанавливать даже то, что, казалось, было безнадежно разрушено, включая поломанных жизнью людей. Да, чинить и исправлять – вот его любимое занятие, подумала Пери. Иначе невозможно объяснить, зачем ему понадобилась такая женщина, как я.

Она все-таки встала и поцеловала Аднана в губы, прекрасно понимая, что одни гости сочтут это дурными манерами, а другие – откровенной непристойностью.

– Спасибо, дорогой.

Порой, благодаря мужа за всякие пустяки, она чувствовала, что благодарит его за нечто неизмеримо большее, за то, о чем лучше не говорить. Да, она была ему благодарна. И была благодарна судьбе, пославшей ей Аднана. Но благодарность и любовь – не одно и то же, Пери знала это слишком хорошо.

Верь моему опыту, Мышка, все мужики делятся на две категории: ломальщики и чинильщики. Влюбляемся мы в первых, а замуж выходим за вторых.

Ее собственный жизненный опыт прекрасно подтверждает теорию Ширин, с горечью подумала Пери.

Она хотела обнять Дениз, но взгляд дочери, говоривший: «Пожалуйста, только не перед ними», остановил ее.

– Я люблю тебя, детка, – тихонько произнесла Пери.

Дениз ответила не сразу:

– Я тоже тебя люблю. Как рука?

Пери взглянула на повязку, на которой темнело пятно засохшей крови.

– Почти не болит. Завтра будет как новенькая.

– Прошу тебя, никогда больше так не делай, – прошептала Дениз, словно это она была заботливой матерью, а Пери – своенравной дочерью. Затем она обвела глазами гостей и сказала громко и жизнерадостно: – Приятного всем вечера. Отдыхайте, веселитесь, болтайте. Только не вздумайте курить. Помните, это очень вредно для здоровья.

– И тебе приятного вечера! – раздалось в ответ несколько голосов.

– Ох, молодежь, молодежь! – вздохнула хозяйка дома, когда девочки вышли из комнаты. – Как бы я хотела повернуть время вспять. И зачем только говорят, что у каждого возраста свои преимущества? Все это ложь. Ничто не может сравниться с юностью.

– Меня все эти вздохи по поводу ушедшей молодости только смешат, – заявил ее муж. – Лично я чувствую себя юным, как свежеотпечатанный доллар. Смотри, превратишься в старуху, я с тобой разведусь и найду себе очаровательную юную фотомодель.

Журналист притворно откашлялся.

– Это типично восточный феномен, – сказал он. – Я имею в виду раннее старение. Посмотрите на иностранцев с Запада. Все морщинистые, седые, а путешествуют по всему миру. Просто сердце замирает, когда видишь этих американских старичков, толпящихся в нашей Айя-Софии или скачущих по камням в Эфесе. Знаете, как они себя называют? Седые пантеры. А вот семидесятилетнего уроженца Ближнего Востока, путешествующего по миру, я не встречал ни разу. Турки, арабы, иранцы, пакистанцы – все сидят дома. Мы любим рассуждать о судьбах мира, но у нас нет желания его посмотреть.

Архитектор, который на протяжении всего вечера выражал пылкие националистические чувства, метнул в журналиста сердитый взгляд.

Хозяйка, сосредоточенно набиравшая эсэмэску, подняла голову. Взгляд ее светился радостью.

– Хорошая новость! Экстрасенс будет здесь через десять минут. Я только что получила от него сообщение.

– Прекрасно, – усмехнулась владелица рекламного агентства. – Думаю, у каждого из нас есть о чем спросить этого провидца. Дети уехали, мы все уже изрядно выпили – самое время немного посекретничать. Думаю, сегодня вечером мы узнаем немало интересного.

С видом заговорщицы она подмигнула Пери. Та притворилась, что ничего не заметила.

Этнический колорит

Оксфорд, 2001 год

Пери никогда в жизни не работала и совершенно не представляла, с чего начинать поиски работы. Дополнительные сложности создавали ее насыщенное учебное расписание и студенческая виза, ограничивающая количество рабочих часов в неделю. Она решила, что самое разумное – обратиться к своей всеведущей подруге. Ширин всегда готова была дать совет в любой области, даже в той, о которой не имела ни малейшего понятия.

– Тебе надо составить резюме, – заявила она, выслушав Пери. – Написать, что у тебя есть опыт работы.

– Но у меня нет никакого опыта!

– Так придумай что-нибудь, дуреха! Неужели ты думаешь, кто-нибудь поедет в Стамбул проверять, работала ты там официанткой в пиццерии или нет.

– Ты советуешь мне солгать?

Ширин закатила глаза:

– Ох уж эта мне сила слова! Когда ты говоришь это с таким ужасом, звучит действительно не ахти. Скажем иначе: включи свое воображение. Сделай своей биографии легкий макияж. Надеюсь, против макияжа ты ничего не имеешь против?

Несколько секунд Ширин внимательно смотрела на лишенное каких-либо признаков косметики лицо Пери, а та – на ярко накрашенное лицо подруги. Первой нарушила молчание Ширин.

– Не переживай, я тебе помогу! – пообещала она.

* * *

На следующее утро Пери обнаружила под своей дверью конверт. Ширин сдержала обещание – в конверте оказалось резюме.

Минуту спустя Пери уже стучала в дверь напротив. Услышав невнятное бормотание, которое можно было расценить как разрешение войти, она ворвалась в комнату, размахивая листком бумаги:

– Что ты тут насочиняла? Тебе не кажется, что у тебя слишком буйная фантазия?

Ширин, которая все еще лежала в постели, зарывшись головой в подушки, обиженно протянула:

– Вместо благодарности – упреки! Вот и делай после этого добро людям.

– За помощь, конечно, спасибо, – буркнула Пери. – Но зачем было писать, что я работала барменшей в модном подпольном баре, пока его не сожгли? Это ж надо – умышленный поджог! А после ты устроила меня в фонд османских рукописей, причем в отдел, занимающийся дворцовыми шутами и евнухами. Неплохо, да? И это еще не все. Оказывается, каждое лето я ухаживала за осьминогом в одном частном аквариуме.

Ширин, в оранжево-розовой хлопковой пижаме, села на кровати и подняла с глаз повязку для сна.

– Да, с осьминогом я, пожалуй, перестаралась, – хихикнула она.

– Только с осьминогом? А все остальное? Ты и в самом деле считаешь, что такая чушь поможет мне найти работу?

– Не поможет. Но любопытство возбудит. Поверь мне, образованные британцы просто тащатся от всех этих этнических примочек. Мультикультурализм и все такое прочее. Разумеется, пока это не переходит границ разумного. От восточных людей вроде нас с тобой ждут эдакой… легкой эксцентричности. Так сказать, ненавязчивого восточного колорита. А мы можем этим воспользоваться. Помни, от иностранцев в Англии требуют волнующей экзотики и вкусной еды. Без этого они здесь никому не нужны. – (Пери молчала.) – Послушай, как ты думаешь, что среднестатистический британец знает о твоей стране? – продолжала Ширин. – Он уверен, что вы там все плаваете с дельфинами, едите кальмаров, ходите в чадре и выкрикиваете исламистские лозунги.

Пери мигнула, отгоняя картины, теснившиеся у нее перед глазами.

– Запомни: у европейцев есть два образа Востока. Один – светлый и радостный: солнце, море, песчаные пляжи, восточное гостеприимство и прочая лабуда. Второй – тяжелый и мрачный: исламский фундаментализм, произвол полиции и «Полуночный экспресс». Когда они хотят быть с нами приветливыми и милыми, они держат в голове первый образ; когда мы начинаем их раздражать, вспоминают о втором. Даже самые образованные европейцы используют эти клише. – Ширин встала и направилась к раковине, чтобы умыться. – Нравится тебе или нет, но это правда, суровая и неприкрытая. Придется бороться со стереотипами.

– Каким образом? С помощью этого вранья? – Пери посмотрела на резюме у себя в руке.

– Тебе решать, – ответила Ширин и принялась самозабвенно брызгать водой себе в лицо.

Чувствуя себя виноватой, Пери вышла на улицу. Сначала она начала искать в витринах магазинов объявления со словами «требуется» и «приглашается», но ничего такого не попадалось. Набравшись смелости, она вошла в одну кондитерскую, но после разговора с менеджером получила вежливый отказ. Тогда она решила попытать счастья в пабе, где когда-то обедала с родителями. Такой же результат. Третьей попыткой стал ее любимый книжный магазин «Два вида ума». Выслушав ее просьбу, хозяева магазина ничуть не удивились. К ним часто заходили студенты, ищущие работу.

– Вы уже где-нибудь работали прежде, моя дорогая? – спросил владелец.

Пери замялась.

– Увы, нет, – наконец ответила она. – Но вы знаете, как я люблю книги.

– Сегодня удачный день! – улыбнулась владелица. – Нам как раз нужен помощник на ближайшие несколько недель. Вот только постоянную работу пока обещать не можем, к сожалению. Если только время от времени, когда будет запарка. Ну как, согласны?

Пери просто ушам своим не верила.

– Еще бы! Конечно! – выпалила она.

Уже выходя из магазина, она заметила на полке «Рубаи» Омара Хайяма, любимого поэта отца. Прекрасное старинное издание было снабжено многочисленными иллюстрациями и предисловием переводчика Эдварда Фицджеральда. Пери не смогла устоять и спросила, сколько стоит книга. К счастью, ей предложили хорошую скидку.

На улице начал моросить дождь, мелкий и теплый. Это обстоятельство ничуть не омрачило настроения Пери. Улыбаясь, она сунула в книгу листок с резюме и взглянула на часы. До следующей лекции оставалось около часа. Времени вполне достаточно, чтобы разыскать профессора Азура и попросить у него программу семинара. После всего, что она услышала о нем от Ширин, и после недавней дискуссии, от которой у нее осталось двойственное впечатление, она слегка побаивалась этой встречи.

Погруженная в мысли о профессоре, она наугад открыла книгу. Взгляд ее выхватил две строки:

Любовь! О, как с Ним сговориться нам,

Чтоб сжать в руках Миропорядок сам?[17]

Она перечитала эти слова еще раз, медленно и вдумчиво. Неужели это пророчество? Если это так, чего ей ждать? Да, отец бы очень расстроился, узнав, что она гадает по книге поэта, умершего почти тысячу лет назад.

Но Пери не считала, что, попросив совета у Хайяма, отступилась от главного отцовского правила.

– Вот почему я так люблю поэзию, – пробормотала она. – Ведь стихи тоже имеют вкус, цвет, запах, и я чувствую их так ярко. Поверь мне, Баба!

А между тем, что бы ни нагадал ей томик стихов, пора было наконец встретиться с профессором Азуром лицом к лицу.

Часть третья

Щегол

Оксфорд, 2001 год

Где искать профессора Азура, она не знала, но рискнула предположить, что найдет его на факультете теологии. Где же еще быть человеку, изучающему Бога, как не там?

Скромное и величественное, это здание эпохи Средневековья было первым в Оксфорде, которое строилось именно для учебного заведения. Издалека этот несомненный шедевр архитектуры, с его стрельчатыми арками, вытянутыми окнами и резными деревянными дверями, больше напоминал нежную акварель мечтательного художника. Вокруг витал дух какого-то сонного ожидания, словно древние камни, утомленные долгими годами безмятежности, уже грезили о переменах. Или это ей только показалось в тот день.

Внутри, оказавшись под высокими веерными сводами, она сразу почувствовала ту атмосферу духовных исканий, что витала здесь начиная с XV века. Никто не пытался остановить ее. Просторный длинный зал с готическими окнами был совершенно пуст, лишь какой-то парень сидел на полу, погрузившись в чтение. Услышав шаги Пери, он поднял голову от книги. В неярком свете, льющемся из высокого окна, черты его сначала казались размытыми, но когда Пери подошла ближе, то узнала этот узкий лоб, эти веснушчатые щеки и ярко-рыжие волосы. Тот самый парень, который не хотел пропускать ее на диспут, а потом пытался поставить профессора Азура в неловкое положение. Его имя она запомнила только потому, что в Турции есть древний город, который тоже называется Трой.

– Здравствуй! – не слишком уверенно сказала она.

– Привет! – ответил парень. Судя по улыбке, он узнал ее.

– Я видела тебя недавно в музее. Ты там работаешь?

– Да нет, просто иногда волонтерствую. Я же первокурсник, вроде тебя.

Пери ждала, когда он начнет упрекать ее за то, что она тайком пробралась на дебаты, но он либо не заметил этого тогда, либо просто предпочел не затрагивать неприятную тему. Вместо этого он завел самый беззаботный разговор, расспрашивая ее о том, откуда она приехала и какие предметы изучает. Теперь, когда Трой не ощущал себя представителем власти, он был общительным и даже дружелюбным.

– Я ищу профессора Азура, – сообщила Пери, когда в разговоре возникла заминка. – Ты не знаешь, где его кабинет?

Лицо Троя мгновенно окаменело. Когда он заговорил вновь, голос его звучал подчеркнуто равнодушно и глухо.

– Здесь ты его не найдешь. В этом здании теперь только университетские службы. А зачем он тебе?

Пери, не ожидавшая такого вопроса, не сразу нашлась с ответом.

– Я… Да так… Видишь ли, я хотела бы узнать побольше про его семинар…

– Только не говори мне, что хочешь туда записаться!

– А почему нет? – удивилась Пери.

– Потому! – отрезал Трой. – Его ведет волк в профессорской шкуре.

– Вижу, ты его не слишком жалуешь?

– С какой стати мне его жаловать? Он ведь выгнал меня. Ну ничего, это ему с рук не сойдет. Я собираюсь подать на него в суд.

– Ого! – удивилась Пери. – Я и не знала, что студенты могут подавать в суд на профессоров. А вообще-то, жаль, что вы не поладили.

– Не поладили? – насмешливо повторил Трой. – Да Азур – это сам дьявол. Мефистофель. Ты хоть знаешь, кто это?

– Конечно, из «Фауста».

То, что девушка из Турции знает о Фаусте, приятно удивило Троя.

– Послушай, я вижу, ты славная девчонка. Но ты иностранка, и тебе трудно понять, какой сумасброд этот Азур. Послушай моего доброго совета, держись от него подальше.

– Спасибо за заботу, – холодно кивнула Пери. Симпатия, которой она начала было проникаться к этому парню, улетучилась бесследно. – Но я сама решу, как мне поступить.

Трой пожал плечами:

– Разумеется, выбор за тобой. Он сидит в своем колледже. Вход с Мертон-стрит. Кабинет на третьем этаже справа. На дверях увидишь табличку с его именем.

Пери поблагодарила, хотя и удивилась в глубине души, что новый знакомый так охотно объяснил ей дорогу в обитель дьявола.

* * *

Колледж профессора находился поблизости от Хай-стрит, в конце старинной, мощенной булыжником улицы. Чтобы попасть туда, надо было войти в готическую арку и пересечь внутренний двор.

Нужный ей вход Пери нашла без труда. Снаружи на стене мелом были выведены результаты состязаний по гребле, которые недавно проводились в колледже, сверху красовался рисунок в виде двух скрещенных весел. Войдя, она увидела стенд с именами преподавателей – проф. Т. Дж. Паттерсон, Дж. Л. Спенсер, проф. М. Литзингер… и проф. Э. З. Азур, кабинет его находился на первом этаже. Пери двинулась по длинному узкому темному коридору. Наконец справа, на обшарпанной, слегка приоткрытой двери, она заметила приколотый кнопками лист бумаги:

Профессор Э. З. Азур

Часы приема:

вторник – с 10 до 12, пятница – с 14 до 16

Теория: если у вас есть вопрос, приходите в часы приема.

Антитеория: если у вас возник срочный вопрос вне часов приема, оставьте его без ответа и посмотрите, что из этого выйдет.

Будьте внимательны, решая, как следует поступить в вашем случае.

Так как сегодня был не вторник и не пятница, Пери оставалось лишь уйти. Но двусмысленность вывешенных на двери рекомендаций придала ей смелости. Она постучала в дверь, что было совершенно излишне, так как она уже чувствовала: кабинет пуст. Но она все-таки постучала еще раз, просто чтобы убедиться. Внезапно до нее долетел какой-то слабый звук, явно производимый не человеком. Может, то гудел жук, призывающий самку, может, бабочка пыталась выбраться из кокона. Пери напряглась, вся превратившись в слух. Но за дверью вновь воцарилась полная тишина.

Пери охватил приступ острого любопытства, неодолимое желание посмотреть, что же там внутри. Не будет ничего плохого в том, что она на мгновение заглянет в кабинет, сказала она себе и попыталась бесшумно открыть дверь. Как назло, дверь пронзительно заскрипела.

Войдя в комнату, Пери осмотрелась по сторонам и замерла от удивления. Высокое раздвижное окно, выходящее в ухоженный сад, было наполовину открыто, и солнечный свет заливал башни из книг, рукописей, тетрадей и гравюр, громоздившиеся повсюду. Вдоль стен, от пола до потолка, тянулись книжные полки. Из угла в угол были протянуты разноцветные лески, вроде тех, на которых стамбульские хозяйки сушат белье, только вместо белья на них висели исписанные листы, прикрепленные бельевыми прищепками. Напротив двери стоял старинный письменный стол красного дерева, тоже сплошь заваленный книгами, из которых торчали бесчисленные красные закладки, похожие на языки, высунутые в комическом удивлении. Книги лежали повсюду: на диване, на кресле, на кофейном столике, даже на полу, застеленном малиновым домотканым ковром. Если бы где-нибудь существовал храм, посвященный печатному слову, он был бы здесь.

Но Пери удивило вовсе не обилие книг и не царивший в кабинете беспорядок. Маленькая птичка, желто-зеленый щегол с раздвоенным хвостом – вот то, чего она никак не ожидала здесь увидеть. Должно быть, птица залетела в комнату через окно и теперь в испуге металась из стороны в сторону, отчаянно пытаясь обрести свободу. Очень осторожно Пери подошла поближе и, затаив дыхание, протянула руку в надежде поймать пленника. Однако при виде человека несчастное создание совершенно обезумело. В панике щегол носился из угла в угол и даже несколько раз оказывался в манящей близости от приоткрытого окна, но никак не мог взять в толк, что там и есть путь к освобождению.

Решительно направившись к окну, Пери положила свой томик Хайяма на стопку книг, высившуюся на столе, и попыталась открыть окно пошире. Но старинная массивная рама, скорее всего, была закреплена сверху, потому что никак не хотела поддаваться. Глупыш-щегол, испугавшись шума, метнулся к ней и начал биться о стекло, за которым синело бескрайнее небо, такое близкое и такое недостижимое. Потом, утомившись от бессмысленной борьбы, он опустился на полку недалеко от Пери, так что ей хорошо были видны его глазки-бусинки и сверкавший в них ужас. Она смотрела на несчастную пичугу не только с состраданием, но и с пониманием. Чувство беспредельного ужаса перед враждебным миром было знакомо ей слишком хорошо.

Оглядываясь вокруг в поисках орудия, которое помогло бы ей справиться с оконной рамой, Пери почувствовала странный сладковато-горький аромат, который смешивался с затхлым запахом книг. Взгляд ее упал на бамбуковую вазу с подгнившими грейпфрутами, неуместно яркими в этой комнате, где преобладали серовато-коричневые тона. Источник сладкого запаха тоже нашелся быстро. На подоконнике, в бронзовом держателе, где уже накопилась небольшая горка пепла, дымилась ароматическая палочка.

На столе лежал металлический нож для разрезания конвертов, идеально подходящий для того, чтобы разжать зажимы, мешающие, как она догадалась, открыть окно. Освободив раму с обеих сторон, Пери вновь налегла на нее. Рама с неожиданной легкостью пошла вверх. Теперь Пери оставалось лишь направить птичку к спасительному выходу. Стащив с себя свитер, Пери принялась размахивать им в воздухе.

– Это что, новый танец? – раздался чей-то голос за ее спиной.

От испуга у Пери перехватило дыхание. Повернувшись, она увидела, что профессор Азур стоит в дверях и смотрит на нее, насмешливо улыбаясь. Теперь, когда он был совсем близко, она разглядела, что его длинные каштановые волосы отливают золотом, словно темный гобелен с вплетенными в него золочеными нитями. Сейчас он был без очков.

– О, простите, простите, – выдохнула Пери, сделав шаг к нему и тут же отпрянув. – Я не хотела заходить в ваш кабинет без разрешения.

– Так почему же все-таки зашли?

В голосе его звучало неподдельное любопытство.

– Э… э… Дело в том, что я увидела… эту птицу…

– Какую птицу?

Пери указала налево, туда, где мгновение назад метался щегол. Но никакой птицы там не было. Она нервно окинула комнату взглядом. Щегол исчез бесследно.

– Наверное, вылетела в окно, пока мы разговаривали, – окончательно смутившись, пробормотала Пери.

В течение целой минуты, показавшейся ей часом, профессор Азур не произносил ни слова и не сводил с нее глаз. Во взгляде его вспыхнул огонек узнавания, словно она была книгой, которую он читал прежде, но успел основательно подзабыть.

Наконец он сказал:

– Кстати, это янтарь.

– Что? – не поняла Пери.

– Благовоние, на которое вы смотрели, – пояснил Азур. – В разные дни недели я жгу разные. По четвергам – янтарь. Вам нравится янтарь? – (Пери растерянно молчала.) – В Древнем Риме женщины постоянно носили при себе янтарные шарики. Кто-то – ради их приятного запаха, кто-то – для защиты от ведьм.

Она по-прежнему молчала, чувствуя, что голова у нее идет кругом. Наверное, тут сыграли свою роль предостережения Троя, а может, профессора Азура окружала особая аура.

– Только не говорите, что вы боитесь! – воскликнул он, почувствовав ее смущение.

– Янтаря?

– Ведьм.

– Нет, конечно, – быстро проговорила она.

Внутренний голос подсказывал ей, что раз он видел, как она рассматривала курильницу с янтарем, значит он появился уже давно и птицу тоже видел.

– Профессор, еще раз простите, что зашла в ваш кабинет, – сказала она.

– Вы извиняетесь с неимоверной частотой! – усмехнулся Азур. – За три минуты уже второй раз. Если это ваш средний показатель, его необходимо снизить, вам так не кажется?

Пери вспыхнула. Профессор попал в точку. Она и в самом деле то и дело просила прощения – за двухминутное опоздание, за то, что слишком рано отпустила дверь, которую придерживала для другого человека, за то, что обгоняла кого-то на тротуаре, за то, что в супермаркете слегка задевала тележкой другого покупателя. Слова «извините» и «простите» буквально не сходили у нее с языка.

– У меня есть гипотеза, – сообщил Азур, отбрасывая волосы со лба. – Люди, которые имеют привычку извиняться без повода, также склонны без повода рассыпаться в благодарностях.

Пери судорожно сглотнула.

– Возможно, причина в том, что этих людей постоянно гложет беспокойство, – сказала она. – Они изо всех сил стараются ладить с окружающими, но знают, что пропасть все равно остается непреодолимой.

– Какая пропасть? – спросил Азур.

– Между ними и другими людьми, – ответила Пери и тут же пожалела о своих словах. Стоило ли открывать свои чувства перед этим совершенно незнакомым человеком, да еще профессором. Что общего может быть между ними?

Азур, обойдя Пери, уселся за письменный стол, написал что-то на листе бумаги и прицепил его рядом с другими на тянувшейся через комнату леске.

– Значит, вы боитесь, что другие студенты не считают вас своей? – повернулся он к Пери. – Не верят, что вы одна из них? Видят в вас обманщицу, которая прикидывается не тем, кто она есть на самом деле? А какая же вы на самом деле? Вы считаете себя неадекватной? Ненормальной? Умственно отсталой?

– Я этого не говорила, – возразила Пери; все мышцы ее напряглись в ожидании следующего удара.

Не обращая внимания на ее реакцию, он продолжал:

– Вы думаете, что не имеете права учиться в Оксфорде, верно? Но почему?

– Этого я тоже не говорила! – Она стояла, опустив голову, уткнув взгляд в малиновый ковер на полу, который напомнил ей такие же домотканые ковры в ее родном доме. – Здесь… все очень умные… и так много знают, – добавила она, обращаясь к своим ногам.

– А вы? Вы разве не умная?

– Конечно, я не дура. Но мне надо очень много работать. Другие студенты легче адаптируются к университетской жизни. Я же постоянно сталкиваюсь с какими-то трудностями, – призналась Пери. Тут она вспомнила, зачем сюда пришла. – Вообще-то, мне бы очень хотелось узнать подробнее о вашем семинаре. Доктор Реймонд посоветовал мне обратиться прямо к вам.

– Доктор Реймонд?

Судя по тону Азура, он не слишком жаловал ее куратора, однако не стал заострять на этом внимание. Отыскав на столе какую-то папку, он вытащил из нее исписанный лист бумаги, пробежал его глазами, состроил недовольную гримасу, смял листок, превратив его в бумажный шарик, и отправил в мусорную корзину.

– Боюсь, вы опоздали, – провозгласил он, завершив эти манипуляции. – Я уже набрал участников. Существует достаточно длинный лист ожидания.

Подобного поворота событий Пери не ожидала. Теперь, когда она узнала, что семинар для нее недостижим, ее желание попасть туда только усилилось.

– Впрочем, – добавил Азур, заметив ее разочарование, – одному из студентов придется нас оставить. Так что, возможно, в скором времени у нас освободится место.

Пери просияла. Хотя охватившую ее радость тут же омрачил легкий укол вины, когда она догадалась, что профессор говорит, скорее всего, о ее новом знакомом, Трое.

– Это тот молодой человек, который…

– Да… злобный и агрессивный, – кивнул Азур. – Злобные и агрессивные люди не способны познать Бога.

Молчание, развернувшись, как свиток, повисло между ними. Азур устремил на Пери пронзительный взгляд:

– А теперь объясните мне, по какой причине вы хотите посещать этот семинар?

– В моей семье вера – это камень преткновения. Мой отец…

– Ваших родителей здесь нет. Я спрашиваю вас.

– Ну, у меня всегда было неоднозначное отношение к вере, и этот вопрос всегда волновал меня. Мне необходимо внести ясность в собственные мысли.

– Пытливый ум – это счастливый дар, а неуверенность – великое благо, – заявил Азур, повторяя изречение, высказанное во время публичной дискуссии. – Что касается вашего стремления внести ясность в собственные мысли… Полагаю, худшего помощника, чем я, вы не нашли бы во всем Оксфорде.

Из сада донеслось птичье щебетанье. Может, это распевает щегол, подумала Пери, вновь обретший свободу, чреватую испытаниями и опасностями, но все же такую желанную. Задумавшись, она не заметила, как профессор протянул руку и достал с горы книг на столе ее томик стихов.

– Ага! Что это у нас тут? Надо же, – протянул Азур, – старинное издание «Рубаи»! Откуда оно здесь?

Прежде чем Пери успела ответить, он открыл книгу и обнаружил внутри ее резюме.

– О, это просто… – смутилась Пери.

Профессор пробежал глазами плод фантазии Ширин. Лицо его попеременно выражало то недоверие, то удовольствие.

– Весьма любопытно. Значит, вы ухаживали за осьминогом? – (Пери молчала, словно окаменев.) – Удивительные создания, – продолжал Азур, – и чрезвычайно умные. Примерно две трети нервных клеток у них находится на щупальцах. Впрочем, вы это, конечно, знаете. – (Ей оставалось лишь кивнуть в знак согласия.) – Получается, щупальца осьминогов обладают собственным умом? – спросил Азур, но, к ее облегчению, не стал дожидаться ответа. – В течение долгого времени люди были уверены, что интеллект животного находится в прямой зависимости от величины его мозга. Следствием подобного подхода является дискриминация по половому признаку, ведь мозг мужчины больше, чем мозг женщины. А потом наши замечательные осьминоги разбили этот миф своими щупальцами. Их, кстати, всего шесть, а не восемь. Правда, есть еще две ноги. Возможно, на следующей ступени эволюции все высокоразвитые существа вместо единого увесистого мозга будут обладать целой мозговой сетью!

Пери вдруг ощутила, как по телу пробежала легкая дрожь наслаждения. Неужели это его голос так действует на нее? – с удивлением подумала она.

– Если учесть, что осьминоги с возрастом становятся только умнее, их с полным правом можно назвать самыми совершенными созданиями на земле. А вот Аристотель, величайший из всех философов, считал их глупыми тварями. Любопытно, что бы осьминоги сказали об Аристотеле?

Пери охватило странное чувство: ей казалось, что разговор идет вовсе не об Аристотеле и осьминогах, а о профессоре Азуре и о ней самой.

– Наверное, они сказали бы, что Аристотель ошибается или относится к ним предвзято, – улыбнулась она. – Он заранее был уверен, что в осьминогах не может быть ничего интересного. Поэтому ему не удалось разглядеть, что на самом деле они настоящее чудо.

Губы профессора тоже тронула улыбка.

– Вы правы… Пери, – произнес он, взглянув в резюме. – Этот мир полон загадок, и осьминоги лишь одна из них. А самая главная тайна, в которую людям необходимо проникнуть, – Бог.

– Но Бог и осьминог – совсем не одно и то же, – пожала плечами Пери. – В осьминогов нам не надо верить, мы точно знаем, что они существуют. Бог – совсем другое дело. Мы даже до сих пор сомневаемся, есть Он или нет.

Азур слегка нахмурился:

– Мой семинар не имеет никакого отношения к вере. Мы стремимся познать, а не поверить.

Голос его был полон задумчивости и решимости одновременно. Наверное, именно таким тоном он разговаривает с самим собой, работая по ночам или прогуливаясь свежим росистым утром, подумала она.

– На мой семинар приходят люди, стремящиеся к познанию. Люди разных убеждений и взглядов, которых объединяет одно – взыскующий дух. Всем участникам необходимо много читать и заниматься собственными изысканиями. А во что вы верите и верите ли хоть во что-нибудь, меня совершенно не касается. Среди своих студентов я признаю только один грех – лень.

– А можно взглянуть на программу… – осторожно спросила Пери.

– О, эта программа занятий, наша главная святыня! – проворчал Азур. – Академические круги питают отвращение ко всякого рода импровизации! Весь курс должен быть расписан шаг за шагом, за месяц вперед студенты обязаны знать, что и в какую неделю им читать, иначе они собьются с толку!

С этими словами он открыл ящик стола, достал какой-то листок, вложил в «Рубаи» и протянул Пери:

– Вот, если это вам так необходимо!

Резюме он оставил у себя.

– Спасибо, – сказала Пери, хотя и подозревала, что программа, которую он ей дал, в той же степени соответствует истинному положению вещей, что и ее резюме.

– Прежде чем вы уйдете, хочу вас предупредить: всякий, кто приступает к изучению Бога, существенно усложняет свою жизнь, – заметил Азур. – Впрочем, вы производите впечатление человека, который любит искать трудности на собственную голову.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что для моего семинара это плюс. Взыскующий дух, неуверенность во всем и готовность к новым трудностям – вот триада, необходимая для честного познания Бога!

Не зная, следует ли понимать слова профессора как разрешение посещать семинар, Пери улыбнулась и выскользнула за дверь. Пересекая внутренний двор, она оглянулась на здание, пытаясь найти окно, через которое выпорхнул щегол. Ей показалось, что за одним из окон мелькнул силуэт Азура. Мелькнул и тут же исчез, как мысль, не успевшая оформиться. Но возможно, это была всего лишь игра ее воображения.

Священная программа

Познание разума Бога / Бога разума

(Почетный факультет философии и теологии)

Четверг: с 14:00 до 16:30

Лекционный зал на Мертон-стрит

Описание семинара

В ходе еженедельных занятий мы будем искать ответы на вопросы, которые задает себе огромное количество людей, живущих на земле. В ходе дискуссий, свободных от каких-либо проявлений слепого фанатизма и догматизма, мы надеемся обрести интеллектуальные орудия, которые сделают процесс познания более эффективным. Студентам придется много читать, исследовать, размышлять, а кроме того, уважать мнения, которые они не разделяют.

Этот семинар НЕ стремится сделать своих участников приверженцами какой-либо религии и НЕ придерживается какой-либо определенной системы взглядов. Последователи иудаизма, индуизма, буддизма, зороастризма, даосизма, христианства, мусульманства, учения мормонов, агностицизма, атеисты, а также создатели собственных культов и вероучений имеют в семинаре равные права. Во время дискуссии мы усаживаемся в круг; таким образом, каждый участник равноудален от центра.

Цели семинара

1. Способствовать распространению знания, мудрости, понимания и сочувствия, в особенности в вопросах, имеющих отношение к Богу.

2. Найти ответы на широкий спектр вопросов, наиболее важных для нашей эпохи.

3. Помочь студентам обрести навыки свободного и критического мышления, необходимые не только при обращении к философским и теологическим темам, но и во всех прочих сферах, таких как психология, социология, политика и международные отношения.

4. Найти подход к вечным дилеммам, свободный от механического повторения, фанатизма, невежества и боязни кого-либо обидеть.

5. Короче говоря, ломать привычные рамки и нарушать все запреты и границы…

Материалы семинара

Для каждого студента будет составлен индивидуальный список литературы, с учетом вашей нацеленности, вашего усердия и научных предпочтений. Будьте готовы к работе с материалами, которые входят в противоречие с вашими убеждениями (так, студентам-атеистам будет предложено прокомментировать книги религиозных авторов, а студентам-теистам – напротив, атеистические труды).

Чего следует ожидать от этого семинара

Так как нашим главным предметом изучения является Бог, наш курс не имеет ни начала, ни завершения. Студенты сами должны решить, как далеко они хотят продвинуться по этому пути. Как правило, наши участники разделяются на несколько категорий:

А. Журавли. Те, кто, не удовлетворившись полетом на средней высоте, хочет воспарить над всеми, включая преподавателей. Они без конца спрашивают, что им еще прочесть, фонтанируют вопросами, рвутся в интеллектуальные битвы и готовы покорить любые вершины познания.

В. Совы. Не так амбициозны, как журавли, зато имеют склонность к созерцательному мышлению. Вместо того чтобы глотать книги том за томом, они предпочитают углубиться в изучение какой-либо одной проблемы. Всё на свете они склонны подвергать сомнению: точку зрения, высказанную в книгах, точку зрения других студентов и руководителя семинара и даже собственную точку зрения. Их вклад в нашу работу поистине неоценим.

С. Стрижи. Уступая журавлям по части жажды знаний и совам по части дотошности, стрижи тем не менее способны совершать перелеты на длинные дистанции. Они продолжают читать и размышлять о познаваемом нами предмете не только после окончания нашего курса, но и после окончания университета.

D. Малиновки. Удовлетворяются минимумом и пекутся больше об оценках, которые получат по окончании курса, чем об интеллектуальных свершениях. К тому же малиновки, вследствие врожденной умственной робости, крайне неохотно выходят за пределы поверхностного уровня мышления, что, по всей вероятности, делает их участие в семинаре не слишком для них полезным.

Правила семинара

У нас приветствуются абсолютно все идеи, родившиеся в результате непредвзятых рассуждений и исследований и представленные достаточно убедительно. Приносить еду и есть во время семинара не запрещается. Более того, к еде (в разумных пределах) и напиткам (за исключением алкогольных, ибо нам нужен трезвый ум) мы относимся одобрительно, и не только потому, что они повышают настроение и облегчают умственные усилия. Трудно питать враждебность к человеку, с которым ты разделяешь пищу. Следовательно, преломи хлеб свой со своим противником.

Грубость, насмешки, издевательские и неприязненные замечания по отношению к участникам семинара (равно как и к руководителю, не лишним будет заметить) находятся под строжайшим запретом. Обижаться также не допускается. Став участником нашего семинара, вы признаете, что свобода слова имеет для вас главенствующее значение даже в том случае, если она задевает ваши личные чувства. Свободная дискуссия может возникнуть исключительно при условии, если каждый из нас способен терпеливо выслушать мнение, противоречащее его собственному. Конечно, все мы люди, а людям свойственно обижаться. НЕ забывайте слова одного мудрого человека: «Если тебя раздражает любое трение, как ты отполируешь свое зеркало?»[18]

Если вы полагаете, что уже знаете о Боге всё, что вам необходимо знать, и не стремитесь наполнить свой мозг новыми знаниями, с вашей стороны будет чрезвычайно любезно избавить семинар от своего присутствия и, как говорил Диоген, «не заслонять мне свет». Время, и мое, и ваше, – великая ценность. Этот семинар предназначен для Ищущих. Для тех, кто «каждое утро хочет все начать сначала»[19]. Если все это кажется вам обременительным, помните: «Учение является высшей деятельностью, доступной человеческому существу, ибо учение – это путь к пониманию, а понимание – это путь к свободе»[20].

Маркетинговая стратегия

Стамбул, 2016 год

Две горничные – в одинаковых черных платьях и крахмальных белых передниках, с одинаково приветливым выражением, застывшим на лицах, – внесли хрустальные блюда с шоколадными трюфелями.

– Это должен попробовать каждый! Плод моего упорного труда! – провозгласила хозяйка дома.

Об этой истории в свое время можно было прочесть в газетах. Супруг хозяйки купил обанкротившуюся шоколадную фабрику и подарил ее жене на годовщину свадьбы. С тех пор она отвечала и за производство, и за маркетинг. Первым делом она переименовала фабрику, назвав ее на французский манер «Atelier», и наладила выпуск шоколадных наборов «Les Bonbons du harem». Турецкие покупатели были не в состоянии произнести это название, но налета французского шика оказалось достаточно, чтобы продукция фабрики пользовалась бешеным спросом.

– Попробуйте хотя бы одну конфетку! – настаивала хозяйка. – Только смотрите, не проглотите языки!

Гости с любопытством разглядывали трюфели, разложенные на крохотных салфеточках из кружевной бумаги.

– Мы назвали их в честь городов Европы, – сообщила хозяйка. – Те, что с малиновой начинкой, называются «Амстердам». Те, что с марципаном, – «Мадрид». «Берлин» – с имбирем и пивом. «Лондон», естественно, с выдержанным виски. Когда речь идет об ингредиентах, мы не останавливаемся перед затратами.

– Кто бы сомневался! – в комическом отчаянии простонал ее муж. – Она впрыскивает в эти конфеты виски восемнадцатилетней выдержки и скоро пустит меня по миру!

Гости расхохотались.

– Раньше я была всего-навсего женой бизнесмена, а теперь с полным правом могу называть себя бизнес-леди! – заявила хозяйка, даже не взглянув в сторону мужа.

Послышались одобрительные возгласы.

– Трюфели с вишневым ликером получили название «Венеция», – с энтузиазмом продолжала гордая бизнес-леди. – «Милан» мы начиняем ликером амаретто, «Цюрих» – коньяком и маракуйей. Ну а «Париж», разумеется, шампанским!

– Расскажи о своей маркетинговой стратегии, – посоветовал ей муж.

– Мы выпускаем продукцию и для выпивох, и для трезвенников, – с готовностью сообщила хозяйка. – Коробки почти одинаковые, а конфеты разные. В Европу и Россию мы экспортируем трюфели, начиненные алкоголем. В страны Ближнего Востока – с безалкогольными начинками. Разумно, не правда ли?

– А халяльные конфеты тоже названы в честь городов? – осведомился журналист.

– Разумеется! – Хозяйка указала на второе хрустальное блюдо. – Вот «Медина» – они с финиками. «Дубай» – с кокосовым кремом. «Аман» – с карамелью и орехами. «Исфахан» – с розовой водой.

– А Стамбул у вас есть? – спросила Пери.

– Ой, ну конечно! – воскликнула хозяйка. – Как же мы про него забыли? «Стамбул» воплощает контрасты. Он начинен ванильным кремом и молотым черным перцем.

Пока гости болтали и смаковали трюфели, горничные начали сервировать стол для горячих напитков. Большинство дам отдало предпочтение черному или ромашковому чаю, мужчины выбрали кофе – эспрессо или американо. Кофе по-турецки попросил лишь директор американского хедж-фонда, судя по всему решивший не отступать от своей привычки в каждой новой стране узнавать как можно больше о местном колорите. То, что сами турки делали вид, что находятся вовсе не в Турции, его не смущало.

– Кто-нибудь может потом погадать мне по кофейной гуще? – спросил американец, как видно полагавший, что подобные гадания являются неотъемлемой частью национальной традиции.

– Не волнуйтесь! – ответила хозяйка по-английски. – Вам не придется сохранять гущу. С минуты на минуту здесь будет ясновидящий!

– Не могу дождаться! – вздохнула подруга журналиста. – Мне просто необходимо поговорить с ним наедине!

Пери огляделась по сторонам. Все эти женщины жили в вечном страхе перед Богом, мужем, разводом, бедностью, террористами, толпой, позором, безумием. В их роскошных домах царила безупречная чистота, а в их головах никогда не возникало даже мысли о какой-то другой жизни. С малых лет они овладели искусством подольщаться к отцам, а выйдя замуж, достигли таких же высот в искусстве подольщаться к мужьям. Те, кто был замужем давно, высказывали свое мнение чуть громче и смелее, но никогда не переступали невидимой черты.

Себя Пери к их числу не относила. Она никогда не боялась отца, никогда не боялась мужа, Бога она тоже старалась не бояться, хотя ее отношения с Ним и были чрезвычайно противоречивы. Снедавшие ее тревоги имели совсем иную природу. Она боялась себя. Боялась темноты, жившей в ее собственной душе.

– Нет уж, мы не позволим этому экстрасенсу уединяться с хорошенькими женщинами! – заявил хозяин и добавил, уже вполголоса, скабрезную шутку, которую мужчины встретили оглушительным хохотом, а женщины предпочли не услышать.

Пери вспомнила, с какой легкостью сыпала непечатными выражениями Ширин; при этом она всегда взмахивала руками, словно отгоняя надоедливую муху. Сама Пери за все время в Оксфорде выругалась только однажды, когда профессор Азур вывел ее из душевного равновесия настолько, что она позволила себе произнести грубое слово в его адрес. От любви до ненависти, как известно, один шаг.

Здесь, в этой стране, женщины разделялись на две категории: те, кто сквернословит при каждом удобном случае, наплевав на приличия (крохотное меньшинство), и те, кто не позволит себе ругани ни при каких обстоятельствах (большинство). Разумеется, все представительницы среднего класса, собравшиеся за этим столом, принадлежали ко второй группе. Если они и ругались, то лишь когда говорили на английском, французском или немецком, причем делали это без всякого стеснения. Почему-то в этом случае они, словно дамы, пришедшие на маскарад в карнавальных масках и костюмах, вмиг утрачивали всю свою осторожность, считая, что все непристойности, произнесенные на иностранном языке, звучат уже не так грубо и обидно, как на их родном.

А вот мужчины сквернословили совершенно открыто, причем делали это когда заблагорассудится и отнюдь не только в приступе гнева. Брань объединяла людей не по классовому, а по половому признаку, помогая мужчинам утверждать свою мужественность.

– Кстати, у нас есть конфеты, которым я пока не придумала названия, – вернулась к своей излюбленной теме хозяйка дома. – Например, с вишней и цедрой лимона. Сегодня, Периким, вы подали мне замечательную идею. Я назову их «Оксфорд»!

С этими словами бизнес-леди встала и подошла к блюдам с трюфелями.

– Ага, вот она! – Изящно согнув мизинец, она подвинула шоколадный шарик ближе к Пери. – Попробуйте!

Ощущая, что все взгляды обращены на нее, Пери отправила трюфель в рот. Поначалу она ощутила лишь сладость, которую мгновение спустя вытеснил терпкий вкус лимона, скрытого под шоколадной оболочкой. В этом вкусе было нечто соблазнительное и одновременно обманчивое – в точности как в семинарах профессора Азура.

Смертельный поцелуй

Оксфорд, 2001 год

Пери решила не ездить в Стамбул на пасхальные каникулы. Она все еще не могла привыкнуть к тому, что академический год разделяется в Англии на три триместра. Длительные перерывы в занятиях выбивали ее из колеи. И не только потому, что, в отличие от большинства студентов, она не могла себе позволить частые поездки домой. Будучи по натуре человеком замкнутым и не слишком легким на подъем, она сторонилась шумных компаний и не искала развлечений. Во время каникул она особенно остро ощущала, как велика пропасть, отделяющая ее от остальных. Пока все вокруг посещали лекции и писали рефераты, Пери не выбивалась из общего потока; когда же наступало время отдыхать и веселиться, она не представляла, чем его заполнить.

Тем не менее на пасхальной неделе она получила неожиданное приглашение. К Моне, которая на каникулах тоже осталась в Оксфорде и, как всегда, занималась решением разного рода социальных вопросов, приехали две кузины из Америки. Они собирались все вместе отправиться в Уэльс, снять коттедж где-нибудь в глуши и насладиться жизнью на лоне природы.

– Почему бы тебе не присоединиться к нам? – предложила Мона. – Подышишь свежим воздухом. Тебе это тоже не помешает.

Пери решила принять приглашение. Собираясь в дорогу, она набрала в чемодан кучу книг, и две из них – профессора Азура. Конечно, для недельной поездки такой запас казался великоват, но она надеялась, что времени для чтения у нее будет достаточно. Мона и ее кузины вряд ли станут излишне навязывать ей свое общество. Возможность быть вместе с людьми, оставаясь при этом в одиночестве, вполне устраивала Пери.

Первым, что поразило ее в Уэльсе, были дорожные знаки на двух языках: валлийском и английском. До сих пор ей даже в голову не приходило, что в одной стране может быть несколько официальных языков. В Турции она никогда не видела вывесок и объявлений и по-турецки, и по-курдски. Удивление ее было так велико, что всякий раз, видя новый знак, она останавливалась и фотографировала его.

– Ты с ума сошла! – смеялась Мона. – Такая красота кругом! Пейзажи просто потрясающие, а ты снимаешь какие-то дорожные знаки.

Виды и в самом деле были изумительные. На сочных зеленых лугах, усеянных яркими пятнами колокольчиков, горицвета и вереска, мирно паслись овцы с маленькими ягнятами. Арендованный ими коттедж оказался крошечным деревянным домиком, выкрашенным белой краской, и находился в западной части долины. Утром он утопал в солнечных лучах, днем здесь царила атмосфера покоя и умиротворенности. Вдали, извиваясь среди холмов, посверкивала серебряной нитью река Уай.

Пери здесь нравилось всё: чугунная плита, низкие потолки, каменный пол, сложенные во дворе поленья, даже ледяной холодок простыней, которые каждый вечер надо было долго согревать теплом своего тела. Они с Моной заняли одну комнату, кузины поселились в другой. Хотя ближайшая деревня находилась в миле от их коттеджа, дел оказалось так много, что времени для чтения у Пери почти не оставалось. Она, дитя города, с наслаждением наблюдала за жизнью природы, восхищалась маленькими чудесами, которые постоянно происходили вокруг, и все глубже осознавала их великое значение. Иногда она воображала, что какая-нибудь глобальная катастрофа – например, атомный взрыв – уничтожила весь мир и они, четыре девушки, – единственные, кто остался в живых. При мысли, что до конца дней ей пришлось бы жить вот так, на краю света, вдали от цивилизации, она не испытывала ни ужаса, ни отчаяния.

В один из вечеров, уже лежа в постели, Пери смотрела, как Мона молится, обратившись лицом в сторону Мекки. О религии они не заговаривали ни разу, старательно избегая этой темы. Окажись здесь Ширин, она, разумеется, не была бы столь сдержанна.

Когда Мона погасила свет, в наступившей тишине вдруг раздался голос Пери.

– Когда я была маленькой, меня укусила пчела. – Она говорила так медленно, словно перебирала в уме уже основательно подзабытые воспоминания. – В губу. Весь рот распух, как шар. Папа тогда сказал, что пчела обезумела от любви… от любви ко мне. Сказал, она хотела меня поцеловать. Меня всегда занимал вопрос: знают ли пчелы о том, что умрут, использовав свое жало? Неужели знают и все равно пускают его в ход? Это похоже на самоубийство.

Мона повернулась на бок, чтобы лучше ее видеть. В лунном свете, льющемся из окна, она напоминала статую.

– Пчелы не сознают, что делают, – сказала она. – Сознание даровано только людям. Таков порядок вещей, установленный Аллахом. Поэтому мы, люди, несем ответственность за свои поступки.

– Но ведь пчелы не хотят умирать, – возразила Пери. – Как и все живые существа, они наделены инстинктом самосохранения. И все же они жалят и умирают. Это несправедливо. Я хочу сказать, они ведь должны знать, что расплатятся за укус жизнью. Знаешь, о чем я часто думаю? Это на первый взгляд кажется, что в природе все устроено разумно и гармонично. А на самом деле природа очень жестока.

– Запомни, не ты правишь этим миром, – вздохнула Мона. – Им правит Аллах. Он отвечает за все, не ты. Доверься Ему.

Но как могла она доверять мироустройству, в котором пчелы обречены платить за любовь смертью? Если таков божественный порядок вещей, почему люди называют его справедливым и священным? Пери почувствовала, как ее бьет дрожь, и натянула одеяло до подбородка.

Этой ночью она спала беспокойно, вскрикивала и бормотала по-турецки слова, напоминавшие гудение бесчисленных пчел.

Кузины, разбуженные шумом, принялись шептаться и хихикать в своей комнате. Мона села на кровати и начала молиться, прося Аллаха прогнать демонов, досаждавших ее подруге. На следующее утро девушки вернулись в Оксфорд. Впоследствии Мона и Пери с удовольствием вспоминали о той поездке, хотя каждая ощущала, что каникулы не были такими беззаботными, как это могло показаться со стороны.

Чистая страница

Стамбул, лето 2001 года

Когда закончился ее первый год в Оксфорде, Пери уехала на каникулы домой. Мать при любом удобном случае как бы между прочим упоминала о том или ином молодом человеке, каждый раз используя один и тот же набор характеристик. Для Сельмы пребывание Пери в университете не было ни прологом к ее будущей карьере, ни прекрасной возможностью открыть ресурсы ее ума, а всего лишь короткой остановкой перед замужеством. За последний месяц Сельма совершила паломничество к семи гробницам и у каждой зажигала свечи и завязывала шелковые лоскутки, моля ниспослать дочери хорошего мужа.

– Пока тебя не было, у нас появились новые соседи. Очень достойная семья, – сообщила Сельма, очищая от стручков бобы, которые собиралась приготовить на обед. – У них, кстати, есть сын. На редкость приятный молодой человек, умный, симпатичный…

– Ты хочешь сказать, он вполне подходит мне в мужья, – перебила Пери.

Накручивая волосы на палец, она вдруг заметила, что одна из прядей намного короче остальных. При мысли о том, что мать отрезала у нее локон и унесла на какой-нибудь жертвенный алтарь, где его сожгут вместе с другими приношениями, ее затошнило.

– Оставь девочку в покое, женщина, – подал голос Менсур. – Не сбивай ее с толку. Учение – вот что сейчас для нее важнее всего. Она должна получить диплом, а не мужа.

– А вот у этого молодого человека уже есть диплом, – не унималась Сельма. – Он окончил университет. Они могут обручиться сейчас, а поженятся потом. Разве помолвка помешает ее учебе?

– О какой помолвке ты говоришь? – спросила Пери. – И вообще, я еще слишком молода.

– Ты вся в отца! – буркнула Сельма и, обиженно отвернувшись от мужа и дочери, вновь занялась бобами.

Тема была на время отложена, но отнюдь не закрыта.

* * *

В начале сентября, свежим нежарким днем, Пери отправилась по магазинам. До возвращения в Оксфорд нужно было еще купить плащ, новую пару кроссовок и рюкзак. Выйдя из автобуса неподалеку от площади Таксим, она увидела толпу, стоявшую на тротуаре. Через раскрытые настежь окна чайной, очень любимой стамбульскими студентами, все смотрели включенный внутри телевизор. Оранжевые солнечные блики играли на встревоженных и растерянных лицах.

Широкоплечий мужчина, прижав руку ко лбу, сдвинул брови, девушка с собранными в хвост волосами, казалось, оцепенела от испуга. Пери пробилась сквозь толпу, чтобы тоже взглянуть на экран.

Охваченный пламенем небоскреб на фоне яркого, до боли в глазах, неба. Кадры повторялись вновь и вновь и каждый раз казались все менее реальными. От горящего здания поднимались клубы черного дыма. В воздухе бесцельно кружились листы бумаги. Какой-то темный предмет, словно пущенный из пращи, полетел вниз, за ним последовал другой. Пери похолодела, осознав, что это люди, устремившиеся навстречу своей смерти.

– Американцы… – пробормотал мужчина, стоявший рядом с ней. – Вот что бывает с теми, кто вмешивается в чужие дела.

– Думали, что правят миром? – заявила какая-то женщина и покачала головой так, что ее серьги с подвесками зазвенели. – Пусть теперь знают, что они такие же смертные, как все мы.

Пери встретилась глазами с девушкой. На мгновение ей показалось, что их объединяет общая печаль и сознание ужаса этой катастрофы. Но девушка торопливо отвела глаза, явно не желая разделять ее чувства. Не в силах больше слышать комментарии зрителей, Пери побрела прочь. Голова у нее разрывалась от вопросов. Со всех сторон доносились возбужденные голоса. В тот день все превратились в пророков и прорицателей. Стамбул напоминал гудящий пчелиный улей.

Надо позвонить Ширин, сказала себе Пери, чувствуя, что ей просто необходимо услышать сейчас спокойный и невозмутимый голос подруги. Она зашла в ближайшую телефонную кабину. К счастью, Ширин сразу же ответила:

– Привет, Пери. Ну и дела творятся в этом гребаном мире! Интересное время нам досталось, ничего не скажешь!

– Какой кошмар, – пробормотала Пери. – Я даже не знаю, что сказать.

– Убийство невинных – вот что! – Ширин почти кричала. – И все потому, что какие-то психопаты вообразили, что обеспечат себе местечко в раю, угробив как можно больше людей во имя Бога. Дальше будет только хуже, вот увидишь. Теперь всех мусульман станут считать убийцами. Количество невинных жертв с обеих сторон будет расти и расти.

Пери заметила, что кто-то прилепил шарик жвачки к стеклу телефонной будки. Ничтожное преступление, пронеслось у нее в голове. Но разве большое зло не начинается с малого?

– Ужасная жестокость. Все это так страшно. Что же теперь будет? – спросила она.

– Ну, наверняка все кому не лень начнут это обсуждать. Месяцы будут обсуждать, если не годы. Журналисты, эксперты всякие, ученые. Хотя что тут обсуждать? Всякому ясно: религия порождает нетерпимость, нетерпимость порождает ненависть, а ненависть – насилие. И точка.

– Но ведь это несправедливо! – воскликнула Пери. – Многие верующие стремятся жить так, чтобы никому не навредить. Нет, религия тут ни при чем. Это зло в чистом виде.

– Знаешь что, Мышка, я не хочу с тобой спорить. Сейчас я чувствую такую же растерянность, как и ты. Надо срочно поговорить с Азуром, а то я свихнусь.

Пери почувствовала, как сердце ее совершило кувырок.

– Ты хочешь с ним встретиться? Но ведь триместр еще не начался.

– Ну и что с того? Завтра я возвращаюсь в Оксфорд. Я знаю, он там. Поменяй билет и тоже возвращайся пораньше.

– Попробую, – сказала Пери.

Она прекрасно знала, что покупать билет за день до отлета ей не по карману, но не сочла нужным говорить об этом Ширин.

Вернувшись домой, Пери обнаружила, что отец и мать сидят перед телевизором и смотрят те же шокирующие кадры, которые продолжали транслировать все каналы. Оба были растеряны не меньше, чем она сама.

– Этот мир оказался во власти фанатиков, – сказал Менсур.

Сегодня он начал прикладываться к бутылке раньше, чем обычно, и, судя по всему, уже успел изрядно набраться. Потому что впервые засомневался, стоит ли дочери возвращаться в Оксфорд.

– Может, нам не надо было отправлять тебя за границу в это неспокойное время, – пробормотал он. – Не думал, что когда-нибудь скажу такое, но, возможно, на Западе сейчас стало опаснее, чем на Востоке.

– Восток, Запад – какая разница! – всплеснула руками Сельма. – У каждого свой кисмет[21], от него не уйдешь! Если Аллах сделал на твоем лбу надпись невидимыми чернилами, смерть отыщет тебя даже в Китае!

Услышав это, Менсур схватил шариковую ручку, которой заполнял кроссворды, и дрожащей рукой вывел у себя на лбу цифру 100.

– Что это ты делаешь? – спросила Сельма.

– Меняю свою судьбу! Я намерен жить до ста лет.

Пери не стала ждать, что ответит на это Сельма. На душе у нее было слишком тяжело, чтобы присутствовать при очередной ссоре родителей. Охваченная щемящим чувством одиночества, она пошла в свою комнату и достала заветный дневник. Но, увы, ей не удалось сколько-нибудь связно выразить обуревавшие ее мысли. Нет, только не сегодня, решила Пери. Слишком много вопросов, на которые она не может найти ответа. О вере и о Боге – том Боге, который допускает подобные злодеяния и в то же время ждет от людей покорности. Она смотрела на чистую страницу. Интересно, что Азур скажет Ширин, когда они встретятся? Как бы ей хотелось незаметно, как тот щегол, проникнуть в его кабинет, затаиться и послушать их разговор. Ей тоже было о чем спросить профессора. Наверное, Ширин не зря так настаивала, чтобы Пери записалась на семинар, посвященный Богу. Вряд ли ей открылись бы там какие-то новые истины о высшем существе, правящем этим миром, но то чувство мучительной неопределенности, которое не давало ей покоя, возможно, наконец обрело бы смысл.

Закрыв записную книжку, Пери сделала то, в чем никогда бы никому не призналась. Она стала молиться обо всех людях, погибших в башнях-близнецах. Она молилась об их семьях, о тех, кого они любили, и о тех, кто любил их. Прежде чем завершить молитву, она обратилась к Богу с просьбой помочь ей попасть на семинар профессора Азура, потому что ей просто необходимо узнать о Нем как можно больше и осмыслить наконец тот хаос, что царил в ее голове, да и вокруг тоже.

Круг

Оксфорд, 2001 год

В первую неделю осеннего триместра, утром – тихим, как гладь деревенского пруда, Пери готовилась к первому занятию семинара «Познание разума Бога/Бога разума». Несколько дней назад она обнаружила в своей ячейке для писем конверт, в котором оказалась записка не от кого иного, как от профессора Азура. Несколько неровных строк, явно написанных в спешке, гласили:

Дорогая мисс Налбантоглу!

Если вы по-прежнему полны желания посещать мой семинар, наша первая встреча состоится в ближайший четверг в 14:00. Если хотите, приносите с собой янтарь. И умоляю, никаких извинений!

Осьминог ждет.

Э. З. Азур

Все эти дни Пери, уже приступившая не только к учебе, но и к работе в книжном магазине, была так занята, что у нее не оставалось времени на переживания. И лишь теперь, уже подходя к лекционному залу с крепко прижатым к груди блокнотом, она с удивлением поняла, что не на шутку волнуется.

* * *

Входя в зал, Пери мысленно пересчитала студентов: пять парней, пять девушек. С изумлением она заметила Мону, которая тоже явно не ожидала такой встречи.

Глядя на лица других участников семинара, ловя их робкие улыбки и отмечая, как они рассаживаются на значительном расстоянии друг от друга, Пери с облегчением поняла, что волнуется здесь не только она. Одни задумчиво молчали, другие шепотом переговаривались или перечитывали программу семинара – скорее всего, уже в сотый раз. Какой-то молодой человек, опустив голову на скрещенные руки, похоже, задремал.

Пери выбрала стул у окна и принялась смотреть на старый раскидистый дуб, его увядающие листья отливали золотом и багрянцем. Ей хотелось в туалет, но она боялась опоздать к началу семинара и не выходила. Небо затянуло тучами, и хотя день был в разгаре, казалось, что сгущаются сумерки.

Ровно в два часа дверь распахнулась, и в зал стремительно вошел профессор Азур в темно-синем вельветовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях. Его белоснежная рубашка была безукоризненно выглажена, однако галстук он повязал довольно небрежно, как будто считал это занятие скучным. Волосы его были в полном беспорядке, словно их разметал сильный ветер или он сам наспех взъерошил их пальцами. В руках Азур держал стопку бумаги, большую коробку карандашей и какой-то предмет, похожий на песочные часы.

Быстро подойдя к столу, он положил на него бумагу и карандаши, а песочные часы поставил на кафедру, предварительно перевернув их. Песчинки тонкой струйкой посыпались из верхней колбы в нижнюю, словно крохотные пилигримы, отправившиеся в паломничество. Высокий и худощавый, профессор прошел к лекционной доске и произнес громко и энергично, мгновенно разогнав витавшую в аудитории сонную атмосферу:

– Привет всем! Шалом алейхем! Ас-саляму алейкум! Мир вам! Намасте! Джай Джинендра! Сат Нам! Сат Шри Аккал! Если кому-то интересно, я произнес эти приветствия в абсолютно произвольном порядке, – добавил он. – Никаких предпочтений здесь нет и быть не может!

– Алоха! – ответил кто-то.

Остальные последовали его примеру, выкрикивая приветствия и улыбаясь.

– Отлично! – потер руки профессор Азур. – Вижу, вам всем не занимать отвязности! Это всегда многообещающий признак, а вот что именно он обещает, мы скоро увидим.

Глаза его за стеклами очков в черепаховой оправе сверкали, как бусины из полированного морского стекла. От него исходили волны радостного возбуждения, как от путешественника, который наконец вернулся из дальних странствий по чужим краям и оказался среди друзей. Он поздравил всех с тем, что у них хватило отваги и дерзости прийти на первое занятие, и, подмигнув, добавил, что надеется видеть их в том же составе до окончания семинара. По легкой улыбке на губах было трудно определить, шутит он или говорит серьезно.

– Как вы, наверное, уже заметили, вас здесь одиннадцать. Десять – число слишком совершенное, а любое совершенство наводит скуку. – Азур окинул взглядом сидевших перед ним студентов и прищелкнул языком. – Так, вижу, необходимо внести кое-какие изменения. Вы уселись так далеко друг от друга, словно боитесь заразиться гриппом! Леди и джентльмены, не сочтите за труд, встаньте!

Растерянные и удивленные, студенты поднялись со своих мест.

– Похвальное послушание. Говорят, в глазах Господа послушание – это первейшая добродетель. А теперь, прошу вас, поставьте стулья в круг – это наиболее подходящая форма для разговора о Боге.

Пока студенты переставляли стулья, Азур объяснил, что, обсуждая разные темы, следует усаживаться по-разному. О политике удобнее всего говорить, разместившись как попало, для бесед о социологии необходимо поставить стулья аккуратным треугольником, о статистике – четырехугольником, а о международных отношениях – параллелограммом. Но о Боге можно говорить, только усевшись в круг – так, чтобы каждый был равноудален от центра и мог смотреть в глаза всем остальным.

– Надеюсь, приходя на наши встречи, вы всегда будете садиться именно так.

На выполнение задания ушло несколько минут, но когда скрип стульев и шарканье ног наконец стихли, составленная ими фигура больше напоминала выжатый лимон, чем правильный круг. Тем не менее профессор Азур поблагодарил всех и попросил каждого представиться, сказать несколько слов о себе, а главное, о том, почему его интересует именно Бог.

– Я хочу понять, почему вы пришли сюда, вместо того чтобы веселиться и развлекаться, как это свойственно вашему возрасту, – заметил он.

Первой заговорила Мона. Она сказала, что после трагедии одиннадцатого сентября ее очень тревожит отношение к исламу на Западе. Она по-прежнему верит всем сердцем и гордится тем, что она мусульманка, заявила Мона, тщательно подбирая слова. Но предубеждение, с которым теперь ей приходится сталкиваться каждый день, не может не расстраивать ее.

– Люди, которые не имеют об исламе даже отдаленного понятия, выносят самые дикие суждения о моей религии, моем пророке, моей вере, – вздохнула она и, слегка улыбнувшись, добавила: – И о моем хиджабе. – Мона призналась, что очень надеется принять участие в искренней дискуссии о природе Всевышнего. Ведь Он – создатель всего сущего, и, наверное, у Него были свои причины создавать всех людей такими разными. – Я уважаю инакомыслие и рассчитываю на уважение к своему мнению, – завершила Мона свое коротенькое выступление.

Парень, сидевший рядом с ней, догадавшись, что настал его черед говорить, расправил плечи и прочистил горло. Он сообщил, что его зовут Эд, что он вырос в семье ученых и к проблеме Бога подходит, сохраняя интеллектуальный нейтралитет и объективную осторожность. Он убежден, что наука и религия способны не только мирно сосуществовать, но и успешно взаимодействовать, но для этого религия должна избавиться от своей иррациональной составляющей, которая для многих и есть ее суть.

– Мой отец – иудей, мама – протестантка, оба не слишком религиозны, – сообщил он. – Меня, как и Мону, интересует: может ли религия объединять людей в современном мире, вместо того чтобы разделять их? Хотя, если говорить о моих личных взаимоотношениях с Богом, должен признать, что их не существует.

– Тогда зачем ты сюда пришел? – подал голос мускулистый блондин с веснушчатым лицом, вертевший в руках карандаш. – Я думал, на этот семинар записались только те, у кого достаточно сложные отношения с Богом.

Пери заметила, как Эд посмотрел на профессора Азура, который едва заметно кивнул ему в ответ. Их взгляды явно что-то означали, но она не могла понять, что именно.

– Обычно участники нашего семинара не только могут, но и должны комментировать выступления друг друга, – повернулся Азур к веснушчатому парню. – За исключением этого, самого первого этапа. Сейчас вы все как цыплята, которые едва начали проклевываться из яйца. Давайте подождем, пока каждый окончательно вылупится.

Следующей взяла слово Рошин, хорошенькая девушка, говорившая с заметным ирландским акцентом. У нее были большие карие глаза и темные шелковистые волосы, причем одна непослушная прядь все время падала ей на лицо. Рошин сообщила, что выросла в католической семье и каждое воскресенье всегда посещает мессу. В католическом сообществе Оксфорда ее окружают замечательные люди, однако ей хочется расширить свой кругозор.

– Я решила, этот семинар поможет мне узнать, как воспринимают Бога люди, которые… ну, скажем так, находятся вне моей зоны комфорта. И вот… – Она не договорила, словно рассчитывая, что остальные поймут все без слов.

– Наверное, теперь моя очередь, – сказал веснушчатый блондин. Карандаш, который он сжимал в пальцах, завертелся еще быстрее. – Меня зовут Кевин. Приехал из Фресно, Калифорния. Получаю стипендию Родса. – Кевин процитировал своего любимого писателя Эрнеста Хемингуэя, утверждавшего, что все мылящие люди являются атеистами, и заявил, что целиком и полностью разделяет это мнение. Всю свою сознательную жизнь он был убежденным атеистом. – Я не представляю, как можно верить во всю эту чушь о высшем промысле, жизни после смерти и так далее. Поэтому я здесь. Хочу понять, как вы совмещаете существование того, что вы называете Богом, с теорией эволюции и достижениями науки. Я готов выслушать любое мнение, но, честно говоря, побаиваюсь, что ваши бредни быстро выведут меня из терпения.

Кто-то усмехнулся, кто-то взглянул на парня с откровенным сожалением, но, помня предупреждение Азура, от комментариев все воздержались.

– Привет всем, – подал голос невысокий черноволосый студент. – Меня зовут Ави. Я член оксфордского общества движения Хабад. Несколько часов в неделю работаю в библиотеке иудаики, самой крупной еврейской библиотеке в Оксфорде. Наверное, не все из вас знают, что Оксфорд располагает богатейшим иудаистским наследием.

Ненависти, скопившейся в современном мире, вполне достаточно, чтобы развязать третью мировую войну, сказал Ави. Призраки прошлого настойчиво проникают в настоящее. Люди по-прежнему доказывают, что способны на самые отвратительные преступления против себе подобных. Вчера – холокост, сегодня – уничтожение башен-близнецов. Необходимость в открытом диалоге между религиями становится все более настоятельной. Богобоязненность – вот самая крепкая узда, способная удержать людей от ненависти и насилия. В современном мире Бог еще более необходим, чем в прежние времена.

Казалось, Ави мог бы говорить еще очень долго, но сидевшая рядом темноволосая девушка начала проявлять явные признаки нетерпения, вставляя короткие замечания. Когда настала ее очередь, она сообщила, что ее зовут Суджата и она англичанка индусского происхождения. Ее интересовали различия между западной и восточной философиями, а точнее, отметила она, ближневосточной, ведь все авраамические религии ведут свое происхождение из одного и того же региона, что позволяет даже человеку несведущему заметить, насколько они похожи.

Суджата сказала также, что, как индианка по крови, живет под девизом «Ты сам творец своей судьбы». Согласно ее убеждению, Бог не имеет никаких свойств и признаков. Конечно, она никого не хочет обидеть, но в авраамических религиях Бог слишком суров, неумолим и жесток.

– Я считаю, Бог – это и есть наш мир. А вы говорите: наш мир принадлежит Богу. Различие вроде бы и небольшое, однако смысл совсем иной.

Выразив надежду, что вопросы, занимающие ее, будут интересны и для других участников семинара, Суджата замолчала.

Чем дальше Пери слушала, тем больше мечтала раствориться в воздухе или провалиться сквозь пол. Похоже, профессор Азур отбирал студентов, руководствуясь не столько их академическими успехами, сколько их жизненными историями, взглядами и притязаниями, с замиранием сердца решила она. Среди тех, кто уже выступил, не было людей, стоявших на сходных позициях и происходивших из одинаковой среды. Профессор позаботился о том, чтобы его семинар стал ареной жарких интеллектуальных битв. Да, скорее всего, он считал конфликт необходимым условием успешной работы семинара. Очень может быть, студенты, сами того не сознавая, станут материалом для некоего эксперимента, чем-то вроде подопытных крыс, которых он исследует в своей интеллектуальной лаборатории. Любопытно, что он будет на них испытывать – новую идею Бога?

И еще одно обстоятельство тревожило ее. Если Азур отбирал студентов, рассчитывая с их помощью построить миниатюрную Вавилонскую башню, зачем ему понадобилась она? Он ведь почти ничего о ней не знал и не пытался узнать. Смятение, охватившее ее, росло с каждой минутой. Вспомнились слова доктора Реймонда: «Его методы обучения, ну, скажем так, нетрадиционны. Подобные методы подходят далеко не каждому. И отношение к его семинарам среди студентов, мягко говоря, неоднозначное – одни в восторге от них, другие испытывают недоумение».

– Привет. Меня зовут Кимбер, – сказала девушка с копной длинных кудряшек, раскачивающихся, как пружинки, всякий раз, когда она поворачивала голову. – У меня две причины находиться здесь. Одна – более сложная, другая – попроще.

– Начните со сложной, – кивнул профессор Азур.

Кимбер сообщила, что ее отец – священник в церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Вся ее семья и все друзья тоже мормоны. Она решила записаться на этот семинар, потому что Бог сделал ее жизнь осмысленной и она хочет понять Его глубже и полнее. Сегодня молодых людей интересуют прежде всего развлечения, хорошие отметки на экзаменах и поиск высокооплачиваемой работы, сказала Кимбер. Но она верит, в жизни есть нечто куда более важное.

– Каждый из нас послан Богом на землю не случайно. Я хочу понять, какая именно цель предначертана мне.

– А причина попроще? – поинтересовался Азур.

– Мы с моей подругой заключили пари, – хихикнула Кимбер. – Она сказала, что получить у вас хорошую оценку за реферат практически невозможно. А я – неисправимая отличница еще с детского сада. Ни разу в жизни не получала плохих отметок. Вот и решила принять вызов.

Губы Азура тронула улыбка.

– «Правда – большая редкость, хотя говорить ее чрезвычайно приятно».

Не удержавшись, Пери пробормотала:

– Эмили Дикинсон.

– Продолжим. Кто следующий? – спросил профессор.

Следующим оказался студент по имени Адам. У него был толстый нос, ямочка на подбородке и высоко вздернутые брови, словно он постоянно чему-то удивлялся. Выяснилось, что он принадлежит к Англиканской церкви, однако ходить на церковные службы не считает нужным. В этом нет никакой необходимости, ведь он верит, что Бог – это любовь, и значит, Он любит нас всех, где бы мы ни находились.

– Мой жизненный принцип: «Жить, Любить, Учиться». Все три слова с большой буквы. Вот и все.

– Сейчас моя очередь? – чуть дрогнувшим голосом осведомилась девушка, сидевшая рядом с ним. – Меня зовут Элизабет. Родилась и выросла в Оксфордшире и никогда не уезжала из дому далеко и надолго. Моя семья происходит из квакеров и очень этим гордится. В моих отношениях с Богом есть одна-единственная проблема. Меня смущает, что Он мужчина.

По мнению Элизабет, на протяжении всей истории человечества женское начало неумолимо подавлялось мужским, и в результате люди утратили связь с великой богиней – природой. За это им пришлось заплатить войнами, кровопролитием и насилием. Лишь самые древние религии – шаманизм, викка, тибетский буддизм – сохраняют связь с праматерью-землей. Элизабет очень надеялась, что когда-нибудь люди поймут: Бог – это не Он, а Она.

Теперь остались лишь Пери и молодой человек рядом с ней. Она сделала жест, призывая его говорить первым, он ответил тем же, показывая, что уступает очередь ей. Пери набрала в грудь побольше воздуха:

– Хорошо, меня зовут Пери и…

– И вы хорошо знакомы с творчеством Эмили Дикинсон, что само по себе похвально, – вставил профессор Азур.

Пери почувствовала, как вспыхнули щеки. Она не думала, что он слышал ее реплику.

– Я приехала из Стамбула и… – Сбившись с мысли, она замолчала. Все остальные высказывали такие глубокие суждения, а она не нашла ничего умнее, чем сообщить, в каком городе родилась. – Я… в общем… честно говоря… я сама не знаю, почему я здесь…

– Тогда уходи! – нагло усмехнулся Кевин. – И нас снова будет десять. Лично я люблю совершенные числа!

Все засмеялись. Пери потупила взгляд. Она ухитрилась споткнуться на самом первом шаге, не смогла даже толком представиться, а ведь все остальные, будучи такими разными, справились с этим без всяких усилий.

Последним говорил юноша по имени Бруно. Он сказал, что хотя и не принадлежит к марксистам и им подобным, но вполне согласен с Марксом, который называл религию опиумом для народа. Подобную точку зрения разделял и ныне покойный албанский лидер Энвер Ходжа. Бруно недавно прочел одну из его статей, где отрицательное отношение к религии было сформулировано с предельной четкостью.

– Все это замечательно, молодой человек, – кивнул Азур. – Но когда мы приводим чьи-либо цитаты и особенно цитаты философов и поэтов, для которых было важно каждое слово, мы обязаны быть предельно точны. Вот как звучит изречение Маркса: «Религия – это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она – дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа».

– Ну да. Так я и сказал, – пожал плечами Бруно, явно недовольный тем, что его прервали, едва он сел на своего любимого конька. Челюсти его напряглись, словно он готовился принять удар.

Все здесь твердили о том, что рассчитывают на откровенный обмен мнениями, сказал он. Что ж, он готов быть откровенным, хотя понимает, что его мнение далеко не всем будет приятно услышать. Но он надеется, на этом семинаре действительно приветствуется открытая полемика. Так вот, он крайне негативно относится к исламу. Честно говоря, все монотеистические религии вызывают у него неприятие, но христианство и иудаизм, в отличие от ислама, хотя бы подверглись реформации.

Отношение к женщине, которое предлагает ислам, кажется ему абсолютно неприемлемым, заявил Бруно. Будь он женщиной-мусульманкой, то немедленно отказался бы от такой религии. Проблема в том, что ислам не готов к изменениям, которых требует от него современный мир, так как не допускает никаких новых толкований Корана и хадисов.

– Если любые перемены под запретом, как мы сможем улучшить эту религию? – заявил Бруно.

Мона бросила на него сердитый взгляд.

– А ты меня спроси: нужно ли мне, чтобы ты улучшал мою религию? – процедила она.

– Превосходно! – воскликнул Азур. – Начало просто замечательное! Спасибо за то, что вы были так искренни и красноречивы. Выслушав, как вы горячо спорите о религиях, а не о Боге, который является для нас основным объектом интереса, я понял, что должен подробнее объяснить цели и задачи нашего семинара. – Встав в центре круга, профессор заговорил, воодушевленно размахивая руками. – Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать достоинства и недостатки ислама, христианства, иудаизма или индуизма. Конечно, мы будем говорить обо всех этих религиях, но лишь постольку, поскольку этого требует наша главная тема. Все наши исследовательские усилия будут направлены на постижение природы Бога. Ваши собственные религиозные убеждения не должны препятствовать вашей научной беспристрастности. Если вы чувствуете, что предмет разговора слишком волнует вас, вспомните слова Бертрана Рассела: «Наши эмоции обратно пропорциональны нашим знаниям. Чем меньше мы знаем, тем больше распаляемся».

Солнце зашло за тучу, и в сумраке, наполнившем комнату, глаза Азура сверкали особенно ярко.

– Надеюсь, всем понятно, чего я от вас хочу?

– Да, – ответил нестройный хор голосов.

Секунду спустя раздался еще один голос, робкий и неуверенный:

– Нет.

Это была Пери.

Азур пристально взглянул на нее:

– И что же вам непонятно?

– Простите… но я… Просто я не думаю, что мы должны… подавлять свои эмоции. – В досаде на то, что не может выразиться яснее, она всплеснула руками. – Мы все люди, а это значит… это значит, чувства имеют для нас не меньшее значение, чем разум. Так зачем же отказываться от эмоций?

Пери робко подняла глаза, ожидая встретить насмешливо-пренебрежительный взгляд профессора.

Но он смотрел на нее скорее одобрительно. Как видно, ее неумелая попытка отстоять свое мнение пришлась ему по душе.

– Молодец, девушка из Стамбула! – улыбнулся он. – Вижу, вы настоящий боец.

Обведя студентов взглядом, он продолжил свою речь. Если после окончания университета они будут рассуждать точно так же, как и до приезда сюда, это будет означать лишь одно: в Оксфорде они зря потратили время и деньги своих родителей. Тому, кто не намерен изменяться, лучше вернуться домой прямо сейчас.

– Вы все должны быть готовы к переменам. Только каменные валуны остаются неизменными. Точнее, и они меняются, но очень медленно.

Им повезло, что они оказались здесь, в одном из старейших университетов Европы. На протяжении веков Оксфорд оставался не только центром академической науки и исследовательских изысканий, но и средоточием теологических дебатов и религиозных диспутов.

– Повторяю, вам крупно повезло! Лучшего места для разговора о Боге просто не найти!

По мере того как профессор Азур говорил, лицо его, прежде непроницаемое, становилось все более оживленным. В голосе зазвучали стальные нотки, которые он обычно скрывал, обнаруживая лишь в порыве вдохновения. Глядя на него, Пери вдруг подумала, что он напоминает ей стамбульского уличного кота, только не из тех робких и забитых, что вечно жмутся по углам и обходят людей стороной, а из той независимой породы злобных и хитрых храбрецов, которые без страха расхаживают по самым высоким крышам и, исполненные сознанием своего величия, с высоты обозревают окрестности, словно это их собственное королевство.

– А теперь ответьте на вопрос. Если бы сейчас здесь появился человек из бронзового века и попросил вас описать Бога, что бы вы сказали?

– Бог милосерден, – произнесла Мона.

– Бог самодостаточен, – добавил Ави.

– Бог – это не Он, а Она, – заявила Элизабет.

– Не Он и не Она, – возразил Кевин. – Бог – это людская выдумка.

– Браво! – усмехнулся профессор Азур. – Вы все блистательно провалили тест!

– Это почему? – нахмурился Бруно.

– Потому что все вы говорите на языке, непонятном для наших косматых предков.

Он взял со стола пачку бумаги и коробку карандашей и попросил Рошан раздать их остальным.

– Забудьте о словах! Постарайтесь прибегнуть к помощи образов.

– Что? – возмутился Бруно. – Вы хотите, чтобы мы рисовали? Мы что, дети малые?

– Вы должны стать как дети, – кивнул Азур. – У детей богатое воображение. И, в отличие от взрослых, они умеют схватывать самую суть сложных вещей.

– Сэр, моя религия запрещает изображать Бога, – подняла руку Мона. – Мы считаем, что наше воображение бессильно Его представить.

– Прекрасно. Нарисуйте то, что вы мне только что сказали.

В течение следующих десяти минут все сосредоточенно скрипели карандашами, сокрушенно вздыхали и озабоченно перешептывались. Но постепенно на листах начали появляться рисунки. Вселенная с ее звездами, метеоритами и галактиками. Скопище белых облаков, пронзенное лучом света. Иисус Христос, широко раскрывший объятия. Мечеть со сверкающими на солнце золотыми куполами. Ганеша, божество с головой слона. Богиня земли с обнаженной грудью. Свеча, горящая во тьме. Страница, намеренно оставленная чистой…

Каждый пытался выразить на бумаге то, что невозможно было выразить словами. Что касается Пери, то после долгих размышлений она поставила на бумаге точку, которую мгновение спустя переделала в вопросительный знак.

– Время истекло, – сообщил профессор Азур и раздал всем еще по одному листу. – Вы нарисовали, что такое Бог. А теперь нарисуйте то, чем Бог не является.

– Что?

Профессор выгнул бровь:

– Хватит переспрашивать, Бруно. Приступайте к работе.

Демон с желтыми змеиными глазами. Железная маска ужаса. Зловонное болото. Дымящийся пистолет. Окровавленный нож. Бушующее пламя. Взорванные дома. Адские котлы…

Как ни странно, выполнить второе задание оказалось сложнее, чем первое. Только Элизабет справилась с ним без всяких затруднений. Она просто нарисовала человека.

– Спасибо за старание, – кивнул профессор Азур. – А теперь, прошу вас, поднимите оба рисунка и покажите их всем остальным.

Студенты выполнили его просьбу, с интересом разглядывая чужие рисунки.

– А теперь поверните их к себе! Готово? Отлично! Настало время задать вопрос, над которым веками бились философы, ученые и мистики. В каких отношениях друг к другу находятся эти два изображения?

– Как это?

На этот раз недоумевал не только Бруно.

– Возможно, первый рисунок – изображение того, что есть Бог, – включает в себя второй? Или же исключает? – Расхаживая взад-вперед, Азур пояснил свою мысль: – Предположим, вы считаете, что Бог всемогущ, вездесущ и всеведущ. Не означает ли это, что Он – или Она, если кому-то так больше нравится, – вмещает в себя зло? Или зло остается для Него внешней силой, с которой он вынужден бороться? Подумайте об этом, и поймете, чего я от вас хочу. Перед вами два рисунка, – продолжил Азур. – Объясните мне, какая связь существует между ними. Напишите реферат. Стиль и объем я оставляю на ваше усмотрение, но он непременно должен быть искренним, бесстрашным, даже дерзким и свидетельствовать о вашей работе с академическими исследованиями в этой области.

Никто не проронил ни слова. К предложению Азура поупражняться в рисовании все отнеслись достаточно легкомысленно, считая его детской забавой. Знай они только, что эти незамысловатые рисунки станут темой для реферата, они продумали бы их куда более тщательно. Но было уже поздно.

– Обратитесь к философам, мистикам и ученым прошлого, – посоветовал Азур. – От современности пока держитесь подальше. И не изобретайте велосипед!

– Не изобретать велосипед? – эхом повторил Кевин.

– Да, не рождайте в муках то, что было сказано давным-давно. Постарайтесь произвести на меня впечатление!

Азур собрал бумагу, карандаши и песочные часы. Последняя песчинка как раз скользнула в нижнюю колбу.

– Но предупреждаю вас: произвести на меня впечатление не так просто!

Театр теней

Оксфорд, 2001 год

В пятницу вечером, когда большинство студентов устремилось в ночные клубы и пабы, чтобы немного расслабиться после тяжких трудов, Пери сидела в университетской библиотеке, погрузившись в чтение. Царившая в читальном зале тишина, прерываемая лишь шелестом страниц и чьим-то покашливанием, казалась осязаемой. Наверное, это приятно – на несколько часов забыть об учебе и окунуться в вихрь развлечений, подумала Пери. Так же приятно, как, забыв о строгой диете, отправиться на банкет. Может, и не стоит быть такой затворницей, вздохнула она про себя. С другой стороны, ей нравилось находиться среди книг. Только книги давали ей ни с чем не сравнимое чувство свободы. Почти все, что она читала в последнее время, имело отношение к профессору Азуру и его семинару, но над этим обстоятельством она старалась не задумываться. С недавних пор она часто ловила себя на том, что грезит наяву, воображая, как ее неожиданное и блистательное выступление на семинаре приведет профессора в изумление и заставит взглянуть на свою робкую студентку новыми глазами.

Рядом с книгами на столе лежала фотокамера «Поляроид», которую Пери купила несколько дней назад. Уже давно, любуясь во время пробежек самыми невероятными оттенками неба – коралловыми восходами, малиновыми закатами, сияющей ледяной лазурью, – она мечтала запечатлеть всю эту красоту. Теперь ее мечта исполнилась. Конечно, камера стоила недешево, но Пери не жалела о потраченных деньгах. На книги тоже уходила немалая часть ее скудного бюджета, а еще приходилось копить на новый компьютер. Конечно, было трудновато, но она убеждала себя, что все образуется, надо просто больше работать.

Пери встала и потянулась. Вокруг не было ни души, и ей казалось, что она одна во всем здании. Пройдя вдоль стеллажей, она ощутила рядом какое-то движение, неуловимое, как тень. Обернувшись, она увидела Троя.

– Привет! Прости, если напугал.

– Ты что, шел за мной?

– Нет, то есть да. Не бойся, я не кусаюсь. – Трой усмехнулся и указал на книгу, которую Пери держала в руках. – «Атеизм в Древней Греции». Готовишься к семинару Азура?

– Да, – почему-то смутившись, ответила Пери.

– Я тебя предупреждал, что этот человек – дьявол, но ты не приняла моих слов всерьез.

– Почему ты его так ненавидишь?

– Потому что он не признает никаких границ. Понимаю, ты воспринимаешь это как достоинство. Но это не так. Препод должен вести себя как препод. Точка.

– А по-твоему, он ведет себя не так, как преподаватель?

Трой тяжело вздохнул:

– Прикалываешься? Этот парень не изучает Бога. Он сам считает себя Богом.

– Ну это ты загнул.

– Понаблюдай за ним, и все поймешь сама. – Трой внезапно отступил, словно пожалев о своей откровенности. – Ладно, мне пора. Меня в «Медведе» друзья ждут. Хочешь с нами?

– Спасибо, но у меня много дел, – ответила Пери, чрезвычайно удивленная его приглашением.

– Ну как хочешь. Хороших выходных. И подумай на досуге над тем, что я сказал.

Когда Пери вышла из библиотеки, уже стемнело и зажглись уличные фонари. Темно-синее небо было таким низким, что казалось, до него можно достать рукой и набросить на плечи, как шаль. По пути она разглядывала горгулий и химер, которые застыли на стенах зданий, как безмолвные стражи, стерегущие тайны прошлого. Ей даже на миг почудилось, что она слышит голоса древних ученых, до сих пор ведущих свои нескончаемые теологические споры. Было прохладно, и Пери застегнула молнию на куртке до самого подбородка; скоро придется покупать зимнее пальто. Надо опять копить деньги.

Повернув за угол, она с удивлением увидела группу людей с зажженными свечками в руках. Какой-то пикет. Подойдя, она заметила, что на тротуаре лежат фотографии и цветы. Взгляд ее выхватил из темноты плакат с надписью «Помни Сребреницу».

Она смотрела на лица погибших – отцов, сыновей, мужей; один юноша напоминал ее брата Умута, каким тот был перед арестом.

Среди участников пикета она заметила Мону, та была в ярко-красном хиджабе, покрывающем голову и плечи, и держала в руке свечу. Мона тоже заметила Пери и подошла к ней.

– Как грустно, – вздохнула Пери, указывая на фотографии погибших.

– Геноцид – это не просто грустно, – откликнулась Мона. – Это отвратительно! И мы никогда не должны забывать. – Она помолчала, а потом вдруг добавила, с каким-то новым интересом взглянув на Пери: – Почему бы тебе не присоединиться к нам?

– Да, конечно! – кивнула Пери.

Она взяла свечу, фотографию юноши, похожего на ее брата, и встала рядом с другими участниками пикета. Ночь окружала их, точно темные воды огромной реки.

– Здесь только студенты-мусульмане? – спросила Пери.

– Нет, не только. Пикет организовал мусульманский студенческий совет, но поддержать нас пришли и другие. Из семинара Азура тоже есть. Смотри, вон Эд.

Да, это был Эд. Пери подошла к нему, чтобы поздороваться, а Мона побежала по своим организаторским делам.

– Привет, Эд.

– Привет, Пери. Похоже, я здесь единственный иудей. Точнее, полуиудей.

Решив использовать упоминание о его вероисповедании как повод перевести разговор на тему, занимавшую ее сильнее всего, она сказала:

– Ты не сочтешь меня слишком любопытной, если я спрошу, почему ты выбрал семинар, посвященный Богу?

– Главная причина – Азур. Этот человек изменил мою жизнь.

– Вот как?

Пери вспомнила, как Эд и профессор обменялись понимающими взглядами.

– В прошлом году он очень помог мне. Я собирался порвать со своей девушкой.

– И он отговорил тебя?

– Не совсем. Он посоветовал мне попытаться ее понять. Мы с ней начали встречаться еще в старших классах. Но в последнее время она очень изменилась. Ударилась в религию. Стала просто неузнаваема.

Она хотела жить в полном соответствии с Торой, а он хотел заниматься наукой, пояснил Эд. Расхождение в их жизненных ценностях становилось все более непреодолимым, и пропасть между ними росла. Казалось, разрыв неизбежен.

– И тогда я пошел к Азуру. Сам не знаю почему. Вроде бы в такой ситуации следовало пойти к раввину или кому-то в этом роде. Но я обратился к профессору Азуру и, как выяснилось, не ошибся.

– И что он тебе сказал?

– Ты знаешь, он дал мне очень странный совет. Сказал, я должен слушать все, что она говорит, в течение сорока дней. То есть одного месяца и десяти дней. Не очень большой срок для того, кто любит. Еще он сказал, что мы должны вместе встречать Шаббат. В общем, посоветовал мне войти в ее мир и постараться принять его. Не спорить, не возражать, не комментировать.

– Ты так и поступил?

– Да. Хотя это было ужасно трудно. Когда я слышу чушь – прости, но я не могу назвать иначе все эти религиозные бредни, – мой разум восстает. Но Азур сказал: судить – это дело судей, а не философов. Философы не судят и не осуждают. Они понимают. Да, но на этом дело не закончилось, – усмехнулся Эд.

– А что еще случилось?

– Когда истекли сорок дней, Азур позвал меня и сказал, мол, ты молодец, а теперь очередь твоей девушки. Следующие сорок дней ты будешь говорить, а она – слушать. Пусть пройдет через религиозную детоксикацию.

– И она согласилась… молчать и слушать тебя?

– И не подумала, – покачал головой Эд. – В конце концов мы расстались. Но Азур пытался научить меня пониманию, и я благодарен ему за это.

Незыблемое доверие ученика к учителю, прозвучавшее в его словах, задело Пери.

– Но мы же не философы. – Она пожала плечами. – Мы всего лишь студенты.

– Видишь ли, в чем дело. Все преподы относятся к нам снисходительно, за исключением Азура. Он говорит с нами, как с равными. И считает, что, какую бы профессию мы ни избрали, мы все должны стать философами.

– Не слишком ли многого он требует от обычных студентов?

Эд пристально взглянул на нее:

– Ты не обычная. Да и вообще, обычных людей не бывает.

Она не ответила, лишь плотнее сжала губы.

– А тебе что, не нравится Азур? – спросил Эд.

– Да нет, не то чтобы не нравится… – Пери запнулась и судорожно сглотнула. – Просто… Иногда мне кажется, что он ставит над нами какой-то эксперимент. И от этой мысли мне делается не по себе.

– Даже если он действительно ставит эксперимент, какая разница? – возразил Эд. – Благодаря этому эксперименту моя жизнь изменилась. К лучшему.

Начался дождь, легкая морось в любую минуту могла перерасти в настоящий ливень. Пикет решили перенести на другое время. Участники стали расходиться, унося с собой плакаты, фотографии и свечи. Мона озабоченно сновала туда-сюда.

На прощание Пери протянула Эду руку, но он, словно не заметив этого, привлек ее к себе и обнял:

– Не переживай, все образуется. И не сомневайся в Азуре, он замечательный.

Домой Пери шла одна. Дождь усиливался, но она не боялась промокнуть. Она снова смотрела на старинные здания, которые были свидетелями жарких интеллектуальных битв прошлого. За этими стенами становились врагами вчерашние единомышленники, уничтожались книги, замалчивались лучшие идеи, подвергались гонениям великие мыслители… и все это во имя Бога.

Так кто же прав: Трой или Эд? За один вечер она столкнулась с двумя противоположными мнениями о профессоре Азуре, и каждое из них вполне могло быть справедливым. Как в старинном театре теней, когда-то популярном в Османской империи, от реальности ее отделял занавес, и ей оставалось лишь хвататься за какие-то неясные силуэты. Азур, как и положено кукловоду, был главным в этом представлении – он держал в руках все нити, оставаясь при этом недостижимым и непознаваемым.

Угнетенные

Стамбул, 2016 год

Последние трюфели еще не успели исчезнуть с хрустального блюда, когда в столовую вошла собака. Она виляла хвостом так рьяно, что все ее небольшое тельце сотрясалось. Это был померанский шпиц, напоминавший меховой шар цвета осенних листьев.

– Помпон, радость моя, соскучился по мамочке? – проворковала хозяйка дома, подхватывая собаку и усаживая к себе на колени. С высоты своего нового положения шпиц начал внимательно разглядывать гостей; равнодушное выражение, застывшее на его лисьей мордочке, грозило в любую минуту смениться враждебным оскалом. – Знаете, когда я поняла, что в этой стране действительно что-то изменилось? – спросила хозяйка, ни к кому конкретно не обращаясь. – В прошлом месяце, когда возила Помпона к ветеринару.

Обычно ветеринар сам приезжает к ним домой, продолжала она, но несколько недель назад он повредил ногу и, хотя продолжал работать, принимал только в клинике. Туда она и отправилась, взяв свое сокровище под мышку. Раньше почти любого владельца собак можно было описать более-менее одинаково: современный, прозападно настроенный горожанин без религиозных предрассудков. Тогда как консервативные мусульмане считали собак нечистыми тварями и ни за что не согласились бы жить с ними под одной крышей.

– Я никогда не понимала, что эти люди имеют против столь милых созданий. Не представляю, как можно принимать всерьез весь этот бред насчет ангелов, которые якобы обходят стороной дома, где живут собаки, – пожала плечами хозяйка. – Кстати, дома, где висят картины, ангелы тоже не жалуют.

– Об этом говорится в одном хадисе аль-Бухари, – вставил известный медиамагнат, только недавно вошедший в избранный круг дома.

Крахмальная белизна его рубашки подчеркивала смоляную черноту волос, подстриженных по одной длине. Он был чисто выбрит, ни усов, ни бороды. В отличие от всех остальных гостей, он принадлежал к не так давно появившемуся классу исламской буржуазии. Несмотря на горячее желание внедриться в европеизированную турецкую элиту, он и думать не мог о том, чтобы привести на подобный обед жену, никогда не снимавшую хиджаба. Ей будет неловко в подобном окружении, говорил он себе. На самом деле это он ощущал неловкость, когда она находилась рядом. Тем не менее в качестве супруги она вполне его устраивала. Аллах знал, какой заботливой матерью она была для их пятерых детей. Однако за пределами дома, и в особенности за пределами обычного круга общения, он находил ее до неприличия старомодной; каждое ее слово и движение заставляли его страдальчески морщить лоб. Без нее он чувствовал себя намного увереннее.

– Между прочим, в этом хадисе говорится не обо всех картинах, – изрек он, обведя взглядом гостей. – Запрещены только портреты, ибо считается, что это ведет к идолопоклонству.

– Ну, значит, мы прокляты раз и навсегда! – заявил хозяин дома. С самодовольным смехом он раскинул руки, указывая на увешанные картинами стены. – У нас есть собака и полно портретов. Даже в стиле ню. Возможно, уже нынешней ночью на наши нечестивые головы просыплется град из камней.

Несмотря на шутливый тон хозяина, слова его явно встревожили некоторых гостей, внимавших ему с растерянными улыбками. Помпон, почувствовав напряжение, зарычал и обнажил маленькие блестящие клыки.

– Ш-ш-ш, мамочка с тобой, – пропела хозяйка, поглаживая своего любимца по мохнатой спинке, потом повернулась к мужу и произнесла уже совсем не так ласково: – Не надо искушать судьбу, а то накличешь несчастье. – Она залпом осушила стакан воды, словно раздражение пробудило у нее жажду. – Да, так о чем я рассказывала? О визите к ветеринару. Так вот, когда мы приехали, я была поражена, увидев в холле кучу женщин в хиджабах, которые привели на прием своих собак. Чихуа-хуа, ши-тцу, пудели! Хозяйки тряслись над ними не меньше, чем мы над своими любимцами. Несомненно, в мусульманском мире происходят заметные перемены.

– Я бы не торопился с подобным утверждением, – заметил медиамагнат. – Видите ли, мы, религиозные люди, никогда не имели той свободы, которой пользовались вы. В течение десятилетий нас угнетала современная элита, то есть вы. Надеюсь, без обид.

– Даже если это правда, она осталась в прошлом. Теперь сила на вашей стороне, – сказала Пери так тихо, словно ей вовсе не хотелось говорить этого, но слова сами сорвались с ее губ.

– Не согласен, – возразил газетный магнат. – Тот, кто некогда подвергался угнетению, останется угнетенным навсегда. Вы не представляете, что это такое – оказаться в положении угнетенного. Мы вынуждены цепляться за власть изо всех сил, иначе вы снова вырвете ее у нас.

– Ой, да бросьте вы! – закричала подруга журналиста, известная своей способностью легко пьянеть. – Меньше всего на свете вы похожи на жертву угнетения! – Она ткнула пальцем в магната. – И ваша жена тоже! Это я угнетенная. – Она постучала себя в грудь. – Я несчастная, не лишенная привлекательности блондинка в мини-юбке, которая делает макияж и не прочь иногда пропустить бокальчик вина. Эта деспотическая культура не прощает таким, как я, нашей женственности!

В глазах журналиста заметалась тревога. Опасаясь, что несдержанность подруги будет стоить ему работы, он попытался лягнуть ее под столом, но нога его пинала только воздух.

– Ну, я полагаю, все мы в какой-то степени жертвы угнетения, – произнесла хозяйка, неловко пытаясь погасить вспыхнувшую искру конфликта.

– Все очень просто, – вмешался пластический хирург. – Когда люди становятся богаче, их стиль жизни меняется. Многие мои пациентки ходят в хиджабах. В желании избавиться от отвисших животов и морщин на шее правоверные мусульманки не отличаются от всех прочих женщин.

– Это лишь подтверждает мою теорию, – с довольным видом кивнул хозяин дома. – Капитализм – вот единственное верное средство от всех наших проблем. Свободный рынок – вот противоядие от происков этих чокнутых фанатиков, проповедующих джихад. Если бы капитализм у нас мог развиваться без всяких помех, он победил бы самых упертых фундаменталистов. – Завершив свою тираду, он открыл ореховый ящичек для сигар с портретом Фиделя Кастро на крышке и, подмигнув, передал его журналисту. – Лимитированный выпуск из бейрутского дьюти-фри. Угощайтесь. Можете брать по две.

Мужчины, опасливо поглядывая на хозяйку, взяли по сигаре.

– Не волнуйтесь, моя жена не возражает против курения, – успокоил их хозяин. – У нас дома полная свобода. Принцип невмешательства!

Все рассмеялись. Помпон, встревоженный шумом, сердито тявкнул. Пери, воспользовавшись возможностью, закурила сигарету. Она заметила, что горничная на цыпочках обходит комнату, расставляя пепельницы. Любопытно, что думает о них всех эта девушка, мелькнуло в голове у Пери. Наверное, лучше об этом не знать.

– Наша милая Пери сегодня очень задумчива, – заметила хозяйка дома.

– День выдался нелегкий, – вздохнула Пери, желая как можно скорее замять эту тему.

Ее муж подался вперед, словно хотел поделиться какой-то тайной. Он как раз пил кофе, как всегда, очень крепкий, без молока, но с кусочком сахара, который рассасывал во рту. Подождав, когда сахар растает у него на языке, Аднан произнес:

– Иногда мне кажется, что Пери предпочитает жить в мире литературных героев, а не реальных людей. Составлять список гостей, приглашенных на вечеринку, для нее чрезвычайно утомительное занятие. А вот развешивать на леске, протянутой в нашей спальне, бумажные листы со своими любимыми стихами она готова до бесконечности.

Пери улыбнулась. Привычку развешивать стихи и заметки на веревке, как белье для просушки, она переняла у профессора Азура.

– Завидую вам, – изрек дизайнер по интерьерам. – Увы, у меня совершенно нет времени для чтения.

– А я обожаю поэзию! – воскликнула владелица рекламного агентства. – Иногда мечтаю бросить все и поселиться в маленькой хижине на берегу моря. Стамбул разрушает человеческие души!

– Приезжайте к нам в Майами. Мы недавно купили дом на берегу океана, – сообщил хозяин.

Жена его насмешливо выгнула бровь:

– Ох, до чего примитивны мужчины! Ни малейшего художественного чутья. Им говоришь о поэзии, а они предлагают поехать в Майами.

– И что тут такого? – возмутился бизнесмен. – По-моему, наша новая вилла в Майами – это настоящая поэма!

Никто не стал с ним спорить. Хозяин дома был слишком богат, чтобы вступать с ним в дискуссию.

Зазвенел дверной колокольчик, раз, другой, третий – нетерпеливо, досадливо, виновато.

– О, наконец-то! – хлопнул в ладоши хозяин дома. – Это экстрасенс!

– Ура! – дружно откликнулись гости.

Помпон соскочил с колен хозяйки и устремился к дверям с яростным лаем.

Поднялась такая суматоха, что Пери едва различила сигнал о пришедшей эсэмэске. Она достала телефон мужа и прочитала сообщение. Вместо того чтобы просто написать: «Позвони мне», мать отправила подробный отчет: «Нашла номер, но пропустила свою любимую передачу». И ниже: «Ширин: 01865…» Цифры заплясали у Пери перед глазами. Это был не просто телефонный номер, а шифр сейфа, который слишком долго стоял закрытым.

Толкователь снов

Оксфорд, 2001 год

Профессор Азур вошел в аудиторию со стопкой книг в руках. За ним какой-то человек – как выяснилось, привратник – катил тележку, на которой лежали электрическая плитка, проигрыватель компакт-дисков, рулоны черной бумаги и несколько подушек вроде тех, что дают в самолетах. Поставив тележку посреди комнаты, профессор и его помощник принялись разгружать ее.

Похоже на какой-то спектакль, подумала Пери. Он актер на сцене, а мы зрители.

– Простите за беспокойство, Джим, я ваш должник, – сказал Азур, обращаясь к привратнику.

– Никакого беспокойства, сэр.

– Не забудьте прийти за всем этим к концу занятия.

Привратник небрежно кивнул и удалился.

Азур окинул взглядом молодые, полные ожидания лица студентов, сидевших вокруг него. В ярком солнечном свете, наполнявшем комнату, он выглядел усталым, зеленые глаза казались темнее, чем обычно, и напоминали лесные озера, в которых таятся глубокие омуты.

– Ну, как прошел день?

В ответ раздался жизнерадостный и нестройный хор голосов.

– Сегодня мы будем ловить сны. Наука считает, что это невозможно, но мы все же попытаемся. Прошу вас, передайте друг другу эти подушки.

Пока студенты разбирали подушки, профессор возился с плиткой.

– Сэр, мы собираемся сжечь колледж? – поинтересовался Кевин.

– О, вам удалось проникнуть в мой злодейский план! – усмехнулся профессор. – Нет, скажу честно, жечь мы ничего не будем.

Через несколько мгновений плитка загорелась ровным красным огнем.

– Отлично, друзья мои. А теперь представьте себе, что вы находитесь вовсе не здесь, а в своих теплых, уютных комнатах. На улице жуткий холод. И самое лучшее, что вы можете сделать, – завалиться спать!

Студенты недоуменно переглядывались.

– Опустите головы на подушки! – приказал Азур.

Все повиновались. За исключением Пери, которая сидела прямо, словно аршин проглотив, и смотрела на профессора с нескрываемым подозрением.

– Так держать, Пери! Будьте начеку. Кто знает, а вдруг я набил эти подушки злобными кошками?

Она вспыхнула и тоже опустила голову на подушку.

Азур, вытащив из кармана катушку скотча, стал завешивать окна черной бумагой. Вскоре зал погрузился в полумрак. Профессор включил проигрыватель, и оттуда донесся негромкий звук потрескивающих в очаге поленьев.

– Зачем все это, сэр? – не унимался Кевин.

– Мы собираемся посетить место, где частенько бывал Рене Декарт.

Некоторые захихикали, другие смотрели на профессора с возрастающим интересом.

– Это был великий философ, который примерно в вашем возрасте написал замечательные труды. А вы успели уже создать что-нибудь значительное? – (Все молчали.) – Декарт был человеком с большими амбициями, – продолжил профессор. – Уверен, по части амбиций вы ничуть ему не уступаете. Но его амбиции были основаны на философских и научных изысканиях.

– Наши тоже! – заявил Бруно.

Азур не стал спорить.

– Сейчас мы с вами проникнем в сны Декарта, – сообщил он. – В первом из них юный философ взбирается на высокий холм. Он боится сорваться и упасть. Он знает: для того чтобы достичь цели, надо приложить много усилий. При этом он уверен, что у него ничего не получится без помощи верховной власти, то есть Бога.

Пери слушала, опустив голову на подушку и прикрыв глаза.

– Вдалеке он видит маленькую церковь – дом Божий. Ветер подхватывает его, несет к этой церкви и швыряет у ее стен.

– Бог мог бы обращаться с философом и поаккуратнее, – усмехнулся Кевин.

– Молодой философ встает, отряхивает одежду. Входит во двор церкви и видит человека, который пытается дать ему дыню – заморский фрукт.

– Угостить ближнего очень любезно с его стороны, – пробормотал Эд. – Последую его примеру.

Он открыл жестяную коробку с домашним печеньем, которую принес с собой, и предложил всем желающим.

– Декарт в ужасе просыпается, мокрый от пота, – продолжал Азур. – Он боится, что этот сон послал ему сам дьявол. Он не может понять, как появляются злые помыслы. Рождаются ли они внутри нас или приходят извне? Он молится Богу, прося Его о защите. Но что такое Бог – внешняя сила или продукт нашего сознания? Когда ему вновь удается заснуть, все эти вопросы проникают в его второй сон. – Азур поставил в проигрыватель еще один диск, и комнату наполнили раскаты грома. – Философа настигла буря. Ураганный ветер, гром, молния. И он задается вопросом: почему в жизни происходит так много ужасного? Почему Бог допускает это, если Он действительно милосерден и всемогущ? Декарт не может найти ответа. Он остается в полном одиночестве. Душа его полна обиды и возмущения. Это тяжелый, гнетущий сон.

Пери вспомнила своего брата Умута – не того унылого человека с потухшим взором, мастерящего поделки из раковин, а молодого идеалиста, который когда-то мечтал изменить мир и одолеть несправедливость. Вспомнила нескончаемые разговоры с отцом, когда она тщетно старалась понять, почему Бог отвернулся от их семьи. К горлу подступил комок. Ей стало так невыносимо грустно, что она едва не расплакалась. Она так и не знала, во что верить. Быть может, Бог – это просто игра для тех, чье детство было счастливым и безмятежным?

Пытаясь вынырнуть из водоворота грустных мыслей, она спросила:

– А третий сон, сэр? О чем он?

Азур с любопытством взглянул на нее:

– Третий сон – самый важный. Декарт видит на столе книгу, энциклопедический словарь. И рядом еще одну, сборник стихотворений. Он открывает вторую книгу наугад и читает стихотворение Авсония.

– Кого? – не понял Бруно.

– Децима Магна Авсония. Римского поэта и ритора. – Азур повернулся к Пери. – Вам известно, что Авсоний посещал ваш родной город Константинополь? – (Она покачала головой.) – Первая строка стихотворения звучит так: «Какой же путь избрать мне в этой жизни?» Тут появляется какой-то человек. Он спрашивает Декарта, что тот об этом думает. Философ не может ответить. Разочарованный незнакомец исчезает. Декарт пребывает в растерянности. Подобно всем мыслящим людям, он одержим сомнениями. Кто-нибудь из вас может истолковать этот сон?

– Ну, наверное, дыня попалась с гнильцой, – усмехнулся Бруно. – Бедняге Декарту пришлось отправиться в туалет. И там он встретился с этим загадочным незнакомцем, кем бы тот ни был.

– Возможно, – вздохнул Азур. – Или же так: словарь символизирует науку и знание. Сборник стихов – философию, любовь, мудрость. Декарт считал, что Бог призвал его соединить всё это средствами разума и создать универсальную науку. Скажите, а вы готовы создать свою собственную универсальную науку для того, чтобы постичь Бога?

– И как мы можем это сделать? – спросила Мона.

– Будьте разносторонне образованными, – ответил Азур. – Соединяйте различные дисциплины, синтезируйте, не зацикливайтесь только на религии. Более того, вообще держитесь от нее подальше, она лишь разделяет людей и вносит в жизнь смуту. Обратитесь к математике, физике, музыке, живописи, поэзии, архитектуре… Постарайтесь приблизиться к Богу, избрав пути, не похожие на те, которыми идет большинство людей.

Пери с волнением почувствовала, как затрепетало сердце. Способна ли она создать свою собственную универсальную науку? О, это было бы так замечательно! Соединить воедино свою страсть к чтению, жажду знаний, постоянную меланхолию, добавить в эту смесь сломленный дух и измученную плоть старшего брата, пьянство и богохульство отца, молитвы и кровоточащие руки матери, кипящую злобу второго брата и вылепить из всего этого нечто прочное, целостное, надежное? Но разве возможно приготовить вкусное блюдо из негодных ингредиентов?

– Третий сон заставил меня задаться вопросом: волновало ли философа чужое мнение? – продолжал Азур. – Для нас он великий Рене Декарт! Но сам себе он казался заурядным и незначительным человеком. Если у кого-то из вас сходная проблема, помните: даже Декарт страдал от сознания собственной ничтожности.

Пери опустила глаза. Она поняла, что Азур произнес последнюю фразу специально для нее. Он не забыл разговора, произошедшего между ними несколько месяцев назад. Он хотел, чтобы она ощущала больше уверенности в себе. Это было приятно и досадно одновременно.

Тем временем Азур поставил еще один диск.

– Бетховен, «Торжественная месса», – сообщил он. – Погрузитесь в эту музыку. Засыпайте снова!

Опустив головы на подушки, они наслаждались музыкой. Никто не говорил ни слова.

– Занятие окончено! – объявил профессор и выключил проигрыватель.

Тут же раздался стук в дверь.

– Входите, Джим! – откликнулся Азур. – Мы уже закончили.

Вошедший привратник принялся грузить плитку и проигрыватель на тележку.

– А теперь следующее задание, – провозгласил Азур. – В свете нашего сегодняшнего разговора напишите реферат о Декарте. О его доказательствах существования Бога. Но прежде чем приступить к работе, убедитесь, что вы хорошо знаете материал. Рассуждения, не подкрепленные знанием, – это не более чем самовлюбленная болтовня. Все меня поняли?

– Да, сэр, – раздался в ответ хор голосов.

* * *

Пери вышла на улицу, чувствуя, что голова у нее идет кругом. Двойственная природа добра и зла, необходимость обрести гармонию в хаосе, тайный смысл снов и призрачность жизни, одиночество юного философа, взыскующего истины, первая строка античного стиха, не потерявшая актуальности и сегодня: «Какой же путь избрать мне в этой жизни?» Что-то изменилось в ней, пока она слушала Азура. Перемены были вроде бы незначительными, даже трудноуловимыми, и в то же время необратимыми, словно перед ней вдруг разверзлась бездна, в которую она боялась заглянуть, из страха увидеть то, что должна там увидеть. Под покровом ее неизменной внешней сдержанности возник разлом, обнаживший ее бешено бьющееся сердце. Больше всего ей сейчас хотелось услышать Азура вновь. До конца дней своих она была готова слушать, как он говорит, говорит для нее одной.

Когда Азур рассуждал о Боге и вере, о жизни и науке, его слова, сцепляясь друг с другом, словно зернышки вареного риса, шли прямиком в жаждущие познания умы его слушателей. Рядом с ним Пери чувствовала себя гармоничной и цельной и верила, что другой взгляд на вещи, отличный от взглядов ее отца или матери, все-таки существует. Благодаря Азуру у нее появилась надежда найти выход из плена той мучительной раздвоенности, в котором она выросла. Он помог Пери не только осознать, но и принять как данность все аспекты ее собственной личности. Теперь ей нечего было подавлять, нечего скрывать. Вселенная Азура находилась за пределами резкого противопоставления добра и зла, Бога и дьявола, света и тьмы, мистики и здравого смысла, теизма и атеизма. Он парил над схваткой, которую в течение многих лет вели между собой Менсур и Сельма и в которую они вовлекли свою дочь. В глубине души Пери понимала, хотя и не хотела признаваться в этом даже самой себе, что сильно увлечена своим преподавателем. Она наконец встретила человека, способного ответить почти на все ее вопросы и, даже несмотря на то что было в этом нечто пугающее, открыть самый короткий путь к решению всех наболевших проблем.

Накидка

Оксфорд, 2001 год

– Ищите новые способы выражения, их всегда немало. Люди пытаются свести свое понимание Бога к простой и четкой формуле. Это ошибка, которую мы не будем повторять! – Профессор Азур, сунув руки в карманы, расхаживал по аудитории взад и вперед. – Еще несколько десятилетий назад все передовые ученые были убеждены, что в двадцать первом веке религия просто исчезнет. Вместо этого в конце семидесятых произошло ее весьма эффектное возвращение. Подобно оперной диве, которой наскучил вынужденный отдых, религия вернулась на сцену, и голос ее год от года становится все более звучным. Сегодня вопросы веры вновь вызывают жаркие и непримиримые споры.

Судя по всему, XXI век будет более религиозным, чем предшествующий, предположил он. По крайней мере, численность верующих будет возрастать, ведь в богобоязненных семьях всегда больше детей, чем в семьях атеистов. Но, сосредоточившись на религиозных, политических и культурных конфликтах, мы даже не пытаемся разгадать самую главную загадку: Бога. В прежние времена философов и их учеников идея Бога занимала куда больше, чем вопросы религии. Теперь все наоборот. Даже дебаты между теистами и атеистами, ставшие весьма популярными в интеллектуальных кругах по обеим сторонам Атлантики, посвящены в основном месту религии в современном мире, а не проблеме существования Бога. Ослабив собственную способность задавать экзистенциальные и гносеологические вопросы о Боге, уничтожив связь с философами прошлого, мы утратили нечто чрезвычайно важное. Наше воображение более не способно воспарять в небесные сферы.

Пери заметила, что большинство студентов записывают за профессором каждое слово. Сама она просто слушала.

– Сегодня многие страдают от БИУ, – заявил Азур. – Кто-нибудь знает, что это такое?

– Бесполезные Идейные Угрызения, – ухмыльнулся Кевин.

– Бездумное Идиотское Ухарство, – предположила Элизабет.

Азур снисходительно улыбнулся, словно ожидал именно таких ответов, и произнес:

– Болезнь излишней уверенности.

Уверенность делает с пытливостью человека то, что сделало солнце с крыльями Икара. При ярком свете уверенности вянут и исчезают сомнения. Уверенность влечет за собой высокомерие, за высокомерием следует слепота, за слепотой – тьма. Так, чем ярче свет уверенности, тем больше тьмы он порождает. Это называется противоречивой природой убеждения, пояснил Азур. Поэтому во время занятий они не будут уверены ни в чем, даже в программе семинара. Подобно всему сущему в этом мире, программа способна изменяться. Они уподобятся рыбакам, раскидывающим сети в море познания. Возможно, в их сети попадется какая-нибудь редкая рыба, возможно, они придут пустыми.

А еще они уподобятся путешественникам, которым, скорее всего, не суждено попасть в конечный пункт назначения. Тем не менее на пути к нему им откроется много того, чего они не знали раньше. Этот мир слишком сложен и переменчив, и всякому, кто в нем живет, должно быть ясно лишь одно: усердие лучше праздности, воодушевление предпочтительнее безразличия. Вопросы намного важнее ответов, а сомнение всегда плодотворнее неоспоримости. Сомневаться во всем – таков девиз всякого, кто не хочет стоять на месте.

Болезнь излишней уверенности, увы, нельзя излечить раз и навсегда. Но ее можно сбросить, как накидку.

– Разумеется, это метафора, но не относитесь к метафорам легкомысленно – они меняют говорящего, недаром по-гречески это слово означает «перенос».

Начиная с сегодняшнего дня, сказал Азур, все они, прежде чем войти в аудиторию, должны будут снять с себя накидки уверенности. Разумеется, его самого это тоже касается, ведь и он часто склонен прикрываться ею.

– Приходя сюда, мы будем скидывать это старое тряпье и вешать на крючок у двери. Крючок я уже вбил. Можете выйти и проверить.

Студенты не сразу поняли, что он говорит серьезно. Первой поднялась со стула Суджата. Она пересекла комнату, открыла дверь и выглянула в коридор. Лицо ее просветлело, когда она увидела на стене крючок. Притворившись, что сняла накидку и повесила ее на крючок, Суджата с гордым видом вернулась на место. Все остальные последовали ее примеру. Последним вышел в коридор профессор Азур. Судя по тому, как долго он возился, накидка его была тяжелой и длинной. Освободившись от нее, Азур вернулся в аудиторию и хлопнул в ладоши:

– Чудесно! Мы избавились от нашего эго – по крайней мере, символически. Теперь можно начинать!

– А зачем мы это сделали? – спросил Бруно.

– Ритуалы очень важны, нельзя их недооценивать, – ответил Азур. – Все религии хорошо это понимают. Но ритуалы совсем не обязательно должны быть религиозными. На нашем семинаре мы будем создавать свои собственные. – Он взял маркер и написал на доске: «Бог есть слово». – Сегодня ученые пришли к выводу, что нашей цивилизации около шести тысяч лет. Но человеческие существа появились на земле намного раньше, найдены черепа, которым двести девяносто миллионов лет. Наши знания о себе – песчинка, по сравнению с тем, что нам еще предстоит узнать. Археологические раскопки подтверждают, что на протяжении тысяч лет люди поклонялись богам, которые принимали самые разнообразные формы. Наши предки обожествляли силы природы, деревья, животных, других людей. Но шло время, и человеческое воображение совершило качественный скачок. Бог, который прежде был осязаемой вещью, стал словом. Таковым он и остается по сей день. – Азур обвел глазами аудиторию и заметил, что Пери ничего не пишет. – Вы слушаете меня, девушка из Стамбула?

Делая над собой отчаянные усилия, чтобы снова не залиться румянцем, Пери пролепетала:

– Да, сэр.

Взгляд его, открытый и внимательный, задержался на ней еще несколько секунд, словно он ожидал от нее совсем других слов, но, так и не дождавшись, разочаровался. Следующая его фраза была адресована уже всем.

– Представьте себе, что Бог стоит за этой дверью и вы не можете видеть Его – или Ее, – но можете слышать Его голос. Что бы вам хотелось услышать? Не пытайтесь воображать себя представителями всего человечества. Думайте только о своих собственных желаниях.

– Мне бы хотелось услышать, что Он меня любит, – сказал Адам.

– Да, мне тоже, – подхватила Кимбер. – Еще было бы здорово, если бы Он сказал, что знает о моей любви к Нему. И что Он счастлив это знать.

«Любовь… любовь…» – слово это повторяли почти все.

– А я бы хотел услышать, что Он со мной согласен и считает все эти разговоры о Нем чепуховиной, – заявил Кевин.

– Погоди, Бог же не сможет тебе ответить, если Его не существует, – возразил Ави. – Ты сам себе противоречишь.

– Я просто принял правила вашей идиотской игры, – нахмурился Кевин.

Настал черед Моны.

– Мне бы хотелось услышать от Аллаха, что рай существует, – призналась она. – И что все добрые люди попадут туда. А еще мне хотелось бы услышать, что когда-нибудь на всей земле воцарятся мир и любовь, иншаллах[22].

Азур повернулся к Пери – так стремительно, что она не успела отвести глаза и взгляды их встретились.

– А вы, Пери? Что вы хотели бы услышать из уст Бога?

– Я бы хотела, чтобы Он попросил прощения, – выдохнула Пери.

Она сама не знала, почему сказала именно это. Слова сорвались с языка помимо ее воли.

– Попросил прощения… – эхом повторил Азур. – Но за что?

– За свою несправедливость.

– За несправедливость по отношению к вам или по отношению ко всему миру?

– И ко мне, и к миру, – едва слышно прошептала Пери.

За окном одинокий лист, сорванный ветром со старого дуба, покружился в воздухе и упал на землю. Студенты молчали так напряженно, что тишина, воцарившаяся в комнате, казалась осязаемой. Наконец голос Азура нарушил безмолвие.

– Справедливость! Это слово можно истолковать по-разному. В зависимости от точки зрения толкование может измениться кардинально. История знает множество примеров, когда во имя справедливости вершились величайшие жестокости и кровопролития. Все фанатики и изуверы объявляли себя борцами за справедливость. – Его тон стал жестче. – Как видите, в ходе нашего занятия возникло два взгляда на Бога. Мы очень благодарны Кевину за то, что он принял правила нашей «идиотской игры», но его позицию мы сейчас не рассматриваем. Итак, согласно первой точке зрения, Бог есть любовь. Искать Бога – значит искать любви. Согласно второй точке зрения, которую высказала Пери, искать Бога – значит искать справедливости.

Пери судорожно сглотнула. Она обнажила свое сердце, и Азур тут же схватил скальпель и принялся препарировать его на виду у всех остальных. Если ее мнение представляется ему таким глупым, зачем он заставил ее говорить? Того и гляди, он отнесет ее к разряду фанатиков и изуверов. Уж этого она никак не заслуживает!

Но Азур, разумеется, не слышал ее молчаливого протеста.

– Вам следует быть осторожнее с таким мощным словом, как «справедливость», – продолжил он, наставив на нее палец. – Вполне возможно, что именно люди ваших взглядов делают этот мир хуже. Все фанатики схожи в одном: они живут прошлым. Как и вы!

Пери не слышала, что Азур говорил дальше, как он завершил занятие. Мысли ее путались, сердце билось, словно пойманная птица. Она боялась поднять глаза, чтобы кто-нибудь не увидел ее боль и обиду. Наконец все, включая Азура, вышли из аудитории. С ней осталась одна Мона.

– Не переживай, Пери, – сказала она, положив руку на плечо подруги. – Конечно, он был груб с тобой, но ты забудь. Ну правда, забудь, и все.

Чувствуя, как слезы застилают глаза, Пери опустила голову еще ниже.

– Не понимаю, почему он так на меня напустился, – пробормотала она. – Я думала, он совсем другой. Ширин так им восхищалась. А он оказался…

– Надменным, – подсказала Мона.

На улицу они вышли вместе.

– Если он так тебя раздражает, ты же можешь бросить этот семинар, – сказала Мона.

– Да, – всхлипнула Пери. – Скорее всего, так и сделаю. Ненавижу его.

* * *

Той ночью она почти не спала. Ее рассудок, в течение многих лет отягощенный бесчисленными тревогами и страхами, теперь был поглощен одной-единственной мыслью. Мыслью об Азуре, которую она не могла прогнать прочь, несмотря на все усилия. Что произошло минувшим днем? Быть может, профессор открыл темную сторону своего характера, которую до поры до времени скрывал, выжидая подходящего момента для удара? Или же сегодняшнее публичное унижение следует рассматривать как проявление заботы о ее интеллектуальном развитии?

Утром, зайдя в студенческое кафе, она увидела Мону и Бруно, сидевших за одним столиком. На их лицах застыло выражение взаимной неприязни. Для выполнения очередного задания Азур попросил их объединить усилия и провести вечер в библиотеке вместе. «Делитесь идеями, делитесь едой», – напутствовал он. Разумеется, он намеренно хотел сблизить Бруно, не скрывавшего своего враждебного отношения к исламу, с Моной, которая чрезвычайно болезненно относилась ко всем выпадам против ее религии. Увы, план профессора, несмотря на свою, казалось бы, благородную цель привести их к согласию, не сработал. Вынужденное сотрудничество оказалось обоим в тягость.

Пери уже не сомневалась, что на семинарах Азура нет места случайностям. Все до мельчайшей детали было тщательно продумано и подчинено общему замыслу. Каждый студент был всего лишь пешкой в шахматной игре, которую профессор вел с единственным достойным соперником – самим собой. С ролью пешки Пери смириться не могла. Она чувствовала, как в душе ее бушует ярость.

* * *

Днем позже Пери обнаружила в своей почтовой ячейке письмо.

Здравствуйте, Пери,

девушка, которая читает Эмили Дикинсон и Омара Хайяма; девушка, которая относится к жизни очень серьезно; девушка, которая никак не может расстаться со своей родной страной и повсюду таскает ее за собой; девушка, которая любит спорить не столько с другими, сколько с собой; девушка, которая подвергает саму себя безжалостной критике; девушка, которая ожидает извинений от Бога и без всякой необходимости извиняется перед другими людьми.

Вероятно, вы считаете меня омерзительным типом и подумываете о том, чтобы бросить семинар. Но если вы сейчас сдадитесь, то никогда не узнаете, насколько справедливы ваши подозрения. Разве поиск Истины не стоит того, чтобы продолжать его в любом случае?

Пери, не сдавайтесь. Помните, всякий, кто отважился «познать себя», обречен на то, чтобы «разрушить себя». Прежде всего мы должны разбить себя на части и потом из осколков сложить новую личность.

Единственное, что имеет значение, – наша собственная вера в то, что мы делаем.

Пери сунула письмо в карман, надела кроссовки и выскочила на улицу. Глубоко вздохнув, она застегнула молнию толстовки до подбородка и побежала. Все ее мышцы ныли, каждый шаг отзывался в суставах мучительной болью, но она все бежала, понемногу набирая темп и вдыхая свежий утренний воздух, пропитанный запахом влажной земли и осенних листьев, бормотала себе под нос ругательства. Самодовольный мерзавец, да кем он себя возомнил? Пусть катится ко всем чертям!

Да, в первый раз в жизни Пери по-настоящему ругалась, и каждое бранное слово жгло ей язык, как перец. И почему только она не употребляла подобных выражений прежде? Это же так здорово – бежать и ругаться одновременно. Успокаивает нервы. Помогает расслабиться.

Сообщение

Стамбул, 2016 год

Появления экстрасенса гости, сидевшие за столом, ожидали в молчании столь напряженном, что оно казалось наэлектризованным. Через открытую дверь доносился звенящий, как хрусталь, голос хозяйки, приветствовавшей долгожданного провидца.

– Где же вы были так долго? Мы вас заждались!

– Пробки! Это сущий кошмар! – ответил высокий, слегка гнусавый мужской голос.

– Да, пробки – проклятие нашего времени, – вздохнула хозяйка. – Входите, дорогой мой. Все наши гости просто умирают от желания познакомиться с вами.

Через несколько секунд экстрасенс вошел в столовую. На нем были темные брюки, белая рубашка и голубой с золотом парчовый камзол из какой-то совсем другой эпохи. Щеки его покрывала густая светлая щетина. Учитывая, как долго он добирался на этот званый обед, она могла отрасти в пути. Маленькие, близко посаженные глаза, худощавое лицо с острым и тонким носом, срезанный подбородок – все это придавало ему сходство с лисой.

– О, как много народу! – воскликнул он. – Если вы все хотите узнать свое будущее, мне придется поселиться здесь надолго.

– Мы будем только рады, – улыбнулась хозяйка.

– Полагаю, узнать свое будущее пожелают лишь дамы, – подал голос хозяин дома, сидевший в отдалении.

По его убеждению, более скучного занятия, чем слушать прогнозы о чужом будущем, трудно было придумать. Собственное будущее он творил сам. И сейчас, предоставив жене право развлекаться всей этой ерундой, он хотел переговорить наедине с управляющим банком.

– Почему бы дамам не перейти на диваны? – предложил он. – Там вам будет удобнее.

Жена его послушно направилась к кожаным диванам, экстрасенс следовал за ней.

Хозяйка подозвала горничную:

– Принесите нашему гостю…

– Горячего чая, – подсказал экстрасенс.

– Чая? О нет! Вы должны выпить чего-нибудь покрепче. Я настаиваю.

– Только после того, как закончу работу, – покачал головой экстрасенс. – А сейчас жидкость в моем стакане должна быть прозрачной, как и мой взгляд.

«Чай вовсе не прозрачный. Как и этот человек», – подумала Пери, слышавшая их разговор.

Пока женщины рассаживались на диванах, мужчины собрались вокруг оригинальной инсталляции, красовавшейся в другом конце комнаты, – скульптурного изображения огромной доисторической рыбы с накрашенными губами, в оттоманской феске с кисточкой. Избавившись от необходимости быть вежливыми, они вовсю дымили сигарами и от души сквернословили. Хозяин подал знак все той же горничной:

– Эвладим[23], принеси нам коньяк и миндаль.

Пери, вставшая из-за стола вместе со всеми, медлила посреди комнаты. Как и всегда в подобных ситуациях, она чувствовала себя до крайности неуютно. Разделение по половому признаку, неизменное на всех стамбульских приемах, вызывало у нее неприятие. В домах, где хозяева придерживались консервативных традиций, доходило до того, что мужчины и женщины собирались в разных комнатах и не общались весь вечер. Супружеские пары разделялись, едва переступив порог, и воссоединялись лишь после окончания вечеринки.

Даже в либеральных кругах не отказывались от подобной практики. После обеда женщины собирались стайкой, словно им необходимо было посекретничать, и щебетали без умолку, перескакивая с одной темы на другую. Впрочем, список обсуждаемых тем был не так уж велик: дети и школа; витамины, пищевые добавки и низкокалорийные диеты; фитнес, пилатес и йога; светские скандалы и сплетни. Представительницы среднего класса обсуждали знаменитостей так, словно те были их друзьями, а своих друзей – так, словно те были знаменитостями.

Пери всегда предпочитала женским разговорам мужские, несмотря на то что они чаще всего бывали довольно мрачными. Раньше она просто машинально присоединялась к мужскому кружку и участвовала в жарких дискуссиях о политике, экономике и футболе. Мужчины не возражали против ее присутствия и воспринимали ее как равную, хотя и не заводили при ней разговоров о сексе. Однако подобное поведение стало вызывать у других женщин недоумение, граничащее с откровенным осуждением. Пери с удивлением заметила, что некоторые женщины недовольны тем, что она проводит время в обществе их мужей. Постепенно она была вынуждена отказаться от своего маленького мятежа, принеся еще одну жертву на алтарь благопристойности.

Сейчас ей не хотелось присоединяться ни к мужчинам, ни к женщинам, она мечтала просто побыть одна. Стараясь не привлекать внимания, Пери выскользнула на террасу. Прохладный ветер, долетавший с моря, заставил ее поежиться. В воздухе чувствовался запах отлива. На другой стороне Босфора, над азиатской частью города, небо приобрело темно-синий оттенок. Над водой клубились клочья тумана, похожие на муслиновые лоскутки. Вдали на рыбачьей лодке поднимали парус. Пери представила себе рыбаков, суровых и молчаливых. Лишь изредка они обмениваются парой негромких слов, чтобы не распугать рыбу. Взоры их неотрывно устремлены на морскую гладь, дающую им пропитание. Ей вдруг тоже захотелось оказаться там, в рыбачьей лодке, среди блаженного безмолвия и покоя.

В следующее мгновение, словно издеваясь над ее мечтами, тишину пронзил вой полицейской сирены. Пока она стояла здесь, вдыхая морской воздух и любуясь пейзажем, Стамбул жил своей обычной жизнью. Кого-то застрелили, кого-то ограбили, кого-то избили… а кто-то сейчас, именно в эту минуту, встретил свою любовь.

В левой руке Пери сжимала телефон мужа. Ощущая его гладкую металлическую поверхность, она пыталась решить, что же ей делать. С тех пор как она последний раз говорила с Ширин, прошло много лет. Телефонный номер ее давней подруги вполне мог измениться. Но даже если он остался прежним, нет никаких гарантий, что Ширин захочет с ней разговаривать. Однако желание позвонить было таким сильным, что Пери не могла ему противиться. В этот странный вечер, когда она позволила прошлому проникнуть в настоящее, чувство сожаления об утраченном не отпускало ее.

Повертев в руках телефон, она открыла список контактов и начала его пролистывать. На имени «Менсур» ее палец остановился. Рядом было написано: «Баба». Так заведено в браке – родители твоего супруга или супруги автоматически становятся твоими родителями. Словно обычные подписи на брачном свидетельстве могут вот так, запросто, внести изменения в прошлое других людей, полное любви, непонимания и разочарований. Странно, что ее муж не стер имя Менсура после внезапной смерти тестя. Быть может, это первый признак надвигающейся старости – сохранять имена покойных друзей и родственников в своих адресных книгах, продолжая тем самым их призрачное существование. Потому что настанет день, и ты сам превратишься в такое же имя с записанным рядом телефоном.

Пери набрала присланный матерью номер. Затаив дыхание, она прислушивалась к стоявшей в трубке тишине, которая с каждым мгновением становилась все более безнадежной. Эти секунды неизвестности, когда ты не знаешь, услышишь в ответ голос или короткие гудки, всегда казались ей невыносимо длинными.

– Пери, куда ты запропастилась?

Она оглянулась, по-прежнему прижимая телефон к уху. В дверях стоял Аднан со стаканом воды в руке. Разумеется, то обстоятельство, что муж не употребляет алкоголь и никогда не станет этого делать, не могло ее не радовать. Но все же иногда ей хотелось, чтобы он потерял контроль над собой, напился в стельку и наделал глупостей, о которых на следующей день ему пришлось бы пожалеть.

– Все спрашивают, где ты, – сказал Аднан.

В это мгновение в трубке раздались гудки. Далеко-далеко, за морями и равнинами, в Англии, в доме, наверняка совершенно не похожем на этот, зазвонил телефон.

– Я сейчас вернусь, – пообещала Пери.

Аднан кивнул, но она заметила, как омрачилось его лицо.

– Хорошо, дорогая. Не задерживайся.

Она смотрела, как муж возвращается к другим гостям, которые в ее отсутствие, казалось, стали веселее и развязнее. Раз, два, три, считала она гудки. Щелчок. Сердце ее едва не выпрыгнуло из груди, когда она услышала голос Ширин. Да, это был голос ее подруги, только звучал он механически и безжизненно. Автоответчик.

– Привет, вы позвонили Ширин. К сожалению, сейчас я не могу вам ответить. Если вы хотите сообщить мне что-нибудь приятное, пожалуйста, оставьте сообщение после гудка. Если неприятное – повесьте трубку и никогда больше не звоните!

Пери нажала кнопку отбоя. Она ненавидела голосовые сообщения, их фальшивую приветливость. И все же набрала номер снова.

– Привет, Ширин, – проговорила она чуть дрожащим голосом. – Это я, Пери. Если ты не захочешь со мной разговаривать, я не обижусь. Ведь прошло столько лет… – Она судорожно сглотнула; во рту было сухо, как в пустыне. – Мне необходимо поговорить с Азуром. Я должна услышать от него, что он меня простил…

Телефон пикнул и погас. Она не двигалась, повторяя про себя слова, которые только что, словно сами собой, сорвались у нее с языка. Как ни странно, ей стало легче. Терзавший ее хор из мучительных сомнений, страхов, опасений и подавленных желаний, который так долго звучал у нее в голове, внезапно смолк. Она все-таки сделала это. Позвонила Ширин. И что бы за этим ни последовало, она готова ко всему. Пери чувствовала, как в ней просыпается какая-то могучая сила, она бурлит в ее жилах, настойчиво заявляя о себе. Ничто не может сравниться с той легкостью, которую дает победа над давним страхом, подумала она.

Лимузин

Оксфорд, 2001 год

Перед Рождеством Ширин вошла в комнату Пери, катя за собой розовый чемодан на колесиках. На каникулы она собиралась поехать домой, повидаться с родными. Все вокруг собирались домой: студенты, преподаватели, сотрудники колледжа. Все, кроме Пери. Она не успела купить дешевый билет на самолет, поэтому смирилась, что придется остаться в Оксфорде.

– Ты уверена, что не хочешь поехать со мной в Лондон? – уже в десятый раз спросила Ширин.

– Уверена. Я с удовольствием побуду здесь, – ответила Пери.

Честно говоря, «побыть здесь» она тоже не могла. По правилам колледжа, студенты должны были на время каникул освобождать общежития. Комнаты предоставлялись туристам и участникам различных конференций. Тем, кто, подобно Пери, никуда не уезжал, руководство колледжа предлагало временно переселиться в другие помещения, тесные и менее удобные.

Ширин подошла ближе и внимательно посмотрела ей в глаза:

– Послушай, Мышка, я серьезно. Если вдруг передумаешь, позвони. Мама будет счастлива с тобой познакомиться. Она обожает, когда к нам приезжают мои друзья, и часами болтает с ними, жалуясь на меня. Вот такая охренительная у нас семейка. Друг друга готовы заживо сожрать, зато с посторонними милы и любезны. Так что тебе бояться нечего.

– Если мне станет очень одиноко, я обязательно позвоню, – кивнула Пери. – Обещаю!

– Заметано. И помни: когда я вернусь, мы вплотную займемся переездом. Пора зажить собственным домом.

Пери подавила вздох. Она надеялась, что Ширин уже охладела к этой идее, но, судя по всему, ее надежды не оправдались. Впрочем, так поступали многие студенты-второкурсники: объединялись по двое или небольшими группами и снимали квартиры, а то и небольшие дома. Хотя в колледже к их услугам были столовые, библиотеки и комнаты отдыха, на второй год учебы жизнь в общежитии начинала тяготить их. К тому же колледжи могли обеспечить жильем далеко не всех студентов, и многие были просто вынуждены селиться на частных квартирах.

До недавней поры всякий раз, когда Ширин заговаривала о переезде, Пери отвечала вежливым, но твердым отказом. Но Ширин не привыкла отступать от своих намерений и умела заражать других своими желаниями. Без конца соблазняя подругу фотографиями уютных домов, которые предлагали ей агенты по недвижимости, она пыталась убедить Пери, что ее расходы на квартплату возрастут совсем незначительно. И никто не собирается посягать на ее личное пространство и душевный покой. А если Пери примет ее предложение, Ширин будет ее вечной должницей. В общежитии ей осточертело. Но жить одна на частной квартире она не сможет, так как ненавидит одиночество. Совсем другое дело – поселиться вместе.

– Я… я подумаю об этом… – неохотно пробормотала Пери.

– О чем тут думать! В общаге живут одни новички. А после первого курса здесь остаются только те, кто всего боится… ну и ботаники.

– И те, у кого мало денег.

– Денег? – Ширин произнесла это слово с отвращением, которое приберегала для зануд и досадных обстоятельств, вроде лопнувшей канализационной трубы или переполненного мусорного бака. – О деньгах можешь не волноваться! Предоставь это мне.

Время от времени Ширин намекала, хотя никогда не говорила об этом прямо, что ее семья очень состоятельна. Разумеется, проблем в ее жизни тоже хватало, но нехватка денег к их числу не относилась. Пери подозревала, что и обветшалый лондонский дом с протекающей крышей, о котором она все время распространялась, тоже не имел ничего общего с действительностью. Все расходы по ренте Ширин собиралась взять на себя. Пери оставалось лишь сложить вещи и книги в коробки, а во всем остальном положиться на свою неуемную подругу.

– Ладно, дорогая, мне пора! – Ширин расцеловала Пери в обе щеки, обдав ее ароматом терпких духов. – Счастливого Нового года! Жду не дождусь, когда наконец наступит две тысячи второй. Чувствую, он принесет счастье нам обеим.

Взяв со стола бутылку воды, Пери вышла вслед за Ширин, чтобы проводить ее.

У входа стоял старший привратник. Отставной офицер, он, похоже, знал всех студентов по именам.

– До встречи в новом году, Ширин! – улыбнулся он. – Веселых каникул! И вам тоже, Пери!

Пери показалось, что в голосе его прозвучала какая-то особенная теплота, когда он обратился к ней. Наверное, ему было жаль ее. Единственную студентку, которая не смогла поехать домой на каникулы.

На улице ждал черный лимузин. Пери проводила глазами Ширин, которая, слегка покачиваясь, шла к машине, весело цокая высоченными каблуками. В мыслях и желаниях Пери царил полный сумбур. С одной стороны, она опасалась, что, когда они поселятся вместе, мощная личность Ширин будет подавлять ее своим напором. К тому же хорошо ли становиться вечной должницей кого бы то ни было, пусть даже своей лучшей подруги? Но с другой стороны, жить в собственном доме – это так чудесно!

Машина двинулась с места, Пери помахала рукой и, по старому турецкому обычаю, вылила на дорогу воду. «Уходи, как вода, возвращайся, как вода, друг мой».

Снегопад

Оксфорд, 2001 год

В городе царила предпраздничная суета. На ее родине Новый год отмечался весьма скромно, и, впервые оказавшись в эту пору в Европе, Пери с удивлением наблюдала, с каким воодушевлением готовятся к празднику англичане. Ей было в новинку все: гирлянды разноцветных огней повсюду, нарядные витрины магазинов, певцы, распевающие рождественские баллады прямо на улицах, неся в руках зажженные фонари, похожие на светлячков в темноте.

И все же Оксфорд, покинутый студентами, казалось, лишился своей души. Остаться одному на Рождество было вдвойне грустно, даже для Пери, которую обычно одиночество вовсе не тяготило. Каждый день она обедала в крошечном китайском ресторанчике, где стояло всего три столика. Еда там была вкусной, хотя и состояла из совершенно не сочетавшихся друг с другом ингредиентов. Наверное, у здешнего повара на редкость противоречивый характер, думала она, и эти противоречия отражаются в блюдах, которые он готовит. Иногда после обеда ее тошнило, но на следующий день она снова приходила туда.

Она по-прежнему иногда работала в своем любимом книжном магазине. Владельцы рассказали ей, что за много лет перепробовали разные способы оформления праздничной витрины, чтобы привлечь покупателей, но в основном это всегда был читающий снеговик в кресле и подвешенные на лентах буквы, свисающие с потолка. В этот раз им хотелось придумать что-нибудь новенькое.

– А что, если сделать рождественскую ель с запрещенными книгами? – предложила Пери. – Как Древо Познания, только вместо запретных плодов на ней будут книги, запрещенные в разных странах в разное время.

Идея понравилась, и ее воплощение тут же возложили на Пери. В центре витрины она установила серебристую ель, на ветвях которой висели «Алиса в Стране чудес», «1984», «Уловка 22», «О, дивный новый мир», «Любовник леди Чаттерлей», «Лолита», «Обед нагишом», «Ферма животных»… Список названий, запрещенных в одной только Турции, оказался таким длинным, что Пери поняла: на ветках не хватит места. Кафка, Бертольт Брехт, Стефан Цвейг и рядом с ними – Омар Хайям, Назым Хикмет и Фатима Мернисси. Кроме книг, она повесила на ель светящиеся карточки с надписями: «Запретить», «Исправить», «Уничтожить».

Возясь с витриной, она вспоминала другое Рождество – ей тогда было лет десять или одиннадцать, – когда отец принес домой искусственную елку. Такие продавали во многих магазинах, но ни у кого из соседей их не было. Пока Менсур таскал елку по комнате, выбирая для нее подходящий угол, она теряла пластиковые иголки, как тот ребенок из сказки, который помечал путь домой хлебными крошками. Установив елку, Пери и Менсур украсили ее золотой, серебряной и синей мишурой. Этого им показалось мало, и они принялись мастерить игрушки сами: заворачивали в фольгу орехи, красили сосновые шишки и вырезали из пробки фигурки животных. Несмотря на то что украшенная елка имела дешевый и неказистый вид, отец и дочь восхищались ею.

Сельма, вернувшись домой, изменилась в лице.

– Зачем это? – процедила она.

– Скоро Новый год, – сообщил Менсур, словно жена об этом не знала.

– Украшать елку – христианский обычай, – отрезала Сельма.

– Но разве мы не можем позволить себе маленькое удовольствие? – округлил глаза Менсур. – По-твоему, в глазах Бога это такой уж великий грех? И Он будет любить меня меньше, если я поставлю дома елку?

– Почему Аллах должен любить тебя, если ты ничего не делаешь, чтобы заслужить Его любовь? – спросила Сельма.

В этой стычке между родителями Пери винила только себя. Попытка отца доставить ей радость в очередной раз навлекла на него гнев матери. И тогда она придумала способ примирить страсти. Ночью, когда все в доме улеглись, она встала, чтобы осуществить свой план.

На следующее утро Менсур и Сельма, войдя в гостиную, увидели елку в диковинном наряде. На ветвях висели четки Сельмы, фарфоровые кошки и ленты, нарезанные из материнских шелковых платков. На верхушке Пери удалось укрепить маленькую бронзовую мечеть и рядом ней – книгу хадисов.

– Видите, это уже не христианская елка, – сообщила сияющая Пери.

Несколько томительно долгих мгновений она ждала, как отреагирует Сельма. Мать молчала, словно глазам своим не веря; слова, казалось, застряли у нее в горле. Прежде чем она обрела дар речи, Менсур расхохотался, плечи его тряслись от смеха. Такой приступ веселья заставил Сельму нахмуриться еще сильнее. С каменным лицом она вышла из комнаты.

Пери так никогда и не узнала о том, сказала ли мать хоть что-нибудь об этом ее поступке, и о том, что стало потом с ее исламской рождественской елкой.

* * *

За день до Нового года Пери снова работала в книжном магазине. Покупателей не было, кроме одной пожилой женщины, которая зашла сюда скорее погреться, чем выбрать книгу. Владельцы отправились в гости к друзьям, у всех остальных служащих был выходной.

Пери вытерла пыль на полках, подмела пол, переставила пуфики и кресла для посетителей, сварила кофе, проверила деньги в кассе. Тишина и одиночество нисколько не угнетали ее, напротив, ей даже нравилось это чувство покоя и свободы, которое наполняло ее. Покончив с делами, она взяла книгу Э. З. Азура, удобно устроилась в мягком кресле и погрузилась в чтение. Работая в магазине, она составила полный список написанных профессором книг. Их было девять, все с броскими названиями, в суперобложках с загадочными геометрическими рисунками. Продавались они довольно бойко. Сейчас Пери выбрала одну из его ранних книг: «Руководство для тех, кто хочет оставаться в растерянности».

Пожилая посетительница уселась на стул неподалеку от Пери. Глаза ее закрылись, голова упала на грудь. Вскоре раздалось ее сонное посапывание. Пери принесла плед из комнаты для персонала и осторожно укрыла старушку. Время, казалось, замедлило свой бег, стало тягучим и вязким, как смола анатолийских сосен. Ощущение того, что этот мир полон возможностей, наполняло душу Пери, пьянило ее, как вино. В окружении книг, которые ей так хотелось прочитать, упиваясь рассуждениями профессора Азура, спорными и утешительными одновременно, она чувствовала себя счастливой и безмятежной, как никогда. И пусть она все еще злилась на него, но злиться на его книги она не могла. Как не могла не думать о его семинаре. Это было выше ее сил.

Не успела она дочитать первую главу, как звон дверного колокольчика возвестил о приходе еще одного покупателя. Вместе с клубами холодного воздуха в магазин вошел профессор Азур собственной персоной, в длинном темном пальто и шарфе шафранного цвета, способном возбудить зависть у любого буддийского монаха. Бархатная шляпа, едва державшаяся на его буйной шевелюре, довершала элегантный образ.

– Можно нам войти? – спросил он, обращаясь к пустоте.

Пери вскочила и бросилась к двери. Девушка так торопилась, что даже застряла носком туфли в трещине рассохшейся половицы. Подбежав к двери, она поняла, почему он сказал «нам». Рядом с ним стояла собака – остромордая колли в мохнатой бело-рыже-черной шубе.

Брови Азура удивленно поползли вверх.

– Здравствуйте, Пери. Вот так неожиданность. Что вы здесь делаете?

– Я работаю в этом магазине несколько часов в неделю.

– Замечательно! Так как мне поступить со Спинозой?

– Простите?

– Спиноза – это мой пес. Сегодня слишком холодно, чтобы оставлять его на улице.

– О, разумеется, пусть заходит! – улыбнулась Пери, но тут же вспомнила, что владельцы запрещают входить в магазин с собаками. – Может… Спиноза подождет вас у дверей?

Но профессор уже расхаживал среди стеллажей, сопровождаемый собакой. Оба держали голову прямо, устремив взгляд вперед, как два египетских иероглифа.

– Давно я здесь не был, – сообщил Азур, окинув магазин взглядом. – Многое изменилось. Мне даже кажется, стало просторнее. И светлее.

– Мы сделали небольшую перестановку и избавились от громоздкой мебели, – пояснила Пери, глядя, как Спиноза, обнюхавшись вокруг, устроился на самом мягком бескаркасном кресле. Собачья шерсть была уже повсюду.

Если Азур и заметил ее смущение, то не подал виду.

– Мне очень понравилась елка с запрещенными книгами в вашей витрине, – произнес он своим особенным, завораживающим голосом. – Отличная идея.

Пери зарделась от гордости. Ей отчаянно хотелось сообщить профессору, что идея принадлежит ей, но она боялась, что он сочтет это хвастовством. В результате она сказала первое, что пришло в голову:

– Вы ищете какую-нибудь конкретную книгу?

– Нет, я пришел с другой целью, – покачал головой Азур. – Мой агент по рекламе просила меня заглянуть сюда и подписать несколько книг. Я обещал, что так и сделаю. – Взгляд его упал на кресло, на котором Пери оставила книгу. – О, старая знакомая. Вы ее читаете?

– Да, – неловко переминаясь с ноги на ногу, сказала Пери. – Только начала.

Он ничего не ответил, как видно ожидая от нее других слов. Но она тоже ждала, словно они только что изобрели язык, на котором могли объясняться молча. Наконец Пери указала на стол:

– Не хотите присесть? Я схожу за вашими книгами.

Книг оказалось много. Семь названий было в наличии, поступление двух других ожидалось со дня на день. Когда Пери принесла по десять – пятнадцать экземпляров каждой, на столе выросла целая башня. Профессор Азур снял пальто, достал перьевую ручку и с усердием принялся за работу. Пери принесла ему кофе и, отойдя в сторонку, наблюдала, как он ставит росчерк за росчерком.

Подписав примерно половину книг, Азур поднял голову и поверх очков вопросительно взглянул на Пери:

– Кстати, а почему вы здесь? Почему не празднуете Новый год с родными?

– Не смогла улететь, – сказала Пери, небрежно махнув рукой в сторону двери, как будто Стамбул находился именно там. – Но я не переживаю. Рождество для нас не такой большой праздник.

Профессор продолжал буравить ее взглядом.

– Значит, вы совсем не опечалены тем, что не смогли провести каникулы со своей семьей?

– Нет, я имела в виду не это. – Пери была знакома с профессором несколько месяцев, но так и не смогла избавиться от ощущения, что он умышленно истолковывает ее слова превратно. – Я только хотела сказать, что это христианский праздник.

Неужели я опять сказала что-то не то, винила она себя. Ей приходилось подбирать слова с особой тщательностью, она словно шла по тонкому льду, прислушиваясь при каждом шаге, не затрещал ли он у нее под ногами.

Азур по-прежнему не сводил с нее глаз, их странный свет словно проникал в самую душу.

– Ваши родители правоверные мусульмане? – спросил он.

– Мама и один из братьев, – кивнула Пери. – Отец и другой брат – нет.

– А, вот оно, яблоко раздора! – В голосе Азура слышалось торжество человека, наконец отыскавшего недостающий фрагмент пазла. – Догадываюсь, вам ближе отец и старший брат.

Пери судорожно сглотнула:

– Да, вы правы.

Азур кивнул и вновь взялся за авторучку.

– А вы? – набравшись смелости, спросила Пери. – То есть я имела в виду, вы с семьей празднуете?

Поглощенный своим занятием, он, казалось, пропустил ее слова мимо ушей. Повторить столь дерзкий вопрос Пери не решилась. Несколько минут тишину в магазине нарушали только негромкое похрапывание старушки-покупательницы, сопение колли, скрип пера и тиканье напольных часов. Пери украдкой взглянула на Азура. Она заметила, как на какое-то мгновение напряглись желваки на его скулах, как взгляд стал рассеянным и отстраненным, но тоже лишь на миг. Почему-то все связанное с ним казалось ей эфемерным, недолговечным, временным. Ни прошлого, ни будущего – одно только настоящее, и то уже ускользающее прочь.

Азур отпил кофе и снова посмотрел на нее.

– Спиноза – вот и вся моя семья теперь, – сказал он.

«Теперь». Он произнес это так, что Пери сразу поняла: сама того не ведая, она приоткрыла запертую дверь в комнату, где жила печаль и куда ей хода не было.

– Простите, – пробормотала она.

Профессор вновь заскрипел пером.

– Давайте заключим соглашение, – предложил он, открывая очередную книгу. – Вы уже столько раз просили у меня прощения за все это время, что, даже если вы совершите что-нибудь действительно ужасное, я больше не хотел бы слышать от вас никаких извинений. Обещаете?

Она почувствовала, как заколотилось сердце, хотя и не очень понимала причин этого странного волнения. Такое соглашение отчего-то казалось не слишком честным, но она послушно кивнула:

– Обещаю.

– Вот и отлично. – Он подписал последнюю книгу и поднялся. – Спасибо за кофе.

– Я помечу подписанные книги стикерами, – сказала Пери.

– Очень любезно с вашей стороны, – улыбнулся он.

Они неторопливо пошли к выходу – длинноволосый профессор и его длинноволосый пес, за долгие годы дружбы ставшие на удивление похожими. У самых дверей Азур остановился и оглянулся на Пери:

– Вот что я хотел вам сказать. Завтра у нас небольшая вечеринка. Все очень просто, без протокола. Несколько старых друзей, кое-кто из коллег, помощников, один даже примерно ваш ровесник. Возможно, будет весело, возможно, скучно. В любом случае вы не должны встречать Новый год одна. Англия – особенная страна, иностранцы здесь чувствуют одновременно и упоительную свободу, и гнетущее одиночество. Не хотите присоединиться к нам? – Прежде чем она успела ответить, Азур вытащил блокнот, записал адрес и время, вырвал страницу и протянул ей. – Разумеется, решать вам, настаивать я не буду. Если надумаете, приходите. Только ничего не приносите. Ни цветов, ни вина, ни рахат-лукума. Только себя.

С этими словами он распахнул дверь и вышел. На улице шел снег. Снежинки бесцельно кружились на ветру, словно не падали с неба, а медленно поднимались с земли. Оксфорд напоминал волшебный город из стеклянного шара.

– Похоже на сказку, – произнес Азур, обращаясь то ли к собаке, то ли к Пери, то ли к себе самому.

– Очень красиво, – тихо сказала Пери, стоя в дверях.

А потом она сделала то, чего сама от себя не ожидала. Хотя было уже поздно, Азур собирался уходить, а она дрожала от холода в своем тонком джемпере, она вдруг заговорила о его книге. Слова лились из нее, помимо ее воли, смешиваясь с облачками пара от дыхания.

– Вы утверждаете, что наша жизнь – всего лишь одна из многих возможных жизней, которые мы могли бы прожить. Знаете, мне кажется, в глубине души мы все об этом догадываемся. Даже если все сложилось удачно – счастливый брак, блестящая карьера и все такое, – человек продолжает сожалеть об упущенных возможностях. И задается вопросом: как сложилась бы его жизнь, избери он иную тропу… или тропы, их ведь так много? А еще вы говорите, что наша идея Бога – это только одна из многих возможных идей. Поэтому, когда речь идет о Боге, бессмысленно цепляться за догму, хотя и верующие, и атеисты поступают именно так.

– Да, это правда, – кивнул Азур, глядя на нее с каким-то новым удивлением, словно эта неожиданная откровенность поразила и обрадовала его.

– Но вам наверняка известно, как много в этом мире таких, как моя мать, – продолжала Пери. – Они живут только верой и только благодаря вере считают свою жизнь осмысленной. Они убеждены, что их представление о Боге является единственно правильным. Вы хотите отнять у них то, на чем основано их существование: уверенность. Когда я смотрю на свою мать, то понимаю: вера – это спасательный круг, за который она цепляется, чтобы не утонуть в море скорби. Если отнять у нее веру, она сойдет с ума или умрет.

Азур долго не отвечал, но повисшее в воздухе молчание было не гнетущим, а легким и приятным, как дуновение теплого ветра.

– Я понимаю вас, – наконец сказал Азур. – Но приверженность одной идее, какой бы она ни была, – это всегда слабость. На мой взгляд, и абсолютное безверие, и абсолютная вера в равной степени сомнительны. Моя задача – впрыснуть неверующим дозу веры, а верующим – дозу скептицизма.

– Но зачем?

Взгляд Азура, казалось, прожигал ее насквозь.

– Затем, что я сторонник интеллектуального прогресса, а всякий абсолютизм его подавляет. – (Несколько снежинок опустилось на его волосы и шляпу.) – Видите ли, одни ученые склонны все разделять на категории, другие, наоборот, все смешивают и объединяют. А я хочу разбудить все свои чувства, как ваш любимый осьминог. Хочу избавиться от диктата единственного централизованного мозга. Хочу, чтобы поэзия была пронизана философией, а философия стала частью нашего ежедневного бытия. Люди привыкли считать, что на каждый вопрос необходимо дать ответ. Но вопросы гораздо важнее ответов! Я хочу, чтобы Бог принял в себя частицу дьявола, а дьявол – частицу Бога.

– Да… но… каким образом?

– Не надо бояться двойственности. Всякий раз, сталкиваясь с двойственностью, мы стремимся ее упростить. А я хочу превратить простоту в сложность, единичное в множественное.

– И что это значит?

– Это значит, мы все смешаем воедино, откажемся от прямых линий и четких границ. Соединим противоречивые идеи и непохожих людей. Представьте, что ярый противник ислама вдруг без памяти влюбляется в мусульманку… антисемит и еврей становятся лучшими друзьями. И так далее, пока мы не поймем, что все эти категории – не что иное, как наша выдумка, плод нашего воображения. То, что мы видим в зеркале, – это совсем не мы. Это всего лишь отражение. Наше истинное «я» мы можем познать, только познавая других людей. Абсолютисты выступают за чистоту идеи, а мы – за многогранность. Они хотят свести многообразие к однообразию, а мы стремимся к противоположному: открыть в каждом сотни иных личностей, тысячи бьющихся сердец. Если я человек, значит я могу вместить в себя все человечество. Вспомните историю. Вспомните законы эволюции. Все живое на земле развивается от простого к сложному. В противном случае – это вырождение.

– Но люди не случайно стремятся к упрощению, – попыталась возразить Пери. – Иначе можно совсем запутаться.

– Глупости, моя дорогая! Наш мозг как раз и создан для таких неожиданных поворотов и виражей.

На этом разговор закончился. Он махнул ей рукой на прощание, она кивнула в ответ. Человек и собака шагнули в темноту. Пери смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом. Она чувствовала, что стоит на пороге чего-то нового, неизведанного. Душа ее ликовала и замирала от страха. Отныне ее жизнь уже никогда не будет прежней. Ведь человек всегда знает, когда к нему приходит любовь.

Прорицатель

Стамбул, 2016 год

Как только Пери вернулась в комнату, тяжелый запах кофе, коньяка, сигар и дорогих духов захлестнул ее с новой силой. Все еще думая о своем сообщении на автоответчике Ширин, она увидела экстрасенса. С застывшей на лице блаженной улыбкой он сидел на диване в окружении женщин, взиравших на него с восторгом и умилением, как какой-нибудь султан из нелепых фантазий востоковеда. Директор американского хедж-фонда с чашкой в руке маячил неподалеку, терпеливо ожидая, пока ему погадают на кофейной гуще.

Пренебрегая всеми правилами этикета, Пери направилась к мужчинам и села рядом с мужем. В воздухе плыли клубы сизого табачного дыма от множества сигар.

Аднан положил руку ей на плечо и тихонько сжал – раз, потом другой. Это был их условный знак, означавший: «Ты очень скучаешь?» В ответ она взяла его руку и сжала всего один раз. Это означало: «Не волнуйся, я вполне могу потерпеть».

– Попомните мои слова, карта Ближнего Востока изменится в самом скором времени, – заявил архитектор. – Разумеется, у Запада на наш регион свои планы.

– Это уж точно. Они никогда не допустят, чтобы мусульманские страны процветали, – подхватил газетный магнат. – Главные крестовые походы еще впереди!

– Да, но Турция уже не та, что прежде, – возразил архитектор. – Мы больше не безропотные овечки. Не «больной из Европы», как когда-то. Теперь Европа нас боится и сделает все, чтобы разжечь у нас беспорядки.

– Согласен, в Европе очень хорошо знают, как создавать хаос, – кивнул газетчик. – Невидимая рука нажмет кнопку – и все вернется на круги своя: вражда, насилие, кровопролитие. Мы должны быть начеку.

Все остальные внимали беседе в молчании, некоторые кивали головами в знак согласия.

– Для меня все это звучит как чистой воды паранойя, – заметила Пери, глядя на собеседников сквозь завесу сигарного дыма. – Европа… Запад… Русские… Арабы… Если постараться понять их, увидеть в них людей, а не категории, станет ясно, до какой степени все мы похожи. В конце концов, все люди на земле состоят из плоти и крови. – Помолчав немного, она добавила: – Для того чтобы познать себя, каждому из нас необходимо познать других.

Архитектор и медиамагнат в изумлении уставились на нее.

– Хорошо сказано, дорогая, – подмигнул жене Аднан.

Пери улыбнулась мужу, потом как ни в чем не бывало извинилась и встала. Прошла через всю комнату и присоединилась к женскому кружку.

Заметив ее, владелица рекламного агентства наклонилась к экстрасенсу и что-то прошептала ему на ухо. Тот выслушал, чуть вскинув бровь, потом с любопытством взглянул на Пери. Улыбнулся. Она не ответила. Его улыбка стала еще шире. Как и все привыкшие к лести и вниманию, прорицатель испытывал особый интерес к тем, кто относился к нему с откровенным равнодушием.

– Почему ваша очаровательная подруга не хочет к нам присоединиться? – обратился экстрасенс к хозяйке дома, которая сидела рядом с ним со шпицем на коленях.

Хозяйка восприняла эти слова как руководство к действию. Она тут же вскочила и, одной рукой прижимая к груди собачку, другой поймала Пери за локоть и мягко, но настойчиво направила ее в сторону почетного гостя.

– Вы еще не знакомы с нашей милой Пери? – обратилась она к экстрасенсу. – Сегодня вы с ней стали товарищами по несчастью. Она тоже долго простояла в пробке, да еще и попала в небольшую аварию.

– О, похоже, у вас выдался тяжелый день, – произнес экстрасенс, скользнув взглядом по забинтованной руке и испачканному платью.

– Ничего особенного, – сказала Пери.

– Вы заслужили награду. Хотите, я предскажу ваше будущее? – Он поднялся на ноги и добавил с улыбкой: – Бесплатно.

На лица подруги журналиста и владелицы рекламного агентства, с нетерпением ожидавших своей очереди, набежала тень.

Пери покачала головой:

– У вас и без меня дел достаточно.

– Не волнуйтесь, я никого не оставлю без внимания.

Лицо экстрасенса приняло загадочное выражение, словно он намеревался сказать больше, но счел за благо придержать язык.

– Думаю, не стоит, – сказала Пери.

Экстрасенс засмеялся, но глаза его сверкнули холодным стальным блеском.

– Я занимаюсь этим уже двадцать пять лет и впервые встречаю женщину, которая не хочет узнать свое будущее.

– А как насчет прошлого? – вставила владелица рекламного агентства.

– О нет, насчет прошлого лучше молчать, ведь наше прошлое принадлежит не только нам, – ответил экстрасенс, сверля Пери взглядом. – Так или иначе, рад был с вами познакомиться, – сказал он, протягивая ей руку.

Пери почти машинально подала левую руку. Вместо того чтобы пожать ее, он вдруг мертвой хваткой вцепился в ее запястье, и она почувствовала исходящие от него теплые толчки и легкое покалывание в своих пальцах.

Не выпуская ее руки, он произнес:

– Вы можете не верить шарлатанам, но настоящий экстрасенс – совсем другое дело.

– Да-да, он самый лучший! – подхватила хозяйка. – Непревзойденный специалист!

– Как-нибудь в другой раз, – буркнула Пери, вырывая руку.

Она повернулась и уже хотела отойти, когда голос экстрасенса заставил ее прирасти к месту.

– Вы о ком-то тоскуете.

Пери оглянулась через плечо:

– Что вы сказали?

Он подошел ближе:

– Вы тоскуете о человеке, которого когда-то любили. И с которым расстались.

Пери призвала на помощь все свое самообладание:

– Это можно сказать о половине женщин, да и мужчин тоже, во всем мире.

Он засмеялся и сказал с фальшивой бодростью:

– Это не тот случай.

Опасаясь, как бы он вновь не вцепился в ее запястье, Пери скрестила руки на груди.

– Я вижу первую букву его имени, – произнес экстрасенс доверительным тоном, однако достаточно громко, чтобы его могли слышать все женщины. – Это буква А.

– Многие мужские имена начинаются на букву А, – без раздумий ответила Пери. – Имя моего мужа, например.

– Не беспокойтесь, я не буду открывать ваших тайн прилюдно. Я напишу кое-что на салфетке.

– Принесите ручку! – взволнованно закричала хозяйка дома, повернувшись к горничной. – И побыстрей!

– Если это давняя история, почему бы не поделиться ею с нами? – лукаво предложила владелица рекламного агентства.

– Кто сказал, что давняя? – покачал головой экстрасенс. – Любовь жива.

Пери прилагала отчаянные усилия, чтобы не выдать обуревавших ее чувств. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы экстрасенс провалился в тартарары. И не только он, но и все эти люди, весь этот город с его бесконечной суетой.

Горничная принесла ручку так быстро, словно держала ее наготове. Экстрасенс устроил целое представление: сначала что-то писал и чертил на салфетке так, чтобы никто не видел, потом долго складывал ее в несколько раз. Движения его были нарочито медленны и жеманны.

– Мой подарок вам, – наконец торжественно провозгласил он, вручая салфетку Пери.

– Благодарю, – выдавила она.

Сжимая салфетку в кулаке, она вновь вышла на террасу. Рыбачья лодка исчезла, море, расстилавшееся перед ней, было темным и глубоким, как печаль. Где-то проехала машина, оглашая окрестности ревом мотора и громкой музыкой из раскрытых окон. Какая-то романтическая песня на английском. Пери прищурилась, стараясь представить себе этого мужчину – разумеется, а кто же еще, если не мужчина, будет слушать такую музыку в ночи, да еще включив динамики на полную мощность.

Она осторожно разжала левую руку, которой обычно и писала, и вообще пользовалась чаще, чем правой. На смятой бумажной салфетке экстрасенс изобразил три женские фигуры. Рисунок перекликался с известным сюжетом о трех мудрых обезьянах.

Под первой фигурой было написано: «Она видела зло». Под второй – «Она слышала зло». Надпись под третьей гласила: «Она совершила зло».

Часть четвертая

Семя свободомыслия

Оксфорд, 2001 год

В канун Нового года Пери так волновалась, что не сделала и половины того, что наметила. На утренней пробежке ей сначала никак не удавалось выровнять дыхание, а потом лодыжку свело судорогой, и от резкой боли пришлось закончить намного раньше обычного. Дома она попыталась читать, но не могла сосредоточиться. Слова разбегались у нее перед глазами, словно непоседливые муравьи. К тому же ужасно захотелось есть. Зная за собой склонность «заедать волнение», Пери боялась, что, проглотив первый кусок, уже не сможет остановиться. Ограничившись одним яблоком, она попробовала слушать радио. Как ни странно, это помогло. Поток звуков, льющихся из радиоприемника, немного успокоил ее взвинченные нервы. Переключая волны, она прослушала сначала международные новости, потом местные какие-то политические дебаты и даже радиопередачу Би-би-си об империи ацтеков. Но даже могущественные ацтеки не смогли отвлечь ее мысли надолго. Как ни пыталась она не думать о предстоящем вечере, ничего не получалось. Когда пришло время собираться, Пери испытала нечто вроде облегчения. Вечеринка в доме профессора Азура уж точно не могла быть страшнее, чем ее ожидание.

Она слегка подвела глаза, подкрасила ресницы и нанесла немного блеска на губы. Придирчиво оглядев себя в зеркале, она решила, что ее нос, унаследованный от матери, слишком толстый. Но если и придумали способ сделать его чуточку изящнее с помощью какой-то правильной косметики, Пери такого способа не знала. Будь рядом Ширин, можно было бы спросить у нее. Хотя если бы Ширин была здесь, она, скорее всего, вообще никуда бы сейчас не собиралась. Он ведь сказал: «Вы не должны встречать Новый год в одиночестве». Но может, он все-таки пригласил ее не только из жалости? Очень хотелось бы в это верить.

Теперь нужно было решить, что надеть. Это оказалось непросто. Не то чтобы она растерялась перед большим выбором. Но те немногие вещи, что составляли ее гардероб, хорошо складывались в разные комплекты, каждый из которых нужно было обязательно примерить, один за другим. Черная узкая юбка и свободная блузка, свободная блузка и синие джинсы, синие джинсы и зеленый пиджак… Ей не хотелось выглядеть как студентка. Но еще меньше хотелось выглядеть так, словно она делает все для того, чтобы не быть похожей на студентку. Наконец из груды вещей, валявшихся на кровати, Пери извлекла синюю бархатную юбку и джемпер цвета лазури, такой мягкий, что мог сойти за кашемировый. Бирюзовое ожерелье тоже хорошо подошло.

Хотя Азур ясно сказал, что приносить с собой ничего не надо, Пери не могла забыть о наставлениях матери никогда не приходить в гости с пустыми руками. Она зашла в кондитерскую на Литтл-Кларендон-стрит и купила восемь маленьких пирожных, что было крайне неразумно, так как стоили они дороже целого торта.

Выйдя из кондитерской, Пери направилась к автобусной остановке. Автобус подошел минут через пять. Не двигаясь с места, она смотрела, как его двери открылись и снова закрылись. Потом она проводила автобус глазами и пошла домой. Голубой джемпер и бархатная юбка никуда не годятся. Длинное черное платье и тяжелые ботинки. Так лучше.

* * *

Азур жил сразу за городом, на Вудсток-роуд, в местечке Годстоу. Дорога туда на автобусе занимала минут двадцать. Наверняка весной здесь очень красиво, думала Пери. Все утопает в сочной зелени, классические сельские пейзажи доброй старой Англии и живописные виды с древнего пастбища Порт-Мэдоу на проступающие вдали сказочные шпили Оксфорда никого не могут оставить равнодушным. Но сейчас за окнами стояла темнота. Когда Пери вышла из автобуса, снова повалил снег, пушистые белые хлопья падали на ее пальто и волосы. Дом Азура стоял на отшибе, соседей у него не было. Пери это ничуть не удивило. Она давно подозревала, что ее наставник – тайный мизантроп.

Это был довольно большой каменный дом с двумя входами с противоположных сторон. Определить его возраст, как, впрочем, и возраст его владельца, казалось непросто. Так или иначе, сразу чувствовалось, что у дома есть прошлое и он немало повидал на своем веку. Медленно, боясь поскользнуться, Пери шла по извилистой тропе, по обеим сторонам которой росли облетевшие дубы. Ледяной ветер пробирался ей под пальто, но дрожала она больше от волнения, чем от холода. Несколько раз она оглянулась назад, на автобусную остановку, как будто боялась, что к ночи та исчезнет. Как же она будет добираться домой? Да ладно, осадила она себя. Наверняка кто-нибудь из гостей поедет в Оксфорд и не откажется ее подбросить. Вечно она тревожится о том, как вечер закончится, когда он еще не начался.

Из окон первого этажа лился свет, теплый и золотистый, как мед. Прижимая к груди коробку с пирожными, Пери подошла ближе и прислушалась к звукам, доносившимся изнутри, – оживленным разговорам, смеху, негромкой музыке. Никто из ее друзей не слушал такой музыки, и она тоже. Так же как свет из окон, эта музыка и манила, и пугала одновременно.

Сделав еще шаг вперед, Пери услышала какой-то шорох, похожий на звук проезжающей вдали машины. Но дорога была пуста: ни автобусов, ни мотоциклов и уж тем более никаких велосипедистов в такую погоду. Рассудок, еще не ослепленный страхом, подсказывал ей, что шорох был совсем рядом. Она медленно оглянулась по сторонам. Взгляд ее упал на живую изгородь справа. Никакого движения, даже ветер не шевелил ветви. И все же Пери была уверена: кто-то – или что-то – смотрит на нее из темноты.

– Кто здесь? – окликнула она дрожащим голосом.

Внезапно ей показалось, что за кустами изгороди виднеется чей-то силуэт. Она подошла ближе:

– Трой! Это ты?

Молодой человек, бледный и смущенный, вышел из своего укрытия.

– Господи боже, как ты меня напугал! – воскликнула Пери. – Ты что, следил за мной?

– Да не за тобой, дуреха, – пробурчал Трой и кивнул в сторону дома. – За дьяволом. – Он помолчал. – А ты-то что тут делаешь?

– Ты шпионишь за профессором! – воскликнула она, пропустив его вопрос мимо ушей.

– Говорил же тебе: я собираюсь подать на него в суд. Нужно собирать доказательства.

Вот еще один человек, одержимый страстью, подумала Пери. Как все-таки странно, что в палитре человеческих страстей любовь и ненависть находятся совсем рядом, словно их разделяет один-единственный оттенок.

Из дома долетел взрыв смеха. Трой снова метнулся к изгороди.

– Умоляю, не говори им, что я здесь.

Пери нахмурилась:

– Ты не имеешь права за ним следить. Уходи. Даю тебе десять минут. Я зайду в дом, а через десять минут выйду и проверю, ушел ли ты. Не уйдешь – я расскажу о тебе Азуру. И если он не вызовет полицию, это сделаю я.

– Ого, да успокойся ты! – Трой поднял вверх руки, словно умоляя о пощаде. – Не стреляй!

Она повернулась и пошла к входной двери, украшенной витражом из цветного стекла – янтарного, оливкового и темно-красного. Когда она нажала кнопку звонка, внутри раздался звук, похожий на голос птицы. Только не сладкозвучная трель канарейки или соловья, а, скорее, пронзительный скрипучий смех попугая, потешавшегося над горе-посетителем. Шум вечеринки на мгновение стих и тут же возобновился. За цветным витражом мелькнула чья-то тень. Послышались шаги. Надо бы подновить блеск на губах, пронеслось у нее в голове. Но было уже поздно.

Дверь отворилась.

На пороге стояла женщина. Высокая, очень привлекательная блондинка с аристократичным лицом и изящной фигурой. Она окинула Пери оценивающим взглядом и растянула губы в улыбке, которая могла бы показаться приветливой, если бы не надменное выражение лица. Женщина знала, что сексуальна, и умела это подчеркнуть: темно-синее вечернее платье обтягивало безупречную фигуру, как перчатка. Уж точно не из преподавателей, подумала Пери и похвалила себя за то, что решила отказаться от голубого джемпера. Ей не хотелось иметь ничего общего с этой женщиной. Даже в оттенках синего.

Азур сказал, что его пес теперь вся его семья. Но это отнюдь не означало, что у него нет подруги. Или даже жены. Он не носит обручального кольца, но далеко не всякий мужчина считает необходимым выставлять свое семейное положение напоказ. И почему она решила, что рядом с ним нет женщины? Разумеется, есть. Как и у всех мужчин его возраста.

– Ну, здравствуйте, юная красавица, – сказала женщина и взяла из рук Пери коробку с пирожными. – Вы, должно быть, и есть та самая девушка из Турции.

Раздались торопливые шаги, и за спиной женщины появился Азур с бутылкой вина в руках. На нем был тонкий свитер стального цвета и темно-красный шерстяной пиджак.

– Пери, вы все-таки пришли! – воскликнул он, направив на нее горлышко бутылки, словно ствол крошечной пушки. – Проходите скорее, не стойте на холоде.

Вслед за ним (вернее, за ними) Пери направилась в гостиную. Стены в коридоре были увешаны фотографиями в рамках. Люди, живущие в разных частях света, смотрели на нее отчужденно и многозначительно, словно знали тайну, которую ей только предстояло открыть.

– Замечательные фотографии. Кто это снимал? – спросила Пери.

Азур подмигнул:

– Я.

– Да что вы? Значит, вы много путешествовали?

– Достаточно. В Турции, кстати, тоже был.

– В Стамбуле?

Азур покачал головой. Нет, в Стамбуле, куда все стремятся, он не был. Зато был в других местах: на горе Немрут, где по сей день стоят гигантские статуи древних богов; в православном монастыре Сумела, примостившемся на выступе скалы; на горе Арарат, за верхушку которой зацепился Ноев ковчег. Пери судорожно сглотнула, опасаясь, как бы профессор не начал расспрашивать ее об этих достопримечательностях, ни одно из которых она так и не видела.

Две противоположные стены в гостиной полностью занимали книжные полки. В центре комнаты непринужденно разговаривали элегантно одетые люди с бокалами шампанского или красного вина в руках.

– Даррен, вы не могли бы подойти? – обратился Азур к какому-то молодому человеку. – Хочу познакомить вас с одной из моих лучших студенток.

Как только Даррен подошел, Азур тут же исчез.

Даррен оказался бакалавром физики с весьма приятными, даже изысканными манерами. Он принес Пери бокал шампанского и сделал комплимент ее «необычному» акценту, вполне заслуженный, как она считала. Потом задал ей несколько учтивых вопросов, как и полагается в таких случаях, и сразу же с явным удовольствием заговорил о себе, да еще с такой скоростью, будто участвовал в состязаниях, кто наговорит больше слов за минуту. Да, он был умен, честолюбив и… отчаянно хотел ей понравиться. Пытался рассмешить, не переставая сыпал шутками, вероятно где-то прочитав, что женщинам нравятся мужчины с чувством юмора. После очередной шутки он закатывал глаза, словно хотел показать, что сам-то он вовсе не считает это смешным. Славный парень, подумала Пери. Явно из тех, кто способен любить и уважать свою девушку и не будет постоянно соперничать с ней.

Но, увы, ни одна струна в ее душе не дрогнула. Почему все так? Почему ей не может понравиться этот добрый симпатичный парень, который подходит ей по возрасту и, возможно, сделает ее счастливой? Нет, она продолжает тайно вздыхать по профессору – человеку значительно старше себя, загадочному и недоступному. Человеку, с которым у нее не может быть будущего. Любопытно все-таки, думала Пери, почему она никогда не мечтала о счастье? Почему это магическое слово, которым пестрят страницы книг и тексты песен, неизменно оставляло ее равнодушной? Нет, разумеется, она не хотела быть несчастной. Просто не считала поиск счастья главной жизненной целью. Будь это иначе, она никогда не позволила бы себе сохнуть по такому человеку, как Азур.

Она глубоко вздохнула. Смелость, которая, как ей казалось, никогда не была ей свойственна, теперь бурлила у нее в крови, как алкоголь. Она огляделась по сторонам, словно проверяя, не заметил ли кто-нибудь внезапно произошедшей с ней перемены. За всеми этими любезными фразами и вымученными улыбками, которыми принято обмениваться в приличном обществе, скрыта граница, отделяющая респектабельных людей от неудачников, вечно ищущих ссоры, и авантюристов, всегда готовых к новым приключениям. Некая грань, тонкая, как волосок, которая до поры до времени удерживает скромных турецких девушек от всех бед и грехов. Что будет, если подойти к этой черте так близко, что почувствуешь под ногами край обрыва, за которым начинается бездна, и позволить себе шагнуть в нее, отбросив все сожаления и чувствуя лишь пленительную легкость?

Она никогда не отличалась ни отвагой, ни эксцентричностью, но семя свободомыслия, зароненное в ее душу еще в юности, постепенно проросло и теперь дало всходы. Всегда осмотрительная, уравновешенная, осторожная, Назпери Налбантоглу отныне была полна желания нарушать правила и совершать ошибки.

– Пора за стол! – возвестил вернувшийся в комнату Азур. На лице его сияла улыбка, в руках он держал огромную серебряную вилку, похожую на шпагу, готовую пронзить насквозь незваного гостя.

Новогодняя ночь

Оксфорд, 2001/02 год

Вместе с другими гостями Пери перешла в столовую, где стоял огромный дубовый обеденный стол, который мог бы послужить реквизитом для фильма о средневековой жизни. Она представила, как за ним сидели короли и рыцари, поедая фаршированных фазанов и огромные куски жаренного на вертеле мяса. Вот только сервировали его тогда серебряными блюдами и золотыми кубками, а не обычной фаянсовой посудой.

В дальнем конце комнаты горел камин, облицованный майоликой; над каминной полкой висела большая черно-белая фотография в раме. Завороженная танцующими языками пламени, Пери подошла ближе. Оказалось, что на каждой плитке нанесено изображение – в основном это были мужчины, но встречались и женщины; все с печальными и строгими лицами, одетые в костюмы прошлых веков. Пери догадалась, что это пророки, апостолы и святые. На некоторых плитках можно было прочесть подписи: царь Соломон, святой Франциск, Авраам, Будда, святая Тереза, Рамананда… Одни держали сосуды с водой, другие делали записи на пергаменте, беседовали со своими учениками или молились в пустыне. Судя по всему, никакой системы в расстановке определенных плиток не задумывалось. Странно было видеть их рядом друг с другом, как будто кто-то вдруг решил собрать всех святых на один пир. Проще было представить каждого из них в отдельности, но только не вместе. Пери поискала глазами пророка Мухаммеда. Да, он тоже был здесь – на белом коне, возносящем его на небеса. Лицо скрыто, голова в обрамлении яркого пламени – так его когда-то изображали на персидских и турецких миниатюрах. Была здесь и Дева Мария с Младенцем Христом на руках, в окружении крылатых ангелов. Неподалеку от нее пророк Моисей указывал на росший из земли прут, половина которого превратилась в змею.

Чего ради Азур решил украсить свой камин всеми этими ликами? Если не брать в расчет чисто декоративные соображения, остается один ответ: так он демонстрирует свое собственное вероучение. А если это правда, то во что именно он верит? Пери уже прочла несколько его книг, но он по-прежнему оставался для нее тайной за семью печатями. Устав от всех этих головоломок, Пери решила сосредоточиться на фотографии над каминной полкой.

Она узнала тот же дом, где сейчас находилась, только явно снятый несколько лет назад. Те же дубы, мимо которых она шла от автобусной остановки, та же извилистая тропа. В палисаднике густо росли цветы, по небу плыли тяжелые белые облака, такие низкие, что едва не касались крыши. Дом выглядел немного иначе – словно был меньше. Возможно, за прошедшие годы к нему сделали пристройку. Эта фотография, запечатлевшая весенний расцвет природы, показалась Пери изображением потерянного рая, обители безмятежности и светлой радости, в которую уже не суждено вернуться.

Тем временем гости, стоявшие вокруг стола с бокалами в руках, терпеливо ждали, когда им укажут их места.

– Азур, будь любезен, скажи, как нам садиться? – спросил худощавый мужчина с впалыми щеками. Позднее Пери узнала, что это профессор квантовой физики, очень знаменитый.

– Станет он думать о таких глупостях! В этом доме все садятся, как сами захотят! – заметил другой мужчина довольно внушительной комплекции. Это был профессор факультета теологии и религии, давний друг Азура, хорошо изучивший его привычки. В подтверждение своих слов он отодвинул стул и сел.

Другие гости, последовав его примеру, постепенно расселись вокруг стола. Когда Пери тоже выбрала себе место, рядом тут же плюхнулся Даррен. Красивая блондинка в синем платье сидела напротив, возле Азура.

Профессор теологии поднял свой бокал:

– Хочу провозгласить тост за нашего радушного хозяина. Мы все благодарны ему за то, что он собрал нас здесь, чтобы никто не чувствовал себя одиноким и покинутым этой морозной ночью.

Задумчиво глядя на длинные скрещенные тени от трех зажженных свечей в железном подсвечнике, Азур улыбнулся в ответ.

Пери смотрела на людей, сидящих вместе с ней за столом, – студентов и преподавателей из самых разных научных сфер. Едва войдя в этот дом, она сразу заметила, что всех гостей Азура, несмотря на их очевидные различия, объединяет одно: ум. Наверняка в ближний круг такого человека могли войти только какие-то особенные люди, решила она. Острый ум, образованность, умение тонко чувствовать – все это должно отличать их от обычного среднего уровня. Если так, не слишком ли она самонадеянна? Правда, их роднило еще одно обстоятельство: все они, по разным причинам, собирались встречать этот Новый год в одиночестве, пока Азур не собрал их, как разбросанные раковины на пустынном пляже.

– Есть еще один повод выпить за нашего хозяина, – продолжал пожилой профессор. – Как известно, в его доме часто звучит Бах. Не сомневаюсь, если бы каждый слушал Баха хотя бы десять минут в день, верующих стало бы гораздо больше.

Азур покачал головой:

– Я бы не рискнул утверждать это так категорично, Джон. Ты знаешь лучше меня, что Бах – это теологическое минное поле. Действительно, когда звучит его музыка, кажется, что слышишь голос самого Бога. Но, слушая Баха, постепенно приходишь к мысли, что творение Божие так совершенно, что не нуждается в своем Творце. Начинаешь понимать, что Бог – не что иное, как высшее проявление человеческого духа. Так что Бах может сделать человека верующим, а может превратить его в убежденного скептика.

Некоторые гости засмеялись.

– Пожалуйста, угощайтесь! – предложил Азур, указывая на стол.

Все переключили внимание на еду. В центре стола стояли три больших блюда: одно с тушеной фасолью, второе – с диким черным рисом и третье – с крупной индейкой, поджаренной до румяной корочки. И графин с рубиново-красным вином. Ни соусов, ни приправ. Простота сервировки казалась почти нарочитой. Пери невольно улыбнулась, вспомнив о жизненных правилах матери. Сельма скорее умерла бы, чем пригласила гостей к столь скромному столу. Она постоянно твердила дочери, что званый обед можно счесть удачным лишь в том случае, если на каждого гостя приходится как минимум по два блюда. «Если ты пригласила четверых, значит должна приготовить восемь блюд, если пятерых – то десять». Сейчас их было двенадцать – и всего три блюда. Ее мать пришла бы в ужас.

Гости принялись накладывать угощение на тарелки и передавать блюда друг другу. Когда дошла очередь до Пери, она положила себе щедрую порцию индейки и риса, внезапно вспомнив, что не ела весь день.

Блондинка, имени которой Пери до сих пор не знала, повернулась к Азуру:

– Неужели ты приготовил все это сам?

Пери воспрянула духом. Если она это спрашивает, значит никак не может быть его женой.

– Да, дорогая. Надеюсь, тебе понравится, – ответил Азур и добавил, обращаясь ко всем: – Bon appetite!

В зыбком мерцании свечей глаза его стали зелеными, на кончиках ресниц вспыхивал золотистый свет, а губы, которые раньше Пери никогда не отваживалась рассмотреть, казались почти такими же яркими, как вино в его бокале.

Азур чуть наклонил голову и сквозь полуприкрытые веки с едва заметным удивлением взглянул на Пери. Только сейчас осознав, что смотрит на него слишком долго, она вспыхнула и тут же отвернулась к Даррену, в душе благодаря его за то, что он рядом.

* * *

На десерт был рождественский сливовый пудинг. Азур собственноручно полил его бренди и поджег. Голубые языки пламени отплясывали веселый танец, прежде чем прекратить свое краткое существование. Когда огонь погас, Азур уверенной рукой разрезал пудинг и положил каждому по большому куску, увенчав его заварным кремом. Гости, наблюдавшие за огненным шоу в восхищенном молчании, едва попробовав пудинг, рассыпались в комплиментах кулинарному мастерству хозяина.

– Вам нужно написать кулинарную книгу, – заявил профессор физики. – Просто восхитительно! Как вам это удалось?

– Ну, всему можно научиться, – пробормотал Азур.

Пери с замиранием сердца прислушивалась к разговору. Похоже, никакой жены все-таки нет, решила она. Как назло, никто не касался вопроса о семейном положении Азура. Вместо этого беседа обратилась к недавнему вторжению в Афганистан. Мнения разделились: одни гости осуждали действия Тони Блэра, другие считали их вполне оправданными. Пери удивил спокойный тон, которым здесь рассуждали о политике. В Турции все без исключения политические споры, свидетельницей которых ей приходилось бывать, вызывали бурный накал страстей и нередко доводили участников до взаимных оскорблений. Когда градус эмоций зашкаливал, каждый, доказывая свою правоту с пеной у рта, меньше всего думал об уважении к собеседнику. А за этим столом, напротив, самое резкое несходство во мнениях не могло заставить спорящих забыть о хороших манерах. Сравнение двух культур настолько поглотило Пери, что она потеряла нить разговора и, когда все взоры внезапно обратились к ней, не сразу поняла почему.

– Мы только что узнали, что вы приехали из очень интересной страны, – произнес пожилой профессор теологии.

Вспомнив слова Ширин о том, что Азур ненавидит слово «интересный», Пери бросила взгляд в его сторону. Но Азур, глядевший на нее поверх бокала, судя по всему, с любопытством ожидал, что она скажет.

– Как вы думаете, воспользуется Турция шансом быть принятой в Евросоюз? – обратилась к Пери дама с короткими седыми кудряшками, жена пожилого профессора.

– Надеюсь, да, – сказала Пери.

– А вам не кажется, что в культурном отношении ваша страна… иная? – вмешалась блондинка.

– Я не знаю, что вы подразумеваете под словом «иная», – ответила Пери, чувствуя, как в душе просыпается готовность к схватке.

С одной стороны, она вовсе не собиралась замалчивать проблемы ее страны, которые возмущали ее саму, но с другой – ей так хотелось, чтобы все эти люди полюбили ее родину. Впервые в жизни она чувствовала себя представителем какой-то социальной общности и сознавала огромную ответственность этой миссии.

– Значит, вы не считаете религию помехой? – спросил профессор физики. – И не боитесь, что Турцию может постичь участь Ирана?

– Такую опасность отрицать нельзя, – кивнула Пери. – Но в Иране чрезвычайно сильны традиции и память. А мы, турки, поголовно страдаем амнезией.

– А что лучше, по-вашему? – поинтересовался Даррен. – Хорошая память или амнезия?

– И то и другое имеет свои недостатки, – без колебаний заявила Пери. – Но я бы предпочла забыть. Прошлое – это тяжкое бремя. Что толку помнить, если уже ничего нельзя изменить?

– Только юность может позволить себе роскошь забывать, – сказал пожилой профессор.

Пери опустила голову. Она-то надеялась, что ее слова покажутся мудрыми и глубокомысленными, а их восприняли как детский лепет. И вдруг, к ее удивлению, Азур согласно кивнул.

– Если бы можно было выбирать, я бы, пожалуй, тоже отказался от памяти, – сказал он. – А так придется ждать, когда меня настигнет болезнь Альцгеймера.

Красивая блондинка накрыла его руку своей:

– Дорогой, не шути так.

Пери не поднимала глаз. Она ничего не знала об этих людях – ни об их прошлом, ни об их отношениях. Она лишь интуитивно чувствовала, что некоторые темы они осторожно обходят, стараясь не касаться их в разговоре.

Незадолго до полуночи, пока сервировали стол для чая и кофе, Пери ускользнула в туалет. Когда она мыла руки, из зеркала на нее посмотрело лицо девушки, которой, несмотря на отчаянные усилия, никак не удавалось выглядеть самоуверенной и беззаботной. Она всегда упрекала себя за неумение радоваться жизни. Наверное, она совершила что-то ужасное и за это обречена на уныние до конца своих дней. Но возможно, люди, не способные пройти тест на жизнерадостность, ни в чем не виноваты. Печаль – это отнюдь не следствие лени или разъедающей душу жалости к себе. Просто некоторые люди рождаются на свет грустными. И пытаться стать веселыми им так же бессмысленно, как пытаться стать выше ростом.

По пути в столовую Пери рассматривала фотографии, висевшие на стенах в коридоре. Возле одной она невольно остановилась.

Женщина на фотографии – скуластая, с широко расставленными глазами и пухлыми губами – была полностью обнажена, если не считать алого шарфа, свободно обвитого вокруг бедер. Как зачарованная, Пери смотрела на снимок: на стянутые в небрежный пучок волосы, бледно-матовые плечи, словно вырезанные из слоновой кости, большие круглые груди с напряженными сосками, чуть выпирающий пупок. Одной рукой женщина удерживала ткань, прикрывающую ноги, так, словно в любую минуту готова была отпустить ее. Судя по легкой улыбке, ей было приятно, что ее фотографируют. И несомненно, она близко знала фотографа.

В изумлении Пери подалась вперед, словно переступив запретную черту, и застыла, не в силах пошевелиться. Где-то в глубине дома тикали часы. И вдруг ее охватило предчувствие – такое знакомое и в то же время неожиданное, так как привыкнуть к нему было невозможно. Дрожа всем телом, она ощутила, что Дитя Тумана совсем рядом, и тут же увидела его круглое личико с темно-лиловым пятном во всю щеку, его доверчивые глаза. Он пытался сказать ей что-то, сообщить нечто важное о женщине на фотографии. Воздух внезапно стал густым и тяжелым от пропитавшей его печали. Пери не могла понять, откуда взялась эта печаль. Возможно, она принесла ее с собой, возможно, наткнулась на запасы печали, хранившиеся в этом доме.

– Уходи! – в ужасе прошептала Пери. Она не могла вынести присутствия младенца-призрака. Только не сейчас. Не здесь.

Дитя Тумана обиженно надул губы.

– Что ты пытаешься мне сказать? Ты не должен был сюда приходить…

– С кем вы разговариваете, Пери? – раздался голос у нее за спиной.

Повернувшись, она увидела Азура. В глазах его играли золотистые искорки, не выдававшие никаких чувств.

– Я… я разговаривала сама с собой… и смотрела на нее, – пробормотала Пери, указывая на фотографию. Краем глаза она с облегчением заметила, что Дитя Тумана начало постепенно растворяться в воздухе, превращаясь в облачко пара.

– Это моя жена, – сказал Азур.

– Ваша жена?

– Она умерла четыре года назад.

– О, простите…

– Опять? – Он отвел взгляд от фотографии и посмотрел на нее. – Вы правда должны перестать…

– Она похожа на уроженку Ближнего Востока, – торопливо перебила Пери, не желая вновь выслушивать его упреки.

– Да, ее отец был алжирцем. Бербером, как святой Августин.

– Разве святой Августин был бербером? Он же был христианин.

Азур чуть снисходительно взглянул на нее, словно делал скидку ее юности.

– История необозрима. Среди берберов были иудеи, христиане, даже язычники. И разумеется, мусульмане. Прошлое полно противоречий, которые сегодня кажутся нам невероятными, но в то время считались вполне резонными.

Хотя эти слова не имели к ней прямого отношения, она почувствовала, как они проникают в самые тайные глубины ее души. Не только в прошлом, но и в настоящем ей слишком часто приходилось сталкиваться с неразрешимыми противоречиями.

– Вы очень бледны, – заметил Азур.

Ей вдруг захотелось все ему рассказать. Стоя в полутемном коридоре, куда доносились оживленные голоса гостей, она призналась ему, что с детских лет по непонятным причинам время от времени общается с иной реальностью. Давным-давно она сказала об этом отцу, который лишь посмеялся над ее предрассудками, и матери, решившей, что дочь преследует злой джинн. С тех пор она отчаялась найти понимание и предпочитала молчать о своих видениях.

Азур слушал ее, не перебивая, на лице его проступило удивление.

– Я не могу объяснить, какую природу имеют ваши контакты с иной реальностью, – произнес он, когда Пери замолчала. – Одно могу сказать с уверенностью: не бойтесь быть не такой, как другие. Вы особенная.

Возбужденный гул голосов, долетевший из столовой, заставил их прервать разговор.

– Наверное, уже полночь! – воскликнул Азур, запустив пальцы в шевелюру. – Мы с вами еще поговорим об этом, Пери. Непременно! Приходите ко мне в колледж. – Он привлек ее к себе и расцеловал в обе щеки. – С Новым годом, Пери!

После этого он поспешил в столовую, целоваться с остальными.

– С Новым годом, профессор! – прошептала Пери, глядя ему в спину. Кожа ее еще ощущала тепло его губ.

«Приходите ко мне». Нет, это не могло быть обычной вежливостью. Она чувствовала, как колотится сердце. Он считает ее особенной. Он понимает ее, как никто другой. От счастья у нее кружилась голова. Стоя в коридоре, Пери снова и снова прокручивала в голове их разговор, который, как она считала, расставил все по своим местам, ответил на ее тайные надежды и ожидания, и к тому времени, когда она наконец вернулась в столовую, она уже убедила себя, что профессор тоже к ней неравнодушен.

* * *

Вскоре после полуночи гости начали расходиться. Лишь выйдя на улицу и вдохнув холодный воздух, Пери вспомнила о Трое. Она с тревогой посмотрела на живую изгородь, но ничего не увидела.

Оказалось, что все, кроме Пери и Даррена, приехали на машинах. Красавица-блондинка, которая, по ее собственным словам, была убежденной противницей алкоголя, вызвалась их подвезти.

По дороге в Оксфорд все молчали, отдыхая после шумной вечеринки. По радио шла передача, посвященная любовным письмам Гюстава Флобера. Слова, исполненные страсти и чувственности, витали в машине, заставляя слушателей еще острее ощущать свое одиночество и тосковать о любви. Сидя на переднем сиденье, Пери размышляла о том, что люди прошлого, возможно, умели любить более пылко и самозабвенно. Прислонясь головой к заиндевевшему стеклу, она смотрела на дорогу. Короткие участки шоссе, выхваченные из темноты фарами, стремительно исчезали в темноте. Она думала об Азуре и той женщине на фотографии. Какой была их сексуальная жизнь? Она вспомнила, как он улыбался, глядя, как гости вновь наполняют тарелки, как держал кружку с кофе обеими руками, поднеся ее к лицу и с удовольствием вдыхая аромат, как помогал всем женщинам, и ей в том числе, надевать пальто, как провожал каждого гостя после окончания вечера. И как этот предупредительный, деликатный и удивительно хрупкий человек отличался от того профессора Азура, которого они привыкли видеть в аудитории.

В Оксфорде Пери и Даррен вышли из машины вместе. Холодный ветер, дувший вечером, стих, воздух казался бодрящим и свежим. Они шли, болтая без умолку, пока не оказались возле дома, куда на время каникул переселилась Пери. В свете уличного фонаря они поцеловались в первый раз. Потом поцеловались еще раз, в темноте. Захмелевшая скорее от смятения чувств, чем от вина, Пери закрыла глаза. Возбуждение, охватившее молодого человека, невольно передалось и ей.

– Можно к тебе подняться? – спросил он.

Она уже поняла, что он хорошо воспитанный мальчик. В детстве мама объяснила ему, что улицу можно переходить только на зеленый свет, а с женщинами следует обращаться уважительно. Если она ответит отказом, он не будет настаивать. Он уйдет домой, возможно разочарованный, но покорный и безропотный. Никаких грубостей в ее адрес он не позволит даже в мыслях и, если завтра они случайно столкнутся на улице, будет мил и вежлив.

– Да, – ответила Пери, подчинившись внезапному импульсу, с которым у нее не было ни сил, ни желания бороться.

Она точно знала, что утром проснется с мучительным чувством вины. Вины за то, что провела ночь с парнем, который ей, в общем-то, безразличен. За то, что позволила осуществиться самым худшим опасениям отца и матери. Конечно, родители никогда ни о чем не узнают, и все же, когда она будет разговаривать с ними, ее еще долго будет терзать совесть. Но было еще одно обстоятельство, и оно тревожило ее даже сильнее всего остального. Отвечая на ласки и поцелуи Даррена, она думала о другом мужчине. Воображала, что целует и обнимает ее тот, о ком она мечтала. Тот, кто владел ее душой.

Говорят, как встретишь Новый год, так его и проведешь. Пери от души надеялась, что это неправда. Первый день января она встретила с тяжелым сердцем, и ей не хотелось бы, чтобы весь две тысячи второй год прошел для нее с чувством вины.

Ложь

Оксфорд, 2002 год

Прежде чем закончились рождественские каникулы, Пери решила принять приглашение Ширин и взяла билет до Лондона. Стоя на перроне, она смотрела, как студенты и семьи с маленькими детьми рассаживаются по вагонам. В ее купе – по ошибке она купила билет в вагон первого класса – уже сидели трое элегантно одетых мужчин средних лет, неотличимых друг от друга, и женщина неопределенного возраста с безупречно уложенными темно-рыжими волосами. Их холодный взгляд, обращенный к ней, словно говорил: «Эта девица явно ошиблась вагоном». Отыскав свое место, Пери открыла «Полное собрание мистических трудов Майстера Экхарта» и погрузилась в чтение.

Прочтя несколько страниц, она достала свой блокнот и записала: «По Экхарту, Бог смотрит на нас теми же глазами, что мы смотрим на Него. Если человек суров к Богу, Бог суров к человеку. Если человек взирает на Бога с любовью, Бог отвечает ему тем же. Наши глаза – это глаза Бога».

Поезд тронулся, мерный стук колес не мешал ее мыслям. Вскоре в купе вошел проводник с тележкой, с которой он раздавал пластиковые подносы с завтраком и разными напитками. Он объяснил Пери, что она может выбирать из двух вариантов завтрака. Вариант первый: круассан с ветчиной и сыром. Вариант второй: яичница со свиной колбасой.

– А ничего другого нет? – спросила Пери.

– Вы вегетарианка?

– Нет, но я не ем свинины.

Темные запавшие глаза на смуглом лице с жиденькой бородкой чуть внимательнее посмотрели на нее. Пери взглянула на карточку с именем, приколотую к его куртке: «Мухаммед».

– Пойду узнаю, можно ли что-нибудь для вас сделать.

Уже через минуту Мухаммед принес сэндвич с курицей и с улыбкой протянул его Пери. Только когда проводник вышел из купе, Пери догадалась, что он, скорее всего, отдал ей свою еду. В чужой стране людей, выяснивших, что у них общая религия или национальность, мгновенно связывают незримые нити солидарности. Родственная близость, которая проявляется в мельчайших деталях: улыбке, кивке, сэндвиче. И все же Пери чувствовала себя обманщицей. Этот человек принял ее за правоверную мусульманку, но была ли она ею?

Конечно же, она принадлежала к мусульманской культуре. Но для того, чтобы пересчитать молитвы, которые она знала наизусть, хватило бы пальцев одной руки. Она не исполняла требований, налагаемых на нее религией, и в то же время, в отличие от Ширин, не объявляла себя бывшей мусульманкой. Слово «бывший» вызывало у нее унылые ассоциации с прокисшим молоком или прогорклым маслом. Ее отношения с исламом не прерывались, независимо от того, соблюдала она все его предписания или нет. Но ее по-прежнему мучили вопросы. Постоянные. Неотступные. Поэтому истинную солидарность она чувствовала только с теми, кто, как и она, пребывал в сомнении. Но если попытаться объяснить все это Мухаммеду, не потребует ли он назад свой сэндвич?

* * *

Когда Пери была маленькой, каждый год накануне праздника Курбан-байрам в доме вспыхивали ссоры. Менсур был против ритуальных жертвоприношений. Он считал, что лучше отдать деньги бедным, чем выбрасывать их на жертвенного ягненка. Чтобы накормить голодных и успокоить совесть сытых, совсем не обязательно умертвлять несчастное животное.

Сельма, разумеется, не соглашалась с мужем.

– Бог не просто так требует от нас неукоснительного соблюдения традиций, – говорила она. – Если бы ты удосужился прочесть Коран, то понял бы это.

– Я читал Коран, – возражал Менсур. – Конечно, не весь. В этом нет никакого смысла.

– В чем нет смысла? – раздраженно спрашивала Сельма.

– В Коране нет ни слова о том, что Бог приказал Аврааму принести в жертву сына. Авраам все неправильно понял.

– Глупости! – сердилась Сельма.

– Но послушай, женщина, разве Авраам слышал, чтобы Бог приказал ему убить сына? Он просто видел сон, так? Сон, который неправильно истолковал. Думаю, Бог в милости своей увидел, как он ошибся, и послал ему ягненка, чтобы спасти ни в чем не повинного мальчика.

– Ты говоришь, как большой упрямый ребенок! – вздыхала Сельма. – Слава Богу, у меня трое детей, и еще один мне не нужен.

Твердая в своей решимости обязательно купить собственного барана, Сельма всегда заранее начинала откладывать деньги. Несколько дней барана держали в саду, откармливали, красили хной, а потом отправляли на скотобойню. Мясо раздавали семи соседям, а также бедным.

В тот год, когда Пери должно было исполниться тринадцать, несколько живущих по соседству семей решили объединить средства и купить быка. Они ожидали, что это будет величественное животное, излучающее силу и мощь. Бык действительно оказался огромным, но он так ошалел от испуга, что имел жалкий вид. Кротостью жертвенного ягненка он не обладал, но никакого величия в нем не наблюдалось. В общем, все были разочарованы.

Быка поместили в гараж, где он провел два дня, одержимый ужасом. По ночам было слышно, как он бьет копытами в дверь, надеясь спастись бегством. Его рев, казалось, рвался из самых глубин охваченной страхом души. Судя по всему, бык предчувствовал свою печальную судьбу. На третий день, когда его вывели из гаража, бык вырвался на свободу и выбежал на улицу. Несясь по тротуару во весь опор, он налетел на какого-то незадачливого прохожего и повалил его наземь. Не сумев порвать путы у себя на ногах, бык попытался спрятаться за мусорные баки. Зрители, наблюдавшие за этой сценой, хохотали; с каждой минутой зевак становилось все больше. Человеку, поваленному быком, помогли встать на ноги. Со всех сторон сбегались дети, привлеченные шумом. Взобравшись на садовую ограду, Пери смотрела, как бык тяжело дышит, наставив на толпу рога. Ужас, исходивший от животного, казался осязаемым.

В отличие от безропотного барана, бык не собирался сдаваться без боя. Он был готов сражаться против двадцати обступивших его мужчин. Выскочив на шоссе, он оказался среди автомобилей, стремительных металлических монстров. Остановить беглеца удалось лишь с помощью пистолета, заряженного пулей со снотворным. Свою смерть бык принял во сне. Позднее нашлись люди, утверждавшие, что мясо его нельзя считать халяльным, так как снотворное отравило его кровь. Но к их мнению никто не стал прислушиваться.

– Что за бессмысленное варварство! – возмущался после этого случая Менсур. – Ислам запрещает причинять вред всем живым существам, включая животных. Ради чего эти придурки замучили несчастную тварь? Я не буду есть это мясо.

Сельма на этот раз не стала спорить.

– Не хочешь – не ешь. Может быть, я тоже не буду. Но не надо возмущаться. Имей уважение к традициям.

Пери, с замиранием сердца ожидавшая очередного скандала, была удивлена, что родители пришли к согласию. Мясо, пришедшееся на их долю, они раздали бедным.

В тот вечер Пери заметила, что отец слишком часто наполняет стакан ракы.

– Ну и денек выдался, – пробормотал он. – Такие развлечения, как охота на быка, явно не для меня. С ног валюсь от усталости. Так я не уставал с тех пор, как вы родились и не давали нам спать по полночи.

Пери, наливавшая себе воды, едва не выпустила графин из рук.

– Вы? Ты о чем?

Менсур потер лоб рукой. У него было лицо человека, который понял, что сболтнул лишнее. Несколько мгновений он молчал, не зная, как выпутаться из неловкой ситуации.

– Я думал, ты помнишь, – наконец произнес он, как видно решив, что отступать некуда.

– Что я должна помнить?

– У тебя был брат-близнец. Он умер совсем маленьким.

Она почувствовала, как в подсознании шевельнулось какое-то едва уловимое воспоминание.

– От чего он умер?

– Ох, солнышко, не спрашивай. Это было так давно, – покачал головой Менсур, но потом, не удержавшись, добавил: – Ты правда ничего не помнишь?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Баба.

– Как это все-таки странно. Мне казалось, ты должна помнить…

Лишь долгие годы спустя Пери поняла, что он имел в виду.

* * *

Поезд прибыл на Паддингтонский вокзал. Ширин ждала у билетных автоматов. В серебристо-серой шубе до колен она была похожа на обитательницу диких степей, неизвестно как попавшую в большой город.

– Сколько животных пришлось убить, чтобы сшить эту шубу? – спросила Пери.

– Не переживай, она искусственная! – расхохоталась Ширин и поцеловала подругу в обе щеки.

– Ты меня обманываешь! – с укором сказала Пери, пристально глядя в лицо Ширин.

– Ага! – не стала спорить Ширин. – Тебе впервые удалось поймать меня на лжи. Поздравляю! Ты делаешь успехи, Мышка. Перестаешь быть слишком доверчивой.

Пери понимала, что Ширин ее поддразнивает. Беззаботно хохоча вместе с подругой, она тем не менее ощутила легкий укол обиды. Получается, Ширин обманывала ее и раньше. И возможно, не один раз. Но вот зачем – этого Пери пока не знала.

Танец живота

Оксфорд, 2002 год

Пери распахнула окно и с наслаждением вдохнула прохладный воздух. Она была счастлива вернуться в свою пусть и немного тесноватую, но такую уютную комнату. Забравшись в кровать с книгой, она устроилась поудобнее и погрузилась в чтение. На одном из занятий Азур велел им прочесть статью, посвященную идее Бога в философии Канта. При повторном чтении Кант показался ей даже еще более трудным, чем при первом. Она понимала, почему теологи с таким увлечением бьются над загадками этого немецкого философа. Впрочем, теории выдающихся мыслителей из другого лагеря, к примеру Ницше и Дарвина, тоже были теснейшим образом связаны с идеями Канта. Похоже, Иммануил Кант, подобно Стамбулу, имеет множество лиц, решила Пери.

Неудивительно, что Азур так любит этого философа. Он ведь тоже многолик. Пери не уставала удивляться разнообразию его обличий. Уверенный полемист, способный наголову разбить оппонентов в публичной дискуссии; актер в повседневной жизни, любящий внимание и стремящийся к нему; грозный профессор в учебной аудитории; въедливый следователь в своем кабинете; гостеприимный хозяин в уединении своего дома – сколько еще у него лиц? Она снова вспомнила новогодний ужин и то, что за ним последовало. С той ночи она избегала Даррена, хотя он без конца звонил ей и оставлял сообщения, в которых звучало недоумение, а то и откровенная обида. Пери бы с радостью заперлась у себя в комнате, пока не уляжется царивший в ее душе сумбур. Но занятия в колледже и работа в книжном магазине не позволяли ей обречь себя на затворничество. Не говоря уже о Ширин, у которой всегда находился предлог постучаться в комнату подруги.

Влечение к Азуру наполняло ее дни какой-то мучительной значимостью. При встрече с ним голова у нее шла кругом, и после она еще долго вспоминала каждый его жест, каждое слово, пытаясь отыскать в них какой-то подтекст. Как некромант, повсюду видящий знаки судьбы, она находила волнующий смысл в любом пустяке. Она стала учиться с еще большим рвением, чем прежде, надеясь поразить его своей эрудицией, но подходящего случая блеснуть все никак не выдавалось. Наоборот, от сильного волнения рядом с ним она почти всегда замыкалась в себе и не могла вымолвить ни слова. Иногда, правда, ее кренило в другую сторону, и тогда, охваченная приступом отчаянной храбрости, она сыпала вопросами, спорила и пылко доказывала свою правоту, после чего вновь погружалась в молчание.

Почему это случилось с ней? – спрашивала она себя. Прежде она считала, что в мужчин значительно старше себя по возрасту влюбляются только девушки, выросшие без отцов и обделенные отцовским вниманием. Но почему ее так сильно тянет к Азуру, она не смогла бы объяснить ни себе, ни кому-то другому. Впрочем, обсуждать свои сердечные дела она ни с кем не собиралась. Как заветный блокнот и Дитя Тумана, Азур стал ее тайной, которую она тщательно оберегала от посторонних. У нее появилась привычка перед сном держать в руках одну из его книг, поглаживая пальцами его имя на обложке под какую-нибудь романтическую мелодию. За день она несколько раз проходила мимо его колледжа, с замиранием сердца оглядываясь по сторонам. Если выдавался свободный час, она отправлялась пить кофе в его любимое кафе, но всякий раз, когда туда приходил он, пряталась в туалете. Та часть ее существа, которая, вопреки всему, еще сохранила здравый смысл, неодобрительно взирала на все эти сумасбродства, надеясь, что влюбленность, как болезнь, вскоре пройдет.

Так и не сумев сосредоточиться на Канте, она надела спортивный костюм и отправилась на пробежку. Несмотря на холод, свежий вечерний воздух был напоен каким-то пьянящим ожиданием радости. Тишина, которая так поразила ее здесь после Стамбула, больше не удивляла ее.

Увидев на углу Лонгуолл-стрит телефонную будку, она решила позвонить домой. Учитывая двухчасовую разницу во времени, можно было предположить, что отец сейчас дома и сидит за бутылкой ракы – один или с друзьями.

И действительно, трубку поднял Менсур.

– Алло?

– Баба… Прости, может, я не вовремя?

– Пери, солнышко! – воскликнул он. – Что значит «не вовремя»? Ты всегда вовремя, и чем чаще ты звонишь, тем лучше. – В голосе его звучала такая нежность, что у нее перехватило дыхание. – Как твои дела? – спросил отец.

– Прекрасно. Мама здорова?

– Да, она в своей комнате. Позвать ее?

– Нет-нет, я поговорю с ней в другой раз, – сказала Пери и добавила: – Я очень по тебе скучаю.

– Ох, птичка моя, ты меня до слез доведешь.

– Мне так жаль, что я не смогла с вами встретить Новый год!

– Ладно тебе, кому вообще нужны эти праздники? – успокоил ее Менсур. – Твоя мама сожгла плов и пережарила индейку. Так что мы ели горелый рис и пересушенное мясо. Потом играли в лото. Твоя мама победила. Она клялась, что не жульничала, но разве ей можно верить? Да, совсем забыл. Еще мы смотрели танец живота по телевизору. Ну, то есть я смотрел. Вот и все.

Пери догадывалась, о чем умолчал отец. Можно не сомневаться: муж, опрокидывающий рюмку за рюмкой, и полуобнаженные танцовщицы, трясущие бедрами на экране телевизора, привели Сельму в ярость. Уж конечно, этот Новый год, как и все предыдущие, не обошелся без скандала между родителями.

Словно прочтя ее мысли, Менсур сказал:

– Я, разумеется, немного выпил. Так ведь и повод был, разве нет? Знаешь, говорят, как встретишь Новый год, так его и проведешь. – (У Пери упало сердце.) – Не переживай, что не смогла приехать. Мы еще много раз встретим с тобой Новый год. Сейчас самое главное – твое образование.

Образование… Не университетский диплом, не будущая профессия, а именно образование. Слово, имеющее почти сакральное значение для бесчисленного множества родителей, в свое время не имевших возможности учиться, но свято верящих в то, что образование и есть главный залог жизненного успеха.

– А как брат? – спросила Пери.

Уточнять, который из двоих, она не стала. Отец знал, что она имеет в виду Хакана, так как об Умуте они говорили очень редко и всегда другим тоном.

– Хорошо. Ребенка ждут.

– Правда?

– Да. – В голосе Менсура послышалась гордость. – Мальчик.

С той ужасной ночи в больнице прошло больше года, но Пери помнила ее с мучительной ясностью. Запах дезинфекции, облупившаяся зеленая краска на стенах, свежие ссадины от ногтей на ладонях невесты. А теперь Ферида ждет ребенка. В голове Пери эхом отдались слова матери: «Многие браки строятся и на более шатком фундаменте».

– Я бы так не смогла, – пробормотала она.

– Чего не смогла? – не понял отец.

– Выйти замуж за человека, который меня не уважает.

Менсур фыркнул, подавив то ли смех, то ли тяжкий вздох.

– Помни, мы с матерью очень любим тебя, – произнес он и запнулся, словно удивившись этому неожиданному для самого себя «мы». – И мы всегда поддержим тебя во всем, лишь бы ты была счастлива.

Пери почувствовала, как на глазах выступили слезы. Сострадание всегда делало ее более уязвимой, чем откровенная враждебность.

– Что с тобой, душа моя? Ты плачешь?

Пери не стала отвечать.

– Но, Баба, что, если… настанет день, когда тебе будет стыдно за меня? – спросила она. – Вдруг когда-нибудь ты не захочешь меня знать?

– Что бы ни случилось, я не отрекусь от своей дочери, – сказал Менсур. – Конечно, только если ты не приведешь мне в зятья какого-нибудь бородатого имама. Этого я не вынесу! И может быть, тебе не стоит встречаться с кем-то из этих лохматых музыкантов с наколками на бицепсах? Как там их называют? А, вспомнил – металлистами. Нет, я-то ничего против не имею, но вот твою маму это сведет с ума. Так что, кроме имама и рок-музыканта, у тебя еще куча вариантов.

Пери рассмеялась. Ей вспомнились их счастливые вечера перед телевизором, как он учил ее свистеть, выдувать пузыри из жевательной резинки и щелкать подсоленные семечки подсолнуха, ловко раскусывая кожуру передними зубами.

– Признайся, кто этот счастливый юноша? – спросил Менсур.

Слово «юноша» резануло ее. Разумеется, отец не сомневался, что она может полюбить только молодого человека примерно своего возраста.

– Обычный студент. У нас с ним ничего серьезного. Для серьезных отношений я слишком молода.

– Правильно, Периким. – В голосе отца послышалось облегчение. – Выйти замуж ты еще успеешь. А сейчас старайся учиться как можно лучше.

– Я стараюсь, Баба.

– Да, и не говори матери ничего про этого своего… студента. Не надо ее волновать.

– Конечно, я ничего ей не скажу.

Повесив трубку, Пери бегала еще целый час. Подошвы кроссовок скользили по обледенелой мостовой, но она упорно продолжала пробежку. В свою комнату она вернулась чуть живая от усталости. Все мускулы ныли, в боку кололо, в горле саднило, – похоже, начинался грипп. Приняв душ, она повалилась в постель и сразу же уснула, но и во сне продолжала бежать, сжимая в руке записку, оставленную Ширин.

Пери, я нашла для нас прекрасный дом. Скоро переезжаем, собирайся!

Взрыв

Стамбул, 2016 год

– Вы слышали, что произошло? Кошмар, просто кошмар!

Владелица рекламного агентства, выходившая в туалет, вихрем ворвалась в комнату. Лицо ее горело.

– Что на этот раз? – раздался чей-то голос.

В мире есть два типа городов: те, которые всем своим укладом постоянно убеждают жителей, что завтрашний их день, как и послезавтрашний, мало чем будет отличаться от дня сегодняшнего, и те, что, наоборот, то и дело напоминают своим гражданам о переменчивости жизни. Стамбул относится ко второму типу. Здесь нет времени заниматься самосозерцанием в ожидании, пока часы наконец-то пробьют час для какого-нибудь мало-мальски заметного события. Стамбульцы стремительно бросаются от одной экстренной новости к другой, еще стремительнее переваривают их, пока не наступает черед нового чрезвычайного происшествия, требующего их пристального внимания.

– У меня на ленте в «Твиттере» появилось сообщение о взрыве, – сказала рекламщица.

– В Стамбуле? – спросил хозяин дома. – Когда?

Три главных вопроса, и всегда в таком порядке: Что? Где? Когда? Что: ужасный взрыв. Где: в одном из самых оживленных кварталов в исторической части Стамбула. Когда: не более пяти минут назад. Взрывная волна была такой мощной, что обрушился фасад дома, возле которого это произошло, разбились окна на соседней улице, ранив прохожих, сработала сигнализация на всех машинах, а ночное небо на мгновение озарили сполохи цвета ржавчины.

Почти все гости во главе с хозяйкой устремились наверх, к телевизору. Пери вошла в комнату последней и, стоя позади всех, видела лишь краешек огромного экрана. Молодая женщина-репортер, с такими длинными волосами, что они вполне могли заменить ей плащ, взволнованно и быстро говорила в микрофон, держа его обеими руками:

– Нам по-прежнему не известно количество убитых и раненых, однако новости едва ли будут утешительными. Пока мы знаем только одно: взорвана бомба большой мощности.

Бомба. Слово, подобно ядовитому дыму, взявшемуся из ниоткуда, повисло в воздухе. До этой минуты все еще надеялись, что причиной взрыва могли послужить утечка газа или неисправный генератор. Конечно, тяжесть случившегося не становилась от этого меньше. Но бомба – совсем другое дело. Взрыв бомбы – это не только трагедия, это еще и спланированное убийство. Любая катастрофа ужасна. Катастрофа, ставшая следствием злого умысла, ужасна вдвойне.

И все же им придется научиться жить в мире, где каждый день может взорваться бомба. Безумная логика террористов непредсказуема, но и у них есть свои шаблоны. Теракты не совершаются по ночам. Их организаторы почти всегда выбирают оживленные дневные часы, чтобы поставить под удар как можно больше людей за короткое время и попасть в заголовки завтрашних газет. Ночь таит в себе множество опасностей, но не эту. По крайней мере, так было до сих пор.

– Бомба? В это время? – удивилась хозяйка дома.

– Возможно, террористы тоже в пробке застряли, – съязвил ее супруг. – В Стамбуле теперь никто не приезжает вовремя, даже Азраил.

Гости рассмеялись, но смех был невеселым. Шутки перед лицом трагедии, с одной стороны, кажутся дикими и неуместными, с другой – облегчают гнет страха и неуверенности, который в подобные минуты становится почти невыносимым.

На экране было видно, что на месте происшествия собралась целая толпа. Люди ловили каждое слово репортера в надежде, что у них возьмут интервью. Какой-то мальчуган лет двенадцати подпрыгивал и махал рукой в восторге оттого, что на него направлены телекамеры.

В следующее мгновение на экране возникли кадры, сделанные с вертолета. Дома лепились друг к другу так тесно, что весь квартал напоминал огромный муравейник. Однако приглядевшись, можно было различить, что один из домов напоминает кадры из военной хроники. Окна выбиты, стены обуглены, тротуар напротив усыпан осколками стекла и кусками штукатурки.

– Мы все были дома, смотрели телевизор, когда раздался этот жуткий грохот и весь дом содрогнулся, – рассказывал один из очевидцев, приземистый мужчина в пижаме. – Я подумал: землетрясение!

Он едва сдерживал волнение, явно потрясенный тем, что именно в эту минуту его показывают по тому же каналу, который он еще совсем недавно смотрел сам, и на него устремлены взгляды миллионов людей. Пока он, по просьбе репортера, описывал свои ощущения, на бегущей строке внизу экрана появились сведения о количестве убитых и пострадавших.

В особняке на берегу моря гости, возвращаясь в столовую, сообщали тем, кто никуда не уходил:

– Пятеро убитых, пятнадцать раненых.

– Цифры еще могут увеличиться. Несколько раненых в критическом состоянии, – заметил журналист, успевший позвонить в редакцию.

С той же непринужденностью, с какой они передавали друг другу тарелки с закусками за обеденным столом, теперь они обменивались подробностями кровавой катастрофы и смаковали их. Преувеличения никого не смущали, не говоря уже о том, что рассказ о трагедии повторялся снова и снова. Чем больше они делились страшной новостью, тем менее реальной она им казалась. Трагедия становилась товаром, предназначенным к потреблению – коллективному и индивидуальному.

Подруга журналиста, набрав в грудь побольше воздуха, выпалила:

– Значит, так. Они делали бомбу у себя в квартире. Только представьте: собирали ее по частям, как какой-нибудь дьявольский конструктор лего. И сработал детонатор. Хорошая новость: террористы погибли на месте. Плохая новость: их сосед с верхнего этажа тоже погиб. Учитель на пенсии.

– Может, географию преподавал… Бедняга, – произнес хозяин дома. – Вот ведь судьба… Наверное, был уважаемым человеком, учил детей уму-разуму, ходил в поношенных костюмах. Всю жизнь работал как про́клятый. Вышел на пенсию, думал отдохнуть наконец от борьбы с малолетними балбесами. А тут в квартире ниже этажом селятся террористы и начинают бомбы мастерить. Бумс! Учителю конец. Рассказывал детям о пойменных озерах и столичных городах, а тут такая гребаная география терроризма под боком!

Прошло несколько мгновений, прежде чем разговор возобновился.

– О террористах что-нибудь известно? – спросила владелица рекламного агентства. – Кто они, марксисты? Курдские сепаратисты? Исламисты?

– Какой богатый выбор! – усмехнулся архитектор.

Пери услышала, как муж ее тихонько откашлялся.

– Ужасен не только терроризм и его последствия, – сказал он. – Ужасно то, что мы легко привыкаем к подобным трагедиям. Завтра об этом несчастном учителе будет говорить весь город. А через неделю о нем все забудут.

Пери опустила глаза. Печаль, которой были наполнены слова мужа, пронзила ей сердце и осталась там, слово уголек, тлеющий в золе потухшего костра.

Лицо другого

Оксфорд, 2002 год

У ворот их ждало такси. Некоторое время они ехали молча, пока Пери не нарушила тишину и не чихнула.

– Будь здорова, Мышка!

– Спасибо… Поверить не могу, что я все-таки решилась переехать с тобой! – вздохнула Пери и устремила взгляд в окно, за которым мелькали городские улицы.

Несмотря на ее протесты, Ширин продолжала искать дом. Ей даже удалось получить разрешение от руководства колледжа на их переезд в середине учебного года. С ее неукротимой энергией поиски не заняли много времени. Как усердная пчела, перелетающая с цветка на цветок, она внесла залог и арендную плату за первый месяц и наняла машину для перевозки их скромных пожитков. К тому же организовала все так безупречно и бесповоротно, что, когда настал день переезда, Пери осталось лишь взять пальто и выйти вместе с ней на улицу.

– Расслабься! – усмехнулась Ширин. – Нам будет весело. Втроем.

У Пери перехватило дыхание.

– Втроем? И кто третий?

Ширин извлекла из сумочки пудреницу, открыла ее и пристально взглянула в зеркало, словно, прежде чем ответить, хотела придать лицу подобающее выражение.

– С нами будет жить Мона.

– Вот как? И ты говоришь мне об этом только сейчас?

– Ну, в доме всегда лучше жить втроем, а не вдвоем.

Ширин усмехнулась, словно сама не слишком верила собственным словам.

– Ты должна была сказать мне раньше, – покачала головой Пери.

– Прости, забыла. Столько хлопот. Эй, да в чем дело-то? – Ее голос смягчился. – Мне казалось, Мона тебе нравится.

– Мне-то нравится, а вот ты с ней не уживешься.

– Ну и ладно, – пожала плечами Ширин. – Мне нужны испытания и трудности.

– Что ты имеешь в виду?

Если у Ширин и было объяснение, она не торопилась его озвучивать. Машина остановилась у крыльца дома в Джерико в ряду таких же викторианских домов, с эркерными окнами на первом этаже, высокими потолками и маленьким садиком с задней стороны.

Мона ждала их на ступенях в окружении сумок и коробок с вещами. Махнув им рукой, она спустилась вниз; лицо ее выдавало волнение. Пери сразу поняла, что Мона, как и она сама, уступила натиску Ширин.

– Привет, Мона! – расплатившись с водителем, крикнула Ширин.

Все трое смущенно топтались перед входом, обмениваясь улыбками и приветствиями. На фоне архитектурной гармонии улицы их очевидное несходство было еще заметнее: длинное темно-коричневое пальто и бежевый хиджаб Моны, джинсы и синий плащ Пери, яркий макияж, короткое черное платье и сапоги на высоком каблуке Ширин.

– Надо сделать пару дубликатов, – сказала Ширин, жонглируя связкой ключей. – Чувствую, это будет увлекательно.

С этими словами она отперла дверь и шагнула внутрь. Мона шла следом, на пороге она чуть помедлила, чтобы войти с правой ноги. Губы ее шептали молитву:

– Бисмиллах ир-рахман ир-рахим.

Последней, отчаянно чихая и кашляя, вошла Пери. Хотя дом был полностью меблирован, комнаты показались ей полупустыми. Мысль о том, что теперь ей придется жить вместе с другими людьми и в любое время дня и ночи пересекаться с ними, хочется ей этого или нет, пугала ее. Не будет ли ей в тягость эта вынужденная близость, сумеют ли три девушки, не связанные родственными узами, жить как одна семья, не посягая на личное пространство друг друга? Пери пыталась отогнать тревожные мысли, но они упорно возвращались. Судьба – это рулетка, и крупный выигрыш получают лишь те, кто делает высокие ставки. Что ж, пусть будет что будет, вздохнула она про себя. Возможно, живя под одной крышей, они станут по-настоящему близкими подругами, даже сестрами. А возможно, их совместная жизнь обернется бесконечными размолвками, ссорами и взаимной неприязнью.

* * *

Если у домов бывает характер, то этому достался характер старого брюзги. Он вечно жаловался – половицы трещали, дверные петли скрипели, дверцы шкафов взвизгивали, холодильник вздыхал, кофемашина стонала при любой попытке привести ее в действие. Тем не менее он принадлежал им – до тех пор, пока они будут исправно вносить арендную плату. У подруг теперь даже появился свой маленький садик, где они с наступлением теплых дней планировали готовить барбекю.

Из трех спален на втором этаже две были примерно одинаковыми по размеру, третья – меньше и темнее. Пери настаивала на том, чтобы занять именно эту комнату, сочтя это справедливым с учетом своего скромного вклада. Она догадывалась, что Мона и Ширин за ее спиной договорились разделить расходы. Арендную плату взяла на себя Ширин, верная своему слову. Оплата счетов возлагалась на Мону, причем их ежемесячная сумма, скорее всего, не должна была существенно превысить ее плату за комнату в общежитии. Пери оставалось только вносить свою долю на покупку продуктов. На таких условиях она ни за что не согласилась бы занять другую комнату, кроме самой маленькой и неудобной.

– Глупости! – возразила Мона. – Надо тянуть жребий. Кто вытянет самую короткую соломинку, поселится в маленькой.

– Значит, хочешь положиться на судьбу? – недоуменно покачала головой Ширин.

– А ты что предлагаешь?

– Кое-что получше, – расплылась в улыбке Ширин. – Меняться комнатами. Каждый месяц собирать вещи и перебираться на другое место, как кочевники. Будем как гунны, только мирные. И никому не обидно.

– Спасибо вам обеим, но я не согласна, – упрямо заявила Пери. – Или я буду жить в самой маленькой комнате, или не буду здесь жить вообще.

Ширин и Мона обменялись удивленными взглядами. Они никогда не слышали, чтобы Пери говорила так категорично.

– Ладно! – воскликнула Ширин. – Но с одним уговором: ты перестанешь париться из-за денег. Жизнь слишком коротка. К тому же неизвестно, кто у кого останется в долгу в итоге. Может, ты преподашь мне какой-нибудь бесценный урок, а?

* * *

Они разошлись по комнатам и следующие несколько часов провели, распаковывая вещи и обустраиваясь на новом месте. Несмотря на размеры и скудную меблировку, Пери сразу очаровала ее комната, окно которой выходило в сад. Больше всего ее поразила массивная деревянная кровать с пологом на четырех витых столбиках, наверняка антикварная. Забравшись в нее и задернув балдахин, она представила, что едет в старинной карете, запряженной лошадьми. Еще в комнате была уютная ниша у окна, куда она сразу переставила кресло, определив это место как уголок для чтения.

Когда подошло время ужина, Пери постучала в дверь Моны, ее комната была напротив. Девушки спустились в кухню, чтобы приготовить их первую совместную трапезу. К их удивлению, там уже сидела Ширин. На столе стояли бутылка вина, пакет яблочного сока, блюдце с оливками и три бокала.

– Ну что, будем праздновать! – воскликнула она. – Три молодых мусульманки под одной крышей! Грешница, Правоверная и Сомневающаяся!

Повисла короткая пауза, пока Мона и Пери решали, кому предназначается каждое из прозвищ.

– За нашу дружбу! – провозгласила Пери, поднимая бокал с вином.

– За наш коллективный экзистенциальный кризис! – подхватила Ширин.

– Говори за себя! – покачала головой Мона, потягивая яблочный сок. – Лично у меня никакого кризиса нет.

– Ты просто не признаешься, – сказала Ширин. – Сейчас все мусульмане переживают кризис идентичности. Особенно женщины. А уж такие, как мы, тем более.

– Это какие же?

– Те, кто впитывает влияние других культур. Мы задаем себе философские вопросы. Жан-Поль Сартр отдыхает! Ты только вникни! Да у нас такой экзистенциальный кризис, какого ты отродясь не видела!

– Мне не нравятся такие разговоры, – сказала Мона, садясь на стул. – С чего ты взяла, что мы чем-то отличаемся от других? Тебя послушать, так мы прилетели с другой планеты.

Ширин одним глотком допила вино, остававшееся в бокале.

– Эй, сестренка, очнись! В этом мире полно психопатов, которые творят жуткие вещи во имя религии. Нашей религии. Может, уже не моей, но твоей точно. Неужели тебя это не волнует?

– А какое это имеет отношение ко мне? – процедила Мона, сердито выставив вперед подбородок. – Ты ведь не просишь каждого христианина извиняться за ужасы инквизиции?

– Может, и просила бы, живи мы в Средние века.

– А что, сегодня христиане и иудеи превратились в бескрылых ангелов? – все больше распалялась Мона. – Ты когда-нибудь проходила через контрольно-пропускной пункт в Газа? А о геноциде в Руанде ты слышала? О резне в Сребренице? Ты же не считаешь, что все христиане в мире виноваты в этих ужасах? Конечно нет! Почему же ты винишь всех мусульман в кровопролитиях, учиненных горсткой маньяков?

– Прекратите, прошу вас! Зачем нам ссориться в первый вечер в новом доме! – взмолилась Пери между приступами кашля. Она чувствовала, что у нее поднимается температура.

Но Ширин не унималась.

– Кто спорит, среди христиан и иудеев тоже полно придурков, и мы должны осуждать любые проявления нетерпимости, независимо от их происхождения. Но ты не можешь отрицать, что именно сейчас больше всего фанатизма как раз на Ближнем Востоке. Разве в Египте женщина может пройтись по улицам одна и не подвергнуться сексуальным домогательствам? Даже днем, не говоря уже про вечера! Я лично знаю женщин, к которым приставали во время паломнических поездок. В святых местах! Средь бела дня! На глазах у саудовской полиции. Женщины молчат о таких вещах, потому что им стыдно. Но почему должно быть стыдно нам, а не тем, кто нас унижает? И это только один вопрос из чертовой уймы вопросов, на которые мы должны получить ответ.

– Я постоянно задаю вопросы, – сказала Мона. – И обращены они к истории, политике, проблемам нищеты в мире, влиянию капитала, огромной пропасти в доходах, промыванию мозгов, гонке вооружений. Не говоря уже об узаконенности колониализма, что само по себе отвратительно. О столетиях грабежа и эксплуатации. Вот откуда все богатства Запада! Так что давай оставим ислам в покое и поговорим о действительно важных вещах.

– Как это нам свойственно! – Ширин в отчаянии всплеснула руками. – Обвинять других в собственных проблемах!

– Э-э… а ужинать мы будем? – вновь подала голос Пери, не слишком рассчитывая на ответ.

Все это она уже слышала много раз – даже появилось чувство, что вернулась домой. Чуть ли не каждый день ее родители затевали подобные споры, не слушая и даже не пытаясь понять друг друга. Гневные обвинения перелетали от одного к другому, как шарик для пинг-понга. И все же сейчас напряжение, витавшее в воздухе, не казалось ей таким невыносимым, как в родительском доме. Глядя на Ширин и Мону, она не опасалась, что девушки вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Ей не надо было брать на себя роль миротворца. Освободившись от груза эмоциональной ответственности, всегда тяготившей ее, она могла спокойно анализировать. Поэтому она просто слушала и втайне завидовала подругам. Несмотря на свою полную противоположность, убеждения свои они отстаивали с одинаковой страстью. У Моны была ее вера, у Ширин – ярость. А на что могла опереться она?

– Я хочу сказать только одно, – продолжала Ширин, – сегодня у молодых мусульман гораздо больше проблем, чем у буддийских монахов или мормонских священников. Ну согласись, что это так!

– Нет, не соглашусь, – отрезала Мона. – Пока ты не избавишься от предубеждений против моей религии, никакого согласия между нами быть не может.

– Опять двадцать пять! – Ширин уже почти кричала. – Как только я открываю рот и говорю то, что накипело, ты сразу обижаешься! Объяснит мне кто-нибудь, почему молодые мусульмане так легко обижаются?

– Возможно, потому, что их постоянно оскорбляют, – парировала Мона. – Каждый день мне приходится защищаться, хотя я ничего плохого не сделала. Я вынуждена доказывать, что не являюсь потенциальной террористкой-смертницей. Я все время ощущаю вокруг скрытую враждебность. Знала бы ты, как утомительно это вечное одиночество!

Словно в ответ, тучи, которые весь день обещали пролиться дождем, наконец прохудились и хлынул ливень, стуча крупными каплями по окнам. Пери представила, как разливается протекающая рядом Темза, пытаясь выйти из берегов.

– О каком одиночестве ты говоришь! – возмутилась Ширин. – Не смеши меня! Да с тобой миллионы. Правительства. Священнослужители. Средства массовой информации. Поп-культура. К тому же ты уверена, что на твоей стороне Бог, а это что-нибудь да значит. Неужели тебе мало? А знаешь, кто действительно одинок в мусульманской среде? Атеисты. Езиды. Гомосексуалисты. Наркоманы. Защитники окружающей среды. Добросовестные уклонисты. Если не попадаешь ни в одну из этих категорий, так и не жалуйся на свое одиночество.

– Как ты можешь так говорить! – дрожащим голосом ответила Мона. – Знала бы ты, сколько раз меня высмеивали, обзывали, выталкивали из автобуса, говорили гадости за моей спиной, будто я глухая! Ты и представить себе не можешь, сколько унижений я испытала! И все из-за хиджаба. Из-за маленького куска ткани.

– Тогда почему ты его носишь?

– Потому что это мой выбор, ясно тебе? Мой, как личности. Я ведь не учу тебя, как одеваться, почему же ты меня учишь? И кто из нас после этого либерал?

– Чертовы недоучки! – воскликнула Ширин. – Сначала одна, потом десять, потом миллионы. Не успеешь оглянуться, как уже не страна, а какая-то хиджабская республика! Вот почему мы уехали из Ирана. Из-за твоего маленького куска ткани мы теперь изгнанники.

С каждой минутой Пери все больше мрачнела, не отрывая взгляда от деревянного стола с обколотым краем. И почему на любой гладкой поверхности она всегда замечала изъяны и неровности?

– А ты что думаешь, Пери? – вдруг спросила Ширин.

– Да, скажи, кто из нас прав? – подхватила Мона.

Пери нервно поежилась под их пристальными взглядами. Она смотрела то на одну, то на другую, мучительно подыскивая слова. Правы обе, наконец сказала она. Ширин права по-своему, Мона – по-своему. Например, она согласна с Ширин в том, что в замкнутой мусульманской культуре к любым меньшинствам, религиозным и сексуальным, действительно относятся с предубеждением и враждебностью. С другой стороны, она понимает, что в западном обществе женщинам, решившим носить хиджаб, приходится нелегко. Что касается ее позиции, то все зависит от ситуации. В любом случае она всегда будет на стороне ущемленных и бесправных, потому что именно они нуждаются в поддержке. Иначе говоря, она ни за кого конкретно. Только за более слабых.

– Слишком абстрактно! – заявила Ширин, барабаня пальцами по столу.

По лицу Моны было видно, что на этот раз она согласна с Ширин. Уклончивый ответ Пери не удовлетворил никого.

– Позволь мне кое-что прояснить, – сказала Мона, вновь поворачиваясь к Ширин. – Я не против атеистов. Или геев. Или трансвеститов. Это их жизнь. Но я против исламофобов. Если ты и дальше собираешься говорить как какой-нибудь воинствующий неокон[24], мне лучше отсюда сразу съехать.

– Это я неокон? – Ширин с такой силой поставила свой бокал, что вино расплескалось по столу. – Хочешь съехать? Твое дело! Только знай: это проще всего. Гораздо сложнее просечь, что говорит другой человек.

Просечь, подумала Пери. Надо будет запомнить это слово.

– Согласна, – буркнула Мона.

– Вот и отлично, – кивнула Ширин. – Сейчас мы составим Манифест Мусульманских Женщин, сокращенно: ММЖ. Перечислим там все, что вызывает у нас неприятие. Фанатизм, сексизм.

– Исламофобия, – добавила Мона.

– Я правда думаю, что пора готовить ужин, – сказала Пери.

Все трое рассмеялись. Несколько мгновений казалось, что тучи развеялись и напряжение спало. Дождь за окном прекратился, уже сгустились сумерки; на ночном небе мерцала луна, как жемчужный талисман на груди черной красавицы. За Порт-Мэдоу Темза несла свои бурные воды, рассекая мрак ночи извилистой серебристой лентой.

– Ты только подумай, – произнесла Мона с тяжким вздохом, словно собиралась поделиться откровением, пришедшим к ней после долгих размышлений. – Тебе уже по рождению была дарована замечательная религия, и наш великий Пророк мог стать твоим наставником. А ты, вместо того чтобы благословлять судьбу и пытаться стать лучше, только жалуешься.

– Кстати, о Пророке, – вставила Ширин. – Я тут недавно выяснила, что он…

– Даже не начинай! – перебила Мона, и ее голос в первый раз дрогнул. – Можешь наезжать на меня, пожалуйста. Но я не позволю оскорблять Пророка всяким невеждам, которые ничего о нем не знают. Критикуйте ислам, если вам хочется, но Пророка оставьте в покое!

Ширин возмущенно фыркнула:

– Не понимаю, почему кто-то должен быть недосягаем для критического анализа! Не забывай, мы студенты университета!

– Потому что ты называешь критическим анализом идиотские выдумки, – отчеканила Мона. – Потому что ты пристрастна, а твои знания сомнительны. Нельзя судить о седьмом веке через призму двадцать первого!

– Можно, если седьмой век пытается управлять двадцать первым!

– Мне тебя жаль, – вздохнула Мона. – Мы обе мусульманки, но я этим горжусь, а ты ненавидишь себя за это.

– Знакомая песня. – Ширин сморщилась, словно глотнув уксуса. – Никогда не понимала людей, которые гордятся тем, что они американцы, арабы или русские, христиане, иудеи или мусульмане! Как я могу гордиться принадлежностью к религии или нации, которую не выбирала? Это все равно что я буду гордиться ростом пять футов девять дюймов. Или своим горбатым носом. Моей заслуги тут нет, это все генетика!

– Однако своим атеизмом ты явно гордишься, – заметила Мона.

– Ну, раньше я действительно была воинствующей атеисткой… Теперь уже нет, спасибо профессору Азуру, – добавила Ширин, слегка наигранно поклонившись. – Но я свой скептицизм выстрадала. Я вложила в него не только разум и душу, но и немало мужества. Я освободилась от толп и конгрегаций! И далось мне это очень нелегко, уж поверь. Так что да – я горжусь своим путем.

– Ну и гордись! Гордись тем, что презираешь свою культуру. Презираешь… меня. Я знаю, что ты обо мне думаешь: или я безнадежная тупица, или мне хорошенько промыли мозги. Отсталая. Невежественная. Одурманенная. Но, в отличие от тебя, я изучала Коран. И я знаю, что эта книга полна мудрости и поэзии. Я изучала жизнь Пророка. Чем больше я о нем читала, тем сильнее восхищалась им. Моя вера дает мне силу, душевный покой и надежду. И я ни за что не соглашусь поменяться с тобой местами.

С этими словами Мона вскочила и решительно затопала по лестнице в свою комнату. Когда она поднималась, ступеньки скрипели, словно изнемогая под грузом обуревавших ее эмоций.

Ширин взяла свой пустой бокал и со всего размаху запустила им об стену. Осколки дождем посыпались на пол, словно грустное конфетти. Пери вздрогнула, но потом сразу же встала, чтобы убрать стекло.

– Не дергайся! – остановила ее Ширин. – Сама напакостила, сама и уберу.

– Хорошо, – кивнула Пери.

Она не сомневалась, что Ширин соберет только крупные осколки, а маленькие, застрявшие между половицами, останутся и непременно порежут кому-нибудь ногу.

– Я пойду в свою комнату.

– Спокойной ночи, Мышка! – вздохнула Ширин.

Пери прошла несколько шагов, но потом почему-то остановилась. Что-то заставило ее обернуться, и тогда она увидела, что Ширин внезапно растеряла всю свою браваду.

– Он предупреждал, что будет нелегко, – пробормотала Ширин, думая, что ее никто не слышит.

– Кто предупреждал? – спросила Пери.

Ширин подняла голову и растерянно заморгала.

– Так, ерунда. – В ее голосе слышалась непривычная усталость. – Слушай, давай потом поговорим, хорошо? Сейчас я хочу ванну принять. Тяжелый денек выдался.

* * *

Пери не спалось. Она спустилась на кухню, снова села за стол и налила себе вина, пытаясь собраться с мыслями. Неужели ей только что, совершенно случайно, стала известна какая-то тайна? Оброненные Ширин слова никак не выходили у нее из головы. Чутье подсказывало ей, что за настойчивым стремлением подруги поселить их всех под одной крышей скрывается какой-то виртуозный манипулятор. И имя его: Азур.

Ей вспомнился фрагмент одной из его ранних книг. Там он утверждал, что непримиримых оппонентов, не способных достичь согласия по каким-то важным вопросам, следует оставить на время в замкнутом пространстве, где им волей-неволей придется смотреть друг другу в глаза. Расиста надо поместить в одну тюремную камеру с темнокожим, владельца химического завода – с защитником окружающей среды, любителя поохотиться в джунглях – с активистом общества охраны животных. Когда Пери читала эти строки, она не придала им особого значения, и только сейчас их смысл открылся ей по-настоящему. Против своей воли она стала участницей некой игры, научного эксперимента, необходимого для доказательства абстрактной идеи.

В смятении она поднялась наверх. Дверь в комнату Моны была плотно закрыта. Из ванной комнаты в дальнем конце коридора доносился шум льющейся воды. Ширин, плескаясь в ванной, мурлыкала какую-то мелодию, показавшуюся Пери смутно знакомой.

Пери на цыпочках вошла в комнату подруги. Повсюду стояли картонные коробки. Разбирать вещи Ширин, похоже, едва начала. На самой большой коробке крупными буквами было написано: «КНИГИ». Коробка была открыта, несколько книг – по-видимому, имевших для Ширин особую ценность – уже стояли на полке.

Пери пробежала глазами названия на корешках. Догадка ее подтвердилась – все труды профессора Азура были здесь. Схватив первую книгу, она открыла ее на титульном листе. Так и есть – книга была подписана.

Милой Ширин,

не знающей покоя страннице, бесстрашной мятежнице, ниспровергающей все авторитеты,

девушке, которая знает, какие вопросы задавать, и не боится получать ответы…

Э. З. Азур

Пери захлопнула книгу, ощутив укол ревности. Конечно, она знала, что Ширин встречается с профессором не реже двух раз в неделю и чрезвычайно ценит его мнение. Но ей больно было узнать, что и он весьма высокого мнения о Ширин. Она быстро проверила остальные томики и убедилась, что все они снабжены дарственными надписями. Последняя оказалась самой длинной.

Ширин, так не похожей на свое имя,

сладкое и терпкое, как гранат, выросший в Персии,

стране львов и солнца…

Ширин, которая должна если не полюбить, то хотя бы понять

то, что она презирает,

ибо только в зеркале Другого

можно увидеть отражение лика Бога.

Любите, моя дорогая,

любите свою сводную сестру…

Э. З. Азур

Сводную сестру? Но у Ширин не было сестер. Вероятно, это следовало понимать как метафору. Азур хотел сказать: «другую женщину».

У Пери даже дыхание перехватило, когда она поняла, в какую ловушку попала. Ширин презирает религию и религиозных людей. И хотя от нее достается любой конфессии, именно ислам, к которому она принадлежит по рождению, вызывает у нее наиболее резкое неприятие. На молодых мусульманок, которые по доброй воле носят хиджабы, у нее вообще аллергия. «Все эти муллы и полиция нравов давят на нас извне. Но девчонки, которые искренне верят, что должны ходить закутанными чучелами, чтобы не вводить в соблазн мужиков, – это гниль, которая разлагает нас изнутри» – так она однажды сказала. Чем дольше Пери думала об этом, тем больше убеждалась, что профессор Азур нарочно затеял этот эксперимент, чтобы заставить Ширин взаимодействовать с «другим» по отношению с ней человеком, то есть с Моной.

Это открытие потрясло Пери. Но еще больше ее пугало другое. Может, дело не только в Моне. Пери судорожно сглотнула, впервые попытавшись взглянуть на себя глазами Ширин. Неуверенная, робкая, пассивная, безвольная… Три молодых мусульманки под одной крышей. Грешница, Правоверная и Сомневающаяся. Теперь совершенно очевидно, что для участия в этом странном эксперименте были отобраны все трое. Ширин предстояло понять и полюбить двух своих сводных сестер – Мону и Пери.

Пери закрыла книгу, вернула ее на полку и вышла в коридор. И зачем она только согласилась променять свою тихую уютную комнату в общежитии на этот дом, где о каждом ее шаге будут докладывать профессору Азуру. Она чувствовала себя мухой, попавшей в стеклянную банку, на первый взгляд теплую и безопасную, но все же западню.

Чакры

Стамбул, 2016 год

– Несчастного учителя очень скоро забудут, – повторил Аднан. – Нас уже ничем невозможно потрясти. У нас выработался иммунитет к потрясениям.

– Но, дорогой мой, вы слишком суровы! – возразила хозяйка. – Согласитесь, в этом наше единственное спасение. Не выработайся у нас подобный иммунитет, мы все сошли бы с ума.

– Нации, как и люди, имеют знаки зодиака, – вступил в разговор экстрасенс. – Эта страна отмечает день своего рождения двадцать девятого октября. Скорпион, управляемый Марсом и Плутоном. Кто такой Марс? Бог войны. Кто такой Плутон? Повелитель царства теней. Этим все сказано.

– Астрологическая дребедень, – усмехнулся медиамагнат. – О каких богах вы говорите? Нет Бога, кроме Аллаха.

Экстрасенс вскинул голову с видом оскорбленного достоинства.

– У всего Ближнего Востока заблокированы чакры, – проронил он.

– Неудивительно, – кивнул хозяин дома. – Единственная энергия, необходимая современному миру, – нефть. А без всяких там духовных энергий он прекрасно обойдется!

– Скажите, а какая из чакр должна открыться, с вашей профессиональной точки зрения? – обратилась к экстрасенсу хозяйка, не удостоив супруга даже взглядом.

– Пятая, – важно изрек экстрасенс. – Чакра горла. Ее блокируют подавляемые мысли и невыраженные желания. Она начинается в области горла и воздействует на пищевод и желудок.

Некоторые гости повернули голову в сторону говорившего.

– О, я чувствую, мне пора срочно открыть эту чакру, а то во рту пересохло, – заявил хозяин дома. – Милочка, принесите-ка еще виски, – обратился он к служанке.

– Существуют техники, с помощью которых можно открыть чакры всей нации, – продолжал экстрасенс.

– Вы имеете в виду демократию? – предположила Пери.

Пластический хирург взглянул на часы:

– Надо же, как поздно. Пожалуй, мне пора. Завтра утром у меня самолет.

Уже давно живя в Стокгольме, он часто прилетал в Стамбул, где вел бизнес и, по слухам, содержал любовницу, годящуюся ему в дочери.

– Прекрасно, вы улетите, а мы останемся здесь разгребать весь этот ужас, – сказала владелица рекламного агентства.

Тех, кто в поисках лучшей жизни перебирается на чужбину, одновременно сопровождает и зависть, и презрение. И не имеет значения, о каком городе идет речь – Нью-Йорке, Лондоне или Риме. Оставшимся важен сам факт. Они и сами не отказались бы сменить климат. За завтраком и обедом они постоянно строят грандиозные планы на переезд – почти всегда на Запад. Но планы эти мало-помалу разрушаются; как замки из песка, их смывает волной привычек и повседневности. Родственники, друзья, общие воспоминания – все это оказывается слишком крепким якорем. Постепенно мечты о переезде гаснут и оживают лишь при встрече со счастливцами, которым удалось их осуществить. Тогда-то и выходят на сцену обида и неприязнь.

Пластический хирург, как видно, уже привык к подобному отношению.

– Швеция – тоже далеко не рай, – заметил он.

Весьма слабое оправдание, которое никого не убедило и не утешило. Хорошо говорить, что Европа мало похожа на рай, когда точно знаешь, что завтра окажешься там и будешь есть булочки с корицей. А тем, кто остался на родине, придется вновь и вновь сталкиваться с религиозными распрями, политической нестабильностью и терроризмом.

Пери сочувственно улыбнулась хирургу:

– Уезжать не хочется, оставаться тоже.

Ей хотелось объяснить тем, кто никогда не уезжал, что, несмотря на все их сложности, они находятся у себя дома, а значит, все их близкие и друзья рядом с ними, в то время как те, кто отправился за лучшей долей, всегда будут чувствовать себя чужими в новой стране, как бы хорошо она к ним ни относилась.

– Да, жить в Альпах – настоящая трагедия! – сказала подруга журналиста, которая, несмотря на многозначительные взгляды своего бойфренда, продолжала накачиваться виски.

– Альпы в Швейцарии, а не в Швеции, – попытался уточнить кто-то, но подруга журналиста пропустила это замечание мимо ушей.

Вскочив, она встала так, что все увидели, как из пояса ее тесной мини-юбки выпирает живот, и наставила на хирурга палец с наполовину обкусанным накрашенным ногтем:

– Вы все дезертиры! Жируете там у себя за границей… пока мы здесь боремся с экстремизмом, фундаментализмом, сексизмом… – Она огляделась по сторонам, словно искала другие «измы» поблизости. – А я не могу жить, когда моя свобода в опасности…

– Кстати, об опасности… – Хозяйка дома повернулась к экстрасенсу. – Дорогой мой, я должна показать вам дом. Только вы сможете объяснить, почему в нашем доме так часто происходят разные странные явления? Сначала эти лопнувшие трубы, потом удар молнии. А про сухогруз вы слышали? Врезался прямо в особняк на набережной, здесь недалеко, совсем как в кино!

Она посмотрела на мужа, спрашивая взглядом, не забыла ли она что-нибудь.

– Дерево! – подсказал он.

– Ах да, упавшее дерево проломило крышу! Как вы думаете, в доме поселился злой дух?

– Похоже, так оно и есть. Силы зла нельзя недооценивать, – изрек экстрасенс. – Вы проверяли комнату прислуги? Кто-нибудь из ваших горничных мог наложить на ваш дом проклятие.

– Неужели они на это способны? Да я тотчас выкину их всех из дома, если обнаружится что-то подозрительное! – Она с трудом перевела дух, словно не могла дышать. – Откуда начнем осмотр?

– С подвала. Если ищешь джинна, всегда надо начинать с самых темных закутков.

Когда хозяйка и экстрасенс прошли мимо нее, Пери вдруг почувствовала вибрацию. Она даже не сразу поняла, что звонит телефон мужа. Увидев номер, она побледнела. Это была Ширин.

Дом в Джерико

Оксфорд, 2002 год

Вскоре стало ясно, что у каждой из них есть в доме любимое место. Ширин просто обожала полежать в огромной ванне на ножках в форме когтистых лап. Заставив все полки свечами, кремами, маслами и ароматическими солями, она превратила ванную комнату в настоящее святилище сибаритства. Каждый вечер она совершала один и тот же ритуал: наполняла ванну горячей водой, добавляла туда кучу самых невообразимых смесей и нежилась в благоухающей пене не меньше часа, читая журналы, слушая музыку, полируя ногти и предаваясь мечтам.

Мона выбрала для себя кухню. Она всегда вставала рано, чтобы не пропустить утренний намаз. Совершив ритуальное омовение, она расстилала шелковый матрасик – подарок бабушки – и молилась за себя и за других, включая Ширин, которой, по ее убеждению, давно не помешал бы какой-нибудь легкий тычок от Бога. В чем он будет выражаться, должен решить сам Бог, ибо Он всеведущ. После намаза Мона спускалась в кухню и готовила для всех завтрак – блинчики, омлет или фул медамес.

Для Пери самым любимым местом стала ее огромная кровать под балдахином. Подаренное Ширин мягкое, как мех кролика, постельное белье из египетского хлопка сделало этот предмет мебели еще притягательней. Она даже к занятиям готовилась в постели. А по ночам любила прислушиваться к далекому шуму реки или шелесту ольховых ветвей, качаемых ветром. Тени на противоположной стене колыхались в медленном танце. Иногда их очертания напоминали ей карты каких-нибудь стран – реальных или вымышленных, и она думала о том, сколько тысяч жизней было загублено и сколько крови пролито, чтобы завоевать эти земли. Потом, утомившись от своих фантазий, она засыпала с надеждой, что на следующий день, когда она проснется, мир еще не провалится в тартарары и все будет по-прежнему.

По утрам, когда Ширин еще спала, а Мона молилась, Пери выходила на пробежку. Заставляя свои мышцы работать, она думала об Азуре. На что он рассчитывал, когда убедил Ширин собрать их вместе? Какая лично ему в этом выгода? И чем дольше она ломала голову над этой загадкой, тем больше в ее душе росло негодование, как будто внутри разливалась желчь.

Чаще всего ехидные шутки и подколки звучали на кухне, особенно когда там пахло выпечкой. Однажды Ширин, не выдержав, даже выбежала прочь с криком, что с нее хватит и что ноги ее больше здесь не будет, но к ужину вернулась. В следующий раз сорвалась Мона – по той же схеме. Спорили в основном о Боге, религии, вере, свободе личности и иногда – о сексе. Мона настаивала, что до свадьбы непременно нужно хранить девственность, причем того же ожидала от будущего мужа; у Ширин ничего, кроме смеха, такое самоотречение не вызывало. Что касается Пери, то она, не видя смысла в целомудрии, но и не находя особого удовольствия в сексе, как ей, возможно, хотелось бы, просто слушала их, не примыкая ни к кому, как, в общем-то, поступала всегда.

* * *

В четверг вечером Пери вернулась в Джерико и увидела, что Мона и Ширин молча сидят перед телевизором и смотрят какой-то жуткий репортаж. Камера рывками поворачивалась на завывания сирен, в кадр попадало битое стекло и разлитая кровь. Оказалось, одна из синагог в Тунисе была атакована террористами. Перед зданием взорвалась фура, груженная взрывчаткой и баллонами с природным газом; погибло девятнадцать человек.

Не мигая глядя в экран, Мона шептала слова молитвы:

– Господи! Прошу тебя, пусть тот, кто сделал это, будет не мусульманин!

– Бог тебя не слышит, – сказала Ширин.

Мона смерила ее ледяным взглядом.

– Ты что, смеешься надо мной? – чуть помедлив, сухо спросила она.

– Я смеюсь над абсурдностью твоей просьбы, – ответила Ширин. – Неужели ты и вправду надеешься изменить факты своими истовыми молитвами? Что случилось, то случилось.

Обоюдная неприязнь набирала силу с каждой минутой. Ссора, случившаяся в тот вечер, заткнула за пояс все предыдущие.

Не поужинав, Пери ушла в свою комнату. Рухнула на кровать, зажала уши, чтобы не слышать бушевавшей внизу бури.

Ей очень хотелось верить, что завтра утром им будет стыдно за то, что они наговорили друг другу. Но скорее всего, они забудут об этом до следующей ссоры. И только она будет держать в памяти каждое слово, каждый жест, каждую язвительную усмешку. С самого детства она, как прилежный архивист, хранила все тягостные воспоминания. Она считала это своим долгом, обязанностью, которой надо оставаться верной до конца, хотя и чувствовала, что когда-нибудь это бремя станет для нее непосильным.

Когда Пери была маленькой, она понимала язык ветра, умела читать тайные знаки на полускошенных полях или опавшем цвете белой акации, слышала музыку в шуме льющейся из крана воды. Она не сомневалась, что когда-нибудь сможет увидеть Бога, если очень постарается. Однажды, идя по улице с матерью, она увидела мертвого ежа, раздавленного машиной. Пери сказала, что хочет помолиться за упокой его души, но мать ей не позволила. Рай невелик и предназначен лишь для избранных, заявила Сельма. Животным там не место.

– А кто еще не попадет в рай? – спросила Пери.

– Грешники, злодеи, те, кто отказывается от нашей веры и сворачивает с истинного пути… А еще самоубийцы. Их не удостаивают даже погребальной молитвы.

Как и ежей, очевидно. Его просто швырнули в мусорный бак. Ночью Пери тихонько выскользнула из дому и вытащила труп зверька из вонючего контейнера. Перчаток она не нашла и, коснувшись колючего тельца голыми руками, содрогнулась, словно от мертвого ежа исходило нечто, вошедшее в нее. Руками Пери вырыла ямку, закопала в нее ежа, а вместо памятника положила на могилу деревянную линейку. Потом прочла молитву. После этого случая похороны стали ее любимой игрой. Она хоронила мертвых пчел и увядшие лепестки, бабочек с оторванными крыльями и сломанные игрушки, которые уже нельзя было починить. Тех, кого не пустят в рай.

Подрастая, Пери научилась подавлять все свои странности одну за другой. Под влиянием семьи, школы и общества ее непохожесть на остальных постепенно покрывалась серой пылью ординарности. Лишь Дитя Тумана избежало этой участи. Однако в глубине души Пери всегда знала, что она «другая». А еще она знала, что никто не должен об этом догадаться. Она прилагала так много усилий, чтобы казаться обычной, что зачастую ни на что другое у нее просто не оставалось сил, и ее охватывало ощущение бессмысленности, с которым невозможно бороться. Она даже не заметила, когда одиночество перестало быть для нее добровольным выбором и превратилось в проклятие. Пустота в ее душе стала такой глубокой и такой неизменной, что ее можно сравнить только с отсутствием Бога. Да, наверное, так оно и было. Она несла в себе отсутствие Бога. Неудивительно, что эта ноша была так тяжела.

Пешка

Оксфорд, 2002 год

Пери катила на велосипеде по Рэдклифф-сквер. На плече у нее висела сумка с книгами и кистью винограда, припасенной после ланча. Напротив Ротонды Рэдклиффа она заметила Троя. Он сидел на скамейке в окружении компании друзей и что-то увлеченно рассказывал. Увидев Пери, он встал и направился к ней:

– Привет, Пери. По-прежнему читаешь по указке Азура?

– А ты… по-прежнему шпионишь за ним?

Ухмылку, скользнувшую по его губам, можно было расценивать как утвердительный ответ.

– Этого человека нельзя допускать к преподаванию в приличных местах. На студентов он плевать хотел. Его волнует только собственное эго.

– А студенты его любят.

– Ага, конечно. Особенно студентки. Твоя подружка, например. Ширин. – Произнося ее имя, он как-то странно дернул головой.

– При чем тут Ширин? – спросила Пери, ковыряя носком туфли гравий на дорожке.

– Да брось, будто ты не знаешь. – Он внимательно посмотрел на нее. – Мне что, прояснить?

– Что прояснить?

– У Азура роман с Ширин, – сказал Трой, глаза его блеснули.

Между ними повисло молчание, хотя и ненадолго.

– Но ведь она же его студентка… – только и смогла выговорить Пери.

– Ей так нравились его семинары, что она не хотела расставаться с ним даже ночью! – выпалил Трой. – Бьюсь об заклад, они и в постели обсуждали ее рефераты, делали пометки на полях.

Пери отвела взгляд. Она наконец-то поняла то, чего не замечала все это время. Ненависть Троя к Азуру была вызвана его ревностью. Парень был влюблен в Ширин.

– Она и сейчас иногда к нему в колледж ходит. Запираются в его кабинете минут на двадцать или на полчаса. Я засекал. Снаружи ждал.

– Прекрати! – Пери почувствовала, как щеки заливаются краской.

– Ты тоже к нему ходишь. Я видел!

– Только чтобы обсудить… – она замешкалась, – мою работу.

– Врешь! В этом триместре ты не посещаешь его семинар!

– Я… Мне надо было рассказать ему кое-что очень важное…

Она несколько раз действительно ходила к профессору, чтобы поговорить о младенце-призраке. Но как объяснить это Трою? Азур очень подробно расспрашивал ее о том, когда и при каких обстоятельствах ее начали посещать видения, как отнеслись к этому родители и была ли их реакция одинаковой. Она рассказала ему все: о страхах своей матери перед злым джинном, вселившимся в ее дочь, об их визите к экзорцисту, о своих мыслях, которые она записала в заветный блокнот. Она надеялась, что ее детские воспоминания станут мостиком, который проложит ей дорогу к его сердцу. Однако, узнав все, что его интересовало, профессор перестал приглашать ее в свой рабочий кабинет.

– Неужели ты до их пор не поняла? – словно издалека долетел до Пери голос Троя. – Этот тип – самовлюбленный хищник. Он охотится за молодыми умами и молодыми телами, чтобы питать ими свое ненасытное эго.

– Мне нужно идти, – едва слышно прошептала Пери.

* * *

Мучаясь от чудовищной мигрени, она зашла в аптеку. За время, проведенное в Оксфорде, она успела перепробовать все болеутоляющие средства, которые можно было купить без рецепта. Подойдя к знакомому стеллажу с лекарствами, она скользнула взглядом по соседней полке с контрацептивами. Богатый выбор, яркие упаковки, привлекательный дизайн. В Стамбуле ничего подобного она не видела. Если бы ее родители пользовались такими средствами, она никогда не появилась бы на свет, вдруг подумала она. И он тоже. Что может сравниться с блаженством небытия? Ни страданий, ни вины, ни сомнений.

Потребовалось много лет, чтобы узнать правду, которую родители так тщательно от нее скрывали, пока она не стала взрослой. Сельма действительно забеременела в таком возрасте, когда ничего такого уже не ожидала. Но на свет появился не один ребенок, а двое. Мальчик и девочка. Их назвали Пери и Пойраз. Девочке дали имя феи, прядущей золотую нить, мальчику – имя сурового северо-восточного ветра.

Как-то раз, когда им было по четыре года, в жаркий дремотный полдень, Сельма оставила малышей на диване в гостиной и пошла на кухню. Она готовила сливовый джем, который всегда удавался ей особенно хорошо. Часть слив, в огромном количестве купленных на базаре, лежала в тазу на кофейном столике в гостиной, другая часть на кухонном столе ожидала, когда Сельма сварит их и закатает в банки.

Пери, которой вскоре наскучило сидеть на диване, слезла с него и направилась к кофейному столику. Дотянувшись до таза со сливами, она взяла одну, повертела в руках, внимательно изучая, и надкусила. Слива показалась ей не особенно вкусной. Решив, что такая кислятина ей не нужна, Пери протянула сливу брату, который принял этот дар с радостью. Дальше все произошло очень быстро. Когда через несколько минут Сельма вернулась в гостиную, ее маленький сын уже задохнулся; его посиневшее личико приняло оттенок сливы, застрявшей у него в горле. Пери, ставшая свидетельницей смерти брата, застыла на месте, в глазах ее металась растерянность.

– Почему ты не позвала меня? – кричала Сельма на дочь после похорон, на глазах у родственников и соседей, собравшихся в доме. – Что на тебя нашло? Почему ты смотрела, как твой брат умирает, и не произнесла ни звука? Ты злая и жестокая!

Пери понимала, что этой ране никогда не суждено зарасти полностью. В глубине души мать всегда будет считать ее виновной в смерти брата. Неужели четырехлетняя девочка не могла догадаться, что надо звать на помощь? Позови она меня, я успела бы спасти сына.

Беспамятность. Бесчувственность. Иногда Пери мечтала о них как о великом даре. Если бы только она могла забыть. Если бы только могла не испытывать боли. Она пыталась отделаться от прошлого, но, несмотря на все ее усилия, оно упорно преследовало ее. Воспоминания о том трагическом дне, улетучившись из ее детской памяти, обрели форму призрака погибшего брата-близнеца. Сознание своей вины, стыд и ненависть к себе, соединившись, переплавились в некую плотную субстанцию, тяжким грузом лежавшую на ее душе.

* * *

Вечером, войдя в кухню, Пери застала там Ширин, которая резала помидоры для салата. Ширин следила за тем, чтобы не набирать вес, который был у нее столь же переменчив, как и настроение. Мона еще утром предупредила, что будет обедать с родственниками, приехавшими в Оксфорд, и вернется домой поздно.

– Мне надо кое о чем тебя спросить, – сказала Пери.

– Ну так спрашивай!

– Скажи, это придумал Азур? Я имею в виду, это он предложил собрать нас здесь вместе? А наша с тобой дружба, с самого начала, тоже его идея?

Ширин выгнула бровь:

– С чего ты взяла?

– Прошу тебя, не надо врать… хотя бы на этот раз! – выдохнула Пери. – Профессор Азур решил провести небольшой эксперимент, так? С участием лабораторных животных.

– Ого, да тут целый заговор! – Ширин добавила нарезанные помидоры в миску с зеленым салатом и бросила туда несколько оливок. – Чем тебе не угодил профессор?

– Тем, что ему, похоже, нравится вмешиваться в жизнь своих студентов.

– Конечно, – кивнула Ширин. – А как, по-твоему, он сможет нас учить? Думаешь, древние ученые вели себя со своими учениками как-то иначе? Так было испокон веков. Мастер и подмастерья. Философ и его воспитанники. Годы упорного труда и железной дисциплины. Сейчас мы все это забыли. Университеты хотят заработать как можно больше денег, и со студентами, способными платить, носятся как с долбаными принцами крови.

– Он не наш мастер, а мы не его подмастерья, – возразила Пери.

– Говори за себя, – пожала плечами Ширин, размешивая салат двумя деревянными ложками. – Лично я считаю себя его преданной ученицей. – (Пери молчала, не зная, что ответить.) – Кстати, уважение к Азуру – единственное, что у нас с Моной общего, – продолжила Ширин. – Мне казалось, тебе он тоже нравится. Что произошло?

Пери почувствовала, что краснеет, ненавидя себя за то, что никогда не может скрыть своих чувств.

– Боюсь, он ждет от нас слишком многого, мы не справимся.

– А, значит, ты боишься его разочаровать! – понимающе улыбнулась Ширин. – Напрасно!

Она взяла миску с салатом и направилась в свою комнату.

– Подожди! – остановила ее Пери.

Во рту у нее пересохло. Она боялась задать вопрос, который мучил ее и который она не могла не задать. Потому что боялась услышать ответ.

– У тебя с ним роман?

Ширин приросла к полу, не дойдя до лестницы. Резко повернувшись к Пери, она попыталась испепелить ее взглядом.

– Если у тебя паранойя, это твои проблемы, – наконец процедила она. – Если ты ревнуешь, это опять-таки твои проблемы. Не мои.

– Ревность и паранойя здесь ни при чем! – Сама того не желая, Пери повысила голос.

– Правда? – усмехнулась Ширин. – В Иране есть пословица, ее часто повторяла моя бабушка. «Тот, кто считает себя мышью, обречен на съеденье кошкам»!

– Это ты к чему?

– К тому, что не суй нос в мои дела, Мышка, иначе я сожру тебя заживо!

С этими словами Ширин удалилась в свою комнату, оставив Пери наедине с обуревавшими ее чувствами.

О, как же она ненавидела Азура! Его высокомерие. Его бесстрашие. Его равнодушие к ней и готовность волочиться за Ширин и Бог знает за кем еще. Колесо ненависти вращалось в ее душе так быстро, что у нее кружилась голова. Она связывала с этим человеком столько надежд и ожиданий. Верила, что его мудрость, его опыт, его знания помогут ей найти выход из лабиринта сомнений, в котором она блуждала с самого детства. Он ничем не помог ей.

Но еще сильнее, чем Азура, Пери ненавидела себя. Ненавидела свой измученный разум, не способный порождать счастливые мысли, зато в изобилии порождающий тревоги и кошмары. Ненавидела свое несовершенное тело, эту каждодневную обузу, не способную наслаждаться удовольствиями, подаренными ей природой. Ненавидела свое унылое приторно-сладкое лицо, которое так часто мечтала поменять на какое-нибудь другое. Например, на лицо своего умершего брата. Было бы намного лучше, останься в живых он, а не она! Увы, Бог в очередной раз совершил непоправимую ошибку!

Она никогда не станет такой же смелой и уверенной, как Ширин, и такой же жизнерадостной и стойкой в своей вере, как Мона. Она обречена вечно презирать себя, бояться будущего и терзаться воспоминаниями о прошлом. От рождения склонная к унынию и сомнениям, она робка и беспомощна, как новорожденный тигренок, и в глубине души так же дика, но не способна гордиться своей дикостью. Никто и представить себе не может, какая это мучительная участь – быть Пери Налбантоглу. О, если бы можно было уснуть и проснуться кем-то другим! А еще лучше – вообще не просыпаться.

В ту ночь Дитя Тумана появилось вновь. Лиловое пятно на его личике стало еще больше. Ребенок плакал, по лицу его текли лиловые слезы; темные пятна расплывались на простыне, как напоминание об очищенных сливах. Дитя лепетало на своем младенческом языке, пытаясь что-то ей сказать. На этот раз она поняла его. Возможно, ей предстоит вновь встретить того несчастного ежа. Что с ним стало, что стало с его телом, его душой? Недалек тот час, когда она это узнает. Узнает, какая участь уготована тем, для кого заперты райские врата.

Коридор

Стамбул, 2016 год

Выйдя на террасу, чтобы перезвонить Ширин, Пери заметила в дальнем углу две мужские фигуры. Несмотря на полумрак, она сразу узнала их. Это были хозяин дома и управляющий банком. Оба стояли, ссутулившись и опустив головы, глядя в пол. Похоже, вопрос обсуждался серьезный.

– Так что вы намерены делать? – донесся до Пери голос управляющего.

– Пока не решил, – ответил хозяин, выпустив струйку сигарного дыма. – Но Богом клянусь, я заставлю этих мерзавцев заплатить. Они должны понять, с кем имеют дело.

– Проследите за тем, чтобы не осталось никаких письменных свидетельств, – предупредил банкир.

Оба были так поглощены разговором, что не заметили Пери. Пораженная тем, что только что услышала, она бесшумно выскользнула за дверь. Ну конечно. Теперь все встало на свои места. Эти фотографии на стенах в его кабинете, ясно говорившие о его связях с продажными лидерами и диктаторами третьего мира, эти слухи о хищениях из общественных фондов и его встречах с главарями мафии – все указывало лишь на одно. Их гостеприимный хозяин занимался темными махинациями, и, как она догадывалась, некоторые из его сегодняшних гостей – возможно, и ее муж – знали об этом. Однако сомнительная репутация этого богатого и влиятельного человека не помешала им наслаждаться роскошным ужином в его доме. И никому из них даже в голову не пришло, что, притворяясь несведущими, они невольно становятся соучастниками преступления.

Гостиную и кухню разделял небольшой коридор с огромным зеркалом на одной из стен. Пери стояла в этом узком проходе, сжимая телефон так крепко, словно боялась, что его могут отнять. Каждый раз, когда кто-нибудь из слуг входил или выходил через дверь в кухню, она видела повара. Он рубил чеснок так быстро, что казалось, нож отплясывает на деревянной доске фанданго. Вид у него был усталый и недовольный. После того как он приготовил уйму изысканных кушаний, его попросили сварить суп из рубца – верное средство от похмелья, в лучших стамбульских традициях.

Пери видела, как повар что-то сказал вполголоса своему помощнику, и тот покатился со смеху. Наверняка они слышали все разговоры, которые велись за столом, и комментировали их, потешаясь над гостями. Дверь закрылась, отгородив ее от колоритного мира кухни. Как только Пери осталась в коридоре одна, ею тут же овладело до боли знакомое чувство ужаса. Совершить то, что она долго откладывала, было так же страшно, как с головой окунуться в холодную воду. Она знала: стоит позволить себе еще несколько секунд колебаний, и нерешительность вновь одержит над ней верх. Трясущимися пальцами она набрала номер Ширин. Трубку взяли после первого гудка.

– Привет, Ширин… Это Пери.

Ширин шумно вздохнула:

– Да, я тебя узнала.

Ее голос ничуть не изменился. Он по-прежнему был звучным, уверенным, чуть резковатым.

– Прошло столько времени, – пробормотала Пери.

– Я ушам своим не поверила, когда услышала твое сообщение, – донесся из трубки голос Ширин. – Забавно, я столько раз представляла наш с тобой разговор… – добавила она уже мягче. – Придумывала, что скажу, если ты позвонишь. А вот теперь…

– И что ты собиралась мне сказать? – спросила Пери, переместив телефон к другому уху.

– Поверь, тебе лучше об этом не знать, – ответила Ширин. – Почему ты не позвонила раньше?

– Боялась, ты все еще на меня сердишься.

– Еще как сердилась! До сих пор не могу понять, как ты могла такое выкинуть. Все бросить… и так поступить с ним. Даже прощения у него не попросила.

– Мы с ним заключили соглашение, – с трудом выговорила Пери. Слова, хрупкие и ломкие, как льдинки, казалось, царапали ей горло. – Он взял с меня обещание никогда перед ним не извиняться. Что бы ни случилось.

– Бред какой-то.

Пери судорожно сглотнула:

– Конечно бред. Но я была тогда слишком молодой.

– И слишком ревнивой!

– Да, – кивнула Пери, хотя Ширин не могла ее видеть. – И слишком ревнивой.

Дверь в кухню вновь открылась, пропустив горничную с полным подносом дымящихся тарелок. В нос Пери ударил сильный запах чеснока и уксуса.

– Где ты сейчас? – донеслось из трубки.

– На званом ужине в одном особняке у моря. Шикарные платья, дизайнерские сумки, толстенные сигары, шоколадные трюфели… Все, что ты ненавидишь. – (Ширин рассмеялась.) – Сегодня у меня был такой странный день, – сказала Пери. Слова вдруг перестали застревать у нее в горле, теперь они лились свободным потоком. – Сначала меня ограбили. Потом я чуть не убила одного бродягу. – О том, что бродяга пытался ее изнасиловать, она промолчала, хотя и знала: случись такое с Ширин, та стесняться бы не стала. Они всегда были разными, такими и остались. – Так вот, этот тип вытряхнул из моего бумажника нашу фотографию оксфордских времен.

– Ты носишь в бумажнике нашу фотографию? – удивилась Ширин. – Какую именно?

– Помнишь, мы снимались зимой напротив библиотеки? Ты, Мона, я и… профессор Азур. – Не дав Ширин вставить слово, Пери выпалила: – Все эти годы я внушала себе, что Оксфорд остался в прошлом. Но я себя обманывала.

– Я так и не поняла, почему ты бросила учебу. Тебе было так много дано.

– Все меняется, – вздохнула Пери. – Сейчас я жена и мать. – Она помолчала и добавила: – А еще домохозяйка и попечитель благотворительного фонда. Устраиваю званые обеды для босса своего мужа. В общем, я в точности такая женщина, какой всегда боялась стать. Современная версия собственной матери. И знаешь что? Мне это нравится – по крайней мере, бо́льшую часть времени.

– Ты там что, выпила? – спросила Ширин.

– Больше, чем нужно.

Из трубки донесся смех, тихий, как шелест листьев. Ширин что-то сказала, но Пери не расслышала ее слов, так как в коридоре появился экстрасенс под ручку с хозяйкой. Очевидно, они обходили дом в поисках злого духа. Увидев Пери, экстрасенс улыбнулся так многозначительно, словно знал, с кем она разговаривает.

– Как твои близнецы? – спросила Ширин.

– Откуда ты знаешь, что у меня близнецы?

– Слышала.

Догадаться о ее источнике было нетрудно. Все эти годы обе они, каждая сама по себе, общались с Моной.

– Растут. А дочь уже совсем взрослая. Ведет против меня холодную войну. Пока перевес на ее стороне.

Ширин сочувственно вздохнула. Пери даже не ожидала, что она будет так дружелюбна и приветлива.

– А у тебя как дела?

Пери тоже кое-что слышала. Знала, что Ширин и ее давний друг – адвокат по правам человека – уже сбились со счета, сколько раз они сходились и расходились.

– Неплохо… Вообще-то, я беременна. В мае должна родить.

Так вот в чем причина ее неожиданной мягкости. Гормоны. Ширин скоро станет матерью. Когда ты беременна, не хочется отравлять себя злобой и гневом, а прощение дается легко и естественно. К чему цепляться за былые обиды, когда носишь в себе новую жизнь.

– Отличная новость! Поздравляю, – улыбнулась Пери. – Я так за тебя рада. Мальчик или девочка?

– Мальчик.

– А имя придумала? – спросила Пери и тут же поняла, что знает ответ.

– Думаю, тебе оно хорошо известно, – ответила Ширин. В трубке повисло молчание, в котором ощущалось дуновение враждебности, неуловимое, как дым. – Я так долго тебя ненавидела, что исчерпала свой запас ненависти, – призналась Ширин.

– А он? Что он думает обо мне?

Последний раз она говорила с Азуром почти четырнадцать лет назад. Все, что было с ним связано, настолько далеко ушло в прошлое, что Пери даже иногда сомневалась, действительно ли профессор занимал такое важное место в ее жизни, как она помнила.

– Спроси у него сама. Сейчас он наверняка дома. Ручка у тебя есть? Запиши номер.

– Подожди минутку, – растерянно сказала Пери, оглядываясь вокруг.

Она толкнула дверь в кухню и сделала свободной рукой знак, как будто должна что-то записать. Повар извлек из нагрудного кармана шариковую ручку и вырвал листок из блокнота, лежавшего на холодильнике.

– Спасибо, – кивнула Пери.

Ширин повторила номер еще раз – может, потому что не знала, что еще сказать.

– Позвони ему, – добавила она.

Неожиданно в прихожей раздался звонок. Из кухни выскочила горничная и поспешила к дверям. Пери показалось, что в руке девушка прячет что-то съестное. Интересно, подумала она, разрешают ли им пробовать те умопомрачительные блюда, которые они подают. Успевают ли они вообще обедать?

Входная дверь распахнулась, потом захлопнулась. Вслед за этим раздался приглушенный вскрик и тяжелые, торопливые шаги.

– Я по тебе скучаю, – услышала Пери свой тихий шепот.

– Я тоже по тебе скучаю, Мышка, – ответила Ширин.

Из коридора Пери увидела, как в гостиную ворвались двое мужчин в черных масках, с пистолетами в руках.

– Всем встать! – гаркнул один из них.

– Что происходит? – пролепетала хозяйка.

– Заткнись! Делай, что говорят!

– Не смейте так со мной разговаривать! Иначе я… – Хозяйка осеклась, беспомощно озираясь по сторонам.

Супруг ее, по всей вероятности, по-прежнему находился на террасе.

– Еще одно тупое слово – и, клянусь Богом, ты об этом пожалеешь!

Металлический лязг спускового крючка. Второй раз в жизни Пери видела пистолет так близко. В отличие от того, что нашли при обыске у ее брата Умута, пистолеты налетчиков вовсе не казались безобидными.

– Мышка, ты где? – донеслось из трубки.

Пери не ответила, боясь выдать себя. Безмолвная, как туман над Босфором, она нажала кнопку отбоя.

Бокал шерри

Оксфорд, 2002 год

Квартира ректора находилась в главном здании колледжа, построенном еще в XV веке. Подойдя к входу, Азур нажал кнопку звонка. Через несколько минут черная полированная дверь распахнулась, и пожилой смотритель провел его в просторный холл.

– Прошу вас за мной, профессор.

Вслед за смотрителем Азур поднялся по дубовой лестнице елизаветинских времен и оказался на обшитой панелями галерее, ведущей в кабинет ректора.

Ректор сидел за письменным столом и перебирал бумаги. Самые неотложные он складывал в белый лоток, важные, но не срочные – в коричневый, все остальные – в желтый. Он занимался этим каждый раз, когда готовился к встрече, которой предпочел бы избежать. Необходимо было привести в порядок мысли – разговор предстоял нелегкий. Закончив с бумагами, он начал наводить порядок на столе. Липкие листочки для заметок, степлер, перламутровый нож с серебряной ручкой для разрезания конвертов – все по своим местам. Безупречно отточенные карандаши он бережно собрал в цилиндрическую кожаную карандашницу, подарок дочери.

Резкий стук в дверь вывел его из задумчивости.

– Входите, пожалуйста.

В кабинет вошел Азур. Он был в щегольском бархатном пиджаке темно-красного цвета, под которым виднелась водолазка чуть более светлого оттенка. Волосы, по обыкновению, пребывали в умышленном беспорядке.

– Доброе утро, Лео. Давно не встречались.

– Рад тебя видеть, Азур, – сказал ректор приветливо, хотя голос звучал немного напряженно. – В самом деле давно. Я как раз собирался выпить чая. Может, составишь компанию? Или лучше… который сейчас час… по бокальчику шерри?

Азур никак не мог привыкнуть к привычке оксфордских преподавателей пить шерри по утрам, но чувствовал, что в это утро немного алкоголя будет кстати и для него, и для ректора.

– Конечно. Почему нет?

Через несколько секунд появился другой смотритель, еще более древний, чем первый, – с каменным выражением лица и сгорбленной за долгие годы службы спиной. Он казался такой же неотъемлемой частью колледжа, как старинные портреты на стенах и готические дубовые стулья у окна, и едва ли кто-нибудь мог припомнить время, когда его здесь не было.

Они молча наблюдали, как смотритель ставит на стол поднос с серебряным графином, хрустальными бокалами и блюдом с соленым миндалем, как удручающе медленно наливает шерри трясущейся рукой, спрятав вторую руку за спину.

– Прочел твое недавнее интервью в «Таймс», – сказал ректор, когда они остались одни. – Просто отлично.

– Спасибо, Лео.

Повисло неловкое молчание.

– Ты знаешь, как высоко я тебя ценю, – наконец заговорил ректор. – Нам очень повезло, что ты с нами. И я очень любил Аниссу.

– Спасибо, но ты ведь пригласил меня не затем, чтобы поговорить о моей покойной жене. Я знаю тебя достаточно давно и вижу, когда ты чем-то огорчен. Рассказывай, что стряслось.

Ректор принялся сосредоточенно перебирать пачки стикеров на столе, которые он перед этим скрупулезно разложил по цветам – розовые к розовым, желтые к желтым, оранжевые к оранжевым.

– На тебя поступают жалобы, – пробормотал он, не поднимая глаз.

Азур пристально смотрел на своего собеседника. Седина на висках, глубокие морщины на лбу, нервно подергивающиеся уголки рта. Финансовый чиновник до мозга костей – каким он был, таким и остался.

– Можешь не деликатничать, – сказал Азур.

– Я и не собирался, не надейся. Тебя часто критикуют из-за твоих взглядов и твоих методов преподавания… То есть ты, конечно, очень популярен, но далеко не у всех, и тебе это хорошо известно… Я, со своей стороны, всегда поддерживал тебя.

– Знаю, – с невозмутимым видом проронил Азур.

Ректор уже возвел на своем столе небольшую башню из стикеров.

– Да, я всегда становился на твою сторону, потому что верил в твою профессиональную добросовестность, уважал твою преданность науке и объективность. – Ректор тяжело вздохнул. – Объясни, ради бога, зачем ты настраиваешь против себя людей?

Ректор устал от устных и письменных жалоб заплаканных студентов-бакалавров, в которых они обвиняли профессора Азура в том, что он применяет слишком жесткие методы, публично унижает студентов, давит на них, выставляет на посмешище их слабые стороны, намеренно идет на конфликт, оскорбляет их.

– Студенты жалуются, что ты их оскорбляешь, – сказал он вслух.

– Они не должны чувствовать себя оскорбленными по всякому поводу, – заявил Азур. – У нас здесь университет, а не детский сад. Пора повзрослеть. Никто не будет с ними нянчиться и менять им памперсы всю жизнь. Надо научиться отражать удары. Их будет немало.

– Согласен, но это не твоя работа.

– Я так не думаю.

– Твоя работа – преподавать философию.

– Вот именно!

– По учебникам.

– Философию жизни.

Ректор в очередной раз издал тяжкий вздох.

– Так не может больше продолжаться. Жалоб слишком много. – Он вдруг резким движением разрушил башню из стикеров. – К тому же есть еще одно обстоятельство… важное.

– Какое же?

– Студентки.

Слово повисло в воздухе, не желая растворяться.

– К нам поступили сведения, что ты… что твои отношения с некоторыми студентками выходят за рамки академических…

– Разве это кого-нибудь касается? До тех пор, пока я никого не принуждаю… или не принуждают меня.

– Довольно шаткая позиция с этической точки зрения, – покачал головой ректор.

– Скажи, речь идет о Ширин? Ты же знаешь, она больше не моя студентка.

– Гм… Нет, мне называли другое имя.

Азур удивленно вскинул бровь:

– Какое?

– Одной турецкой студентки. И она как раз посещает твой семинар. – Ректор наконец поднял на Азура усталые глаза. – Прошлой ночью она пыталась покончить с собой.

Азур побледнел:

– Пери! Господи боже! Она жива?

– Да, жива… благодаря своей молодости. Она приняла большую дозу парацетамола. Хорошо, печень оказалась выносливая.

– Поверить не могу.

Азур сгорбился на стуле, растерянный и вмиг утративший всю свою уверенность.

– Слухи о том, что ты… закрутил с ней роман, а потом… бросил, – это правда? – с трудом подбирая слова, спросил ректор.

Азур вздрогнул, как от удара:

– Это она так сказала?

– Ну, в общем-то, нет. Девушка пока не может говорить. Один из твоих бывших студентов. Трой. Помнишь такого? Угрожал все рассказать прессе. Похоже, настроен весьма серьезно. У меня тут его заявление.

– Можно взглянуть?

– Боюсь, что нет. Его необходимо передать в комитет по этике.

– Уверяю тебя: между мной и Пери ничего не было. Тебе нужно просто спросить у нее. Она наверняка скажет правду.

– Послушай, Азур. Ты очень хороший преподаватель, но прежде всего ты сотрудник колледжа. Мы не можем допустить, чтобы наша репутация пострадала. К сожалению, за эти годы ты нажил себе слишком много недоброжелателей… – Ректор сделал маленький глоток шерри. – Представляешь, что будет, если журналисты пронюхают об этой истории и набросятся на нее, как стая стервятников?

– И что ты предлагаешь?

– Ну… подумай о небольшом отпуске. Прекрати на время преподавать. Пусть все уляжется, комитет закончит свое расследование. Если девушка подтвердит, что тебя оклеветали, мы сочтем инцидент исчерпанным. Но до той поры мы должны сделать все, чтобы сохранить доброе имя колледжа.

Какое-то время Азур пристально смотрел на него, словно изучая.

– Лео, ты знаешь меня много лет, – наконец сказал он, поднимаясь. – Тебе известно, что я никогда не совершал аморальных поступков.

Ректор тоже встал:

– Послушай…

– Все обвинения Троя – чистейшая выдумка, поверь мне, – перебил Азур. – Как сказала Анаис Нин, «мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какие мы сами».

– Ради бога, Азур, Анаис Нин не та писательница, которую следует цитировать в подобных обстоятельствах.

– Что ж, я подожду, когда Пери расскажет правду, – произнес Азур. – Бедная девочка, что она с собой сделала!

С этими словами он вышел из кабинета. Он прекрасно знал, что уволить его никто не сможет, если только он сам не решит уйти. И все же, хотя даже сейчас его не слишком волновало, что думают о нем другие люди, в глубине души он понимал: его присутствие здесь стало крайне нежелательным. В висках у него стучало, словно что-то, запертое внутри, отчаянно пыталось вырваться на свободу. Азур стремительно сбежал по лестнице, распахнул дверь и вышел на улицу, где по-прежнему шел дождь, зарядивший с самого утра.

В отсутствие Бога

Оксфорд, 2002 год

Очнувшись в палате больницы Джона Рэдклиффа, Пери не сразу поняла, где находится. Краски вокруг казались слишком яркими: белоснежные простыни на кроватях слишком безупречными, голубые покрывала слишком жизнерадостными. Серые тучи в окне напомнили ей о кусочках свинца, которые мать плавила, чтобы защитить дом от дурного глаза. В голове ее раздавался шепот, словно кто-то начитывал тщетные молитвы. Она попыталась снова закрыть глаза в надежде, что шепот утихнет, но ее соседке по палате, женщине лет шестидесяти, вдруг очень захотелось поговорить.

– Слава Богу, девочка, ты проснулась! Я уж думала, ты будешь спать вечно!

Не давая передышки ни себе, ни слушательнице, женщина выложила, что замужем уже сорок лет и попадает в эту больницу так часто, что знает по именам всех врачей и сестер. Ее голос наполнял комнату, как надуваемый воздушный шар, давя на уши Пери.

– А ты, детка, здесь в первый раз? Или уже приходилось бывать раньше?

Пери несколько раз сглотнула, пытаясь избавиться от отвратительного химического привкуса во рту. Говорить у нее не было сил, она лишь покачала головой, отвернулась к окну и натянула одеяло на голову. Воспоминания о вчерашнем дне вспыхивали у нее в памяти разрозненными кадрами. Что она натворила?

Она подумала об отце, и по щекам потекли слезы. Его слова эхом звучали у нее в голове. Ты у меня умница, доченька. Из всех моих детей только ты можешь стать по-настоящему образованным человеком. Образование спасет тебя и всю нашу горемычную семью. Только такие, как ты, молодые и энергичные, вытащат эту страну из болота отсталости. Любимая дочь, которую отправили в Оксфорд, чтобы она стала гордостью семьи Налбантоглу, принесла своим близким лишь позор и горе. Сама того не замечая, Пери плакала так громко и безутешно, что соседка, испугавшись за ее рассудок, нажала кнопку вызова медсестры. Через несколько минут Пери заставили проглотить ложку какой-то жидкости персикового цвета с неприятным запахом, но без всякого вкуса. После этого она зарылась лицом в подушку, ощущая, как веки наливаются тяжестью.

Но даже в полузабытьи она видела перед собой только одно лицо. Дитя Тумана. Где же он, ведь именно сейчас он ей так нужен. Существует он отдельно от нее или это лишь плод ее измученного чувством вины сознания?

* * *

На следующий день к Пери пришел психиатр, молодой врач с приветливой, открытой улыбкой. Он несколько раз повторил, что она не должна чувствовать себя одинокой. Им предстоит работать вместе. Он поможет ей стать архитектором своей собственной души, даст все необходимые инструменты, чтобы создать новую Пери. Да, каждый человек – это творец самого себя. У доктора была привычка слишком часто делать паузы и завершать каждую фразу одним и тем же вопросом: «Согласны?» Курс лечения, который предстоит пройти Пери, не ставит своей задачей полностью избавить ее от деструктивных мыслей, сказал он. Но она научится бороться с подобными мыслями и не позволять им верховодить собой. О тоске и унынии врач говорил как о плохой погоде. Мы не можем заставить дождь прекратиться, но мы знаем, как вести себя, чтобы не промокнуть до нитки.

– Да, вот еще что, – сказал доктор. – Через какое-то время, но не раньше, чем вы будете готовы к этому разговору, вам зададут несколько вопросов об одном из университетских профессоров. Его обвиняют в некорректном поведении по отношению к некоторым студентам, включая вас. Поступил ряд жалоб, которые сейчас расследуются. Если вы расскажете все, что вам известно, это поможет не только вам, но и другим студентам. Согласны?

По спине у Пери пробежал холодок. Значит, в ее неудавшемся самоубийстве обвиняют Азура. Пораженная этим известием, она не проронила ни слова.

Метасеквойя

Оксфорд, 2002 год

Утро того дня, когда ей предстояло отвечать на вопросы комитета по этике, Пери провела в Ботаническом саду, сразу за мостом Магдалены. Всякий раз, приходя сюда, она испытывала чувство полной гармонии с окружающим миром, словно возвращалась в заветный уголок, любимый с детства. Обычно она садилась на скамейку, сразу за которой росла шестифутовая метасеквойя, даже само название ее просто завораживало. Дерево, прежде известное лишь по ископаемым окаменелостям, совершенно случайно было найдено в какой-то далекой китайской долине. История ботанических открытий восхищала Пери, как волшебная сказка.

Подтянув колени к подбородку, она грелась под лучами ласкового солнца. Здесь, среди редких деревьев и растений, ее охватывал какой-то удивительный покой. Она прижала к щеке бумажный стаканчик с кофе, который принесла с собой. От него исходило тепло, как от прикосновения любящей руки.

В ушах ее звучал голос Ширин. Какого черта ты вечно чувствуешь себя несчастной, Мышка? Почему всегда ходишь с выражением мировой скорби на лице? Честное слово, можно подумать, тебе лет девяносто, не меньше. Когда ты наконец научишься радоваться жизни?

Азур, кстати, утверждал, что приблизиться к постижению «сущности Бога» человеку помогает не религия и не атеизм. Одиночество – вот единственный способ хоть что-то понять о Боге. Поэтому всем атеистам и поборникам религии неплохо бы удалиться в пустыню и там, в отшельничестве, предаться размышлениям. Пока человек находится среди себе подобных, он чаще общается с дьяволом, чем с Богом, заявлял Азур. Разумеется, это была шутка. Впрочем, когда дело касалось Азура, трудно было понять, шутит он или говорит серьезно.

Да, сегодня она засвидетельствует, что профессор не имеет никакого отношения к ее неудавшемуся самоубийству. Она обязана это сделать. Хотя, конечно, именно он – одна из причин ее тоски. Безответная любовь вряд ли способна прибавить человеку жизнерадостности. Но Азур не виноват, что она в него влюбилась. К тому же она ему благодарна. С его помощью в ее сознании открылись новые пласты, прежде неведомые ей самой. Он ожидал, нет, даже требовал, чтобы его ученики отбросили все стереотипы и предубеждения, навязанные взрастившей их средой и возникшие у них как следствие собственного жизненного опыта. Для нее и для многих других он стал не просто университетским профессором, а учителем в более глубоком смысле этого слова. Ему удалось стряхнуть с нее апатию, пробудить в ней жажду познания, заставить мыслить. К его семинарам она готовилась с бо́льшим рвением, чем к любым другим занятиям. Он научил ее чувствовать поэзию мудрости и мудрость поэзии. Ко всем своим студентам он относился одинаково, независимо от их взглядов и убеждений. Если профессор Азур и почитал что-либо как святыню, то только знание.

Она обожала смотреть, как предзакатные лучи солнца золотят его волосы, как вспыхивают его глаза, когда он говорит о какой-нибудь любимой книге или философе. Обожала его страсть к преподаванию, которая порой проявлялась даже сильней, чем его воля. Многие преподаватели из года в год не отступали от одной и той же учебной программы, а он импровизировал на каждом новом занятии. В его вселенной не было места рутине, там все было непредсказуемо и неожиданно. Не случайно он так любил повторять слова Честертона: «На вид жизнь чуть более логична и правильна, чем она есть, разумность ее очевидна, бессвязность скрыта; ее непредсказуемость ждет своего часа».

И все же влюбленность не сделала ее слепой; ее отталкивала его надменность, его невероятно раздутая гордость, высокомерие, сквозившее в каждом его слове. До чужих тревог ему не было дела; общаясь со студентами, он прежде всего стремился доказать свое превосходство над ними и не останавливался перед тем, чтобы ранить их чувства.

Пери представляла себе, как Азур гладит Ширин по волосам, вот его рука уже ласкает ее шею… Нет, это просто невыносимо постоянно думать о том, как они разговаривают, смеются, как занимаются любовью. Но каждую ночь, едва голова касалась подушки, эти картины помимо ее воли снова и снова возникали перед глазами. И чем больше она думала о том, насколько близким он стал для Ширин, тем больнее ей было признавать его холодность и недоступность по отношению к ней. Лишь единственный раз, узнав о ее загадочном госте из потустороннего мира, он проявил к ней интерес и какое-то время видел в ней любопытный объект для изучения. Но так же, как испорченному ребенку надоедает каждая новая игрушка, уже скоро он охладел к очередному предмету своих исследований. Такая душевная скупость в сочетании с его страстной жаждой исследования отталкивала ее, наводя на мысль, что все его научные поиски – не что иное, как неуемное тщеславие. Она сама не смогла бы сказать, что угнетало ее сильнее: его тайный роман с Ширин или его нежелание отвечать на ее чувства. Он ворвался в ее жизнь, как ураган, сметающий все на своем пути. Да, именно так. А значит, в том, что с ней случилось, виноват именно он. И об этом она должна рассказать сегодня.

Узнав о ее попытке самоубийства, Ширин и Мона были потрясены. Они примчались сразу же, как только им разрешили навестить ее в больнице. Обе были растеряны и напуганы и, конечно же, хотели понять, почему она так поступила. Но Пери и сама не знала ответа на этот вопрос. Ширин умоляла ее заявить комитету, что Азур не имеет к этому никакого отношения. Просила спасти своего любимого профессора. А вот интересно, подумала Пери, Ширин действительно настолько уверена в честности своей дорогой Мышки или просто считает, что ею так легко манипулировать?

Будь справедлива, говорила она себе. Помни: твои чувства – это одно, а факты – совсем другое. Не позволяй эмоциям управлять тобой. Кстати, именно этому учил тебя Азур. Если говорить о его романе с Ширин – что ж, они взрослые люди, и никто никого не принуждал. А вот было ли желание Троя опорочить профессора абсолютно бескорыстным?

Как ни пыталась Пери найти ответы на мучившие ее вопросы, они только порождали новые, еще более сложные. Психиатр советовал ей не принимать серьезных решений, пока она не оправится полностью и не окрепнет. Но что она могла сделать, если обстоятельства складывались именно так, а не иначе? Растерянная, она чувствовала себя так, словно тонкий трос, державший ее на безопасном причале, вдруг лопнул и она оказалась одна посреди океана, совершенно не представляя, в какую сторону плыть. Скоро ей придется предстать перед членами комитета. Что она скажет им? И о чем ее будут спрашивать? Сможет ли она связно ответить им на чужом языке, если даже сейчас едва успевает облечь в слова свои стремительно летящие мысли?

Пери взглянула на часы. Чувствуя, что сердце колотится так, словно хочет вырваться из груди, она встала со скамейки и пошла в сторону здания, где должна была решиться судьба доброго имени профессора Азура.

* * *

Азур сидел за столом, устремив взгляд в окно. Укрывшись в тиши своего кабинета, как в коконе, он старался не думать о предстоящем заседании комитета. Мысль о том, что любившие его люди могут пострадать, угнетала его. Он понимал, что Ширин наверняка начнут задавать бесцеремонные вопросы об их романе. Она, конечно же, попытается скрыть правду, чтобы не подставить его под удар. И совершенно напрасно, так как он уже принял решение рассказать обо всем без утайки. Ему нечего скрывать. Ничего дурного он не совершал.

Трой тоже даст показания. Обрушит на комитет потоки лжи, которые искренне считает правдой. Ему никогда не нравился этот парень. Скользкий как угорь. Хорошо, что он выгнал его со своего семинара. Сколько раз за все эти годы он слышал рассказы о профессорах и студентах, скрещивающих шпаги в спорах о политике, истории, да мало ли о чем еще. Что до него, то расхождение во мнениях как таковое раздражало его крайне редко. Каждый год в число его студентов обязательно попадали несколько горячих голов, стремящихся во что бы то ни стало проявить свой ум, исключительность и превосходство над другими. Само такое рвение он не считал зазорным. Однако способы, которые выбрал для достижения этой цели Трой, сразу же оттолкнули его. Заносчивый и надменный, Трой со всеми разговаривал свысока, высмеивал тех, кто был с ним не согласен, придумывал своим товарищам обидные прозвища, преследовал их после занятий, изводя нескончаемыми разговорами о своем отношении к Богу. Поначалу Азур думал, что подобное поведение только подстегнет других участников семинара формулировать свои мысли более четко, однако уже вскоре стало ясно, что в присутствии Троя почти все чувствуют себя уязвленными и боятся произнести хоть слово. Тогда он запретил молодому человеку ходить на его занятия, тем самым нажив себе опасного врага, который не упустит случая отомстить.

Азур не сомневался, что его недоброжелатели, коих было предостаточно, уже потирают руки в предвкушении громкого скандала с его участием. Кто-то в открытую говорит, что будет только рад его увольнению. Увы, такие люди просто не понимают, что радоваться несчастью других так же нелепо, как ожидать, что к тебе придет чувство сытости, если кто-то рядом страдает от голода.

Но есть еще Пери… красивая, хрупкая, робкая, вечно недовольная собой Пери. Что скажет она? Впрочем, насчет этого вряд ли стоит волноваться. Как ни верти, все обвинения, связанные с Пери, абсолютно беспочвенны. Разумеется, она не станет возводить на него напраслину. Она даст объективные показания, если не в его пользу, то в пользу истины, что при данных обстоятельствах одно и то же.

Азур выставил вперед ладони, словно это были чаши весов, на которых лежат все за и против. Итак, против него: излишнее давление, которое он оказывал на студентов, вследствие чего самые обидчивые из них могли счесть себя оскорбленными, его манера вынуждать участников семинара давать волю эмоциям на глазах у всех, что могло сказаться на их душевном состоянии, и, конечно же, его роман с неотразимой Ширин. За него: долгие годы преподавания и исследовательской работы, значительный вклад в научную жизнь университета, множество написанных им статей и книг. Да, и еще тот факт, что Ширин ко времени начала их романа уже не была его студенткой. Так что повесить на него ярлык аморальности будет не так просто.

Несмотря на все усилия Троя и его союзников, их обвинения рассыплются, как замок из песка.

Он всегда считал, что схватку выигрывает лишь тот, кто знает, как держать удар. Но, несмотря на это, он понимал, насколько был самонадеян. Он пытался говорить о Боге на языке, понятном если не всем, то хотя бы тем, кто стремится к пониманию. Пытался увидеть в Боге не туманное нечто, не идола, не грозного судью, не старца на облаке, а некую идею, объединяющую всех живущих на земле, загадку для всего человечества. Хотел избавиться от гнета закоснелых ярлыков и догм, мешающих постижению Бога, и перенести Его поиски в некую нейтральную область, где все, включая атеистов и противников монотеизма, смогут найти почву для дискуссии. И в самом деле, почему Бог не может стать обычным предметом для изучения? Именно для этого он и создавал свой семинар. Ведь если, как утверждал Хафиз, каждая душа на земле воплощает собой образ Бога, то почему бы не собрать в одном месте совершенно не схожих между собой людей, не заставить их просто посмотреть друг другу в глаза и найти в себе мужество всего лишь понять отношение к Богу другого человека? Да, он признает, что порой был требователен и резок. Да, он действительно относился к своему семинару как к научной лаборатории. Но все это он делал ради высокой цели.

А студенты… Ну что ж, обделенные знаниями, они все же имеют немало преимуществ. Они юны, скоры в суждениях и эгоцентричны до мозга костей. Им никогда не приходит в голову, что у их учителей тоже есть своя жизнь, свои тайны, свои радости и печали. Чтобы достичь небес, он строил вместе с ними новую Вавилонскую башню. Они так и не стали лучше понимать друг друга. Он проиграл.

Проводить так много времени с Пери тоже не стоило. Это была его большая ошибка. Да, его действительно очень заинтересовало то, что у такой тихой, замкнутой девушки есть некая скрытая от всех жизнь, имеющая отношение, по ее словам, к «эзотерике». Именно у Пери, больше чем у кого-либо из его семинара, был свой спор с Богом, и это тоже не могло не привлечь его внимания. Да, он проводил с ней много времени вне занятий, даже когда понял – а это было ясно и слепому, – что девушка к нему неравнодушна. Она была слишком юной. Слишком наивной. Слишком закрытой. Ему следовало быть осторожнее, но осторожность не по его части.

Сам Азур вырос не в религиозной семье. Отец его был состоятельным английским предпринимателем, который чувствовал себя тем несчастнее, чем больше процветал его бизнес. Его мать, талантливая, но несостоявшаяся чилийская пианистка, всю жизнь таила обиду на судьбу, отказавшую ей в успехе, которого она, по ее мнению, заслуживала. Когда Азур родился, семья жила на Кубе, в Гаване, куда отца привели дела. Отец любил рассказывать, что когда-то охотился на акул вместе с Эрнестом Хемингуэем, хотя, кроме нескольких фотографий и коротеньких записок, никаких других свидетельств этой невероятной дружбы не сохранилось. Вопреки всем надеждам и ожиданиям родных, юный Азур выбрал своим призванием философию. Однако чтобы не огорчать родителей, он согласился поступить на экономический факультет Гарварда.

На последнем курсе университета его жизнь круто изменилась, когда он начал посещать лекции одного крупного специалиста по Ближнему Востоку. Профессор Назим, как никто другой, раздвинул горизонты молодого Азура. Выходец из семьи алжирских берберов, он открыл ему иные культуры, таящие в себе множество неразрешимых вопросов и волнующих перспектив. Благодаря профессору Азур познакомился с произведениями великих мистиков – Ибн Араби, Майстера Экхарта, Руми, Ицхака Лурии, Фаридуддина Аттара с его «Беседой птиц» и, конечно, Хафиза, которого полюбил всей душой.

Однажды Азур навестил профессора Назима в его бостонском доме. Там он познакомился с его младшей дочерью Аниссой. Ее огромные карие глаза, темные кудри, а главное, ее жизнерадостность никого не оставляли равнодушным. Они говорили обо всем: о книгах, о музыке, о политике. Девушка призналась, что мечтает жить отдельно от родителей.

– Только я обязательно должна видеть воду, где бы ни жила, – сказала она.

Азура пригласили остаться к обеду. Разумеется, еда была превосходной, и все блюда оказались для него в новинку, но больше всего его очаровала удивительная атмосфера за столом, их легкий непринужденный смех, тихие арабские мелодии, льющиеся из музыкального центра. Темные глаза Аниссы смотрели на него, поблескивая в свете свечей. Внезапно Азур ощутил острое желание стать в этой семье своим. Как разительно отличались живость и непосредственность этих людей, их ненатужная веселость от той сдержанной вежливости, к которой он привык дома. Он чувствовал, что влюблен, только вот не знал в кого – в Аниссу или в ее семью.

Меньше чем через два месяца они поженились.

Уже вскоре молодые супруги поняли, что ужиться друг с другом им будет непросто. Анисса привыкла считаться лишь с собственными желаниями. Она была невероятно властной и патологически ревнивой, к тому же то и дело впадала в истерики, часто по самым глупейшим поводам. Выяснилось, что она с подросткового возраста принимает успокоительные препараты.

У Аниссы была старшая сводная сестра Нур, дочь профессора от первого брака. Вдумчивая, деликатная, доброжелательная, она всегда сидела рядом, когда принимала участие в семейных обедах, внимательно слушая разговоры отца и Азура и время от времени задавая очень точные вопросы. Постепенно Азур стал смотреть на нее совсем другими глазами. На ее ласковую улыбку, ясный взгляд, тонкие изящные пальцы, острый ум. Она уважала его мнение, он платил ей тем же. До этого Азур никогда бы не подумал, что из уважения может родиться нечто большее.

В том же году, в конце лета, Азур и Нур переступили запретную черту. Уже скоро семья обо всем узнала. Профессор Назим, этот чудесный старик, позвал Азура в свой кабинет и с вздувшимися на шее синими венами долго кричал на него. Он обвинял своего молодого ученика в том, что тот, как шайтан, нарочно проник в его дом с единственной целью: разрушить его покой и с таким трудом заработанное доброе имя.

Азур и Анисса попытались спасти свой брак. Они решили покинуть Бостон и начать все сначала в Европе. «Твой позор не пойдет за нами, – сказала Анисса. – Он не сможет переплыть океан». Однако сама она никогда не переставала напоминать ему о его неверности, пусть не открыто – туманными намеками, едкими замечаниями. Она постоянно убеждала его, что никакие раскаяния не помогут ему исправить то, что он разрушил. Она словно упивалась изменой мужа, как если бы его грех давал ей моральное преимущество в их союзе, сознание собственной добродетельности, сладостное, как мед.

Они поселились в Оксфорде, в доме с окнами на реку. Анисса, казалось, быстро освоилась на новом месте, дела Азура тоже шли как нельзя лучше. Карьера его успешно развивалась, его жена стала желанной гостьей на светских вечерах. О том, какой непроглядный мрак снедает ее душу, никто из ее новых знакомых даже не догадывался. В хорошем настроении она впадала в эйфорию, в плохом – в депрессию. И в печали, и в радости Анисса всегда доходила до края.

Она исчезла, когда была на четвертом месяце беременности. Рано утром, когда над землей еще расстилался туман, она вышла из дому, направилась к реке и больше не вернулась. Ее тело обнаружили только через двадцать шесть дней, хотя водолазы много раз обыскивали дно реки. В «Оксфорд мейл» поместили небольшую заметку об этом несчастье, сопроводив ее фотографией Аниссы, где она была в свадебном платье и венке из весенних цветов. Азур так и не узнал, как газетчики добыли эту фотографию. Ее смерть полиция отнесла к разряду «необъяснимых». Никаких признаков убийства найдено не было. В конце концов коронер, ведущий расследование, принял решение о том, что смерть нельзя считать насильственной, и дело было закрыто, но слово «необъяснимое» с тех пор завладело Азуром.

Профессор Назим во всем обвинил зятя. Он считал, что неверность мужа стала причиной эмоциональной неустойчивости его дочери и ее внезапного исчезновения. Семья Аниссы так и не простила Азура, как и он в глубине души не простил себя. Может, поэтому он так болезненно относился к извинениям. Его бесило, когда люди извиняются за разные пустяки, в то время как в жизни столько по-настоящему серьезных поводов попросить прощения, но никто этого не делает. Между свободомыслием, взрастившим его, и жаждущей справедливости верой профессора Назима он выкроил уголок для себя. Отныне он будет учить необъяснимому. Будет учить постижению Бога.

* * *

Когда Пери уже подходила к зданию, где должно было состояться заседание комитета, утренний ветер наконец смилостивился и почти стих. Она шла словно во сне; ноги казались чужими и плохо слушались. Солнце зашло за облако, где-то в вышине летали стрижи. У нее вдруг появилось чувство, что с тех пор, как она вышла из Ботанического сада, покинув живительную тень старой метасеквойи, укрывавшей ее, в природе сменилось время года и мир вокруг стал совершенно иным.

Издалека она увидела, как перед входом нервно расхаживает Трой. На ступеньках, сложив руки на груди, сидела Ширин с опухшими от слез глазами. Оба с нетерпением ждали ее появления, и каждый надеялся перетянуть ее на свою сторону. А где-то в глубине здания находились люди с непроницаемыми лицами, уже готовые задать свои бесцеремонные вопросы.

Где же Азур? – пронеслось у нее в голове. Что он обо всем этом думает? Как бы ей хотелось, чтобы он был сейчас рядом. О, если бы хоть одна из ее фантазий вдруг стала реальностью, он взял бы ее за руку и они прошли бы мимо этих людей, равнодушные к их осуждающим взглядам, неуязвимые перед этой бедой, свалившейся на них как снег на голову. Если бы день сменился вдруг ночью, он стал бы говорить с ней о поэзии, философии, о парадоксе Бога, ветер уносил бы его слова, словно искорки от костра; одни в целом мире, они бы шли по спящему городу под этим безграничным небом, и ее голова склонилась бы к его плечу. Все, что их разделяло – разница в возрасте, положении, воспитавшей их среде, – растаяло бы в воздухе, как дым. Он бы наклонился к ней, поцеловал ее в губы и произнес ее имя как заклинание. Если бы только у нее хватило сил изгнать Ширин из его сердца. Ничего и никогда Пери не желала так истово.

Чувствуя, что ее знобит, Пери плотнее запахнула пальто. Если она скажет, что Азур ни в чем не виноват, а сказать так – моральный долг, может, он поймет, как дорог ей, и полюбит ее – хоть самую малость? Может быть… Но конечно же, в глубине души она понимала, что ее глупым фантазиям не суждено сбыться. Когда его честное имя будет восстановлено, он отпразднует это счастливое событие вместе с Ширин – она ведь всегда получает то, что хочет.

Медленно, словно у нее вдруг закончились силы, она остановилась. Разве сейчас, много лет спустя, она не осталась той самой девочкой, которая не позвала на помощь и молча смотрела, как задыхается ее брат? Все так же нерешительна, так же боится привлечь к себе внимание и не желает принимать ничью сторону. Больше всего на свете не хочет кого-нибудь огорчить и в результате огорчает всех. Несмотря на все попытки измениться, у нее так и не хватило сил исцелить себя от эмоционального паралича, поразившего ее душу. Она, Пери, Назпери, Роза, Мышка, вообще не будет давать показаний. Ни сейчас, ни потом. В этой жизни она лишь зритель – не актер. Это их проблемы. Их дурацкая пьеса. Она развернулась и пошла прочь, как будто на чаше весов лежала судьба какого-то совсем постороннего человека, а не того, кого она любила и желала, о ком грезила и о ком страдала.

И только спустя годы она поняла, что все же сыграла свою роль, а не отказалась от нее. В судьбе Азура ее роль была трагической. Предав любимого человека, она предала истину.

Платяной шкаф

Стамбул, 2016 год

В комнату вошел третий налетчик, пол-лица его закрывала бандана. Манера говорить выдавала в нем главаря. Вероятно, он ждал в саду, пока его подручные не проникнут в дом и не расчистят для него путь.

– Делайте, что велят, и никто не пострадает, – холодно и деловито отчеканил он, впрочем, без всякой злобы и раздражения. – Решать вам.

Пери почувствовала, как ее пробирает дрожь. Сердце бешено колотилось. Что же делать? Бежать, прятаться? Кто эти люди – обычные грабители, гангстеры мафии или террористы? И тех, и других, и третьих в Стамбуле теперь развелось предостаточно. Или это просто денежные разборки? Кто знает, сколько врагов и завистников нажил себе хозяин дома, сколачивая свой сомнительный капитал. Тот разговор на террасе говорил о многом. Да и страх на его лице был тогда отнюдь не наигранным. Согнувшись в три погибели в тесном коридоре между кухней и столовой, Пери уже хотела проскользнуть в кухонную дверь, но вовремя сообразила, что ее сразу заметят из столовой. Она сделала шаг назад и нащупала за спиной гладкую поверхность зеркала. Это была дверь стенного шкафа.

Когда Пери осторожно толкнула ее, дверь легко отъехала в сторону, открыв пальто, обувь, картонные коробки и зонтики. Недолго думая, она скользнула внутрь и быстро закрылась на магнитную защелку. Спина уткнулась в деревянную перекладину, и Пери нырнула вниз, сжавшись в комок. Она снова чувствовала себя испуганным ежом.

Через минуту или даже меньше кто-то подошел к дверям кухни с криком:

– Выходите отсюда! Все! Живо!

Они собирали всех слуг. Повара, его помощника, горничных, нанятых на один вечер. Пери слышала чьи-то торопливые шажки, тяжелую поступь ботинок по паркету, испуганный шепот.

Отключив звук, она быстро набрала эсэмэску матери.

Срочно позвони в полицию. Где я, ты знаешь.

– Черт! – прошептала она одними губами, вспомнив, что Сельма, скорее всего, уже легла спать и прочтет сообщение только утром.

Как хорошо, что Дениз уехала раньше и теперь в безопасности. Но здесь Аднан… Ее муж, самый близкий ее друг, ее поддержка и опора.

До нее донесся женский визг, сменившийся истерическим смехом. Похоже, это была подруга известного журналиста.

– Вы что, не знали об их приходе? – пронзительно кричала она. – А еще ясновидящим себя называет! Предскажите будущее моей заднице!

Обхватив колени руками, Пери замерла. Что же все-таки происходит? Хозяину дома пришло время платить по счетам? Или это просто совпадение, одна из тех трагических случайностей, в которых тщетно пытаются усмотреть какой-то тайный смысл. Она вспомнила камеры наблюдения и колючую проволоку над воротами. Все напрасно. Мир полон опасностей, они подстерегают нас на каждом шагу. Может быть, зло – это кара небесная за наши поступки или судьба просто забавляется с нами, даже не пытаясь быть справедливой? Но если миром правит случайность, зачем стараться стать лучше? Как можно искупить грехи прошлого, не изменив себя нынешнего? Она никому не делала плохого – только одному человеку, которого любила много лет назад и, наверное, любит до сих пор, скрывая это чувство в далеких тайниках души. Профессор Азур учил ее, что неуверенность – ценное качество. Но разве можно всю жизнь провести в сомнениях, которые не ведут никуда?

Чувствуя, что ее мутит, Пери набрала номер полиции. Трубку поднял дежурный и тут же начал забрасывать ее вопросами, произнося их таким суровым тоном, словно она была не свидетелем, а преступницей. Ей едва удалось вставить слово.

– Здесь вооруженные люди… – выговорила она как можно тише.

– Не слышу! – гаркнул полисмен. – Говорите громче!

Пери назвала адрес.

– Как вы там оказались? – спросил он.

– Я здесь в гостях, – прошептала она в отчаянии. – У них пистолеты…

– В какой части дома вы находитесь? – зачем-то осведомился полицейский, хотя ответ его явно не интересовал. Зато очень интересовало ее имя, адрес и род занятий. Совершенно бессмысленные вопросы. Она всегда считала себя образцовой гражданкой, но в государственной базе данных была всего лишь безликим набором цифр.

– Хорошо, мы вышлем бригаду, – наконец пообещал полицейский.

Она взглянула на телефон и поняла, что зарядки хватит на четверть часа, а то и меньше. Что произойдет за эти минуты? Ее обнаружат и будут держать в заложниках вместе с остальными? Их всех освободят или застрелят во время полицейской спецоперации? Да, вполне вероятно, что, когда батарея окончательно сядет, Тайная вечеря турецкой буржуазии завершится – благополучно или трагически. Жизнь часто несправедлива, но самая большая несправедливость в ней – смерть. И еще не известно, что легче принять: то, что за всем этим безумием кроется какой-то тайный умысел, которого никто никогда не узнает, или то, что никакой закономерности в этом нет, а значит, нет и справедливости.

Словно живя своей собственной жизнью, ее руки снова зашевелились, как щупальца осьминога. Втиснутая между обувными коробками и корзинами с одеждой, она сидела в темном шкафу в доме, где ее мужа и друзей держали в заложниках, и судорожно набирала номер, который ей дала Ширин.

Она звонила Азуру.

Бесчестье

Оксфорд, 2016 год

Каждый вечер в сумерках Азур выходил на прогулку. Проходил миль пять, а то и семь, шагая по давно протоптанным тропам, мимо древних лесов и пастбищ. Он всегда считал, что прогулки на свежем воздухе сами по себе способствуют прояснению ума, даже если у вас нет никакой определенной цели. Если он в чем-то по-настоящему убедился после стольких лет размышлений о человеческой природе, так это в ее пластичности. Люди, как хамелеоны, могут приспособиться к чему угодно, даже к стыду и бесчестью. Он знал это по собственному опыту. Он пережил стыд. Он пережил бесчестье. Если бы кто-нибудь в его юные годы сказал честолюбивому и уверенному в себе Азуру, который еще только начинал взбираться по социальной и карьерной лестнице, что, поднявшись слишком высоко к солнцу, можно опалить крылья и упасть на землю, он бы рассмеялся ему в лицо. Сказать по правде, молодой и бескомпромиссный, он, скорее всего, заявил бы, что предпочтет умереть, чем жить с запятнанной честью. И вот прошло уже больше десяти лет с того скандала, а он все еще на плаву, жив-здоров, хотя и набил шишек.

Четырнадцать лет назад его вынудили уйти с должности преподавателя. Связь с колледжем, когда-то его вторым домом, после той истории стала уже не такой прочной, но и не обрывалась совсем, как пуповина, которая больше не доставляет питательные вещества, но не может быть перерезана. Его не просили вернуться к преподаванию, а сам он об этом не заговаривал, чтобы не ставить в неловкое положение коллег и руководство. За эти годы он прочел о себе множество статей, но особенно запомнилась одна. В ней он обвинялся в мании величия, незаслуженно раздутом авторитете и в «фукольдианском сплаве власти и знаний, который разъедает юные неокрепшие умы, как проказа». Изобразив его как абсолютное зло, автор связал попытку самоубийства Пери с исчезновением Аниссы. «Вне всякого сомнения, этот человек приносит несчастье каждой молодой женщине, которую обольщает силой своего интеллекта». Пылкий слог и пугающая осведомленность автора статьи потрясли его и стали причиной ужасной депрессии, из которой он не мог выбраться очень долго. Уныние настолько поглотило его, что он уже с трудом мог вспомнить время, когда жизнь приносила ему радость. И все же он продолжал работать, понимая, что только новые книги могут внести смысл в его существование. Работа стала его спасением.

Он мог перебраться в Америку или в Австралию и все начать сначала. Но он предпочел остаться в Оксфорде. Теперь, когда ни административные, ни преподавательские обязанности больше не обременяли его, у него вдруг сразу появилась масса свободного времени, для того чтобы читать, заниматься наукой, писать. Отчасти благодаря этому, но еще и потому, что его душой владело какое-то новое, лихорадочное вдохновение, он начал выпускать одну книгу за другой. Каждая из них все эти годы продвигала его к славе и признанию, и его нынешнее положение вряд ли было бы достигнуто, останься он на своем прежнем посту. Что ж, возможно, Плутарх был прав. Судьба действительно ведет тех, кто хочет быть ведомым, тех же, кто постоянно сопротивляется, как он, потащат силой.

Азур по-прежнему жил в доме с эркерными окнами, из которых был виден лес. Выращивал в маленьком огороде овощи и пряные травы, общался только с самыми близкими старыми друзьями. Все так же любил готовить. Ему нравилась такая жизнь, спокойная и размеренная. За эти годы у него сменилось несколько возлюбленных, но его больше не волновало, имеет ли женщина, с которой он делит постель, какое-либо отношение к университету. Как это ни парадоксально, публичное бесчестье не только отнимает у человека его положение в обществе, но и освобождает его. Да, он был свободен, как птица, и почти так же беззаботен. Хотя птиц вряд ли можно назвать свободными, ведь они заложники своих инстинктов, да и забот у них тоже хватает.

Время от времени ему поступали звонки или электронные письма от журналистов с просьбами об интервью или от студентов, которые хотели написать курсовую по его книгам. Одних он принимал, другим отказывал, слушая исключительно свою интуицию. Вначале он решительно пресекал любые попытки проникнуть в его личное пространство, не сомневаясь, что, сколько бы времени ни прошло, всех в первую очередь будет интересовать тот скандал. И даже если в интервью журналист об этом не спросит, в самой статье обязательно упомянет, что еще хуже. Поэтому он долго отказывался от любых контактов с прессой. Однако подобная закрытость только еще больше подогревала интерес его читателей. У него была своя, преданная ему аудитория, не пропускавшая ни одной его строчки и разделявшая все его мысли. Как подметил кто-то из журналистов, среди опозоренных мыслителей всех времен он был самым уважаемым.

После смерти Спинозы он решил не заводить другую собаку. Однако судьба распорядилась иначе. В день его рождения у дверей дома появился двухмесячный щенок румынской овчарки с золотым бантом на ошейнике – подарок Ширин. Толстый, мохнатый увалень, белый с серыми пятнами пес отличался умом и спокойным нравом, как и все пастушьи породы, выведенные специально для гор. Азур счел, что его новый питомец достоин носить имя румынского философа, прославившегося своими мрачными взглядами на Бога, да и на все остальное тоже. К тому же это вполне соответствовало его нынешнему настроению. Так что на прогулках его теперь сопровождал Чоран.

* * *

В тот день на пороге его дома появилась Ширин, с огромным животом и полыхающими румянцем щеками. Беременность делает некоторых женщин похожими на святых, и Ширин относилась к их числу. Если только бывают святые грешники.

– Ты ведь придешь? Только не говори, что нет! Иначе я учиню здесь настоящий разгром! – заявила она, постукивая по столу ярко-зелеными ногтями.

Ширин достигла немалых успехов на научном поприще. После того скандала она перевелась в Принстон, откуда писала ему почти каждый день. Вернувшись, она стала преподавать в колледже, где когда-то училась сама. Все эти годы они оставались добрыми друзьями, несмотря на разницу в возрасте и укладе жизни. Возродить прежние отношения никто из них не пытался, и это было правильно, как он считал, хотя и грустно. Он чувствовал, что стареет.

– Послушай, это ужасный человек. Расист. Гомофоб. Исламофоб. Бедную Мону удар бы хватил. Стыд ему неведом. Утверждает, что его устами говорит сам Бог.

– Распространенное явление, – улыбнулся Азур. – Я к таким привык.

– А я нет! – вздохнула Ширин. – Ну пожалуйста, приходи!

– Милая, но чем я могу помочь? – пожал плечами Азур. – Неужели ты думаешь, мое присутствие что-то изменит, тем более для него? Я ведь теперь кто-то вроде изгоя, ходячий позор. К тому же я больше не принимаю участия в спорах о Боге.

– А вот в это я никогда не поверю, – покачала головой Ширин. – Приходи, умоляю.

После ее ухода он налил себе чая и сел за кухонный стол. Солнечный луч, пробиваясь сквозь листву росшего за окном платана, бросал на его лицо кружевную тень, подчеркивая точеные черты. Перед ним лежала местная газета, развернутая на странице, где была помещена статья о голландском богослове, известном своими непримиримыми взглядами на ислам, беженцев, однополые браки и состояние современного мира. Он утверждал, что имеет прямой доступ к Богу, словно они были членами одного привилегированного клуба. В течение почти двух столетий Оксфордский союз приглашал выдающихся ораторов со всего мира – как традиционных, так и спорных взглядов. Но никто не помнил, чтобы один человек вызывал такую шумиху.

Азур поднял чашку. На фотографии голландского ученого остался круглый след, напоминающий нимб. Вылитый святой, подумал Азур. Потом, подчинившись внезапному импульсу, схватил куртку и ключи от машины.

* * *

Через двадцать минут Азур уже подходил к зданию Оксфордского союза, которое четко вырисовывалось на фоне хмурого неба. У входа стояла группа студентов с плакатами, выражающими протест против лектора и требующими его немедленного изгнания с территории университета.

Один из студентов подошел к нему. По виду первокурсник. Разумеется, он понятия не имел, кто перед ним.

– Мы собираем подписи под петицией против этого урода. Подпишете? – Он говорил с едва заметным акцентом.

– Не поздновато ли? – усмехнулся Азур. – Через десять минут он начнет свое выступление.

– Не важно. Если мы соберем достаточно подписей, в следующий раз Союз хорошенько подумает, прежде чем приглашать таких типов. Кроме того, мы намерены ворваться в зал и прервать его речь.

Парень протянул Азуру планшет с прикрепленным листом бумаги и ручку.

– Мне жаль разочаровать вас, но я не подпишу, – покачал головой Азур.

На лице юноши отразилось презрение.

– Значит, вы разделяете взгляды этого фашиста?

– Я не сказал, что разделяю его взгляды.

Однако, потеряв к нему интерес, парень уже отвернулся и быстро зашагал прочь. Азура охватили противоречивые чувства. С одной стороны, он был рад, что его оставили в покое, с другой – хотел объяснить свою позицию.

– Подождите! – все же крикнул он. Студент обернулся, явно удивленный. – Вы ведь мусульманин, верно? – (Настороженный кивок.) – Надеюсь, вы читали Руми. Помните, у него есть такие строки: «Если тебя раздражает любое трение, как ты отполируешь свое зеркало?»

– Простите?

– Дайте ему высказаться. Идеи должны бороться с другими идеями. Книги – с другими книгами. Каким бы глупым нам ни казался собеседник, мы не должны затыкать ему рот. Запретами ничего не добьешься.

– Оставьте свою цветистую философию при себе, – ответил парень. – Никто не имеет права оскорблять мою религию и то, что для меня свято.

– Вы только представьте, каким свободным себя почувствуете, если сможете возвыситься над его ненавистью. На оскорбления следует отвечать мудростью.

– А это кто сказал? Опять ваш Руми?

– Нет, это Шамс, его товарищ и…

– Меня это не интересует! – отрезал юноша, резко повернулся и направился к своим друзьям. Подойдя, он что-то негромко сказал им, и все они, как по команде, уставились на Азура.

Азур вздохнул. И почему он никогда не может промолчать? Неужели его язык еще мало принес ему неприятностей в жизни? Проведя рукой по редеющим волосам, в которых уже поблескивала седина, он вошел в здание. Перед входом висел плакат с броской надписью: «Спасем Европу для европейцев!»

В переполненном зале висел гул взволнованных голосов. Одни слушатели не испытывали к сегодняшнему оратору ничего, кроме гнева, презрения и недоверия, зная, что карьеру свою он сделал на постоянном разжигании вражды и ненависти, другие с мрачной радостью предвкушали, когда наконец хоть кто-то выскажет вслух их тайные мысли.

Когда Азур вошел в зал, несколько старых знакомых помахали ему, остальные притворились, что не заметили. Подмоченная репутация, подобно волшебному плащу, делает человека невидимым. Именно так он всегда себя чувствовал, находясь в публичном месте, и если раньше его это задевало, то теперь уже нет. Он лишь с легкой грустью думал о том, с какой готовностью люди осуждают других и обрывают прежние связи. В такие минуты он всегда думал о Пери. Как ей живется в Стамбуле, чем она занимается, счастлива ли? Если он приговорен к пожизненному бесчестью, то она приговорена к пожизненным сожалениям. И кто может сказать, какое наказание мучительнее?

Увидев его, Ширин поднялась со своего места и помахала ему рукой, держа другую на животе. Ее волнение было так трогательно, что Азура вновь охватила грусть. Невидящие взгляды его трусливых обвинителей или бывших соперников по научным баталиям больше не ранили его. А вот любовь, уважение и поддержка тех, кто, несмотря ни на что, не отвернулся от него, терзали сердце. Друзья хотели, чтобы он восстановил свое доброе имя. Но он отказывался. Он всегда считал, что чем больше оправдываешься, тем больше тебя считают виноватым. Кроме того, невозможно было разворошить прошлое, не причинив боли Пери.

– Спасибо, что пришел, – улыбнулась Ширин. – Я в этом не сомневалась.

– Долго я здесь не просижу. Думаю, до конца мне не выдержать.

Она молча кивнула.

Вскоре на сцене появился лектор, он был в кашемировом костюме цвета электрик и без галстука. Битых полчаса он говорил об опасностях, подстерегающих западную цивилизацию. Голос его, звучащий с точно рассчитанной интонацией, то понижался до хриплого шепота, то возвышался почти до крика в самых устрашающих местах. Он ни в коем случае не расист, заявил лектор. И уж точно не ксенофоб. Его любимая пекарня принадлежит арабской супружеской паре, его личный врач – выходец из Пакистана, а лучший отпуск в своей жизни он провел в Бейруте, где таксист вернул ему оброненный бумажник. И тем не менее он убежден, что двери Европы необходимо запереть на все замки. Это совершенно естественная реакция на тот хаос, который учиняют здесь люди другой культуры. Европа – дом. Мусульмане – чужаки. Даже пятилетний ребенок знает, что нельзя пускать чужих в свой дом. Весь мир завидует богатству Запада, и Европа вынуждена защищать себя как от внешних врагов, так и от внутренних предателей. Да, всякого, кто отказывается признать, к каким губительным последствиям ведет слияние культур, смешение рас, сближение двух миров, мы с полным правом можем назвать предателем! Браки между представителями разных рас и религиозных конфессий загрязняют чистоту европейского общества. Мы не должны стыдиться говорить о чистоте, мы должны блюсти ее! Расовая, культурная, социальная и религиозная чистота – вот залог европейского процветания.

Надо отдать должное лектору, он был красноречив, держался непринужденно и, как всякий опытный демагог, умел вовремя ввернуть шутку.

Главная проблема Европы в том, что она забыла Бога, продолжал он. Но сегодня люди наконец-то осознают, что совершили историческую ошибку. Настало время вернуться в лоно Спасителя. Семья, общество, наука – все это мертво без Бога. Общественные свободы не должны иметь ничего общего со свободой от Бога. Европа тратит время на обсуждение всяких глупостей – вроде однополых браков, – в то время как у наших ворот уже собрались варварские орды в полной боевой готовности. Если кто-то хочет стать геем, то это их выбор, но им придется принять все последствия такого решения. Они не имеют права претендовать на брак – этот освященный Богом союз между мужчиной и женщиной. Все нынешние беды – терроризм, беженцы, исламские экстремисты в Европе – это уроки, с помощью которых Бог хочет вразумить нас. Если Европа откажется внять предостережениям, ее ожидает печальная участь. Когда-то Всевышний пролил на нечестивые города дождь из серы и огня, сегодня Он насылает на нас беженцев и террористов. У каждой эпохи – свои наказания.

– Друзья мои, сегодня Господь с нами! – провозгласил лектор. – Его пытались изгнать из школ и университетов. Его долго оскорбляли. Но Он возвращается к нам во всей своей славе. Я всего лишь Его смиренный сосуд, Его уста, которыми Он обращается к вам. – Он замолчал, и в наступившей тишине вдруг раздался смех Азура, громкий и дерзкий. Все посмотрели на него, и оратор тоже. – Кого я вижу! Если не ошибаюсь, нас почтил своим присутствием профессор Азур, – произнес он. – Точнее, бывший профессор.

По залу пронесся шепот, преподаватели и студенты выворачивали шеи, чтобы лучше рассмотреть возмутителя спокойствия. Азур встал. Лицо сидевшей рядом с ним Ширин было белее мела.

– Вы правы. Я больше не преподаю.

– Да, я слышал, – кивнул лектор. – Слухи о том, что с вами случилось, дошли даже до нашего старого доброго Амстердама. – Рот его искривился в улыбке фальшивого сочувствия. – Но я счастлив увидеть собственными глазами, что Бог вернул вас к свету.

– А кто сказал, что я блуждал в темноте? – пожал плечами Азур.

– Ну это же очевидно…

– Что ж, тогда я должен вселять в вас надежду, – сказал Азур. – Если Бог сумел наставить на путь истинный такого нечестивца, как я, значит Он может сотворить чудо с каждым. Может быть, Он даже откроет глаза такому слепцу, как вы.

– Как чудесно с вашей стороны цитировать святого Франциска! Пусть даже и для собственных целей, осмелюсь предположить. Люди часто так поступают. Когда-нибудь мы непременно должны это обсудить. Будет увлекательно.

С этими словами он как ни в чем не бывало продолжил свою проповедь, оставив все еще стоявшего Азура, уже готового к схватке, с обещанием, которое едва ли когда-нибудь сбудется.

* * *

Когда Азур вернулся с вечерней прогулки, по-прежнему вспоминая то, что случилось в Оксфордском союзе, дом показался ему холодным и неуютным. Фотографии на стенах смотрели равнодушно, святым на каминных изразцах не было до него никакого дела. Когда он разогревал вчерашнюю лазанью, зазвонил телефон. Номер был незнакомый, похож на международный. Разговаривать ни с кем не хотелось, и он решил не отвечать. Внезапно звонки оборвались. Чоран, сидевший у ног хозяина, тихонько заскулил. Через минуту телефон вновь ожил.

На этот раз, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, он снял трубку. А на другом конце, в стамбульском особняке у моря, Пери пыталась одолеть сковавшую ее немоту.

Три страсти

Стамбул, 2016 год

Вдох. Выдох. На мгновение время словно отступило, и она вновь превратилась в маленькую девочку, очнувшуюся от одного страшного сна и тут же оказавшуюся во власти другого – шкаф, в котором она пряталась, вдруг стал похож на тюремную камеру ее брата. Снаружи раздался звук шагов по лестнице – гостей и прислугу вели в кабинет хозяина. Потом наступила зловещая тишина. Отсчитывая гудки, она сжимала телефон во влажной ладони. Внезапно горло сдавил комок: в трубке послышался голос Азура.

– Алло?

До боли знакомый тембр. Слезы застилали глаза Пери. Во рту было сухо, словно ее раскаяние рассыпалось на крошечные песчинки. Прошлое, подобно жидкой боли, с пугающей скоростью заполняло лакуны молчания, зияющие в настоящем.

– Алло? Кто это?

Все слова разом вылетели у нее из головы. В отчаянии она едва не нажала кнопку отбоя. Но нельзя же всю жизнь убегать от себя, когда-нибудь она должна преодолеть свои страхи? И она решилась.

– Азур… Это я… Пери.

– Пе-ри, – эхом откликнулся он и замолчал, словно сам звук ее имени пробудил все, что было с ним связано, – и хорошее, и плохое, и то, что уместилось между этими двумя крайностями.

Она никак не могла собраться с мыслями. Сердце колотилось как бешеное. И все же, когда она снова заговорила, голос ее звучал спокойно.

– Я давно должна была позвонить вам. Но я боялась.

Азур по-прежнему молчал. Он всегда знал, что этот момент наступит, но никогда не готовился к нему.

– Какой сюрприз, – наконец произнес он, хотел добавить что-то еще, но передумал. – У вас все хорошо?

– Не совсем, – уклончиво ответила она.

Не рассказывать же ему о вооруженных налетчиках. О том, что ее телефон вот-вот сядет и разговор может внезапно прерваться, она тоже не хотела говорить. Из трубки донесся лай собаки.

– Спиноза? – спросила Пери.

– Спиноза умер, дорогая. Надеюсь, сейчас он в лучшем мире.

По щекам Пери текли слезы, но она старалась не всхлипывать.

– Я очень виновата перед вами, Азур. Я должна была тогда выступить перед комитетом.

– Не вините себя, – мягко сказал он. – Вы не могли тогда рассуждать здраво в вашем состоянии. К тому же вы были очень молоды.

– Я была достаточно взрослой!

– Что ж… Мне следовало проявить больше такта и деликатности.

От изумления у нее перехватило дыхание. Все эти годы она думала, что он ненавидит ее, но оказалось, это вовсе не так. В том, что случилось, он винил только себя.

Я прочла вашу последнюю книгу, хотелось ей сказать. Я прочла все книги и статьи, которые вы опубликовали за это время. Вы изменились. В вас стало больше скептицизма и… хладнокровия. Нежели вы утратили свое воодушевление, тот неугомонный дух, что некогда очаровывал студентов и завораживал всех ваших слушателей? Надеюсь, это не так.

Сверху донесся топот шагов. Резкие голоса. Чей-то короткий вскрик. Грохот выстрела. Глухой звук упавшего тела.

Пери еще крепче сжалась в комок, прерывисто дыша.

– Что там у вас происходит? – спросил Азур.

– Ничего, – ответила она.

– Где вы?

На одной шикарной вилле, куда только что ворвались грабители. Я сижу в шкафу, во рту у меня привкус страха и трюфельной конфеты с названием «Оксфорд». Нет, этого она не могла сказать.

– Знаете, что я подумал, когда впервые увидел вас, Пери? – произнес Азур. – Я подумал, эта девушка, сама того не подозревая, носит в себе три страсти, о которых писал Бертран Рассел: жажду любви, тягу к знаниям и мучительное сочувствие к страданиям человечества. – (Пери слушала, не произнося ни слова.) – Да, вы носили в себе все эти страсти, – продолжил он. – Вы так горячо желали любви. Так рьяно стремились к знаниям. И так пылко сочувствовали другим, что доходили до самоуничижения. Все это восхищало меня. И вместе с тем вызывало досаду. Вы напомнили мне женщину, которую я знал прежде.

– Вашу жену? – робко спросила она.

– Нет, милая. Другую женщину. Ее звали Нур. Я испугался, что причиню вам боль, так же как когда-то причинил боль ей. Правда в том, что я разрушаю жизнь всех женщин, которые подходят ко мне слишком близко.

– За исключением Ширин.

– Да, она оказалась неуязвимой. По крайней мере, я на это надеялся. Несмотря на свою молодость, она уже была закована в броню. Прирожденный воин. За нее можно было не опасаться. С ней не могло произойти ничего плохого.

– Вы хотели любви, свободной от чувства вины.

– Может быть, – согласился Азур. – Поверьте, не только у вас есть причина просить прощения у Бога.

На телефоне замигал индикатор заряда батареи.

– Вы бы не могли кое-что для меня сделать? – спросила Пери.

– Все, что в моих силах.

– Мне бы хотелось, чтобы мы провели еще один семинар. Прямо сейчас.

– Это как же? – рассмеялся Азур. – И чему он будет посвящен.

– Любви и прощению, – ответила Пери. – А еще знанию. Только на этот раз преподавателем буду я, договорились?

Настороженная пауза.

– Я вас слушаю, дорогая.

– Отлично. Итак, сегодняшнее занятие посвящено Ибн Араби и Ибн Рушду Аверроэсу. Когда они встретились в первый раз, Ибн Рушд уже был знаменитым философом, а Ибн Араби – всего лишь юным, полным надежд студентом. Они сразу почувствовали, что их многое сближает – любовь к книгам, страсть к учению, неприятие догматизма. Но было у них и важное различие.

– Какое же?

– Тот же вопрос, о котором спорят, сравнивая философии Востока и Запада, верно? Как приблизиться к пониманию самого себя и окружающего нас мира? Ибн Рушд отвечал на это предельно четко: истину можно познать, лишь опираясь на разум, логику и размышления обо всем сущем.

– А Ибн Араби?

– Он считал, что для постижения истины, то есть Бога, одного разума недостаточно, для этого необходимо некое мистическое озарение, или откровение, которое стоит выше интеллектуального знания. Долг каждого человеческого существа – накапливать мудрость, утверждал он. Но при этом признавал, что многие вещи недоступны нашему пониманию. Прежде чем каждый из них пошел своим путем, Ибн Рушд спросил Ибн Араби: «Разве не с помощью доводов рассудка мы снимаем покров с Истины?»

– И что же ответил Ибн Араби?

– И да и нет – вот что он ответил. Дух воспаряет над материей, а разум – над телом. Он считал, что всякий, кто жаждет познать Бога, стремится к недостижимой цели. И в то же время лишь тот, кто взыскует истины, превышающей его понимание, способен приблизиться к ней.

– Скажите, Пери, а почему вас так заинтересовала эта история?

– Потому что я всегда находилась между «да» и «нет». Верила и в то же время сомневалась. Нерешительная, бесхребетная, неуверенная в себе. Может, поэтому я и стала тем, кто я есть. Сомнение – вот мой главный враг. И я не знаю, как его побороть. – Она немного помолчала. – Помните, я рассказывала вам про Дитя Тумана? Вы сказали, что никогда прежде ни о чем подобном не слышали, если только это не галлюцинация. Другой ученый, скорее всего, поднял бы меня на смех, но вы этого не сделали. Вы всегда были открыты новому опыту. И это восхищало меня.

– Вы думаете, только вы одна пребываете в плену неопределенности? Это удел многих из нас.

«Из нас» – эхом отдалось в голове у Пери. Мы. Слово короткое, как вздох, и вместе с тем такое емкое.

– Я слишком сильно восхищалась вами, – прошептала она. – Теперь я это понимаю. Когда мы влюбляемся, то превращаем предмет нашей любви в божество, вот в чем опасность. Если нам не отвечают взаимностью, в наших душах пробуждается гнев, обида, даже ненависть… – Азур молчал, и Пери, переведя дух, продолжила: – Любовь ведь чем-то похожа на веру. Так же слепа, вы не находите? Сладчайшая из всех эйфорий. Мы чувствуем таинственную связь с тем, кто находится за рамками нашей собственной личности, такой понятной и знакомой. Но когда любовь – или вера – поглощает нас целиком, она превращается в догму, перестает развиваться. Сладость сменяется горечью. Мы начинаем страдать под властью божества, которое сами же и создали.

– Ну я-то уж точно меньше всего подхожу на роль божества, – возразил Азур.

– Не вы, – согласилась Пери. – Тот Азур, которого я сама для себя выдумала. Это он казался мне человеком, способным вывести меня из тупика. Учителем, посланным мне самой судьбой. Азур из моих фантазий.

Пери говорила и говорила. Голос ее обрел силу, глаза уже привыкли к темноте. Сжимая в забинтованной руке мерцающий телефон, она пыталась объяснить что-то очень важное человеку, сидящему на кухне своего оксфордского дома в компании свернувшегося у его ног пса. Ведь все могло быть по-другому: он в опасности, а она нет. Сегодня она была его учителем, а он учеником. Роли поменялись, как их ни назови. Жизнь имеет форму круга, и каждая его точка лежит на одинаковом расстоянии от центра, и не важно, как он называется – Бог или как-то еще.

Она услышала пронзительный вой сирен, он становился все громче. Уже через несколько минут все изменится – ждет ли ее новое начало или преждевременный финал. И когда телефон, последний раз пикнув, погас, она открыла дверь шкафа и вышла наружу.

Благодарности

Моя родина Турция, как река, ни твердая, ни постоянная. Во время написания романа эта река менялась так много раз, причем текла с головокружительной скоростью.

Сердечное спасибо двум очень дорогим мне людям: моему литературному агенту Джонни Геллеру и моему редактору Венеции Баттерфилд. Я благодарна за их поддержку и веру, за то, что они помогали мне преодолеть тревоги и панические атаки, а также за то, что в этом путешествии они были вместе со мной. Особая благодарность Дейзи Мейрик, Майри Фризен-Эсканделл, Кэтрин Чо, Анне Ридли, Эмме Браун, Изабель Уолл и Кейт Тейлор: прекрасные команды в «Curtis Brown» и «Penguin». Работать с вами – это настоящая радость.

Я должна выразить огромную, как транспортный поток в Стамбуле, благодарность Стивену Барберу, который читал и перечитывал эту книгу, предлагая мне очень ценные советы. Выражаю сердечную признательность Лорне Оуэн за ее ценные идеи и вклад. Истинное благословение для автора – работать с замечательной Донной Поппи. Огромное спасибо Найджелу Ньютону за его энтузиазм и товарищество.

Моя самая горячая благодарность моим детям Зельде и Захиру за то, что мирились с моей работой и терпели музыку, которую я слушаю, когда пишу. Я знаю, это слишком шумно.

Без сомнения, родина – это своего рода возлюбленный. Иногда он может быть раздражающим и сумасшедшим. Тем не менее я также узнала, что для писателей и поэтов, для которых не существует национальных границ и культурных барьеров, есть, по правде говоря, только одна родина – Творчество.

Примечания

1

Перевод А. Прокопьева. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Шах и мат (перс.).

3

Пресс для винограда (тур.).

4

За тебя! (тур.)

5

Душа моя (тур.).

6

Первая сура Корана.

7

Жизнь моя (тур.).

8

Оберег (тур.), представляющий собой небольшой диск из цветного литого стекла с точкой посередине, напоминающий глаз; в переводе с турецкого означает «сглаз от сглаза».

9

Старинный ударный инструмент, распространенный на Ближнем Востоке.

10

Покайся, покайся (тур.).

11

Святая вода из колодца в Мекке.

12

Бог, создатель, творец (старотур.).

13

Турецкий архитектор и инженер османского периода.

14

Омлет с овощами.

15

Перевод В. Луговского.

16

Перевод А. Сергеева.

17

Перевод Э. Соловковой.

18

Руми.

19

Майстер Экхарт.

20

Спиноза, если кто не знает.

21

Судьба.

22

Если пожелает Аллах (араб.).

23

Дитя мое (тур.).

24

Неокон – сокращение от «неоконсерватор».

Content

Элиф Шафак
Три дочери Евы

Часть первая

Сумочка

Немой поэт

Нож

Игрушка

Записная книжка

Фотография

Сад

Ходжа

Аквариум

За завтраком

Танго с Азраилом

Стихотворение

Соглашение

Тайная вечеря

Часть вторая

Университет

Карта мира

Тишина

Приятное времяпрепровождение

Бег трусцой

Рыбак

Черная икра

День рождения

Словарный запас

Ангел

Музыкальная шкатулка

Пояс девственности

Больница

Мусорщица

Пробежка в сумерках

Третий путь

Оптимизатор

Юная поросль

Этнический колорит

Часть третья

Щегол

Священная программа

Маркетинговая стратегия

Смертельный поцелуй

Чистая страница

Круг

Театр теней

Угнетенные

Толкователь снов

Накидка

Сообщение

Лимузин

Снегопад

Прорицатель

Часть четвертая

Семя свободомыслия

Новогодняя ночь

Ложь

Танец живота

Взрыв

Лицо другого

Чакры

Дом в Джерико

Пешка

Коридор

Бокал шерри

В отсутствие Бога

Метасеквойя

Платяной шкаф

Бесчестье

Три страсти

Благодарности

Примечания