Павел Басинский

Посмотрите на меня. Тайная история Лизы Дьяконовой

Бьется лебедь средь зыбей,

Коршун носится над ней;

Та бедняжка так и плещет,

Воду вкруг мутит и хлещет.

Тот уж когти распустил,

Клёв кровавый навострил.

А. С. Пушкин

Предисловие. Почему она была голой?

В августе 2004 года я бродил по центру столицы и зашел в книжный магазин “Москва” на Тверской. На стенде, где выложены мемуары и биографии, я увидел книгу: Елизавета Дьяконова. Дневник русской женщины. — М.: Захаров, 2004.

Меня привлекла фотография на обложке. В этой девушке было что-то от Мадонны и кающейся грешницы. Рассыпанные по плечам длинные волосы вызывали в памяти стихиры византийской монахини Кассии о блуднице, которые исполняются в православных церквях в Великий пост: “Отпусти мои грехи, как я распустила свои волосы”.

Но замечательнее всего был взгляд этой девушки. Когда мы говорим “декаданс”, то обычно понимаем под этим нечто изящное, утонченное. А декаданс — это упадок, болезнь. У Елизаветы Дьяконовой был больной взгляд. Очень тяжелый. И непреклонный. Было понятно, что эта девушка во всем пойдет до конца… Глядя на это фото, я сказал себе: “Вот портрет русского декадентства”.

Книгу я прочитал быстро, как говорят в таких случаях, запоем. Есть великие женские дневники. Например, дневник жены Л. Н. Толстого Софьи Андреевны. Есть женские дневники, без которых нельзя представить определенную эпоху, — дневник Елены Штакеншнейдер, этой удивительной горбуньи, умницы, хозяйки литературного салона XIX века. Бывают женские дневники — как драгоценные камни. Они нуждаются в оправе, и она для них создается. Таков дневник художницы Марии Башкирцевой. Вокруг него сразу после его появления в печати стала возникать “атмосфера”. Марина Цветаева посвятила Башкирцевой свою первую книгу стихов. Иван Бунин, возможно, использовал ее образ при написании рассказа “Легкое дыхание”. Этот дневник заворожил художественную богему рубежа веков, стал одним из главных событий Серебряного века.

Есть женские дневники, после прочтения которых болеешь, а потом по-другому смотришь на жизнь, — “Блокадный дневник” Ольги Берггольц. А бывают женские дневники, злые к эпохе и людям, но точные в каких-то оценках, на которые не решился бы ни один мужчина, — дневник Зинаиды Гиппиус.

В любом случае женские дневники — это особого рода литература. Они сильно отличаются от дневников, написанных мужчинами. Женский дневник — это всегда куда более индивидуальный “случай”, нежели мужской дневник. Возможно, это происходит потому, что женский дневник отличается двойной рефлексией. Автор дневника по определению мужчина, так же, как сам дневник — мужского рода. Другое дело — записки. Они кокетливо прячут свой женский род во множественном числе. Дневник — серьезен и благороден. Записки — болтливы и необязательны. Записки — личное дело, а с дневником возникают определенные “отношения”. Дневник — это “друг”, “спутник”, на худой конец — “приятель”. Но не “подруга” и не “приятельница”. Это — “он”, с кем делишься самым сокровенным. Самыми сильными, глубокими переживаниями.

О том, почему женщине это делать труднее, можно долго говорить, но нельзя рассуждать об этом вообще. Вообще можно предъявлять общие требования — объективности, достоверности и т. п. Но, поверьте, эти требования совершенно бессмысленны в отношении дневников — неважно, женских или мужских. Дневник не про это.

Да, конечно, дневник может служить свидетельством об эпохе и людях, но считать его настоящим документом эпохи может только наивный читатель. Скажу даже, что чем более достоверным и убедительным вам покажется такой “документ”, тем с большим подозрением нужно к нему относиться. И наоборот: самые правдивые дневники — те, что при первом чтении вызывают оторопь и сопротивление: нет, так не бывает! это неправда! Если вы сразу поверили тому, что написано в дневнике, не сомневайтесь: вас обманули.

Дневник Елизаветы Дьяконовой я перечитывал много раз: и в сокращенном “захаровском” варианте, и в полном издании В. М. Саблина 1912 года, которое сделал брат Елизаветы Александр Дьяконов, писатель и актер со сценическим псевдонимом Ставрогин. Я не понимал, что со мной происходит, но в течение 12 лет я постоянно возвращался к этому дневнику. Это было какой-то манией, болезнью. Тогда я стал рассказывать историю жизни Дьяконовой знакомым. И убедился, что в сухом пересказе содержимое дневника им представляется не слишком интересным, в то время как мне оно казалось захватывающим, почти детективным!

Елизавета Александровна Дьяконова родилась 15 августа 1874 года в Не́рехте Костромской губернии в небогатой купеческой семье. Лиза была старшей. После появления пятого ребенка семья лишилась отца. Вдова, мать семейства, вынуждена была продать дело покойного мужа и переехать в Ярославль к своим родственникам. Лиза училась при Сиротском доме в одной из лучших в Ярославле женских гимназий. Кроме того, ее обучали гувернантки и домашние учителя, благодаря чему она прекрасно знала французский язык и познакомилась с литературой, скажем так, не вполне отвечающей ее возрасту и нравам провинциального купечества. Мечтая о продолжении образования, Елизавета вопреки воле матери поступила на Высшие женские Бестужевские курсы в Санкт-Петербурге, закончила их и отправилась в Париж. Два года она проучилась на юридическом факультете Сорбонны. В это время она безнадежно влюбилась в своего психиатра, который лечил ее от мучивших головных болей и быстрой утомляемости. Это было то ли результатом ее чрезмерного умственного и нервного напряжения, то ли последствием “греховной болезни”, возможно, наследственного сифилиса, доставшегося ей от покойного отца. Однако, несмотря на постоянные недомогания, девушка строила большие планы на будущее. Она хотела стать писательницей и активисткой женского движения, которое уже зародилось в России по примеру Англии и Франции. Но судьба сыграла с ней злую шутку. Летом 1902 года, в возрасте 27 лет, Дьяконова поехала на каникулы в Россию, собираясь в “милой Нерехте”, в тишине, подготовиться к экзаменам за второй курс. По дороге она завернула в Тироль, где в это время отдыхали ее родная тетка Евпраксия Оловянишникова, богатая вдова знаменитого ярославского купца, ее дочь и муж дочери, еще не известный поэт Юргис Балтрушайтис. Здесь, в австрийском Тироле, в окрестностях неописуемой красоты озера Ахензее, случилось несчастье. Лиза одна пошла в горы в ненастную погоду и не вернулась. Ее безуспешно искали целый месяц, уже понимая, что найдут мертвое тело, но и его не могли найти и терялись в догадках. Наконец, тело девушки обнаружил случайный пастух на уступе водопада, причем рядом с гостиницей, из которой Дьяконова ушла в горы.

И здесь — внимание! Тело было совершенно голым, а одежда лежала невдалеке аккуратно связанным узлом. Это последнее обстоятельство всех поразило даже больше, чем само исчезновение Елизаветы и ее гибель.

Чего не случается в горах с неопытными людьми… Возможно, это был несчастный случай. Может быть, она покончила с собой из-за неразделенной любви или своей болезни. Но почему она была голой? Предположить, что она решила искупаться, нельзя. По достоверным данным, в горах в это время выпал снег, и температура была не выше +1°.

И вот, передавая знакомым историю Дьяконовой, я обратил внимание на то, что рассказывать ее необходимо с конца. И даже не с момента гибели девушки в горах, а со случайного нахождения ее тела. Но это, как вы понимаете, не отражено в дневнике, который был обретен после ее смерти и впервые опубликован братом в 1904 году в журнале “Всемирный вестник”. Если между дневником и гибелью есть какая-то связь (в конце дневника Дьяконова обещает покончить с собой), то загадочные обстоятельства нахождения ее тела уж никак не связаны с дневником. Между тем именно они волнуют больше всего. Картина голой мертвой девушки на краю горного водопада вызывает гораздо больше вопросов, нежели любые подробности ее жизни, отраженные в дневнике.

“Почему она была голой?” — этот вопрос задавали мне все. Никто не спрашивал: почему Дьяконова так рвалась на Бестужевские курсы? Почему ее мать была против этого? Зачем поехала учиться в Париж? Как ее угораздило влюбиться в своего психиатра? Зачем пошла в горы одна? Не покончила ли с собой?

Почему она была голой?!

Дело в том, что все происходившее с ней до этого момента не просто объяснимо, но и в известной степени типично. Ничего удивительного, что провинциальная русская девушка конца XIX столетия мечтала об образовании. И, разумеется, девушке было трудно. Ее не понимали родственники, потому что она была девушкой и, по их представлениям, прежде всего невестой. Да, она смогла “выломиться” из своей среды, как говорили тогда. И даже поступила в Парижский университет. Еще и на юриста, что было в то время большой смелости шагом, даже для Франции.

Влюбилась в лечащего психиатра — ну, это уж совсем не удивительно. Скорее было бы странно, если бы она в него не влюбилась. В 26 лет, не имея ни мужа, ни жениха. С проблемной психикой. Как ей было не влюбиться в того, кто внимательно выслушивал ее жалобы и все же как-то ей помогал?

Пошла в горы одна, в плохую погоду. Хотя родня отговаривала. И тут все понятно. Скорее было бы странно, если бы ее уговорили. Ее родная мать не смогла уговорить не ехать в Петербург. А тут какие-то горы. И чтобы она их послушалась?

Несчастный случай в горах — частое явление. Был туман, заблудилась, упала с обрыва, пусть и невысокого, сломала ноги, болевой шок, разрыв сердца, смерть…

Страдала от безответной любви, не выдержала и покончила с собой, прыгнула с обрыва…

Почему она была голой?!

Сегодня мне становится даже смешно, что я столько лет не решался признаться самому себе в простой вещи. Именно вот этот, последний, поступок Лизы Дьяконовой и был главным в ее жизни. Все остальное было, разумеется, важным, серьезным и очень значительным с точки зрения изучения данной эпохи и конкретно — судьбы этой сложной девушки. Так и писала о дневнике Лизы русская критика, когда он вышел и вызвал целый шквал статей. Но ни один из этих критиков, даже умнейший Василий Васильевич Розанов, не решился задать один убийственный вопрос. Что было бы, если бы Дьяконова не погибла в Тироле, благополучно доехала до России и попыталась сама опубликовать свой дневник?

Что, если бы “Дневник русской женщины” (как она сама еще робко и не окончательно называет парижскую часть своей рукописи) был принесен в редакцию “Всемирного вестника” не братом русской девушки, погибшей в горах Тироля и найденной совершенно голой на краю уступа водопада, а самой студенткой Сорбонны Елизаветой Дьяконовой? Да, возможно, его бы и опубликовали. Но заметили бы?

Но представим себе и другой вариант. Пусть бы она и погибла и даже покончила с собой. Это было частое явление в те годы, когда девушки кончали с собой не только из-за несчастной личной жизни, но и как бы в знак протеста против своего бесправия в обществе. После “Бедной Лизы” Карамзина и Катерины в “Грозе” Островского женская эмансипация в России проделала большой путь, в том числе в суицидальном плане. От времени до времени в газетах появлялись статьи о купеческих дочках, насильно выданных замуж и наложивших на себя руки сразу же после венца. Что нового сказала бы Лиза своим самоубийством?

Возможно, поэтому брат покойной, поначалу склонявшийся к версии самоубийства сестры, в предисловиях к отдельным изданиям дневника методично доказывал, что это был не суицид, а именно несчастный случай.

Да, если бы она покончила с собой, это была бы более чем странная история… Разделась, связала все вещи в узел и прыгнула ногами вниз с небольшой высоты…

Согласно полицейским протоколам и результатам вскрытия, на теле не было обнаружено никаких механических повреждений, кроме переломов ног в области голеностопа. Если Лиза не умерла немедленно от болевого шока, она должна была мучиться долго и ужасно! К счастью (если можно так говорить о смерти), она едва ли не умерла сразу, потому что в противном случае нечеловеческие вопли Лизы услышали бы из гостиницы.

Брат Дьяконовой приложил немало стараний, чтобы посмертная слава сестры не была связана ни с самоубийством, ни с сумасшествием. Для полного издания ее дневника он написал обширную статью “Смерть Е. А. Дьяконовой”, где выдвинул свою версию события. Лиза, заблудившись в горах, решила вернуться обратно кратчайшим путем по руслу ручья, который, как она знала, приведет к гостинице. Но ручей в конце склона обрывался уступами водопадов. Желая проделать этот крутой путь, девушка разделась до нижнего белья, чтобы не путаться в длинных полах женского платья, а всю одежду связала в узел и несла с собой.

Версия Дьяконова, на первый взгляд, выглядит весьма убедительной. Наконец, кому, как не ему, было знать характер своей родной сестры? Но все его соображения вступают в противоречие с одним обстоятельством: в горах было очень холодно. Чуть выше или ниже 0 °. И еще — выпал снег.

Согласно полицейскому протоколу, в узле был найден башмак Лизы с правой ноги (“ботинка из черной кожи”). Вторая “ботинка” лежала в метре от узла и, скорее всего, выпала из него. Итак, по версии брата, Лиза спокойно разделась и разулась и босой и раздетой (полуодетой) отправилась в путь. Во-первых, она закоченела бы от холода, еще не связав свой узел. Во-вторых, по пути изранила бы ноги в кровь. Но можно предположить, как это и делает брат, что Лиза просто решила перейти ручей в одном месте в надежде, что на другой стороне тропа не будет такой крутой. И там собиралась одеться, обуться и продолжить спуск. В таком случае можно подивиться ее спокойствию и бережливости! Да, но почему ее нашли совершенно голой? Так сказано в полицейском протоколе: “совершенно голое тело”.

Но я не буду оспаривать версию брата. В конце концов, у него больше прав именно так, а не иначе трактовать поведение сестры в исключительной ситуации. Возможно, было так, как он пишет. Возможно, были правы те, кто первыми увидели тело и решили, что она “на обратном пути хотела выкупаться в одном из водоемов, но в воде умерла от разрыва сердца”. Возможно, правы и те, кто после вскрытия тела и обнаружения переломов решили, что она “прыгнула в ручей в возбужденном состоянии духа”. То есть в припадке сумасшествия.

Это не имеет принципиального значения. Это вопросы, на которые мы никогда не найдем ответов. И это — не та история, распутать которую можно в детективном ключе. Однажды я понял, почему так долго и маниакально перечитывал дневник Елизаветы Дьяконовой. Разгадка последнего и самого загадочного поступка ее жизни спрятана в нем. И там же — ответ на главный вопрос.

P. S. Все цитируемые в книге документы подлинные и взяты мною из “Архива Дьяконовой Елизаветы Александровны”, бережно собранного ее братом. Все, что я могу сделать для его памяти, это принести ему сердечную благодарность за этот бесценный архив, который больше полувека пролежал в рукописном отделе РГБ и, к сожалению, так и не нашел настоящего исследователя.

Часть первая. Гадкий утенок

Дневничок

Лизанька Дьяконова начинает вести дневник в 11 лет. Само по себе это неудивительно. Бывает, что начинают писать дневники и раньше. Удивительно другое. В течение полугода дневник Дьяконовой из сентиментальных записок провинциальной девочки превращается в Дневник в самом серьезном значении этого слова. Это уже не наивные записки, а результат ума холодных наблюдений и сердца горестных замет.

При этом трудно, почти невозможно найти границу между дневничком 11–12-летней Лизаньки и дневником Елизаветы. Нет, это не две разных девушки. Но как будто два разных человека. А как происходит это превращение, понять сложно.

Первая запись в дневнике, то есть еще дневничке, мила, наивна и так далее. Она относится к маю 1886 года и имеет название “Мой маленький дневник”.

Нерехта, 31 мая. О, Боже мой! Что за день был сегодня! Этот день для меня важный, потому что я получила хороший аттестат — плод моих трудов за два года. Мне всего только одиннадцать лет, я поступила во второй класс Мариинской женской прогимназии. Итак, сегодня, в субботу, должна была решиться судьба 16 человек! Немногие из этого числа остались, всего пять-шесть, остальные вышли. После раздачи наград и аттестатов наступило время расстаться. Я живо помню, как мы собрались в умывальной, и все заплакали. Только учителя и начальница смотрели на это расставанье равнодушно, а некоторые из публики насмехались над нами. Я была подругой Мани, и, прощаясь, мы так разрыдались, что, кажется, только каменный человек равнодушно смотрел бы на эту картину. Не такие мы девочки, чтобы не плакать о подругах, как думают учителя! Да, много слез было пролито, много было обниманий и целований! “Никогда я тебя не забуду, пиши, ради Бога, чаще”, — слышалось сквозь слезы и рыдания Мани. Классные дамы чуть не плакали, глядя на нас. Милые подруги, все мы друг друга любим, но, может быть, никогда не увидимся!

За этим морем девичьих слез не сразу понимаешь: а что, собственно, происходит? Происходит то, что 10 из 16 учениц женской прогимназии по окончании 4-го класса неполной средней школы получают аттестаты. Среди них — 11-летняя Лиза. Но почему она горестно расстается со своей подругой Маней? Почему они обещают писать друг другу письма? Нерехта Костромской губернии — город небольшой. В 1886 году численность его населения составляла менее 3000 человек. Значит, Лиза из Нерехты уезжает? Но куда? “Мама говорит, что меня отдадут учиться в Сиротский дом[1] в Ярославле. Там живет моя бабушка, мне будет хорошо”.

Здесь нужно сказать несколько слов о среднем женском образовании в России до революции. Лиза была, если можно так выразиться, “продуктом” грандиозной реформы среднего образования в России, которая началась в конце 50-х годов XIX века, в начале царствования Александра II. Тогда по всей стране возникали первые всесословные женские средние школы: гимназии (полное среднее образование) и прогимназии (неполное среднее образование).

Раньше девочки могли получить среднее образование только в так называемых Институтах благородных девиц (“Закрытые женские институты Ведомства учреждений императрицы Марии”), созданных по типу знаменитого Смольного института — первого в России женского учебного заведения, основанного Екатериной II в 1764 году.

К середине 50-х годов было уже 25 таких институтов, в них учились около четырех тысяч девочек, при этом в шести петербургских и трех московских институтах было почти три тысячи воспитанниц, а в остальных, находившихся в губернских городах, — менее полутора тысяч. Целью образования, записанной в “Положении” об институтах, было воспитание “добрых жен и полезных матерей семейств”.

В институтах учились девочки из привилегированных слоев общества, из семей дворян и чиновников, причем в основном за казенный счет. Ведомство учреждений императрицы Марии (супруги Павла I), или Четвертое Ведомство Собственной Его Императорского Величества канцелярии, заведовавшее сиротскими и воспитательными домами, домами призрения слепых и глухонемых, а также больницами, щедро финансировалось из казны. Другими источниками бюджета были филантропические взносы, доход от продажи игральных карт, увеселительных заведений.

Для девочек из прочих сословий при Смольном институте в 1765 году было открыто Училище для мещанских девиц (в 1842 году названо Александровским в честь наследника престола). Здесь обучались дочери мещан и купцов, заслуженных солдат, унтер-офицеров и придворных работников. Первый прием составлял 61 человек, позже здесь учились около 200 воспитанниц. Это было единственное в России среднее учебное заведение для девочек из “городских сословий”. Со временем сюда начали принимать и дочерей обедневших дворян. Здесь преподавали Закон Божий, рукоделие, русский язык, а также французский и немецкий языки. Большинство учениц были сиротами и полусиротами или дочерями инвалидов. Выпускницы училища оставались прислугой при дворе, многие из них благодаря знанию языков шли работать гувернантками.

С конца 50-х годов, когда инспектором училища был назначен выдающийся педагог К. Д. Ушинский, обучение приобрело профессионально-педагогическую ориентацию, и выпускницы училища становились первыми в России женщинами-учителями в открывавшихся по всей стране гимназиях и прогимназиях.

В гимназиях могли учиться девочки из всех слоев общества[2]. Но это только формально… Для подавляющего по численности крестьянского сословия такое обучение было недоступно. Да и не нужно было обычной крестьянской девочке это обучение. Ее ведь готовили к другой доле: замужеству, рождению детей, тяжелой домашней и сельскохозяйственной работе.

В гимназии и прогимназии широко пошли девочки из семей среднего класса (“городских сословий”) — мещанки и купчихи. И к концу XIX века их количество в гимназиях почти равнялось количеству учениц из дворянских и чиновничьих семей, а в прогимназиях уже к середине XIX века превосходило их в четыре раза и было подавляющим — почти 70 %. Купеческая дочь тоже готовилась к замужеству. Но образование ей не помешало бы. Она и жениху своему должна была “соответствовать”, и детей воспитывать в “благородном” вкусе. Вспомним требование одного из “женихов” купеческой дочери Агафьи Тихоновны в “Женитьбе” Гоголя. Ему непременно требовалось, чтобы его супруга “понимала по-французски”.

Купеческий сын вряд ли женился бы на бедной дворяночке. Но купеческая дочь вполне могла выйти замуж за обедневшего дворянина, тем самым повышая социальный статус своего потомства. Это сплошь и рядом происходило во второй половине XIX века, когда дворянское сословие начинало беднеть и деградировать. В уже поздних записках Дьяконовой читаем такое откровение:

Всеми силами души я ненавижу крепостное право! (1899-й год, его отменили без малого сорок лет назад!. — П. Б.) Ненавижу и дворянское сословие, умевшее только жить даровым трудом! Оно распадается теперь, чинное, праздное, и разоряется, несмотря ни на какие поддержки. С злобной радостью слежу я за этим историческим возмездием! Я принадлежу к тому классу, который издавна, от дедов, унаследовал пренебрежение к дворянскому сословию; встарь — купцом помыкали, а теперь пошли на поклон… Помню рассказы, слышанные в детстве, — о любви дворян к богатым купеческим невестам, и глубокое пренебрежение к тунеядству этих бар всосалось в мою кровь.

Очень сильное высказывание! Даже более сильное, чем “Возмездие” Блока. Здесь не интеллигентское раскаяние, а сословная ярость! Целый клубок непрощенных обид!

Но что могла понимать в этом бедная Лиза, когда рыдала на плече своей подружки Мани, потому что мамочка посылала ее в женскую гимназию в Ярославль? “Бедная” — в этом случае не карамзинский образ. Лиза действительно была бедная. В буквальном, материальном смысле.

Она начинала писать дневник вполне простодушно, как сделала бы любая девочка в ее возрасте. Ну, наверное, не любая. Более серьезная, что ли… Даже более ответственная к слову.

15 августа. Долго, очень долго я не говорила с тобой, мой миленький дневник. Целых 2 ½ месяца. Такое время для меня очень долгое, а между тем я не могла писать, потому что боялась, чтобы не увидала мама или гувернантка. Если они увидят, то будет плохо. Ведь я пишу скверно, будут смеяться.

15 августа — день рождения Лизы. Ей исполнилось 12 лет. Именно 15 августа она дает себе обет вести дневник “аккуратно каждый день или каждую неделю”. Ведь, пишет она, “самое название дневника происходит от слова «ежедневно», а я разве каждый день пишу?”

Уже на следующий день мамочка увозит ее в Ярославль.

“Как бы не забыть сделать себе для дневника новую тетрадь и очинить карандаш…”

Как видите, все очень серьезно! Но гораздо более серьезные события происходили в доме.

Умирал отец Лизы…

Проклятие Дьяконовых

В архиве Дьяконовой находится важный документ, написанный братьями Елизаветы Александром и Владимиром Дьяконовыми в 1937 году. Это очерк о роде купцов Дьяконовых.

Род купцов Дьяконовых из Нерехты, по сохранившейся родословной, корнями своими уходит в XVII век. Из поколения в поколение Дьяконовы занимались ручной выделкой крестьянского холста, каток его “в три стены”, в 30 аршин длиной, назывался новиной[3], ею и торговали у себя в Костромской губернии. Затем открыто было небольшое ткацкое заведение, холстом и новиной стали торговать со склада в Москве и по большим ярмаркам — у Макария в Нижнем Новгороде[4], на Успенской в Харькове[5], на Сборной в Симбирске[6]. Прадед Елизаветы Александровны, Борис Иванович Дьяконов, был именитым купцом и в 1858 году был возведен в потомственное почетное гражданство. Его родной брат, Александр Иванович Дьяконов, будучи многодетным, выстроил себе большой каменный дом, лучший в Нерехте. Его сын Иван Александрович, дед Елизаветы Александровны, кроме торговли, занимался делами благотворения, был в почете и считался первым лицом в небольшом уездном городе, каким была Нерехта, застрявшая между двумя местными центрами — Костромой и Ярославлем. Иван Александрович Дьяконов для своего времени был человеком весьма грамотным, понимал пользу и необходимость образования и единственного сына своего Александра Ивановича Дьяконова, отца Елизаветы Александровны, отправил учиться в Москву. Александр Иванович окончил Московскую практическую академию коммерческих наук, знал английский язык, свободно говорил и писал по-французски. Перед ним стояла задача — расширить дело отцов, что он и выполнил, открыв в Нерехте фабрику, оборудование для которой сам заказал и привез из Англии. В 1873 году Александр Иванович Дьяконов женился на красавице Александре Егоровне Горошковой, дочери ярославского купца средней руки. Дом молодых Дьяконовых — полная чаша. Они живут богато, фабрика приносит доход, торговые связи расширяются. Успехам в коммерческих делах сопутствует счастье семейное — вслед за первенцем Елизаветой идут другие дети. Так проходит несколько лет.

И вдруг все рушится. Александр Иванович тяжело заболевает, его везут в Москву, показывают лучшим врачам, не жалеют средств, чтобы его спасти. Болезнь временно ослабевает, но не выпускает из своих когтей жертву. Проходит три-четыре страшных года, и Александр Иванович Дьяконов в 1887 году умирает…

Так написано в очерке братьев Дьяконовых.

И здесь возникает ряд вопросов. Братья не называют болезни отца, но известно, что он умер от “прогрессивного паралича”[7]. Эта фигура умолчания заставляет поверить в то, о чем писала в дневнике Елизавета. Ее отец до свадьбы был болен венерической болезнью, которую получил от связи с “красивой работницей на фабрике”. Лиза считала, что и ее собственная болезнь, которая открылась еще в гимназии, была “отраженным заболеванием”. То есть наследственным сифилисом.

Лиза была первенцем. После нее родились еще две дочери и два сына: Надежда, Валентина, Владимир и Александр. Все девочки были погодками, как и сыновья. То есть Александра Егоровна рожала супругу детей почти каждый год. Но болезнь отца стала проклятием для одной старшей дочери.

Конечно, можно было бы не ставить эти вопросы, потому что в любом случае болезнь отца была трагическим событием для семьи. И какая нам разница, от чего он умер? Однако тема расплаты за грехи отцов станет одним из лейтмотивов дневника Дьяконовой, своего рода idée fixe этой девушки. А своего отца она очень любила! Каждый год она отмечала в дневнике годовщину его смерти. И при этом считала, что он наградил ее болезнью, которая сводила ее с ума и, возможно, стала причиной ее гибели.

С возрастом Лиза узнала от родных, что ее отец вел невоздержанный образ жизни, и красивая работница на фабрике была не единственным его увлечением. Но в 12 лет она об этом не знала. Поступив летом 1886 года в ярославскую женскую гимназию, Рождество и Новый год Лиза отмечала в Нерехте. Но это были какие-то странные праздники…

Нерехта, 4 января. Новый год. Мы его не встречали. Скоро мы уезжаем жить из Нерехты в Ярославль. Папа очень болен.

Отец на смертном одре, а в доме чехарда. Сборы всей семьи к переезду в Ярославль. “Все эти святки вместо того, чтобы веселиться, наблюдаешь вокруг себя недовольных сестер, братьев, укладку вещей, прислугу вечно занятую. Теперь все чаще и чаще приходится видеть, как пустеют комнаты”.

10 января отца “отсоборовали”. Лиза стояла возле него со свечой. 11-летняя Надя к папеньке войти побоялась, рыдала в соседней комнате. Это вызвало у Лизы негодование. “Что за нервы некстати. Уж лучше бы молилась”.

Отец умер 12 января. Но в дневнике Лизы от 12 января 1887 года нет ни слова об этом. Там описывается все та же ужасная суета, связанная с переездом в Ярославль.

Драки, ссоры, слезы… Ну, теперь можно ли сказать, что я прожила весело? Ни в каком случае. Все дни, исключая счастливых часов, которые я была с мамой и в дружбе с сестрами и братьями, — были какой-то передрягой, мучительной и бестолковой!

Все смешалось в доме Дьяконовых… Рождество, святки, Новый год, смерть отца, переезд в Ярославль… И, хотя мы видим все это глазами, в сущности, еще ребенка, нетрудно понять, что в доме царила разруха. Не только среди вещей… На глазах бедной Лизы рушилось “дело Дьяконовых”.

“Большое торговое дело остается без руководства, — продолжают свой очерк братья. — Вдова Александра Егоровна Дьяконова ликвидирует фабрику и со всей семьей переезжает в Ярославль, поближе к своей родне, старушке-матери Ираиде Константиновне Горошковой”.

На самом деле смерть отца уже ничего не решала. Возможно, ее даже ждали и заранее готовились к переезду. “За несколько лет до смерти, — пишут братья, — Александр Иванович Дьяконов пригласил к себе в компаньоны своего дядю Алексея Александровича Дьяконова. Компаньон оказался недобросовестным. Воспользовавшись болезнью племянника, он запустил дело и выдал несколько крупных векселей от имени фирмы. Когда умер Александр Иванович Дьяконов, дело фабрики оказалось в столь тяжелом положении, что вдова владельца фирмы Александра Егоровна Дьяконова не решилась взять в свои руки ведение дела и ликвидировала фирму, понеся при этом большие убытки”.

Сегодня, рассматривая фотографии Александра и Александры Дьяконовых в молодости, сохранившиеся в архиве их дочери, испытываешь сложные чувства. Оба — красавцы, под стать друг другу! Завидная пара! Сколько огня и смелости в их глазах! Как они одеты! Как уверенно позируют фотографу! И это тоже “продукт” долгого развития русского купечества — после дворянства и духовенства “третьего сословия”.

Кастовая система общества, разработанная еще в древней Индии, по сути, ведь была везде. Кшатрии (владетельные воины, те же дворяне в России), брахманы (священство, духовенство) и “третья каста” — вайшьи (торговцы, купцы). Ну и, конечно, шудры — те, кто работает своими руками.

К концу XIX века в России “третья каста” выходила на первые позиции. Если не богачи, “миллионщики”, то уж точно не бедные, потому что бедный купец — это нонсенс! Разорялось дворянство, несмотря на все свои привилегии. Беднело духовенство, притесняемое государством со времен Петра I. Но не купцы! Их деды и прадеды начинали свое “дело” в поте лица. Кровью и мозолями “выламывались” они из крестьян, благодаря природной смекалке развивали “дело”, ставили на широкую ногу, строили себе лучшие дома и становились главными людьми в малых и больших городах огромной империи.

Но была в этой истории какая-то роковая закономерность, подмеченная Максимом Горьким. Почему-то в третьем поколении во многих купеческих династиях происходил генетический сбой. Грандиозное “дело” вдруг кончалось крахом по совершенно иррациональной причине. Как сказали бы сегодня, причина катастрофы — “человеческий фактор”.

Не дети, а внуки вдруг предавали “дело” своих предков. Они уходили в монастыри, в революцию, в радикальное искусство, начинали барствовать, сходили с ума, кончали с собой. Эти истории Горький описал в “Фоме Гордееве”, в “Деле Артамоновых”, в “Жизни Клима Самгина”, в пьесе “Егор Булычев и другие”. Нельзя сказать, что они носили “системный” характер и что русское купечество было обречено, даже если бы не случилось пролетарской революции. Но в реальной истории причины и следствия никогда нельзя разграничить. Была своя причина в декадентстве, которое поразило русское купечество накануне революции.

Была причина…

Вот Дьяконовы… С XVII века они развивали “дело”. Сначала своими руками ткали грубые, некрашеные крестьянские холсты и продавали их по деревням. Потом стали торговать в Москве, на крупных российских ярмарках. Но для устройства этого “дела” на европейский манер им не хватало образования. Дед Елизаветы Дьяконовой посылает сына учиться в Москву.

Московское Императорское коммерческое училище было создано в 1804 году. Русское купечество вложило в это заведение большие деньги. Только на его содержание выделялось 15 тысяч рублей в год из средств Купеческого общества. 150 тысяч было потрачено на перестройку дома бывшего губернатора П. Д. Еропкина, 100 тысяч пожертвовали московские купцы Куманины на библиотеку и учебные кабинеты. Телесные наказания в училище были запрещены, как в Царскосельском лицее, где учился Пушкин. Это были не краткосрочные курсы бухгалтерского образования, а полноценная средняя школа, где учились восемь лет с десятилетнего возраста. В родную семью воспитанник возвращался совершеннолетним молодым человеком. Он получал звания кандидата коммерции и личного почетного гражданина.

Изучались: Закон Божий, русский, английский, французский, немецкий языки, история, география, общая и коммерческая статистика, алгебра, геометрия, физика, химия, естественная история, технология, бухгалтерия, товароведение, правоведение, чистописание, рисование и танцы.

С особенным усердием преподавались иностранные языки. Среди 87 надзирателей и воспитателей, бывших в училище в 1804–1904 годах, только у шести были русские фамилии.

Пансион (Александр Дьяконов из Нерехты был пансионером, а не приходящим учеником) стоил 400 рублей в год. Таким образом, в образование сына его отец вложил чуть менее трех с половиной тысяч рублей.

Зачем?

Что стало результатом этих усилий отца, купечества, государства? Мы не знаем, за что Лиза так любила отца, которого потеряла в 12-летнем возрасте. Она почти ничего не пишет об этом. Но больше всего на свете девушка ненавидела насилие и деспотизм, которые она связывала с образом своей матери. Поэтому можно смело предположить, что отец Лизы отличался нравом веселым, ненавязчивым и легкомысленным. И это было результатом не семейного, а столичного воспитания. Во всяком случае, именно так думала Лиза. Она пишет в дневнике, что “отец подпал под влияние европейской цивилизации, но, как русские петровских времен, усвоил от нее более дурного, чем хорошего. Наряду с образованием в столице он узнал, несомненно, и столичный разврат, а там — пошло, и пошло… До женитьбы”.

Она подчеркивает: до женитьбы. Только поправить уже ничего было нельзя… “Влияние европейской цивилизации” стало причиной его смертельной болезни.

Отец часто являлся ей во снах, “такой ласковый, добрый, так что жаль сна бывает (жаль проснуться. — П. Б.)”.

Но не раз вспоминала она и ужас, который испытала маленькой девочкой. Бабушка заставила внучку в темноте посмотреть на мертвого отца. “«Лиза, поди, посмотри папу-то», — шепотом зовет бабушка поздно вечером. Я вошла в комнату и увидела… Нельзя больше продолжать: надо Евангелие прочесть…”

Все это более поздние записи, но их так много! Отец в последние годы жизни нередко находился в невменяемом и буйном состоянии и был источником страха для детей. Лиза, в общем, не винила его, считая, что он сам стал жертвой своей легкомысленности. “Несчастный! Нет у меня в сердце негодования против тебя. Ведь он «не ведал, что творил»”.

Но и отделаться от обиды, что она сама стала жертвой жертвы этого легкомыслия, девушка тоже не могла. Ей-то за что?! Отец, по крайней мере, получил свое удовольствие!

И вот в возрасте 17–18 лет Лиза Дьяконова приходит к двум объяснениям этого случая. Первое — по-своему красивое и символическое.

В нашем роду сохранилась вот какая легенда. Это было очень давно. Один из прадедов как-то много задолжал и не хотел расплачиваться с кредиторами. А в старину векселей не давали, верили на слово. Вот он и придумал, чтобы не платить, отречься от своих долгов, показать под присягой, что у него их никогда не было. А так как все нерехтяне знали, что он много должен, то удивлялись, как он решается дать ложную присягу. И священники это знали, но думали, что он все-таки опомнится, ведь присягой не шутят.

Повели его присягать на гору, за Нерехту, в присутствии массы народа. Он, не смущаясь, стал присягать, но в эту минуту над его головою разверзлось небо, и среди молнии голос произнес: “Анафема, анафема!..” С тех пор, говорят, род был проклят, а потому его теперь и преследуют несчастья.

Я горько плакала, впервые услышав этот рассказ, но и теперь отчасти верю ему. Такие легенды помимо ужаса имеют тайную прелесть: есть что-то действительно увлекающее и страшное в них. Грозный фатум обращается в Божие предопределение, и вера в судьбу как бы оправдывается указанием свыше.

Но рано узнала она и о другой причине своего проклятия. Не по годам развитая ярославская гимназистка объяснила Лизаньке значение слов “изнасиловать”, “проституция” и “дом терпимости”. “Так вот в чем состоит любовь, так воспеваемая поэтами! — с ужасом пишет она в дневнике. — Ведь после того, что я узнала, любовь — самое низкое чувство, если так его понимают… Неужели Бог так устроил мир, что иначе не может продолжаться род человеческий?.. У меня теперь точно глаза открылись. Бог все премудро устроил, но из этого люди сумели сделать величайший, безобразнейший из грехов. Он справедливо наказывает таких людей страшными болезнями, и болезней этих не надо лечить, это наказание…”

«Крейцерова соната»

Это написано в мае 1891 года. В этот же год появилась “Крейцерова соната” Толстого. Запрещенная цензурой, она ходила в списках. “Тетрадку” с переписанной от руки повестью дал Лизе прочитать один знакомый, которого она шифрует под буквами П. П.

Неужели это не сон, и “Крейцерова соната” в моих руках? Ах, как весело! Снова начинаю верить в свою счастливую звезду. Звездочка! свети мне чаще и ярче, свети так, как светила сегодня, будь умница… Как хорошо! И какой я наклею нос моей почтенной наставнице! “Не читайте, Лиза, этого произведения, если даже оно и попадется вам в руки”. Я делаю как раз наоборот… У знакомого адвоката заговорили, между прочим, о “Крейцеровой сонате”, и я призналась, что мне и думать нечего ее прочесть… П. П. засмеялся: “Да вот, она у меня, не хотите ли посмотреть?” Я удивилась, едва скрыв свое смущение. Хоть бы “посмотреть” — и то хорошо. Принес. Я осторожно полистала; вероятно, на моем лице изображалась смесь удивления и почтения, которое я чувствую ко всем произведениям Толстого. Заметив это, кругом засмеялись. Шутя, я уверяла всех, что буду помнить, по крайней мере, как держала в руках эту тетрадку… Вдруг, к моему великому удивлению, П. П. предложил мне дать ее прочесть. Я обрадовалась и на вопросы — не узнает ли мама — сказала, что никто ничего не узнает. “Мы с вами вступаем в заговор”, — смеясь, заметил адвокат.

Эта сцена, написанная с восхитительным простодушием, — готовое начало для еще одного рассказа Бунина о совращении гимназистки “старым сатиром”. Но один из лучших рассказов — “Легкое дыхание” — он напишет под впечатлением от фотографии совсем другой девушки. Дневник Дьяконовой не попадет в поле внимания Бунина. И это правильно. Дьяконова не была его героиней.

Настоящий смысл “Крейцеровой сонаты” Лиза не сразу поймет, а когда поймет, она окажет на нее такое сильное влияние, что фактически определит всю ее будущую жизнь. Но пока, “вследствие моего полного незнакомства с отношениями мужчин и женщин, незнания жизни, каких-то страшных пороков и болезней, на меня «Крейцерова соната» не произвела чрезвычайно сильного впечатления”.

Гораздо более сильное впечатление произвело на нее другое. В 16 лет Лиза вдруг поняла, что она — некрасивая девушка.

Урод

В 1887 году, когда Дьяконова лишилась отца и семья переехала жить в Ярославль, во Франции двумя книгами вышел “Дневник” Башкирцевой, умершей три года назад в Париже в 25-летнем возрасте от туберкулеза. Он вышел на французском языке (и был написан по-французски), но в России о нем узнали в том же году благодаря опубликованным в газете “Новое время” отрывкам. Полностью русское издание дневника появилось в журнале “Северный вестник” в переводе Любови Гуревич в 1892 году. Впрочем, полностью дневник не издан до сих пор нигде, настолько он обширен.

Дневник Башкирцевой имел колоссальный успех! Его читали все образованные люди того времени. И когда в 1904 году в журнале “Всемирный вестник” появилась публикация дневника Дьяконовой, многие обратили внимание на сходство в судьбах двух русских девушек. Жизнь в Париже, болезнь, ранняя смерть. Но главное — это дневники! Такое яркое посмертное высказывание. Дьяконову тотчас окрестили второй Башкирцевой. И тем самым сослужили памяти Лизы дурную службу.

Дело не в том, что Башкирцева была эгоистична, развращена и безнравственна, как думали поверившие ей читатели ее дневника, а Дьяконова — чиста, духовна и самоотверженна, как считали ее поклонники в начале ХХ века. Башкирцева была блистательна. Это чутко поняла Марина Цветаева, посвятив первый поэтический сборник “Вечерний альбом” “Блистательной памяти Марии Башкирцевой”. Она одним словом выразила суть этой девушки. Башкирцева была блистательна! В картинах, в дневнике, даже в самой внешности. Она очень рано начала это понимать.

“О Господи, дай мне счастья в жизни, и я буду тебе так благодарна! Но что я говорю? Мне кажется, я родилась для счастья. Господи, сделай меня счастливой!”

Башкирцева была как будто обречена на счастье. Красавица, дочь богатого помещика в Полтавской губернии. С 12 лет — заграничные путешествия: Вена, Париж, Женева, Баден-Баден. Жизнь во Франции, где она в 15 лет начинает писать дневник. Прекрасное образование, занятия в частной академии художеств Жюлиана. Башкирцева замечательно не только рисовала, но и пела. “Мой голос — мое сокровище!” И список ее влюбленностей блистателен — это и граф Уильям Гамильтон, и племянник кардинала Пьетро Антонелли, и дипломат Поль Гранье де Кассаньяк.

Бог не дал ей счастья. С юных лет Башкирцева была больна чахоткой. Но какая же сила воли и духа! Она оставила 150 картин, 200 рисунков, скульптуры, и они сегодня находятся в лучших музеях Вены, Парижа, Чикаго, Москвы, частных собраниях. Она, как и Дьяконова, не успела издать свой дневник при жизни. Но вела об этом переписку с самим Мопассаном.

В ее творческой энергии, самоотдаче, трудолюбии (невероятном!) было что-то ненормальное, какая-то бешеная страсть! И это было связано с болезнью. “Умереть? Это было бы дико, однако мне кажется, что я должна умереть. Я не могу жить: я ненормально создана; во мне — бездна лишнего…”

Ничего подобного с Лизой Дьяконовой быть не могло. С Башкирцевой ее объединяла разве только ранняя болезнь. Но у Башкирцевой, как ни странно звучит, и болезнь была блистательна. Недаром говорят: сгореть от чахотки.

Болезнь Лизы, во всяком случае, та, о которой она думала, была просто постыдной. И она поражала ее мозг. А никаких особых талантов у нее не было. Ее талант — понимание. Она очень рано начала понимать мир, себя и людей.

Потому что жизнь ее изначально была труднее…

Братья Дьяконовы пишут: “Смерть Александра Ивановича Дьяконова внесла перелом во всю дальнейшую жизнь его семьи. Александра Егоровна, напуганная несчастьями последних лет, после ликвидации фабрики стала жить в Ярославле скромной вдовой — опекуншей своих пятерых детей, и единственною целью своей поставила сохранение для них того небольшого капитала, который остался после смерти отца. Эту задачу она выполнила вполне успешно”.

У Александры Егоровны на руках пятеро детей. Причем старшие были девочки, а самая старшая — Лиза. На что могла рассчитывать мать? Сама она родилась в небогатой купеческой семье, а замуж вышла за богатого Дьяконова. Но Дьяконов заболел и разорился.

Ее красивая сестра Евпраксия Горошкова тоже вышла замуж за богатого купеческого сына Ивана Оловянишникова, родила десять детей и тоже рано осталась вдовой, но с миллионным состоянием, возглавив акционерное общество “Оловянишников и сыновья”. Она и отчество свое подписывала не Егоровна, как сестра, а Георгиевна. У Егоровны была только одна надежная перспектива: удачно выдать замуж своих дочерей. И первую из них — Лизу. О, если бы она была такой красивой, какими были в свое время дочери купцов Горошковых! Но Лиза не была красивой.

1 февраля 1891 года. Утром посмотрела на себя в зеркале: на меня смотрел урод! Да, это печальный факт, я чуть не бросила зеркало, но сколько ни искала хоть привлекательной черты на лице своем — не находила, и все более убеждалась в своем собственном уродстве: предо мной была одна из физиономий с грубыми чертами, которые я положительно ненавижу!

Вот! Пожалуй, здесь и заканчивается дневничок Лизы Дьяконовой. Начинается Дневник.

У нее открывается второй глаз, возникает двойное зрение, которое будет отличать записки Дьяконовой на протяжении всей жизни. Она видит себя изнутри и со стороны. Изнутри “ты прекрасна, спору нет!”, но снаружи ты урод, признайся себе в этом! И так же она будет видеть весь мир, всех людей, все общество, русское и заграничное. Так, как видят они себя сами, и так, как видит их она. Одновременно. Она дает название новому дневнику — “Дневник одной из многих”. Но в этом скромном определении слышится такая гордость, которая даже не снилась Башкирцевой. Проблема Башкирцевой в том, что людей много, а она-то — одна! Вот она одна такая, Башкирцева, ненормально сотворенная личность, эстетическое исключение среди Божьих тварей. Господи, ты создал меня для счастья! Так дай же мне его! Совсем не то Дьяконова… Посмотрите на ее глаза. Они всегда обращены зрачками внутрь, точно она думает только о себе. Но при этом какие у нее безошибочные психологические наблюдения!

Дьяконова тоже прочитала дневник Башкирцевой. Разумеется, он ей не понравился. “Личность автора — в высшей степени несимпатична. Отыщите хотя бы одну привлекательную черту ее характера…” Но не так давно Лиза смотрела в зеркало и не смогла найти на своем лице ни одной привлекательной черты. И честно призналась, что ненавидит себя. Она эстетически противна!

Мой кузен расчесывал прекрасные волосы Вале (ее младшей сестре. — П. Б.), я с горечью вспомнила о своей длинной, но тоненькой косе… я со злобой смотрела на свои тонкие, некрасивые и слабые руки, неспособные почти ни к чему, на свою худую, неправильную фигуру… и один Бог знает, что творилось в моей душе… Урод! Урод! Я знаю, что я могла бы ему понравиться, если бы стала кокетничать, но гордость запрещала мне это. Не унизительно ли стараться обращать на себя внимание? Боже, за что я такая несчастная!

Но, глядя на фотографию Лизы 1890 года, совсем не находишь, что она — урод. Вполне себе миловидная девушка! С большими умными глазами, нежным овалом лица, чистым высоким лбом и слегка выдающимся вперед подбородком, что говорит о сильном характере. На другой фотографии, сделанной на Бестужевских курсах, — то же самое. Ни о каком уродстве не может быть и речи.

Да… Но это постановочные фотографии. И ярославское, и петербургское фото сделаны в ателье. К ним она готовилась. Да и у фотографов были свои хитрости на этот счет. Но есть и несколько любительских снимков, сохранившихся в архиве, бледных, очень низкого качества, сделанных непрофессионально в домашнем интерьере и на природе. Вот глядя на них, понимаешь ее проблемы.

Да, Лиза была непривлекательна. Ее большие глаза не украшали, а скорее портили лунообразное лицо, лишенное выразительных черт, словно у актрисы, с которой сняли весь грим. И в ее внешности было что-то мужское. Лицом она, видимо, пошла в отца, а это для девушки бывает сущим наказанием, даже когда отец красавец.

В дневнике не приводится случая, чтобы кто-то напомнил Лизе о ее некрасивой внешности. Одно из двух: или она не записывала это из гордости, или сказать ей такое было невозможно. Характер был — ой-ой! Она рассердилась за что-то на учителя. “Господи, дай мне нож, и я зарежу его! Ведь такое зло сегодня меня взяло, искусала себе все руки, все пальцы, чтобы только сдержаться… На пол бросилась, руки стала о стол ударять изо всей силы!”

Плакать я не умею, как по-настоящему плачут. Вот злиться умею, до того, что всех, кто разозлит, могу зарезать; руки себе до синяков кусаю и перочинным ножом режу.

В доме Дьяконовых после смерти отца наступило настоящее “бабье царство”. Мальчики — Володя и Саша — были еще маленькие, а девочки — Лиза, Надя и Валя — приближались к возрасту невест. Понятно, что Александра Егоровна в том тяжелом положении, в каком она оказалась, не баловала дочерей-погодок. Ведь дочек было целых три. И всех нужно пристраивать.

Вероятно, Лизе, как самой старшей, перепадало больше всех тычков, намеков и прямых упреков.

И правда: в доме нет ладу, ссоры, брань, нотации… просто с ума сойти можно! И все это на меня несчастную сыплется беспрестанно, так что я даже не успеваю и вопроса себе задать: за что? почему? Всегда-то я во всем виновата, решительно во всем!

Нет, правда, а за что?!

Да потому что бесприданница.

Просто некрасивая бесприданница.

Предмет первой необходимости

Она рано захотела умереть.

Впервые это желание посетило ее возле постели умиравшего отца. “Боже мой, зачем Ты меня не взял к себе, ведь я такой человек, которого «убыль его никому не больна, память о нем никому не нужна»”. Это строка из стихов великого крестьянского поэта Ивана Никитина. Процитируем их полностью:

Вырыта заступом яма глубокая.

Жизнь невеселая, жизнь одинокая,

Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая,

Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая, —

Горько она, моя бедная, шла

И, как степной огонек, замерла.

Что же? усни, моя доля суровая!

Крепко закроется крышка сосновая,

Плотно сырою землею придавится,

Только одним человеком убавится…

Убыль его никому не больна,

Память о нем никому не нужна!..

Вот она — слышится песнь беззаботная,

Гостья погоста, певунья залетная,

В воздухе синем на воле купается;

Звонкая песнь серебром рассыпается…

Тише!.. О жизни покончен вопрос.

Больше не нужно ни песен, ни слез!

Через год после начала учебы в гимназии стремление к смерти еще больше.

Господи, Боже мой, милый! Хоть бы Ты прибрал меня поскорее! Ну что за жизнь эта, опротивела она до того, что я не знаю, куда деться! Бог законом своим запретил убивать себя; кабы не грех — сейчас бы в воду или под рельсы. Никого, ничего мне не жаль, хоть бы умереть поскорее! Тогда в доме тише станет, нотаций мне мама не будет читать и нервы себе расстраивать, сестры не будут браниться, в доме было бы не житье, а рай. По мне отслужили бы панихиды, мне было бы очень весело[8], я увидела бы папу, Бога бы увидела, ангелов, святых… Папу целовала бы так, как при последних днях его жизни, были бы вместе.

На самом деле это — обычная подростковая суицидомания. Смерть воспринимается не как уход из жизни, а как ее увлекательный эпизод. Что будет, когда я умру?

Понятно, что будет. В доме станет “тише”, потому что все поймут, как же они ее “доставали”!

Лиза пока еще обычная провинциальная девочка. Через две недели после вышеприведенной записи она переживает из-за двух случаев. Пролила чернильницу, Лизу наказали, а чернильницу отняли. И еще царский поезд потерпел аварию[9].

Кто осмелится сказать теперь, что Бога нет? Ужасная опасность, грозившая России, отвращена, и кем же? Скажут: случайностью, но разве этот случай можно так объяснить?! Нет, Бог всегда спасал Россию, спас Он ее и теперь! Господи, какую радость я почувствовала, узнав о том, что царское семейство не пострадало при крушении!

Но не стоит придавать большого значения этому детскому монархизму. Все дети одинаковы. “Ура! Сегодня опять не учились! За здоровье Императора и Императрицы. Ура! «Боже, Царя храни…»”

Освободили от уроков! На улице, несмотря на осень, чудесная погода! И еще гувернантка Лизы Александра Николаевна собралась замуж, а это же так интересно!

Счастье-то какое, свет-то какой, шум, солнце, мороз!.. Ну как тут с ума не сойти?!

Поначалу можно подумать, что мечты о смерти просто связаны с желанием увидеть отца. Он ей снится…

Странное чувство испытываю я, когда вижу его во сне: мне хорошо, весело делается, только как будто жаль кого-то. Говорят, что это он напоминает мне, чтобы я за него молилась. Это правда. Когда я плохо или долго не молюсь за папу, он мне всегда приснится…

Может показаться, что желание смерти — это просто способ пофантазировать о жизни без насилия.

Мне смерть — предмет первой необходимости: меня не станут бранить, не заставят французских правил из Игнатовича[10] учить, не будут из физики и математики спрашивать и тройки ставить; не будет Шкалик[11] выговаривать, не буду я больше бояться — “вот спросят”…

Смерть как “предмет первой необходимости” среди гимназических предметов — это чистой воды каламбур, игра слов 14-летней “писательницы”, которая уже набила себе руку благодаря дневнику. У Лизы начинаются сложности с преподавателем литературы. Он не верит, что она пишет свои сочинения сама, — так они не по-детски хороши и основательны. И опять девочка злится и хочет умереть!

Но как?! А вот хотя бы заразиться чахоткой от другой ученицы — тоже Лизы.

Александра Николаевна сказала, что чахотка заразительна. Я была в восторге! Значит, стоит мне прийти к больной Лизе, поцеловаться с ней несколько раз, подольше посидеть — и заражусь. Я чуть на стуле не подпрыгнула, но Александра Николаевна сказала, что можно заразиться, находясь постоянно с больным, и притом долгое время, а я ведь самое долгое могу просидеть у Лизы — час!

Лиза-вторая была круглой сиротой и умирала в казенных стенах, без родных. Ее хоронили за казенный счет. Лиза-первая на ее похоронах не была, но знала, что “хорошо похоронили наши, много плакали; это немудрено: хорошая, славная была она”.

Смерть тезки заставляет ее впервые задуматься о том, что происходит после смерти с человеческим “я”.

Я себе смерть так объясняю: живет человек, думает, говорит, все его действия мы видим; умер человек, т. е. отлетела от него душа, — и тело не движется, лежит. А душа-то ведь все та же. То, что мы называем “я”, всегда будет живо и никогда не умрет… “Я”, живое, вечное из вечных, живущее частью на земле, а частью в небе — освобожденное от тела, часто приводит меня в ужас: “Я, я, я”, до бесконечности живущее!

Откуда эта убежденность 14-летней девочки в личном бессмертии? Но это не радует ее, а вселяет ужас!

Автор этой книги слышал от одной знакомой объяснение того, почему она стала верующей. “Я была бы счастлива не верить в Бога и бессмертие души, — сказала она, — если бы я точно знала, что после смерти со мной ничего не будет. Но как подумаешь, что и после смерти это не прекратится… Вот почему я хожу в храм”.

В конце концов, каждый сочиняет себе свое личное бессмертие. Так, на всякий случай. Один современный писатель говорит, что после смерти он окажется на околице русской деревни, где среди подсолнухов на скамеечке будут сидеть Николай Угодник и Сергий Радонежский. Они будут лузгать семечки и пригласят его присоединиться к их неторопливой беседе.

Тоже — вариант.

Художник-авангардист Казимир Малевич завещал организовать ему необычные похороны. Его тело поместили в супрематический гроб и везли на открытом грузовике, который медленно ехал по Невскому проспекту. Затем тело перевезли в Москву, кремировали в Донском крематории, урна с прахом была доставлена в село Немчиновка и погребена под любимым дубом художника. Над могилой стоял деревянный кубический монумент с изображенным “Черным квадратом”, самым известным произведением Малевича.

Возможно, Малевич предполагал, что и в загробном мире он будет заниматься экспериментальным искусством.

Михаил Булгаков в “Мастере и Маргарите” сочинил для своего героя и его возлюбленной “вечный дом” с венецианским окном, вьющимся виноградом, поднимающимся до самой крыши. Там горят свечи, и в гости приходят те, кого они любят, кто им интересен.

Тоже — вариант.

Современные бандиты щедро жертвуют на храмы и продолжают убивать. Видимо, уверены в том, что в загробном мире сидит такой крутой Бог, рассуждающий по их понятиям. Потому что “Бог — не прокурор”.

Казалось бы, 14-летняя девочка могла бы сочинить себе что-то в своем вкусе. Но она была куда строже в этом вопросе.

И вот странное чувство возбуждает во мне вид мертвого тела: другие плачут над ним, как будто человек и действительно умер, я же вижу только в теле ту оболочку, в которой “я” жило на земле; а так как “я” сохраняет все свои способности и познания, приобретенные на земле, то его-то и следует признавать собственно человеком, а тело — его оболочкой. Раз “я” живет вечно, то, следовательно, и человек не умер, а только “я” оставило тело. Поэтому-то мне и странно при виде этой оболочки, лежащей в гробу, — видеть слезы об этом человеке; плакать можно только об “я” и просить Бога простить ему его согрешения, вольные и невольные. Вот и Лиза, ведь она живет теперь, но только в другом месте; и я когда-нибудь увижу ее и узнаю, каково ей…

Какие удивительно умные и утешительные слова! Все, на что может рассчитывать Лиза-первая, — это то, что на том свете она встретится с Лизой-второй и подруга расскажет ей интересные вещи.

Как говорил автору этой книги один знакомый священник: “Я думаю, что, когда мы окажемся на том свете, нас многое удивит”.

Но однажды ночью ей снятся два кошмара. Дьяконова называет их “преглупыми” и не понимает, зачем записала их в дневник. На самом деле они не так глупы.

Снилось мне, что лежу я на постели у самой двери моей комнаты; а за дверью стоит кто-то и просит у меня ключа от двери (она заперта), чтобы повеситься на моей стороне двери на продолговатой формы задвижке. Я ключа не даю и держу у себя под одеялом; и знаю, что этот кто-то не может у меня ключа отнять, потому что дверь заперта; а кто-то все просит и умоляет дать ключ. Наконец, кто-то говорит: “А, ты не даешь, — сама достану”… и начинает дергать дверь и даже хочет просунуть пальцы сквозь щели ее, чтобы отодвинуть задвижку. Боже, я испугалась…

И снится мне, будто на море большая буря, я спасаю и собираю какие-то вещи какой-то немки, которую очень люблю; тружусь без устали и вдруг попадаю в дом, где все Дьяконовы. Как только я вошла в дом, мне тотчас дали жену; на ней черное платье и цепочка вокруг шеи от часов. Она меня будто бы любит, но вся эта масса жен и мужей интригует, сплетничает и наговаривает друг на друга; между ними есть какой-то старший, но я чувствую себя очень свободно, он оказывается моим мужем. Когда я иду мимо темноватой комнатки, кто-то из мужчин говорит мне: “У твоего мужа десять любовников: Мен, Лен, Зен, Пен”. Я останавливаюсь, ошеломленная вестью об измене мужа, и проснулась.

Эти сны — заманчивый материал для психоаналитика, особенно учитывая то, что Лизе в пару дают не мужа, а жену, а муж ей изменяет не с любовницами, а с любовниками. Но не будем заходить в эти глухие дебри. Куда важнее соблазн и одновременно ужас, который она испытывает во сне перед самоубийством как запретным решением проблемы жизни, и то, что мысль о смерти причудливо сплетается в ее подсознании с вопросом о замужестве и включении в родовую цепочку Дьяконовых и других купеческих семей. Это то изначальное, предназначенное ей помимо ее воли, что для нее хуже самой смерти!

Лиза не хочет замуж! она боится замуж! ей противна сама мысль о замужестве!

Она покупает пузырек с эфиром “для задушения насекомых” и мечтает испытать его на себе. Но… боится. “А-а, так ты не можешь, у тебя духу не хватает… Так будь же ты проклята трижды, проклятое создание!”

Буквально через день мечтает уйти в монастырь — безгрешный способ избежать замужества.

Прекрасная мысль пришла мне, когда я с мамой провожала Толгскую Божию Матерь: когда окончу курс в гимназии, если мама не согласится на дальнейшее продолжение моего образования, я поступлю в монастырь!

Через два года, когда ей исполнится 18 лет и вопрос о замужестве встанет совсем остро, она будет изобретать в своей голове даже такие варианты избавления от сексуального рабства: “Однажды я подумала, что мне можно выйти замуж за старика, не моложе 67 лет, очень богатого, умного, образованного, тонкого эстета, знатока всего изящного, который бы меня вполне понимал и относился бы скорее как отец, нежели муж. По-моему, с таким человеком можно рассчитывать на 10 лет полного счастья, а потом… пожалуй, мне больше и не надо”.

Бедной девочке и в голову не приходило, что 67-летний мужчина, этот “старик”, может относиться к ней как-то иначе, чем к дочери. Нет, такого ужаса она просто не допускала!

После Лизиной тезки умерла другая гимназистка — Лена Борисова. Лиза на ее похоронах была.

Как она была хороша в гробу! Как невеста, лежала она вся в кисее, с большим венком вокруг головы; красивый и при жизни профиль — у мертвой казался еще изящнее, темные брови и ресницы так нежно выделялись на бледном лице, губы слегка посинели, но еще сохраняли розоватый цвет, что придавало лицу несколько живой оттенок. Впервые пришлось мне “прощаться”, и сердце у меня страшно забилось, когда я подходила к гробу. Увидев красивое, спокойное лицо покойной — я вся задрожала, сразу почувствовав всю ничтожность пред этим мертвым телом, и, пробормотав: “Невеста, невеста”, — расплакалась не хуже малого ребенка. Я вдруг узнала ничтожность моего “я”, мне показалось, что я пигмей перед Борисовой, а она невеста.

Вот только что она “умно” рассуждала о мертвом теле как о пустой оболочке для “я”. И вдруг лицо красивой мертвой подруги в гробу всё развеивает в прах! Лиза ощущает себя “пигмеем” в сравнении с Леной Борисовой. Она и в гробу не будет невестой. А что ее ждет “там”? Это один Бог знает!

Бабушки

Все смешалось в голове Лизы Дьяконовой. Не по годам мудрая, рассуждающая в своем дневнике о Надсоне и Бисмарке, русской империи и французской демократии, но в каких-то областях жизненного опыта наивная до святости, “умственная” по типу своего отношения к жизни и в то же время душевно ранимая и трепетная, Лиза все воспринимала непосредственно, открытой душой, но при этом старалась все осмыслить и сформулировать.

Была ли она религиозна?

Конечно — да! Но почва для этой религиозности была зыбкой. И, зная, что случится с ее мировоззрением дальше, порой думаешь, что лучше бы Лиза была атеисткой.

Да, она выросла в русской купеческой и, следовательно, православной семье. Но тогда почему она свою веру в Бога и церковь понимала как проблему?

1894 год, ей 19 лет.

1 марта. Великий пост. Я не люблю изменять раз установленных привычек по отношению к церкви. У меня их немного, но я держусь их крепко. Воспитанная в семье, где еще сохранились отчасти прежние старые требования относительно говения и поста, — я сохраняю их и нарушение буду считать грехом. По-моему, и то и другое необходимо исполнять.

Все правильно. Возразить нечего. Но для чего она это пишет? И кому? В раннем дневнике Лиза не раз настаивает, что пишет для самой себя и этого никто никогда не прочитает. Но даже если согласиться, что писала она дневник для одной себя, зачем самой себе объяснять и без того понятные истины?

Ответ есть. “Ах, как бы посмеялись над этими строчками все мои знакомые молодые люди!”

Она — в Ярославле. Это — один из самых сильных центров русского православия. Даже на сегодняшний день на территории Ярославской области одних только действующих монастырей и подворий насчитывается 22, еще 10 сохранились, но не действуют, и 3 были разрушены в советское время либо оказались в зоне Рыбинского водохранилища. Во времена Лизы монастырей было 35. Самый древний из них Богоявленский Аврамиев монастырь (до 2003 года — мужской, сейчас — женский) основан в конце XI века, а самый “молодой” Вауловский женский скит, который патронировал сам отец Иоанн Кронштадтский, был создан в 1903 году в имении Ваулово, пожертвованном Санкт-Петербургскому Иоанновскому женскому монастырю богатым помещиком Мордвиновым.

В конце XIX века в Ярославской губернии было всего три женских гимназии (две в Ярославле, одна в Рыбинске) и три прогимназии (в Ростове, Угличе и Пошехонье). И — 12 женских монастырей! Но стоит верующей гимназистке в кругу молодых людей завести речь о своей церковности, как ее поднимут на смех. “Таков уж нынешний век!..” — вздыхает она в дневнике, как старуха.

Нужно оценить всю щепетильность ее положения в этом вопросе. Да, верующая! Но это еще одна ее проблема.

Может быть, в семье разделяют ее религиозную страсть и без смеха прочитают такие слова в дневнике: “Великий Боже, прости, прости мне! Вот Он, Сын и Матерь Божия, единственные небесные существа, к Которым я могу прибегнуть, Которым я могу высказать всю бездну горя и бесконечное страдание, которыми переполнена душа моя. Господи, спаси!”

Ничего подобного! “В сущности, мне следовало бы быть настоящей атеисткой, судя по моей семье: отец никогда не был особенно верующим, совершенно равнодушно относясь к церкви; мать — вследствие своей очень самолюбивой натуры — тоже равнодушна к религии и ее обрядам, насмехается над священниками, а по праздникам читает французское Евангелие”.

Но есть две бабушки, по линии отца и матери, “две старинные русские купчихи, которые свято соблюдают наши дедовские обычаи по отношению к церкви; обе они имели на меня большое влияние, поэтому из меня и вышла верующая”.

Бабушки оказали серьезное влияние на развитие Лизы. С одной из них, проживавшей в Ярославле Ираидой Константиновной Горошковой, она общалась, наверное, часто, но в дневнике почти не отмечает все эти встречи. С бабушкой по линии отца, которая была ее полной тезкой, тоже Елизаветой Александровной Дьяконовой, она встречалась во время поездок в Нерехту, на каникулы и Новый год. При этом матери, судя по одной записи в дневнике, не нравились эти поездки дочери. То ли ревновала к свекрови, то ли отношения с матерью мужа были натянутые.

Стараясь все формулировать, Лиза и любовь к бабушкам пыталась как-то себе объяснить. Бабушки — это Русь! Это старинный дух, домострой, но такой, который был органичен для своего времени, в отличие от времени, в котором живет Лиза. Бабушки — это память! Это — детство, когда она была бессознательно невинной.

Каждый свой приезд в Нерехту она старательно описывает в дневнике. И это для нее всегда перевоплощение в какую-то другую Лизу. Не только какой она была в детстве, но и какой могла бы стать, если бы исторические часы вдруг остановились.

Я в Нерехте! Опять на родине, дышу ее знакомым воздухом, гуляю в нашем милом саду, который год от году все более и более разрастается. Чудо как хорошо здесь! Я буквально не помнила себя от радости, когда приехала сюда, и как маленькая бегала по комнатам. Каждое зеркало отражало сияющую розовую физиономию и блестящие серые глаза, они улыбались мне, и я сама себе показалась хорошенькой… Надев длинную блузу, я завязываю ее шарфом выше талии, собираю белокурые волосы высоко на затылок большим узлом, расчесывая их спереди, и получается фигура начала нынешнего столетия, фигура прабабушки в молодых годах, с высокой талией, с наивным улыбающимся лицом. Ребячество!

Нерехта — источник ее энергии. “Я похожа на Антея, который с прикосновением к матери-земле получал от нее новые силы”. Бабушки — светлые оконца в темной, душной тюрьме, в которую, как она считает, заточили Лизу в Ярославле.

Но… Это окошки в прошлое. Посмотреть в них так же приятно, как на себя в зеркалах в родовом доме, где когда-то отражалось твое детское личико. И можно даже нарядиться как прабабушка, почувствовав себя героиней начала, а не конца XIX века. Но это, конечно, такой милый театр.

Если же говорить серьезно, то, во-первых, обе бабушки ее любили. И это, наверное, было самым главным, что притягивало ее к ним. Лизе всю жизнь катастрофически недоставало любви, не обязательно именно мужской. Просто любви!

Во-вторых, глубоко верующие и церковные бабушки заложили основы ее религиозного миропонимания. Она всю жизнь душой чувствовала, что в этой старинной и нерассуждающей вере есть какая-то важная правда. Но на пути, который Лиза Дьяконова выбрала, эта правда не помогала ей, а мешала. Она до конца своих дней не смогла излечиться от инъекции бабушкиного православия, которая бродила в ее крови, не позволяя ей, например, смеяться над священниками, заставляя ходить в церковь.

Но и радости ей эта вера не доставляла. Потому ли, что она в этой вере была подбита уже на взлете религиозным равнодушием родителей? Или потому, что эта вера представлялась такой смешной и ненужной молодым людям, свободе и независимости которых она завидовала? Или ее рациональный ум постоянно нашептывал ей, что “здесь что-то не так”, что “чудес на свете не бывает” (во всяком случае, с Лизой ни одного чуда не произошло)?

Так или иначе, но религиозность Лизы нужно оценить, но не нужно переоценивать, как и любовь к “малой родине”. Как бы прекрасно ни было в “милой Нерехте”, но именно здесь она однажды твердо решила, что, если ей не позволят поступить на курсы, она поедет в Швейцарию, где условия приема женщин в университеты свободнее. Мысли вернуться в Нерехту учительницей, что позволяло ей окончание 8-го профильно-педагогического класса гимназии, Лиза не допускала.

Трудиться на скромном педагогическом поприще я решительно не считаю себя способной; надо искать другого пути, и я его найду…

Найдет.

Но ценой “бабушкиной” веры.

Толстой и Кронштадтский

На рабочем столе гимназистки Дьяконовой стояли портрет Наполеона и фотокарточка Иоанна Кронштадтского. “Даже в этом, — рассуждает Лиза, — мой смешанный, пестрый характер дает себя знать…”

Третьим идолом Лизы становится Лев Толстой. И здесь уже ничего нельзя понять!

Французский император, потерпевший поражение от русской армии 80 лет назад, остается кумиром русской девушки конца XIX века. При этом она убежденно русская, православная и боготворит “всенародного батюшку”, фотографические портреты которого в цветной раскраске стояли в “божницах” рядом с иконами в каждой крестьянской избе от западных окраин до Сахалина. И в то же время ее сводит с ума “Крейцерова соната”.

Иоанн Кронштадтский много путешествовал по России и не раз бывал в Ярославле. Например, он посетил этот город 30 августа 1890 года — через две недели после того, как Лизе исполнилось 16 лет.

Встречала отца Иоанна Сергиева, о котором в последнее время так много говорят и пишут, — отмечает она в дневнике. — Я видела его близко, и меня поразили полузакрытые, необыкновенно яркого голубого цвета глаза: они смотрели куда-то вдаль, не замечая никого из многочисленной толпы. Нежно-розовый цвет лица, юношеский румянец и голубые глаза отца Иоанна невольно поражали: он казался молодым, тогда как волосы и борода указывали настоящий возраст. Выражение лица у него было кроткое; благословляя народ, он говорил: “здравствуйте, други мои”, “велико имя Святой Троицы”. Его слова были для меня странными, необыкновенными: кто-то “не от мира сего” явился с приветствием в грешный мир.

Читая многочисленную мемуаристику, посвященную кронштадтскому пастырю, автор этой книги обратил внимание на то, что встреча с ним служила своего рода оселком для проверки наивной, нерассуждающей веры в Бога и Церковь. Если таковой веры не было, если приходивший на встречу со знаменитым священником был заведомо настроен критически, что было, кстати, естественно для образованного человека с аналитическим умом, то впечатления от внешности отца Иоанна бывали самые разные. Кому-то его голубые глаза казались “серыми” и “пронизывающими”, кому-то, наоборот, “испуганными”, а кто-то отмечал не “надмирность”, но элементарную усталость от осаждавших его толп народа. В Иоанна Кронштадтского, как в тютчевскую Россию, можно было “только верить”.

Вторая встреча с Иоанном Кронштадтским произошла спустя четыре года. До совершеннолетия Лизы оставался один год, и она уже твердо знала, что из Ярославля уедет во что бы то ни стало, если не в Петербург, то за границу. На этот раз встреча была почти приватной. Для понимавших в этом вопросе православных людей такое событие было подарком, милостью Божьей! Таким “знаком”, после которого ее жизнь должна была очень измениться.

Она и изменилась… Но не в ту сторону.

Как вообще могла состояться эта встреча? Об отце Иоанне говорили, что “вся Россия — приход Иоанна Кронштадтского”. Но именно это и делало личное знакомство с ним крайне затруднительным. К такой встрече стремились сотни тысяч верующих. Для регулирования этого потока на узкие ручейки допущенных лично к пастырю существовал целый ряд людей, в основном это были православные женщины, которые “решали вопрос” в Кронштадте и Петербурге, где встретиться с отцом Иоанном и получить личное благословение было наиболее вероятно. В дороге же это было почти невозможно. На каждой станции, каждой пристани “святого священника” встречали толпы и толпы. Среди них были фанатики, веровавшие в него как во второе пришествие Иисуса Христа. Были просто несчастные люди, которые мечтали прикоснуться к одежде святого и получить исцеление от какой-нибудь тяжелой болезни. Были любопытные, как говорили тогда, “зеваки”. Требовались огромные усилия полиции, чтобы сдерживать пеструю толпу.

По дороге отец Иоанн нигде и никогда не останавливался надолго, за исключением родного села Сура Архангельской губернии, куда он отправлялся на отдых каждое лето, почти как Лиза в свою Нерехту. Спал он в купе отдельных вагонов первого класса и в каютах пароходных катеров, предоставленных для его путешествий богатыми поклонниками. Так было и на этот раз.

Летом 1894 года состоялось путешествие Иоанна Кронштадтского по Волге, широко освещавшееся в газетах. Крайними пунктами были: в верховьях — Углич, в низовьях — Царицын. Для этого арендовали два парохода акционерного общества “Самолет”: “Наяда” и “Отважный”. Путешествие планировалось совершить на обратном пути следования отца Иоанна из его родной Суры. “Наяда” вышел из Рыбинска вниз по Волге и ждал его на пристани Устье рядом с имением помещика Гордеева, где отец Иоанн ненадолго остановился для отдыха. Но на пристань он не приехал. Прискакавший от Гордеева верховой сообщил, что священник отправился в Толгский женский монастырь. Оттуда его и забрал пароход. Утром 18 июня отец Иоанн прибыл в Ярославль и совершил богослужение в домовой церкви Иоанновского епархиального женского училища. Туда не смогли попасть все желающие. Толпа молящихся стояла на площади перед зданием училища, но Лизы среди них быть не могло. Она в это время была на даче в Кускове Московской губернии, принадлежавшей ее богатой тетушке Евпраксии Оловянишниковой. Здесь Дьяконова пробыла месяц, пока отец Иоанн Кронштадтский путешествовал по Волге…

На обратном пути из Царицына он снова должен был оказаться в Ярославле, откуда уже поездом возвращался в Москву. Но “Отважный” совершает неожиданный маневр. Он проходит мимо ярославской пристани вверх по Волге и возвращается к отправлению вечернего поезда. Это можно объяснить только одним: у священника уже не было сил встречаться на пристани с многотысячной толпой, и он хотел с парохода сразу пересесть на поезд. Чтобы представить себе, что происходило во время таких встреч на Волге, процитируем газетную информацию о прибытии отца Иоанна в город Углич.

Выходить на пристани оказывалось не только небезопасно, а и совершенно невозможно, за множеством народа, которого не в силах была сдерживать местная полиция. Местный исправник прямо высказывал отцу Иоанну опасение, что от переполнения народом пристань может не выдержать. Поэтому о. Иоанн, намеревавшийся пробыть в Угличе около 3 часов, был лишен возможности осмотреть исторические достопримечательности этого древнего города.

Наша бедная Лиза оказалась рядом с Иоанном Кронштадтским в тот момент, когда, по правде говоря, он совсем не готов был эту милую девушку видеть, слушать, вникать в ее “проблемы”.

Евпраксия Георгиевна со своей семьей пожелали встретиться с отцом Иоанном на его пути из Ярославля в Москву и взяли с собой Лизу. Для этой встречи был придуман свой “маневр”. Из Кускова они поехали на станцию Обираловка. Там взяли семь билетов первого класса, с тем чтобы, войдя в вагон к отцу Иоанну, ехать с ним обратно до Кускова. Они стояли на платформе в ожидании поезда. “Народу на станции все прибывало, а когда подошел поезд, было уже тесно”.

Торопясь войти в вагон (поезд стоял всего две минуты), я видела только благословляющую руку, которую ловили и целовали десятки других, — пишет Лиза. — На площадках вагона нас, имевших билеты, не пускали в вагон к отцу Иоанну. “Не приказано, да как же я могу?” — говорил кондуктор, вертясь во все стороны между пассажирами и убеждая войти в соседний вагон. Никто его не слушал. Тетя, окруженная детьми, кормилицей и няней, и я рисковали упасть под поезд, стоя на площадке, где нельзя было повернуться. “Сейчас поезд тронется, уйдите, пожалуйста, пускать не приказано!” — кричал в отчаянии кондуктор… Но тетя настойчиво добивалась, чтобы ее пропустили в вагон. “Вызовите ко мне Софью Яковлевну (Борхардт), скажите ей, что я Ол-ва, у меня сын — крестник отца Иоанна, я его личная знакомая!” Сначала эти слова не произвели никакого впечатления на неумолимого кондуктора, но когда Софья Яковлевна вышла к тете и расцеловалась с ней — двери вагона отворились, и мы вошли…

Даже богатая и влиятельная Оловянишникова не могла пройти в вагон к отцу Иоанну без посредничества его духовной дочери, сопровождавшей его в пути.

В небольшом купе на диване сидел отец Иоанн. Он немного постарел с тех пор, как я видела его в последний раз; его кроткие лучистые голубые глаза остались те же, только выражение лица было измученное, сильно усталое. Золотой наперсный крест с синей эмалью, темная шелковистая ряса на лиловой подкладке и старенькая соломенная шляпа… Мы вошли все и по очереди подходили под благословение. Я пристально смотрела на отца Иоанна и мысленно просила его помолиться за меня и за маму. Что-то благоговейное, особенное, казалось мне, носилось в воздухе, и чувствовалось, что мы находимся в присутствии необыкновенного человека, ближе стоящего к Богу, нежели мы все, вместе взятые. Я жадно следила за каждым словом и движением отца Иоанна. Видно было, что он очень утомлен, постоянно зевал, глаза его невольно смыкались… Вслед за нами привели нервнобольную, которая, получив благословение, упала на скамью в сильном припадке. Ее крики раздались по всему вагону. Все замолчали. Отец Иоанн встал и положил ей руку на голову. Больная начала кричать еще более. Продержав руку несколько времени, отец Иоанн прикрыл ей лицо платком и велел унести, а сам, расстроенный этой тяжелой сценой, подошел освежиться к открытому окну. Едва он вернулся на место, как в купе быстро вошла женщина с маленькой девочкой. “Благословите, батюшка, на новую жизнь, хочу девочку отдать в приют куда-нибудь…” — “Разве не ваша дочка?” — спросил отец Иоанн. “Не моя, не моя, приемыш, сирота круглая, так вот благословите, батюшка, поместить куда-нибудь”. — “Ты говоришь, сирота?” — переспросил о. Иоанн, почти не слушая женщину, очень неприятную на вид. “Круглая сирота, батюшка…” Отец Иоанн вынул из кармана деньги, отделил две красненьких бумажки и отдал женщине левой рукою. “Вот ей”, — сказал он, в то время как правою благословил какого-то мужчину, который, целуя руку, всунул туда деньги и быстро что-то проговорил…

В то время еще не было кинематографа как такового. Но если бы кому-то пришло в голову снимать немой фильм об Иоанне Кронштадтском, то все эти сцены с поездом, именно так, как они записаны в дневнике, могли бы оказаться в сценарии короткометражного кино. Все “кадры”, все “планы” на своем месте.

И станция, и толпа, и поезд, и кондуктор, и богатая семья с бедной родственницей, и интерьер купе, и правильно замеченные элементы одежды, и очередь под благословение, и глаза пастыря, и бесноватая, которая непонятно как возникает в этом купе, куда никого не пускают, и женщина, просящая благословения священника, чтобы избавиться от сироты, и деньги, которые он ей дает, достав из кармана рясы, и странный господин, неизвестно как появившийся, но мгновенно отвечающий на немой вопрос зрителей, где священник берет деньги на свою благотворительность, — все здесь работает на зрительный зал, которого еще нет.

Вопрос в режиссере. Как и с какой целью снимать этот фильм? Как по заданию режиссера будут играть актеры? Что будет в титрах? Словом, о чем будет кино?

Но она — не режиссер.

Она сама еще зритель.

“Я шла домой, вся под впечатлением свидания с отцом Иоанном. Этот тихий и кроткий священник олицетворяет собою идеал служителя Божия, и вся его необыкновенная личность дышит смирением и бесконечною добротою. Я видела его сегодня, в вагоне, благословляющего, утешающего, подающего милостыню сироте, ласкающего детей (Оловянишниковых. — П. Б.), и таков он всегда, где бы он ни был… И немудрено, что наш народ, от сановника до крестьянина, чтит отца Иоанна. Это живое напоминание нам о том, какими мы должны бы быть…” — пишет Лиза.

Таким образом, она прошла проверку на искренность своей веры не только в Христа, но и в русского пастыря, которого народ выбрал на роль святого батюшки.

Это в ней, конечно, не от мамы и отца. Это — от бабушек. В этом плане словосочетание “необыкновенный человек” (из ряда вон выходящий) применительно к образцу кротости и смирения не царапает наш слух. Потому что именно так смотрели бы на отца Иоанна и бабушки Лизы. Да, необыкновенный человек! Не то что мы, грешные! Да, но у бабушек не стоял на столе Наполеон. И бабушки не читали “Крейцерову сонату” Льва Толстого.

Дьяконова прочитала повесть Толстого об убийстве Позднышевым своей жены из ревности не так, как читали ее юноши и большинство девушек. Они не задавались вопросом: почему Позднышев так страдает беспричинной ревностью? Ведь жена ведет себя прилично, всего-навсего музыкой увлекается.

В 90-е годы о “Крейцеровой сонате” непрерывно спорили. Это был один из главных пунктов помешательства десятилетия, когда решалась будущая судьба Лизы. Основной предмет спора заключался не в проблеме ревности, а в том, что Толстой очевидно отрицал само положительное значение брака, выносил приговор браку как союзу мужчины и женщины, освященному христианской традицией. Но как же быть с рождением детей? Ведь тогда человечество прекратит свое существование!

И мало кто оценил другую проблему, которую поставил перед всеми Толстой. А почему девушка до брака должна оставаться девушкой, а юноша не только имеет право заранее приобрести сексуальный опыт, но всячески поощряем к этому родителями, старшими братьями, просто обществом?

Да и родители невесты не против. Потому что… как иначе? Это невеста не должна ничего знать (знали, еще как знали! только говорить об этом вслух было неприлично), а он-то должен обладать этим опытом… а как же иначе?

После появления повести Толстого вопрос о женской моногамии и мужской полигамии обсуждался не только устно, но и в печати. Летом 1893 года, находясь на каникулах в Нерехте, Лиза прочла в “Русском вестнике” статью популярного драматурга Петра Гнедича “Вопрос о единобрачии мужчин”, которая возмутила ее даже не содержанием, а цитатой из комедии “Перчатка” норвежского писателя Бьёрсона, где невеста возвращает жениху данное ему слово, потому что он знал до свадьбы других женщин. “И вот, вместо сочувствия несчастной невесте, — пишет Дьяконова, — отовсюду поднимаются вопли негодования, и сам жених на вопрос возмущенной девушки — решился бы он жениться на падшей до замужества — тоном оскорбленной добродетели читает ей же (!) нотацию, что всякий мужчина из его круга почел бы это за позор для себя… Им все можно, а женщинам они не прощают и еще считают позорным союз с подобной себе: они же ее развращают, и они же смеют отворачиваться от нее, делаясь впоследствии «образцовыми» мужьями и отцами семейств. Это везде! везде! и в России, и за границей! О, Боже мой, Боже мой! Точно что оторвалось у меня на сердце, я хотела плакать, но не могла”.

Какая буря эмоций! У Лизы еще нет жениха, которому можно было бы предъявить эти требования. За ней никто не ухаживает, в отличие от младшей сестры Вали…

Я сейчас раздевалась, чтобы лечь спать. Заплетая косу, я подошла к зеркалу, зажгла свечку. Рубашка нечаянно спустилась с одного плеча… Боже мой, какая жалкая, уродливая фигура! Худые детские плечи, выдавшиеся лопатки, вдавленная, слабо развитая грудь, тонкие как палки руки, огромные ноги неприличных для барышни размеров. Такова я на 20-м году моей жизни. Я чуть не плакала от отчаяния. За что я создана таким уродом? Почему у сестер красивые, прелестные плечи, шея, волосы, маленькие ножки, а у меня — ничего, ничего!.. И вот почему я никогда не думаю о мужчинах — влюбленный урод смешон и жалок… Как приятно жить с сознанием собственного безнадежного уродства… И мне хотелось разбить все зеркала в мире, чтобы не видеть в них своего отражения.

Ах, если бы она была “синим чулком”[12] или нигилисткой! Но для нигилистки она была слишком религиозна, а для “синего чулка” слишком честна в отношении самой себя. Например, она пишет, что не может “удержаться от удовольствия, которое доставляют надетые новые платья, шляпы”, и с интересом пробегает в газетах хроники моды. “А почему? Да потому, что я… все-таки женщина!”

Она чувствует, что ей не хватает любви: “Ведь никто и никогда не любил меня так, как могут любить других”. Она видит, что “никогда никому не нравилась”, и от этого ей “грустно”. “А зеркало безжалостно отражало мои обнаженные худые, тонкие руки, всю мою хрупкую, худощавую фигуру, мои длинные волосы и жалостную розовую физиономию”.

Современная феминистка, окажись она рядом с Лизой, в нескольких словах объяснила бы ей, в чем суть ее “глупой” проблемы. 1) Она не обязана никому нравиться, кроме самой себя или тех, кому она сама хочет понравиться по каким-то своим причинам. 2) Она никакой не “урод”, потому что само это понятие придумано мужчинами для сексуального порабощения женщин. 3) Если ей нравятся платья, шляпки и хроники моды, то мучиться по этому поводу не надо; в конце концов, она действительно женщина и имеет на это право.

Но такое простое уравнение не укладывалось в голове ярославской феминистки, в которой на равных правах поселились бабушки и Наполеон, Толстой и Иоанн Кронштадтский. И она идет сложным путем, чтобы объяснить самой себе и оправдать несправедливость, которой наградила ее природа. Она хватается за Толстого как за спасительную соломинку, здесь же, в Нерехте, где ее так возмутила статья Гнедича.

Невольно я подошла к полке книг и перечла вновь “Крейцерову сонату”. Каким глубоко нравственным произведением показалась она мне! Еще более я поняла величие гения Толстого в его откровенных признаниях, сознании испорченности, в призыве молодежи к нравственности. Это было известно всем, но Толстой первый осмелился заговорить, и за это его обвиняли чуть ли не в разврате. Разговаривая со мной о “Крейцеровой сонате”, мужчины все порицали это произведение с разных точек зрения учеными словами и выражениями, и ни один из них не сознался, что Толстой прав. Они возмущались. О, как это гадко!

С подачи Толстого она придумывает причину, по которой никогда не выйдет замуж. Это отсутствие нравственной чистоты у мужчин до брака. Гимназическая подруга Катя пытается Лизу успокоить и предлагает не относиться к этому вопросу так “нервно”.

Но ведь это же гадость, Катя, это нечестно! — проговорила я, и слезы так и брызнули у меня из глаз. — Они до брака удовлетворяют свою чувственность, а после эти самые подлецы требуют от нас безукоризненной чистоты и не соглашаются жениться на девушке, у которой было увлечение до брака. Нет, уж если поведение супругов должно быть одинаково, тогда и мужчины должны жениться на проститутках… Я потребую от своего жениха того, чего он не может мне дать, — девственной чистоты, чтобы он был подобен мне; иначе говоря — никогда не выйду замуж…

На самом деле Дьяконова глубже многих своих современников поняла смысл “Крейцеровой сонаты”. Смысл повести не в проблеме самой ревности, а в том, что Позднышев сам до свадьбы не раз оказывался в роли “музыканта”, глядя на женщин как на объект удовлетворения своих сексуальных желаний. Но если в его “послужном списке” были какие-то женщины, то почему в списке другого не может оказаться его жена?

В конце концов увлечение “Крейцеровой сонатой” зашло слишком далеко. 3 июля 1894 года в Кусково, где Лиза гостила у тетушки Евпраксии Георгиевны, приехал друг ее детства.

В нем я всегда уважала доброту характера и стремление к самоусовершенствованию, — пишет Лиза в дневнике. — Живя постоянно в разных городах, я с удовольствием с ним переписывалась. Теперь, воспользовавшись случаем, мы в первый же вечер уединились ото всех на террасе и разговорились совершенно откровенно…

Она спросила: как он относится к “Крейцеровой сонате”? И прав ли, по его мнению, Толстой?

“Позднышев, конечно, говорит правду, хотя он сам был менее испорчен, нежели другие”, — ответил Петя. “А все-таки он требовал от жены, чтобы она была чиста и невинна, не так ли?” — “Да, конечно”. — “Ну а вы, стоя пред алтарем, бываете ли такими же… неиспорченными (я немного запнулась, говоря это слово, и невольно голос мой дрогнул), как ваши невесты? Лично вы, — продолжала я вдруг с отчаянной смелостью, — такой?” — “Нет, я испорчен”, — произнес Петя совершенно спокойно. Меня точно острием ударили в сердце. Я хотела сказать что-то, но не могла и вдруг, закрыв лицо руками, разрыдалась громко и неудержимо.

Дальнейший разговор не имел смысла. Лиза рыдала, Петя предлагал ей выпить воды и успокоиться, но это не помогало. С Лизой случилась настоящая истерика.

Петя не понял ни моих слез, ни моего молчания. Если бы он знал, что в эту минуту он видел перед собой человека, который оплакивал свой исчезнувший идеал. Это очень глупая фраза, а между тем это правда. Иметь идеал — смешно по меньшей мере, но я не боюсь насмешки… И Петя вдруг стал для меня уже другим человеком, похожим на всех.

В следующей записи от 18 июля она рассказывает о встрече с отцом Иоанном Кронштадтским. Необыкновенным человеком! Не похожим на всех! Не то что какой-то Петя!

В тюрьме

В Ярославле Лиза страдает. Ей “душно”, она “в тюрьме”! Ей “хочется сесть на коня и скакать безумно куда-нибудь…” В 16 лет она мечтает: “Нельзя ли уйти хотя на неделю из дома? Три года продолжается эта жизнь; прежде я возмущалась — теперь чувствую смертельную усталость… И в этой бессмысленной сутолоке жить еще 5 лет (до совершеннолетия. — П. Б.)!”

“Как пусто все кругом! — восклицает она. — В сущности, я очень несчастна… Мои мечты и надежды не исполняются, домашняя жизнь так тяжела!”

Может возникнуть впечатление, что бедная девушка живет в удушающей провинциальной атмосфере, среди тупых и невежественных людей. “И это называется «жизнью»!” — иронизирует она. Но развернем запись: “Я изучаю немецкую и французскую литературы, играю сонаты Бетховена, читаю Гёте и Белинского, учусь латыни, занимаюсь рукоделием, хожу за обедню, за Всенощную. И только? и больше ничего? Так знайте же: ни-че-го!”

Она учится в лучшей городской гимназии. Свободно читает в оригиналах французские романы, играет на рояле Бетховена. В домашней библиотеке матери сплошь французская литература: “Эмиль” Руссо, “Коринна” де Сталь, “Приключения Телемака” Фенелона, Гюго, Стендаль, Жюль Верн.

“Все в оригиналах”.

“Я достала из нашей жалкой библиотеки Милля: «Основание политической экономии». В этой науке так много жизненных вопросов…” Жалкая библиотека?!

Здесь же находилась “La vie de Jésus par Ernest Renan”[13], книга, которой зачитывались образованные европейцы и русские второй половины XIX века. То, что она находилась в библиотеке матери Лизы, говорит о ее весьма широких и свободных взглядах на религию. Лиза увидела ее и хотела прочитать в 15 лет. Но мама, такая-сякая, книгу ей не дала, “сказав, что рано читать”.

Боже, какой “деспотизм”!

В 17 лет, находясь на каникулах в Нерехте, она пишет: “В эти дни я кончила немецкие переводы и думаю приняться за лекции о сущности религии Фейербаха. Судя по введению, они будут интересны. «Учитель Лингвист» спокойно отдыхает на бабушкином столе, а итальянская статья тщетно старается обратить на себя милостивое внимание: заниматься пока еще лень…”

Боже, какая “провинция”!

Что такое “Учитель Лингвист”? Это “Международный литературно-лингвистический журнал для изучения шести языков для взрослых и детей”. Выходил в Петербурге в 1890–1891 годах, сперва шесть раз в год, второй год — ежемесячно.

Людвиг Фейербах — радикальнейший философ-материалист, автор работ “Сущность религии” и “Основы философии будущего”, критик богословия.

Что такое “итальянская статья”, мы не знаем. Но едва ли эта статья была на русском языке.

Какая “глушь”, какое “невежество”!

30 сентября 1892 года, Лизе — 18 лет:

Тоска страшная… Я сегодня не выдержала и залилась отчаянными, горькими слезами… О, если бы все это бросить, от всего освободиться! Я чувствовала бы тогда, вероятно, то же самое, что чувствовал Н. М. Пржевальский, отправляясь в далекие путешествия.

13 октября. Читаю теперь “Государя” Макиавелли.

24 октября. А теперь я читаю “Коран” Магомета…

12 ноября, она в Москве.

Сейчас вернулась из Большого театра, слушала “Жизнь за царя”. Это лучшая из русских опер.

16 ноября. “Сафо”. Ермолова играла бесподобно…

20 ноября. “Так жизнь молодая проходит бесследно!” Боже, дай мне другой жизни!

Круг чтения Дьяконовой впечатляет. Если ее матери “сна нет от французских книг”, то Лизе не спится от русских. Она прекрасно разбирается в русской поэзии, постоянно цитирует в дневнике стихи. Тонко и беспощадно разбирает модного поэта Надсона и называет его “калифом на час”. В кругу чтения Пушкин, Гоголь, Островский, Писемский, Тургенев, Гончаров и, конечно же, Толстой, которого Лиза читает и перечитывает постоянно.

В поле ее внимания все новейшие литературно-философские веяния 90-х годов, от “Политической экономии” Милля и “Исповеди” Толстого до дневника Марии Башкирцевой. И все это прочитывается не восторженной провинциальной дурочкой, падкой до всего “модного”, но строгим ценителем, со своим вкусом, со своим пониманием жизни и искусства…

Но ей “душно”, она в “темном царстве”! Как Катерина в “Грозе”! Она бы покончила с собой, но религия не позволяет.

С неким П. они пишут комедию “Провинция”, по-видимому, о нравах российской глухомани, столь далекой от мирового просвещения и науки. Она отправляет свои стихи в газету “Северный край” под псевдонимом Е. Нерехтская…

Но ей “душно”! “Темная ночь, на улицах ни души, слышно, как моросит мелкий дождь”.

Конечно, можно посмеяться над этим и сказать, что девушка просто дурила и не ценила возможностей, которые предоставляли ей семья, школа и система женского образования, сложившаяся в России к концу XIX века. В это время она превосходила все европейские аналоги. И не только потому, что основы ее закладывали такие выдающиеся теоретики и практики педагогической науки, как Н. И. Пирогов, К. Д. Ушинский и Н. А. Вышнеградский, но и благодаря финансовой поддержке, которую оказывало российское государство образовательным учреждениям Мариинского ведомства. Уже в 70-е годы традиционно немецкое руководство российского просвещения признавало, что “среднее женское образование лучше в России, чем в самых просвещенных государствах Западной Европы” и женские школы Мариинского ведомства “по учебному курсу выше и определеннее, чем прусские höher Töchterschulen[14], при преобразовании которых в 1872 году образцом в учебном отношении послужили русские женские гимназии и институты”.

Но в том-то и дело, что все это великолепное образование оказывалось для Лизы бесполезным грузом. Ну хорошо, она получит отличное образование. Но зачем? Зачем она изучала новые и мертвые языки и читала такое количество книг? Чтобы отправиться учительницей прогимназии в Нерехту? Чтобы там готовить таких, как она, бедных Лиз с несоразмерно их положению высоким образованием и умственными способностями? Чтобы эти девочки еще больше страдали, чем если были бы глупыми и невежественными?

И Лиза начинает догадываться, что главный-то вопрос заключается не в образовании. В самом устройстве мира есть какая-то порча, которая не позволяет ей стать человеком в том смысле, в каком она это слово начинает понимать. А она, как все молодые и образованные люди своего времени, понимает это слово в героическом ключе — только так! “Человек — это звучит гордо!” — вскоре вслед за Ницше объявит новый русский пророк. Вот и для Лизы человек — это гений! Это может быть и Наполеон, и отец Иоанн Кронштадтский, и Лев Толстой, но уж точно не Петя! А она-то, Лиза Дьяконова, кто?

Вот она читает “Страдания юного Вертера” Гёте и плачет над книгой. “Боже, как счастлив тот человек, который может создавать великие произведения, как счастлив тот, кто, умирая, оставит по себе бессмертное наследство!”

Но тут же Лиза невольно сравнивает себя — нет, не с Гёте, конечно! — а с его героями. Кто она в этом сюжете? Не Вертер уж точно! Впрочем, “теперь нет Вертеров”. “А Шарлотты? Они-то, может быть, есть… Но ведь Шарлотта без Вертера была бы ничто”.

Шарлотта без Вертера

Настоящей героиней ее души и образцом для подражания становится не гётевская Шарлотта, которая “ничто” без своего Вертера, а Анна Сергеевна Одинцова — один из персонажей романа Тургенева “Отцы и дети”. Этот роман Дьяконова знала “почти наизусть” — так часто она его перечитывала.

В романе присутствуют четыре любовных сюжета: два счастливых и два несчастливых.

Счастливый сюжет — это любовь Николая Петровича Кирсанова и девушки из простонародья Фенечки, которая живет с барином и родила ему ребенка. Второй счастливый сюжет — любовь сына Николая Петровича Аркадия и Катеньки, сестры богатой и красивой вдовы-помещицы Анны Одинцовой. Несчастливый сюжет — роман брата Николая Петровича Павла Петровича Кирсанова со светской львицей, княгиней Р*. Этот роман происходил в прошлом. Он совершенно опустошил Павла Петровича, от которого осталась одна аристократическая оболочка без живой души. Второй несчастливый сюжет — любовь Базарова к Одинцовой. Эта любовь противна его жизненным убеждениям материалиста и нигилиста, однако он ничего не может с собой поделать и против своей воли признается Одинцовой в любви. Но она, хотя и чувствует к Базарову некоторый интерес, отталкивает его, потому что “спокойствие лучше всего на свете”. Наконец, он ей физически неприятен. Потом, когда он будет умирать от случайного заражения крови, поранив палец во время врачебной практики, Одинцова приедет к нему и, наверное, даже почувствует за собой какую-то вину. Но будет уже поздно.

Любопытно, что из этих любовных сюжетов самым привлекательным Дьяконовой показался четвертый. Ее не вдохновили ни идиллическая любовь юных Катеньки и Аркадия, увенчавшаяся счастливым законным браком, ни противозаконное, но такое “уютное” сожительство доброго барина со своей служанкой, ни романтическая, с испепеляющими страстями история Павла Петровича и княгини Р*. Ей понравилось, как Одинцова поставила Базарова на место. Восхитили ее холодность и спокойствие.

Мое самолюбие удовлетворяется тем, что Базаров, все отрицающий, ни во что не верующий, циник и нигилист, — полюбил именно такую женщину, и несчастливо… Она оказалась несоизмеримо выше его… “Странный этот лекарь! — повторила она про себя. — Она потянулась, улыбнулась, закинула руки за голову, потом пробежала глазами страницы две глупого французского романа — и заснула, вся чистая и холодная в чистом и душистом белье”. — Так часто засыпаю и я, чувствуя себя вполне похожей на эту героиню.

Нет, она не была ею. Одинцова была богатой, красивой и свободной, а Лиза — бедной, невзрачной и зависимой.

Между тем в доме начинают появляться свахи. Этот надежный, проверенный веками институт сводничества вызывает у Дьяконовой омерзение. На нее смотрят как на “товар”, на который берутся найти “покупателя”.

Свахи взялись за дело очень усердно и по-старинному: предлагают “показать” меня женихам… О Господи, мало, видно, еще подлости и гадости людской на земле! Наши женихи и обожатели, нажившись вдоволь со всякими… идут теперь справляться о приданом, о нашей нравственности, чтобы жениться “как все порядочные люди”! Я встала на колени и, вместо молитвы, горько заплакала.

Положение Дьяконовой незавидно. В отличие от Одинцовой, у нее нет никаких гражданских прав. А какими вообще правами обладала женщина в России конца XIX века?

1) Женщина до 21 года не имела права на отдельный вид на жительство без разрешения отца (в случае его смерти — матери или опекуна) или мужа.

2) Брак в России был церковным, и поэтому развод являлся крайне сложной процедурой, причиной для которого могли быть только два основания: измена одного из супругов или ее (его) неспособность к деторождению (в этом случае половое соитие считалось греховным, потому что не оправдывалось рождением детей). Но каждое из этих оснований требовало очень весомых доказательств, которые рассматривала духовная консистория, что превращало развод не просто в сложную, но и в унизительную процедуру.

(Кстати, не зная этого, мы никогда не поймем таких произведений, как пьеса Толстого “Живой труп” или рассказ Чехова “Дама с собачкой”. Почему, вместо того чтобы развестись со своей женой Лизой и позволить ей выйти замуж за Каренина, Федор Протасов устраивает запутанную историю с фиктивным самоубийством? Почему не могут обрести счастье Дмитрий Гуров и Анна Дидериц? Да потому что поменять семью в XIX веке было очень трудно.)

3) Женская часть наследства была намного меньше, чем мужская. Из родительского наследства дочери получали одну четырнадцатую часть движимого имущества и одну восьмую — недвижимого; остальное поровну делилось между сыновьями.

4) Для поступления на учебу и устройства на работу женщине требовалось письменное согласие отца или мужа.

Лиза все это прекрасно знала. Понятно, почему ей так нравилась Одинцова. Потому что была богатой вдовой.

Мы можем догадаться, что происходило в доме Дьяконовых, когда Лиза заявила матери о своем нежелании выходить замуж и решении поступить на Бестужевские женские курсы. Лиза скупо пишет об этом, умалчивая детали, но несложно догадаться, что в доме начался кошмар!

Мать видит всё по-своему, как она привыкла понимать эти вещи. Она подозревает дочь в чем угодно, но не в искренности ее стремления к высшему образованию. На самом деле у нее были для этого основания. Из дневника Лизы нельзя до конца понять, что для нее было целью и что — средством. Мечтала ли она о самостоятельности, чтобы поступить на курсы, или сами курсы представлялись ей способом обретения этой самостоятельности? Отказывалась ли она от замужества потому, что оно было противно ее нравственным убеждениям, представлениям о “чистоте”, или убеждения и представления о “чистоте” возникли от осознания того, что она не просто “товар”, но еще и не слишком-то привлекательный “товар”, который еще будут рассматривать, цокать языком и спорить о соотношении “цены и качества”? Во всяком случае, представление о своем “уродстве”, может быть, даже мнимом, терзало ее очень сильно, и в дневнике этому посвящено не меньше места, чем мыслям о “чистоте”.

Что должна была думать обычная мать о такой сложной дочери?

Мать начинает за ней “шпионить”. Устраивает тайный обыск в ее комнате, заставляет прислугу следить за Лизой, когда она уходит из дома. Мать подозревает, что дочь завела шашни со студентом из Демидовского лицея, а от студентов, известное дело, добра не жди! В этом она видит причину сопротивления Лизы свахам. И мать права! Ее дочь действительно водит шашни со студентом из лицея, который снабжает ее юридической литературой, сначала — через брата Шурку, а потом и напрямую. Причем не он, а Лиза назначает ему свидание на катке! Она сама ужасается этому в дневнике: “Боже мой, до чего я дошла!” Она оправдывает это тем, что ей необходимо разобраться в гражданском управлении России. “Мы, русские девушки, к стыду нашему, даже не имеем об этом понятия — так курс наших гимназий краток и так мало стараются сообщать нам сведений о своем отечестве. Огромное большинство, почти все женщины среднего круга, в особенности из купечества, совсем не знают, как управляется страна, а ведь это вопрос очень живой и серьезный. Наша француженка m-lle Marie, не особенно развитая особа вообще, с поразительным увлечением ратует далеко от родины о своих депутатах и выборах; там всякий сознает себя гражданином страны, в них развивается с малых лет сознательный патриотизм, и что может быть лучше этого?”

Лиза еще не слышала слова “суфражизм”[15]. Но она интуитивно, без помощи извне, поняла, что корень зла заключен не только в отсутствии достаточного образования для женщин, но в лишении женщин других важных прав, в частности избирательного права. Удивительно, как стремительно развивалась эта девушка!

Но давайте посмотрим на нее глазами матери. 1894 год. Лизе вот-вот исполнится 20 лет. Подавляющее большинство девушек выходили замуж в возрасте от 17 до 20 лет. Не выйти замуж в этом возрасте означало “засидеться в невестах”. Между тем мать не такая дура. Она заметила, что ее дочь часто рассматривает свое отражение в зеркале. Дочь что-то от нее скрывает. К брату Шуре ходит студент-репетитор, с которым у Лизы явно какие-то отношения.

Что мать должна была подумать, если бы она узнала, что ее дочь сама назначает студентам свидания на катке? Что она интересуется избирательным правом? Ну, это несерьезно!

Хорошо, посмотрим на это глазами Лизы. Она встретилась со студентом на катке… О книгах договорились быстро, но ведь о чем-то надо еще поговорить.

Случайно разговор коснулся брака; мой собеседник очень удивился, когда я заметила, что отношусь к нему совершенно безразлично. “Вы рассуждаете, как старуха! Слишком рано вы разочаровались в людях. Непременно надо вам принести Макса Нордау”. — “Что ж, если я так рассуждаю — этому меня научает жизнь”, — грустно сказала я. “Но потом вы можете очень раскаяться”. — “Это почему же?” — “Да потому, что вы вдруг встретите человека, которого полюбите”. Я ожидала это возражение и приготовилась к нему. “Полюбить? Merci, — засмеялась я, — этого никогда не случится”. — “Отчего?” — “Я ни в каком случае не могу рассчитывать на взаимность, а любить так, одной, — против этого восстает мое самолюбие”. — “Но ведь в этом же вы не властны”, — уверенно ответил студент. “Будто бы? Напрасно так думаете: это зависит от самообладания…” Я немного позировала перед ним; не знаю почему, мне иногда доставляет удовольствие казаться хуже, чем есть в действительности.

Очаровательная сценка для характеристики русской провинции эпохи fin de siècle! Гимназистка, полагая, что она изображает Одинцову, заигрывает со студентом, напрашиваясь на комплимент. А студент с душевной туповатостью не ведется на эту “игру”, советует умненькой, но некрасивой девушке прочитать книгу “Вырождение” норвежского врача Макса Нордау о “дегенеративных типах”. Его оправдывает то, что он не знает, как она страдает из-за своей внешности, рассматривая себя по вечерам в зеркале в ночной рубашке. И как она на самом деле ревнует его к своей младшей сестре Вале, которой он уже увлечен и на которой в конце концов женится. Валя не интересуется Нордау и гражданским правом, она, в сравнении со старшей, наверное, даже глуповата. Но зато у нее в порядке со всем остальным, и она из тех, что позволяют мужчинам чувствовать свое превосходство над женщинами, таким образом кратчайшим путем заманивая их в силки.

Наступит май, растает пруд, засвищут соловьи, и Лиза однажды увидит своего студента с Валей.

Они шли вдвоем по аллее, такие молодые, красивые, стройные: Валя шла, опустив голову, он старался смотреть ей в глаза, и обоим было весело; а я стояла за деревьями и смотрела на них. Вдруг что-то кольнуло меня; я вспомнила, что еще нынче зимой он так же разговаривал со мной… хотя немного интересовался мной… а теперь? Слезы навернулись у меня на глаза, и я побежала к пруду, обошла его и, став у забора, могла немного овладеть собой.

Но вернемся к матери… Она, конечно, страдает от того, что ее дочь противится браку по расчету и собирается на курсы в Петербург. О том, что такое учеба и жизнь в столицах, она судит по прошлому покойного мужа и замечает при этом, что Лиза вся пошла в него. Вспомним также, что главным развлечением матери было чтение французских романов, которые формировали ее представления о “столичных нравах”.

Кроме того, обучение на курсах стоит немалых денег. Плата за само обучение составляла 100 рублей в год, но еще 300 рублей нужно было платить иногородним за проживание в интернате, а оно было для них обязательно. Итого: 400 рублей в год.

У Александры Егоровны после смерти супруга и разорения фабрики испортился характер, она вся “на нервах”. Это не та “добрая мамочка”, которую Лиза обожала в Нерехте.

Мать начинает устраивать дочери скандалы и оскорблять при посторонних людях. Лиза пишет в дневнике, что мать однажды при людях предложила ей вместо курсов стать проституткой.

О, до какого унижения дошла я! В присутствии постороннего лица в нашей семье мне вдруг нанесли невыразимо тяжкое оскорбление… Я вырвалась из комнаты, почти задыхаясь от рыданий прибежала к себе, надела платок и жакетку и не помня себя выбежала на улицу… Я понимала одно: бежать, бежать скорее из нашего проклятого дома, где родная мать — хуже злой мачехи, где моя гордость взрослой дочери и женщины была унижена до такой степени, до какой я не желаю моему злейшему врагу… И я пошла. Слезы гнева и нервные рыдания душили меня; под темной вуалью и большим белым платком нельзя было видеть моего лица.

Все-таки Лизе важно, как на нее посмотрели бы, если бы хоть кому-то было интересно на нее посмотреть.

Но она уже вынесла приговор себе и мужчинам. Да, она — Шарлотта без Вертера, ну что ж!

Как женщина я не существую для мужчин; но и они как мужчины не существуют для меня. Я вижу в них только учителей, т. е. людей, которые знают больше меня и знакомство с которыми может быть приятно и полезно, если я могу извлечь для себя какую-нибудь пользу. Но раз они не могут быть учителями, раз они не стоят гораздо выше меня — тогда они для меня не существуют. Я могу быть знакома с ними, но для меня они не представляют ни малейшего интереса. Я давно твердо убеждена в этом; последние дни только подтвердили мои мысли.

По поводу этой записи хочется возразить известной поговоркой: “Ты сказал — я поверил, повторил — я засомневался, стал настаивать — и я понял, что ты лжешь”.

Но правда та, что к концу ярославского периода своей биографии Лиза Дьяконова была уже стихийной внутренней феминисткой. Она еще не знала этого термина, который впервые использовала социолог Элис Росси в 1895 году, том самом, когда Лизе исполнился 21 год и она распрощалась с Ярославлем. Лизе некому было подсказать, что она не одинока в своих терзаниях и слово уже произнесено. Она пришла к этому сама, через свой печальный девичий опыт и специфическое самообразование, вступившее в странные отношения с заложенными в ней с детства религиозными идеалами. Но к совершеннолетию она пришла готовой больше к сражению за свое внутреннее женское достоинство, чем к участию в движении за права женщин, которое она понимала довольно странно.

Я не требую, чтобы женщины имели одинаковые права с мужчинами, чтобы оба пола служили в присутственных местах, управляли государством; нет, для этого и мужчин достаточно. Но дайте женщинам более широкую сферу деятельности, право человека вообще; его право на развитие ума и сердца дайте тем, кто не имел возможности вступить в брак и должен сам зарабатывать себе пропитание. А если между такими женщинами окажутся из ряда вон выходящие по уму и таланту — не притесняйте их и дайте им все средства развиваться свободно… Смею думать, что и за всем тем останется достаточно женщин, которые будут выходить замуж…

Но когда родная мать прижала ее к стене, предложив ей конкретного жениха, Лиза взбунтовалась!

Недавно она пришла ко мне: “Вот вы (сестры. — П. Б.) жалуетесь на меня, что я не говорю вам ничего. Есть жених, получает 150 рублей в месяц, ищет невесту. Не хочешь ли выйти замуж?” Я молча указала маме на комнаты братьев, которые слышали все ее слова, но она как будто не видела моего жеста и продолжала еще громче: “Получает 150 рублей… мне хвалили его…” Я встала и тихо, чтобы не слыхали дети, сказала: “Прошу раз навсегда не говорить мне ничего подобного. Дайте мне лучше разрешение поступить на курсы”.

Мать ушла от Лизы оскорбленная. Ее “изящная, девически стройная фигура с красивым тонким лицом исчезла за дверью”.

Но и это не все. Лиза Дьяконова фактически отказала в общении Пете, который после того разговора в Кускове сначала прислал ей свою фотокарточку с запиской: “Лиза, посылаю свою фотокарточку и прошу на меня не сердиться. Желаю всего хорошего, Петя”, — а затем и сам приехал к ней в Ярославль, встретился с ней в ее доме и просил ее хотя бы возобновить с ним переписку. “Я тотчас же решительно отказалась”. Но почему?! “А этого он не должен знать: моя гордость возмущается при одной мысли, что человек, меня не понимающий, узнает мою душу, с недоумением пожмет плечами и отойдет, пожалуй, даже с насмешкой. Нет, нет! Не надо!”

Шарлотта осталась без Вертера.

Сестры

Пьеса Чехова “Три сестры” написана в 1900-м, в последний год XIX века. Есть что-то символическое в ее появлении именно в это время. Она как бы подводила итог женской эмансипации XIX столетия.

Все три сестры, Ольга, Маша и Ирина, молоды и по-своему интересны и привлекательны. Старшей сестре, Ольге, в первом действии — 28 лет. (Лизе Дьяконовой в 1900 году исполнилось 26 лет.) Вокруг них вьются мужчины, которых объединяет только оно: все они — военные. Сестры не бедны, красиво одеваются и принимают в доме гостей. Но они и не богаты настолько, чтобы жить свободно и самостоятельно и уехать в Москву, куда они так рвутся (“В Москву! В Москву!”). Основная часть наследства, доставшегося от покойного отца, бригадного генерала, когда-то вынужденного переехать с семьей в провинцию, перешла к брату Андрею, а его прибрала к рукам расчетливая жена Наташа. Сестры умны и получили гимназическое образование. Старшая сестра Ольга становится начальницей женской гимназии. Средняя, Маша, замужем за гимназическим учителем, но не любит его и влюбляется в батарейного подполковника Вершинина. Младшая сестра Ирина настолько привлекательна, что служит причиной нешуточных мужских страстей. За ее руку и сердце в буквальном смысле бьются капитан Соленый и барон Тузенбах. Соленый убивает Тузенбаха на дуэли…

Это пьеса о несбывшихся мечтах. Москва — символ этих мечтаний. Но почему их жизнь не удалась, как и у всех остальных героев пьесы, кроме “мещанки” Наташи? Да потому что “скучно”! В настоящем нет ничего интересного! Все лучшее только в будущем, а это будущее почему-то не наступает.

В первом действии герои еще полны надежд и произносят восторженные монологи.

Ирина: “Я не знаю, отчего у меня на душе так светло!.. Точно я на парусах, надо мной широкое голубое небо и носятся большие белые птицы!”

Во втором — чувство безысходности.

Вершинин: “Счастья нет, не должно быть и не будет для нас… Мы должны только работать и работать…”

За сценой полыхает пожар и бьют в набат, но если даже это и зарево будущего, то не для сестер.

Ирина: Куда все ушло?!.. Никогда, никогда мы не уедем в Москву… Я в отчаянии, в отчаянии!..

Маша: Неудачная жизнь.

Ольга: В Москве, значит, не быть.

Если использовать пьесу Чехова как матрицу русской жизни конца XIX века и наложить ее на ситуацию в доме Дьяконовых 90-х годов, то мы увидим немало совпадений. Три сестры — Лиза, Надя и Валя. Самая умная и самая непривлекательная Лиза — это в будущем Ольга. Ольга сделала предельно возможную для женщины того времени карьеру, став начальницей гимназии. Такая же перспектива, в лучшем случае, ждет и Лизу.

Но Ольга несчастна! Ей не нравится преподавать в гимназии, от этой работы у нее только головные боли.

Младшая сестра Ольги Маша пожертвовала карьерой ради замужества. Когда-то Кулыгин казался ей “ужасно ученым, умным и важным”. Теперь же Маша не любит его и страдает в обществе его товарищей-учителей, а сама мается от безделья.

Сестра Лизы Валя тоже станет “жертвой” мужчины, который казался ей “умным и важным”. Во всяком случае, жертвой ее считала Лиза. Это был тот самый студент, которого наняли репетитором к брату Лизы и который снабжал ее “нехорошей” литературой.

В дневнике студент зашифрован под буквой В*. На самом деле — это был Валентин Федорович Катрановский.

Он появился в доме Дьяконовых в начале 1894 года, когда Лизе было 19 лет, а Вале — 17. По традиции того времени, если в доме, где было несколько сестер, появлялся перспективный жених, то негласное первоочередное “право” на него имела старшая сестра. Так, по крайней мере, рассуждали родители. И если жених выбирал не старшую, а младшую по возрасту, то для старшей это было вроде оскорбления и ущерба для ее “репутации” невесты.

Хотя Лиза к этому времени уже твердо решила не выходить замуж, купеческое воспитание все-таки было в ней сильно. И женская природа требовала своего. Лиза присматривалась к Валентину Катрановскому как возможному жениху. Тем более что их умственные интересы совпадали.

Чем больше я присматриваюсь к студенту, тем более нахожу, что он — взрослый ребенок, хороший, умный, но… все-таки ребенок. Все мы забавляемся с ним как дети. Он называет меня злой, капризной, я смеюсь и очень довольна… И этот вечер вместе с сестрами мы провели очень весело, много шутили, но… особенное чувство, уже давно забытое, точно вновь проснулось во мне, и мне нисколько не было ни смешно, ни весело. Если б я была другая, то не задумалась бы объяснить это тем, что влюблена, но для меня это невозможно, и я не такая. Так почему же это, почему?

Потому что для любви не было взаимности, а влюбиться безоглядно и безнадежно ей не позволяла гордость. В итоге она оказалась поверенной в душевных делах Вали.

В свою очередь Лиза, по-видимому, имела очень сильное влияние на младшую сестру, которая оказалась между двух огней — Лизой и Катрановским. Она была милой, наивной, простодушной. Такой она видится в дневнике.

Моя сестра, несмотря на свой 17-летний возраст, читала все романы Зола и Гюи де Мопассана, и я помню, как часто мы возмущались бездной порока и разврата, описываемой так откровенно Мопассаном, невольно чувствуя отвращение к этим “порядочным молодым людям”, которые на нас женятся… “Знаешь ли, когда я думаю о В* — мне легче на душе; ведь все-таки не все люди такие”, — сказала Валя. “Ты думаешь, что он еще невинен?” — “Да, конечно. Он — такое дитя природы и ведет строгую, умеренную жизнь; он мне кажется таким чистым…” Я засмеялась. Валя остановилась: “Что ты?” — “Успокойся, милая, он нисколько не лучше других, но это ничего не значит, что он «дитя природы», по твоему мнению”. — “Ка-ак? Он, думаешь ты, испорчен? О, нет, Лиза, не разочаровывай меня, я хочу верить, я не могу…” Валя смотрела на меня умоляющими глазами, и все ее хорошенькое личико выражало страх перед тем, чего она не хотела знать. Ее чистое, молодое существо готово было возмутиться моими словами, которые разрушали ее веру.

Это — забавно! Лиза занимается сексуальным просвещением сестры и пытается ее “успокоить”. При этом она сама в начале 1894 года билась в истерике и говорила подруге Кате, что мужчины не имеют права на ранний сексуальный опыт.

Надо полагать, Лизе, а не самой Вале пришла в голову идея, что Вале тоже не место в “душном” Ярославле и ей тоже нужно поступать на курсы. Когда Александра Егоровна, отчаявшись убедить старшую дочь не прыгать выше головы и выйти замуж, в педагогических целях позвала в дом старшего родственника, чтобы он по-мужски поговорил с Лизой, та во время разговора набрала в рот воды, потому что всё для себя давно решила. Слово взяла Валя.

Вот вы против курсов, дядя, а между тем посмотрите, как время идет вперед. Наша бабушка умела читать и писать, а своих дочерей она уже в гимназию отдавала; они не кончили курса, но мы, их дети, уже кончили курс. Следовательно, вполне естественно, что мы хотим идти на курсы, а наши дочери должны будут получать беспрепятственно высшее образование.

В этих “смелых” мыслях провинциальной девушки (внушенных Вале старшей сестрой) тем не менее было одно слабое звено. Валя смотрела на высшие курсы как на продолжение “дела” Дьяконовых и не мыслила своего будущего без мужа и детей. А вот Лиза смотрела на вещи куда более радикально.

Поэтому когда Катрановский сделал Вале предложение, Лиза активно вмешалась в судьбу младшей сестры. Она не позволила Валентину и Валентине решить этот вопрос без ее участия. И здесь мы имеем дело с очень интересной ситуацией.

Вторая половина XIX века была эпохой фиктивных браков. Об этом главным образом и написан знаменитый роман Николая Чернышевского “Что делать?”, который не меньше, если не больше, оказал влияние на умы молодых людей, чем “Крейцерова соната”. Только это было влияние в разные стороны. Начитавшись “Крейцеровой сонаты”, молодые люди отказывались от браков и продолжения рода, исходя из того, что в основе семьи лежит нечистый половой инстинкт. Начитавшись “Что делать?”, молодые люди, наоборот, энергично вступали в браки. Но только для того, чтобы освободить девушек от опеки и гражданского бесправия.

Однако провинция есть провинция! Лиза, скорее всего, не читала “Что делать?”. Этот роман не мог оказаться в библиотеке ее матери, потому что автор его был государственным преступником. С 1864 по 1871 год он провел на Нерчинской каторге, а потом до 1883-го жил на поселении в Вилюйске. Даже упоминания о романе нет в дневнике ярославской гимназистки, которая интересовалась всем на свете. И о фиктивных браках она узнала поздно, в конце 1894 года, когда ей было 20 лет. Если бы она узнала об этом раньше, неизвестно, как повернулась бы ее судьба.

Эту новость сообщил ей другой студент, по фамилии Э-тейн. Как она познакомилась с ним, Дьяконова не пишет, но почему-то она была с ним предельно откровенна и рассказала, как страдала все годы после окончания гимназии, дожидаясь полного совершеннолетия, чтобы поступить на Высшие женские курсы. Студент сильно удивился! “«Да это целый роман, — смеясь, воскликнул он. — Героиня за четырьмя стенами, не знающая действительной жизни». — «Да, героиня без героя», — подтвердила я”.

Тогда Э-тейн объяснил ей, какую возможность она упустила из-за своего незнания “действительной жизни”, даром потеряв три года жизни. “«Ну, вы написали бы письмо какому-нибудь студенту с просьбой избавить вас от такой обстановки». — «Как? что вы говорите? писать студенту? — искренне удивилась я (подобная мысль и в голову не могла мне прийти — до того во мне были сильны привитые воспитанием понятия о приличиях). — Да зачем же?» — «Да затем, что он по-человечески должен был бы помочь вам, как всякий благородный человек». — «Но… писать студенту, ведь это неприлично», — возразила я. «Э-э, бросьте вы там ваши прилично и неприлично; идти напролом — вот и все!»”

В тот день Лиза вернулась домой в радостном настроении. У нее будто глаза заново открылись. Испытывать этот вариант на себе было уже поздно и незачем. Но в апреле следующего года Катрановский сделал предложение Вале.

Из дневника Лизы нельзя толком понять, кто все-таки был главным инициатором этой невероятной брачной аферы, с помощью которой две сестры решили одним выстрелом убить несколько зайцев. (В результате подстрелили одного, и не того, в которого целились.) Но, сопоставляя характеры двух сестер, можно предположить, что душой заговора была Лиза, у которой незадолго до этого состоялся разговор с Э-тейном. Только в данном случае речь шла не о фиктивном браке, а о женитьбе по любви, но как бы с отложенными семейными обязанностями — модель, которая была испытана героями “Что делать?” Лопуховым и Верой Павловной. Катрановский должен был жениться на Вале, но не жить с ней, позволив ей сперва выучиться на Высших женских курсах.

Как это себе представляли молодые люди, страстно влюбленные друг в друга, нам не известно.

Катрановский заявил Александре Егоровне, что делает предложение ее младшей дочери, но поскольку она хочет продолжить обучение, готов отложить венчание на год, чтобы Валя могла поехать в Петербург и поступить на курсы. Через год он на ней женится. Необходимо только согласие матери невесты.

Согласие на что? Брак или учебу? Александра Егоровна поняла, что ее водят за нос. “На такое условие я никогда не буду согласна. Она — моя дочь и должна жить со мною. Я ее никуда не пущу учиться. Свадьба должна быть без всяких условий, тогда муж будет ее попечителем, и я не буду касаться дочери”.

Тогда хитрость молодых людей пошла еще дальше. Они сказали матери, что свадьба состоится. Но Валентин “твердо решил не отступать от своего намерения дать Вале полную свободу по выходе замуж”. “Я ее устрою на курсах, а сам потом уеду домой…”

Он говорил это просто и уверенно, и лишь едва удалось мне подметить грустную нотку в его голосе, как говорят люди, пришедшие к какому-либо окончательному решению. Нет сомнения, что он говорил о браке, но о таком, который сначала должен быть фиктивным. Меня тронуло такое благородство человека, а Валя ценит его безгранично… Теперь осталась одна практическая сторона дела…

Это невозможно читать без улыбки! Валя и Катрановский надеялись соединить две совершенно разные “модели” поведения женщин в обстоятельствах того времени. Первая модель — “тургеневская” — это женитьба Аркадия Кирсанова на младшей сестре Одинцовой Кате, с тем чтобы, образно выражаясь, жить с ней долго и счастливо и умереть в один день. Вторая, “чернышевская” модель — это женитьба Лопухова на Вере Павловне, с тем чтобы ее “освободить”, а затем дать возможность выбрать мужчину по своему вкусу. Таким мужчиной стал не Лопухов, а Кирсанов.

Чернышевский, конечно, не случайно дает герою ту же фамилию, что и Тургенев. Вера Павловна нашла своего Кирсанова. Но, в отличие от тургеневской Кати, она сделала этот выбор свободно и сознательно, прежде пожив с другим.

Не может быть никакого сомнения, что Катрановский если и не читал “Что делать?”, то слышал об этом романе. Трудно представить, чтобы студент, знакомый с работами Макса Нордау, не знал романа, который был “катехизисом” русского студенчества второй половины XIX столетия. Этим романом зачитывались молодые Владимир Ульянов (Ленин) и Владимир Маяковский, при том что разница в их возрасте была больше 20 лет. Об осведомленности же студентов ярославского Демидовского лицея можно судить по тому факту, что это они в свое время познакомили молодого Алексея Пешкова (Горького) со взглядами Ницше.

Но сестры Дьяконовы этого романа не читали. Причем, зная развитый эстетический вкус Лизы и ее представления о нравственной чистоте, можно представить себе, с каким чувством она читала бы этот роман. Он бы ей не понравился!

Что касается Вали, наивность ее представлений о замужестве и мужчинах изумила даже Лизу.

Сестра сказала мне, что ей едва ли придется поступить на курсы, потому что В* будет ее мужем. Так как я была убеждена, что их брак будет на время фиктивным, то я с удивлением спросила ее: “Почему ты так думаешь?” — “Это же видно из его письма: он пишет о поцелуях”. — “Ну, так что ж? Он хочет сделать тебя своею женою”, — спокойно заметила я. “Как? Да неужели ты не знаешь, что это и есть настоящий брак? Разве ты не понимаешь, что если он будет меня целовать, то это и значит, что мы сделаемся настоящими мужем и женою!” Широко раскрыв глаза и не веря своим ушам, слушала я Валю. 18-летняя девочка, читавшая все прелести Зола, Мопассана и других им подобных, “Крейцерову сонату”, горячо рассуждавшая о нравственности и уверявшая меня, что она уже давно “все знает”, — эта девушка, дав слово В*, не знала… что такое брак! Иногда я заговаривала с ней по поводу читаемых романов, и моя сестра всегда так горячо и авторитетно рассуждала, так свободно употребляла слова, относящиеся к самой сути дела, что мне и в голову не могла прийти подобная мысль. И вдруг случайно, почти накануне свадьбы, я узнаю от нее, что она еще невинный младенец, что она… не понимает и не знает ничего. “Валя, послушай, ну вот мы с тобой читали, иногда говорили об этом… Как же ты понимаешь?” — “Конечно, так, что они целуются… от этого родятся дети — точно ты не знаешь?” — даже с досадой отвечала сестра. Я улыбнулась. “Что же ты смеешься? Разве есть еще что-нибудь? Разве не всё? Мне одна мысль о поцелуях противна, а ты смеешься!”

В этот миг Лизе сделалось страшно. “Таким образом, выходя замуж, сестра была похожа на овцу, которая не знает, что ее через несколько времени заколют. Я слыхала и раньше, что ужаснее этого ничего нет”. Она решила заменить сестре мать, “усадила Валю подле себя и тихо-тихо объяснила ей все”.

Валя была потрясена! “Перед ней отдернули занавес жизни, и, смутно соображая, она поняла”.

На самом деле понять нужно было не Вале, а самой Лизе. Она, как старшая, должна была понять, что напрасно она увлекала за собой сестру на женские курсы.

Не для нее был этот путь.

Империя чувств

Надо думать, в это время Лиза не раз проклинала судьбу за то, что родилась в конце лета, в августе. Четыре года томительного ожидания после окончания гимназии завершились тупиковой ситуацией 1895 года. Дьяконова подавала документы в Петербург, все еще не вступив в возраст полного совершеннолетия. Ведь учеба на курсах начиналась в сентябре, подавать документы нужно было заранее. А 21 год Лизе исполнялся только 15 августа…

9 апреля 1876 года российские ученые и педагоги А. Н. Бекетов, А. Л. Боровиковский, А. Я. Герд, А. Н. Страннолюбский и другие, а также деятельницы женского движения Н. В. Стасова, О. П. Рукавишникова, В. П. Тарновская, О. А. Мордвинова, С. В. Ковалевская, В. Д. Самарская-Быховец, М. К. Цебрикова и З. Ю. Яковлева подали прошение на имя министра народного просвещения Д. А. Толстого с просьбой разрешить открытие в Петербурге Высших женских курсов с учебным планом, который соответствовал бы университетскому. Министр дал такое согласие при условии, что это будет частное заведение, открытое на имя одного из профессоров, который сможет обеспечить им надлежащее направление и нести за них ответственность. 23 апреля 1877 года профессор Петербургского университета К. Н. Бестужев-Рюмин в письме к министру выразил готовность взять на себя учреждение курсов.

Первые Высшие женские курсы (первое высшее учебное заведение для женщин в России) были торжественно открыты 20 сентября 1878 года. По имени их основателя и первого директора они неофициально назывались Бестужевскими. Первоначально было три отделения: словесно-историческое, физико-математическое (естественное) и специально-математическое. В числе их организаторов и первых преподавателей были известные ученые: Бекетов, Бестужев-Рюмин, Бутлеров, Менделеев и другие. Это задало высокий уровень образования, который, как отмечали современники, был едва ли не выше университетского.

Но условия приема на курсы были непростыми и к тому же менялись со временем. Курсы были частными, и, несмотря на то что многие профессора преподавали там бесплатно, обучение и проживание в интернате стоили дорого и были неподъемны для девушек из небогатых семей. Но они-то главным образом и стремились на курсы! Не только ради свободы от семейного деспотизма, но и по экономическим соображениям. Образованная женщина имела больше возможностей найти себе квалифицированную работу. Для поддержки бедных слушательниц создали Общество для доставления средств высшим женским курсам. Материальную помощь оказывали филантропы, включая известных писателей и артистов, которые устраивали благотворительные вечера и концерты в пользу “бестужевок”. “Всем миром” строилось и здание для Бестужевских курсов на Васильевском острове.

Оно было построено в 1885 году. А в 1886-м курсы признали “безусловно вредными” и закрыли. Это было связано с политической ситуацией, сложившейся после убийства 1 марта 1881 года Александра II. Решение о закрытии курсов принял тот же Д. А. Толстой, который в 1876 году давал на них разрешение. После теракта и перестановок в правительстве граф Толстой стал министром внутренних дел, а Министерство народного просвещения возглавил И. Д. Делянов, до этого бывший директором Императорской публичной библиотеки. Делянов считался ставленником одновременно Д. А. Толстого и К. П. Победоносцева. Он проводил в сфере образования консервативную линию. Бестужевские курсы считались рассадником не просто либеральных, но революционных настроений. Строго говоря, сама идея высшего женского образования в России уже была революционной. Она опережала и настоящие возможности трудоустройства женщины по окончании курсов, и общее настроение общества, которому женский идеал представлялся прежде всего в образах жены и матери. Любопытно, что именно на Бестужевских курсах впервые в России было принято обращение “товарищ”.

Среди слушательниц курсов оказались две сестры Ленина — Анна и Ольга, а также будущая супруга вождя российского пролетариата — Надежда Крупская. Среди выпускниц — радикальный литературный и театральный критик, издательница Любовь Гуревич, актриса и жена Александра Блока Любовь Менделеева, будущие советские писательницы Ольга Форш, Елена Тагер и Анна Караваева, советский историк-медиевист, член-корреспондент АН СССР Ольга Добиаш-Рождественская и другие выдающиеся женщины.

В 1889 году под давлением общественности курсы было разрешено открыть, но в качестве временной меры. По “Временному положению” они оставались учебным заведением, не дающим выпускницам никаких прав для устройства на работу — только аттестат о высшем образовании. Условия приема стали еще более строгими, выросла плата за обучение и проживание в интернате. Ежегодный прием определялся в 150 человек, но число желающих оказалось значительно больше. В 1895 году оно дошло до 400 человек. По ходатайству директора курсов Н. П. Раева министр народного просвещения разрешил увеличить общее число слушательниц до 600. К началу 1895/96 учебного года их было 695.

Дьяконовой повезло! 1895 год стал прорывным для высшего женского образования в России после почти десятилетия царствования в этой области запретительных тенденций. Но…

Кроме аттестата об окончании женской гимназии, необходимо было предоставить свидетельство о наличии “достаточных средств для безбедного существования” во время учебы. С аттестатом у Дьяконовой было все в порядке. Она закончила гимназию с серебряной медалью, что давало ей право на внеконкурсный прием. Но с документом о наличии достаточных средств возникли трудности… Такие средства у девушки были, она имела право на часть отцовского наследства. Но эту часть Лиза могла получить по достижении 21-летнего возраста. Либо… выйдя замуж.

Это был замкнутый круг.

Хлопоты по сбору нужных бумаг она начала еще в феврале 1895 года. Лиза делала это втайне от матери, не без основания подозревая, что мать может сделать ей подножку в любой момент. Александра Егоровна была вся на нервах, ее поступки были дики и непредсказуемы.

В феврале 1895 года у Дьяконовой были все необходимые бумаги, кроме трех документов: свидетельств о политической благонадежности и безбедном существовании и разрешения от родителей для поступления на курсы. Последняя бумага не требовалась от совершеннолетних, но, подавая документы, девушка еще не являлась таковой. И здесь мы имеем возможность познакомиться с бюрократической машиной Российской империи конца XIX столетия.

Для подтверждения своей политической благонадежности Дьяконова ни мало ни много отправляется к самому губернатору. Он принимает ее. “Разговор был весьма короток: «Вы кто такая? Для чего вам нужно свидетельство о политической благонадежности? Кажется, за вами ничего дурного не известно, подайте прошение». Чиновник особых поручений обещал, что свидетельство вскоре пришлют ко мне на дом”.

Но это грозило нарушить покров тайны, под которым девушка собирала документы за спиной матери. И действительно: полицейский пришел в дом, когда Лизы там не было. Но она заранее предупредила горничную, чтобы та ничего не докладывала матери, если принесут документы. Помощник пристава сказал горничной, чтобы Лиза сама явилась в полицейскую часть. Когда Лиза пришла домой, мать спросила ее: зачем приходил офицер? Она солгала, будто он приходил сказать, что уезжает ее подруга Маня, которая учится на курсах в Петербурге и просит ее проводить. Под этим предлогом Лиза снова ушла из дома и пошла за бумагой в полицию.

С одной бумагой было покончено. Но как быть со свидетельством о безбедном существовании? Его не выдавали в полиции. Там выдавали только свидетельства о бедности. Тем не менее Дьяконова идет туда, потому что боится прямо обращаться в Сиротский суд[16], под опекой которого находится ее имущество. Однако этот номер у нее не проходит. “Но как же полиция может выдать вам такое свидетельство о безбедном существовании? Ведь ей же неизвестно, какие вы имеете средства; при том — сегодня вы живете безбедно, завтра — нет; сведений о вашем имущественном положении мы не имеем… Единственно, что может вам выдать полиция, это свидетельство о том, что вы не обращались за помощью ни в какие благотворительные учреждения. Но такое свидетельство для вас недостаточно, потому что в том, какое вам требуется, нужно удостоверение о ваших средствах”.

Тогда Дьяконова нехотя признается, что она — несовершеннолетняя и находится под опекой Сиротского суда. “Тогда — чего же лучше, обратитесь в Сиротский суд”. Но Лиза подозревает, что Сиротский суд не выдаст такого свидетельства без согласия матери. Она опять пытается схитрить: “«Нельзя ли полиции навести справки в Сиротском суде и выдать свидетельство на основании тех сведений, которые она оттуда получит?» Нет, нельзя… «Сиротский суд может отказать полиции в справке, потому что это ее не касается. Советую вам прямо обратиться к секретарю Сиротского суда, он вам все скажет…» Делать нечего — пошла в Сиротский суд”.

Может показаться странным, что такой щепетильный вопрос Лиза пытается решить через полицию, а не через Сиротский суд, охраняющий ее права. Однако ничего удивительного в этом не было. Сиротский суд охранял ее права в том числе и от нее, пока она не достигла совершеннолетия.

Между тем в полиции к Лизе отнеслись с таким участием, что полицейский чиновник сам вызвался написать ей прошение в Сиротский суд в необходимом виде.

Впрочем, везде к желанию Дьяконовой поступить на Высшие курсы отнеслись с участием и пониманием. Это говорит о том, что косность дореволюционной государственной власти в отношении к женщинам сильно преувеличена. Скорее можно сказать о другом. Все представители государственной бюрократии, а это были, само собой, одни мужчины, воспринимали положение Дьяконовой с горячим сочувствием и делали для нее все, что было в их силах. Приходя в присутственные места, она в некотором роде оказывалась даже в привилегированном положении именно потому, что была женщиной и, следовательно, бесправным существом.

Полицейский чиновник по собственной инициативе написал за нее прошение в Сиротский суд. Там ее тоже встретили с распростертыми объятиями. Секретарь Сиротского суда был знакомым ее семьи. Лиза боялась, что он донесет матери.

Каково же было мое удивление, когда я совершенно неожиданно встретила с его стороны самое живое сочувствие. “Желаю вам успеха. Вам, конечно, надо поскорее иметь это свидетельство? Бумага будет готова дня через два. С таким делом медлить нечего — чем скорей, тем лучше. Желаю успеха!” В восторге, что мне удалось так легко и просто устроить дело, я уже собиралась уходить, как вдруг секретарь, перевернув страницу и увидев только мою подпись — несовершеннолетняя Е. А. Д., — удивленно спросил: “А где же подпись вашей попечительницы?” Этого я не ожидала. “Подписи нет, и мама никогда не подпишет подобной бумаги”, — решилась сказать я. “В таком случае Сиротский суд не может вам выдать этой бумаги! Почему же ваша матушка не соглашается подписать ее? Разве она против этого?” — “Да, мама не дает своего согласия на поступление на курсы”. — “Но почему же? Это — такое благое дело, что я сам, если бы была возможность, отпустил бы с радостью своих дочерей! Удивительно не давать согласия на такое хорошее дело; ведь в тысячу раз лучше учиться, нежели сидеть здесь, в провинции, сложа руки, и ничего не делать!”

И вновь Лизе пришлось объяснять ситуацию. Бумага нужна сейчас, а совершеннолетней она станет через пять месяцев. Это только вопрос времени…

“Что же мне теперь делать?” — с отчаянием воскликнула я. Добрый секретарь глубоко вздохнул. “Очень, очень жалею, я сочувствую вам, потому что нахожу ваше желание прекрасным. Постараюсь сделать для вас все, что могу. Вы все-таки подайте это прошение и приходите дня через два за ответом: или вам выдадут свидетельство, или возвратят обратно прошение”. Простившись, я вышла из суда совершенно растерянная…

Свидетельства ей не дали.

Вроде бы все были на ее стороне, от горничной до губернатора, от полицейского до секретаря Сиротского суда. Все, кроме матери. Но закон стоял на стороне матери…

В это время ее подруга Маня, уже ставшая “бестужевкой”, наводила в Петербурге свои справки. И вдруг в конце марта выяснилось, что для подачи документов на курсы Лизе не нужно ни разрешения родителей, ни справки о безбедном существовании, которую можно будет представить уже после поступления. Это в провинции все сложно, а в столице — просто! Лизу с нетерпением ждут на курсах, потому что она серебряная медалистка.

Окрыленная Дьяконова отправила документы в Петербург, решив, что она победила свою мать.

Изучая биографию Дьяконовой ярославского периода, приходишь к неожиданному выводу. На пути развития этой необычной русской феминистки ей помогали мужчины, а мешала женщина. Да, закон был не на ее стороне. Но на ее стороне были все, кто законы исполнял. В борьбе Лизы за право на образование ей помогали не только вольнодумцы-студенты, снабжавшие ее передовой литературой, не только либеральные адвокаты, знакомившие с запрещенной “Крейцеровой сонатой”, но и чиновники всех рангов… Против была только родная мать!

Даже бабушка Ираида Константиновна смирилась с тем, что внучка поедет учиться в Петербург, и “весьма благосклонно” расспрашивала ее об этом.

Милая бабушка! Нет сомнения, что мое печальное семейное положение заставляет ее иначе смотреть на все: она ясно видит, что мне в семье оставаться невозможно. Отчуждение матери от нас, дочерей, дошло до крайности: мы редко встречаемся, не говорим с ней ни слова.

Лиза “прекратила всякие сношения с матерью, ограничиваясь ответами «да» и «нет», когда было необходимо”.

Отправив документы в Петербург, она боялась только одного: что это узнает родня и “кто-нибудь посоветует маме воспользоваться правом попечительницы и потребовать мои бумаги обратно”.

Ей начинают сниться кошмары.

Кто-то перерезал мне жилу на ноге — это была моя казнь, — и кровь полилась; я упала на колени, закрыла лицо руками и повторяла только: Господи, помилуй меня! Я чувствовала, как с каждой минутой теряю более и более силы, как вместе с кровью, которая лилась ручьем, — мало-помалу исчезала жизнь. В глазах пошли зеленые круги, я зашаталась… “Это конец” — промелькнула у меня последняя, неясная мысль. Все кругом померкло, и я полетела в темную бездну…

Накануне своего совершеннолетия она хочет сбежать в Нерехту или в Москву, только бы не отмечать день рождения вместе с матерью! Но родня убеждает Лизу остаться. 15 августа утром мать приходит к ней с поздравлениями.

Утром мама, крепко обняв меня, поздравила, заплакала и вдруг начала целовать без конца с какою-то страстною нежностью. Я стояла неподвижно, опустив руки… Я, которую до глубины души трогает всякая неожиданная ласка, чувствовала, что внутри ничто не шевельнулось, что нет ответа на эти ласки.

Она даже не смогла заставить себя обнять маму, лишь “вежливо благодарила ее за подарок и поздравление”.

Накануне Лиза была на Всенощной. Она “молилась так, как редко приходится: без слов, даже мысленно не высказывая ничего, я стояла перед иконой и грустно смотрела на нее. Чем больше я молилась, тем сильнее становилась уверенность, что всё кончится хорошо, что я поступлю, меня непременно примут”.

Месть матери

Бюрократия — самая иррациональная вещь в мире! На бюрократической лазейке построен сюжет первого великого русского романа — “Мертвые души”. Его герой, Павел Иванович Чичиков, мог бы стать богатым помещиком, владельцем сотен душ крепостных, которых уже не существовало на земле. Единственное, что помешало Чичикову, — болтливость Коробочки.

Подавая документы на курсы, Лиза тоже надеялась проскочить в бюрократическую лазейку. Формально, как несовершеннолетняя, она не имела права на поступление без согласия матери, но на курсах готовы были закрыть глаза на это. И все бы сошло Дьяконовой с рук — если бы не ее родная мать.

Но сначала представим себе, что испытывала эта девушка четыре года, проживая в Ярославле после окончания гимназии. Ничего не делая, состоя на иждивении матери, не имея возможности уехать на учебу в Петербург, да и просто куда-то уехать и устроиться на работу, чтобы жить самостоятельно.

Все, на что она имела право в течение четырех лет, это замужество. После венчания мать передала бы свои права над дочерью мужчине, который согласился бы их взять, по любви или по расчету — неважно. Для Лизы это было неважно. Вернее, стало неважно с того времени, когда она поняла, что не привлекает мужчин как женщина. Слишком умна и не слишком красива.

И вот четыре года (!) мать фактически издевалась над дочерью, отказываясь поставить в формальной бумаге свою закорючку. Держала на коротком поводке, выжидая, пока не выдержит, сломается и согласится на брак по расчету.

За эти четыре года Лиза формировалась как личность. Она формировалась как девушка. В ней закладывались основные черты характера, которые будут определять ее поведение в будущей, свободной жизни. Все-таки относительно свободной, потому что выбор для этой свободы действий и с наступлением ее совершеннолетия оставался невелик. Собственно, выбора и не было. Были только Бестужевские курсы. Но и туда ее сначала не приняли.

Письмо из Петербурга пришло 20 августа. Лизы не было дома. Когда она возвращалась, то встретила сестру, которая закричала ей: “Лиза, иди домой скорее, пришла бумага с курсов!” Обе были уверены, что это первая бумага, которая оттуда пришла. “Я вошла прямо в залу, в комнату мамы; толстый пакет лежал на столе. «Что это тебе прислали?» — спросила мама…”

Лиза схватила конверт и побежала в свою комнату. “Руки у меня опустились, я села в кресло… Не надо было и вскрывать конверта, чтобы убедиться в его содержимом. Машинально разорвала я его — мой диплом и другие документы упали ко мне на колени; выпала и маленькая бумажка, которой извещали меня, что я не принята на курсы «за неразрешением моей матери»”.

Опустим сцену, где Лиза рыдала и говорила сестрам, что уедет за границу, бросит их, и пусть они на нее не обижаются. Наконец, она решила последний раз просить у матери разрешение на поступление. “Я пошла к матери… Но разве когда-нибудь ее железная воля могла быть сломлена? Холодный отрицательный ответ; ироническое: «Поезжай, куда ни сунься, без согласия матери тебя не примут». Оставалось решить, когда ехать в Петербург. Решила завтра. Весь вечер пролежала у себя в комнате в каком-то полусонном состоянии и не могла ни двигаться, ни говорить…”

Вдруг она поняла, что не выдержит пытки до завтра, и стала быстро собираться в дорогу. Сестра Надя решила ехать с ней. Пытались уйти из дома незаметно, черным ходом, но на лестнице караулила горничная, специально подосланная матерью. “«Пожалуйте к мамаше», — сказала мне моя дуэнья. Я быстро и решительно вошла в залу. По дорожному костюму дочери мать сразу поняла, что происходит. В гостях у нее был чиновник из Сиротского суда, но она не постеснялась обсуждать это при постороннем. «Куда ты едешь?» — «В Петербург», — твердо отвечала я, сама удивляясь странной звучности моего голоса. «Как, и не простившись со мной?» — продолжала мама тем же удивленным тоном. Я отлично видела притворство и ничего не отвечала. «Зачем ты едешь?» — продолжала мама, нарочно разговаривая при постороннем о семейном деле. «Мне пора», — сказала я и повернулась, чтобы выйти. «Как ты можешь… без спросу?» — слышала я вслед”.

Опустим приезд в Петербург, в котором Лиза оказалась впервые, но ничего вокруг себя не замечала. Кроме Исаакиевского собора, куда поехала в первую очередь, чтобы помолиться перед тем, как решится ее судьба. “Я быстро вошла в собор, упала на колени в темном углу и пробормотала горячую, бессвязную молитву; потом бросилась на первую попавшуюся конку”.

В здании № 3 на 10-й линии Васильевского острова, где находились Бестужевские курсы, ее встретили два ливрейных швейцара. Директора не было на работе, и ее отправили к секретарю.

Молодой человек сидел у письменного стола и писал. Он весело и любезно осведомился, кто я такая, и, узнав, как меня зовут, воскликнул: “А, это вы! знаете ли, у нас из-за вас возникло целое дело!” Я с недоумением посмотрела на него. “Дело в том, что вы были приняты…” — “Позвольте, как же это? — прервала я его. — 20 числа я получила бумагу с отказом”. — “Вот именно. А между тем вы были приняты, и вам была послана повестка 9 августа. Но мы получили письмо от вашей матери: она перехватила эту повестку и написала нам, чтобы директор не принимал вас, потому что она, вследствие разных домашних обстоятельств, запрещает вам поступать на курсы. Тогда мы выслали вам бумаги обратно, с отказом”. Я слушала его молча.

Отныне на протяжении всей жизни Лиза Дьяконова ненавидела свою мать! Другого слова здесь не подберешь. Это была ненависть, против которой не работали никакие доводы. Кажется, со временем она могла бы отнестись к матери более мудро, что ли… Все три дочери и сыновья покинули Александру Егоровну. Она осталась в Ярославле фактически одна, с престарелой матерью, жившей отдельно от нее. Александра Егоровна сильно болела и пережила Лизу всего лишь на два года, скончавшись, как и дочь, в июле… В дневнике Лизы вы не найдете ни одного случая, чтобы она испытывала к кому-то не то что ненависть, но даже обычное злое чувство. Такого чувства не было в природе этой девушки. Но мать она ненавидела!

В самом деле, поступок Александры Егоровны просто не укладывается в голове. Это какая-то была подлость, даже непонятно, на что рассчитанная, — ведь Лиза рано или поздно узнала бы правду. Если тут и был какой-то расчет, то разве на то, что, получив отказ из Петербурга и не сразу поняв, в чем дело, дочка сломается, смирится со своей участью и станет “игрушкой” в руках матери.

И такое могло случиться. Письмо из Петербурга могло стать последней каплей в чаше четырехлетнего терпения и ожидания. Если бы не воля дочери во всем идти до конца. Парадоксальным образом эта воля была воспитана в ней именно матерью. “Странное дело, — признается она в дневнике, — чем тяжелее становится мне, чем более я вижу препятствий, тем сильнее мое желание. Я чувствую, что становлюсь тверже и решительнее, и буду сопротивляться до тех пор, пока могу, пока хватит сил. Теперь я закрываю глаза на все и иду вперед, думая только о достижении своей цели…”

Лиза всей душой любила покойного отца, который на самом деле не оказал на нее прямого влияния. Зато ее характер закалялся вопреки, а следовательно, благодаря характеру ее матери — упрямому, решительному, жестоковыйному.

Случайно перехватив письмо из Петербурга, Александра Егоровна поняла, что все это время за ее спиной готовилась целая операция. Она могла узнать об этом и раньше, от любого из чиновников Сиротского суда, вхожих в дом. Один из этих чиновников был рядом с ней, когда Лиза уезжала в Петербург. Мать не постеснялась говорить с дочерью в его присутствии, потому что, скорее всего, он про это знал. Но если так… тогда ужасный поступок Александры Егоровны можно объяснить еще и местью дочери за обман. А, ты интригуешь за моей спиной! Что ж, я поступлю точно так же!

Тайное от Лизы письмо в Петербург Александра Егоровна отправила где-то между 9 и 15 августа. А 15 августа, в день рождения дочери, она обнимала ее, плакала и целовала без конца “с какою-то страстною нежностью…” Вот характер!

Петербург слезам верит

Что было делать? Положение девушки было неловким и постыдным. Все грязное белье их семьи было вынесено наружу, да еще и в святая святых, куда она мечтала попасть четыре года. “Вы могли бы указать в прошении другой адрес”, — намекнул ей секретарь. Да, это не пришло ей в голову… “«Право, такой исключительный случай, — продолжал молодой человек. — С одной стороны — письмо матери, с другой — все права на поступление». «Скажите, можно сегодня видеть директора?» — спросила я. «Ввиду таких исключительных обстоятельств, как ваши, вы, как приезжая, можете явиться к нему на квартиру, и он вас примет. Он теперь остановился у брата — Невский, 163. Вы можете застать его дома часов в пять. Да, вышло целое дело…» — весело повторял секретарь”.

Вновь с Лизой происходит то, что было в присутственных местах Ярославля. Стопроцентно мужская бюрократическая система империи в лице ее самых разных представителей — на стороне девушки. Вообразите, чтобы сегодня секретарь приемной комиссии какого-нибудь столичного вуза сообщил не поступившей иногородней абитуриентке адрес ректора и когда его можно застать на квартире.

Директор обедал, но все-таки вышел ко мне. Это был господин средних лет, брюнет, с проседью; круглое лицо, прямой пробор на голове, ласковые темные глаза, модная бородка клином…

Николай Павлович Раев родился в 1855 году в семье протоиерея. В 1894-м, когда Николай Павлович был назначен директором Бестужевских курсов, его отец, Павел Иванович Раев, он же владыка Палладий, был митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским и главенствующим членом Святейшего Синода, то есть по тем временам главной церковной фигурой в России. По иронии судьбы его сын, Николай Павлович, в августе 1916 года станет последним обер-прокурором Синода, прослужив в этой должности до марта 1917 года, до падения русской монархии.

Раев, судя по воспоминаниям, не был выдающимся государственным деятелем, но горячо сочувствовал женскому образованию в России, а после революции 1905 года даже учредил свои Высшие женские курсы Н. П. Раева, в 1906 году переименованные в Петербургский вольный женский университет. Став директором Бестужевских курсов, он своей главной задачей видел их сохранение и развитие как высшего учебного учреждения для женщин, не разделяя революционных идей, царивших в этом заведении.

К визиту Лизы он отнесся сочувственно, без раздражения, но все-таки назначил ей официальный прием в своем кабинете на завтра. Сидя в канцелярии в ожидании приема, Лиза замечала, как туда входили барышни с одним-единственным вопросом: приняты они или нет? Одной из них при Лизе вернули документы. В поступлении отказали потому, что ее муж не имел служебного положения в Петербурге.

Дьяконова отметила это краем сознания, ведь ее мысли были заняты другим. А между тем в это время на ее глазах решалась судьба сестры Вали, согласившейся на фиктивный брак с Катрановским. На самом деле этот брак только усложнял положение сестры, потому что для принятия на курсы недостаточно было одного согласия супруга. Необходимо было еще свидетельство о его службе в Петербурге. Ведь в противном случае получалось, что жена будет жить в Петербурге, а муж — служить в другом месте. Так не годилось — законы стояли на страже семьи!

Директор не стал брать на себя ответственность и отправил Лизу к попечителю учебного округа, тоже сообщив его домашний адрес и время, когда его лучше всего застать на квартире. “Он человек добрый, быть может, он и сделает для вас что-нибудь…”

Попечитель Санкт-Петербургского учебного округа, тайный советник Михаил Николаевич Капустин был выдающимся русским правоведом, автором трудов по истории международного права и крупным общественным деятелем. Он принимал активное участие в Обществе распространения полезных книг и создании в России первого исправительного учреждения для малолетних преступников — Рукавишниковского приюта. В 70-е годы он был директором ярославского Демидовского лицея, в 80-е — попечителем Дерптского, а в 90-е — Петербургского учебных округов.

В истории знакомства и дружбы Лизы с Капустиным как в капле воды отразились особенности развития русского феминизма. Феминизм — это протест женщин против патриархального устройства общества и государства. Но в борьбе за самостоятельность внутри этого устройства женщины XIX века неизбежно прибегали к помощи мужчин, от которых зависели и сами законы, и, что едва ли не более важно, их исполнение.

И вот факт. Вся прогрессивная мужская часть российского общества являлась “феминистской”, то есть самой горячей сторонницей решения “женского вопроса”. Мужчины-то, собственно, и поставили этот “вопрос”.

Традиционно новые течения мысли в России начинались с увлечения европейскими веяниями. И “женский вопрос” не стал исключением. Наверное, нигде в Европе романы Жорж Санд не пользовались таким огромным успехом, как в России, начиная с 40-х годов XIX века. И уж точно нигде идеи английского “феминиста” Дж. Ст. Милля не влияли так сильно на мужские умы, как в “отсталой” России.

Разумеется, нельзя считать “женский вопрос” в России “завозным” явлением. На примере судьбы одной Лизы Дьяконовой можно понять, до какой степени это был русский вопрос. Но одно дело, как ставила его сама жизнь, и другое — как решали его представители интеллектуальной элиты русского общества.

Если кратко сформулировать основную проблему русского феминизма позапрошлого века, она заключалась в том, что женщина постоянно выступала как объект приложения мужской деятельности, а не как субъект, ради которого, собственно, и ставился “женский вопрос”.

И здесь не было принципиального различия между прогрессистами и консерваторами. Даже терминология в определении женского идеала у них была общая, только трактовался этот идеал по-разному. С точки зрения прогрессистов, В. Г. Белинского, Д. И. Писарева, Н. А. Добролюбова, Н. Г. Чернышевского, Н. К. Михайловского, особенностями русской женщины, в отличие от западноевропейской, были доброта, жертвенность и сострадательность. Такие качества, считали прогрессисты, возникли в результате ее угнетенного положения. Казалось бы, из этого логически вытекала мысль, что это — плохие качества. Отнюдь! Прогрессисты считали их замечательными, ибо они соответствовали задачам революционной борьбы. Ведь в борьбе именно “жертвенные” качества являются наиболее ценными. В этом плане русские революционеры недалеко отстояли от современных исламистов. Например, для членов партии “Народная воля”, готовых взорвать себя вместе с полицейскими, когда их придут арестовывать, не было никакого сомнения в том, кто именно осуществит этот взрыв.

Конечно — Софья Перовская!

У женщины рука не дрогнет!

Но такой же “жертвенный” женский идеал присутствует и в романе принципиального противника революционеров Ф. М. Достоевского “Преступление и наказание”. Соня Мармеладова жертвует собой дважды: сначала становится проституткой ради своей семьи, а затем отправляется на каторгу с убийцей.

Дьяконова рано начала чувствовать и болезненно переживать этот коварный парадокс. Что бы она ни делала для своего освобождения как личности, она всегда будет оставаться объектом приложения мужских усилий, а не субъектом, ради которого эти усилия прилагаются. Лиза еще не сформулировала это для себя, но именно это было камнем преткновения во всех ее разговорах с лицами мужского пола в Ярославле. Даже с такими симпатизирующими ей молодыми людьми, как Петя и студент Э-тейн, удивлявшийся, что она до сих пор не устроила себе фиктивный брак.

Э-тейну как-то не приходило в голову, что Лиза не вообще девушка, а православная девушка, купеческая дочь, внучка двух глубоко верующих бабушек и старшая сестра, на которую равняются младшие. Но главное — не разменная монета в “женском движении”, а личность со своей особенной судьбой.

В будущем это стало основной причиной того, что Лиза не смогла до конца вписаться в русское “женское движение”. Она могла выломиться из своей среды. Но выломиться из Лизы Дьяконовой и принять нужный стандарт не могла…

Еще поэтому так важна для нее оказалась встреча с Капустиным. Когда история с ее зачислением уже завершится, она напишет в дневнике: “В первый раз в жизни встречаю я такого человека, в первый раз и, наверно, последний”.

Увы… так это и получилось.

Театр начинается с вешалки, а добрый бюрократ — с доброго лакея. Лиза отправилась к Капустину вместе с сестрой Надей.

Нам отворил лакей чрезвычайно добродушного вида. Первым его словом было: “Сегодня его превосходительство не приказывали никого принимать”. — “Мне невозможно ждать! — воскликнула я. — Я приезжая, мне каждый час дорог, и я не могу ждать до завтра”. Добродушный человек сразу вошел в мое положение и решил принять меня на свой риск, ввиду того, что я приезжая. Попечитель должен был приехать не ранее 4 часов. Мы погуляли в Летнем саду, и в 4 часа я пришла опять. Дверь была отворена; лакей сбегал наверх и через минуту сказал: “Пожалуйте! Его превосходительство очень занят: у него инспектор и еще кто-то…”

Его превосходительство “очень занят”, тем не менее — “пожалуйте”!

Я вошла в небольшую гостиную; лакей понес мое прошение в кабинет, откуда слышались голоса. Мое прошение прочитали вслух, и я не успела поднять глаз, как высокий и худой старик очутился предо мною. “Видите ли, сударыня, дело такого рода… я ничего не могу сделать. Хотя вы и совершеннолетняя, но послушание родителям тоже дело необходимое. Все, что я могу для вас сделать, — написать вашей матери письмо, уговорить ее позволить вам учиться. Может быть, она и послушает меня, старика”.

Лиза мучительно стала объяснять Капустину, что письмо будет бесполезно, что мать “не сдастся ни на чьи просьбы”. “Если вы не примете меня здесь — я уеду в Швейцарию…” — “О, какая же вы самостоятельная!” — удивился попечитель.

Капустин напомнил Лизе, что на курсы нельзя поступать без согласия родителей.

“Неправда, ваше превосходительство, — достигшие 21-го года принимаются без позволения родителей”, — быстро ответила я, совсем забыв, с кем я говорю. “Не может быть, я покажу вам правила”. Он вошел в кабинет и вынес оттуда книжку. В дверях стояли три господина в синих фраках, которые вышли из кабинета и молча смотрели на эту сцену. Его превосходительство быстро прочел параграф и вдруг запнулся: “Лица, не достигшие 21 года, должны предъявлять позволение родителей. Гм… вы правы… да… до 21 года… Такой редкий, исключительный случай…” Он был озадачен и, очевидно, сам растерялся, не зная, что со мной делать.

В этой сцене важна каждая деталь! Крупный чиновник в присутствии подчиненных признается в незнании элементарных правил поступления на курсы, попечителем которых он является. Неловко! Другой на его месте указал бы Лизе, что прошение о поступлении она подала до наступления совершеннолетия и, если уж придерживаться правил до конца, ей отказали в поступлении абсолютно законно. Вместо этого Капустин “усадил меня у окна в кресло; сам сел напротив. «Расскажите мне, кто вы такая?»”

Она поведала свою историю. “Каково нынешнее молодое поколение, — обратился попечитель к господам, неподвижно стоявшим все время у дверей. — Так и рвется к образованию! Нам, старикам, стыдно. Ну, хорошо; я поговорю о вас с министром, приходите завтра, постараюсь сделать, что смогу”.

Таким образом дело Лизы Дьяконовой дошло до министра народного просвещения, которым в это время являлся статс-секретарь, тайный советник и член Государственного совета Иван Давыдович Делянов. Выходец из древнего армянского рода, служившего России с XVIII века, выпускник юридического факультета Московского университета, в прошлом опытный “законник”, занимавшийся кодификацией законов Российской империи, руководитель секретного комитета по делам раскольников, заведующий учебной частью Института благородных девиц и Александровского женского училища, попечитель Петербургского учебного округа… всех должностей и не перечислишь. Какое ему было дело до Дьяконовой?!

Но он решил этот “вопрос”.

Капустин сделал для Лизы всё, что мог. Поговорил с Деляновым. Написал на ее прошении: “Г-ну Директору Высших Женских Курсов. С согласия его сиятельства, господина министра, разрешаю принять в число слушательниц, с помещением в интернат”.

И еще дважды написал матери Лизы, стараясь уговорить ее разрешить своей дочери учиться на Высших курсах. Хотя в этом разрешении уже не было никакой формальной необходимости. После второго письма мать сдалась и отправила ему это “разрешение”.

Зачем он это делал? Оба письма сохранились и были опубликованы братом Лизы Дьяконовой в издании дневника 1912 года. Приведем их полностью, потому что такие “человеческие документы” не должны пропадать со временем.

1.

23 августа 1895 года

Милостивая Государыня

Александра Егоровна,

Директор Высших Женских Курсов доложил мне, что Вы не желаете, чтобы дочь Ваша Елизавета поступила на означенные курсы.

Полагая, что такое нежелание вызвано репутациею, которую имели ныне закрытые Бестужевские курсы, считаю долгом уведомить Вас, что настоящие Высшие Курсы не имеют ничего общего с прежними. Как попечитель округа, я внимательно слежу за ходом учения и за поведением слушательниц и с удовольствием могу свидетельствовать, что они отличаются благонравием и порядочностью. Все слушательницы, не имеющие родителей в Петербурге, живут в Коллегии под надзором хороших воспитательниц. В течение 5-ти лет я наблюдаю за курсами и слышу о них везде самые лучшие отзывы.

Поэтому позволю себе надеяться, что Вы измените Ваше решение и мнение о курсах. Обещаю Вам, что Вы не будете сожалеть, если исполните мою просьбу и окажете доверие. Мои собственные племянницы находятся на курсах, и я вижу большую пользу для них. Буду очень рад, если Вы дадите Ваше согласие, которое прошу адресовать на мое имя (Мих. Никол. Капустину, 14, Соляной переул. Или в мою канцелярию).

С глубоким уважением и преданностью

покорный слуга М. Капустин.

2.

4 сентября 1895 года

Милостивая Государыня

Александра Егоровна,

Я имел удовольствие получить Ваше письмо. Из него, а также из письма, полученного сегодня на Высших Курсах, оказывается, что Вы остаетесь по-прежнему при нежелании дать Вашей дочери возможность дальнейшего образования. Справедливо ли это и верно ли говорит Вам Ваше материнское чувство? Смею думать, что нет.

Если бы выбор шел между Петербургом и Ярославлем, я был бы в пользу того, чтобы дочь Ваша жила с Вами. Но теперь дело стоит так, что если бы она не осталась здесь, то уехала бы в Швейцарию. Никакая сила не может ее удержать от этого шага, о последствиях которого я не могу подумать без страха.

В известные годы на молодежь нельзя действовать иначе как любовью. Подождите, пока Ваша дочь, благодарная за возможность учиться, будет счастлива выразить эту благодарность заботами о Вас; но не отталкивайте ее и не давайте повода думать, будто в Вас говорит не любовь, а черствая воля.

Я не могу не сочувствовать Вашей дочери. Ее стремление учиться внушает уважение и любовь. Радостно видеть благородный порыв молодой жизни к свету, к добру, к истине. Не гасите этого огня. Придет время, он согреет и Вас, когда Вы увидите, что учение возвысило ее любовь к Вам. Сегодня я был глубоко тронут, видя 657 русских девушек, пришедших отовсюду, чтобы получить знания и сделаться сиятельницами добра в русской земле. На общей молитве мне казалось, что я слышу благословение матерей, в том числе и Ваше. Докажите, что любовь матери способна отрешиться от мимолетного чувства и есть истинная, святая; ею и только ею Вы можете овладеть сердцем Вашей дочери.

Прошу верить глубокому уважению и преданности.

Покорный слуга М. Капустин.

В письмах Капустина за расхожей фразеологией тех лет, вроде “порыва молодой жизни к свету, к добру, к истине”, есть что-то пронзительно человечное. Читая это, понимаешь, чего катастрофически не хватало и Лизе, и ее матери в той патовой ситуации, в которой они оказались с 1891 по 1895 год, когда Лиза закончила гимназию. Дочери не хватало отца, а матери — мужа. И дело вовсе не в “сильной руке”. Отец, с его легким, добрым характером и столичным образованием, скорее всего, поддержал бы дочь в стремлении учиться дальше. Мать не брала бы всю ответственность на себя, а родительская ответственность в то время понималась серьезно. С какой готовностью Александра Егоровна согласилась выдать дочь Валю за Катрановского, не соглашаясь только на одно — на отсрочку венчания. Она и с Лизой мечтала так поступить. Александра Егоровна была напуганной женщиной. После смерти мужа и разорения фабрики жизнь ее стала во всех смыслах тревожной и непредсказуемой, и она боялась всего, что было за рамками традиций.

Капустин оказался прекрасным психологом. Получив отказ на свое первое письмо, он понял, что одними красными словами о положении дел на курсах мать Лизы не убедишь. И он пригрозил ей тем, что могло напугать ее больше отъезда дочери в Петербург. Он пригрозил ей, что она уедет в Швейцарию.

12 сентября 1895 года Лиза пишет в дневнике:

Сегодня мама прислала свое согласие, форменное разрешение на имя директора. Сегодня же я получила от сестер письмо, в котором они сообщают, почему она согласилась. Оказывается, она все-таки не поверила моим словам, что меня приняли, и, послав отказ в ответе на письмо попечителя, была уверена, что меня не примут. Спустя несколько дней она опять получила от Капустина письмо… и так как я еще раньше сказала ей, что в случае чего — еду за границу, то она вдруг испугалась такой близкой возможности моего отъезда, и вот, в силу всех этих обстоятельств, согласие было написано, подписано, отправлено тогда… когда, в сущности, уже его не нужно было.

Это не нужно было Лизе. Но нужно было матери. По крайней мере, у нее на руках оставалось первое письмо Капустина, в котором он обещал, что она не пожалеет о своем решении, если исполнит его просьбу и окажет ему доверие. Для нее это было важно. Капустин брал на себя ответственность за ее дочь.

Он тоже это понимал. Перед тем как Лиза ушла от него с резолюцией, он сказал ей: “«Теперь, когда вы приняты, вы должны поддерживать репутацию курсов». — «Я буду подчиняться всем правилам, ваше превосходительство». — «Вот именно; политикой не занимайтесь и вообще ведите себя так, чтобы не уронить достоинство курсов». — «Я буду считать за честь учиться на них», — сказала я, стоя уже в передней. «Да, именно, считайте за честь; следуйте моим советам», — быстро кончил наш разговор попечитель”.

Но тем самым Капустин поставил свою “духовную дочь” в сложное положение. Она была принята сверх комплектации, по его доброй воле, но и под его личную ответственность. И перед матерью Лизы, и перед министром. И это “душевное” обстоятельство, о котором Лиза не забывала, потому что была благодарным человеком, с одной стороны, уберегало ее от участия в революционных кружках, но с другой — делало белой вороной среди слушательниц, не чувствовавших за спиной личного надзора доброго старика.

Всю неделю, проведенную дома после приезда из Петербурга и до отъезда на учебу, Лиза чувствовала себя смертельно уставшей. Ей “необходимо было спокойствие, бесконечное спокойствие”. Лиза до самого отъезда не сообщала матери, что ее приняли, а мать молчала о первом письме Капустина. Это была “глухая” игра. Только за день до отъезда Лиза сказала матери правду. “Вышла сцена: слезы, крики, упреки, брань. Я все время молчала. На другой день надо было ехать. Вечером меня позвали прощаться в первый раз; мама выбранила меня и выгнала из комнаты. Через час потребовала опять к себе; я пришла, мама сухо протянула мне руку для поцелуя, не сказав ни слова. Я уже совсем оделась ехать на вокзал; горничная пришла в третий раз: «Пожалуйте опять к мамаше…» Я вошла в спальню; мама, уже собиравшаяся ложиться спать, с распущенными волосами, с плачем обняла меня: «Прощай, прощай, ты уезжаешь, мы больше не увидимся, прощай!» — «Полно, мама, напрасно ты думаешь, что мы больше не увидимся: я приеду на Рождество». — «Нет, прощай, прощай, прощай!»”

Часть вторая. Mimosa sensitiva[17]

Мефистофель

Незадолго до поступления на курсы, еще в Ярославле, у Дьяконовой состоялся любопытный разговор с офицером по фамилии Былеев, с которым она познакомилась во время поездки с сестрами на пароходе по Волге. 14 августа 1895 года они снова случайно встретились на Всенощной в церкви.

“Вы живете рассудком и страстью, — сказал он. — Я заметил, что вы совсем не живете душевной жизнью, а между тем это необходимо. Не принимайте сло́ва «страсть» вместо любви, нет, ведь это можно применять ко многому. В вас сейчас видна одна страсть”.

Но этой простой мысли Лиза не поняла. “Конечно, он подразумевал под этим словом мою живость, вспыльчивость; он сказал бы вернее: страстность”.

Нет, офицер подразумевал под этим словом совсем другое. Вспыльчивость Лизы, ее, как сказали бы сегодня, трудный характер были только верхушкой айсберга — результатом, а не причиной. В основании лежала именно страсть что-то доказать миру, оставить после себя какое-то высказывание. Поэтому так раздражала ее женская “болтовня”! И особенно, разумеется, все эти “разговорчики” вокруг ее неминуемого замужества.

Быть за мужчиной было ниже ее достоинства! Но — ах! — если бы она была как Одинцова — свободной, красивой и сексуально притягательной! Тогда она вела бы себя с позиции силы! Но ее судьба и природа поставили в слабую позицию. Любой юноша, любая подруга во всяком сопротивлении навязанным ей условиям жизни, во всяком слишком резко высказанном слове могли подозревать — да и подозревали! — просто типичное поведение дурнушки.

Вот что выводило ее из себя и делало вспыльчивой. Вот что портило ее изначально расположенный к людям характер. Вот что заставляло ее с отвращением всматриваться в свое отражение в зеркале: неужели она в самом деле настолько дурна собой, что ни единому ее человеческому слову никто не поверит? Все будут думать, что эта девушка хочет, а не может найти себе приличного жениха.

Нетрудно заметить: почти во всяком разговоре с мужчинами Дьяконова непременно напоминала о своей некрасивой внешности, давая понять, что это обстоятельство ей известно, она не строит на этот счет никаких иллюзий и с этой точки отсчета можно начинать нормальный человеческий разговор. Не забыла она напомнить об этом и офицеру.

Но Былеев, ему было 35 лет — солидный возраст по тем временам, — не позволил Лизе воспользоваться этим слабым оружием. “Вы хорошенькая, — сказал он, — я это говорю без малейшего желания сказать вам комплимент, я это даже слыхал от других лиц”. Он настаивал на том, что Лизе нужно научиться жить сердцем, а не умом. “«Вы живете только умом; а между тем вы живете с людьми — полюбите их». — «Но я и так люблю людей; я отношусь и стараюсь относиться к ним вообще хорошо…» — «Это вы делаете опять-таки рассудочно: вы дошли до этого умом, а надо дойти сердцем… Живите сердечной жизнью; полюбите кого-нибудь». «Э-э, опять за старое!» — с неудовольствием подумала я, вспоминая его разговор на ту же тему на пароходе”.

Стоп! Значит, уже во время первого разговора на пароходе он говорил с ней “на ту же тему”. Он еще ничего о ней не знал, но по одной ее внешности понял, что с ней происходит что-то неладное. Во время второго разговора он посулил Лизе неприятную вещь, которая показалась ей даже оскорбительной. Он намекнул ей, что рано или поздно она влюбится в мужчину — будет ли он достоин этого или нет.

“«Значит, вы не могли бы полюбить испорченного человека? не пошли бы за него?» — вдруг спросил меня Былеев. Я пожала плечами, но он настойчиво требовал ответа. «Гм! Уж если меня когда-нибудь судьба поставит в такое безвыходное положение, можно сказать — прижмет к стене, — то я выйду не иначе как по самому хладнокровному расчету»”.

Она опять его не поняла. Он говорил не о жизненной необходимости, а о любви. “«Ну а если вы полюбите такого человека?» — не унимался офицер. «Тогда… тогда (я чуть не расхохоталась — до того показалось мне смешно его предположение) я и виду никому не покажу… Лучше сама себя изломаю и скорее умру, чем выдам себя!» — храбро ответила я…”

Но зачем опытный мужчина терзал бедную девушку этим вопросом? Терзал накануне ее дня рождения. 15 августа ей исполнился 21 год, и Лиза наконец вступила в совершеннолетний возраст, о чем она мечтала целых четыре года. Она ведь и на Всенощную пришла помолиться о своей будущей свободной жизни. Она уже отправила в Петербург свои бумаги…

И вдруг появляется этот офицер! Как черт, с таким ненужным, таким оскорбительным советом!

Полюби кого-нибудь! Полюби, пока не поздно! Потом раскаешься и будешь локти кусать!

Это было даже более жестокое требование, чем требование матери выйти замуж без любви. Какое он вообще имел право добиваться от Лизы ответа: что будет, если в результате она все-таки влюбится — да еще и в недостойного ее человека?!

В этот день судьба свела ее с Мефистофелем. В отличие от седобородого архангела Капустина, в кабинете которого Лиза окажется через неделю, и он в один миг благосклонно повернет ее жизнь так, как она об этом мечтала, как безмолвно молила Бога, Мефистофель в офицерской форме напророчит ей совсем другую судьбу.

Прав в конечном итоге окажется он.

Не пройдет и шести лет…

“Вот я и здесь…”

Этой фразой начинается дневник Дьяконовой в Петербурге. Она — на Высших женских курсах. Ее поселили в интернате, в новом здании. Но — временно, потому что преимущество в получении комнат имели слушательницы старших курсов, которых переселяли сюда из старого здания, где затем должны разместиться первокурсницы, но старшие еще не приехали после каникул, и вот в готовые для них комнаты временно поселили новичков.

Как это всегда бывает после слишком тяжело доставшейся победы, Лиза не может остановиться и все продолжает вспоминать, что происходило накануне в Ярославле. Как трижды расставалась с матерью, как мать кричала: “Прощай, прощай!” Оказавшись “за высокими казенными стенами”, она в первую очередь берется за дневник, за своего “молчаливого друга”…

Но “с чего же начать?”

В интернате — “страшный беспорядок”! Она даже не может разложить вещи и расставить книги, ведь она здесь “временно”. Но главное — “ни души знакомой кругом”. Всем первокурсницам из провинции предложено пожить у родственников или знакомых. Это противоречило правилам, согласно которым иногородние девушки обязаны жить в интернате под надзором воспитательниц. Но в 1895 году приняли почти 400 человек, общий состав дошел до 700 — какие уж тут правила?! В Петербурге у Лизы не было родственников и близких знакомых. Не нашла она и землячек. Уже учившаяся на курсах подруга из Ярославля Маня приедет чуть позже. Но отношения с ней у Дьяконовой “не сложатся”.

И ни с кем не сложатся.

Осенью 1895 года она, по-видимому, нередко писала домой, родным. Трудно сказать, сколько их было, этих писем, но, судя по нескольким сохранившимся письмам двум братьям, Шуре и Володе, где она, чтобы не повторяться, отсылает их к своим письмам матери и сестрам, писала она часто и раздельно — и матери, и сестрам, и братьям. При том, что свободного времени у первокурсницы практически не оставалось, все забирала учеба.

Жизнь в Петербурге вместо долгожданной свободы обернулась для нее книжной каторгой. В Ярославле книги приносили радость, позволяли убегать от неприятной действительности в мир надежд и мечтаний. В Петербурге они стали ее проклятием. Мысли о том, что она успела и не успела прочитать в сравнении с другими однокурсницами, преследовали с утра до вечера и отравляли жизнь. В Ярославле ей не хватало книг, не хватало, как воздуха, поэтому каждую она читала жадно, как бы вдыхая полной грудью. А в Петербурге этих проклятых книг было слишком много, и непонятно было, какую из них нужно читать в первую очередь.

Важно заметить: в дневнике Лизы Дьяконовой петербургского периода почти совсем нет Петербурга, нет ощущения Петербурга. В первый раз она приехала в этот город со смятенными чувствами, только для того, чтобы узнать: что же случилось с ее бумагами, почему ей отказали? Впопыхах устроилась в гостиницу, впопыхах забежала в Исаакиевский собор помолиться. И так же впопыхах она проведет в этом городе целых четыре года.

В ее дневнике люди, книги и мысли… Города нет. Словно не жила в нем. Не видела его красоты и великолепия.

В первых письмах, желая подразнить братьев, она еще представлялась эдакой “столичной штучкой”.

Если бы вы, Володя и Шурка, шли вчера со мною по Невскому, то разинули бы рот от удивления: ехал экипаж без лошадей, электрический, в нем сидело 2 дамы позади и двое мужчин спереди, мальчик гимназист управлял экипажем”. Но тут же признавалась: “Вы спрашиваете: что я осмотрела здесь? До сих пор еще ничего: все время до́ма; все от нас очень далеко, в будни ходить совсем некогда, а в праздники еще не собиралась.

Однако поездку в Гельсингфорс (ныне Хельсинки) в октябре 1895 года Дьяконова описала очень подробно и в письмах, и в дневнике. Может быть, потому, что этот столичный финский город в то время являлся окраиной русской империи и там Лиза чувствовала себя гораздо уютнее, чем в Петербурге. Даже без знания финского языка, что оказалось крайне неудобно. “Это совсем не русский город, — пишет она братьям, — там и монета своя особенная; нашу не во всех лавках принимают. Мы с трудом нашли извозчика в русскую церковь; не понимают, да и только! Простой народ говорит по-фински и по-шведски, образованные понимают по-немецки”.

В то же время в Гельсингфорсе она впервые соприкоснулась с Европой или чем-то похожим на Европу в ее представлении. “Стали выходить из вагонов, — пишет Лиза в дневнике. — На платформе послышались восклицания, разговоры на незнакомом языке; формы городовых, железнодорожных служащих резко отличались от наших своим щеголеватым фасоном: фуражки с маленьким круглым верхом — очень изящные — и тоже совсем заграничные”.

В понедельник 21 октября в церквах праздновали Царский день. Год назад после смерти в Ливадии отца взошел на престол Николай II. Собственно, первым днем его царствования было 20 октября 1894 года, когда утром скончался Александр III. Но 20 октября служилась панихида по нему, а торжественные службы по случаю восшествия на престол Николая проходили 21 октября, включая и финские православные храмы. Лиза в дневнике даже не объясняет это обстоятельство, настолько оно понятно.

Просто пишет: “Царский день”.

Она замечает, что “финляндские власти уже начали прибывать в собор, когда мы приехали”, и “огромная, простая новая церковь и хороший хор певчих вседостойнейшим образом представляли нашу церковь в чужой стране”. Фраза более чем тактичная. Она понимает (чувствует), что страна — чужая. Но государство — одно. И это нравится Дьяконовой. Сам тот факт, что за один-единственный день, проведенный в “чужой стране”, она не преминула посетить русскую церковь, говорит о многом.

За четыре года учебы в Петербурге Лиза сильно поколеблется в своих взглядах на Церковь. В Париже она фактически станет социалисткой и примет книгу Августа Бебеля “Женщина и социализм” как новое Евангелие. Но патриоткой останется до конца своих дней. Купеческую закваску не смогли уничтожить в ней ни “Петра творенье”, ни Париж. И это очень осложнит ей жизнь.

Женская весна

Лиза оказалась в Петербурге в удачное время. Можно сказать, ей повезло. 90-е годы — это “весна” женского образования и женского движения в России. Вторая, после 60–70-х годов, такая же бурная, но в то же время и более спокойная — без “нигилистических” метаний.

Стриженые “нигилистки” в синих очках и с папиросой в зубах, карикатурно изображенные Тургеневым в образе Кукшиной, эти женские “хиппи” 60–70-х годов уже вышли из моды, но свое дело они сделали. Через сугубо внешний и потому яркий и запоминающийся протест они поставили “женский вопрос” в России ребром. Они напугали общество, и особенно мужчин, не подозревавших, что русская женщина способна вести себя таким образом. Они стали карикатурой на новую женщину, появившись раньше самого оригинала, тем самым как будто заранее скомпрометировав оригинал. “Нигилистками” теперь можно было пугать девочек из приличных семей. Любопытно, что главной “пугалкой” для Лизы, которой ей грозили родственники, отговаривая поступать на курсы, было то, что там Лиза непременно закурит. В их глазах это было так страшно, так страшно, что даже не нужно было ничего объяснять.

Но и сообразительная девочка из приличной семьи теперь могла, по крайней мере, ставить вопрос о себе, о своей личности. Нельзя курить? А учиться можно? Почему, собственно, нельзя?

“Нигилистки” были карикатурой не столько на женщину, сколько на “мужчину в юбке”. Мужчина в юбке — это, оказывается, так смешно, ну просто обхохочешься! Женщина, которая для того, чтобы заявить о себе как о личности, обрезает волосы и начинает курить, то есть подражает мужчине, выглядит смехотворно. А что ей, скажите на милость, еще делать, чтобы проявить себя как личность?

На этот вопрос, конечно, был заготовлен ответ.

Быть женой и матерью! Вдохновлять мужчину на подвиги! Смягчать нравы! Жалеть и сострадать! И многое другое, что было предписано русскими писателями с их женским идеалом.

Но в этой системе ценностей была одна брешь, которая и породила феминизм как таковой. Что представляет собой женщина как личность без обязательств деторождения и служения мужчине? И здесь не годились примеры вроде Жанны д’Арк и Екатерины Великой, потому что все это были случаи выдающегося исполнения женщинами мужских ролей, причем с неизбежно сопутствующими женскими проблемами. В обычной жизни женщина не могла претендовать на подобную роль и, более того, оказывалась в роли мужчины комичной и всеми презираемой.

“Нигилистки”, эти бунтарши XIX века, осмеянные и оплеванные той же русской литературой, которая восторгалась Татьяной Лариной, Наташей Ростовой и проливала слезы над бедной Лизой и Катериной в “Грозе”, прошли тупиковый путь и доказали простую вещь. Женское “я” не равняется мужскому. Но и не исчерпывается обязательствами деторождения и служения мужчине.

Известно, что “женское движение” в России, как и в Англии, вдохновляли мужчины.

Первым английским “феминистом” был Джон Стюарт Милль, автор выдающейся для своего времени работы “Подчиненность женщины” (The Subjection of Women, 1861). В России это были Дмитрий Писарев, Михаил Михайлов и Николай Чернышевский. Важно подчеркнуть, что все эти люди были не просто авторами статей и книг о “женском вопросе”, а во второй половине XIX века он становится чуть ли не главным в общественных дискуссиях, но именно феминистами, то есть мужчинами, поставившими “женский вопрос” как принципиальный, такой, без решения которого человечество не может развиваться дальше.

Заметим, что у всех них, не исключая и Джона Милля, были весьма запутанные личные связи с женщинами, результатом которых стали гражданские браки, внебрачные дети и сложные отношения с другими поклонниками своих подруг.

Так, на мировоззрение крупнейшего британского философа, экономиста, политического деятеля Джона Милля колоссальное влияние оказала его любовь к миссис Гарриет Тейлор. Они познакомились в 1830 году, но обвенчаться смогли только через 20 лет, а еще через семь она умерла. Гарриет Тейлор была женой друга его молодости. Как джентльмен тот с пониманием относился к любви своей жены к своему другу, но эта любовь, естественно, осуждалась пуританским английским обществом, в том числе и отцом Милля. В своей поздней “Автобиографии” Милль утверждал, что наиболее глубокие мысли в его философии и даже политической экономии исходили непосредственно от Гарриет. И хотя биографы Милля оспаривают это утверждение, несомненно одно: работа “Подчиненность женщины” с ее пафосом женской эмансипации, ставшая идеологической базой движения английских суфражисток, во многом была продиктована историей любви Джона и Гарриет.

Статья М. Л. Михайлова “Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе” (1860) произвела в России, по выражению современников, “землетрясение в умах”. Михайлов критиковал “гигиенический” взгляд на женщину Пьера Прудона и Жюля Мишле, которых сегодня можно было бы назвать “мужскими шовинистами”. Мишле и Прудон утверждали, что женщина заведомо умственно ниже мужчины, просто в силу своей биологической природы, слишком зависимой от целого ряда женских “проблем”. Но если это так, то какой смысл предоставлять женщине те же права и возможности, что и мужчине? Это даже опасно, потому что женщина, претендующая на мужские роли в обществе, может поступать неразумным образом из-за своей биологической природы.

Михайлов критиковал Библию и “Домострой”, в которых все нравственные нормы определяются мужчинами. Он первым поставил вопрос о “социализации” женщины, начиная с воспитания и образования девочек, отдельного от воспитания и образования мальчиков. Разделяя девочек и мальчиков в самом начале их жизни, общество заранее формирует две социальные “расы”, где одна господствует, другая — подчиняется. В этом он увидел первопричину трудностей реализации женщины как личности, а не в ее биологических особенностях. Ведь женский интеллект с самого начала не может развиваться равноправным образом.

Статья Михайлова была настоящим прорывом в постановке “женского вопроса” после господства взглядов французских просветителей на “особую природу” женщины как фатальное явление. Между прочим, этот мужской “расизм” имел конкретные законодательные последствия во Франции, где, согласно “Гражданскому кодексу Наполеона” 1804 года, замужние женщины были экономически недееспособны, как негры в Америке. Но в России “Кодекс Наполеона” не работал. Замужняя русская женщина по крайней мере имела все экономические права на свое, отдельное от мужа, имущество, право опеки над детьми (своими и чужими), которые остались без отца, право на ведение торговых дел.

Но при этом она не имела многих гражданских прав: на образование, на выбор профессии и даже на свободу передвижения по своей стране. Это приводило к забавным ситуациям, например, когда супруга Льва Толстого Софья Андреевна, после случившегося с ее мужем “духовного переворота” взявшая на себя все дела по его имуществу и изданию его сочинений, для того чтобы выехать к больной матери в Крым, должна была получить от мужа необходимое нотариально заверенное “разрешение” на поездку.

В драме Максима Горького “Васса Железнова”, первая редакция которой относится к 1910 году, показано, как умная, сильная женщина, которая де-факто распоряжается миллионным хозяйством, от решений которой зависят жизни сотен работников-мужчин, продолжает оставаться в юридическом подчинении слабого, спившегося мужа и поневоле вынуждена желать его смерти. Но главное даже не это, а тот психологический надрыв, который происходит в душе Вассы, где роль лидера вступает в конфликт с ролью жены и матери.

По мнению Д. И. Писарева, наверное, самого радикального и парадоксального из русских “феминистов”, исторически сложившаяся “подчиненность” женщины, ее задавленность обстоятельствами зашли так далеко, что женщина имела право вообще не нести никакой ответственности за свои действия.

“Я во всех случаях безусловно оправдываю женщину”, — заявлял он в статье “Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова” (1861). Развивая свою мысль, он утверждал, что настоящая проблема состоит в том, что в силу исторически сложившихся обстоятельств молодая, энергичная женщина в своем умственном развитии вынуждена искать опору в мужчине, но русские мужчины давно не способны служить опорой.

Поэтому женщина всегда и заведомо права как существо более свежее, менее испорченное “неправильным” развитием общества, в котором она поневоле не могла принимать участия. Женщина — источник здорового будущего человечества. Но ее проблема в том, что реализовать себя она способна только в “мужском” обществе…

Сам Писарев был несчастлив в любви к своей троюродной сестре Марии Вилинской, переводчице и писательнице, известной под псевдонимом Марко Вовчок. Это была поистине роковая женщина! Она дважды выходила замуж и один раз состояла в гражданском браке. В нее влюблялись Тургенев и Тарас Шевченко. Из-за любви к ней покончил с собой молодой поляк Владислав Олевинский. Писарев 4 июля 1868 года в возрасте 27 лет утонул в Рижском заливе в Дуббельне (ныне Дубулты, рядом с Юрмалой), куда отправился с сестрой и ее сыном от первого брака поправить здоровье.

Н. Г. Чернышевский в меньшей степени был “феминистом”, в большей — революционером. “Женский вопрос” он рассматривал только как составную часть революционно-освободительного движения в целом. Но при таком вроде бы утилитарном подходе к нему именно он написал роман, который на несколько десятилетий задал моду на поведение “новой женщины” и в какой-то степени создал этот самый тип, уже отличный от “нигилистки” Кукшиной.

Историк развития женской личности в России Е. Н. Щепкина писала об этом удивительном явлении, когда один роман породил целое движение в обществе. “Одно время после появления «Что делать?» подражание его героям обратилось в поветрие. Тысячи дам и девиц пытались открывать артельные мастерские по программе Чернышевского. Особы со средствами жертвовали деньги на начинания, часто соблазняясь эффектной ролью руководительниц; но, за единичными исключениями, все попытки терпели крушение по неподготовленности состава работниц для сложных отношений между собой и с руководительницами, по неумелости инициаторш, часто увлекавшихся невыполнимыми планами. Иногда, как у Х. Алчевской в Харькове, мастерская сразу начинала давать доход швеям; но учредительница по незнакомству с ремеслом предоставила дело руководству бойкой мастерице, которая завладела им и скоро обратила его в доходное предприятие. Случалось, что небогатые провинциальные барыни открывали артельные мастерские с помощью кружка идейных поклонниц романа и, ловко отделавшись от благодетельниц, заводили свое дело, забрав в руки швей. Бывало и хуже: легкомысленные барыньки устраивали свидания в помещении трудовой ассоциации; подбирались соответствующие мастерицы, и мастерская обращалась в приют веселой жизни” (“Из истории женской личности в России”).

Последняя история получалась почти по Некрасову:

А девочку взяла “Мадам”

И в магазине поселила.

Не очень много шили там,

И не в шитье была там сила…

Но как бы там ни было, к середине 90-х годов “женское движение” в России представляло собой не “модное поветрие”, а влиятельный общественный процесс, с которым вынуждено было считаться уже не только общество, но и правительство.

Первые феминистки

К этому времени сформировался “триумвират”, если можно так выразиться, “патронесс-основательниц” русского феминизма. Нет, пионерок этого движения было, разумеется, гораздо больше. Но трое из них сыграли исключительную роль.

Мария Васильевна Трубникова (в девичестве Ивашева) была дочерью ссыльного декабриста В. П. Ивашева и француженки Камиллы ле Дантю. Зрители популярного советского фильма “Звезда пленительного счастья” помнят романтическую историю модистки Жанетты-Полины Гёбль, которая в Сибири стала женой декабриста Анненкова. Но была и другая история, не менее романтическая. Красавица гувернантка в доме генерал-майора Ивашева Камилла была влюблена в его сына, красавца-кавалергарда Василия, но, конечно, рассчитывать на серьезные отношения не могла. После осуждения Василия Ивашева на каторгу она открыла свои чувства его родителям и предложила последовать за ним в Сибирь. Родители и он сам “с изумлением и благодарностью” приняли это предложение. В Сибири Камилла родила троих детей и скончалась вместе с ребенком при родах четвертого, а муж ее умер ровно через год. Детям — Марии, Вере и Петру — было разрешено вернуться в Симбирскую губернию к сестре отца Екатерине Петровне, в замужестве княгине Хованской.

У тети были свои взгляды на “женский вопрос”, и Мария получила прекрасное “мужское” образование. Ее обучали не только музыке и иностранным языкам, но истории, философии, точным наукам. Благодаря прекрасной библиотеке Хованских она приобрела привычку к систематическому чтению. Затем на протяжении всей жизни занималась самообразованием. Ее интересовали социология и “женский вопрос”. После замужества и переезда в Петербург она организовала свой салон, в котором встречались известные представители либеральной мысли: братья Серно-Соловьевичи, Кавелин, Стасов, Пыпин и другие. Вокруг Трубниковой возник женский кружок, куда вошли Н. В. Стасова и А. П. Философова — две другие “патронессы” русского феминизма. Трубникова была его идеологом. У нее были широкие связи с лидерами европейского “женского движения”. Она состояла в переписке с самим Джоном Миллем.

Но в браке она счастлива не была. Супруг, которому она доверила все свои капиталы, разорился на биржевых операциях. Мария была вынуждена оставить мужа и одна воспитывала четырех дочерей, зарабатывая литературным трудом. В результате тяжелой работы проявилось ее психическое заболевание, перешедшее по наследству от отца. Мария отошла от общественной деятельности и безвыездно жила в имении замужней дочери, общаясь со своими единомышленницами по переписке.

Среди них яркой звездой выделялась Анна Павловна Философова (в девичестве Дягилева; знаменитый балетный деятель Сергей Дягилев приходился ей племянником). Она опровергала представление о феминистках как о “не вполне женщинах”. Она была красива и блистательна! И, не смущаясь, пользовалась этим оружием в борьбе за женское “дело”. Ее муж был главным военным прокурором и членом Государственного совета, одним из активных участников либеральных реформ Александра II. Он поддерживал свою жену во всех ее инициативах. Это был образец счастливого брака. В семье было пятеро детей. В то же время на дворцовых балах жена невинно флиртовала с крупными царскими сановниками и таким образом в мгновение ока “решала вопросы”. Так, вопрос об учреждении Высших женских курсов она решила во время танца с министром народного просвещения Д. А. Толстым. Однако слишком широкая общественная деятельность жены расходилась с положением ее мужа. Она поддерживала не только женских активисток, но и революционеров. В 1879 году была вынуждена на три года покинуть Россию. Тогда император объявил ее мужу: “Ради тебя она в Висбадене, а не в Вятке”.

Собственный салон Философовой представлял собой редкое явление. Здесь встречались писатели и крупные чиновники, либералы и консерваторы. Все они пожимали друг другу руки и любезно общались в присутствии обворожительной хозяйки, в которую некоторые из них были влюблены. О салоне Анны Павловны написал Александр Блок в поэме “Возмездие”:

На вечерах у Анны Вревской

Был общества отборный цвет.

Больной и грустный Достоевский

Ходил сюда на склоне лет

Суровой жизни скрасить бремя,

Набраться сведений и сил

Для “Дневника”. (Он в это время

С Победоносцевым дружил.)

С простертой дланью вдохновенно

Полонский здесь читал стихи.

Какой-то экс-министр смиренно

Здесь исповедовал грехи.

И ректор университета

Бывал ботаник здесь Бекетов,

И многие профессора,

И слуги кисти и пера,

И также — слуги царской власти,

И недруги ее отчасти,

Ну, словом, можно встретить здесь

Различных состояний смесь.

В салоне этом без утайки,

Под обаянием хозяйки,

Славянофил и либерал

Взаимно руку пожимал.

Иронизируя над салоном Анны Вревской, Блок тем не менее не мог не отдать должное обаянию прототипа своей героини:

Кто с Анной Павловной был связан, –

Всяк помянет ее добром

(Пока еще молчать обязан

Язык писателей о том.)

Вмещал немало молодежи

Ее общественный салон:

Иные — в убежденьях схожи,

Тот — попросту в нее влюблен,

Иной — с конспиративным делом…

И всем нужна она была,

Все приходили к ней, — и смело

Она участие брала

Во всех вопросах без изъятья,

Как и в опасных предприятьях…

К ней также из семьи моей

Всех трех возили дочерей.

У Блока не было сестер, он был единственным ребенком в своей семье. Речь идет о трех дочерях его деда, знаменитого профессора-ботаника, ректора Санкт-Петербургского университета А. Н. Бекетова, который тоже присутствует в поэме как выразительный герой своего времени. Бекетов был одним из основателей Высших женских курсов. Все три его дочери — Екатерина, Мария и Александра (мать поэта Блока) — стали писательницами и переводчицами. Это был совершенно новый тип отношения отцов и дочерей в кругах петербургской элиты. И этот же тип мы наблюдаем в отношениях Анны Павловны Философовой с мужем. Ничего общего с “Домостроем”!

Наконец, третьей “патронессой” русского феминизма была Надежда Васильевна Стасова. Она была самой старшей из “триумвирата”. Родилась в Царском Селе. Дочь знаменитого архитектора В. П. Стасова — автора здания Академии наук (Пушкинский дом) на Васильевском острове, Спасо-Преображенского и Троице-Измайловского соборов в Петербурге, а также оформителя интерьеров Царскосельских дворцов. Трое из его детей — дочь Надежда и сыновья Владимир и Дмитрий — стали очень известными людьми.

Владимир Стасов был художественным и музыкальным критиком, вождем музыкального кружка “Могучая кучка” и художественного объединения “передвижников”. Дмитрий — юрист и общественный деятель, один из первых частных адвокатов (присяжных поверенных) в России, друг русских композиторов, член совета директоров Русского музыкального общества. Как адвокат он защищал П. И. Чайковского, был одним из инициаторов принятого в 1882 году закона об авторском праве композиторов с продлением авторских прав на 50 лет после смерти.

Детство Надежды Стасовой пришлось на 20-е годы XIX века, когда ни о каком “женском движении” не было и речи. Ее крестным отцом был император Александр I. Воспитание и образование вместе с сестрами она получала отдельно от братьев, и, по воспоминаниям брата Владимира, сестры Стасовы “считали горькой обидой для себя и кровной несправедливостью, что братьев воспитывают и учат совсем иначе, чем их, и думали, что они тоже могли бы всему учиться, чему учатся братья, узнать все, что они знают”.

Возможно, эта детская обида и стала причиной того, что Стасова оказалась одной из главных фигур в становлении высшего женского образования в России. Неоценимой была ее деятельность по учреждению и устроению внутренней жизни Бестужевских курсов. Она была их бессменной распорядительницей до 1889 года, до временного их закрытия; входила в комитет Общества для доставления средств высшим женским курсам, а в 1893 году основала еще и Общество вспоможения окончившим курс в С. — Петербургских женских курсах. В то же время она патронировала воскресные школы на окраинах Петербурга, в которых обучались девочки из бедных семей; работала в больнице, где лечили проституток; была создательницей первых в России детских яслей. Незадолго до смерти трудилась над организацией Женского взаимно-благотворительного общества, но не дожила до его открытия. Умерла Стасова буквально на бегу. 27 сентября 1895 года она почувствовала себя плохо в подъезде дома известного педагога Е. Я. Корсаковой, куда приехала по делам Высших Бестужевских курсов.

На которые недавно поступила Лиза Дьяконова. В самый расцвет женской “весны”.

Похороны Стасовой

Смерть Стасовой была почти героической, и неудивительно, что на курсах она горячо обсуждалась.

Она выехала из дома по делам наших курсов и, поднимаясь по лестнице к одной из своих знакомых, за которой должна была заехать, — упала, пораженная ударом, — пишет Лиза в дневнике. — Швейцар, не зная, кто она и к кому шла, посадил ее на извозчика и отправил в Мариинскую больницу. Знакомая Н. В. дама ждала ее; наконец, вышла и спросила у швейцара, не заезжала ли за ней дама? Швейцар ответил, что никто не заезжал, только с полчаса тому назад он поднял какую-то даму на лестнице. Знакомая Н. В. по описанию узнала ее и тотчас же поехала в Мариинскую больницу, откуда и дали знать братьям покойной. Они ее очень любили и, говорят, просто убиты горем. Нам объявил о ее смерти директор после лекции логики, на которую собираются все 4 курса словесниц и еще математички, всего — более 400 человек. Большинство первокурсниц, в особенности приезжих, очень мало или совсем почти не знали Н. В. Стасовой; поэтому речь одной из старших слушательниц о ее жизни и деятельности явилась как нельзя кстати.

Но “бестужевки”, конечно, не знали всех подробностей печального события. По воспоминаниям воспитанницы Стасовой Пивоваровой, Стасова не просто заехала к Е. Я. Корсаковой по делам курсов, она приехала, чтобы забрать ее и отправиться непосредственно на курсы, где они собирались осмотреть новый анатомический кабинет. На улице у дома Марузи, угол Литейного и Спасской, где жила Корсакова, 73-летняя женщина почувствовала себя дурно, но, заплатив извозчику, велела ему ждать, чтобы ехать дальше, и вошла в дом. Швейцара в это время не было, он ушел за молоком. Когда он вернулся, то увидел неизвестную даму, сидевшую на ступеньках. Швейцар был новый и Стасовой не знал, а говорить она уже не могла. С помощью дворника и городового ее положили в швейцарской, потом отправили в Мариинскую больницу, где поместили в так называемой “разборочной палате”. В кармане нашли визитную карточку — там не было ни звания, ни адреса. На листе возле ее кровати написали: “Н. В. Стасова. Неизвестного звания. Прибыла в 12 ½ часов”.

Между тем встревоженная Корсакова спустилась к швейцару, чтобы узнать, не приезжала ли Стасова. Тот рассказал о незнакомой женщине, описав ее внешность. Корсакова немедленно направилась в Мариинскую больницу, а также отправила посыльного в семейство Стасовой. Вскоре в больнице были все ее родственники, на руках которых она тихо скончалась.

Братья покойной встали перед проблемой: как переместить тело сестры из больницы, принимавшей всех людей, в том числе без роду и племени, на ее квартиру. Такая вроде простая и очевидная задача оказалась вовсе не простой.

В. В. Стасов вспоминал об этом: “Но как и в чем было возвратить ее домой? В экипаже? На руках? Все это было затруднительно и неудобно. Я предложил употребить для этого тот самый футляр, нечто вроде огромного футляра для скрипки, в котором переносят в больнице тела усопших из палат в особо стоящую во дворе «покойницкую». Так и сделали. Часов в 9 вечера по темным улицам два больничных служителя пронесли, незаметно для всех, футляр, и минут через 20 моя сестра воротилась последний раз домой, откуда всего несколько часов тому назад выезжала такая веселая, бодрая, храбрая, полная добрых дум на пользу своим дорогим курсисткам”.

Есть что-то нереальное в том, как тело крестницы самого Александра I несли — тайно! — в покойницком “футляре” по ночным улицам. Но на следующий день все встало на свои места…

Похороны Стасовой вылились в демонстрацию силы и влиятельности женского движения в России. Хоронили первую героиню русского феминизма, скончавшуюся на своем посту! Некрологи о ней появились во всех главных газетах.

Жизнь и смерть Стасовой должны были послужить образцом для слушательниц Высших женских курсов. И прежде всего — для новеньких, чье поступление так удивительно совпало с этим прискорбным, но и торжественным событием. 28 и 29 сентября на курсах постоянно звучали речи о Стасовой. Один из самых популярных преподавателей, историк И. М. Гревс, начал лекцию с речи о ней и затем предложил почтить ее память вставанием. Директор “выразил скромное желание, чтобы мы избрали от себя депутаток для присутствия на похоронах; мы, как только он ушел, решили, что пойдем все”.

А после началась беготня, — продолжает Дьяконова. — Нас собралось человек 20–30; одни сочиняли надпись к венку, другие записывались и записывали желающих дежурить, спорили, кричали, шумели. Я записалась на дежурство у гроба… Совсем усталая за день, я вернулась домой и через час отправилась на панихиду, на которой быть все-таки не пришлось: опоздала…

Непонятно, на какую из панихид она опоздала. На следующий день после смерти Стасовой прошло несколько панихид по ней. Панихиды были церковные и гражданские. Последние проходили в общественных учреждениях, к которым она имела отношение. С одной из них, как пишет Лиза, и приехал на свою лекцию Гревс. На следующий день была панихида на Бестужевских курсах; на ней Лиза уже присутствовала. И вновь она слушала речи… “Опять говорилось то же, что вчера мы слышали от Гревса…”

В какой-то момент ее посетили сомнения. “Я не слыхала среди слушательниц ни выражений сожаления, ни бесполезных восклицаний. Мы все отнеслись к этому известию просто и серьезно, тотчас же постарались сделать все, чтобы почтить ее память. Эта смерть носит точно какой-то деловой отпечаток”.

“На следующее утро, — вспоминал В. В. Стасов, — она уже лежала на серебряном катафалке, окруженная цветами и растениями и толпою народа, начавшего прибывать с самого утра, по первому известию газет. В продолжение всех трех дней, от 28-го и до субботы 30-го сентября, эта толпа все только увеличивалась, и целая масса женщин, сотрудниц, товарок и почитательниц покойной, образовали между собой непрерывное дежурство; они чередовались вокруг гроба в продолжение всех трех последних дней и ночей. Дежурили и некоторые мужчины. Было нечто трогательное и патетическое в этих сменяющихся на расстоянии долгих часов шести черных статуях, молчаливых и неподвижных, ставших вокруг гроба, среди полумрака темно-красного огня высоких свечей и серого дыма ладана”.

Среди этих черных статуй, на которые с удивлением взирал могучий седобородый старик, “крестный отец” великих русских композиторов и художников, стояла и Лиза. К этой роли она старательно подготовилась. “В первый раз в жизни пришлось исполнять мне эту должность. Я оделась в черное платье; собрала свои длинные волосы в косу, подогнула ее, прикрыла черным бантом”.

Но почему, войдя в состав своего рода “оргкомитета” по участию в похоронах Стасовой, она выбрала для себя лично именно эту роль? Ведь она могла бы, например, сочинять надпись на венок или делать что-то другое, более творческое. Быть организатором. Если уж сама вошла в состав активисток. Нет, Лиза интуитивно выбирает “стояние у гроба”. Панихида, или “парастас”, по-гречески и означает “стояние возле”. Она сама становится частью ритуала необычных и первых в России похорон женщины — вождя феминистского движения. Среди стоявших у гроба были и мужчины. Но их было так мало, что брат покойной их отметил. В основном у гроба Стасовой дежурили жены и девы. “Солдаты” “женского движения” провожали в последний путь своего “командира”, который буквально пал на поле сражения.

Мертвая тишина царила в небольшой комнате. Все зеркала и картины, за исключением прекрасного портрета покойной, работы Репина, были завешены белым. Белые стены зала, серебряный глазетовый гроб, белые свечи, перевязанные белыми с черной полосой бантами, белое платье покойной, серебряный покров, поразивший нас массой венков, и среди этой торжественной тишины и спокойствия — шесть черных, неподвижно стоящих фигур.

Это взгляд уже не брата покойной. Это Лиза видит себя со стороны и отражает в дневнике. Она всего лишь “дежурная”. Она — “свечка”, которую поменяют, когда придет время. И эту роль она выбрала сама. Но она ей категорически не нравится!

Зачем это? К чему это дежурство? Какой смысл в том, что мы стоим здесь, у гроба? Это — несомненно знак нашего уважения к покойной. Но это только внешнее выражение…

Покойной это “не нужно”, говорит себе Дьяконова. “Ведь, если мы хотим выразить свою благодарность кому-либо, мы постараемся сделать что-нибудь нужное для него. А разве нужны ей эти неподвижные черные фигуры у гроба, сменяющиеся через час, через два? Это — красивая декорация, и ничего больше…”

Взглядом писательницы она выхватывает из толпы у гроба Стасовой одного из братьев, возможно, самого В. В. Стасова. “Как он убит горем! Бедный старик!”

Потом были похороны в Александро-Невской лавре. Власти запретили нести гроб на руках по Невскому, решив, что это будет манифестация. Поэтому шли за траурной колесницей, “наших более 100 человек, толпа народа, масса венков. Всю дорогу пел хор слушательниц (Бестужевских курсов. — П. Б.). После отпевания нам позволили нести гроб до могилы на руках. Я быстро пробилась вперед и, несмотря на то, что тут были бывшие слушательницы, все-таки взялась за ручку гроба, — и потом пожалела, что так поторопилась: мне было решительно не по себе стоять почти рядом с родственниками, которые прощались с покойной, видеть это горе”.

Потом начались речи… Дьяконова попала в давку, которая вынесла ее в сторону от могилы. Выступали лидеры русского женского движения Гарднер, Щепкина, Калмыкова. Последняя завершила длинную речь криком: “Света, больше света! Вот что должны мы сказать на могиле Надежды Васильевны Стасовой!” И это тоже показалось Дьяконовой смешным и неуместным.

Но главное, в чем Лиза не может не признаться самой себе, это то, что она не испытывает ни малейшего сожаления по отношению к Стасовой. В самом деле, кто она была ей — мать, бабушка? Об этом она не пишет, но мы легко можем представить, что чувствовала купеческая дочь из Нерехты на похоронах знаменитой петербургской аристократки, отдавшей свою жизнь на служение бедным девочкам в воскресных школах, несчастным “магдалинам” и провинциалкам вроде Лизы, жаждавшим получить высшее образование. Уважение? О, конечно! Почтение? Да — сколько угодно!

Но это не ее судьба. Не ее семья.

Дьяконова ушла с похорон “точно из какого-то общественного собрания”. “Нет, не хотела бы я таких похорон, ни за что, никогда не хотела бы!”

Гревс и “бедный батюшка”

Но вот началось главное, ради чего Дьяконова рвалась на курсы, — лекции и семинары…

В первый же день она отчиталась в письме братьям: “Слушаем лекции мы в аудиториях, — очень большие комнаты с огромными окнами, скамьи расположены одна над другою, а кафедра внизу. На скамьи надо всходить по узенькой лесенке… И вот ваша сестрица сегодня слушала первую лекцию по русской истории”.

Эта совершенно другая, не как в гимназии, система расположения учителя и учеников. Последние смотрят на учителя не снизу вверх со своих парт, а сверху вниз. Выражение “взойти на кафедру” означает оказаться под строгим взглядом десятков уже сознательных молодых людей. Это, несомненно, впечатлило Лизу. Отметила она и то, что на скамьи нужно подниматься по лестнице, как в античном театре. Впрочем, сравнение с театром не пришло ей в голову. А могло бы: ведь лекция — это в некотором роде спектакль.

Профессор очень строг; при одном взгляде на него ты, Шурка, ушел бы под пол от страха…

Лиза поступила на историко-словесное отделение, где лекции читали лучшие историки, филологи и философы дореволюционной России: Бестужев-Рюмин, Бодуэн де Куртенэ, Венгеров, Гревс, Зелинский, Кареев, Карсавин, Лосский, Новгородцев, Овсянико-Куликовский, Пиксанов, Платонов, Сакулин, Фармаковский, Шпет, Щерба — и это еще не полный список легендарных профессоров Бестужевских курсов, каждый из которых не только вошел в пантеон русской гуманитарной науки, но и породил свой пантеон учеников-последователей, которые в свою очередь составили славу советской профессуры.

В дневнике осени 1895 года Дьяконова упоминает слушательницу Д., вместе с ней поступившую на курсы.

Она — полный контраст со мною: она ровесница мне, в один год со мною кончила гимназию с золотою медалью, и все четыре года, потерянные для меня, — для нее были прекрасною научною подготовкою к поступлению на курсы. Она занималась русской историей, греческим языком, математикой, переводила Сент-Бёва, много читала, знакома со славяноведением, одним словом — между нами она сразу выделилась своими знаниями и такою, наверно, пойдет до конца.

Лиза не ошиблась. Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская, родившаяся в Харькове в том же 1874 году, когда в Нерехте родилась Лиза, и учившаяся на курсах одновременно с ней, после окончания учебы некоторое время проработает частным преподавателем, а затем ее пригласят преподавать на Бестужевские курсы. За границей она защитит диссертацию по истории французской церкви XIII века и станет профессором Парижского университета, в России — первой женщиной магистром, а затем доктором исторических наук. После революции — крупнейшим советским историком-медиевистом, пожизненным профессором Ленинградского университета и членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Это был один из вариантов судьбы Дьяконовой. Нет, не получилось… Но могла ли? Дьяконовой очень хотелось подружиться с Д.! Но “она, кажется, не симпатизирует мне. Почему? Должно быть, оттого, что мы расходимся в некоторых взглядах”.

Но только ли во взглядах было дело?

“У нее было все, — пишет Лиза, — и прекрасная библиотека, и ученая среда, в которой она выросла, а у меня-то что было?”

Отцом Добиаш был известный филолог-эллинист, знаток греческого языка А. В. Добиаш, профессор, инспектор историко-филологического института в Нежине. Брат — А. А. Добиаш, в будущем — советский ученый-физик, профессор Ленинградского машиностроительного института и Военно-медицинской академии. Муж — Д. С. Рождественский, русский и советский физик, основатель и первый директор Государственного оптического института, организатор оптической промышленности СССР.

А у Дьяконовой “что было”?

Рано умерший от “нехорошей” болезни отец, разоривший многодетную семью, и малолетние братья. Вот ее мужское окружение.

Добиаш станет любимой ученицей и помощницей И. М. Гревса — крупного историка, специалиста по Римской империи и выдающегося теоретика и практика педагогики.

“Воздействие Ивана Михайловича на молодежь было велико, — вспоминали спустя годы выпускницы курсов, — не только как талантливого ученого и человека большого педагогического дарования, но и вследствие широты его культурных взглядов, его удивительного отношения к людям, особенно молодым, начинающим свой трудовой путь. Он заботливо следил за судьбой своих, особенно ему близких учеников”.

Гревс как лектор и как человек обладал огромным обаянием. У него были свои “слабости”: например, постоянный посетитель симфонических концертов, он не пропустил в жизни ни одного исполнения Девятой симфонии Бетховена. Он тщательно готовился к каждой лекции, волновался перед ней и, не доверяя своей памяти, пользовался подготовленными записками. Но при этом не читал, а говорил.

За полчаса до начала аудитория уже переполнилась народом: всюду, где только можно было встать и сесть, даже на кафедре, так что профессор вошел, с трудом пробираясь между слушательницами. Он средних лет; худощавый брюнет с длинным и тонким лицом, с темными глазами, очень болезненный на вид. Взойдя на кафедру, он закашлялся и долго не мог начать; форточка была отворена — ее затворили; он оправился и обратился к нам: “Возвращаясь после годичного перерыва (он прожил целый год за границей) к обычным занятиям в дорогой для меня среде, я обращаюсь с приветствием к вам, с пожеланием успеха в ваших занятиях. Но прежде чем приступить к чтению лекций, мне хотелось бы выяснить вам вашу задачу, которую вы будете выполнять в общественной деятельности или в семейной обстановке, вы — интеллигентные представительницы русского общества ХХ столетия…”

В дневнике Дьяконова излагает смысл вводной лекции Гревса, схватывая на лету суть его мировоззрения. Общество есть сумма интеллигентных людей, имеющих свое развивающее влияние. Может ли “масса” служить развитию общества? Да, но только как сумма “интеллигентных” единиц. То, что французы называют “les lumière” — светочи.

“Будем стремиться хорошо мыслить” — основной принцип морали. Прогресс общественного строя происходит там, где работают мысль и наука. Мысль — руководитель прогресса. Надо работать над устранением препятствий для прогресса. Эти препятствия — косность общества, фанатизм религии, деспотизм государства. Вопросы о сущности мира и бессмертии души… Наука не в состоянии ответить на них, но она беспредельна, и нужно надеяться, что когда-то она сможет на них ответить. Величие человека — в могуществе его мысли. Наконец, самое важное: личный и общественный прогресс. Чтобы осуществить первый, нужно работать для последнего.

“В науке мы найдем общечеловеческие и общественные идеалы”, — закончил Гревс.

Громкие аплодисменты покрыли последние слова профессора. Он поклонился и поскорее вышел, а то мы, конечно, продолжали бы шуметь и хлопать.

Лиза вышла потрясенная и “некоторое время шла, ничего не видя перед собой”.

Вот мы услышали впервые с кафедры голос не профессора только, но и человека, который обращался к нам с теми прекрасными словами, услышать которые мы смутно надеялись, поступая сюда. Какой прекрасный человек!

Единственное, с чем она не согласилась, — с тезисом о всесилии науки (хотя здесь и был корень лекции). По ее мнению, наука не может дать ответ на “высшие запросы духа”.

Но кого Дьяконова имела в виду, говоря “мы”? Через три недели она пишет в дневнике:

Вообще, я здесь ни с кем особенно не сблизилась. У меня есть знакомые, есть “хорошие отношения”, но не больше того. Я, собственно, довольна курсами: лекции, профессора, вся обстановка — нравятся мне, но иногда чувство какой-то тайной неудовлетворенности охватывает меня… По привычке я ищу ответа на этот вопрос…

Она все еще надеется, что это только привычка, оставшаяся после Ярославля, где она привыкла чувствовать себя одинокой. Но не сегодня, так завтра это пройдет, как дым, как морок, и встанет солнце, и Д. улыбнется ей, и они вместе пойдут по 10-й линии Васильевского острова. И профессор Гревс бросит заинтересованный взгляд: что это за курсистка с таким умным, интеллигентным лицом?

Но она уже чувствует, что с ней происходит что-то не то… И она начинает сознательно искать себе компанию.

Она поступает против своих правил: фактически навязывается в гости к курсистке С-вой, жившей в Петербурге. Услышав, что в воскресенье у нее соберутся “барышни”, Лиза нарочно подошла к ней в субботу, зная, что та вынуждена будет ее пригласить. Так и вышло. Но там были не только “барышни”.

Кроме меня было двое мужчин: офицер и какой-то немец, штатский; какая-то иностранка и княжна А-дзе, мать которой заведует мастерской Человеколюбивого общества[18].

Сестры С-вы были богатыми сиротами, живущими на доход от большого наследства. Лиза вдруг оказалась в центре частной светской жизни. Она увидела людей, главной проблемой которых является трата денег.

Скачки, театр, балет, воспоминания о Ницце, Париже, Италии, имена теноров, балерин и певиц… технические термины скачек… восторженное оханье и аханье по поводу предстоящих симфонических концертов… мимоходом брошенные замечания по поводу приезда знакомых, смех, восклицания…

Конечно, мужчины не обращали на Лизу внимания. По одному виду ее было понятно, что она не из богатых невест. “Офицер, видимо, ухаживавший за княжной, говорил с ней без умолку все время, штатский подсел к ним и внимательно, безмолвно слушал…” С-ва в другом конце комнаты ухаживала за иностранкой.

Все, о чем они говорили, было для меня почти terra incognita. Я за границей не бывала, а все воспоминания ограничивались одними охами и вопросами: вы были там-то? и опять: ах, вы не видали, и т. д. На симфонических концертах я не бывала; в театре — тоже; о скачках и балете понятия не имею, всех этих теноров, балерин не видывала и имен не слыхивала.

Бедная Лиза спрашивала себя: “Ну, довольна? видела петербуржцев? слышала светские разговоры?”

Но было еще и интернатское окружение. Там жили обычные девушки из обычных провинциальных семей. Такие, как она, но не такие, как все, потому что поступление на Бестужевские курсы было все же весьма серьезным социальным лифтом.

Ни с одной из них Лиза не сошлась.

“Мелочность и чисто женская придирчивость развиты здесь ничуть не меньше, чем в любой необразованной женщине”, — выносит Дьяконова свой беспощадный вердикт.

“Часто предлагаются вопросы: кто всех красивее? или как вам нравится такая-то? (впрочем, само слово «нравится», конечно, относится к наружности)”, — с тоской пишет она.

И еще эта женская нетерпимость!

Она здесь так сильно развита, что я буквально отвыкла выражать искренно свое мнение о чем-либо. Мне столько раз возражали, и так грубо, так резко, что я уже не рискую заводить разговоры о чем-либо, тем менее о том, что меня интересует. Словом… я ушла в свою раковину…

Но и это было непросто, потому что “всегда приходится быть на виду, и как бы ни была расстроена — все-таки должна сдерживать себя, чтобы (Боже упаси!) не ответить кому-нибудь на навязчивые вопросы слишком односложно, или нервно, или с явным нежеланием продолжать разговор. Сейчас же обидятся!”

Но что же ей было делать? С Д. она, может, и хотела бы подружиться, но, похоже, самой Д. она не слишком симпатична. Д. из ученой среды, а Лиза — из купеческой. Сестры С-вы попроще, но они богатые, а Лиза — нет. Ее бы и приняли в подруги, но… как бедную провинциальную простушку, которая с открытым ртом слушает о Париже, делая круглые глаза: ах, как это интересно, ах, неужели вы и там были! Интернатские глядят на нее косо: слишком умная, слишком скрытная. Не иначе держит камень за пазухой.

Вторым преподавателем, которого Лиза отметила после Гревса, был курсовой священник. Его “бестужевки” подвергли своеобразной обструкции. Перед началом лекции батюшка попросил хором прочитать молитву “Царю Небесный”, но произошло общее замешательство. “Вследствие того, что никто из курсисток не решался вслух читать эту молитву, батюшка прочел ее сам и с тех пор читал ее перед началом лекций в одиночестве…”

Он старался доказать, что Библия не противоречит науке, что сами ученые, несмотря на то что некоторые из них отрицают существование Бога, необходимость религии все-таки должны признать, должны вывести из изучения истории человечества, что в человеке всегда жила могущественная потребность в религии, в стремлении узнать Бога, объяснить себе явления природы, ее возникновение; человеку всегда была присуща мысль о вечности, о том, что со смертью не все в нас исчезнет, а останется нечто. Человек всегда старался проникнуть в тайны неизвестного, за гробом.

Все это, несомненно, было близко Дьяконовой. И курсовой священник ей понравился с первого взгляда: “Добрый батюшка вошел, смиренно сам прочел молитву”.

Но… как бы это объяснить?.. Любая учебная аудитория — это “коллективное ухо”[19]. Она слушает лектора коллективно.

Батюшка говорил, заикаясь, путаясь в словах, и поэтому… как слаба казалась его защита веры! Я слушала внимательно и с интересом, но для тех, кто и вообще не особенно симпатично относился к религии, — для тех убеждения и доводы батюшки были, конечно, очень слабы, тем более что изложение вовсе не отличалось красноречием, а физический недостаток еще более портил всю лекцию.

А через два часа в той же аудитории читал Гревс. Он рассказывал о Христе как исторической личности, “и здесь впервые я услышала речь о христианстве не с той обычной строго религиозной точки зрения, с какой я обыкновенно привыкла смотреть на него. Не касаясь вопросов религии, Гревс разбирал вопрос об изучении этого исторического явления. Само собою разумеется, что в числе писателей, занимавшихся этим вопросом, Гревс выше всех ставил Ренана…”

Гревс называл Ренана “великим гением” и говорил, что благодаря его теории “исторического” происхождения христианства “человечество прогрессирует, и таким образом ему удастся когда-нибудь прийти к познанию истинного Бога…”

“Бедный батюшка!” — пишет Лиза.

Но кто же был этот бедный заикавшийся батюшка? Лиза называет его имя: “отец Рождественский”. Уточним: Василий Гаврилович Рождественский.

Он происходил из семьи потомственных новгородских священников. После окончания учебы в Санкт-Петербургской духовной академии и защиты магистерской диссертации получил там должность доцента по кафедре Священного Писания Нового Завета. В 1874 году был избран профессором богословия в Санкт-Петербургском университете. В том же году Рождественский был рукоположен во иереи, а через шесть лет возглавил университетскую церковь святых апостолов Петра и Павла, настоятелем которой оставался до 1915 года. Это был один из самых известных петербургских священников! Большую часть его прихожан составляли профессора: ректор Бекетов, славист Срезневский, географ Семенов-Тян-Шанский, лингвист Шахматов, математик Билибин, химик Менделеев, физиолог Павлов…

Для них он стал “семейным” священником. 8 апреля 1881 года крестил внука Бекетова Александра Блока, а в 1903 году обручил поэта с Любовью Менделеевой, дочерью своего прихожанина.

И вот что бы стоило Лизе ближе познакомиться с отцом Рождественским, обратиться к нему за советом и духовной помощью? Индивидуальное общение с преподавателями поощрялось на Бестужевских курсах. Например, Гревс давал индивидуальные консультации по любым сложным вопросам. Конечно, священник не отказал бы Лизе в духовной беседе и исповеди.

Но нет, не обратилась.

И здесь — не срослось.

Петербургский ужас

На второй год учебы с Лизой Дьяконовой случилось то, что 30 лет назад произошло с писателем Львом Толстым. Однажды в 1869 году в Арзамасе, куда Толстой приехал по делам, связанным с покупкой нового имения, ночью его охватил жуткий, необъяснимый страх. Позднее он описал это состояние в “Записках сумасшедшего”: “Всю ночь я страдал невыносимо… Я живу, жил, я должен жить, и вдруг смерть, уничтожение всего. Зачем же жизнь? Умереть? Убить себя сейчас же? Боюсь. Жить, стало быть? Зачем? Чтоб умереть. Я не выходил из этого круга, я оставался один, сам с собой”.

Что-то подобное испытала Лиза 1 октября 1896 года, находясь в интернате. “Я помню, что в Покров, вечером, сидела, по обыкновению, над книгой, потом — задумалась… Мне вспомнилась последняя лекция геологии Мушкетова, в которой он излагал Канто-Лапласовскую гипотезу происхождения мира и его предстоящую гибель по этой же гипотезе, вследствие охлаждения Солнца. Вдруг, как молния, в голове мелькнула мысль: «К чему же, зачем в таком случае создан мир? Ведь все равно, рано или поздно, он должен погибнуть? Зачем же он создан?» Я вздрогнула и вскочила с места. Вся моя жизнь, жизнь всего мира показалась мне такою величайшей бессмыслицей, такою жалкою, такою ничтожною. Что же мы представляем на этой планете? В силу чего мы существуем на ней?”

“Записок сумасшедшего” Толстого она читать не могла. Эта повесть осталась незаконченной и была опубликована в третьем томе “Посмертных художественных произведений Л. Н. Толстого” в 1912 году, когда Лизы уже 10 лет не было в живых.

Тем интереснее, что описание Лизой своего состояния и мыслей, связанных с ним, совпадает с толстовским.

Голова пошла кругом… Это ужасное — зачем? — выросло до колоссальных размеров, все закрыло предо мною и придавило меня своею тяжестью… На земле столько страдания… рано или поздно — оно все равно погибнет… весь мир погибнет… О, если бы я была материалистка! если б не верила в бессмертие души! С какою радостью одним выстрелом из револьвера разрешила бы я задачу жизни! Я бы умерла со спокойной и гордой улыбкой, в твердой уверенности, что я, часть природы, исчезну бесследно, сольюсь с ней, и что я вправе это сделать, если хочу.

Заметим, что переживание девушки из Ярославля оказалось, пожалуй, глубже толстовского. Она испытала ужас не только от сознания своей ничтожности, но от представления о гибели всего мира, всех людей, живых и мертвых, ведь память о последних тоже исчезнет с концом Вселенной.

Но тогда дела и мысли людей, меняющих этот мир к лучшему, равно как и их страдания на земле, тоже бессмысленны! Зачем? Если рано или поздно ничего этого не будет!

Бессмертное “я”? Но для чего оно?

“Вот уже девятый день я не понимаю, что со мною делается”, — пишет она в дневнике 9 октября. Арзамасский ужас Толстого прошел в более короткие сроки. Уже на следующий день, судя по письму С. А. Толстой, он чувствовал себя спокойнее. Хотя ужас повторился, Толстой уже знал, как с ним справиться.

Лиза не знала. Не находила себе места.

Я чувствовала себя подавленной, уничтоженной… Часы шли — я их не замечала. Поздно вечером я подняла голову, посмотрела на икону, хотела опуститься на колени и… не могла. Вся моя вера — точно заволоклась густым туманом, за которым исчезла… Я легла спать. Рука не сделала обычного движения — крестного знамения… Все точно замерло во мне… На другой день я встала с тем же вопросом; за что бы я ни бралась, всюду меня он преследовал, мне казалось еще бессмысленнее как свое, так и существование других. И так все эти дни.

Она пыталась готовиться к занятиям и… не могла.

Какое мне было дело до всех этих бояр, окольничих, думных дьяков? И, упав головой на стол, я плакала горькими неудержимыми слезами… и не стыдилась своих слез… Я была одна со своим отчаянием, никто меня не видел… Да и кто бы мог мне помочь?!

И все-таки она была женщиной! Ее петербургский ужас отличался от толстовского отсутствием эгоизма. Не своя смерть испугала ее (а чего бояться, если “я” бессмертно?), но гибель всего человечества, всего этого грандиозного Божьего “хозяйства”, которое исчезнет, когда потухнет единственная “лампочка” и остынет единственная “батарея” — Солнце. Как это ужасно глупо!

После арзамасского ужаса с Толстым происходит духовный переворот, и он встает на религиозный путь. Разумно. С Дьяконовой происходит нечто совсем обратное. Из религиозной ярославской девочки она если и не становится завзятой атеисткой, то, во всяком случае, подвергает свою веру серьезным сомнениям и уже не может остановиться на этой дороге. Почему так случилось?

Ужас настигает Дьяконову после лекции геолога, географа, путешественника, профессора Петербургского университета Ивана Васильевича Мушкетова. Это был выдающийся исследователь Урала, Сибири и Средней Азии, описавший геологию большей части Тянь-Шаня и Северного Памира. За эти заслуги он удостоился многих правительственных наград, был членом геологических и географических обществ Германии, Бельгии, Англии, Франции, Китая и Америки. Менее известна его роль в истории русского казачества. Сын казачьего сотника, родившийся в станице Алексеевская области Войска Донского (ныне Волгоградской области), И. В. Мушкетов стал, так сказать, первым петербургским “атаманом”, основателем Санкт-Петербургского общества взаимопомощи донским казакам. Атаманом Общества он был избран при дружных криках “В добрый час!”. Мушкетов был глубоко православным человеком и после своей скоропостижной смерти от воспаления легких в 1902 году (год смерти Дьяконовой) был похоронен на православном Смоленском кладбище. На могиле был водружен мраморный крест.

Почему его научные изыскания не поколебали его собственной веры в Бога, а его лекция произвела на Дьяконову настолько сокрушительное впечатление, что после нее она даже не могла перекреститься на ночь? Это очень непростой вопрос.

В логике есть понятие о так называемой “мнимой логической связи”, классическим примером которой служит латинская фраза: post hoc ergo propter hoc (после этого значит вследствие этого). На самом деле “после” не обязательно значит “вследствие”. Но на этой ошибке построены многие умозаключения, неправильные по своей логической связи. Здесь — тот самый случай.

Обратим внимание: среди выдающихся прихожан отца Рождественского из пантеона петербургских профессоров — сравнительно немного гуманитариев. В основном это все естественники: биолог Бекетов, географ Семенов-Тян-Шанский, математик Билибин, химик Менделеев, физиолог Павлов… Научная работа не препятствовала их общению с церковью. Но главное — она не была для них предметом религиозного культа, как для историка Гревса, “заражавшего” верой в безграничные возможности науки своих преданных слушательниц на Бестужевских курсах. Этот парадокс вообще характерен для конца XIX — начала ХХ столетия. Религия науки стала верой гуманитарной интеллигенции, а не представителей точных наук и естествоиспытателей. И не геолог Мушкетов, на лекции которого Лиза ходила факультативно, а Гревс с его прогрессивными воззрениями на историческое, не божественное происхождение Иисуса нанес мощный удар по старомодной религии купеческой дочери Лизаветы Дьяконовой.

И еще профессор Александр Иванович Введенский.

Введенский

В мгновенном ужасе, который испытала Лиза Дьяконова, ощутившая бессмысленность бытия, прошлого, настоящего и будущего, всей человеческой истории, — на самом деле не было ничего особенного. Это чувство, которое однажды испытывает всякий мыслящий человек, или мыслящий тростник, по выражению Паскаля.

“Человек — всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он — тростник мыслящий. Чтобы его уничтожить, вовсе не нужно, чтобы на него ополчилась вся Вселенная: довольно дуновения ветра, капли воды. Но пусть бы даже его уничтожила Вселенная — человек все равно возвышеннее своей погубительницы, ибо сознает, что расстается с жизнью и что он слабее Вселенной, а она ничего не сознает. Итак, все наше достоинство — в способности мыслить. Только мысль возносит нас, отнюдь не пространство и время, в которых мы — ничто. Постараемся же мыслить благопристойно” (“Мысли”).

Самое надежное спасение от этого страха — в религии. Если Бог есть, и человек — творение Его, то жизнь не бессмысленна.

Печальное положение Лизы в Петербурге заключалась в том, что она-то как раз приехала сюда девушкой глубоко верующей и воцерковленной, но именно это ее качество и было подвергнуто на Бестужевских курсах беспощадному остракизму.

“Интересно, что сказали бы наши интернатки, если бы знали, что я сегодня исповедовалась и завтра буду причащаться?” — пишет Дьяконова в дневнике 1 марта 1896 года.

Это может показаться странным современному читателю, но не в советское время, когда религия была под фактическим запретом, а в монархической православной России студенту и студентке было стыдно признаться в своей “церковности”.

Не то что нельзя, но… неприлично.

Насколько я могла подметить из случайных разговоров с моими сожительницами, одни из них относятся скептически-равнодушно к существованию Бога и вообще к религиозным вопросам, другие — с мучительным недоумением, третьи — признают Его, но совсем не признают нашей религии, с ее обрядами, создавая себе свои теории; все же вообще — относятся с полнейшим индифферентизмом к религии так, как она есть теперь, к ее обрядам, к ее содержанию…

Впрочем, это не стало для нее полной неожиданностью. Об этом ее предупреждали в Ярославле. Но “когда говорили, что на курсах в Бога не верят, и предсказывали, что я непременно сделаюсь неверующей, — я всегда была уверена, что этого не будет, что мои религиозные убеждения тверды и их не так легко поколебать не только курсисткам, но даже самим курсам, даже лекциям профессоров”.

Вот это было ее ошибкой. Вообще главной ее ошибкой было убеждение, что перемена Ярославля на Петербург снимет внешние препятствия для развития ее личности, но не отразится на ее внутренних воззрениях, и она останется такой же Дьяконовой, но только свободной, только имеющей все условия для своего развития.

Ей в голову не приходило, что в Петербурге ей придется тратить куда больше сил для сохранения своего суверенного “я”, чем в Ярославле. Что именно здесь Дьяконова как личность никому не нужна!

Или нужна тем же людям, от которых она бежала.

Почему она не обратилась за поддержкой к отцу Рождественскому, это так же понятно, как и то, почему она не поехала, например, в Кронштадт, который был рядом и где служил отец Иоанн Кронштадтский. Сделать это означало бы признать свое поражение. Какой смысл менять одного батюшку, ярославского, на другого?!

Как богослов отец Рождественский ее не впечатлил, и она “бросила ходить на богословие”. Но и отказаться от веры она не могла. “Я чувствую, что что-то есть во мне, что составляет часть меня самой, что отбросить я не в силах, что живет во мне с детства”.

Маленькая Лиза зачитывалась “житиями святых в огромных Четьи-Минеях, которые брала моя бабушка у отца Петра «почитать» и которые увлекали меня мечтать о пустынях, где спасались святые подвижники, о путешествиях туда, о келии где-нибудь на скале, где непременно хотела жить после, «когда вырасту большая»”.

И все это нужно было отринуть, отрезать от себя?

А почему, собственно?! Согласиться с этим не позволяла ей не только “та мистическая жилка”, которую она всегда чувствовала в себе, но и элементарная гордость провинциалки. Наверняка в лекции Гревса она почувствовала некоторый холодок в отношении “наивно верующих”, не рассуждающих людей. Не светочи, не lumière!

Но и с этими людьми она не хотела себя отождествлять. С теми, у кого религия “обращается в простую, немудреную веру без рассуждения”. От них она бежала, среди них ей было “душно”.

Это был серьезный конфликт в ее сознании. Как сказали бы сегодня, “когнитивный диссонанс”. И — как за спасительную соломинку — она ухватилась за лекции профессора Введенского…

Александр Иванович Введенский — выдающийся философ и психолог, основоположник русского неокантианства и основатель первого Религиозно-философского общества. Его учениками были И. И. Лапшин, Н. О. Лосский, Л. П. Карсавин, С. А. Аскольдов, П. Б. Струве, С. Л. Франк, М. М. Бахтин — целая плеяда звезд отечественной философии. Сам факт его преподавания на Бестужевских курсах подтверждает то, что может показаться почти невероятным: уровень преподавания на женских курсах считался более высоким, чем в университете. И это немудрено: ведь на курсы шли читать лекции, иногда на безвозмездной основе, лучшие из лучших. Например, А. И. Введенский с 1890 года до конца своих дней был руководителем кафедры философии Петербургского университета.

Не будем подробно останавливаться на взглядах Введенского на философию и психологию. Они были, разумеется, слишком сложны для того, чтобы Лиза Дьяконова могла усвоить их без специальной подготовки. Самым важным является то, что взгляды Введенского отличались беспощадным критицизмом не только в отношении религиозной веры, но и в отношении научного познания. И то, и другое, как считал он, грешат “психологизмом”, так как основаны на переживании уверенности в истинности некоторой мысли. С этой точки зрения между верой и знанием нет принципиальной разницы, психологически они не отличаются друг от друга; ведь бытие само по себе недоступно познанию.

Поэтому можно говорить о расширении границ знания, чем занимается “гносеология”, но не об истинности знания.

Трудно сказать, что именно вынесла Лиза из лекций Введенского, но они определенно оказали на нее сильное влияние. Выражение “как говорил нам Введенский” неслучайно мелькает в ее дневнике. Вообще его фамилия упоминается здесь чаще имен других преподавателей. И наконец, это был единственный преподаватель на курсах, к которому она отправилась проконсультироваться лично.

Он был первый, о ком она вспомнила, испытав в интернате “ужас”. Чтобы привести свои мысли в порядок, она “пробовала разобрать вопрос с этической и религиозной точек зрения”.

Я вспомнила лекцию Введенского “Условие допустимости веры в смысл жизни”, — пишет Лиза, — где он доказывал, что смысл жизни заключается в исполнении нравственного долга, который предписывает нам служение всеобщему счастью. Но, так как всеобщее счастье на земле неосуществимо, что доказывается сочинениями философов и поэтов всех времен и всего мира, мы вправе верить, что оно осуществится в посмертной жизни.

Это была публичная лекция Введенского, специально прочитанная им на Бестужевских курсах 7 апреля 1896 года. Она была опубликована и стала широко известна. Историк русской философии В. В. Зеньковский писал, что Введенский, “идя вслед за Кантом, открывает широкий простор вере, лишь бы она не выдавала себя за знание” (“История русской философии”, т. II).

Введенский доказывал, что ответа на вопрос о смысле жизни не существует, но сама его постановка возможна только в случае признания “бессмертия души или продолжения личного существования за пределами земного бытия”.

Лизу восхитил этот логический прием, который провел еще Иммануил Кант. Но Канта она не читала, а “он (Введенский. — П. Б.) доказал, что при понимании смысла жизни в служении нравственному долгу, а этого долга как служения всеобщему счастью, — вера в смысл жизни оказывается логически непозволительной без веры в бессмертие, ибо всеобщее счастье неосуществимо, если нет бессмертия”, — с радостью пишет Лиза в дневнике.

И это ей очень понравилось! Но чего-то здесь все-таки не хватало… Что-то во всем этом было холодное, рассудочное… Наверное, правильное, но только это не позволяло ей избавиться от ужаса перед бессмысленностью бытия. Зачем жизнь устроена так, чтобы мы не могли понять ее смысл? “Разве нельзя было бы обойтись без земной жизни? — спрашивает Дьяконова, — ведь в силу этого мы должны жить на земле целую жизнь, зная, что в конце концов весь этот мир, в котором мы живем, в котором преследуем столько целей, планов, испытываем столько горя и страданий, — разрушится? И неужели же такая наша жизнь необходима для осуществления всеобщего счастья в том виде, как говорит Введенский? В силу какой случайности явились мы на земле — существа, одаренные разумом и бессмертною душой?” Это был страшный вопрос. За ответом на него она пошла к Введенскому. И потерпела полное фиаско…

Разговор с Введенским занял несколько минут. “Конечно, он ничего не мог ответить мне на такой вопрос, прямо сказав, что я спрашиваю его, в сущности, о невозможном”.

Лиза поняла, что сделала глупость, обратившись к нему с этим вопросом. И тут же совершила другую глупость. Она спросила его, нет ли такого сочинения “в духе материалистов”, которое навсегда избавит ее от веры в Бога и бессмертие души? Введенский засмеялся. “Такого сочинения нет… ведь вы уже слышали, что материализм, как и дуализм[20], недоказуем, следовательно, теперь, после моих лекций, никакое материалистическое сочинение не докажет вам, что не существует возможность веры в бессмертие”.

Тогда Лиза сказала главное, ради чего и шла к профессору. “Но мне хотелось бы отделаться от этой точки зрения, потому что в таком случае легче жить и легче умереть…”

Введенский пожал плечами: “Попробуйте…” И он посоветовал Лизе прочитать книгу немецкого материалиста Фридриха Бюхнера “Сила и материя”, которой к тому времени вышло 19 изданий. “Только она вам теперь ничего не докажет”.

Лиза ни слова не пишет об этом, но едва ли случайно из короткой речи Введенского ей врезались в память выражения “теперь” и “после моих лекций”. Отрицая право философов и богословов на обладание абсолютной истиной, он тем не менее был убежден в абсолютной истинности своих рассуждений. После его лекций нечего и думать о том, смертна душа или бессмертна…

Тогда Лиза проявила настойчивость и спросила: почему лично ее при мысли о вечности посещает ужас? И вновь услышала спокойный ответ: “Оттого, что мы действительно не в силах представить себе вечность; вы хотите представить себе невозможное, вы истощаете себя понапрасну, от этого и происходит ужас… Вечность можно мыслить, но представить себе ее нельзя…”

На этом они с ним и расстались.

“Я спрашивала невозможное…” — пишет она через несколько дней. Перед этим, в воскресенье, Лиза в интернате изучала “Боярскую думу” (вероятно, работу историка В. О. Ключевского), но вдруг “отодвинула книгу в сторону”. “Звонили к обедне. Это напомнило мне время, когда я сама ходила в церковь”.

Post hoc ergo propter hoc. После этого значит вследствие этого. Неверная логическая связь. Но заметим, что после разговора с профессором Введенским Елизавета Дьяконова впервые признается в дневнике, что она больше не ходит в церковь.

Свадьба Вали

Но вернемся к Вале, самой любимой сестре Дьяконовой. Во время учебы на курсах Лиза отправляла письма всем своим домочадцам, в том числе, вероятно, и матери, только не все они сохранились. Но наиболее обширная часть ее эпистолярного архива — именно письма к Вале. Самые подробные, самые искренние! Настолько искренние, что порой Лиза строго предупреждает сестру не сообщать об их содержании никому. “Еще раз прошу тебя — не говорить ни слова о содержании моих писем; я только тогда и буду говорить с тобой вполне свободно и откровенно…” (1 мая 1896 года).

Напомним, что, покидая Ярославль осенью 1895 года, Лиза пребывала в полной уверенности относительно будущего своей сестры. Женитьба на Вале Валентина Катрановского, которая была отложена на год, представлялась ей как необходимый шаг к обретению сестрой свободы от матери, иными словами — как фиктивный брак. Но, приехав домой на зимнюю вакацию, Лиза поняла, что дело обстоит сложнее и сестра совсем иначе смотрит на эти вещи.

“В ней произошла перемена, которой я никак не ожидала: она стала как-то уж чересчур благоразумно смотреть на жизнь; говорить, что все клятвы В. относительно их фиктивного брака — наивный вздор, одни слова; и теперь, собираясь выходить за него, уже твердо уверена, что ей придется сделаться женою своего мужа, и, печально поникнув головой, прибавила: «Может быть, и на курсы мне не удастся поступить». «Ну, уж этого не может быть! Ты поступишь! — вскричала я. — Мы с тобой будем вместе»”, — пишет Лиза в дневнике.

Почему она была так уверена, что младшая сестра непременно должна пойти по ее стопам? Читать это очень странно после того, как в прежних записях она уже призналась в том, что сама не чувствует себя на курсах вполне в своей тарелке. Если она, с ее несравненно более развитым умом и богатым душевным опытом, не смогла найти свое место среди курсисток, почему она думала, что это сможет сделать Валя? Та самая Валя, которая еще несколько месяцев тому назад наивно считала, что дети рождаются от поцелуев.

Конечно, она желала блага своей сестре! Но парадокс был в том, что она желала ей своего блага, причем такого, которого сама не смогла добиться. И здесь мы имеем дело, возможно, с первым неосознанным проявлением эгоизма Дьяконовой. “Мне хотелось, — пишет она в той же дневниковой записи, — чтобы Валя, поступая, была бы уже au courant (в курсе. — П. Б.) относительно всего, с чем мне неожиданно пришлось столкнуться, и я посвящала ее во все стороны нашей жизни, какие мне приходилось наблюдать”.

Другими словами, она видела себя в роли наставницы младшей сестры на курсах. Обжегшись на многих неожиданностях жизни в Петербурге и, будем говорить прямо, разочаровавшись во многих вещах, которые до этого представлялись ей прекрасными, она думала, что Валя под ее нежным руководством этого избежит благодаря опыту старшей сестры. Но какой это был опыт? Три с небольшим месяца учебы и пребывания в интернате, за время которых она, впрочем, поняла, что ничего толком не знала об этой жизни.

Она еще не нашла себя в новой среде, но уже собиралась руководить Валей. Но только ли о сестре думала Лиза? Или, может быть, ей самой в Петербурге катастрофически не хватало подруги, такой, с которой можно было бы поговорить обо всем, которой можно было бы поплакаться, излить перед ней свою душу?

Определенно сказать можно только одно. Лиза мечтала оторвать Валю от “вредного” влияния матери, но при этом вовсе не хотела уступать ее Катрановскому. И для этого опускала глаза на то, что для того, чтобы “освободить” Валю, он должен был венчаться с ней законным церковным браком, который в обязательном порядке предполагал исповедь молодоженов священнику и разные обещания, что они давали бы под венцом. Это уже не смущало ее?

Ну хорошо. Положим, настоящую семейную жизнь они отложили бы на время учебы Вали. Но Лиза уже знала: для того, чтобы замужняя сестра была принята на курсы, Катрановский должен был найти себе место службы в Петербурге и, таким образом, следующие четыре года жить со своей женой в одном городе.

При этом не жить с ней. С ней бы жила Лиза. Вот что Лиза подразумевала под браком сестры и Вали, при этом удивляясь перемене в настроении сестры и восклицая в дневнике: “Никто не верит в возможность идеальных отношений”. Каких идеальных отношений?

Под идеальными отношениями она понимала благородство бывшего студента в отношении Вали. Любовь сестры он должен был заслужить самоотречением, воздержанием от интимной связи с наивной девушкой, которая еще только ищет свой жизненный путь и сама толком не знает, чего хочет. Но Лиза уже знает!

Она еще не разобралась в самой себе, но уже знает, как нужно жить ее сестре. Уж точно не с Катрановским!

Между тем будущий “субъект” фиктивного брака приехал в Ярославль на Новый год и все дни проводил со своей фиктивной невестой. “Он — счастлив, — пишет Лиза, — сестра же напоминает мне ребенка, которому дали интересную и замысловатую игрушку под названием «жених», и он не может натешиться ею”.

На самом деле это называется любовью. С его стороны — страстной и восторженной, с ее — наивно-детской.

Но Лизе очень не нравится, что “рядом с ним она кажется такой пассивной… Несмотря на все уверения В., что он будет исполнять все ее желания, что он будет у нее «под башмаком», — думается мне, что наоборот: Валя будет слушать его…”

А это на современном языке называется “ролевыми играми” между женихом и невестой, когда жених изображает готового-на-все-услуги “пажа”, подыгрывая самолюбию своей “госпожи”, а в браке эти роли, возможно, диаметрально поменяются.

Лиза наблюдает за этой игрой, понимая, что ей в ней нет места. Валю “начинает интересовать предстоящая жизнь”. “В. она начинает называть всякими уменьшительными именами”. Катрановский ведет партию, доказывая, что в этих вещах он понимает гораздо лучше Дьяконовой.

Меня удивляет его сдержанность: в нашем присутствии он обращается с сестрою, как и с нами, церемонно называя ее по имени и отчеству и ничем не выдавая своего чувства. А между тем — стоит мне уйти, и он, по словам Вали, сейчас же переходит на “ты”, целует ее руки… И я стараюсь, чтобы они как можно больше бывали наедине, ухожу в свою комнату, читаю.

Лиза потеряла свою сестру.

Вообще Дьяконову начинает многое удивлять в семье, в которой она прожила 21 год и которую вдруг увидела совсем другими глазами. Например, ее поразила перемена, которая произошла в отношении к ней матери.

Мама удивила меня своим отношением ко мне: она встретила меня очень ласково и, кажется, была очень успокоена, видя, что я нисколько не переменилась, что ничего ужасного со мною не случилось и что курсы не оказали на меня никакого “вредного” влияния. Вполне игнорируя курсы, она тем не менее с любопытством расспрашивала меня о моем житье в интернате, и так как то, что я рассказывала, было вполне успокоительного характера, то ей не к чему было придраться, и она была спокойна. Зато она с необыкновенной для меня щедростью принялась заботиться о моих туалетах, находя слишком плохими.

Александра Егоровна вдруг начинает тратить немалые деньги на то, чтобы приодеть свою дочь перед тем, как она снова отправится в Петербург. Лизу это изумляет!

Во-первых, у них с матерью уже “отдельное имущество”. Достигнув полного совершеннолетия, Дьяконова получила свою часть отцовского наследства. Она невелика, но на скромную жизнь хватает.

Я прихожу в ужас от такой беспощадной траты денег, но маму убедить невозможно. С непривычки мне кажется обидным принимать от нее столько подарков, даже невозможным, неестественным, смешным быть одетой на “чужой счет”, как я выражаюсь. А главное — мне ничего не надо; я неустанно твержу это маме и этим, кажется, только больше подливаю масла в огонь.

Во-вторых, мать, казалось бы, должна была вести себя ровно наоборот. Должна была бы злорадствовать по поводу того, что из дочери не получается столичной “штучки”. А она ведь ей говорила! Она ведь дочь предупреждала! Куда ты полезла?

Лизе не приходит в голову, что мать ее просто любит. Поняв, что выдать ее замуж в Ярославле не получилось, она, возможно, надеялась, что дочь отхватит себе жениха в самом Петербурге, а там принимают “по одежке”. Мать вела себя не как “мачеха”, а как “фея”. Да и сама Александра Егоровна в молодости была красавицей и, наверное, знала толк в красивых дорогих нарядах.

“Странная женщина — моя мать! — пишет Лиза. — Или — стоит поставить себя раз вполне самостоятельно, то она в свою очередь начнет относиться по-человечески? Удивляюсь. Когда подумаешь обо всем, что пришлось вынести из-за нее в эти годы, — горечь и злоба подымаются в душе; когда же видишь перед собой ее теперь, по отношению ко мне — доброю и ласковою, по отношению к сестрам и младшему брату — деспотичною, по отношению к старшему брату — слепо любящею и подчиняющеюся, — то чувствуешь к ней какую-то жалость”.

В следующий раз Дьяконова приехала в Ярославль уже в апреле 1896 года — на свадьбу Вали и Валентина.

Она стояла под венцом, прелестная в своем белом атласном платье, длинной белой вуали и венце из флёрдоранжа, тоненькая и стройная; рядом с ней стоял В., такой высокий и эффектный при ярком свете свечей; оба они так похожи друг на друга и составляли красивую пару. Вечером проводили их на вокзал. Поезд тронулся; молодые вышли на площадку; Валя махнула платком раз-другой… и поезд медленно исчез в темной дали.

Все складывалось одно к одному… И винить жениха вроде бы было не за что. В январе он приехал в Петербург и честно пытался найти себе место по службе. Но — “бедный мальчик”! — места ему не нашлось. Он только истрепал Лизе нервы, отвлекая ее от занятий. Да и Валя была хороша… Во время короткой разлуки с женихом она успела сойтись с другим молодым человеком. Тот “писал ей трогательные послания” и умолял повременить со свадьбой, дать ему тоже шанс. Валя написала об этом Катрановскому, он помчался в Ярославль, они “объяснились”, он “готов был порвать все, узнав, что сестра колеблется, едва только появился другой претендент на ее руку”, но “свидание с В. поправило дело: она увидела его около себя, опять начались длинные прогулки, разговоры, все это настолько укрепило ее симпатию и привычку к В., что она совершенно забыла о своем другом поклоннике”.

Лиза не могла строго судить Валю. Она понимала, что в этом возрасте влюбляются не в человека, а в само новое чувство. Поэтому ее младшая сестра так легко и заколебалась, когда у нее появился еще один поклонник. Она любила не конкретного Катрановского, а свое новое положение “невесты”. Это было так притягательно! Это действительно была для нее новая “игрушка”, как пишет Дьяконова.

Однако из этой забавной истории следовал незабавный вывод. В случае венчания с Катрановским жить раздельно с ним целых четыре года учебы на курсах она не сможет, даже если ее и примут учиться без подтверждения службы ее мужа в Петербурге. А служебное место ему нашлось только в Малороссии. Вот туда-то и надлежало отправиться молодой жене после свадьбы. А про учебу просто забыть.

Весь их такой стройный “заговор” с фиктивным браком рассыпался в прах из-за банальных слабостей человеческой природы! Катрановский просто любил Валю, а она была просто еще ребенком и была готова влюбиться, пожалуй, в первого встречного приятного молодого человека, который оказался бы рядом и признался бы ей в своих чувствах. Поэтому нужно было выбирать: либо отказаться от брака вообще и ждать еще полтора года до полного совершеннолетия сестры, либо, выйдя замуж, жить с мужем как положено. Но отказывать Катрановскому накануне свадьбы только потому, что он не нашел места в Петербурге, было бы слишком циничным. Или, как более мягко выражается Дьяконова в дневнике, “нечестным”. Все-таки это были люди XIX, а не XX и не XXI века.

Не может быть никаких сомнений в том, что замужество Вали Лиза воспринимала как собственное поражение в борьбе, пусть и необъявленной, с Катрановским. Причем поражение — самое тяжелое в своей жизни. О том, как она потеряла Валю, Лиза вспоминала всю жизнь, осуждая себя за то, что в тот момент не проявила воли, не настояла на своем. В какой-то момент, устав от глупых молодоженов, она решила: “Пусть сначала выйдет замуж, а потом — поступит на курсы”. После стало понятно, что “потом” не будет никогда.

Теперь я начинала жалеть сестру; взвешивая все обстоятельства, я находила, что сестра жертвовала слишком многим: ведь до свободы оставалось всего полтора года. В. брал на себя слишком много, едва ли сознавая это. Сравнивая их, я находила даже, что он ее не стоит, что она слишком хороша для него: красивая, с небольшим, но независимым состоянием, очень не глупая от природы и с сильным стремлением к умственному развитию, с хорошим характером — моя сестра представляла собою очень интересную девушку. В. выбрал именно ее, лучшую из нас. Глухое озлобление поднималось во мне против него, и я чувствовала, что как-то враждебно отношусь к нему. И в то же время я не могла и не смела ничем выражать своего горя: я расстроила бы сестру, только разбередила бы больное место.

30 апреля была свадьба. На следующий день, когда сестра еще была в поезде на пути в Киев, Лиза писала ей письмо:

Милая Валя! Хотя ты еще в дороге, но я уже начинаю писать тебе. Вчера, проводив тебя, мы вернулись домой и тотчас легли спать; я — на твою постель. Ни я, ни Надя ни слова не сказали друг другу; в комнате было мертвое молчание. На другой день я проснулась рано, Надя — тоже… Я испытала такое чувство, точно исчез куда-то близкий человек, который еще накануне жил с нами… Твое отсутствие, казалось, смотрело изо всех углов антресолей… Осталась я теперь одна-одинешенька!

Был ли мальчик?

Во время первых ярославских каникул с Дьяконовой случилось событие, сильно поколебавшее ее высокое мнение о самой себе. Лиза вдруг поняла, что из-за стремления к своему образованию и развитию она перестала понимать и чувствовать нужды и горести самых простых людей.

Накануне Рождества в Ярославль пришло письмо от некой Ю. П. Щ-ной, которая просила узнать о здоровье внука, кадета здешнего корпуса. Лиза отправилась туда и встретила в приемной воспитателя, который сообщил ей, что мальчик болен воспалением легких, но теперь поправляется, так как кризис уже миновал.

“Да вы не хотите ли сами видеть мальчика?” — спросил он.

Лиза подумала, что юный кадет будет стесняться незнакомой девушки в лазарете, и отказалась, попросив передать ему коробку конфет. Дома Лиза написала Ю. П. Щ-ной самое успокоительное письмо и уехала в Нерехту, решив, что поручение выполнено.

Но в новогодние праздники пришло новое письмо от бабушки мальчика. Она просила еще раз сходить в корпус и узнать, не отпустят ли его для поправления здоровья к родным (мальчик был с Кавказа и плохо переносил русский климат). Лиза отправилась в корпус. Ее послали к директору.

“Евфорицкий скончался сегодня”. — “Как? — я была поражена. — Да ведь я же недавно была здесь, справлялась о нем, и мне сказали, что ему лучше!” — “Да, и было лучше; но мальчик был очень слабый, у него не хватило сил поправиться, и он умер просто от истощения”. — “Когда же он умер?” — “Сегодня, в три часа дня”.

Лиза взглянула на часы. Была половина пятого…

Приди она двумя часами раньше, она застала бы его в живых. По крайней мере, он не умирал бы в одиночестве, среди чужих людей. А пожелай она повидаться с мальчиком в свое первое посещение, она, возможно, смогла бы чем-то помочь. “Мне надо было прийти к нему раньше, мне надо было принять участие в бедном ребенке, который так тосковал по родине и у которого не было ни родных, ни знакомых”. В этот раз Лиза захотела взглянуть на него. “Маленький покойник” лежал на постели лицом к стене. “Черная, гладко остриженная детская головка… Ничего ему больше не было нужно, бедному маленькому человеку, оторванному от семьи, от родного юга и случайно брошенному на наш север (как сын военного, он учился на казенный счет)…”

И она вдруг подумала, что, когда этот маленький человек умирал здесь вдали от родных, сама она находилась в Нерехте у своей бабушки, к которой поехала отдохнуть на несколько дней, перед тем отправив бабушке этого мальчика письмо, что с ним все хорошо. Это совпадение поразило ее!

Умея сочувствовать гуманности и горячо принимать к сердцу все вопросы, касающиеся ее, я, как только на практике представился случай для применения человечности и сочувствия, сама пропустила его. Вот что значит мало любить людей! Если бы я была добра, то в этом случае поступила бы как должно, по влечению сердца… А я… верно, нет во мне любви?

“Вы живете рассудком и страстью, — говорил ей немолодой офицер по фамилии Былеев летом 1895 года, когда Лиза собиралась покинуть Ярославль. — Не принимайте сло́ва «страсть» вместо любви… В вас сейчас видна одна страсть”.

И Лиза подумала, что правы те, кто не любят ее, “видят во мне одни недостатки”. Прав В., выбравший не ее, а Валю. Права Д., холодно относившаяся к ней. Правы сожительницы в интернате, не любившие ее за сложный характер.

За что было любить?

Все эти годы Дьяконова мечтала только о том, чтобы кто-нибудь посмотрел на нее и разглядел за ее невзрачным обликом красивую душу. Но если бы она не только слушала лекции профессора Введенского, а и читала его работы в области душевной психологии, она узнала бы, что он сформулировал в виде “психо-физического закона”. Он называл это “законом отсутствия объективных признаков одушевления”. Чужая душевная жизнь, считал он, не наблюдаема извне и непредставима. Когда мы думаем о чужой душе, на самом деле мы воображаем собственную душевную жизнь “в условиях чужой, т. е. мысленно подставляем самих себя на место других существ”. Думая, что наблюдаем чужую душу, мы наблюдаем явления чужой телесной жизни. Чужую душу мы конструируем в своем уме из элементов собственной душевной жизни и потом переносим на другого человека.

Если бы Лиза знала об этом законе, многое прояснилось бы ей, и она, возможно, не билась бы так головой об стену чужого непонимания. Но закон Введенского совсем выпускал из виду один удивительный, присущий всем людям, но не у всех из них одинаково развитый инстинкт — душевной или, лучше сказать, сердечной интуиции. В ситуации с мальчиком именно этой интуиции не хватило Лизе. Представление о чужой душевной жизни “пробило” ее только в тот момент, когда она увидела стриженый затылок маленького мертвеца, отвернувшегося от нее лицом к стенке.

Но было уже поздно…

Друзья народа

Мне не хватает… людей. Таких, которые знали бы меня, мне хотелось бы познакомиться с людьми очень умными, интересными, которые, несмотря на свое умственное и нравственное превосходство, не избегали бы знакомства с такими, как я. Мне хотелось бы сойтись ближе с такими людьми, вместе читать, вместе думать, вместе интересоваться, вместе изучать разные вопросы.

Это запись в дневнике Дьяконовой от 8 октября 1895 года. В начале ее учебы на Бестужевских курсах. Она очень важна для понимания того, зачем Лиза так рвалась на курсы.

В Ярославле, как она думала, ей не хватало живого общения с людьми, которые могли бы помочь ей в ее развитии. Она не слишком высоко ценила свой образовательный уровень, хотя на самом деле он был чрезвычайно высок для девушки того времени. Еще ниже ценила она свою способность разбираться в новейших достижениях европейской мысли во всех ее областях: социологии, философии, права и так далее. При этом она чувствовала, что мир тронулся с места. Говоря словами Андрея Белого, “эпоха потекла”.

В Ярославле всякое общение с людьми, находившимися за пределами семейного круга, подчинялось строгим ритуалам. Например, весьма трудно было поговорить с глазу на глаз со студентом лицея. Для этого нужно было назначать тайные свидания где-нибудь в парке, на пруду. Или шушукаться с ним за спиной у матери, если он работал частным преподавателем в доме. Но это могло вызвать кривотолки. Да и сам студент мог что-то вообразить.

С этой точки зрения в Петербурге Лиза приобрела наконец полную свободу общения. Говори с кем хочешь, встречайся с кем угодно! Но и тут была своя ритуальная жизнь.

Прежде всего, среди учащейся молодежи царила “кружковщина”. Для того чтобы найти свой круг общения, нужно было вступить в какой-то “кружок”. И Лиза, девушка далеко не робкого десятка, немедленно так и сделала.

“Кружок общения”, в который она вступила на первом курсе, имел цель “весьма похвальную” — “изучение какого-либо вопроса”. Дьяконова записалась в кружок, которым руководил Василий Иванович Семевский — русский историк либерально-народнического направления. Из-за слишком радикальных взглядов у него складывались непростые отношения с министром просвещения и с петербургской профессурой. В частности — с основателем женских курсов К. Н. Бестужевым-Рюминым. В середине 80-х годов, когда русская власть завинчивала гайки, его отстранили от преподавания в Петербургском университете.

Неудивительно, что в кружке, в который записалась Лиза Дьяконова, царили “либералистские” настроения. На первом же собрании самая активная курсистка “сообщила кружку результат своих переговоров с В. И. Семевским о занятиях международным правом”. Но… почему международным? Сам Семевский отнесся к этой идее критически. Он “прямо сказал: я сомневаюсь, чтобы вышел какой-нибудь толк, потому что для таких занятий требуется основательное знание иностранных языков”.

“А мы, — продолжала М-ки (одна из курсисток. — П. Б.), — как раз их и не знаем… почти никто. Ну, еще по-французски туда-сюда, а по-немецки… Ну, да, впрочем, как-нибудь справимся. Давайте, господа, распределимся, кто о чем будет писать…”

Так было принято среди курсисток — обращаться друг к другу в мужском роде. Лиза, которая свободно владела французским и в Ярославле делала переводы с немецкого, была смущена такой самонадеянностью. Курсистки бросились распределять между собой страны. Германия, Франция, Америка, Швейцария, Англия… “А Россия?” — спросила Лиза. “«Разве ее государственное устройство…» — «Если интересуетесь этим, сами можете прочесть», — заметил кто-то…”

Этого было достаточно для меня… даже слишком. Я не знала, сердиться ли мне, возмущаться или презрительно улыбнуться. Так рассуждать могли гимназистки V класса. Я сочла совершенно бесполезным тратить слова на возражения: для меня достаточно было того, что я услыхала.

Председательница начала чтение “Законов о печати”. Я слушала рассеянно, так меня поразило подобное равнодушие к своему; уж если необходимо изучать, во всяком случае начать надо со своего, а никак не с чужого.

Домой она ушла с намерением при первой возможности выйти из этого “кружка”.

Что это? Неприятие самонадеянности? Чувство патриотизма? Почему любые страны, но не Россия? Или просто нежелание Лизы подчиняться ритуалам?

Так или иначе, но стать активным членом какого-нибудь кружка она не смогла. Вероятно, за годы немого стояния против деспотизма матери в ней выработалась привычка одинокой независимости, выражавшаяся в болезненной реакции на всякую попытку подчинить, ограничить ее “я”.

“Я теперь ясно вижу, до чего вредно влияла эта обстановка (домашняя. — П. Б.) на мой, в сущности, не такой дурной характер. От природы я не зла и с детства была необыкновенно чутка ко всему, но этой чуткостью почти всегда пренебрегали, обращаясь со мной не в меру резко и строго”, — пишет она. И здесь-то, возможно, таится главная причина того, что Лиза не сходилась с курсистками и интернатками. В каждом кружке и каждом общежитии всегда есть свои лидеры, “заводилы”. Либо харизматичные — им подчиняются добровольно, даже ищут их благосклонности; либо крикливые и напористые, с такими стараются не спорить.

И те и другие — своего рода “деспоты”. А Лиза всей душой ненавидела деспотизм!

“В результате, — пишет она, — я обратилась точно в mimosa sensitiva[21]: робко и застенчиво, но доброжелательно относясь к людям, я не сторонюсь от них и с теми, которые мне симпатичны, не прочь сойтись… Но… стоит не понять меня, стоит в ответ на первые шаги с моей стороны не сделать шагу со своей стороны — и я моментально переменяюсь, становлюсь сдержанна, равнодушна, холодна, как камень… Или же наоборот: на первых порах знакомства, когда я еще не успела рассмотреть человека и поэтому не желаю сходиться с ним ближе, я держу себя очень сухо, так что это даже замечают… Я вспыльчива: рассердившись, могу иногда говорить резко, а потом, в глубине души, мне всегда бывает очень стыдно, и я готова просить прощения”.

Между тем Дьяконова попала на курсы в горячее время! 90-е годы — самый пик борьбы “марксистов” и “народников”. Об этой борьбе, в которой, по убеждению интеллигенции, решалась вся будущая судьба России, была написана первая книга молодого Владимира Ленина “Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?”. Прочитанная в качестве реферата в самарском кружке русских марксистов, эта статья в 1894 году вышла отдельным изданием — нелегальным, отпечатанным гектографическим способом. В распространении брошюры активное участие принимала подруга Владимира Ульянова, вскоре ставшая его женой, — Надежда Крупская. С 1889 по 1890 год она училась на математическом отделении Бестужевских курсов, которые бросила, с головой уйдя в революционную борьбу.

Но отношения с “бестужевками” Крупская поддерживала и после отчисления. Между прочим, среди ее ближайших подруг и соратниц оказалась… Е. А. Дьяконова, “бестужевка” и работница нелегальной Лахтинской типографии, арестованная в 1896 году.

Имя этой Е. А. Дьяконовой так часто встречается в советских работах о Бестужевских курсах, что автор этой книги поначалу даже усомнился: не было ли в жизни Елизаветы Дьяконовой этого “тайного” сюжета, никак не отраженного в ее дневнике?

Нет, не было. Близкая подруга Крупской — Екатерина Александровна Дьяконова, — скорее всего, не была даже родственницей Лизы. Однако судьба этой Дьяконовой тоже по-своему интересна.

После провала Лахтинской типографии и ареста Екатерина Дьяконова сначала была отпущена на поруки, но по окончании следствия выслана из Петербурга в город Нолинск Вятской губернии. В этой же губернии в то время отбывали ссылку известные революционеры Бауман, Дзержинский, Воровский и другие. Находясь в Нолинске, Дьяконова переписывалась с Крупской, также оказавшейся в ссылке в Шушенском вместе с Лениным. Через жену писателя Горбунова-Посадова, сподвижника Толстого и одного из организаторов народного издательства “Посредник”, Екатерина Дьяконова получала переводную и другую литературную работу. Одновременно она сама увлеклась писательством и написала несколько документальных романов — “Царство фараонов: Рассказы из истории Египта” и “Борец за правду, славянский учитель Ян Гус”, — которые вышли после ее смерти и имели определенный успех. В 1900 году она вышла замуж за политического ссыльного Жилина и взяла его фамилию. В письмах к сестре строила планы дальнейшей жизни, но в декабре 1900 года скончалась после родов. Предполагают, что в память о ней Крупская взяла себе псевдоним Катя, которым подписаны некоторые ее письма.

Как и в случае с Ольгой Добиаш, это также был один из вариантов судьбы Дьяконовой. Почему бы и нет? Бестужевские курсы были идеальной средой для воспитания революционерок. По официальным донесениям полиции, в 1870–1890-х годах в России не было ни одной революционной организации, в которую бы не входили слушательницы Бестужевских курсов. Они были членами “Земли и воли”, “Народной воли” и всех социал-демократических кружков. В 1895 году, когда Дьяконова поступила на курсы, Лениным была создана организация “Союз борьбы за освобождение рабочего класса”, в работе которой приняли участие многие “бестужевки”: Крупская, Якубова, Книпович, Ванеева-Трухановская, Сущинская, Изотова-Виноградова, Соловьева, Ушакова, Иванова, Чагина и, наконец, упомянутая однофамилица Лизы — Дьяконова. Но ни одна из них не встречается в дневнике Лизы.

И это понятно. Революционеры не понравились ей. В интернате ходили по рукам зажигательные брошюры, и она внимательно ознакомилась с некоторыми из них. Ее возмутила история так называемого “Чигиринского дела” — неудачной попытки народовольцев во главе с Яковом Стефановичем поднять крестьянский мятеж в Чигиринском уезде Киевской губернии в 1877 году. Для этого Стефанович с товарищами сочинили подложную “Высочайшую тайную грамоту”, а сам Стефанович выдавал себя за царского посланника. Заговор был раскрыт, участники арестованы. Но главные организаторы — Дейч, Стефанович и Бохановский — бежали из тюрьмы, а десятки крестьян на долгие годы отправились в ссылку и на каторгу.

“Что это? — задумалась Лиза. — Тяжелый, смутный сон или печальная действительность? И это все было, и это все правда? Да что же это такое, или эти люди действуют как в угаре от собственных идей? Разве так нужно работать на пользу народа?”

Она ведь сама недалеко ушла от народа, в их семье еще была жива память о предках Дьяконовых.

Крепостное право она переживала как глубоко личную историю, как обиду, когда-то нанесенную дворянами ее роду. Вот почему взгляды народника Семевского так взволновали ее! Она даже не ожидала от себя такой реакции!

Я прочла недавно в сборнике для самообразования статью Семевского по крестьянскому вопросу, и так как по этому предмету еще ничего не читала, то была так поражена, мне вдруг с такою поразительною ясностью представилась картина “сыновей несправедливости”, как называю я крепостное право, — что я, как уничтоженная, бросилась на постель и долго не могла заснуть, чувствуя сильное возбуждение. Мне хотелось сейчас же идти к народу, сделать для него, хоть что-нибудь сделать.

В феврале 1896 года Дьяконова оказалась на “чаепитии”. Так назывались массовые студенческие мероприятия в университете, разрешения на которые давались один раз в год.

По сути, это был митинг студенческой молодежи вместе с сочувствующими профессорами. Своего рода “выпускание пара”.

Выступали профессора и сами студенты. Главной темой “чаепития” был вопрос о возможности примирения марксистов и народников. Если коротко обозначить суть расхождений между ними, она сводилась к пониманию капитализма как высшей стадии разделения труда и отчуждения средств производства от самих производителей. С точки зрения марксистов, это был, может быть, и неприятный, но естественный результат развития общества. Русские марксисты буквально восприняли труды Маркса о европейском капитализме — почти так же, как русские “дарвинисты” воспринимали труды Дарвина об “органической эволюции”, перенося ее с живых организмов на человеческое общество. С точки зрения “органистов”, человек — это высокоразвитое животное. Высшей формой эволюции человека является общество, которое приходит на смену личности. Стимул эволюции тот же, что и у живых организмов, — скудость средств к существованию, которая ведет к разделению труда, объединению людей в классы и в конечном итоге — к возникновению “идеального” общественного организма под названием социализм.

С тем, что социализм является идеальной формой общественного устройства, были согласны и марксисты, и народники. Но как быть с “проклятым” капитализмом? Ведь очевидно же, что это есть высшая форма угнетения производителя, трудового человека, когда средства производства (фабрики, месторождения полезных ископаемых) ему не принадлежат?

Народники считали это “уродством” общественного развития и призывали с ним бороться, взяв на вооружение практику “крестьянского социализма” — общину.

С этой точкой зрения был согласен и главный “властитель дум” среди русских писателей — Лев Толстой, расходившийся с народниками в методах борьбы со “злом”, но не в самой поставленной цели. А вот марксисты придерживались другой точки зрения. Капитализм, конечно, зло, но — необходимое. Отчуждение средств производства от производителей, сосредоточение их в руках проклятых капиталистов? Ну так и прекрасно! Тем легче произвести “отрицание отрицания” по Гегелю: забрать средства производства у капиталистов на высшей стадии развития самого производства.

Лиза внимательно слушала все выступления. “Кончил первый оратор; рукоплескания. На его месте появился проф. Яроцкий[22]. Не успел он сказать нескольких слов о роли интеллигенции в обществе, как с другой стороны, почти рядом со мной, поднялся высокий рыжеватый господин в очках — Струве[23] — и, отчаянно заикаясь, останавливаясь на каждом слове, стал возражать первому. «Вы говорите о примирении… советуете соединиться для совместной работы… Ни о каком примирении не может быть и речи»”.

Спорили горячо, — пишет Лиза, — но убедить друг друга все-таки не могли, и каждый оставался при своем; молодежь жадно слушала, награждая ораторов шумными аплодисментами.

А народ, из-за которого шли здесь горячие споры, — он, наверное, спал крепким сном после тяжелого трудового дня, в маленьких деревушках, затерянных среди необозримой снежной равнины… и, наверное, ему и не грезилось, да и в голову прийти не могло, что в эту ночь, там, далеко, “господа” судят и рядят о его положении и говорят мудреными, учеными словами. Любопытно, что сказал бы нам деревенский мужик, если бы он мог попасть на это собрание?

Еще Дьяконова подумала, что интересно было бы “привести на это собрание заводчика или фабриканта-миллионера, который послушал бы марксистов: усиление капитализации, рабочий пролетариат… Что бы он сделал? Или, уверенный в своей силе, он с презрением посмотрел бы на этих людей, толковавших на разные лады о капитале, не имея ни его, ни фабрик и заводов, а между тем хотевших произвести какую-то эволюцию?”

Удивительно, как глубоко и болезненно чувствовала эта девушка пропасть между народом и интеллигенцией! Гораздо глубже Струве и других “теоретиков”. Должна была произойти революция 1905–1906 годов, чтобы интеллигенция опомнилась и выпустила сборник “Вехи” (1909), где Струве поместил статью “Интеллигенция и революция”, а другой участник — М. О. Гершензон — написал слова, которые станут крылатыми: “Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной”.

И еще Дьяконова остро чувствовала несправедливость между положением простых, необразованных людей и людей культурных, образованных; несправедливость, которая и сегодня не признается многими и считается чем-то таким, что в порядке вещей. Есть “элита” и есть “толпа” — и так будет всегда!

Лиза с этим была не согласна.

Через три года после “чаепития” она окажется еще на одном “собрании”, на квартире у популярного в то время публициста Григория Петрова, бывшего священника.

Там рассуждали о другом — о вере и нравственности. “Говорят, — явно не без иронии замечает Дьяконова, — что этому вопросу посвящалось шестое собрание”.

Лиза обратила внимание на богатую обстановку квартиры Григория Петрова: “…Такой я не видала не только у своих профессоров, но даже у родных, людей очень состоятельных. Огромный салон мог вместить в себе 30–40 человек. Отец Григорий, совсем еще молодой человек, очень любезно встречал всех…”

Собрание закончилось в половине второго ночи. “Я вышла с совершенно отуманенной головою. Нервы ли мои слабы или в самом деле собрание носило такой характер, что, куда ни придешь, ничего не выходит (в смысле, ни до чего не договорились. — П. Б.)”. И еще ее мучил вопрос, который наверняка не задал себе ни один участник этого мероприятия. “Нравственно ли это, возвращаясь с этического собрания, будить звонками усталых за день от работы людей?” Этот вопрос она задала одному из гостей салона, но тот “равнодушно ответил, что «на то они и прислуга»”. “А у меня на душе все-таки было нехорошо: мне по обыкновению было стыдно в глаза смотреть швейцару, когда он отпирал мне дверь”.

Что-то не так…

Когда начался этот кошмар? Она и сама точно не помнила… По-видимому, первые признаки душевного и умственного расстройства проявились у Дьяконовой еще в Ярославле, в 19 лет. Но в ярославском дневнике они слабо отражены. Лишь в записи от 19 февраля 1894 года она признается: “В эти дни я так легко возбуждаюсь, что у меня начинаются головные боли…”

Но никаких серьезных выводов она не сделала. Да, немного нервная девушка… Да, склонна “придавать слишком много значения маленьким неприятностям”… Да, “необходимо овладеть собой”… Ей не пришло в голову, что это болезнь.

В Ярославле по утрам Лиза принимала ледяные ванны и занималась гимнастикой. Это ей как-то помогало. Однако нервное возбуждение и головные боли посещали ее всё чаще. Но она не отмечала это в дневнике. Почему? Потому что боялась…

Только в конце 1896 года, видимо, догадавшись о чем-то, Дьяконова признается в дневнике, что еще до поступления на курсы испытывала проблемы с памятью и даже с возможностью читать и писать.

29 октября 1896 года. Перед отъездом на курсы я сблизилась с Валей, читала с нею вместе Милля, не чувствуя уже себя такой одинокой в семье, как прежде; но, увы, самое чтение, изучение политической экономии не принесло уже мне пользы: я отлично помню, что прочтем, бывало, главу из Милля, но передать ее я не могу, не помню и готова хоть снова начинать. Книги, которые приходилось читать, я скоро позабывала; в 19 лет я начала замечать, что мне иногда даже трудно выразить свою мысль: в разговоре я не вдруг могла подыскать нужные выражения, в письме — тем более. И вот, в дневнике моем и в письмах чаще и чаще начинают попадаться помарки… я хочу написать, а фраза никак не выходит, и чем дальше — тем хуже. Не передать того ужаса, который иногда охватывал меня, когда я начинала всматриваться в свое, так сказать, умственное состояние: временами мне казалось, что я начинаю сходить с ума… Я боялась даже в дневнике признаться себе самой в этой мысли…

Между этой записью и совместным с сестрой чтением Милля прошло больше года. Лиза уже на втором курсе. Но первые симптомы утраты памяти и дислексии[24] проявились куда раньше.

В то же время я чувствовала себя физически здоровой, мои поступки, мысли — все было вполне нормально, за исключением того странного ощущения сжимания головы, которое время от времени повторялось, иногда доходя до боли. Это меня и сбивало с толку; тогда я начинала думать: значит, может быть, это только начало, а потом неизвестно что будет? — и дикий, почти панический ужас доводил меня до невозможного нервного состояния.

Ее приняли на курсы без экзаменов благодаря серебряной медали. А если бы были экзамены? Она старалась не думать об этом, но во время учебы загадочная болезнь все чаще напоминала ей о себе. Лиза вдруг понимает, что ее впечатлительность… не вполне нормальна. “За последнее время я замечаю, что некоторые вещи на меня производят сильное впечатление… Я даже не ожидала ничего подобного”.

После лекции геолога Мушкетова Дьяконова не просто фантазирует страшные вещи, но испытывает физическую тоску, падает головой на стол, рыдает. Ее охватывает “бесконечная усталость”, точно она сама Земля перед своим концом.

Статья Семевского производит такое же впечатление. Лиза бросается на постель, чувствует страшное возбуждение, не может заснуть.

Странность ее психики начинают замечать другие. Однажды в гостях у знакомой, говоря о своей жизни, она падает к ней головой на колени и начинает рыдать. Вместо сочувствия знакомая испугалась: “Да разве можно быть такой нервной, Лиза?! Здесь, в Петербурге, это невозможно; вам надо лечиться…”

Правильное слово “лечиться” было произнесено. Но оно, в свою очередь, испугало саму Дьяконову. “«Нет! уверяю вас, я вовсе не такая нервная. Это я только так… потому что у себя, в интернате, никогда не показываю им ничего, меня никто не считает нервной», — с трудом говорила я, стараясь овладеть собой”.

“Что за глупые создания мы, женщины! — мысленно шутит она над собой после визита. — Неисправимы! Слезы и нервы — очевидно, прирожденные средства нашего пола!”

Увы, все было намного серьезней…

“Страшная усталость”. “Устала до последней степени”. Такие фразы все чаще встречаются в петербургском дневнике. А ведь Лиза только в самом начале своей учебы. Преподаватель по курсу русской истории поощряет семинарские занятия, и Дьяконова берется сделать доклад по работе К. Д. Кавелина.

Я живо прочла ее; оставалось… изложить. Только усевшись за письменный стол, я сообразила, какую глупость я делаю, и растерялась… Боже мой, неужели же я не могу, не способна даже и на это? Ведь здесь я только излагаю, не вношу ничего своего… Неужели я так отупела за эти четыре года, что не напишу ничего? Я с ужасом чувствовала, что стою на краю какой-то пропасти и вот-вот упаду… Я мучилась и в то же время усердно писала.

“Устала страшно”, — пишет она в дневнике после благотворительного вечера Общества для доставления средств Высшим женским курсам. “Завтра пойду к Марии Евгеньевне (та самая знакомая, у которой она рыдала на коленях. — П. Б.), а сегодня лягу спать пораньше; очень устала”, — пишет она братьям. “Устала до последней возможности” — запись в дневнике перед первыми каникулами. Отдохнув в Ярославле и Нерехте, Лиза раньше конца каникул помчалась в Петербург, ей не терпелось снова начать учиться. Но, “принимаясь за занятия, я чувствовала, что отупела до такой степени, что боялась взяться за что-нибудь: мне казалось, что я уже не могу ничем заниматься, что у меня плохая память”.

И она начала вспоминать…

Еще когда я жила дома, года три тому назад, или немного даже раньше, я начала замечать, что моя память, прежде такая хорошая, понемногу начинает мне изменять. Я тогда уже не училась, и проверить свою память, так сказать, официально, по степени усвоения уроков, мне не было возможности, но все-таки я замечала, что помню значительно хуже прежнего. Потом стало еще хуже: иногда, очень редко, почти незаметно, чуть-чуть я чувствовала странное ощущение сжатия головы в висках; душевное настроение сделалось особенно чутким ко всему неприятному; малейшая неприятность, слово, пустяк — производили на меня такое тяжелое впечатление, повергали меня в такое угнетенное состояние, от которого отделаться было крайне трудно; наконец, мое стремление учиться и та несчастная жизнь, которую я принуждена была вести против воли, то страдание, которое причиняла мне вечная неудовлетворенность всем окружающим, постоянное нравственное мучение, сознание пустоты и пошлости окружающей среды, бессмысленность своей жизни, жестокость матери, когда грудь готова была разорваться от рыданий, а мать, вместо утешения, смеясь уходила в другую комнату… О, это уже слишком! При одном воспоминании такая буря готова подняться в груди!

Это запись 29 октября 1896 года. Она начинает ее с определенной целью: “Вернусь к прошлому, чтобы рассмотреть причину всех причин”. Но в процессе написания уже второй, очень длинной фразы она забывает о цели и вместо того, чтобы признаться себе, что проблемы с памятью у нее начались давно и никак не связаны с учебой на курсах, Лиза с негодованием обрушивается на мать!

Логики здесь нет. Мать, может, была виновата в том, что не обращала внимания на ее состояние, но не она была его причиной. Между тем фраза построена именно так. Задавшись целью найти причину всех причин, Лиза видит причину… в матери.

Мать! Во всем виновата мать! При этом “сношений с матерью, за исключением самых необходимых, я избегала и даже с сестрами не говорила никогда… Сестры тоже молчали”.

Стоп! Ладно, мать плохая… Но сестры-то почему “молчали”? Какими глазами они смотрели на старшую сестру? Что думали о ней? Как обсуждали Лизу между собой?

Мы ничего об этом не знаем.

Но стоило Лизе уехать в Петербург и на время ослабить свое влияние на Валю, как та сразу переменилась: перестала рваться на курсы и стала мечтать о том, как будет женой Катрановского. Но приехала Лиза… Валя на словах опять замечтала о курсах, но на деле просто готовилась к свадьбе за спиной у сестры. При Лизе жених обращался к невесте на “вы” и по имени-отчеству. Лизу это удивляло, как и то, что наедине друг с другом (когда они думали, что Лиза их не видит) они говорили на “ты” и бесконечно целовались.

Потом Катрановский приехал в Петербург как бы искать места, чтобы обеспечить Вале поступление на курсы. Это случилось не раньше середины января, когда Дьяконова уже была в Петербурге после зимних каникул. А 25 января Лиза пишет в дневнике, что “бедный мальчик, конечно, не получил места”. Но позвольте! За десять дней получить место в столице не смог бы никто! Чтобы получить место, нужно было обивать пороги, носить рекомендательные письма, ждать ответов! А “бедного мальчика” 25 января уже и след простыл. Места не нашел и помчался к Вале в Ярославль.

Да искал ли он всерьез места?

Накануне свадьбы, когда всё и всем было ясно, одной Лизе почему-то не было ясно. Когда приехал Катрановский, она “холодно поздоровалась с ним и не говорила ни слова; он, в свою очередь, вовсе не был расположен объясняться, считая себя во всем правым”. Наконец, Лиза не выдержала и стала говорить с сестрой “ободряющим тоном, чтобы не расстраивать Валю”, но при этом сама не выдержала и заплакала. Катрановский молча вышел из комнаты. Лиза стала говорить Вале, что будет присылать ей лекции, книги, “чтобы она имела возможность заниматься так же, как и я”. “Вдруг громкое, какое-то судорожное рыдание вырвалось у Вали, и она упала головой на стол… В. вбежал в комнату: тут только я сообразила, что сделала, — и сердце мое так и остановилось…”

Что это было?

Потом они говорили с ним в прихожей. “Он выразил сомнение, что она (Валя. — П. Б.) могла плакать о том, что не попадет на курсы”.

Мы не знаем, о чем плакала Валя. О чем вообще плачут девушки накануне свадьбы? Но то, что Лиза давила на свою сестру бессмысленно и беспощадно и в итоге довела ее до истерики, — это видно невооруженным глазом из дневника самой Дьяконовой.

Кто же был нормальным в той ситуации?

Как Лиза вообще выглядела в глазах окружающих? Мы ведь ничего об этом не знаем. Мемуаров о Дьяконовой не существует. Она уверила себя (и нас) в том, что она натура изначально добрая и отзывчивая, но испорченная матерью. И особенно последним ее поступком, когда мать скрыла от дочери письмо с вызовом на курсы. “Зная, что я живу только надеждою на свободу и предстоящую возможность учиться, — исподтишка нанесли такой удар, неожиданность и последствия которого могли бы сломить другую натуру”, — пишет она. То есть ее натура не была сломлена? Но тогда почему она чувствовала себя “точно разбитое фортепиано, до которого нельзя было дотронуться, оно издавало фальшивый, дребезжащий звук”? Почему Лизе было “стыдно, когда лица, знавшие меня ближе и симпатизировавшие мне, дружески уговаривали меня не быть такою резкою в обращении с посторонними”? Почему, как только она “достигла своей земли обетованной — поступила на курсы”, она поняла, что учиться… не может? Физически — не в состоянии!

Не забыть мне никогда того ужаса, который охватил меня, когда я взялась за перо для реферата по русской истории (по статье Кавелина. — П. Б.). Я, оказалось, не могла ничего писать! Читала-читала — и никак не могла передать словами прочитанного. У меня мороз пробежал по коже…

Это было очень страшно! Но она попыталась найти этому здравое объяснение, потому что без здравого объяснения это было совсем уж страшно. Она додумалась (или кто-то подсказал?) почитать работы А. Я. Кожевникова[25]. В них она нашла свою болезнь — “неврастения”. И узнала, что она развивается вследствие “психических влияний угнетающего свойства”.

О, тогда ей стала понятна причина!

Моя живая и нервная натура не выдержала нашей изуродованной жизни, и в то время, когда я, страстно стремившаяся к науке, наконец достигла пристани, — оказалось на поверку, что заниматься-то, учиться-то — и не могу.

А кто виноват? Конечно, мать! Лизе не приходило в голову, что мать могла знать о ней что-то еще… Что-то такое, о чем она не могла ей открыто сказать. И, возможно, именно по этой причине не отпускала дочь в Петербург…

Грехи отцов

Лиза долго отодвигала от себя мысль о катастрофе. Но при этом все делала для того, чтобы ее приблизить. Когда наступили экзамены для перевода на второй курс, она “чувствовала себя день ото дня хуже: сдавливание головы, как в тисках, стало сильнее давать себя знать, память отказывалась служить”.

Тем не менее Лиза не обращалась к врачам, потому что, как пишет, “не доверяла” им.

Не доверяла или боялась?

А ведь она жила в интернате, в общей комнате. И как бы она ни скрывала свое состояние… “Временами я без сил бросалась на постель и лежала долго, неподвижно: мой внешний вид начинал обращать на себя внимание”.

Чтобы скрыться от посторонних глаз, Дьяконова была вынуждена снять квартиру. Одновременно она сдавала экзамены героическими темпами, по два кряду, чтобы уехать на свадьбу сестры. Потом, вспоминая об этом, Лиза писала, что в это время она была похожа “на несчастную, сверх меры загруженную лошадь, которая еле-еле держится на ногах, но все-таки везет воз к дому, подгоняемая кнутом возницы”.

Готовясь к экзаменам, она “не понимала ни слова из прочитанного”. На экзаменах вдруг забывала ответы на простейшие вопросы, но выручала “самоуверенность, с какою я отвечала профессору”. Экзамены она все-таки сдала в срок. Но тогда наступили апатия, равнодушие ко всему.

Это было ужасное нравственное состояние… Ни души кругом.

“Люди, сильные духом, выходят из страданий еще более крепкими, слабые — разбиваются…” — пишет она.

Приехав в Киев, в гости к уже замужней сестре, которая ждала ребенка, Лиза все-таки обратилась к доктору.

Этот странный человек, лечивший индийской медициной, именно потому и навел на мысль обратиться к нему, что не был врачом по профессии, к которым я относилась с недоверием…

Но лекарства, которые ей прописал врач, оказались слишком дороги для нее, “не по моему студенческому карману — и я оставила лечение”. Оставалось бороться с болезнью силой воли, что она и делала. Старалась держать себя в руках, никому не показывать вида, что она больна. Но это только истощало ее силы.

И еще после родов серьезно заболела Валя. Обнаружилось воспаление почек — по тем временам смертельная болезнь. Лиза переживала болезнь Вали гораздо больше собственной.

Но сестра-то выздоровела, а вот Лиза…

“Да, вот оно начало… чего? — конца? — нет, но начало «страдания за грехи отцов»”, — пишет она в дневнике 11 октября 1897 года, когда уже учится на третьем курсе.

Все вроде бы началось с пустяка… В начале августа Лизе накусали ногу комары, она расцарапала кожу до крови и, не промыв рану, залепила ее пластырем. Образовалась язва, которая никак не проходила. Она обратилась к врачу, ей прописали какие-то мази, язва стала заживать, но одновременно появились нарывы на руке и ноге. Женщина-врач, осмотрев ее, вдруг “ахнула” и спросила: “У вас в семье все здоровы? ваш отец не был болен?”

В этом году минуло ровно десять лет после смерти отца. 12 января она была на его могиле в Нерехте. Вспоминала стихи Пушкина “Вновь я посетил…”, переиначивая их на свой лад: “Уж 10 лет прошло с тех пор, и много / Переменилось в жизни для меня; / Сама, покорна общему закону, / Переменилась я…” Размышляла о своей судьбе и находила, что сильно изменилась к лучшему.

Из робкого, застенчивого ребенка я обратилась в 22-летнюю курсистку; прежней детской робости нет и следа… Я чувствую себя как бы обновленным, возродившимся к жизни человеком, я стала нравственно лучше… я чувствую в груди моей какой-то прилив силы необыкновенной: мне хочется борьбы, подвига, чтобы показать эту силу, которая, кажется, так и рвется наружу… Дыхание занимается… иногда кажется — весь мир была бы в состоянии перевернуть…

“Ваш отец не был болен?”

А ведь она думала об этом! “Еще в прошлом году колкое, острое страдание причинила мне мысль о возможности заражения от отца специфическою болезнью…”

Но врачу она ответила: “Мой отец умер слишком давно, чтобы я могла что-нибудь помнить о нем, мать — женщина, страдающая нервами, а у меня в детстве была золотуха”. Женщина покачала головой и осторожно сказала: “Ведь есть отраженные заболевания”.

Зато в дневнике Лиза дала волю чувствам!

Да, знаем мы эти “отраженные заболевания”! Мне известно, что мой отец до женитьбы вел далеко не нравственную жизнь, имея связь с одной красивой работницей на фабрике, мне говорили о безнравственности моего отца в таких выражениях… Ведь со стороны смотреть это прямо ужасно — видеть молодую девушку, страдающую за “грехи своего отца”.

Вот уж истинно похоже на “Невинную жертву” д’Аннунцио. Я вдвойне невинная жертва: со стороны матери, испортившей мне нервы ненормальной жизнью, с другой — со стороны отца, оставившего мне в наследство такое “отраженное заболевание”…

Габриеле д’Аннунцио — итальянский поэт, прозаик и драматург, один из представителей европейского “декадентства”, оказавший влияние на многих русских писателей конца XIX — начала XX века. Два его знаменитых романа — “Наслаждение” и “Невинный” — были переведены в России, второй выходил под названием “Невинная жертва”. В романе главный герой убивает младенца, рожденного его женой от любовника.

Этот младенец — “двойная жертва”: супружеской неверности и ревности отца.

Но вот что интересно… Даже утвердившись в мысли, что ее болезнь связана с заражением отца сифилисом, Лиза жалела его, а не мать. “Но за то и поплатился несчастный папа: четыре года страдал он, умирая медленною смертью, умерев заранее умственно… Суд Божий совершился над ним… Несчастный! Нет у меня в сердце негодования против тебя. Какая-то тихая грусть, с примесью горечи, лежит на дне души, но снисхождение и почти прощение — превышает все. Ведь он «не ведал, что творил»”.

Ей самой оставалось жить пять лет.

Больница

В конце 1897 года Лиза оказалась в больнице Александровской общины сестер милосердия Российского общества Красного Креста.

Ноги пришли в такое состояние, что она с трудом могла ходить. “Нервное возбуждение, поддерживавшее меня до сих пор, упало, и когда я поехала к проф. Павлову и он запретил окончательно ходить на курсы, я даже не огорчилась”.

Неделя, проведенная в снятой ей квартире, показала Лизе, до какой степени она одинока. Ночью на ее звонки никто не являлся, потому что ночное дежурство горничных или швейцара в том “доходном” доме, где проживала Лиза, видимо, предусмотрено не было. Некому было подать ей воды или достать нужную вещь. А попросить дежурить возле себя знакомых курсисток она постеснялась. Да и не было у нее на курсах близких подруг. “И вот в эти-то дни как нельзя более очевидно выступил передо мной донельзя ограниченный круг моих знакомств между курсистками: две-три из 200 человек — не много!” И она задумалась: почему так получилось? “Мои ли чересчур большие требования к людям на первом курсе помешали мне сойтись… или… да нечего писать об этом…”

В архиве Дьяконовой нет ни одного письма родственникам за время ее болезни, хотя, судя по дневнику, сестре Вале Лиза все-таки писала…

Рождество и Новый год она отмечала в больнице и в дневнике сделала горькое признание, что с праздниками ее никто из родных не поздравил. Ни мать, ни братья, ни сестры. Разобраться в этих тонкостях семейных отношений невозможно, да это и не принципиально. Важно то, что во время своей болезни Дьяконова оказалась предоставленной самой себе, и никого по-настоящему не интересовала ее судьба. Кроме работников клиники Александровской общины, где она оказалась 20 ноября 1897 года и пробыла ровно два месяца, день в день. Там к Лизе все проявили участие, начиная с главного хирурга профессора Павлова. Несмотря на сопротивление девушки, готовой платить за свое лечение, он устроил ее в больнице на бесплатной основе, на так называемой “кровати имени Гамбургер”[26].

Когда он мне сказал об этом, я смутилась… и отказалась; но он, не обращая внимания на мои слова, самым добродушным тоном возразил: “Ну куда вам платить 50 рублей”… Я чувствовала, что этому доброму человеку доставляет удовольствие положить меня, как учащуюся, бесплатно…

Закона о бесплатном лечении студентов и курсисток в России не было. Но даже самые известные петербургские и московские врачи считали долгом совести выезжать к болевшим студентам бесплатно и по мере возможности устраивать их в бесплатный стационар. Нарушить это правило считалось постыдным. В дневнике Дьяконовой приводится анекдот о знаменитом московском терапевте Г. А. Захарьине. Он был лечащим врачом царской семьи и многих известных людей, в том числе писателей: Некрасова, Толстого, Тургенева, Салтыкова-Щедрина. Но Захарьин имел правило всегда брать деньги за свои услуги. Ходили слухи, что он умер миллионером. Однажды он будто бы потребовал за визит к студенту 50 рублей. Товарищи больного собрали эти деньги медяками и вручили профессору целый мешок. Он не отказался его взять.

Евгений Васильевич Павлов — русский хирург, лейб-медик, участник Русско-турецкой и Русско-японской войн. У него было много заслуг перед Россией. Всю жизнь он оставался практикующим хирургом и скончался, как тургеневский Базаров, от заражения крови, порезав палец во время последней операции в Сочи в 1915 году, когда ему было 70 лет.

Хирургическая больница Александровской общины была его любимым детищем. Здесь трижды в неделю он проводил прием больных, затем — операции. Оперироваться приезжали издалека, слава о Павлове гремела по всей России.

Общины сестер милосердия имели давнюю историю. В Европе они стали появляться в XI веке при католических монастырях для помощи больным беднякам и сиротам. В 1223 году дочь венгерского короля и супруга ландграфа Тюрингии Людвига IV Елизавета Тюрингская под руководством францисканских монахов построила больницу для бедных в Эйзенахе, а в 1228-м — в Марбурге, где трудилась наравне с другими сестрами, за что была причислена к лику святых под именем Елизаветы Венгерской. В 1633 году незаконнорожденная дочь французского аристократа Луиза де Марийяк, воспитанница доминиканского монастыря в Пуасси, под руководством священника Викентия де Поля организовала общину сестер милосердия из бедных девушек, за что также была причислена к лику католических святых. В XIX веке англичанка Флоренс Найтингейл, дочь знатных аристократов, преодолевая сопротивление своих родителей, получила образование сестры милосердия и возглавила небольшую частную клинику на Харли-стрит в Лондоне. Во время Крымской войны вместе с 38 помощницами она отправилась сначала в Турцию, а затем в Крым, где впервые последовательно провела в жизнь принципы правильной санитарии и ухода за ранеными. В результате их работы смертность в лазаретах снизилась в 20 раз. Памятник Флоренс Найтингейл и ее сестрам стоит в центре Лондона рядом с фигурами шотландских гвардейцев.

С русской стороны в Севастополе под руководством врача Николая Ивановича Пирогова работали сестры милосердия из Крестовоздвиженской общины, учрежденной великой княгиней Еленой Павловной. Из 120 сестер 17 погибли при исполнении служебных обязанностей. Толстой так описал этих святых женщин в одном из “Севастопольских рассказов”: “Одна женщина, лет пятидесяти, с черными глазами и строгим выражением лица, несла бинты и корпию и отдавала приказания молодому мальчику, фельдшеру, который шел за ней; другая, весьма хорошенькая девушка, лет двадцати, с бледным и нежным белокурым личиком, как-то особенно мило-беспомощно смотревшим из-под белого чепчика, обкладывавшего ей лицо, шла, руки в карманах передника, потупившись, подле старшей и, казалось, боялась отставать от нее” (“Севастополь в августе 1855 года”).

Старшая медицинская сестра — это, вероятно, Екатерина Михайловна Бакунина. Дворянка по происхождению, она была старше Флоренс Найтингейл на 10 лет. В возрасте 40 лет добровольно вступила в общину сестер милосердия, выучилась на медсестру и возглавила их работу в осажденном Севастополе. Пирогов с восхищением писал о ней: “Ежедневно днем и ночью можно было застать ее в операционной, ассистирующей при операциях, в то время когда бомбы и ракеты ложились кругом. Она обнаруживала присутствие духа, едва совместимое с женской натурой…”

Так же самоотверженно русские сестры трудились во время следующей Русско-турецкой войны. В 1879 году Александром II на основе Общества попечения раненым и больным воинам было учреждено Российское общество Красного Креста (РОКК) под покровительством супруги императора Марии Александровны. Сам Красный Крест как благотворительная организация возник в 1863 году в Швейцарии (отсюда — совпадение символа организации с государственным символом Швейцарии — крест) по инициативе журналиста Анри Дюнана, который был потрясен полем битвы при Сольферино, крупнейшем сражении австро-итало-французской войны 1859 года. Тогда на поле боя без всякой помощи остались умирать около девяти тысяч раненых.

Александровская община сестер милосердия Российского общества Красного Креста также имела свою историю. Она была создана после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов с одобрения Главного управления РОКК и лично императрицы Марии Александровны. Первоначально действовала в форме Александровского отдела сестер Красного Креста. Отдел был назван Александровским в память спасения императора Александра II от покушения Соловьева 2 апреля 1879 года, что сочли чудом. Соловьев несколько раз стрелял в царя, гулявшего возле Зимнего дворца в одиночестве и без охраны, но все выстрелы прошли мимо цели.

Торжественное открытие отдела состоялось 5 августа 1879 года, его августейшей покровительницей стала великая княгиня Александра Иосифовна — жена брата императора великого князя Константина Николаевича. Первоначально сестры работали в частных домах, затем было принято решение направлять их для ухода за больными в Обуховскую больницу.

В 1881 году отдел переименовали в Александровскую общину сестер милосердия. Затем было решено организовать свою больницу на 12 мест и амбулаторию для хирургических больных.

Сначала арендовали деревянный особняк на Невском проспекте. Из 12 мест 5 были бесплатными, амбулаторный прием и некоторые лекарства также бесплатными. В 1884 году Александровская община приобрела землю на Бронницкой улице, где к 1886 году по проекту архитектора Зайцева возвели комплекс зданий новой больницы.

Вот как описывала ее газета “Новое время”:

“Новая надстройка сделана из бетонитовых пустотелых камней и вмещает второй этаж и над ним мансарды, которые заняты кладовыми, а также и лабораториями для физических и химических исследований. Вход в новый этаж больницы идет из общих сеней, украшен в нише статуей Спасителя, копией с Торвальдсена, а наверху, вместо карниза — оригинальным широким и красивым фризом, исполненным по рисунку, снятому с собора в Равенне. Перила лестницы — решетчатые, никелированные, могут быть вытерты во всех частях. Вообще главной задачей при устройстве всего помещения было насколько возможно устранить скопление пыли. С этой целью углы везде в комнатах закруглены, кафельные печи выведены в потолок, вместо карнизов везде фризы, различных стилей. Столовая окружена группами больничных покоев, при этом отдельные комнаты имеют все удобства и свою ванну с душами. Отдельно помещенный операционный зал имеет кафельные стены. Зал после операции обмывается паром, который выпускается из особого паровика под сильным давлением. При операционном зале две отдельные комнаты для помещения больных непосредственно после операции”.

В этой клинике и оказалась Лиза.

Проснулось сердце

Первым “звоночком”, пробудившим в ней новое, сердечное отношение к людям, была смерть мальчика-кадета в Ярославле, которого она вовремя не навестила. Недаром в больничном дневнике она вспомнила о нем.

Лиза вспомнила о нем на Рождество, когда к ней самой никто не пришел и не прислал даже открытку. Это было так обидно! Но два года назад она сама на Рождество отказалась навестить больного мальчика с Кавказа, для которого Ярославль был чужбиной. “Сознание собственной низости не перестает мучить меня”, — пишет она и заново осмысляет слова Евангелия: “Болен бых, и посетисте Меня” (у Лизы: “Болен бых, и не посетисте Меня”). Не посетивший больного не посетил страдающего Христа. Это — великий грех.

Больничный дневник Лизы построен из будто бы случайного соединения картинок человеческих страданий и смертей, скрепленных размышлениями автора.

Первая картинка обнаруживает главный порок в прежнем поведении Лизы в отношении незнакомых людей. Чтобы люди заинтересовались тобой, всего-то нужно — проявить к ним самим простое, элементарное сочувствие.

В ожидании принятия ванны Лиза сидела в столовой, где хлопотали две сестры милосердия, шатенка и блондинка. Они что-то заполняли на разграфленных листах, потом готовили чай и нарезали булочки для больных, разнося по палатам. Лиза не знала, о чем с ними заговорить, а сидеть молча было неловко. “Устала. Бегаешь, бегаешь”, — вздохнув, сказала шатенка. “Я тоже устала”, — сказала блондинка. “А вы действительно устали, сестрицы, вы все время заняты…” — произнесла Лиза вроде бы совершенно пустую фразу. Но вдруг… “Мне показалось, точно я вдруг повернула кнопку электрической лампы, и комната озарилась ярким светом: сестры приветливо встали и подошли ко мне…”

Это был первый урок.

Потом была больничная палата на семь кроватей. Здесь она увидела… женщин России. И это было странное зрелище!

Тамара, армянка 18 лет, гимназистка “с ногой” из Эривани, ее соседка — жена армянского священника из Симферополя, с опухолью на груди, жена инженера, дама лет 30-ти, тоже с такой же болезнью, молодая девушка 18 лет из Петербурга, с нарывом на боку, шестилетняя девочка из Иркутска с кокситом[27] бедра и бедная крестьянская девушка из Кронштадта — с ногой с детства скорченной, которую здесь выпрямили, ее звали Дуняшей.

Добавьте сюда 23-летнюю курсистку единственного в России высшего учебного заведения для женщин, с гнойными язвами на ноге, не способную без посторонней помощи ни ходить, ни одеться, ни раздеться, и “картина” будет полной.

Но в ней не было никакой логики. Ни малейшего смысла! Это была просто жизнь как она есть.

На каждом шагу Лиза совершала для себя открытия. Они были совершенно непредсказуемы. Например, принимая ванну, она должна была распустить свои длинные волосы, а затем в таком виде, в одном больничном халате, идти в палату. Навстречу ей попался молодой доктор, ассистент профессора Павлова. Это, как ни странно, был первый мужчина, который увидел длинные волосы Дьяконовой во всей красе. А волосы у нее действительно были красивые! “Русалка у нас в больнице…” — услышала Лиза.

Нужно было покрыться язвами для того, чтобы мужчина сделал тебе комплимент. Впрочем, вскоре ей было не до этого. В ожидании операции она впервые столкнулась лицом к лицу со смертью во всей ее будничной неприглядности. Смерть отца в Нерехте, которая потрясла ее еще девочкой, все-таки не шла в сравнение с тем, что она увидела в хирургическом стационаре, где умирали практически каждый день. Не потому, что условия или лечение были плохи — они были прекрасны, — а потому, что сюда попадали люди из простонародья, с запущенными стадиями онкологии.

“В 6-ти кроватной мужской умирает от рака моряк 50 лет, — пишет Дьяконова 2 декабря, — он очень плох и, может быть, не доживет до завтра. От всех больных тщательно скрывают это, лишь одна я из всей нашей палаты знаю, благодаря близким отношениям с сестрой Г-вич, которая сообщила мне об этом только потому, что, по ее словам, видела «мое спокойное отношение ко всему»”.

Если бы Г-вич знала, что скрывается за этим внешним спокойствием! По ночам, когда в палате все спали, Лиза при свете ночника пишет свой дневник.

По коридору раздаются шаги; при каждом звуке их мне так и кажется, что из ванной уже выносят труп в покойницкую… Сегодня веселая юная сестричка Па-ская, с невольно отразившимся на детском личике страхом, рассказывала мне, как покойников уносят в покойницкую, как вечером того же дня ассистенты делают вскрытие, на котором присутствуют все сестры, как потом они идут в ванную мыться… Меня всю внутренне передергивало от этого рассказала: как? — всего только сутки пройдут, и человек, холодный, разрезанный, лежит на столе, и над ним — читают лекцию!

Но из этого Дьяконова делает прямо противоположный вывод: “Нет, должно быть, человеку не была сначала свойственна смерть — несмотря на тысячелетия, мы до сих пор не можем привыкнуть к этой мысли. То есть человек до своего грехопадения все-таки был бессмертен, и вот, несмотря на уже тысячелетия своего смертного существования, он не может привыкнуть к мысли о смерти”.

Иначе чего бы она и юные сестры боялись?!

В больнице религиозность Дьяконовой проходит куда более серьезное испытание, нежели на лекциях Гревса или Введенского. Оказавшись лицом к лицу с чужой смертью и не зная еще, чем закончится ее собственная болезнь, она вынуждена признаться самой себе, что наука наукой, но ее внутренняя сущность просто не может смириться с мыслью о смерти как о полном уничтожении человеческой личности. Все, что она видит в больнице, доказывает ей обратное. Люди просто болеют и просто умирают. Во всем этом нет никакого высшего смысла, как не может быть высшего смысла в опухоли на груди. Как только человек умирает, с его телом можно делать все что угодно, резать его на куски. И “кажется, надо примириться с этим сознанием, но отчего же одна мысль о том, что человек умирает всего в нескольких шагах от нас, — наполняет меня всю каким-то смущением, жалостью и благоговейным чувством пред переходом последней грани жизни, отделяющей известное от полной неизвестности? А что там? Что там? — Я не могу примириться с мыслью о совершенном уничтожении человека, нет, это невозможно!”

Да, и я не могу жить <без веры>… и не могу потому, что иначе — я теряю весь смысл жизни, не понимая ее, и мучаюсь невыразимо, умирая же, страдаю еще более от мучительного сознания неизвестности и бесцельности прожитого существования…

Между тем моряк по фамилии Леонтьев все еще жив. Он не умирает, хотя врачи и сестры (а с ними и Лиза) точно знают, что не сегодня, так завтра он умрет. Зачем он живет? Но главное — зачем он умирает? “Я готова проклинать всех тех, кто сам, испытав хоть однажды большое горе, видев хоть раз смерть и страдание, — решается, несмотря на это, давать жизнь другим существам, — пишет Лиза. — Как глубоко трагично то, что такое высшее создание, какими мы себя считаем, — есть порождение самого низменного, самого животного акта! И эта животность, подчиняющая себе весь род людской, заставляет забывать об ее последствиях, и в результате на свете появляются миллионы существ, родящихся лишь для того, чтобы потом с озлоблением проклинать минуту рождения. И над всем нашим земным шаром, над всеми этими миллиардами живых и копошащихся в своем ослеплении существ — царит одно верное, одно непременное: смерть, смерть и смерть… Голова кружится”.

Моряк умер через три часа после этой записи, время которой Лиза зачем-то точно обозначила: 11 часов вечера. Моряк умер в 2 часа ночи. Возле него дежурила та самая словоохотливая сестра Па-ская, “розовая девочка лет 18-ти, веселая и жизнерадостная”. Она не преминула сообщить Лизе о последних словах Леонтьева: “До свидания, вы тоже скоро умрете…”

Что он хотел сказать? “Или в момент перехода этой границы он вдруг увидел уже нездешними глазами ее будущее, или это было просто злое желание с его стороны — умирая, омрачить молодое существо страшным «до свидания», или, наконец, он сказал это просто так?” — пишет Лиза Дьяконова.

Все могло быть…

Жалость к больным, особенно к безнадежным, борется в ее душе с раздражением от их бездуховности. И конечно, прежде всего раздражают женщины!

Пришла одна больная из отдельной палаты и, сев к Тамаре на кровать, гадает ей… Несчастный женский ум! Абсолютная пустота, заполняемая областью половых отношений: муж, дети, и в привязанности этой — ни капли духовности…

Ей бы уйти, побыть одной, но она не может передвигаться без коляски. “Ну, довольно! Я, кажется, разнервничалась… Самообладание! В нем есть единственный исход”.

Сестрички продолжают делиться с ней новостями. В соседней палате умирает Григорьева, “с огромной, запущенной кистой в животе”. Ей сделали операцию, но поздно, и “уже через неделю видно было, что ей не жить”. От нее начинает идти запах гниения, и ее перевозят из палаты в служебное помещение. Но врачи не говорят ей ничего, а “кто-то из коломенских кумушек — она мещанка — еще до операции уверил ее, что до 21 дня при таких операциях всегда бывает плохо, а потом поправляются. И она верит, что у нее так будет. Вчера у нее был священник, заметил, что она очень слаба. «Об этом знаем не мы, а доктора, батюшка», — отвечала она. Предложение исповедаться и причаститься больная оставила без ответа”.

“У меня сердце замирает при мысли, — пишет Дьяконова, — каков же должен быть ужас человека, когда он, надеясь на жизнь до последнего момента, вдруг сам сознает всю неизбежность близкого конца. Ведь, в сущности, несознание смерти есть замаскированная жизнелюбием боязнь смерти, потому что редко возможно соединить любовь к жизни со спокойным отношением к смерти. Это доступно немногим — философам или истинным христианам”.

Но это вступает в противоречие с ее прежней записью, что неприятие смерти является продолжением “райского” сознания человека до его грехопадения. Согласно новой записи, “несознание смерти” — это только животный инстинкт жизнелюбия, защитная реакция психики. А всего-то и прошло — две недели.

Делать в больнице нечего. Лиза пытается читать “Первые дни христианства” — книгу замечательного английского богослова Фредерика Фаррара… Но жизнь первых христиан оказывается страшно далекой от того, что она видит вокруг себя.

Знакомлюсь с больными… У большинства страдания интереснее их самих или совершенно заслоняют личность, потому что она так обыкновенна, что ничего не стоит заменить ее…

В мужских палатах рядом с образками, висящими над кроватями, на столиках валяются скабрезные французские журналы. В сущности, это нормально. Это и есть жизнь. Но Лиза с такой жизнью мириться не хочет. “Я уйду от них, уйду куда бы то ни было, уйду из России — я не в состоянии мириться с такой ужасающей пошлостью… Если бы я обладала талантом Грановского[28], страстностью Белинского, — я бы пошла на кафедру и стала бы «учителем жизни». Но я — человек обыкновенный, да еще мои способности подкошены нервами — мне остается одно: бороться по мере сил одной, а затем, в лучшем случае, — уйти, но не сдаться!!”

Вся будущая финальная драма судьбы Лизы уже содержится в этих строчках.

На Рождество Лиза была в больничной церкви. Описание церковной службы в дневнике отличается такой высотой и проникновенностью во всё, что происходило во время службы, что понимаешь, насколько Дьяконова всегда оставалась глубоко церковным человеком.

Я оглянулась на молящихся… все стояли также внимательно, глаза многих были устремлены на образа; нет сомнения, что у многих в сердце отдались слова горячей молитвой…

“Господи, к Тебе прибегох!” — эти слова раздаются точно музыкальный вздох по всей церкви…

Научи мя творити волю Твою.

Я продолжаю смотреть на толпу… Да? И эти люди просят Бога научить их творить Его волю? И они в самом деле готовы исполнить божественные Его заповеди? Горький смех чуть не вырвался у меня… — А ты сама-то? Не лучше ли было бы тебе вовсе не…

Яко Ты еси Бог мой.

И вот они все вернутся домой — такими же, какими пришли сюда.

Яко у Тебе источник живота…

И она вдруг понимает, почему эти люди так внимательно слушают эти слова.

Им необходимо отрешиться хоть на несколько часов от пошлости житейской, в которой погрязли многие из них, — и вот они идут сюда. Никогда не догадаются они, что именно эта потребность ведет их в церковь; считая себя “православными”, они объясняют себе желанием “встретить праздник по-христиански” — не вдумываясь глубже… Молитва возвышает человека, отрешает его от всего земного, церковь же легче настраивает к этому. Это громкое, радостное обещание — точно просветляет душу, дает ей поддержку и силу жить во тьме житейской…

Пробави милость Твою ведущим Тя, — раздается вновь тихое пение, в котором звучит трогательная мольба. — Сжалься над нами!

Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!

Какая прекрасная музыка. Это целая психология в небольшом произведении… Я хотела бы умереть под звуки этой священной песни… Мне всегда казалось, еще когда я была ребенком, что ангелы, возвещавшие пастухам Рождество, пели именно этим напевом… И вот уже сколько столетий, как люди празднуют эту ночь, и это священное воспоминание набрасывает на нее дымку какой-то таинственности, какой-то торжественности, и невольно этому поддаешься.

И в ней проснулось сердце… Просто сердце…

Мои милые, мои дорогие, далекие! И мыслью, и сердцем — я с вами со всеми в эту Рождественскую ночь… и в Нерехте, и в Ярославле, и в Киеве, и в Москве… Вы не любите меня так, как я вас, вы любите по-своему, не все и не всегда понимая меня… Чем виновата я, что такая уродилась? Всю тяжесть этого — несу я одна… Но я все-таки люблю вас, и больше, чем вы меня… Вспомните же меня! О, если бы этот душевный стон обладал силою раздаться по всем направлениям за тысячи верст — чтобы прозвучать в ваших ушах…

В конце декабря, перед самым Новым годом, Лиза познакомилась с Маней — гимназисткой 13–14 лет, которой тоже прооперировали ногу. Маня чем-то напомнила ей себя в этом возрасте — такая же любопытная, мечтательная, ко всему восприимчивая. Но только без ее страсти к учебе. “Какая вы ученая! — удивлялась Маня, постоянно видя Лизу с книжкой. — И много у вас на курсах надо учиться? И строгие профессора?”

Пообщавшись с девочкой ближе, Дьяконова была озадачена. С виду нормальный ребенок, довольно начитанный. Но раннее чтение книг породило в ее голове совершенно несбыточные фантазии, в которые Маня, однако ж, твердо верила как в реальность. Она искренне верила, что существует волшебная страна Берендеев и что она скоро окажется там. Лиза осторожно пыталась ее переубедить, но куда там!

Нет, это правда, правда! Это чудная страна, там Бог живет, и там души живут. Я была в ней, там все чудное, не такое, как здесь на земле… там в белом и розовом сиянии на престоле сидит Бог… там так хорошо-хорошо!

Наконец, она поведала Лизе свою главную тайну.

Знаете ли, я бываю там и теперь… тогда меня точно уносит кто в розовую даль, и я поднимаюсь вверх все выше, выше… Кругом все сияет — розовое, белое, золотое… и птички райские поют… И мне там так хорошо, что не хочется уходить… и если я не вернусь — значит, я умру, будут плакать папа и мама… Но я знаю, что так надо, скоро, скоро я уйду туда совсем, навсегда…

Уже выписавшись из больницы, она вспомнит о Мане и вдруг поймет, что она, такая вроде “умная”, недалеко ушла от этой девочки. “В сущности, в мои-то годы не мечтаю ли я тоже в своем роде о царстве Берендеев?”

Вообще, ей было жалко выписываться из больницы… “Прощай, мой маленький мирок, Эдем немощного человечества, куда меня неожиданно забросила судьба. Здесь, почти кончив жизнь умственную, я стала жить сердечною…”

Маша и Юргис

Итак, у Лизы не было подруг. Единственной “подругой” была сестра Валя, но Валю “перехватил” Валентин Катрановский. Когда в августе 1898 года Лиза приехала погостить к сестре на украинский хутор Замостье, где Валя с мужем и дочкой проводили лето, Лиза окончательно поняла, что потеряла сестру. “Замужество приносит свои плоды: она не развивается так, как надо бы, и душа ее, не направляемая никем в лучшую сторону, — грубеет. Больно видеть все это! Больно видеть и ее равнодушное отношение к себе и ко мне, к моему желанию быть с ней возможно ближе”.

В этом она винила себя. “Ну, что же? Ведь сама все это устроила, сама должна молча нести и последствия своей ошибки. Сама виновата!”

И еще Лиза поняла, что Валя уже не прежняя девочка, а мать. “Если бы не было у нее дочки — залога лучшего, — моему отчаянию не было б границ”.

Подругой Лизы могла бы оказаться ее кузина Маша Оловянишникова. Но и здесь случилась осечка — Маша влюбилась в бедного репетитора, поэта и переводчика, литовца по происхождению, Юргиса Балтрушайтиса. В дневнике Лиза зашифровывает их имена, называет Машу — Таней, а Юргиса — Д-с. История незаконной любви двух молодых и красивых людей протекала на ее глазах. Лиза оказалась невольной конфиденткой в тайных свиданиях кузины и мечтательного литовца, которые в конце концов обвенчались вопреки воле богатых родителей девушки. Лизе их отношения тоже не нравились. Но по другой причине.

Маша и Юргис постоянно жаловались: как им тяжело жить! “Получила письмо от Тани; все оно — сплошная жалоба измученного существа”. Потом к ней приходил поэт, и повторялось то же, только с привкусом безудержного эгоизма, вообще свойственного пессимистам. “Я никогда не забуду, как нынче летом Д-с, все время твердивший о тяжести жизни, вечно погруженный в пессимизм, сказал: «Если я женюсь, то мой брак будет эстето-психологическим», — и этого достаточно было, чтобы он сразу вполовину упал в моих глазах”.

Меньше года назад Лиза выписалась из больницы и еще находилась под впечатлением того, что видела. “Я не удержалась и сказала: ведь это же абсурд, признавая бессмысленность и тяжесть жизни, — жениться и производить на свет еще более несчастных существ. Он, нисколько не задумываясь, отвечал: «Да ведь я не думаю о детях». Чудный ответ! Похвальная откровенность!”

Все равно Лиза жалела эту парочку. “Бедные, бедные поэтические дети!” Особенно — Машу.

Как хотелось мне, чтобы она в 21 год тоже пошла на курсы, сделалась бы потом деятельницей на пользу народа; в апреле она совершеннолетняя, и я предоставляла ей возможность пользоваться обстоятельствами, доказав родителям, что, в сущности, они сами виноваты в случившемся: сразу разорвать свои золотые цепи — поехать в Петербург, взяв деньги на ученье у меня… Но, увы! Таня спокойно не дожила до этого времени, она была слишком надломлена, чтобы решиться теперь на что-нибудь, пассивно слушая меня. То, к чему она так страстно стремилась, — для нее теперь уже не существовало; отсутствие умственной пищи дома, отсутствие живого, увлекавшего ее всю дела сделали то, что Таня, вначале равнодушная и интересовавшаяся Д-сом только с умственной стороны, — полюбила сама… “дописалась!”, как она выражается.

“Дописалась!” — какое чудесное старомодное выражение! Осколок эпохи столетней давности, когда письменное слово значило для людей больше, чем реальная жизнь.

“Таня — очень привлекательная, оригинально-изящная, поэтическая девушка, он — даровитый юноша, поэт-мечтатель, и оба — поклонники Ибсена, д’Аннунцио, Метерлинка, Ницше… их точно создали все модные веяния fin de siècle, — пишет Лиза. — Ей только 20 лет! И он несчастен, и она несчастна — вот и сошлись… Что-то будет!”

Будет то, что через полтора года выходец из бедной семьи литовских крестьян Юргис Казимирович Балтрушайтис обвенчается с дочерью ярославского миллионера, владельца литейных предприятий Марией Ивановной Оловянишниковой. С женой он проживет все оставшиеся сорок пять лет и будет настолько счастлив, что посвятит ей все написанные с момента их знакомства стихи.

После революции 1917 года он, Балтрушайтис, в прошлом нищий поэт, мечтатель и странник, но при этом полиглот и культурнейший человек своей эпохи, — он, а не богачи Оловянишниковы, будет востребован новой властью и станет первым послом Литвы в СССР.

В мае 1921 года безнадежно больной Александр Блок приедет на поезде из голодного Петрограда в Москву, чтобы заработать немного денег, и Юргис Казимирович будет возить поэта на своем посольском автомобиле. Это было в Пасхальную неделю. Пасху тогда еще праздновали, и Москва была чудо как хороша! Благодаря литовскому послу многие деятели русской культуры, не совпавшие с большевизмом, выехали за границу. Только Блока отправить на лечение в Финляндию не получилось — не успели…

А потом будет Париж, где его назначат советником посольства Литвы во Франции. И парижское кладбище Мон Руж, где Балтрушайтис будет похоронен в 1944 году.

И что будет с Лизой — мы знаем. Но еще не знаем всех причин, почему это вышло так, а не иначе.

“Сектантка”

Есть одно утешительное, что дает силу для жизни и поддержку в борьбе в этом мире: любовь к людям. Великая сила — братская любовь! Она выше, она чище супружеской, так как основа ее бескорыстна вполне; мы любим брата не потому, чтобы он привлекал нас тем влечением, которому следуют женихи и невесты, а просто потому, что он такое же существо, как мы, — тоже пришедшее в мир не по собственному желанию и страдающее не меньше нас.

Это из дневника Лизы Дьяконовой 1897 года.

Она не видела или не хотела видеть здесь вопиющего противоречия с собственным опытом. Разве по-братски она любила свою младшую сестру? По-братски не хотела уступать Валю Катрановскому и проклинала себя, что уступила в конце концов?

Нет! Потому что Валя была ее половинкой, ее половинкой, и всякие отвлеченные рассуждения здесь не помогали.

А могла ли она по-братски понять, простить и полюбить свою мать? Нет. Потому что это была ее мать, а не просто какая-то злая или добрая женщина. И могла ли она по-братски относиться к отцу, который наградил ее постыдной болезнью? Нет и нет…

Но, может быть, чувствуя, что именно здесь лежит “засада” для всех ее будущих планов на жизнь, Лиза приходит к мысли, что если уж судьба поставила ее в такие условия, если ей пришлось пережить весь этот неприятный опыт, если она “так одинока, так беспомощна, до того путалась в лабиринте своей жалкой жизни”, то, как знать, может, это и есть лучшая база для “братской любви”?

Вот Маша, она же Таня… “У Тани на всем ее страдании лежит яркая полоса разделенного чувства, а у меня — что?!”

Ну и пусть так!

Не сожалею я, что ни сама не испытала, ни ко мне никто не испытал этого чувства. О том жалею я, что, будучи окружена сестрами и братьями, — ни я, ни они меня не умели любить истинной братской любовью и судьба не послала мне человека, с которым я могла бы отдохнуть душою… Видит Бог (если есть Он), что не желаю я никогда испытывать любви, которая ведет к браку, но до смерти я не перестану чувствовать неудовлетворенность сердца, ищущего братской любви и дружбы, — это да! Право же, все равно — мужчина или женщина, — только бы явился этот друг, с душою родственной, стоящей выше меня и любящей меня такою, какая я есть, тонко, без слов понимая меня…

И опять возникает сильное искушение поймать ее на противоречии. Провозглашая любовь к людям как свой идеал, Дьяконова, в сущности, одержима эгоистической потребностью найти человека, который бы ее понял, на нее посмотрел бы и ее оценил.

Но не будем ловить ее на противоречиях. Дело в том, что, если внимательно вчитаться в эти размышления, видишь, что слушательница последнего курса единственного в России высшего учебного заведения для женщин через три года учебы была в одном шаге от того, чтобы оказаться в одном из бесчисленных религиозных “братств”, которые в то время существовали в России. Эти секты со всех сторон, но главное — изнутри размывали церковную власть.

Так, о невероятном обилии этих сект писала в своих воспоминаниях замечательная писательница XIX века, подруга Н. С. Лескова и близкая знакомая семьи Толстых Лидия Ивановна Веселитская: “За время моего знакомства с толстовцами я невольно заинтересовалась блудными сынами церкви и ознакомилась с историей раскола и сектантства, со всеми разновидностями хлыстовщины, тайком расплодившимися на святой Руси. Я узнала о существовании немоляков, отрицанцев, Любушкина согласия, нетовщины, скопчества; узнала биографию Кульмана, Тверитинова, Данилы Филиппова, Ивана Суслова, Савицкого, Радаева, Селиванова; узнала о новохлыстовстве, о шалопутах, молоканах, субботниках, воскресниках, о скакунах, штундистах, баптистах, белоризцах, серафимовцах, медальщиках, секачах, варсонофцах, дыропеках, дырниках, никодимовцах, обнищеванцах, адвентистах, о Маликове, о малеванщине и о сютаевщине…”

Судя по дневнику Дьяконовой, ей с ее “умственной” натурой и в то же время неистребимой религиозностью, подтачиваемой сомнениями в позиции официальной церкви, был прямой путь в одну из так называемых рационалистических сект, которых было немало: духоборы, молокане, беспоповцы, штундисты, сютаевцы…

Но, пожалуй, ближе всего Лизе оказались бы толстовцы, если бы не разные “но”. Прежде всего — необъятная русская география. Так или иначе, но все толстовцы тяготели к единому центру паломничества — Ясной Поляне. Там жил самый непоследовательный “толстовец” Лев Николаевич Толстой, которого Дьяконова боготворила, но от которого объективно проживала слишком далеко, находясь то в Ярославле, то в Петербурге. Сегодня это трудно понять, но даже и в конце XIX века девушке одной совершить дальнее путешествие было проблематично.

По мере того как она освоилась в Петербурге и начала самостоятельную жизнь, Лиза выезжала одна и в Нижний Новгород, и в Киев, и в Казань, и на Кавказ… Но все эти поездки имели какую-то конкретную цель, а заявиться к Толстому “просто так” не позволила бы ей простая деликатность.

Летом 1899 года после работы на помощи голодающим крестьянам в Казанской губернии она написала ему письмо с просьбой дать денег на устройство “хорошей школы в татарской деревне Малые Нырсы”. Деревня эта существует по сей день в Тюлячинском районе Татарстана. Во время пребывания Лизы в деревне проживало около полутысячи человек, сегодня — чуть более ста.

Письмо сохранилось в архиве Дьяконовой, и это позволяет думать, что она его писателю не отправила. Письмо было длинным, душевным, пронзительным. В нем говорилось о народной бедности, невежестве, о необходимости создания в деревне русской школы… „300 с лишком лет прошло со времени взятия Казани, а уровень культурного развития покоренного народа — тот же. Те же невежественные муллы, то же примитивное лечение чтением Корана… Не только не заметно никакого русского влияния на некрещеных татар, но наоборот: скорее русские мужики отатариваются”.

Конечно, Лиза понимала степень известности Толстого… Но едва ли она могла вообразить, какое несметное количество подобных писем, причем именно с просьбой о материальной поддержке, приходило графу в Ясную Поляну… И на все эти письма он или его помощники давно уже отвечали “нет”. Толстой не верил в благотворительность. И наконец, у него не было денег.

И все-таки можно предположить, что́ Толстой ответил бы Дьяконовой, если бы получил от нее письмо и решил на него ответить. “Рецепт” таких ответов тоже давно был готов. Великий психолог и знаток жизни, Толстой мгновенно понял бы ситуацию Дьяконовой. Оставила семью, выучилась на учительницу и вот собирается просвещать татар в Малых Нырсах, куда ее занесла нелегкая в поисках самой себя. Мечтает изменить мир к лучшему. Соблазнилась на теорию “малых дел”. Но почему-то эти “малые дела” собирается проводить в жизнь в деревне Малые Нырсы. Не у себя дома.

Увы, это было чистой правдой.

Но неутешительной для Лизы.

Поэтому судьба смилостивилась над ней и дала ей еще один шанс найти себя и занять свое место.

В 1896 году она посетила XVI Всероссийскую промышленную и художественную выставку в Нижнем Новгороде. Это было грандиозное событие в русской жизни! Выставку посетило около миллиона человек. К ее открытию в столице русского купечества был пущен первый в России электрический трамвай, установлены подъемники (фуникулеры), доставлявшие народ из нижней части города в высоко расположенный на холме нижегородский кремль. Были построены здания городского драматического театра, окружного суда, нижегородской биржи, несколько гостиниц, открыта скоростная пароходная линия между верхней и заречной частями города. Сама выставка занимала площадь 25 000 квадратных саженей, то есть более 100 000 квадратных метров. Для того чтобы осмотреть около 200 ее павильонов, требовалось не меньше недели. Здесь были продемонстрированы первый в мире радиоприемник Попова, первый русский автомобиль Яковлева и Фрезе, уникальная “сетчатая башня” Шухова. Здесь показывали свои изобретения в области нефтедобычи братья Нобели, а в 20 отделах выставки были все достижения русского хозяйства, от садоводства и охотничьих промыслов до инженерного и военно-морского дела. Павильоны выставки были построены по проектам ведущих архитекторов и художников — Шехтеля, Бенуа, Коровина и других. Здесь были выставлены картины радикальных художников того времени Акселя Галлена и Михаила Врубеля, которые вызывали яростные споры и массовый интерес. Здесь, между прочим, оттачивал свое мастерство молодой журналист М. Горький, написавший о знаменитой выставке больше сотни фельетонов.

Но особое внимание Лизы почему-то привлек павильон церкви и школы, а там заинтересовал миссионерский стенд, направленный против сектантов и раскольников. Лиза всматривалась в фотографии сектантских вождей.

Какие умные, вдохновенные лица! Каждое из них поражает своим энергетическим выражением: глаза так ясно говорят о благе душевной жизни, лицо — сама мысль… Невыразимая жалость к этим людям наполняет сердце, когда посмотришь на фотографии… Сколько усилий ума, работы мысли, сколько дарований нашло себе такой исход.

Оказавшись через год на Киевской сельскохозяйственной выставке, Лиза “случайно натолкнулась” на экспонаты сельскохозяйственной школы Крестовоздвиженского трудового братства, учрежденной известным сектантом-рационалистом Н. Н. Неплюевым. Натолкнулась, может быть, и случайно. Но интерес к экспонатам Дьяконова проявила отнюдь не случайный[29].

Мне показалось, что я нашла свою мечту осуществившейся в действительности. Н. Н. Неплюев, аристократ-помещик, покинул, будучи еще молодым человеком, свой дипломатический пост в Мюнхене в 80-х годах, озаренный внезапно убеждением, что вся его жизнь резко расходится с Евангельским учением. И он постарался устроить ее и эту школу по заповеди: “Возлюби ближнего твоего как самого себя”. По этой заповеди он начал воспитывать своих учеников, не насилуя их воли: в устроенные им “братские кружки” вступали добровольно, и бывали случаи, что ученики кончали курс, не участвуя ни в старшем, ни в младшем кружке…

Николай Николаевич Неплюев происходил из древнего боярского рода Андрея Кобылы, давшего многие знаменитые фамилии: Романовы, Шереметевы, Колычевы… Представителями этого рода были митрополит всея Руси Филипп, порицавший деспотизм и жестокость Ивана Грозного, за что по приказу царя был казнен, а также сподвижник Екатерины Великой Иван Иванович Неплюев, известный как основатель Оренбургского края.

Отцом Неплюева был предводитель дворянства Черниговской губернии. Мать — урожденная баронесса Шлиппенбах, родная внучка шведского полководца Вальдемара Антона Шлиппенбаха, сподвижника Петра Первого. Сестры — баронесса Мария Николаевна Уманец, известная художница, и Ольга Николаевна Неплюева, одаренный музыкант.

Неплюев получил блестящее образование. В 1875 году он окончил юридический факультет Петербургского университета и был направлен на дипломатическую службу советником при русском посольстве в Мюнхене. Вел великосветскую жизнь и имел блестящие перспективы для карьеры. Но однажды во сне он увидел себя в родном имении, среди крестьянских детей, и почувствовал, что его призвание в том, чтобы сделать этих детей счастливыми. В 1877 году он оставил дипломатическую карьеру и поступил вольнослушателем в Петровскую земледельческую академию. Одновременно знакомился с православной литературой.

В 1880 году Неплюев вернулся в имение отца — хутор Воздвиженск — и создал детский приют, взяв на воспитание 11 одаренных крестьянских детей-сирот.

Педагогическая система Неплюева, которая до сих пор изучается и находит приверженцев, оказалась чем-то вроде компромисса между официально признанной системой церковно-приходских школ С. С. Рачинского и педагогической системой Л. Н. Толстого, открывавшего в Ясной Поляне свои школы для крестьянских детей, где их обучали по особой, разработанной Толстым методе свободного выявления внутренних талантов учеников. В отличие от толстовских школ, школы Неплюева имели официальный статус: в 1884 году устав его Братства утвердил лично император Александр III. Поэтому считать Неплюева сектантом в строгом смысле нельзя. В 1895 году состоялась торжественная церковная церемония открытия Братства, где Неплюева благословил иконой святого Алексея, человека Божьего, тогдашний митрополит Санкт-Петербургский Палладий. Неплюевские идеи не подвергались официальным гонениям.

Из воспитанников неплюевского Братства вышли многие известные деятели науки и культуры: композитор П. И. Сеница, историк П. К. Федоренко, селекционеры С. Ф. Черненко и П. И. Терлецкий, художник Н. А. Фурсей, поэт и переводчик В. Я. Басок, авиаконструктор М. В. Бондаренко, вулканолог С. И. Набоко.

О Трудовом братстве Неплюева было написано множество статей и воспоминаний, и Лиза Дьяконова внесла сюда свою лепту. В 1898 году в петербургской газете “Русский труд” вышла ее статья “Школы и Братство Н. Н. Неплюева”, в которой она подробно рассказала о посещении школы Неплюева на хуторе Воздвиженск Черниговской губернии. Статья была недурно написана и имела целью пропаганду неплюевской педагогической системы. Но именно этим качеством она и проигрывает на фоне дневника этой девушки. Есть что-то фальшивое в том, как Лиза пытается доказать, что в хуторской школе не подавляется свобода воли учеников, что “при поступлении в школу ребенку внушают (курсив мой. — П. Б.), что его воля — свободна, и он по своему желанию может стремиться к добру или злу, и стараются возбудить в нем любовь к добру и известное (курсив мой. — П. Б.) христианское настроение духа”.

Легко представить себе крестьянского мальчика или девочку (в 1891 году Неплюевым была открыта четырехлетняя школа для девочек), которым с самого начала “внушают”, что они равным образом свободны творить добро или зло, как будто кто-то открыто признается в том, что желает творить зло. Труднее представить себе саму процедуру воспитания, где старший ученик читает дневник младшего ученика, который тот обязан вести и давать на прочтение старшему товарищу. Дьяконова восхваляет этот принцип: “Так как в большинстве случаев дети относятся к своим старшим очень искренно, то и дневники свои пишут откровенно”. Она словно забыла, как в том же возрасте прятала свой “дневничок” от постороннего глаза и приходила в ужас от одной мысли, что кто-нибудь его прочтет.

И наконец, в своей статье, говоря о правильном распределении доходов среди членов Братства, Дьяконова умалчивает факт, о котором она знала еще до посещения Воздвиженска. А именно: в своем хозяйстве Неплюев держал в том числе и винокуренный завод, то есть, попросту говоря, водочное производство. На это внимание Дьяконовой обратил публицист “Нового времени” М. О. Меньшиков. Он осуждал Неплюева и за этот завод, и за его все-таки “сектантство”: “Не нравится мне это; у него в школе какие-то кружки — надзор старших за младшими, это что-то иезуитское”. Куда больше Меньшикова привлекали идеи Льва Толстого.

Но Толстой был далеко и в Петербурге бывал крайне редко (за время учебы Дьяконовой — ни разу). А вот Неплюев посещал столицу и имел там верных последователей, в основном — женщин. У Лизы тоже появилась возможность увидеться с ним.

Вообще трудно сказать, в какой степени Дьяконову заинтересовали идеи Неплюева и насколько он был интересен ей сам по себе. 6 марта 1898 года она вернулась на свою съемную квартиру и увидела телеграмму: “Завтра в 9 часов утра буду дома. Неплюев”. Надо отдать ему должное: он отреагировал на записку от Лизы, оставленную для него в гостинице “Париж”, с просьбой о личной встрече. (Впрочем, он признался, что невнимательно читал подпись, решив, что к нему обращается студент, и адресовал телеграмму “Дьяконовскому”.) Когда Лиза нашла телеграмму, ее сердце замерло!

“Мне надо сказать ему столько, сколько я за всю жизнь никому никогда не высказывала”, — пишет она в дневнике, и вот эти-то ее слова и есть самые искренние. Как и признание в том, что перед визитом к Неплюеву она пыталась представить себе его внешность, “хотя и сознавала, что это глупо, что, будь он даже урод, — это не коснется его души”. И все-таки пыталась, пыталась…

“Навстречу вышел пожилой господин, высокий, стройный, с лысой головой и большим носом, но в общем производящий такое впечатление, что эти недостатки его наружности даже вовсе не замечались”, — пишет она, сама не чувствуя противоречия в своих словах: ведь она-то эти недостатки очень даже заметила!

Пересказывать ее разговор с Неплюевым не имеет смысла. Он очень похож одновременно и на разговор с инспектором Капустиным, и на беседу с профессором Введенским… Да, собственно, и на все разговоры Лизы с мужчинами. Во всех случаях она старалась сжимать сердце в кулак и не давать волю своим чувствам и почти каждый раз срывалась в рыдание и истерику…

По ее убеждению, мужчины должны были знать что-то такое, чего она сама не знала. И не о жизни вообще, но о ней самой. Вот лично о ней — Лизе Дьяконовой.

И это было двойное заблуждение, которое исковеркало жизнь Лизы в не меньшей степени, чем ее несчастная болезнь. Во-первых, она ошибалась в том, что мужчины выше ее. Она ошибалась в том, что мужчины умнее ее. Читая, например, труды Н. Н. Неплюева (“Историческое призвание русского помещика”, “Голос верующего мирянина…”, “Открытое письмо к учащейся молодежи” и другие), конечно, воздаешь должное и его религиозным принципам, и его душевным порывам, и той последовательности, с какой он отстаивал свои убеждения. Но, по правде говоря, это так общо́ в сравнении с удивительным дневником Лизы Дьяконовой, который пережил столетие и переживет будущие.

И она была умнее своего дневника. Глубже и сложнее того, что могла выразить даже на бумаге. На бумаге. А что она могла выразить в устном разговоре?

Я решила не думать, о чем буду говорить. Все, что есть на душе, — вырывалось наружу… Но прежде разговора мне надо было выяснить ему, хоть немного, мою личность, чтобы он мог лучше понять, с кем имеет дело; и вот долго сдерживаемое волнение взяло, наконец, верх: страдания всей моей жизни, казалось, ожили во мне, голос мой оборвался на первой же фразе — и я зарыдала.

Неплюев повел себя как джентльмен.

Он не встал, но положил сочувственно свои руки на мои, не двинулся и сидел молча, ожидая, что я скажу ему далее. И мне больно стало и стыдно за свои слезы перед этим равнодушно-спокойным человеком.

Во-вторых, она ошибалась в том, что за ее внешностью кто-то что-то может, а тем более обязан разглядеть. Каким образом? Она ведь как была в Ярославле, так и в Петербурге осталась “гадким утенком”, со стянутыми в косичку волосами и униформой стандартной, “классической” курсистки. Что могли в ней разглядеть, кроме ее несчастных глаз, в которых отражалась прежде всего физическая болезнь, а вовсе не духовная сущность?..

На самом деле ей повезло. На протяжении всей своей короткой жизни Лиза не встретила ни одного мужчины, который воспользовался бы ее состоянием. Ведь в том настроении, в каком она пришла, например, к Неплюеву, достаточно было протянуть ей один палец, произнести одно только ласковое слово, чтобы она влюбилась без памяти. Неплюев поступил с ней благородно. Он пригласил ее посетить свою школу и дал адрес ближайшей единомышленницы в Петербурге, к тому же известил ее о Дьяконовой.

Что он мог сделать еще?

Быть женщиной

На очередных зимних каникулах в Ярославле Лиза была в гостях у знакомой замужней женщины. Они собирались на елку, и та попросила причесать ее. Лиза заметила вслух, что “у нее волосы, вопреки большинству женщин, после родов не вылезли, а поправились”. Они “перешли на более интимный разговор”.

Я спросила Аню, очень ли было ей страшно в этот первый раз? “О, это были такие страшные мучения; я молила Бога, чтобы мне умереть поскорее”. “А долго?” — с невольным состраданием спросила я. “Я мучилась пять часов; но это считается еще хорошо; бывает гораздо дольше…” — “А теперь ты опять?” Аня вздохнула: “Что делать, милая. Я вот хотела сына кормить… да и не пришлось. Отчего же я так и похудела: я кормила его, не зная, что уже месяц как беременна. Пришлось оставить. Ведь мы выходим замуж, значит, не можем свободно располагать собой; у нас уже есть мужья… а что касается нас, женщин, то уверяю тебя, что почти все мы относимся равнодушно к этому, хоть бы и совсем не было”.

Это стало открытием для Дьяконовой! Значит, прав Толстой в “Крейцеровой сонате”? Значит, брак только на словах совершается для продолжения рода, а на самом деле “самый смысл брака забывается, и он является только узаконенным способом удовлетворения животных чувственных инстинктов”?

И Дьяконова со всей страстью женского негодования обрушивается на всех мужчин, а заодно и на всех женщин, которые “молчат и, подчиняясь, родят ребят одного за другим, всяких: и больных, и здоровых, и сами хворают и умирают”. Лиза еще и слыхом не слыхивала о феминизме, но уже инстинктивно подозревает, что несправедливое отношение мужчины к женщине заложено в самой культуре. Она вспоминает слова античной Медеи:

…хотела б лучше трижды

Я под щитом стоять, чем в муках раз

Дитя родить.

“Древняя героиня, пожалуй, права: интересно, что бы сказал мужчина, если бы ему предложили 5–6 раз в жизни испытывать страшные мучения, быть на краю гроба в течение нескольких дней, и потом, как следствие этих болезней, нести в некоторых случаях тяжелые последствия. Кто согласился бы? А ведь подобное приходится испытывать каждой замужней женщине. Но я взяла среднее число рождаемых детей; не нужно забывать и исключений, — например, их было 11: значит — 99 месяцев “положения”, т. е. более 8 лет… 11 раз рисковать жизнью! Это что-нибудь да значит!”

И вся мировая и русская литература об этом молчит! “А мужчины, записывая в летописи самые мелкие подвиги на войне, никогда не забывают прибавлять: «без счету раз рисковал жизнью». Нет, гг., вы рискуете жизнью далеко не все и не всегда (потому что не всегда же бывает война, и не каждый день предоставляются опасные подвиги), а женщины — где бы и кто бы они ни были, — все подвержены неизбежному закону природы, очень тяжелому, подчиняясь которому, они рискуют жизнью и умирают, — но никому и в голову не приходит прославлять их геройство и мужество и т. п.”

От этих мыслей был один шаг до осознанного феминизма. До понимания того, что мировая культура и цивилизация строятся на “патриархальном” принципе, где даже Бог почему-то имеет “мужской” род, хотя — кто это доказал? Но кто мог поддержать бедную Лизу в этом? Не ярославские же “кумушки”?

Кто мог поддержать ее “феминизм”? “Бестужевки”? Да, она оказалась в среде, безусловно, самых “продвинутых” сверстниц своего времени, съехавшихся в Петербург со всей России. Но наиболее радикальных из них больше интересовали вопросы революционного движения, а там все-таки верховодили мужчины.

Больше того! Перед самым окончанием курсов, уже накануне выпуска, Лиза с немалым изумлением обнаружила, что участие “бестужевок” в революционном движении не только не препятствует, но способствует их вступлению в браки. Ведь главными заводилами этого движения среди молодежи были студенты университета, а девушкам отводилась роль соратниц, то есть опять-таки жертвенная роль. Вместо того чтобы заниматься учебой, образованием, ради чего и созданы были Бестужевские курсы отцами-основателями и “патронессами” женского движения, девушки по велению совести должны были поддерживать студенческие волнения. Но жертва за жертву!

И оказалось, что участие в революционном движении — это надежный путь к замужеству. Природа и здравый смысл брали свое. Выпускницы из провинции не хотели возвращаться в провинцию, чтобы оказаться белой вороной и закончить жизнь старой девой на посту гимназической начальницы, как Ольга в “Трех сестрах”.

И вот в конце последнего курса Лиза заметила, сколько их “вышло замуж нынче весной”. “На экзамене латинского языка я просто считала кольца обручальные… Нынешнее студенческое движение много способствовало сближению учащихся и повело их к бракам, — не без горькой иронии пишет Дьяконова. — Правительство должно приветствовать такие результаты движения — оно повело к усилению семейного начала…”

Только она со своими слишком сложными мыслями осталась у разбитого корыта.

Дело ветровой

Весной 1897 года, когда Лиза училась на втором курсе, студенческий Петербург просто взорвался протестным движением, связанным с так называемым “делом Ветровой”.

Слушательница Бестужевских курсов (поступила на год раньше Лизы) 26-летняя Мария Федосьевна Ветрова была арестована 22 декабря 1896 года по тому же делу о подпольной Лахтинской типографии, по которому арестовали и будущую жену Ленина Надежду Крупскую, и других участниц “лахтинской группы”. После месяца, проведенного в Доме предварительного заключения (знаменитые “Кресты”), она была переведена в одиночную камеру Петропавловской крепости, что, видимо, стало для нее самой неожиданностью, так как из Дома предварительного заключения она писала своему жениху Григорию Шапошникову: “Дорогой Гриша! Думаю, что все недоразумение, что пишу отсюда, т. е. из Дома предварительного заключения… Уверена, что наша дружба не разрушится благодаря этому крайне неприятному событию и кратковременному казусу”.

Что произошло в Петропавловской крепости — точно не известно. Но после допроса, который произвели прокурор Кичин и жандармский полковник Шмаков, Ветрова 8 февраля облила себя керосином из осветительной лампы и подожгла, т. е. совершила акт самосожжения. По одной версии, она сделала это в отчаянии после того, как под давлением следствия признала свою вину. По другой — во время допроса или в камере она подверглась изнасилованию. 12 февраля она скончалась в больнице от ожогов. По свидетельству юриста А. Ф. Кони, который провел свое расследование по личной просьбе Льва Толстого, в больнице она заявила, что ее изнасиловали, а посетившему ее ранее в камере коменданту крепости генералу Эллису говорила: “У вас здесь не крепость, а публичный дом, когда я раздеваюсь, на меня в окно глядят мужчины, говорят непристойности и показывают свои скрытые части”.

Медицинский осмотр тела изнасилования не подтвердил, но это, конечно, могло быть сделано в интересах тюремных властей. К тому же “дело Ветровой” и так оказалось настолько громким, что послужило поводом для ежегодных так называемых “ветровских демонстраций”, которые студенты всей России устраивали в день памяти несчастной 4 марта. И в этих демонстрациях многие известные революционеры получили “боевое крещение”.

Первая студенческая демонстрация состоялась 4 марта 1897 года в Петербурге. В Казанском соборе была назначена панихида по Ветровой. Собралась пятитысячная толпа, но перед самым началом церковной службы было объявлено, что панихида официально запрещена. В ответ студенты запели “Вечную память”, а затем началась грандиозная демонстрация. Более 800 ее участников были задержаны, а их фамилии переписаны. Не остались в стороне и “бестужевки”. 1 марта они обратились к директору курсов с просьбой разрешить им отслужить свою панихиду по жертве произвола. Панихида была 3 марта, после чего слушательницы курсов организовали “сходку”, на которой обсуждался вопрос о форме выражения протеста против произвола властей. На следующий день больша́я часть слушательниц присоединилась к волнующимся студентам. 167 “бестужевок” были задержаны и получили от начальства курсов “строгий выговор с предупреждением об исключении из заведения и об удалении из столицы в случае повторения подобного явления”.

Скорее всего, никакого участия в демонстрации “бестужевок” Лиза не принимала. До того ли ей было? В это время она не могла справиться сама с собой. Но к марту 1898 года, когда отмечалась первая годовщина гибели Ветровой, Лиза уже вышла из больницы и стала довольно активной участницей жизни на курсах. Она играла в любительских спектаклях, завела себе если не подруг, то близких знакомых среди курсисток. Она была вхожа в дом Екатерины Николаевны Щепкиной, которая считается одной из первых русских феминисток. Щепкина пользовалась безоговорочным авторитетом среди курсисток, но далеко не все, как Дьяконова, могли приезжать к ней на квартиру и задавать волнующие их вопросы. Это говорит о том, что к концу учебы Дьяконова сама была на курсах фигурой довольно заметной.

Первое упоминание о Ветровой в дневнике относится к 4 марта 1898 года. В этот день после очередной лекции Введенского на кафедру “взошла одна курсистка из красных[30] и начала читать литографические листки”. Сотня “бестужевок” ее “молча слушала”. “Мы должны помнить эту жертву правительства, стремящегося во что бы то ни стало задушить стремление к прогрессу… Правительство губит все честное, охраняя свое могущество… будем же помнить эту смерть… неужели мы останемся равнодушны, успокоимся на одном воспоминании? Надо действовать!”

Но уже 6 марта, вернувшись на квартиру, Лиза нашла телеграмму от Неплюева, и все ее мысли развернулись в сторону Крестовоздвиженского братства. Она запоем читает работы Неплюева, посещает его школу в Воздвиженске, пишет и публикует об этом статью в “Русском труде”. Таким образом, второй пик студенческих волнений конца XIX века она тоже пропустила.

Но и считать это случайным наложением обстоятельств нельзя. До 1899 года Дьяконова в общем занимает на курсах “консервативную” позицию и не скрывает ее.

Лизе категорически не нравится перспектива очередного закрытия Бестужевских курсов. Она против учебных забастовок и главной своей целью все-таки считает образование, а не бунт против власти. Но как избежать давления среды?

В феврале 1899 года, в последний год учебы, это стало невозможно. Нужно было определяться: с кем ты, с “красными” курсистками или со “штрейкбрехершами”[31].

Готовилось новое чествование памяти Ветровой, новые демонстрации студентов. Первая “сходка” на Бестужевских курсах была назначена на 12 февраля, но — вот же судьба! — уже придя на курсы, чтобы участвовать в “сходке”, Лиза получает телеграмму о том, что ее любимую бабушку разбил паралич, и мчится в родную Нерехту. Но, вернувшись в Петербург, Дьяконова оказалась в “разгаре истории”. Это был самый мощный бунт слушательниц курсов за все время их существования. Это была первая забастовка. Решение было принято на “сходке” 12 февраля…

Дальше в дневнике начинается сумбур, из которого очень трудно понять истинное отношение Дьяконовой к событиям. Лиза поставлена перед фактом: “резолюция” о забастовке принята 566 голосами против 50. То есть соотношение “красных” и “штрейкбрехерш” было 10:1. Идея забастовки определенно не нравилась Лизе, но оказаться в числе ее противников означало стать презираемой подавляющим большинством. И к тому же к забастовке присоединились самые любимые профессора: Гревс, Батюшков, Мушкетов, Кареев. Введенский был против забастовки и не скрывал свою позицию. На своей лекции он заявил курсисткам: “Желаю, чтобы не среда влияла на вас, а вы — на среду”. В результате на курсах Введенского прозвали “генералом от профессуры”.

Первым делом Лиза поехала к Щепкиной. Та встретила ее со словами: “А мы, старые курсистки, собрались ехать к вам, чтобы сказать: прекрасно делаете!” Дьяконова пишет: “Мне больно было ответить ей, что я принадлежу к меньшинству”. На это Щепкина возразила: “Курсы параллельны университету, и вам иначе поступить нельзя”. Лиза пишет, что во время монолога Щепкиной “почти не слушала” ее и “хотела в эту минуту только одного: остаться наедине с собой, со своей совестью”.

Но именно совесть Дьяконовой мучил дневник Ветровой, который распространялся среди молодежи в нелегальном издании. У Ветровой была куда более трудная судьба, чем у Лизы. Она была незаконнорожденной в семье казачки и уездного нотариуса, живших в гражданском браке. Первое время воспитывалась чужой крестьянкой, а потом провела детство в сиротском приюте. С огромным трудом, благодаря врожденному таланту и страсти к учебе, Ветрова смогла поступить в Черниговскую женскую гимназию, по окончании которой работала сельской и провинциальной учительницей, прежде чем поступить на Бестужевские курсы.

Так случилось, что эта девушка, в отличие от Лизы, как раз встречалась со Львом Толстым. И он был в восхищении от ее ума, искренности! Мария талантливо исполняла украинские песни и вообще была артистична, проработав несколько лет в одном из украинских театров. Толстой советовал ей вернуться в деревню, но Ветрова возразила: “Я сказала, что, к сожалению, для того, чтобы ясно сознать, что делать и где, — для этого непременно приходится учиться, и даже именно в тех городах, против которых он так ратует, так как провинция, наша милая сонная провинция, способна только разбудить потребность жизни, может быть, даже тем, что она составляет слишком резкий контраст с тем идеалом, который рисуется юности. Может быть, Толстой остался и недоволен моим ответом, но мне ответил, что, пожалуй, я и права…”

Так или иначе, но Толстого интересовала судьба Ветровой, и он был потрясен ее гибелью.

Глядя на фотографию Ветровой, на это чистое и вдохновенное лицо, нельзя не проникнуться симпатией к этой девушке, которая столько преодолела ради образования и могла бы сделать для России столько полезного! Тюремный срок за “лахтинское дело”, скорее всего, не грозил. Все его участницы были только высланы за пределы Петербурга. (Впрочем, не исключено, что это решение было принято благодаря поступку Ветровой, вызвавшему волну протеста в студенческой среде.) Но что случилось в Петропавловке? Если эта девушка и в самом деле была изнасилована тюремщиками (именно этот слух устойчиво ходил в среде курсисток), чудовищность события не могла не возмущать до последней степени! Слабой девушке во время предварительного заключения грубо, по-животному напомнили, что она — всего лишь “девка” и должна “знать свое место”.

Именно дневник Ветровой как главный аргумент в пользу того, почему она в конце концов примкнула к “красным”, Дьяконова выдвигает в длинном письме к Введенскому — не известно, отправленному или нет. Это письмо крайне интересно, потому что, по сути, является не спором с Введенским, а попыткой убедить саму себя в справедливости такого решения. В этом письме Лиза постоянно путается в доводах, порой приводя противоречивые аргументы. Но весь эмоциональный тон письма понятен. Ее возмущает высокомерие, с которым профессор общается с курсистками с высоты своей кафедры.

Вы очень гордый человек: не удивлюсь, если Вас возмутит искренний тон этого письма… Вы не привыкли, чтобы с Вами говорили так смело… А я — не привыкла рабски преклоняться и молчать перед кем бы то ни было…

Это письмо — эхо того разговора, который был у Лизы с Введенским в начале учебы. Той беседы, когда на вопрос о смысле жизни, о бессмертии души, о том, не лучше ли ей вовсе жить без веры в Бога, Введенский ответил: “Теперь, после моих лекций, никакое материалистическое сочинение не докажет вам, что не существует возможность веры в бессмертие”.

Вся беседа длилась несколько минут. Но она помнила о ней несколько лет. В этом письме она пыталась высказать профессору то, что на самом деле ее мучило. Не получилось. Во время беседы она молчала, не смея ему возражать, а в письме захлебывалась в словах и говорила совсем не то, что хотела. “Молодежь”, “молодые люди”, “молодая душа”, “справедливость требований учащейся молодежи”. Но из самой глубины письма раздавался один-единственный стон. Да открой же ты глаза, надутый философский индюк! Посмотри на меня, на таких же, как я… И пойми!

А что понять? Дьяконова сама себя толком не понимала. Она слишком далеко заходила в своих мыслях о женском достоинстве, настолько далеко, что сама боялась себе в этом признаться. В бунте “бестужевок” ее, может быть, больше всего не устраивало то, что девушки обязаны поддержать студентов университета. Потому что курсы параллельны университету. Суетливая “революционность” Щепкиной раздражала ее ничуть не меньше самоуверенной “философии” Введенского. Это был личный бунт!

Курсы на время закрыли… Это значило: в обозримом будущем их не откроют в провинции. Она поделилась с Щепкиной опасениями. Напрасно.

Со свойственной ей резкостью и лаконичностью она тотчас же выразила свое мнение о положении нашей партии (тех, кто против забастовки. — П. Б.). Она до того не понимает души человеческой, что всегда выражает свое мнение, не думая, что иногда это излишне. Так и теперь: мне пришлось выслушать, что мы в невыгодном положении, что самое лучшее — единение… Я поспешила уйти. И всю длинную дорогу от Щ-ной думала о положении нашей партии… На душе было страшно тяжело.

Но еще тяжелее было чувствовать себя в меньшинстве, не имея никакой возможности объяснить большинству правоту своей позиции. Когда Лиза все-таки примкнула к “красным”, ей стало значительно легче. Но для этого ей пришлось переступить через отвращение, которое вызвала подтасовка голосов на очередной “сходке”, ненужная и формальная, потому что и так было понятно, на чьей стороне большинство. Пришлось проглотить комок, который подступил к горлу, когда она увидела, как старшие курсистки “обрабатывают” первокурсниц-“штрейкбрехерш”.

Я увидела Надю Б., усердно отговаривавшую какую-то молоденькую первокурсницу, шедшую на экзамен. Глупенькая девочка побледнела, и у ней были слезы на глазах. Я сказала Наде, что нельзя так насиловать. “Да какое же тут насилие? — воскликнула она. — Мы ее только отговариваем!” Десять человек столпились над глупой девочкой и кричали ей в уши; та дрожала и плакала. Это ли не насилие!

Но сама Лиза старалась думать про себя, что она-то отказалась сдавать экзамены не под давлением большинства, а по велению собственного сердца. “По зову души” она написала заявление в дирекцию курсов, что готовиться к экзаменам не могла, потому что ей было некогда, потому что она… принимала участие в студенческом движении. Начальство ахнуло: “Да вы на себя донос написали!” “Я смеялась…”

Нет, ей не было смешно. Вдобавок опять открылась болезнь и появились раны на ногах.

Она лежала в своей комнате в интернате и грустно думала о том, что с ней произошло. “Где нет любви — там борьба и зло. Любви нет ни в нашем обществе, ни в сфере правящих, ни среди учащихся”.

Врачи предписали поездку на кавказский курорт, в Пятигорск или Кисловодск. Но это ее совсем не радовало. Тяжело осознавать себя инвалидом во цвете лет.

Что дало ей участие в студенческих волнениях? Ничего, кроме того, что она расстроила себе нервы и заболела вновь. Ничего, кроме чувства мучительной раздвоенности между тем, что диктовало ее умное сердце, и тем, что кричали на “сходках”. Ничего, кроме понимания того, что это не ее стезя. Пока она писала длинное послание Введенскому, “красные” “бестужевки” просто пришли и сорвали ему экзамен. Сначала они дали сдать экзамен одной курсистке, соответственно занеся ее в список “штрейкбрехерш”, а потом категорически потребовали, чтобы профессор прекратил экзаменовать. Введенский разозлился и сказал, что экзаменовать будет, и пригрозил сообщить директору.

В это время другая группа срывала экзамен по латыни. “Две слушательницы третьего курса пробовали было просить их пустить экзаменоваться. Вот смех-то! Как будто бы эта раздраженная группа могла исполнить такую просьбу! Эх, люди!”

Беспорядки на курсах продолжались вторую половину февраля и всю весну 1899 года. В результате с курсов были отчислены сотни “бестужевок”, но подавляющее большинство имели возможность вернуться при подаче соответствующего заявления. Среди них была и Лиза, которая сдавала выпускные экзамены не весной, а осенью. А вот Гревс и Кареев были уволены не только с курсов, но и с университетских кафедр. “В Карееве мы потеряли «имя», в Гревсе — человека”, — грустно пишет Лиза.

Сама она вместо курорта отправилась помогать голодающим крестьянам в Казанской губернии, проработала там весь май и только летом поехала в Кисловодск.

30 августа ее кузина Маша Оловянишникова и Юргис Балтрушайтис, “бедные поэтические дети”, тайно обвенчались без согласия родителей. Маше было отказано в наследстве, но, как потом оказалось, лишь до рождения ребенка.

На выпускных экзаменах Лиза заметила обручальные кольца на пальцах вчерашних бунтовщиц. А ведь она им так сочувствовала, что даже написала революционное стихотворение “Два поколения” и отправила его в Ярославль брату Шуре, чтобы он передал его через своего репетитора студентам Демидовского лицея. “Ты, конечно, можешь его прочесть, но не иначе, как отнесши его к Соколову. Никому в доме, конечно, не показывай”.

Стихотворение было слабое, как всякое “прогрессивное” творчество, но не без душевной искры, которую она старательно раздувала в революционный пламень:

Среди сухих, бездушных формалистов,

Среди жрецов насилия и тьмы,

Средь канцелярщины ученых эгоистов

Живем мы, пылкие и юные умы.

Друг друга мы понять никак не можем;

Жалеть ли нам об этом, господа?

Наш путь — иной; нам говорят: он ложен;

Нет, никогда! Нет, никогда!..

Самые живые слова здесь — “ученые эгоисты”. Это она Введенского еще раз вспомнила…

Весной 1899 года Лиза дважды встречалась с В. Г. Короленко, желая либо напечатать в возглавляемом им журнале “Русское богатство” свой рассказ о самоубийстве офицера (“Отчего?”), либо получить от мэтра совет избавиться от “вредной привычки” и не пытаться стать писателем. Короленко с молодой сочинительницей обошелся вежливо: рассказ не напечатал, но посоветовал отнести в “Журнал для всех” и даже предложил сам передать его туда. Через год рассказ вышел в “Журнале для всех”, подписанный псевдонимом Е. Нерехтская. Это было начало ее писательской “карьеры”.

Но все это было так зыбко… Ну что такое женщина-писательница в царской России? Окончив курсы, Лиза поняла, что у нее нет никаких перспектив. Курсы не давали диплома о высшем образовании, только свидетельство об окончании курсов. Впрочем, “бестужевки” пользовались спросом. Но где? — в провинции! Там, откуда большинство из них с таким трудом вырвались. “Например, требуется помощница начальницы гимназии в Читу — 600 руб., при готовой квартире и без уроков, в Пермскую губернию — учительницей математики в старших классах — жалованья 1000 руб., но на эти места — удивительное дело — не нашлось желающих”.

И снова, как когда-то в ярославском дневнике, в записях Лизы появляется ключевое слово душно.

Мне душно, мне хочется простора, широкой деятельности. Моя натура никогда не уляжется добровольно в узкие рамки жизни, разве жизнь сама ее уложит…

“Самое большее, на что я могу надеяться, — это сделаться начальницей гимназии — и только…” — возмущается Дьяконова. И это “только потому, что родилась женщиной”.

Идти в надзирательницы в провинциальную гимназию она не хочет. Гувернанткой — тем более. Работать на курсах, как Ольгу Добиаш, ее не оставят — не слишком-то выдающейся она была ученицей. В Петербурге интересной работы не найти. Максимум — стенографисткой. Но и для этого еще нужно закончить специальные курсы.

И получалось, что Бестужевские курсы — это “социальный лифт” без права выхода. Подняться — можно. Выйти — нельзя.

Вернувшись в интернат с выпускной вечеринки, она заперлась в своей комнате и заплакала. Она оплакивала курсы, которые действительно полюбила, несмотря ни на что. Она оплакивала свою будущую судьбу. Все вдруг стало понятно!

Мужчины могут строить широкие планы и мечтать о будущем, им принадлежит политическая власть. Мы же — можем двигаться только узкими, ограниченными путями, — и вот почему у нас не может быть такого широкого политического горизонта мышления: у нас нет дороги к власти, мы все-таки в конце концов — рабы. Мы — существа без прав, без широкой перспективы наши пути, — как покорно введенные в хомут лошади должны плестись по узкой колее.

И она приходит к верной, но еще смутно сформулированной мысли. Чтобы положение женщины действительно радикально изменилось, она должна находиться у власти. Но власть — широкое понятие. Вот у церкви или у знаменитых писателей тоже своя власть над людьми. Но где там женщины? И где женщины-юристы, которые трактовали бы законы и вынуждали бы менять их, если они расходятся со справедливостью? Ни одной в России!

Лиза решает, что действовать нужно не снизу, добиваясь расширения прав для женщин в рамках существующей системы, а сверху, добиваясь победы женщины в самых узловых нервных центрах общественного и государственного устройства.

Все еще очень туманно в ее рассуждениях, но она уже понимает, что стать учительницей или даже гимназической начальницей означает служить той педагогической системе, которая создана мужчинами и для мужчин, “так как нас никогда не назначат членом совета каких-нибудь комиссий для пересмотра программ, и мы принуждены вечно изворачиваться, как белки в колесе, чтобы в отведенных нам узких рамках деятельности сделать нечто такое, что исправляло бы основные недостатки системы”.

И еще — почему “гг. мужчины считают себя непогрешимыми авторитетами в области мысли”?

Для себя она видит три пути. 1) Поехать в деревню, чтобы заниматься физическим трудом, учить крестьянских детишек и “отдохнуть” (так! — П. Б.). Потом — отправиться за границу. 2) Подать прошение на имя императрицы, чтобы ей разрешили учиться на юриста. Ей, конечно, откажут, но хотя бы из принципа прошение нужно подать. Потом все равно ехать за границу. 3) Сразу ехать за границу.

Так что все три дороги шли в одном направлении.

Распустила волосы

В марте 1899 года на Бестужевских курсах бушевали страсти. Возле длинного здания в стиле классицизма на 10-й линии Васильевского острова постоянно собирались группы молодежи и что-то обсуждали. “Известий масса, — пишет Лиза. — Выходит «Вестник обструкции», нечто вроде журнала”.

И в это время, находясь в смятенных чувствах, Лиза совершает один странный и как будто малозначительный поступок.

Она идет в фотоателье Мрозовской и делает свой снимок. С распущенными волосами. Но кто подсказал ей это сделать? Этого мы не знаем. Но, зная, как болезненно Лиза относилась к своей внешности, с детства привыкнув считать себя “гадким утенком”, можно предположить, что это была не ее идея. Так может — самой Мрозовской?

Елена Лукинична Мрозовская (урожденная Княжевич) была первой женщиной в России, которая стала профессиональным фотографом. Черногорка по происхождению, она в молодости работала учительницей и продавщицей в магазине. Любительски увлеклась фотографией. В 1892 году окончила фотографические курсы и отправилась в Париж, где училась у знаменитого парижского фотографа и карикатуриста Надара (настоящее имя Гаспар Феликс Турнашон), прославившегося тем, что в 1858 году впервые сделал фотографии с высоты птичьего полета, пролетая над Парижем на воздушном шаре.

Вернувшись в Петербург, Мрозовская в 1894 году открыла фотоателье на Невском проспекте. Она была выдающимся фотографом, победителем нескольких международных конкурсов (Париж, Стокгольм). Среди ее “моделей” были композитор Римский-Корсаков, балерина Матильда Кшесинская, актриса Вера Комиссаржевская. Одна из фотографий Мрозовской, цветной тонированный портрет княгини Орловой в кокошнике a la russe, в котором она явилась на костюмированный бал в Зимнем дворце, — находится в Эрмитаже.

Фотография Елизаветы Дьяконовой, сделанная в ателье Мрозовской, это безусловный шедевр! Ни до, ни после ни одна ее фотография не обнажала до такой степени характера этой девушки.

“Я снялась у Мрозовской с распущенными волосами, не то мадонной, не то кающейся грешницей — с виду; но, в сущности, это и есть мой первый, вполне удачный портрет. Он выражает мою духовную сущность, мое «я»… Так как никто из моих знакомых хорошо меня не знает или не понимает, то поэтому все и удивляются этой карточке”, — пишет Лиза, не чувствуя в этом никакой опасности.

Оказалось, что для проявления ее духовной сущности всего-то и нужно было — распустить волосы.

Конечно, она делала это много раз. Наедине с собой, вместе с сестрами и даже соседками по интернату. Ее видели с распущенными волосами в больнице. Но ей никогда не приходило в голову, что это может иметь какое-то значение.

Собственно, и весной 1899 года Лиза этого не поняла. Просто она была удивлена. Надо же, распустила волосы и вдруг увидела свою духовную сущность. Впервые!

Часть третья. Роман без героя

В Париж! В Париж!

Между окончанием курсов и приездом Дьяконовой в Париж проходит год. Этот год является белым пятном в ее биографии. Последняя запись в петербургском дневнике относится к 21 ноября 1899 года, а 1 декабря 1900-го она уже ведет записи в столице Франции, на съемной квартире.

Это — начало принципиально нового дневника, который она не просто пишет “для одной себя”, но тщательно редактирует, очевидно, готовя его к публикации. Поэтому иногда невозможно понять: это дневник в строгом смысле или роман в форме дневника?

Брат Дьяконовой утверждает, что это писалось именно как роман под названием “Дневник русской женщины”. Но если это так, если Лиза действительно собиралась публиковать свой роман как самостоятельное художественное произведение, то возникает вопрос. Неужели она думала, что кто-то что-нибудь сможет понять из парижской тетради, не зная двух предыдущих — ярославской и петербургской? Читать “Дневник русской женщины” без знания прежней биографии автора — невозможно. Не имеет никакого смысла.

Поэтому важно если не знать, то хотя бы представлять, что происходило в ее душе в течение последнего года, проведенного в России. Чем она занималась, мы как раз знаем. Закончив курсы, Лиза вернулась в Ярославль и работала в библиотечной комиссии Общества распространения начального образования. Таким образом, она год проработала в системе народных библиотек и читален, широко открывавшихся в это время. История начального народного образования в императорской России — малоизученная страница нашего прошлого; отсюда устойчивый миф о якобы полной безграмотности народа до революции.

И все-таки можно предположить, что эта деятельность не устраивала Лизу. Ее переезд за границу был предрешен.

Еще в октябре 1899 года в Петербурге она пошла к министру юстиции Н. В. Муравьеву “как к высшей инстанции для выяснения вопроса, хотя и знала заранее”, что ей будет “наверное отказано”. А вопрос заключался вот в чем: имеет ли женщина в России право на юридическое образование и адвокатскую практику?

Николай Валерианович Муравьев, в прошлом прокурор Ярославского окружного суда, выдвинулся по службе в 1881 году, будучи назначенным главным обвинителем по делу “О злодеянии 1 марта 1881 года, жертвою коего стал в Бозе почивший император Александр II”. В том же году он был назначен прокурором Петербургской судебной палаты, затем исполнял эту же должность в Москве. В 1891 году стал тайным советником, а через год — государственным секретарем. 1 января 1894 года он возглавил Министерство юстиции и оставался на этом посту до январских революционных событий 1905 года.

В отличие от либерального министра внутренних дел Святополка-Мирского, Муравьев занимал в вопросе о переговорах с рабочими крайне жесткую позицию и отказал посетившему его накануне Кровавого воскресенья Георгию Гапону поговорить с царем на эту тему, а самого Гапона на совещании в Министерстве внутренних дел предлагал арестовать. После кровавых событий он ушел в отставку и отправился послом в Рим, где скоропостижно скончался в декабре 1908 года и был похоронен на итальянском некатолическом кладбище в римском районе Тестаччо.

Обращаться к Муравьеву с таким вопросом было бесполезно. Но если Лиза поступила так, значит, это имело для нее какой-то смысл. Во-первых, она хотела окончательно убедить саму себя, что все пути наверх в России для нее закрыты. Единственной возможностью для продвижения была педагогическая карьера, и Лиза одно время думала остаться в Петербурге, чтобы продолжить изучение русской истории у Лаппо-Данилевского, приват-доцента Петербургского университета. “Это самый простой, не представляющий никаких затруднений план, — пишет она, — практически даже очень полезный, так как дает мне возможность приобрести необходимый педагогический навык”. Но “препятствием к этому является моя личная воля”.

Эти загадочные слова говорят только о том, что становиться преподавателем Дьяконова не хотела. В ее понимании это означало стать колесиком и винтиком в “мужской” системе воспитания и преподавания.

Во-вторых, и это очень важно, Дьяконова при всей своей склонности к рефлексии была человеком поступка. Поход к министру с заведомо обреченной целью все-таки был поступком, в котором проявлялось ее человеческое достоинство.

Неслучайно Лиза подробнейше описывает этот визит на последних страницах своего петербургского дневника. Когда-то поступление на курсы было настоящим подвигом с ее стороны. Так же до последнего момента она и верила, и не верила, что судьба улыбнется ей, и делала все возможное и невозможное для этого.

Вообще все отношения Дьяконовой с Российской империей странно напоминают отношения с родной матерью, а в мистическом плане — с покойным отцом.

Посмотрите на меня!

Ведь я — ваша дочь, ваше порождение! Посмотрите на меня! Почему так больно мне жить?!!

Ответа на этот вопрос Лиза, в сущности, ждала и от Капустина, и от Введенского, и от Неплюева… Словом, от всех “важных” мужчин, что встречались на ее пути.

А ее сопротивление женской среде на курсах напоминает ее четырехлетнее противостояние родной матери. Не позволить себя сломать, запугать, подчинить…

Но что она хотела доказать?

Если бы она сама это знала!

Поход к министру Муравьеву также был жестом отчаяния. Что этот “законник” мог ей сказать?

Но, по крайней мере, она заставила на себя посмотреть. Дала понять, что она существует и она не такая, как все. До появления министра в комнате приема девушка внимательно рассматривала посетителей. “Мне было смешно и странно видеть этих взрослых бородатых мужчин, которых устанавливали, как школьников, и вытягивали полукруг ровнее, а они — повиновались, как автоматы. Наконец, выстроились. Дамы же остались сидеть…”

Дальше все было так, как должно было быть. “Несколько путаясь от желания высказать как можно короче — я спросила его о юридическом образовании женщины и возможно ли применить свои познания к делу. «На это я могу вам ответить справкой из закона, по которому женщинам запрещается заниматься адвокатурой»”. Тогда она намекнула министру, что в таком случае уедет за границу. (Когда-то такая угроза сработала с Капустиным.) Он ответил равнодушно: “Во всяком случае, я бы вам не советовал…”

В результате Дьяконова ушла от него, получив то, что хотела получить, — моральное право на эмиграцию: “На душе было смутно, скверно и тяжело от сознания своей зависимости, своего рабства. «Запретили»… Мужчинам легко решить этот вопрос. Но отчего запретили? Потому что мы — женщины? И в эту минуту я готова была ненавидеть свою любовь к родине, удерживающую меня здесь. Она одна мешает мне переменить подданство, уехать в ту страну, где женщина наиболее свободна…”

Нужно ли говорить, что это была Франция, поклонницей которой она стала еще девочкой? И этому немало способствовала библиотека матери, где сплошь стояли “французы” на французском языке: Руссо, Сталь, Верн, Гюго, Ренан, Стендаль… Наполеон был ее “обожаемым героем”. Его портрет был на ее столе. “Если бы я жила во время Наполеона и была француженкой — я воздвигла бы ему храм”, — писала она. “В сущности, я давно решила не выходить замуж за русского, а за француза. Не говоря уже о франко-русских симпатиях, — мне еще недавно пришлось узнать из книги, что от браков с иностранцами, т. е. от смешанных, родятся наиболее умные дети. А ведь, как хотите, приятно иметь умных детей…”

Словом, в Париж!

Решено — и точка!

Здесь и там

“L’homme propose et Dieu dispose”[32] — эта французская пословица как нельзя более подходит к той ситуации, в которой Дьяконова оказалась в Париже в конце 1900 года. Первая же ее запись в парижском дневнике говорит о том, что этот переезд был, возможно, самой большой ошибкой девушки…

Ведь она все-таки была русской и патриоткой. Ее детство и отрочество прошли на Волге, а своей душевной родиной она считала уездную Нерехту.

Лиза так и не смогла по-настоящему прижиться в Петербурге. Может быть, потому, что этот город был противоположен ее душе. Восприимчивая к тому, как лично к ней относятся люди, отзывчивая на ласку, нежность, понимание, она слишком нервно воспринимала нелюбовь, холодность, равнодушие. Самым страстным желанием в Петербурге, кроме стремления учиться, было найти себе друга или подругу, кого-нибудь, с кем она могла бы поделиться наиболее сокровенными мыслями и чувствами.

Не нашла… Неужели она думала, что найдет это в Париже? Неужели всерьез надеялась, что здесь обретет пристанище ее смятенная душа? Из дневника можно понять, что хорошо она чувствовала себя только на окраинах. Любых! Будь то захолустная Нерехта, тихое Подмосковье или небольшой Гельсингфорс. Только здесь мысли и чувства Лизы приходили в какой-то порядок.

Но в Париж нельзя было ехать с таким настроением. Особенно в 1900 году, когда этот город блестяще демонстрировал миру, где находится центр мировой цивилизации…

В Париже с 15 апреля по 12 ноября проходила Всемирная выставка (Exposition Universelle) и одновременно II летние Олимпийские игры (Jeux Olympiques d’été). Это были грандиозные события! Не только для Франции, но и для всего мира…

Сначала об Играх. Они были значительно более массовыми по сравнению с первыми, которые прошли в Афинах в 1896 году. В спортивных соревнованиях участвовала без малого тысяча спортсменов, среди них — 22 женщины. Это было первое участие женщин в мировых спортивных соревнованиях. Соревновались в 20 видах спорта, из них 13 были введены впервые. Спортсмены — из 24 стран. Из 12 стран, в том числе из России, — впервые.

Что касается парижской Всемирной выставки, то рекорд ее посещаемости не побит до сих пор. За семь месяцев ее посетило более 50 миллионов человек, при том что все население Франции было сорок с половиной миллионов.

Выставка символизировала конец XIX и начало ХХ века. 35 стран показывали на ней, чего они достигли в своем развитии и с чем вступают в новое столетие.

Все павильоны были выдержаны в стиле модерн или ар-нуво (art nouveau). Модерн стремится сочетать и гармонизировать эстетические и практические задачи. В сферу искусства вовлекалось то, что раньше искусством не считалось, — научные открытия, транспорт, производство, массовые развлечения, спорт и т. п. В этом смысле Олимпийские игры тоже становились как бы частью Всемирной выставки.

Все развитые страны старались продемонстрировать свою мощь, неповторимость. И одновременно — авангардность в общем развитии мировой цивилизации. Россия не только не осталась в стороне, но занимала самую обширную территорию — 24 000 квадратных метров. Имевшихся выставочных площадей для России не хватило, специально для нее были построены в Париже отдельные дворцы по проектам ведущих русских архитекторов. На участие Россия потратила больше пяти миллионов рублей. По итогам выставки она завоевала в общей сложности 1589 наград: 212 гран-при, 370 золотых медалей, 436 серебряных, 347 бронзовых и 224 почетных отзыва.

Это был абсолютный триумф и торжество единства России и Франции, которые в то время считались главными союзниками. Архитектурным символом единства стал мост Александра III, открытие которого было приучено к выставке. 160-метровый одноарочный мост через Сену между Домом инвалидов и Елисейскими полями стал чудом мостостроения и до сих пор считается одним из самых изящных мостов в Париже.

Дьяконова ничего не пишет о выставке в парижском дневнике. Такое впечатление, что она на ней не была. Между тем первое письмо Лизы из Парижа среди сохранившихся в ее архиве — брату Володе — не оставляет сомнений, что она не один раз побывала на выставке и пришла в восхищение от нее. Письмо датировано 5 ноября 1900 года. Следовательно, в Париж Лиза приехала не позже начала ноября.

Ну, мой друг, скажу тебе одно: ты много потерял для своего художественного образования и развития, что не был здесь.

И дальше — несколько страниц полнейшего восторга.

Но в дневнике мы видим совсем другое…

Заметим одну вроде бы несущественную деталь. В Европе в 1582 году был принят так называемый “новый стиль” летоисчисления, когда по указу папы римского юлианский календарь поменяли на григорианский. В России старый, юлианский, календарь продолжал оставаться официальным до 1918 года, когда его отменили декретом Совнаркома (но при этом сохранила Православная Церковь). Переехав в Париж, Лиза оказалась в другом времени, опережающем Россию. Отсюда забавная нестыковка в почтовых штемпелях на открытках с видами Парижа, которые она время от времени отправляла родным. Например, на открытке, посланной брату Шуре в Петербург, где он в то время учился в гимназии, на российском почтовом штемпеле стоит конец ноября 1900 года, а на парижском — начало декабря. Получалось, что открытка пришла раньше, чем была отправлена. Но в жизненном плане это было не так забавно. Например, Рождество и Новый год в Париже и в России отмечались в разное время. В Париже уже праздновали, в России только готовились.

Между тем мистика цифр и дат — совсем не пустая вещь. Переезд в Париж похитил у Дьяконовой несколько дней ее жизни, которые как бы канули в небытие.

Возможно, она никогда не задумывалась над этим, механически учитывая разницу в датах. Но ощущение жизни в двух измерениях не покидало ее все полтора года, проведенные за границей. Она жила как бы там и здесь, и не совсем понятно, что для нее было там и что здесь. Душой она все-таки оставалась в России и не допускала мысли об окончательном переезде за границу. Все девичьи мечты об иностранном муже она оставила в прошлом. Когда однажды парижские знакомые намекнули ей, что стоило бы поискать жениха в Париже, она отвергла это с негодованием!

25 декабря, когда в Париже праздновали Рождество, а в России была только середина декабря, она вышла на улицу.

Было десять часов вечера. Улица-коридор кишела народом, точно муравейник. Все лавки были открыты и ярко освещены; пение, шум, музыка, крик, смех… И так везде в эту ночь на всех улицах Парижа.

Какая разница между пестрой, шумной, веселой рождественской ночью — и нашей, в России! И мысль уносится далеко-далеко, и в воображении — бесконечные снежные равнины моей родины, среди которых затерялись столицы, города и деревни.

Как хороши эти деревни при лунном свете, как фантастичны леса зимою! Среди величавой тишины зимнего вечера раздаются колокольные звоны, и эти звуки, мерные, плавные, протяжные, так гармонируют с настроением природы. Чудная, таинственная, мистическая северная ночь! Сколько в ней поэзии, сколько странной грусти… Хочется отрешиться от себя самой, хочется улететь из этого мира, жить вне пространства, вне времени… А здесь, здесь!

Тоска еще более сдавила сердце, когда среди крика пробиралась я к себе, в свою холодную одинокую комнату. Что может быть прозаичнее встречи праздника в таком шуме и гвалте?

Катастрофа

С приездом в Париж жизнь Лизы Дьяконовой, какой она предстает со страниц ее дневника, становится цепью призрачных событий, наполненных мутной декадентской символикой.

В самом конце “Дневника русской женщины” она признается: “Мне кажется, что всю меня отравили каким-то ядом”. Более точного определения для декадентства не придумаешь!

Однако наивно полагать, что причиной этого стал Париж. Он, разумеется, стимулировал душевную интоксикацию девушки и был наилучшим местом для развития ее болезни. Но не был ее причиной. А что же? Попробуем в этом разобраться…

Но для этого парижский дневник Дьяконовой нуждается в своеобразной дешифровке. Нет сомнений, что какие-то эпизоды своей жизни в Париже и даже каких-то людей, с которыми Лиза вроде бы встречалась, она или вовсе сочинила, или преобразила своей фантазией в том направлении, в котором, как она думала, развивается ее французский роман. При этом отделить реальность от вымысла почти невозможно. Здесь реализм точно пропитан ядом этой фантазии, она проникает даже в те места, которые строго реалистичны.

Это и есть признак истинного декадентства.

Например, в первых письмах домой она указала обратный адрес: Rue Claude Bernard, 77. Bureau 38. Poste restante.

Но это почтовый адрес — до востребования.

В дневнике она мимоходом сообщила и свой адрес проживания: Rue de l’Arbalète, 36.

Да, все сходится.

Арбалетная улица (Rue de l’Arbalète) и сегодня является проулком, соединяющим улицу Клода Бернара (Rue Claude Bernard) с улицей Муффтар (Rue Mouffetard) на пути к скверу Сен-Медар, где стоит старинная церковь XV века. Возможно, именно по этой узкой средневековой улочке и въезжали в Париж от предместья Сен-Медар два всадника: граф де ла Фер и виконт де Бражелон, Атос и Рауль, чтобы свернуть на Почтовую улицу.

Только в те времена не существовало улицы Клода Бернара. Но церковь уже была. И Арбалетная улица тоже была. На ней и поселилась Лиза, недалеко от Сорбонны, где собиралась слушать лекции по юриспруденции, став одной из первых русских женщин, учившихся на юридическом факультете в Париже.

Это был тот самый знаменитый Латинский квартал, выросший на левом берегу Сены вокруг Парижского университета. Свое название он получил от латинского языка, на котором когда-то преподавали в Сорбонне. Вплоть до студенческих волнений 1968 года это место было средоточием всех парижских студентов. Потом высшие учебные заведения, рассадники бунтов, стали вытеснять на окраины города. Сегодня это средневековая часть столицы, где некоторые улицы все еще сохранили ремесленные названия: Арбалетная, Котельная… Туристическая Мекка Парижа.

Все стремятся побывать здесь… Здесь славно и уютно, здесь рынки и сувенирные лавочки, кафе и рестораны. И о-очень дорогая недвижимость! Даже для Парижа!

Но что пишет Дьяконова?

1 декабря. Я дошла до такого состояния, что уже не сплю бóльшую часть ночи, вся вздрагиваю при каждом шорохе, засыпаю только под утро… Холодно… Сквозь окна едва пробивается тусклый свет серого дня. Грязные обои, маленький столик вдоль стены, кровать, занавеска для платьев, небольшая печка в углу, стул, умывальник — вся обстановка на пространстве трех аршин в квадрате — вот моя комната, cabinet, как по-здешнему называют… Света мало, воздуха тоже, зато самая дешевая во всем нашем маленьком пансионе.

Как это сильно отличалось от того, что она увидела в интернате высших женских курсов в Петербурге, поселившись там осенью 1895 года, пять лет тому назад! В интернате хотя и был “страшный беспорядок” по случаю переселения туда старшекурсниц, но там было нечто вроде “большой гостиницы”, устроенной “просто и удобно, по всем правилам гигиены”.

А здесь, здесь!

“Предобрая” хозяйка пансиона — швейцарка родом — “утешала” ее: “Вам нездоровится, мадемуазель? У вас болит голова? Что делать! Это пройдет!”

К несчастью — не проходит, а все усиливается. И однако, у меня нет никакой физической болезни — так что нечего рассчитывать на избавление смертью, ни на то, что ее опасность вызовет реакцию, борьбу организма. Я совершенно здорова и в то же время непригодна ни к чему, хуже всякой больной. Делаю все как-то машинально… И бумаги переписывала, и прошение подавала о приеме на юридический факультет… Но выйдет ли толк какой-нибудь из этого, раз я не в состоянии работать?

Это и есть начало ее французского дневника. Называя вещи своими именами, скажем: это была катастрофа! В Париже силы окончательно покинули ее. В ней произошел надлом, который уже нельзя было выправить. И она дошла до такого состояния, которое уже нельзя было терпеть…

Когда кончила курсы, думала — год отдохну, брошу книги, занятия — авось, поправлюсь. Пока перемена места и впечатлений — мне легче. Возвращаешься к старым местам, к старым воспоминаниям и делам семейным — опять хуже… Но ведь нельзя же всю жизнь путешествовать? До чего тяжело, до чего тяжело все это!

Да, в Париже она смогла стать студенткой престижного юридического факультета. Но в Париже Лизу никто не ждал.

Денег на жизнь в Париже не было, а просить их у матери она себе категорически запретила (это становится понятным из писем братьям). Вдобавок ее окончательно подкосила болезнь.

Стояла противная парижская зима.

Скверно здесь зимою: холод, по-моему, сильнее, чем у нас, в России, потому что нет снегу, под ногами холодный камень. В доме тоже холодно… Солнца нет, тусклый, серый дневной свет, серые дома… При моем теперешнем настроении такая погода тяжело ложится на сердце…

По иронии судьбы, Лиза поселилась в эпицентре улиц, носивших фамилии знаменитых французских медиков. Улица Клода Бернара, где она получала почту из России, вела к улице Брока. Там находился госпиталь, названный в честь великого французского антрополога, исследователя головного мозга Поля Пьера Брока. Эта клиника, к сожалению, вскоре слишком часто будет упоминаться в дневнике Лизы. А Клод Бернар был выдающимся исследователем процессов внутренней секреции и основоположником эндокринологии. Им была разработана концепция гомеостаза — саморегуляции. Бернар сформулировал это очень просто: “Постоянство внутренней среды — залог свободной и независимой жизни”. Но при этом человек является открытой системой, такой, которая может существовать только при условии постоянного поступления в нее энергии и вещества из окружающего мира. Пища, вода, тепло… Без них не может жить человек. Но это, если задуматься, справедливо и для душевной жизни. И в этом — основная проблема свободного человека. Как сохранить независимость своей внутренней среды при зависимости от среды внешней? А вот благодаря гомеостазу — саморегуляции.

Мы не знаем, чем была больна Дьяконова и была ли она действительно больна. Но очевидно, что основной проблемой Лизы была борьба с внешней средой при острейшей нехватке душевной энергии, которую она получала из внешней же среды.

Это был убийственный, причем в прямом смысле, парадокс. Дьяконова боролась с тем, в чем больше всего нуждалась. Она боролась с матерью, но при этом страдала от недостатка любви с ее стороны. Она критиковала эгоизм и высокомерие мужчин, но в то же время придавала им чрезмерное значение как учителям жизни (Толстой и Кронштадтский) и чуть ли не молилась на покойного отца, который, как она считала, наградил ее дурной болезнью. Бунтовала против русской империи, при этом была кровь от крови ее.

Катастрофа настигла ее в Париже, потому что Парижу до ее проблем с гомеостазом… не было никакого дела.

Париж то смеялся над ней, поселив в соседстве с Клодом Бернаром, то подавлял, как в Рождественскую ночь, оглушая шумом и весельем, которых она не могла разделить, то жестоко окатывал ее холодом и сыростью, от которых нельзя было укрыться даже в доме. “Здесь так холодно в домах зимою, такая отвратительная система топки: камины вовсе не нагревают комнаты, тепло, только пока топишь, печки выдвижные немногим лучше”. Смешным открытием для нее было узнать, что парижане, перед тем как лечь спать, нагревают постель специальными кувшинами с горячей водой.

Это был чужой ей город. Чуждый во всех отношениях. Знакомых здесь у нее практически не было. Редкие женщины и девушки, с которыми она знакомилась, были озабочены своими проблемами. Одна из них, бывшая “бестужевка”, в Париже вышла замуж за журналиста, носила его фамилию Сорель и вся была в заботах вокруг своей пятимесячной дочери. Сорель пригласила Дьяконову в гости. Но лучше бы она к ней не ходила.

Сорель прекрасно устроилась в Париже и чувствовала себя на седьмом небе. “Все лицо освещалось улыбкой полного безмятежного счастья. И она начала рассказывать мне о том, как встретилась с мужем, как вышла замуж. Среди ее оживленного рассказа раздался звонок, и в комнату вошел красивый брюнет с матовым лицом и чудными темными глазами…”

“Мой муж”, — представила его Сорель, и невольная нотка счастливой гордости прозвучала в ее голосе. И было чем гордиться. За такого пошла бы всякая женщина. Кроме красоты, в его лице, манерах, тоне голоса было что-то неотразимо привлекательное, простое, что-то напоминающее русского интеллигента из южан.

Потом Сорель “заговорила о своей девочке, как она растет, как она думает воспитать ее… Она говорила, время летело… Я просидела часов около двух… И за все это время Сорель ни разу не спросила обо мне, как мне живется, что я делала… Точно только у нее есть жизнь, а у меня ее нет… Да это и правда, в сущности — есть ли у меня жизнь?!”

Другая ее знакомая, женщина-врач Бабишева, жила в Париже вместе с дочерью, студенткой медицинского факультета. “Добрейшая дама, курит папиросы и по-дворянски нерасчетливо тратит деньги. Уже заняла у меня 20 франков до первого числа…”

Лиза рассказала ей о своей болезни и спросила, к кому можно обратиться. Ничего она не знала. Посоветовала сходить в Медицинскую школу, то есть — туда же, где учится ее дочь.

Тянуть дальше было нельзя. Временами ей было так плохо, что она почти теряла сознание. В Школе ее направили в клинику Сальпетриер. Эта знаменитая больница существует и сегодня, являясь одним из лучших центров нейрохирургии. Не случайно именно в эту больницу после аварии под мостом Альма 31 августа 1997 года привезли английскую принцессу Диану. Возникла она при Людовике XIV на месте бывшей пороховой фабрики; отсюда название Salpêtrière (“склад селитры”). С середины XVII до конца XVIII века это была богадельня для нищих и одновременно тюрьма для проституток. Еще туда стали помещать душевнобольных. Среди самых знаменитых врачей клиники были Жан-Мартен Шарко, впервые применивший методику лечения контрастным душем, и его ученик Зигмунд Фрейд, стажировавшийся здесь четыре месяца.

И это была самая большая в Париже женская больница. Так что Лизу отправили по назначению…

Взойти на эшафот

Стояло холодное, серое утро. Парижане не шли, а бежали по улицам, подпрыгивая на ходу, чтобы согреться.

Лиза села в омнибус[33] на бульваре Сен-Жермен, и дорога до Сальпетриер показалась ей “бесконечной”. Но название клиники вызывало у нее приятные чувства. Она связывала его с именем Шарко и “обрадовалась, увидя его статую при входе в больницу”. Статую Жан-Мартена Шарко, дань памяти великому доктору “от учеников и друзей”, и сегодня можно видеть у стены здания клиники Сальпетриер. Но Дьяконова то ли не заметила, то ли не обратила внимания на главный памятник перед входом — бронзовую статую Филиппа Пинеля, который был основателем клиники.

Дело в том, что у этого места была очень дурная слава. До 1795 года, когда сюда пришел работать 50-летний Филипп Пинель, это была не больница, а тюрьма — место для сбора всевозможного человеческого хлама, мешавшего приличным парижанам наслаждаться спокойной жизнью в столице.

День рождения Сальпетриер — 28 мая 1612 года (в 2012 году клиника отмечала свое 400-летие), когда 11-летний король Людовик XIII подписал эдикт о необходимости изолировать всех парижских нищих и бродяг. Идея, разумеется, принадлежала не ему, а королеве-матери Марии Медичи. Она решила покончить с так называемыми “Дворами чудес”[34], нищенскими кварталами, ярко описанными Виктором Гюго в романе “Собор Парижской Богоматери”. Всего в Париже их было 12, а общее число нищих доходило до 40 000. В Париже практически ежедневно происходили убийства, при этом городской полиции еще не было как таковой.

Мера была вынужденной, но исполнение ее пришлось отложить из-за Тридцатилетней войны. Только в середине XVII века “король-солнце” Людовик XIV подписал эдикт о создании на месте порохового склада богадельни для нищих, которых власти могли использовать на любых работах по своему усмотрению. Тогда же в Париже была создана полиция и появились шесть с половиной тысяч уличных фонарей. Позже в Сальпетриер открыли тюрьму для проституток. Именно она описана в романе аббата Прево “История кавалера де Гриё и Манон Леско” как пересыльная тюрьма для “королевских девочек” (“des filles du Roi”), проституток и преступниц, которых принудительно переселяли на Новые Земли — в Канаду, на Антильские острова и дальше. Здесь же пытали и заклеймили каленым железом знаменитую авантюристку Жанну де Ламотт, фигурантку так называемого дела “об ожерелье королевы”, известную читателям всего мира благодаря романам Александра Дюма “Три мушкетера” и “Ожерелье королевы”, где она выведена под именем миледи Винтер.

Но, пожалуй, самые страшные страницы истории Сальпетриер были связаны с содержанием здесь душевнобольных людей. В основном — женщин, страдавших истерией. Их здесь просто держали на цепях. И только в 1795 году назначенный сюда врачом прогрессивный психиатр Филипп Пинель приказал снять с них оковы. Эта историческая сцена запечатлена как на самом памятнике Пинелю, так и на картине художника Тони Робер-Флёри, которая так и называется — “Доктор Филипп Пинель освобождает от оков психически больных в больнице Сальпетриер в 1795 году”. Интересно, что на картине и на памятнике изображена именно освобожденная от цепей женщина. А на картине Флёри эта молодая парижанка с распущенными волосами и наискось опущенным взглядом жутковато напоминает фотоснимок Елизаветы Дьяконовой 1899 года.

Пинель одним из первых пришел к идее, что душевнобольных нужно не держать на цепях, как собак, а лечить, как лечат всех больных. Результаты анатомических вскрытий показали ему, что в мозге этих людей нет никаких патологических изменений. Он впервые выдвинул теорию морального объяснения психических заболеваний, которые могут быть связаны с душевными травмами: утрата близкого человека, неудовлетворенность своей жизнью… Собственно, это и было началом психиатрии.

Лиза приехала сюда с надеждой.

Вот она, эта знаменитая больница… За высокой каменной стеной — точно город, выстроенный на особый лад: пять огромных серых каменных корпусов, между ними — тихие пустынные улицы…

— Где клиника доктора Raimond’а?

— Третий дом налево.

Это был маленький, чистенький одноэтажный домик с двумя дверями.

Она вошла и… “остолбенела”.

Большая, с низким потолком комната была переполнена студентами и студентками… В середине “возвышалась эстрада, а на ней, небрежно развалясь в кресле, сидел, очевидно, один из медицинских богов, окруженный своими жрецами-ассистентами. Перед ним стоял стул, на нем сидела женщина в трауре и горько плакала; рядом с ней стоял мужчина средних лет — очевидно, ее супруг…

— Ну, всегда слезы, всегда черные мысли? — презрительно-свысока ронял слова профессор, не глядя на больную.

Несчастная женщина молчала, опустив голову и тихо всхлипывая.

— С самой смерти сына всё так, — ответил за нее муж…

— Ну?!

Еще вопрос, еще ответ мужа, и опять снисходительное «ну?».

Ее свели с эстрады по лесенке; профессор написал рецепт и протянул его мужу. По их уходе он стал объяснять студентам болезнь, симптомы и следствия”.

После женщины на эстраду поднялся бледный, худенький мальчик в сопровождении родителей из рабочих… Он робел и растерянно озирался кругом.

«— Ну, и что мы видим? — снова раздался снисходительно-повелительный голос знаменитости, которая даже не шевельнулась при появлении больного”.

Лиза пришла в ужас!

Так неужели же и мне надо взойти на эстраду, вынести весь этот допрос перед сотнями любопытных глаз, мне — и без того измученной жизнью — перенести еще все это унижение своей личности, служить материалом для науки, да еще с которым обращаются так презрительно?! Эстрада показалась мне эшафотом, профессор — палачом…

Но и для этого осмотра еще нужно было ждать своей очереди в приемной, а когда она туда вошла, номерки кончились. Она поинтересовалась: сколько стоит прием профессора у него на дому? От 40 до 50 франков. Это очень дорого!

Она вышла из клиники совсем с другим настроением.

Я опять была на дворе, среди этих громадных серых каменных зданий… Отчаяние, холодное, безграничное отчаяние охватило душу… Да ведь тут душа живого человека, все горе, все несчастье — служит материалом, вещью, с которой не церемонятся…

Но где взять 40 франков?

Как в тумане, не сознавая ясно, что происходит кругом, она возвращалась домой. На нее наезжали извозчики, звонила под самым ухом конка. Она ничего не замечала.

Новое средневековье

Парижский дневник Лизы Дьяконовой с самого начала, может быть, непроизвольно, приобретает какой-то средневековый привкус. Париж как центр современной жизни, место проведения грандиозной Всемирной выставки и Олимпийских игр в дневнике никак не отразился, как в свое время там не отразился Петербург с его имперским великолепием.

Узкие средневековые улочки и низкие потолки, не греющие камины и алхимия медицинских названий… Арбалеты… Эшафот… Палач… Вот цепочка ассоциаций, которая выстраивается в сознании, но еще более в подсознании Лизы с момента приезда в Париж. И конечно, в этой цепи важное место занимает Она — несчастная Прекрасная Дама. Не хватает Рыцаря — Ланселота.

В 1899 году в Петербурге, рассматривая свой портрет, сделанный в салоне Мрозовской, Лиза отмечала, что он отражает ее “сущность”. Но в чем эта сущность? То ли Мадонна, то ли грешница. Но как раз в этом и заключался главный парадокс отношения к женщине в средневековой Европе. С одной стороны — существо низшего порядка, которое должно всецело подчиняться мужчине, ибо “не муж от жены, но жена от мужа; и не муж создан для жены, но жена для мужа” (Кор., 11, 8–9). Женщина изначально порочна, как и ее прародительница Ева, сосуд греха, источник соблазна для мужчин, как Ева для их предка Адама. Кроме того, женщины глупы, суетны, болтливы, завистливы! Они разоряют своих мужей нарядами, дорогими украшениями.

А с другой стороны, женщина — это объект служения, восходящего к культу Непорочной Девы, Мадонны, Новой Евы. Считается, что культ Прекрасной Дамы зародился именно во Франции, в богатом Провансе, где женщины были более свободны и экономически независимы и где процветала “куртуазность” — рыцарское отношение к богатым дамам. Тем паче что во времена крестовых походов жены нередко занимали место своих мужей в оставляемых ими на время за́мках и землях, и в их подчинении оказывались не только крестьяне, но и небогатые рыцари-вассалы.

Начиная с XII века образ Прекрасной Дамы воспевают странствующие трубадуры, менестрели и миннезингеры[35]. В XIII веке появляются рыцарские или “куртуазные” романы. Сначала в стихотворной форме, причем их сочиняют уже не только мужчины, но и женщины — например, Мария Французская[36].

Для полноты “средневековой” картины Лизе необходим был Рыцарь. Потому что свою чашу унижения она выпила до дна. Последней каплей стал “эшафот” в Сальпетриер, на который она все-таки не взошла, сохранив в себе остатки гордости.

Отвлекаясь от этой романной темы, заметим, что, покидая клинику, Лиза Дьяконова потеряла шанс получить консультацию, а возможно, и курс лечения у крупного французского невролога Жюля Дежерина. Именно его имя — Dejerine — назвал ей один из студентов, которого она спросила, не принимает ли “палач” на дому. Но имя Дежерина ничего ей не сказало. Ее знакомство с неврологией и психопатией не шло дальше учебника профессора Кожевникова и слухов о чудесном “душе Шарко”. Между тем Дежерин, возможно, и был тем самым врачом, который был нужен Лизе.

Швейцарец по происхождению, Дежерин с 1895 года работал в клинике Сальпетриер, где возглавлял кафедру внутренней патологии. С 1910 по 1917 год он руководил кафедрой нервных болезней Парижского университета. Во время Первой мировой войны принимал активное участие в организации военных госпиталей, заработал себе тяжелую болезнь почек и скончался в 1917 году.

Но дело не в его заслугах и регалиях. Дежерин специализировался на проблемах с моторикой. Кроме того, он занимался дислексией, которую в то время называли “словесной слепотой”. У Дьяконовой определенно возникали трудности с чтением. Наступали такие периоды, когда девушка вовсе не могла читать, вероятно, не воспринимая текст и уж точно не запоминая его. Что-то неладное было и с написанием слов. В первом письме брату Володе из Парижа она роняет загадочную фразу, что если брат не сможет разобрать ее письма, то пусть попросит помощи у кого-нибудь из родных. И действительно, со временем почерк Дьяконовой становится не только трудным для прочтения, но — местами — почти невозможным для него.

Если бы она преодолела гордость и предубеждение и рассказала врачу о своих проблемах, а не искала душевного сочувствия… Но она искала именно его! И, как ей показалось, нашла.

Разумеется, имя Рыцаря было Ланселот.

Игра слов

Свершилось! Она его нашла! Нашла того, кого подсознательно искала всю свою жизнь. Она могла сколько угодно убеждать себя в дневнике, что никого она не ищет, что давно смирилась с судьбой и нуждается только в друге, а какого он будет рода — мужчиной или женщиной — это не важно. Но, внимательно читая ее дневник, замечаешь, во-первых, как Лиза внимательно следила за тем, во что одеваются девушки и женщины ее круга, всегда отдавая предпочтение “изяществу и простоте”; а во-вторых, до какой степени близко к сердцу восприняла она те любовные истории, в которых невольно принимала участие: сестры Вали с Катрановским и кузины Маши с Балтрушайтисом. Все-таки ее терзала обида… За что им так, а ей… не так? Почему она умна, но несчастна, а эти парочки просто счастливы?

Его звали Lencelet. Более полно — E. Lencelet. Так он подписывал свои письма к ней. Эти письма, как считает ее брат, Лиза “тщательно уничтожила, заранее переписав их — и, быть может, изменив их даты”. Александр Дьяконов не допускает мысли, что сестра могла изменить не только даты, но и содержание этих писем. Если они вообще были… Он пишет, что “нет ни одного письма из-за границы, где бы Е. А. писала о себе и о нем, о своем романе”, кроме разорванного письма к Вале, которое осталось неотправленным среди ее бумаг. На самом деле писем было два. Второе письмо — Маше Балтрушайтис — она, похоже, тоже не отправила. Именно в нем она пишет о своей любви весьма подробно.

То, что она писала эти письма именно Вале и Маше, тоже о чем-то говорит…

К этим письмам мы еще вернемся. А пока заметим, что ни в одном из них она ни разу не называет его имя. Но это, допустим, понятно: какое значение могло иметь его имя для Вали или Маши? Странно то, что Лиза ни разу не называет его имени в дневнике. Кто он был по имени, этот E. Lencelet? Эдмон, Эжен, Эмиль или Этьен? Трудно предположить, чтобы влюбленная в мужчину девушка не придавала никакого значения его имени, которое она, конечно, знала, не могла не знать. Чтобы она ни разу не произнесла его в голове, не вслушалась в его звучание. Тем более что это было французское имя, а не какой-нибудь Ваня или Сережа.

Но обратимся к его фамилии. Lencelet — это почти Lancelot. Скромно поменялись только две буковки. Ланселот или Ланцелот — Озерный Рыцарь (Lancelot du Lac), один из главных героев легендарного эпоса о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Но для нас не столь важны история любви Ланселота к королеве Гвиневре и тщетные поиски им Святого Грааля, который найдет его сын. Гораздо важнее для нас, что Ланселот — нарицательное имя рыцаря вообще (например, в знаменитой пьесе Евгения Шварца “Дракон”). Мы говорим Ланселот, подразумеваем Рыцарь. И так было уже во времена Дьяконовой.

Любопытно происхождение этого французского имени или фамилии. Корень тут явно “lance”, то есть, “копье”. Это вполне отвечает смыслу “рыцарского” имени. Но уже в стародавние времена “lance” означало и хирургический инструмент. “Lance” (копье), “lancette” (копьецо) — так называли хирурги колюще-режущий инструмент для вскрытия нарывов[37].

Этим инструментом, который впоследствии был заменен более сложным скальпелем, например, вскрывали гнойные раны на ногах Дьяконовой.

Итак, что же представлял из себя E. Lencelet, этот Ланцелет, рыцарь-ланцет, который появился на пути Лизы после встречи с доктором-палачом?

Скромный интерн

Лиза всегда ценила в мужчинах скромность и деликатность. Наоборот, любое проявление мужской брутальности, превосходства над женщиной было ей неприятно и отталкивало ее. Но самое главное — своим идеалом она считала мужчину, который не свои преимущества будет перед ней демонстрировать, а сможет ее оценить.

Желание, прямо скажем, не оригинальное. Об этом мечтают все люди без исключения. Но у Лизы Дьяконовой со временем это стало уже не мечтой, а навязчивой идеей, чем-то вроде жизненного принципа. Это была своего рода игра в душевные прятки. Посмотрите на меня! И девушка сама уже понимала, что это неправильно, что она “слишком горда, слишком привыкла скрывать от людей свое состояние”. Но ей нужно было дойти до крайней точки отчаяния, до которой довела ее жестокая и “упорная”, как она пишет, болезнь, чтобы она начала рассказывать незнакомым людям о своем несчастье.

По дороге из Сальпетриер ей встретилась Кореневская, “единственная студентка-юристка второго курса на всем факультете”. Она заманила ее посмотреть, как принимает присягу в Palais de Justice (Дворец правосудия) первая женщина-адвокат во Франции Жанна Шовен. Это была парижская сенсация, и Лиза, конечно, не могла ее пропустить. (Впрочем, Шовен в тот день на присягу не пришла, и Лиза так никогда и не увидела ту, на которую хотела равняться.) В толпе собравшихся поглазеть Дьяконова встретила еще одну знакомую, студентку историко-филологического факультета, красивую светловолосую румынку Бильбеско. Рядом с ней стояла ее сестра-брюнетка, студентка медицинского факультета. Вдруг Лиза без всякого повода с их стороны рассказала им о своей болезни и неудачном посещении Сальпетриер. И надо же! Стоило девушке открыться, как тут же пришла помощь! Сестры Бильбеско порекомендовали ей своего знакомого — медика-студента, проходившего интернатуру в Сальпетриер, но уже считавшегося хорошим доктором. Через день Лиза отправилась к нему с рекомендательным письмом.

Впрочем, студент-интерн заставил себя ждать и не явился в обычное время. “Да что же эти люди воображают, что мы созданы для врачей, и если нам надо их видеть — так хоть умри, дожидаясь?” В тот день она ушла не солоно хлебавши. Но “упорная” болезнь не отпускала, стало еще хуже. На следующий день она снова была в Сальпетриер. Наконец эта встреча состоялась…

Интересно, что в первой записи Дьяконова не описывает внешность будущего возлюбленного. Между тем другие ее мужские портреты, от Иоанна Кронштадтского до Неплюева, говорят о большой наблюдательности и отличаются художественной точностью. Но здесь все происходило точно во сне. Во дворе клиники ей показали на двух мужчин: “один в белом, а другой — в черном пальто и шляпе”. В белом был Ленселе.

— Мсье, у меня письмо для вас.

— Благодарю вас, мадемуазель.

Она оценила его вежливость. “Ведь он должен был мне оказать услугу, и уж никак не ему было благодарить меня”. Он пригласил ее в учебный зал клиники Шарко, где только что закончилась лекция.

Большая комната, вся увешенная по стенам изображениями больных женщин в разных позах, с обнаженными руками и плечами, с распущенными волосами, казалось, производила впечатление чего-то таинственного и страшного…

Комнату она рассмотрела внимательно, а своего лечащего врача — почему-то нет.

Я дрожала, не смея поднять глаза.

Она не побоялась внимательно рассмотреть отца Иоанна Кронштадтского в вагоне поезда… Она интересно описала Капустина и Неплюева. А тут не посмела? Впрочем, что мы можем знать о ее состоянии в этот момент…

Откуда вы? Давно приехали в Париж? Чем занимаетесь? Давно вы больны?

На эти вопросы Лиза отвечала легко, но, когда разговор перешел “на чисто медицинскую почву”, она ничего не понимала и на все отвечала отрицательно. Тем более что была уверена: у нее “нет никаких болезней”.

“Сколько часов в день вы занимаетесь?”

Лиза призналась, что не занимается вовсе, потому что совершенно не может заниматься умственным трудом.

И наконец, Дьяконова сказала главное, что ее терзало. Это был страх, что ее болезнь — начало сумасшествия.

“Ну, за это вам вовсе нечего опасаться”, — отвечал ей Ленселе “тоном, не допускавшим никакого возражения”.

И он начал говорить ей самые обычные вещи. О том, что жизнь в Париже сложна, что сюда нужно приезжать уже вполне сложившимся человеком и что Лизе лучше вернуться.

“В том состоянии, в каком вы находитесь теперь, вам лучше всего вернуться домой, в свою семью”.

Он попал в самое больное место!

Все, что до этой минуты еще поддерживало меня, вся гордость, вся сдержанность — рухнули, как карточный домик, от этих слов — таких простых, таких естественных, но и ужасных.

С Дьяконовой началась истерика. Она рассказала ему все. Вероятно, и о матери, и о сестрах, и о братьях… Возможно, и об отце… Она сама не помнила, что она говорила, но, выговорившись, почувствовала себя “совершенно разбитой”.

“Простите меня, мсье!”

Мне даже не было стыдно, что вдруг я позволила себе выказать такую слабость, плакала, как ребенок, перед чужим человеком… Мне было как-то все равно…

Трудно сказать, насколько интерн Ленселе был хорошим психиатром. По дневнику Дьяконовой нам известно лишь, что он успел поучиться у Шарко и чувствовал себя свободно и уверенно в стенах его отделения в Сальпетриер. Но в списке знаменитых врачей-психиатров больницы за всю историю ее существования такого имени не значится. И настоящее ли это было имя?

Очевидно, что этот молодой врач был хорошо воспитанным и в общем добрым человеком. Во время истерики Лизы он утешал ее: “Ну, не надо так терзаться, не надо так терзаться…” Он проявил к ней теплое человеческое сочувствие.

Он был неплохим психологом. “Вы больны не физически, а нравственно (vous êtes malade moralement)… Вам не надо жить одной… непременно надо иметь около себя кого-то, кто бы заботился о вас… Вам необходимо иметь знакомых… Хотя, конечно, в Париже немудрено оказаться одиноким”.

Это тоже были слова, которые почему-то попали в цель. Самые простые. Странно, что в России ей этих слов не говорили. Он прописал ей пилюли, ванны и электричество. Но при этом настаивал: “Не ждите прямой пользы от лекарств. Они одни вам не помогут”. И снова Лиза шла домой, “как в тумане”. Но это был другой “туман”. Она поняла, что он сказал ей правду. “Нельзя вылечиться при таких условиях. Так вот отчего не помогали мне ни морские купания, ни лекарства! Он прав, он прав, он прав!”

Значит, сражение с окружающей действительностью она проиграла? Перемены Ярославля на Петербург, Петербурга — на Париж, Бестужевских курсов — на Сорбонну только усугубляли ее “нравственную” болезнь, которая называется одиночество. Лизе Дьяконовой просто не приходило в голову, что в этом одиночестве никто не виноват и что это ее собственная болезнь.

Мне невозможно, немыслимо изменить условия своей жизни, нельзя создать семью. Раз ее нет — мне не с кем жить. А если я совершенно одинока — кто же позаботится обо мне? Как я ни боролась со средой, как ни поднялась высоко над всем, что меня окружало, — все же и я человек и моя душа уязвлена.

Приговор был простой и ясный.

Меня нельзя вылечить, значит, приходится жить под гнетом этого ужасного состояния… И хотелось бы мне сказать громко: Люди! вот среди вас гибнет человек, которому нужно так мало, так мало… искра любви, ласки, участия. Дайте мне ее, и я оживу!

Но кто даст? Она сбежала от всех, как Колобок. Кто? Он! Ее Рыцарь! Ее Ланселот!

Смерть бабушки

Все-таки в родственных связях есть что-то мистическое, не подвластное разуму! В конце февраля 1901 года Лизе представился повод вернуться на родину, как ей и советовал Ленселе. Поводом стала смерть бабушки по линии отца, скончавшейся в Нерехте. Но сама по себе она не заставила бы Лизу немедленно поехать в Россию. На похороны Дьяконова не успевала, а тратить немалые деньги на то, чтобы посмотреть на свежую могилу, было неразумно. Однако бабушка так распорядилась в завещании, что душеприказчицей назначалась Лиза, ее старшая внучка. Разделить наследство между остальными наследниками можно было по письменной доверенности, но ее оформление стоило 250 рублей — больше, чем поездка из Парижа в Ярославль и обратно. (И это доказывало, что мужчины-юристы в России недурно устроились.)

Нужно было ехать. Но сначала она пошла советоваться к Ленселе. Это был тонкий момент. С одной стороны, какое дело парижскому психиатру до денежных расчетов русской семьи? Отправляясь к Ленселе за советом, Лиза фактически навязывала ему роль если не своего духовника, то близкого друга. С другой стороны — почему бы ей не проконсультироваться со своим психиатром перед дальней поездкой? То есть Лиза уже считала его своим психиатром.

Тем более что она побывала у него на приеме во второй раз, и они очень о многом поговорили. Она рассказала ему, зачем учится на юриста, — “чтобы открыть женщине новую дорогу, чтобы потом добиться ее юридического уравнения с мужчиной”. И он одобрил ее планы. Она рассказала ему о своей ошибке с сестрой.

Она даже сообщила ему о своем решении добровольно уйти из жизни, если окончательно поймет, что жизнь бессмысленна. Этого Ленселе не одобрил. Он покритиковал славянскую расу за “излишнюю чувствительность и склонность к мистицизму”. Но самое главное, провожая ее до ворот больницы, он сказал: “Если что понадобится — обращайтесь ко мне… я всегда к вашим услугам”.

Зря он ей это сказал!

Все-таки Лиза долго колебалась: ехать ли ей в Россию, и не лучше ли все сделать по доверенности? Она отправилась к Ленселе в смятенных чувствах. Но при этом внимательно наблюдала за собой со стороны. Она не забыла отметить в дневнике, что была одета в траурное платье и что лицо ее со следами недавних слез закрывала длинная креповая вуаль. В этот раз Ленселе пригласил ее в какой-то странный кабинет со светлыми обоями, желтой мебелью и armoire de glace (зеркальным шкафом), “принадлежностью дамской спальни, а уж никак не комнаты мужчины”. Это она тоже заметила и подробно описала: и то, как он подвигал ей кресло ближе к камину, и то, как подкладывал туда дрова.

Не хотелось ни двигаться, ни говорить… Эта светлая уютная комната, кругом тишина… Дрова весело трещали в камине, и приятная теплота разливалась по всему телу… Я точно отдыхала после какого-то длинного, трудного пути.

Она почувствовала себя такой слабой, такой беззащитной перед этим молодым французом с его точными, безукоризненными движениями, такими же точными, как и его слова. И она призналась ему, что из гордости всегда скрывала от всех свои страдания, притворялась веселой и оживленной… а на самом деле эта “комедия” только отнимала ее “последние силы”.

Он помолчал несколько времени, как бы соображая что-то. “Ну что же, отправляйтесь в Россию и делайте, что велит вам долг”, — сказал он вдруг повелительным, не допускавшим возражения тоном.

Он сказал! “Мне было даже приятно, что он так говорит. Я, никому еще не подчинявшаяся, — чувствовала, что послушаюсь его”.

Но на этом он не остановился.

— Я дам вам еще один совет: выходите замуж. Вы слишком одиноки. Мужчина не может жить один, а женщина тем более…

— Выйти замуж?! — вскричала я…

— Почему бы и нет? Мужчина — вовсе не враг. Совместная жизнь с положительным человеком облегчит вас: общие интересы и взаимная поддержка много значат в нашей жизни.

— Я не хочу замуж, — упрямо возразила я.

— Напрасно. Так лучше для вас…

Дальше Дьяконова пишет в дневнике: “Как это ни странно может казаться, но я об этом ни разу не думала. Выйти замуж! Это значит полюбить. И одно новое соображение впервые пришло мне в голову: а ведь в самом деле — я еще никогда никого не любила, и меня еще никто никогда не любил… Некогда было…”

Но стоп! В начале этой главы мы уже сказали, что читать парижский дневник Дьяконовой нужно с большой осторожностью, иначе мы рискуем попасть впросак и сделаться доверчивыми свидетелями любовного романа, которого, возможно, не было в действительности. Не забудем, что Дьяконова сама была неплохим психологом и в предыдущих тетрадях своего дневника всегда умела замечать разницу между словами и поступками людей и тем, чем эти слова и поступки мотивированы. Неужели писательница, которая смогла уловить связь между женским революционным движением и обручальными кольцами на пальцах “бестужевок”, не видела со стороны всю тривиальность случившейся с ней во Франции “истории”?

Влюбилась в своего психиатра — эка невидаль! В первого мужчину, который в силу профессиональных обязанностей выслушал ее женские откровенности и проявил вежливый интерес. И кстати, не нашел в них ничего особенного. Ничего такого, что выделяло бы его пациентку на фоне других женщин. Ленселе посоветовал Лизе на валять дурочку, а скорее выйти замуж — совет, который раньше приводил ее в бешенство, от кого бы она его ни слышала!

Влюбиться в психиатра. Достойный финал борьбы за свое женское достоинство! Борьбы, которую она начала еще в старших классах гимназии, на которую потратила столько сил, душевной энергии! Проявила такую волю к сопротивлению, которая не снилась ни одному Наполеону, ни одному Ленину, потому что на все поступки Наполеонов и Лениных с восхищением смотрели их Жозефины и Крупские, а Лизу то и дело тыкали носом в пол и говорили ей: знай свое место, знай свое место! И что в итоге? Это достойное место она нашла на кушетке (простите, в кресле) психоаналитика?

Что-то здесь не так! Внешности своего возлюбленного не разглядела и не описала ни одним словом, а себя в траурном платье и креповой вуали, в кресле перед камином с весело потрескивающими дровами рассмотрела внимательно, как и интерьер необычной комнаты, словно созданной для таинственной встречи.

С какого момента она начинает сочинять свой роман? И что в нем реальность, а что вымысел?

Стремясь достичь наибольшей художественной выразительности, — утверждает брат Дьяконовой, — Е. А. пишет этот “Дневник” от начала до конца в двух рукописях, неоднократно изменяет и дополняет повествование, переделывает заново многочисленные его эпизоды и пишет к ним варианты… И не случайно на полях обширной рукописи Е. А. “обмолвилась”, оставив в одном месте пометку: “повесть”. Не случайно также и то, что обычное для Е. А. название “Дневник” на этот раз заменяется новым — “Дневник русской женщины”, а фамилия Дьяконовой в некоторых местах рассказа заменяется Поповой.

Кто сидел в кресле перед камином: Дьяконова или “Попова”? С кем говорил Ленселе? Кого убеждал выйти замуж? Какая женщина ушла от него с внезапным “открытием”: ах! да ведь она еще никогда никого не любила, и ее никто не любил!

Ей некогда было думать об этом!

Дьяконова думала об этом всегда. И не только думала, но и писала со всей откровенностью, со всей честностью, на которую только способна женщина, взявшая на себя смелость рассуждать на эти темы. В этом-то и ценность ее дневника.

А что такое ее “роман”?

Но не будем спешить с выводами. Смерть бабушки, несомненно, была реальной, как и поездка Лизы на родину. Но вот описание поездки… Брат пишет, что “в этом большом отрывке некоторые сцены не соответствуют действительности, а характеристики действующих лиц даны иногда крайне преувеличенными. Все это, очевидно, сделано автором с заранее обдуманным намерением”.

Но насколько можно доверять самому А. А. Дьяконову, который и был одним из этих “действующих лиц”?

Еще до отъезда Дьяконовой в Париж между братом и сестрой случилась какая-то ссора. Что-то она случайно (или неслучайно?) нашла в его бумагах, в которых ей не следовало копаться. Шура был натурой артистической и вспыльчивой — недаром впоследствии, став актером, он возьмет себе сценический псевдоним Ставрогин. Напомним, что Николай Ставрогин — один из самых жутких, “инфернальных” героев романа Достоевского “Бесы”.

Читая письма Лизы брату Шуре, видишь, что, во-первых, она любила его, пожалуй, больше всех из семьи после Вали; а во-вторых, чувствовала свою ответственность за его воспитание и, быть может, слишком давила на него своим авторитетом. Особенно когда он некоторое время учился в петербургской гимназии и жил в интернате, на выходные приезжая к сестре. Лиза постоянно пыталась направить его на путь истинный, а он, видимо, упрямился.

Шура так же выскользнул из-под ее влияния, как в свое время Валя. И это ее огорчало.

Вообще же в письмах домой, не исключая и самые последние, Лиза предстает исключительно здравой и рассудительной старшей сестрой, которая чего-то добилась в этой жизни, в отличие от остальных своих родственников.

В рассказе Дьяконовой о ее первом и последнем приезде на родину в качестве “парижанки” запоминаются три сюжета. Первый связан с ее категорическим отказом даже на время поселиться в родном доме. Ярославской бабушке с трудом удалось уговорить Лизу хотя бы навестить больную мать.

Я вошла в спальню — это была когда-то моя комнатка, вся оклеенная светлыми обоями, с белыми кружевными занавесками и цветами на окнах, веселая и ясная, как майское утро. У меня мороз пробежал по коже, когда я переступила порог комнаты, где столько пролито слез в годы ранней молодости, где в ответ: “я хочу поступить на курсы” — слышала: “будь публичной девкой!”, и от звонкой пощечины искры сыпались из глаз.

Было ли так на самом деле или не было, била ли ее мать по щекам или нет, кричала ли она дочери “ступай в проститутки!” или Лизе это приснилось в страшном сне, — не суть важно. Важно, что героиня романа посетила родной дом, где ее унижали. Мать больна и фактически при смерти. “За эти пять месяцев болезнь сделала свое дело: организм истощился еще больше, кожа на лице слегка сморщилась и пожелтела, уши стали прозрачные. И вся ее фигура — худая, вся закутанная в теплые шали — представляла собой что-то жалкое, обреченное на медленное умирание…”

Сердце героини “болезненно сжалось и замерло”. “Мне стало жаль эту женщину”. Но у нее нет сил простить ее! А мать на краю гроба не может смириться с тем, что дочь стала не проституткой, а студенткой юридического отделения Сорбонны.

— Здравствуйте, ю-рист-ка! — с насмешкой протянула она, по привычке протягивая руку для поцелуя.

— Здравствуйте, — тихо ответила я…

После этого, пишет Дьяконова, “воцарилось молчание”. Из дневника создается впечатление, что мать с дочерью не проговорили и одной минуты. Это была их последняя встреча. Когда 5 сентября 1902 года Лизу похоронят в Нерехте на кладбище, где лежали ее отец и бабушка, Александры Егоровны не будет на похоронах. Она действительно была очень больна. Что же она почувствовала при известии о гибели дочери? Братья Александр и Владимир Дьяконовы пишут в своем очерке, что “трагическая смерть любимой (так! — П. Б.) дочери Елизаветы в 1902 году очень сильно повлияла на нее и ускорила ее кончину”. Мать пережила старшую дочь на два года.

Второй сюжет — это посещение брата Шуры в Извольске в ста верстах от Ярославля, где он продолжал учебу в гимназии после того, как был, очевидно, выгнан из петербургской.

И здесь мы имеем дело с загадочным фактом. В будущем, публикуя дневник сестры, Александр Дьяконов-Ставрогин серьезно сократит его ярославскую тетрадь, почти не тронет петербургскую и оставит в неприкосновенности парижскую. При этом сам будет утверждать, что в рассказе о визите сестры на родину очень многое не соответствует действительности. Этот факт тем более интересен, что самым отрицательным “персонажем” этой части парижского дневника является не кто иной, как он — Шура Дьяконов…

Дьяконов-Ставрогин был не только артистом и историком театра[38], но и беллетристом, автором нескольких опубликованных и большого количества неопубликованных романов и пьес. Он дружил с Юргисом Балтрушайтисом и состоял с ним в переписке до самой смерти поэта, он был знаком с Мейерхольдом, Арцыбашевым, Волынским и другими видными фигурами Серебряного века. Его судьба в советское время (он умер в 1963 году), по-видимому, складывалась непросто. В собранном им Архиве Елизаветы Дьяконовой хранится несколько его заявок разных лет в различные советские издательства с предложением о переиздании дневника сестры. Но эти попытки ни к чему не привели. Для советского времени дневник Лизы Дьяконовой не представлял большого интереса.

При первой публикации парижского дневника у брата была прекрасная возможность исключить из него сцену его свидания с сестрой в Извольске, где он предстает в самом невыгодном свете. К его чести, он этого не сделал. Объяснить это можно тем, что как писатель он понимал целостность романного замысла “Дневника русской женщины”. И не смел его нарушить.

Итак, по приезде на родину героиня побывала на могиле бабушки. Отныне на ее духовной родине, в ее “милой Нерехте”, у нее не было никого из живых. Две дорогие могилы — отца и бабушки. Снова вернуться сюда она могла лишь мертвой.

Последнее свидание с матерью поставило точки над i в ее ярославской истории. Простить мать — как мать! — она не может и жалеет ее только как чужую умирающую женщину.

Но остались две сестры и два брата.

Валя с мужем далеко, и у них свои заботы. Надя под каблуком у матери, и ей, по мнению Лизы, уже не выбраться из-под ее деспотического влияния. (Согласно “Родословной дома Дьяконовых”, составленной братьями, Надежда действительно поздно вышла замуж за человека на семь лет старше и не имела детей.) Старший брат Володя — любимец матери, ее главный наследник. Тоже — “отрезанный ломоть”. Последняя ниточка, которая связывает героиню с семьей, — ее дорогой братик Шура. Это все, что осталось общего с Дьяконовыми. Но он-то и оказывается последним негодяем!

Можно предположить, что Александру Дьяконову стоило немалых душевных усилий без сокращения опубликовать “роман” сестры, где он выведен в образе юного циника.

Причиной поездки Лизы в Извольск были письма Шуры матери, в которых он сообщал, что собирается бросить и эту гимназию, потому что не поладил со своим воспитателем Никаноровым. До этого он успел отрицательно зарекомендовать себя в ярославской и петербургской гимназиях. Однако Никаноров отказался сообщить причину странного поведения воспитанника, намекнув, что тот был болен, но болезни он не назовет, потому что Лиза “все-таки девушка”.

Можно было ничего не объяснять.

Ее встреча с братом была ужасной!

— Шура, милый, здравствуй…

— Без нежностей, пожалуйста. Из дому? Маменька послала разбирать мои дела с Никаноровым?

Голубые глаза сверкнули из-под тонких черных бровей.

— Так вот мой ответ — убирайся отсюда с чем и пришла!

— Шура, милый, но если тебе так тяжело живется — отчего ты не напишешь мне? Ведь ты знаешь, я всегда готова помочь тебе, чем могу.

— Я тебе прошлым летом сказал, что не хочу с тобой иметь дела — раз навсегда. Ты мне не сестра.

И дальше — в том же роде. Он сказал ей, что собирается стать оперным певцом, потому что у него прекрасный баритон. Еще Шура сказал, что заграничная жизнь сестры его совершенно не интересует — “дела до тебя никакого у меня нет”.

Наконец, Лиза взорвалась!

Она напомнила ему, что они “дети одного отца”, но сестры получили седьмую часть наследства, а братья — все остальное. Она рассказала, чего ей стоило учиться на курсах на эти гроши и каких лишений ей стоит заграничная жизнь.

— Ф-фью! Вот она о чем заговорила! Ну уж, это дудки! Мне деньги, брат, самому нужны. А тебе не хватает — так заработай, ха-ха-ха! — и он нагло, дерзко рассмеялся.

Что кричала героине мать? “Будь публичной девкой”?

Ох, как я устала… Точно не двести верст по железной дороге проехала, а прошла тысячу пешком. И как скверно на душе, когда подумаешь — какая масса усилий и денег тратится на образование всяких умственных убожеств и ничтожеств только потому, что родились от состоятельных родителей.

Семейный “сюжет” нашей героини был исчерпан. Больше в семье ей делать было нечего…

И наконец, третья “история”, связанная с последним пребыванием Лизы на родине, — это попытка родственников выдать ее замуж. Напомним, что это был совет Ленселе. “Выходите замуж”. Приехав в Россию по делам бабушкиного наследства (оно, кстати, оказалось мизерным, потому что две трети всех денег набожная старушка завещала монастырям, а Лиза должна была послужить передаточным звеном), Дьяконова, конечно, не могла не посетить ближайших родственников по линии матери — тетушку Евпраксию Георгиевну Оловянишникову и ее дочь Машу, ставшую женой Балтрушайтиса.

История сватовства к Лизе богатого русского фабриканта и мецената, любителя поэзии и “декадентского батьки”, как его называли в кругу поэтов-символистов, Сергея Александровича Полякова представляется не то чтобы сомнительной, но слишком уж легко укладывающейся в общий романный сюжет пребывания Дьяконовой дома.

Ведь что ей требовалось доказать — прежде всего самой себе? Что на родине ей больше нет места. С родиной ее больше ничего не связывает, кроме далеко идущих планов стать первой женщиной-юристкой в России, чтобы бороться за права русских женщин. Но это — дальняя перспектива. И ради этого нужно вернуться в Париж и продолжить обучение в Сорбонне. Но учиться Лизе все труднее, а доктор Ленселе сказал: “Выходите замуж”.

Ну что ж, вот и он, русский жених собственной персоной! По словам тети, “товарищ по университету Таниного мужа, Соколов, прекрасно кончил курс, занимается у отца на фабрике… богачи страшные…” Он слышал о Лизе и мечтает с ней познакомиться. “Вот завтра ты поедешь к Тане, он у нее бывает каждый день”.

Таня — это Маша. Соколов — это, без сомнения, Поляков. Других друзей в университете у Балтрушайтиса не было, как не было и других “страшных богачей” в компании декадентов.

Сергей Александрович Поляков был фигурой необычной! Если Лиза действительно имела шанс выйти за него замуж, ее дальнейшая судьба могла бы сложиться чрезвычайно интересно. И уж точно не сложилась бы так тяжело и грустно, как сложилась.

Сын богатейшего фабриканта Александра Яковлевича Полякова, владельца Знаменской мануфактуры по производству шерстяных тканей, Сергей Поляков после смерти отца был одним из трех братьев-совладельцев огромного производства и роскошной усадьбы Знаменское-Губайлово в Подмосковье. Но его истинной страстью были поэзия и переводческая деятельность. В частности, он открыл для русских читателей романы Кнута Гамсуна “Пан” и “Виктория”. Вообще о его знании иностранных языков ходили легенды. Он читал и говорил на множестве европейских и восточных языков.

Наследство, доставшееся от отца, позволило стать главным меценатом русского декадентства. Он основал издательство “Скорпион” и журнал “Весы”, где печатались Валерий Брюсов, Андрей Белый, Александр Блок, Константин Бальмонт, Федор Сологуб, Максимилиан Волошин и другие символисты. Здесь выходили статьи Василия Розанова и молодого Корнея Чуковского. “Весы”, “Скорпион” были, по сути, главной цитаделью литературного модерна.

Фигура основателя, главного редактора журнала и издательства тепло, но и не без иронии представлена в мемуарах Андрея Белого, написанных “ритмизованной” прозой: “Раз я накрыл в «Скорпионе» С. А. Полякова, когда все разошлись (он тогда именно и заводился, копаясь в рисунках); порёвывая про себя, он шагал, скосив голову набок, средь полок, фарфоров и книг, зацепляясь за угол стола и покашиваясь на меня недовольно (спугнул); носик — в книгу. «Вы что это?» — «Гм-гм, — подставил он мне сутулую спину и желтую плешь, — изучаю, — весьма недоверчиво из-за спины смотрел носик, — корейский язык». — «Зачем?» — «Гм-гм: так себе — гм!» Языки европейские им были уже изучены; ближневосточные — тоже; и очень ясно, что дело — за дальневосточными; с легкостью одолевал языки, как язык под зеленым горошком; большой полиглот, математик, в амбаре сидел по утрам он по воле «папаши»; а — первый примкнул к декадентам…”

Ситуация складывалась зеркальная. Бедный Юргис женился на богатой Маше, которая оценила его стихи и высокие духовные поиски. Богатый Поляков должен был оценить нашу бедную Лизу, стать ее мужем и, будем говорить откровенно, “спонсором” на всю жизнь. Уж конечно, он не препятствовал бы учебе Дьяконовой в Сорбонне, как когда-то жених Вали помешал ей учиться на Бестужевских курсах. Это было бы идеальным решением судьбы! Роман с чистым хеппи-эндом! Да, но не во вкусе Лизы.

Боже, как это было бы по́шло с ее стороны! Столько лет упорной, смертельной борьбы за свое женское самостояние, и что в результате? Стала женой богатого товарища мужа своей кузины? Да, хорошего, да, благородного, да, наверное, способного ее понять и полюбить. Но это финал не русского, а какого-то английского романа. Например, под названием “Джейн Эйр”.

Русская женщина не ищет в этой жизни легких и правильных путей. Протестантская модель судьбы “за свои высокие моральные качества получи достойную материальную выгоду” не в ее духе. Финалом судьбы героини Дьяконовой должна была стать гибель под беспощадными ударами рока — фатума.

Иначе в России нельзя!

Тетушка рассуждала как купчиха: “Ну, так вот. Партия представляется превосходная. Не только для тебя — для своей дочери я не желала бы лучше”.

И тетя горестно вздохнула. Бедная, она второй год страдает в своей уязвленной материнской гордости: ее единственная дочь, которую предназначили неведомо какому миллионеру и шили приданое во всех монастырях Поволжья, — влюбилась в бедняка, репетитора-студента и обвенчалась самым романтическим образом. Второй год прошел; он очень мало зарабатывает литературным трудом, и кузина должна сама себя содержать… Этого ли ожидала тетя, мечтая о дворце для своей Тани…

Лиза думала по-другому.

Соколов (Поляков) ей понравился.

Спокойные, слегка расплывчатые русские черты лица, внешность если не красивая, но и не безобразная. Он свободно, непринужденно заговорил со мной о загранице, о литературе, об искусстве, оказался чрезвычайно начитанным и интересным собеседником. Время пролетело незаметно до полуночи. Я стала собираться домой.

Соколов пошел ее провожать. По дороге она спросила о его сестре. Лиза что-то слышала об этой “некрасивой и очень одинокой девушке”. “Кстати, он как раз рассказывал, что ездил с ней прошлым летом в Норвегию, и жаловался, что с ней «невозможно путешествовать, — всё устает, ходить не может»”.

— Отчего же вы не сообразовались с здоровьем вашей сестры? — спросила я.

— А мне-то что до нее за дело? — откровенно признался он. — Я ведь не для нее ехал, для собственного удовольствия.

И этот оказался подлецом! Вроде брата Шуры.

Он рассуждал так в тридцать лет. Я пришла в ужас и инстинктивно сравнила его с тем, кого видела там, в Париже… какая разница! как в том развито тонкое, глубокое понимание души! И мне он стал не так интересен… Дойдя до ворот, мы простились…

Нет уж, в Париж, в Париж!

Прощай, немытая Россия…

P. s

Что это было? Насколько вообще можно доверять дневнику Дьяконовой в этой истории? В самом ли деле вопрос о ее замужестве с богатым Поляковым был настолько решенным делом, что не хватало одного — ее согласия?

Уже после разочарования, которое постигло Дьяконову во время разговора с Поляковым о его “одинокой” сестре, кузина Маша будто бы продолжала уговаривать Лизу не дурить и не упустить счастливый билет: “Представляется случай сделать прекрасную партию. Ты ему понравилась. От тебя зависит продолжать… Чего еще тебе нужно: молод, образован, и, — кузина добавила деловым тоном, — и очень богат. В наше время это одно из существенных достоинств, которым пренебрегать нельзя”. Но девушка отвергла это предложение. Поляков стал ей неприятен…

У Сергея Полякова было три сестры. Самая старшая, Агриппина, к моменту загадочного “сватовства” брата была замужем за управляющим фабрики Поляковых В. Е. Шмаровиным и не могла считаться “некрасивой и очень одинокой девушкой”. Вторая сестра, Мария, была старше Сергея на 10 лет и тоже была замужем — за врачом и заведующим фабричной больницей в имении Поляковых С. И. Покровским. Так что речь могла идти только о самой младшей из сестер Поляковых, Анне, которая была старше Сергея всего на год. В 1903 году она вышла замуж за племянника географа и путешественника П. П. Семенова-Тян-Шанского М. Н. Семенова — переводчика, издателя журнала “Новое слово” и соиздателя журнала “Весы”, который был дружен с С. А. Поляковым.

Трудно сказать, насколько эта семья была счастливой. После свадьбы молодые отправились в заграничное путешествие по Европе и Северной Африке. Потом до начала Первой мировой жили в Италии, и очень небедно. В браке родилось четверо дочерей. Но Семенов был натурой авантюрной и экстравагантной. В начале войны он отправил жену с детьми в Россию, а сам остался в Италии, куда на его виллу в провинции Салерно приезжали известные деятели русской эмиграции. Он был знаком с Буниным, Дягилевым, Нижинским, Стравинским. Общался с Пикассо и Модильяни.

Так или иначе, но у “некрасивой и очень одинокой” Анны была своя семейная история, были дети, была жизнь.

Кстати, за год до женитьбы на Анне Поляковой Семенов встретился с Лизой Дьяконовой в Тироле. Согласно дневнику поэта Максимилиана Волошина, дружившего с Юргисом Балтрушайтисом, летом 1902 года Семенов вместе с Юргисом встречали Лизу с ночным поездом, о чем Семенов рассказал Волошину: “Приехала поездом ночью, когда фуникулер перестал ходить… Она была какая-то странная. Сейчас же, как выскочила, начала говорить: “Ах, как хорошо. Я люблю горы. Это всё озера внизу. Ах, я так давно хотела видеть горы. Я завтра же утром отправлюсь на вершины”. Ее предупредили, что завтра все уезжают и остались только для нее. Она все-таки пошла и сказала, что вернется к вечеру. Я уехал в Мюнхен и ждал их там. День нет. На третий — телеграмма от Юргиса: “Встреть моих… прими их как можно радушнее”. Я ничего не понимаю. Приезжают. Узнаю, что Дьяконова исчезла. Еду туда. Юргис с отъездом Марии Ивановны запил. Он производит поиски. Нанимает проводников. Напаивает их. Сам пьет…”

Повторяем, Семенов, судя по его богатой биографии, сам был натурой весьма эксцентрической. На своей итальянской вилле в присутствии именитых гостей он нагишом уходил во время шторма к морю и разгуливал там, утверждая, что нуждается в полном контакте с природой. Вечерами в ближнем трактире он обучал посетителей русским азартным играм. Его также подозревали в сотрудничестве со спецслужбами Муссолини.

Но даже такой человек был поражен явлением Дьяконовой в Тироле и историей, которую Лиза, может быть, не специально, там разыграла. Балтрушайтиса эта история смяла, выбила из колеи и ввергла в запой. Какой же тайфун эмоций несла с собой эта девушка и насколько она была непредсказуема в своем поведении, что поразила таких матерых декадентов?

Итак, она вернулась в Париж… К Ленселе… К тонко чувствующему и все понимающему французу. В которого она, конечно, была безумно влюблена. Именно безумно, ибо нельзя разумно влюбиться в своего психиатра…

В дневнике она пишет, что отказалась от “буржуазного существования”, которое сулили ей тетя и кузина Маша. Но первое, что она делает в Париже, — идет на Rue de la Paix (улицу Мира), где находятся самые дорогие магазины. У нее есть для этого оправдание. Евпраксия Георгиевна попросила кое-что купить ей из одежды по последней парижской моде. Вероятно, и от Маши были какие-то заказы. Наверное, для этих покупок Лизу ссудили какими-то деньгами, которых у нее самой не было. Но все это — оправдание для бедных. Именно после категорического отказа от “буржуазного существования” в ней почему-то просыпается женщина, которая приходит в экстаз от изысканного белья, роскошных туалетов и дорогой мебели и которая, оказывается, очень неплохо разбирается во всем этом.

Ворт, Ворт! платья от Ворта[39]! У меня от этого слова с детства осталось воспоминание чего-то недосягаемо-далекого, идеально-прекрасного — чуть не волшебного. Помню, как у нас в Ярославле указывали на красавицу, жену миллионера, говоря, что она носит “платья от Ворта”, — а я широко открывала глаза и спрашивала с недоумением: что это такое? Умер Ворт… и в Париже теперь славятся Пакэн[40], Дусэ[41], Феликс[42].

Она начала с Пакэн.

И сразу попала точно в волшебное царство. Вся квартира была белая: белая мебель, белые потолки, стены, лестницы. Легкая лепная работа придавала им что-то воздушное. Казалось, что я вошла в какой-то легкий белый храм… и в этом храме, среди сдержанного говора, совершалось благоговейное служение идолу моды.

По мягким коврам бесшумно и грациозно скользили взад и вперед высокие, стройные красавицы — модели — в разных туалетах. Сверкали шитые золотом и серебром газовые бальные платья, пестрели костюмы для прогулки, медленно и лениво волочились шлейфы, дезабилье из тончайшего батиста и кружев… валансьен[43]. Это были не платья, а поэмы в красках, в тканях, такие же создания искусств, как картины в Лувре…

Лиза стояла точно “загипнотизированная” и “с трудом соображала, зачем пришла”. К ней подошла продавщица и спросила, что ей нужно. “Накидку летнюю… для пожилой дамы”. Продавщица достала из шкафа “нечто вроде хитона из розового шелкового крэп-де-шина с греческими рукавами, по которому потоком бежали черные кружева и бархатки… Я сначала не поняла, что это такое и можно ли серьезно носить такую необыкновенную вещь, какой у нас даже на сцене не увидишь”. Наконец, сообразила, что ее тетушка вряд ли это наденет.

В конце концов она выбрала что-то черное, шелковое и более подходящее, как ей казалось, для московской купчихи. Но это стоило пятьсот пятьдесят франков — примерно двести рублей на русские деньги! Такая цена показалась ей немыслимой, и она сказала, что посмотрит у Ворта или Дусэ. “Продавщица с достоинством поклонилась”. У Дусэ одевалась семья американцев: мать, две дочери и старуха. Перед ними прохаживалась модель в простом бумажном платье. “«Сколько?» — своим гортанным английским акцентом спросила дама. — «Четыреста франков»”.

Лиза присмотрелась и увидела, что платье совсем не простое — “батист тончайшей работы, фасон — простой, но исполненный художественно”. Вдруг у нее мелькнула мысль, что “безнравственно тратить такие деньги на летнее платье”. Но она быстро нашла оправдание: “Но зато как оно красиво! какое изящество!”

На следующий день Лиза поехала к Ленселе.

Обычный француз

Ленселе принял ее в той же таинственной комнате с камином, в какой они встречались два месяца назад. Тогда был март, а теперь — май, и, ожидая своего врача на скамье возле больницы, Лиза пригрелась на солнышке, и ей “было как-то хорошо”. Комната тоже была залита солнечным светом и “казалась еще лучше”. Тем не менее Дьяконова “разрыдалась, как дитя”. Лиза почувствовала, что “вся энергия… вся гордость пришла к концу… что нет сил больше…”

“О, я так устала, так устала”.

Он что-то говорил, она не слушала, ей “было совершенно все равно, долго сдерживаемые слезы лились неудержимо”.

Представим себе, как смотрел на это ее психиатр.

Лиза вспомнила, что ни разу не платила ему за свои визиты, и спросила его об этом. “Рыдания совсем задушили меня, и я упала головой на стол. Его рука легла на мою”.

— Прошу вас, ни слова об этом! Что вы думаете, что у нас во Франции учащаяся молодежь, артисты, художники, литераторы не пользуются бесплатной медицинской помощью, как у вас в России?

— Но ведь я иностранка, мсье.

— Разве несчастье не для всех одно и то же?

В романных ситуациях жесты означают больше, нежели слова. И рука Ленселе на руке Лизы значила больше его благородных, но в общем-то обычных слов. Еще больше в таких ситуациях значат намеки. Лиза сказала Ленселе, что привезла ему в подарок из России портрет Льва Толстого, и он, разумеется, оценил ее подарок. “Это все, что вы мне должны, мадемуазель!”

Но портрет дорогого для Лизы писателя она не захватила с собой, его еще нужно было принести. Прекрасный повод для нового свидания! “Я понемногу успокоилась. Вуаль скрывала следы слез. Надо было уходить”. Провожая ее до дверей, он сказал: “Вам надо гулять! Париж сейчас так прекрасен. До свидания, мадемуазель… Заходите еще…”

Я вышла из госпиталя и, пока шла до трамвая, смотрела на деревья, покрытые свежей зеленью, на ясное голубое небо… На душе было как-то легче, спокойнее, точно солнечный луч заглянул в нее… Париж сейчас так прекрасен!

Но через неделю Лизу посетили сомнения. Зачем она снова пойдет к нему? То есть она-то догадывается — зачем. Но что он сам думает об этом? Ведь лечения никакого нет. Главное лекарство — он сам. И разве он этого еще не понял?

Она придумывает совершенно абсурдный повод: спросить у него, что за болезнь у брата Шуры, о которой постеснялся сообщить его воспитатель?

Портрет Толстого она отправляет по почте.

Вскоре на ее имя пришло заказное письмо.

Мадемуазель!

Принося мою самую искреннюю благодарность за то, что вы взяли на себя труд отправить мне по почте прекрасный портрет Толстого, не могу скрыть от вас прискорбного происшествия, приключившегося с вашей посылкой. Упаковка была повреждена, сам же портрет оказался во многих местах надорван. Так как исправить уже ничего было нельзя, я не счел нужным предъявлять бесполезные претензии к почте. Если бы я смел, то, скорее, пожурил бы Вас за то, что не принесли мне портрет собственноручно. А что касается портрета, то он мне дорог и в таком виде, так как, глядя на него, я вижу не урон, понесенный при пересылке, но исключительно благородство помыслов и величие идей писателя.

О-о! Дьяконова читала это письмо в пеньюаре, который едва успела накинуть, когда в ее дверь постучался почтальон…

Странный здесь обычай: почтальоны обязаны передавать заказные письма лично, без церемонии входят в комнату во всякое время дня… Чудное майское утро начиналось. Вся моя комната была проникнута светом. Я сидела на постели с этим письмом в руках, читала и перечитывала его с каким-то безотчетным удовольствием. Как хорошо он пишет! Впрочем, неудивительно: ведь все французы — прирожденные стилисты и ораторы… Почерк элегантный, тонкий, ясный, мелкий — точно бисер. Как красива у него буква “D”! Так еще никто из моих корреспондентов не писал: маленькая палочка посредине и линия кругом идет таким красивым изгибом.

Но позвольте… У Лизы не было до сих пор ни одного французского корреспондента.

С какими еще письмами и с чьим еще почерком она могла сравнить эту изящную D?

Только с тем, как писали ее в фамилии Diaconoff русские родственники на конвертах.

Скверно писали.

Не так — как он.

Но, может быть, это только наши догадки? Читая парижский дневник Дьяконовой, непрерывно ловишь себя на ощущении, что тебя водят за нос. Например, вот здесь. Что за густой ряд “куртуазных” деталей и тонких намеков на толстые обстоятельства! Это ведь совсем не в стиле Дьяконовой. Лиза никогда так прежде не писала. Это — не в ее вкусе и не в ее характере.

Она что, действительно помешалась?

Да было ли на самом деле письмо от Ленселе? С какой стати психиатр будет отправлять своей пациентке заказное письмо, которое почтальон обязан вручить ей лично в руки? Что такого было в этом письме, чтобы отправлять его таким образом?

И зачем она уничтожила его письма?

Почерк Ленселе изучила внимательно, а вот о внешности ее возлюбленного мы до сих пор не имеем ни малейшего представления. Был ли он брюнетом или блондином? Высоким или низкорослым? Худым или толстым, наконец? Ни единого слова!

Зато мы знаем, что она отправила ему портрет Толстого. Это важная деталь! Ведь Толстой — едва ли не последнее, что духовно связывает героиню с ее родиной. Это — ее идеал, ее кумир! Через месяц с небольшим она узнает, что Толстой смертельно болен[44], и это потрясет ее до глубины души. И так же в ее комнату постучатся утром, и madame сообщит ей, что в газете “Signal” напечатана телеграмма: “L’état de Tolstoï est desespéré”[45]. И она напишет в дневнике: “Что будет с нами?! Что будем мы, русские, без Толстого?!”

Образ ее идеала должен находиться у него! Но чьи-то грязные руки надорвали посылку и изувечили образ!

Но как тонко Ленселе это понял и оценил! Он увидел в этом не урон, а “благородство помыслов и величие идей писателя”. То есть он понимает, что истинное величие всегда страдает?

И он прозрачно намекнул Дьяконовой, что желает с ней встретиться. Вот эта встреча должна всё разрешить!

Дальше, как водится, произошло несколько незначительных событий, которые препятствовали этой судьбоносной встрече. За это время она успела познакомиться со студентом-немцем с фамилией Herrmannsen, что на русский язык можно перевести примерно как «Господинчеловеков». Этот 22-летний «Господинчеловеков» определенно влюбился в нее, а Лиза “внутренне смеялась от души”, видя, как он ревнует ее к французу. Юноша вызвался стать пажом и “связным” между девушкой и ее возлюбленным. Он передал Ленселе письмо от Дьяконовой и принес ей ответ: “Приходите сегодня вечером, после обеда”.

Все это ужасно напоминает перевернутый “рыцарский роман”, где Дама и Рыцарь словно поменялись местами, потому что это вообще-то Дама назначает Рыцарю время и место приема. Зато из уст пажа мы впервые узнаем, что Ленселе “s’est un beau garÇon” (“красивый малый”). Даме было весьма приятно услышать это независимое мнение, потому что она “еще до сих пор не успела рассмотреть его лицо”. И Дама “от всей души благодарила милого юношу”.

Но вот она, долгожданная встреча! После обсуждения нескольких тем, которые не имели большого значения, они заговорили, разумеется, о любви. Лиза сказала, что не верит в любовь, — “это мираж, обман и больше ничего”. Конечно же, он ей возразил! И тогда она спросила его: что он думает о браке? Она напомнила ему, что по французским законам женщина в браке “окончательно теряет право над своей личностью”, а ее имущество переходит мужу.

— Это возмутительно, это несправедливо!

— А я нахожу, что вполне справедливо. Деньги заработаны не женщиной, приданое ей дает отец — значит, естественно, что не она может ими распоряжаться, а муж.

Что?! Кто это говорит? Он?!

— И не стыдно вам так рассуждать? Да разве можно насильно учреждать опеку над взрослым человеком? Неужели женщина, раз она замужем, должна быть на положении ребенка? У нас в России на этот счет гораздо справедливее: имущества мужа и жены разделены…

— Я не знаю, как у вас, в России… но наша, французская женщина в среднем — стоит неизмеримо ниже мужчины… и в настоящее время она не может еще требовать правоспособности в браке.

Лиза пришла в ужас! “О, зачем он так говорит! Ведь это грубо, несправедливо, узко, эгоистично! И главное — он так говорит!!

Но стрелка показывала без четверти десять. Надо было уходить. А он, очевидно, и не заметил, какое впечатление произвели на меня его слова…”

Провожая Лизу до дверей, он говорил: “Все мы страдаем, более или менее… Все повторяется в этом мире… А мы, люди, — слишком ничтожны”.

Мы стояли на крыльце. Теплая майская ночь спустилась над Парижем, и в ее тишине, среди наступившего безмолвия ночи, как-то особенно безотрадно прозвучали слова молодого скептика, точно подавляемого тяжестью собственного убеждения, что он — прах на земле… Я опустила голову… и задумалась…

С уважением, Ленселе

В истории “отношений” Лизы и Ленселе есть целый ряд вроде бы незаметных обстоятельств, которые указывают на то, что парижский дневник Дьяконовой сознательно или бессознательно писался именно как роман.

Например, письмо от Ленселе об испорченном портрете с приглашением посетить его в клинике написано 11 мая 1901 года. Но Лиза, хотя и страстно желает видеть своего возлюбленного, к нему не спешит… И тогда 16 мая он пишет ей новое письмо. Прошло всего пять дней. Мы не имеем ни малейшего свидетельства, что Ленселе испытывал к ней какие-то более серьезные чувства, чем ответственность врача перед своей пациенткой. При этом Лиза, по его мнению, не была настолько больна, чтобы, не дождавшись ее прихода, он бросился ей писать новое письмо. Да и само письмо выдержано в довольно холодном, хотя и вежливом тоне, и он просит ее не торопиться к ней с визитом. Назначает время встречи на субботу. Но как раз в субботу она пригласила к себе знакомую. Какая досада!

Во всем этом чувствуется какая-то игра. Но чья?

Еще раз задумаемся над мнением брата Дьяконовой, что его сестра тщательно уничтожила все письма Ленселе, сохранив их в дневнике. Переписку уничтожают обычно в трех случаях.

Первый — она ничего не значит для их обладателя. Просто — бумага. Но это объяснение не годится. С определенного времени Ленселе становится не просто важной составляющей жизни Дьяконовой, но ее главным содержанием. Она постоянно думает о нем, “воображает” его. Так и не удосужившись рассмотреть его внешность (не смеет поднять на него — божественного! — свои грешные глаза), она начинает прокручивать в голове его фамилию.

Lencelet! Какое красивое имя! Оно все состоит из мелких ласкающих звуков, самое красивое из всего списка (других интернов. — П. Б.)… все остальные звучат как-то грубо в сравнении с ним. В самом деле: Pécharmant… Carrignes, или еще лучше: Bisch… даже смешно стало…

Вторая причина, по которой уничтожают письма, — это когда желают скрыть их содержание. Но Лиза не только не скрывает его, а, напротив, делает содержанием романа.

Бывает еще, что письма уничтожают из-за отчаяния, от озлобления на своего корреспондента. Но это не тот случай. И после того как Ленселе объяснил Лизе “истинную” роль женщины, она не перестала его любить. Напротив, любовь к нему превратилась в безумную страсть.

Вот и здесь какая-то загадка.

Наконец, Лиза отправляется к нему в клинику после письма, которое приносит от Ленселе первый в ее жизни паж Геррманнсен. Паж необходим для “куртуазного” романа. Прекрасная Дама не может быть без верного и, разумеется, безнадежно влюбленного в нее мальчика. Разница в том, что это Дама через пажа должна передавать своему Рыцарю записки о месте и времени встречи. Так уж положено. А здесь влюбленный мальчик достает из кармана сюртука “вчетверо сложенный желтый листок, на котором было напечатано «Бесплатные консультации»” (курсив Дьяконовой. — П. Б.). И там “наскоро, его (Ленселе. — П. Б.) рукой были написаны две строчки: «Приходите сегодня вечером, после обеда. С уважением, Ленселе…»”

Обидно, верно? Хорошо хоть “с уважением”!

И еще она не оценила слов: “после обеда”. Для русских “после обеда” означает просто во второй половине дня. Она и помчалась к нему во второй половине дня, но как можно раньше.

Ради этой поездки Дьяконова решила забыть о своем решении об отказе от “буржуазного существования”, которое приняла в Москве. Она одевалась к встрече с Ленселе особенно тщательно и торжественно.

Наступающее лето заставило расстаться с траурным платьем (в честь смерти бабушки. — П. Б.), и вместо черного корсажа я купила несколько белых. Большая белая шляпа à la Bergère[46]… Впервые в жизни я одевалась с удовольствием: зеркало отражало прелестную молодую женщину, которая счастливо улыбалась мне.

Лизе казалось, что “электрический трамвай идет медленно… и еще пришлось ждать бесконечные десять минут у вокзала Монпарнас, так как трамвай оказался переполненным…”

Но вот она, наконец, и в Бусико. В новой клинике, где теперь работает возлюбленный. Ее встречает консьерж…

— К кому вы, мадемуазель?

— К мсье Ленселе.

— Первый этаж, направо.

Если бы это происходило не в клинике, а в какой-нибудь московской гостинице, ситуация выглядела бы, мягко говоря, щепетильной. Так Прекрасные Дамы не приходят к своим Рыцарям. Так ходят к мужчинам совсем другие дамы…

Но и это было еще не все. Лизе предстояло испить чашу унижения до дна. Ведь Ленселе ясным языком написал: “после обеда”. А для француза обед — это святое!

Обед истинный француз не отменит даже ради внеурочного прихода дамы. Это ее проблемы.

Дверь соседней комнаты отворилась, и вышел Ленселе.

— Здравствуйте, мадемуазель… прошу подождать меня в моей комнате. Мы сейчас обедаем.

Обед был долгий. Лиза успела и всю его комнату рассмотреть, и все его книги, просто как Татьяна в доме Онегина. Она даже случайно обнаружила среди бумаг письмо от какой-то женщины, но, конечно, не стала его читать, заметив только слова: “ненадолго отлучилась”. И поняла, что это “должно быть извинение, что не застал ее дома”. Потом он вернулся и рассказал ей, что он, как истинный француз, думает о положении женщины в обществе. Она должна быть рабой мужчины. Кажется, все было ясно.

Но нет — далеко не все…

Пигмалионша

Это была пятая встреча Дьяконовой с Ленселе. И самая неудачная! Ее кумир оказался обычным французом, для которого обед важнее больной женщины, возможно, особенно страдающей в этот момент. Ее бог оказался еще и типичным мужчиной-французом, который убежден, что женщина после замужества должна лишиться всех прав (даже на личную собственность) и служить мужу рабыней. Такого отношения к женщине не знали даже в России!

И Лиза все это ему высказала. Во время их разговора он говорил ей еще какие-то “правильные” слова о том, что нужно “творить добро”. То же самое ей когда-то твердил профессор Введенский. Бесчувственность Введенского Лизу тогда покоробила. Она ведь ждала от него чего-то другого. Посмотрите на меня!

Казалось бы, именно этот, пятый, визит к Ленселе должен был расставить все точки над i.

Ничего подобного…

Именно в этот момент Дьяконова сама впервые посмотрела на своего доктора глазами уже несомненно влюбленной девушки. Впервые Лиза подняла на него взгляд. И увидела, как он прекрасен! “Он говорил, а я смотрела на него. Свет лампы ярко освещал его голову. Тонкие, правильные черты лица. Темные, изящные брови казались почти черными, и голубые глаза с длинными пушистыми ресницами смотрели серьезно и внимательно сквозь стекла пенсне. Черная бархатная шапочка интерна очень шла к нему. Это была красивая, изящная голова, какой я еще никогда не видала”.

Что же случилось? Первое объяснение, которое здесь напрашивается, исчерпывается русской пословицей “любовь зла, полюбишь и козла”. Тем более что “козел” был такой красивый, “с длинными пушистыми ресницами”. (Только почему она раньше их не заметила?) Ну, просто влюбилась. Пришло ее время.

И мы бы охотно согласились с этим объяснением, если бы не читали ранний дневник Дьяконовой.

Да собственно, почему только ранний? “Дневник русской женщины” не в меньшей степени изобилует меткими, точными наблюдениями над людьми.

Вот, например: “Я начинаю приходить к убеждению, что никакая проповедь любви не в силах изменить природы человека. Если он рожден добрым, обладает от природы чутким сердцем — он будет разливать кругом себя «свет добра» бессознательно, независимо от своего мировоззрения. Если же нет этого природного дара — напрасно все. Можно быть толстовцем, духобором, штундистом[47], можно проповедовать какие угодно реформаторские религиозные идеи и… остаться в сущности человеком весьма посредственного сердца. Потому что как есть великие, средние и малые умы — так же и сердца…”

Какие умные, глубокие мысли!

В Париже в Дьяконовой просыпается настоящий талант писателя и публициста. Опубликованная уже после ее смерти статья “О женском вопросе”, где она яростно спорит не с кем-нибудь, а с самим Толстым, который, по ее мнению, неправильно понимает роль женщины в обществе, — написана в начале 1902 года. Написана она пером опытного журналиста. Весной того же года рассказ Дьяконовой “Под душистою ветвью сирени”, переведенный на французский, получит второй приз на конкурсе, устроенном Парижским обществом студенток. И это — сильный рассказ. Это — настоящая русская проза.

Можно не сомневаться в том, что, если бы в Тироле не случилось того несчастья и если бы Лиза вернулась в Россию… она стала бы одной из самых незаурядных писательниц. Незадолго до гибели она пишет в дневнике: “О, литература! бог, которому я молюсь!”

Ну, хорошо… Литература литературой, а женская природа брала свое. Влюбилась! Да еще и в недостойного себя. Бывает…

Но что-то все-таки смущает в этой загадочной истории. Влюбилась в красавчика? Просто — по-женски? Но вот в одном месте дневника она опять внимательно смотрит на своего возлюбленного. В этот раз он снял со своей интеллигентной головы свою чудную бархатную шапочку.

У него такие редкие волосы на голове. И как подумаешь, что люблю всеми силами души, со всей искренностью первого чувства — этого преждевременно истасканного парижанина… ужас…

Но бывает и так, что поделать… Однако несколькими страницами ниже Лиза делает оговорку (случайную, а может, и нет), которая меняет в этой истории решительно все. Пропустить столь важное замечание — значит ничего не понять в “Дневнике русской женщины”.

Вот это место: “Когда-то художник создал статую и влюбился в нее. Так я люблю создание своего воображения, над которым работала как артист, с восторгом, с увлечением… А беспощадная действительность рано или поздно — должна была разбить этот идеал…”

Речь, как вы понимаете, идет о древнегреческом скульпторе Пигмалионе, создавшем из слоновой кости прекрасную девушку Галатею и влюбившемся в свое творение. Удивленная такой любовью Афродита оживила статую, и Галатея даже стала женой Пигмалиона. Впрочем, это уже более поздняя версия мифа, данная в одноактной пьесе Жан-Жака Руссо “Пигмалион”. Еще более поздней, иронической, версии “Пигмалиона”, написанной Бернардом Шоу в 1912 году, Лиза читать не могла. Но Руссо она, конечно, читала. Суть идеи Руссо состояла в том, что настоящая гениальность Пигмалиона была не в искусстве его рук. В искусстве воображения! Именно силой воображения он оживил пусть и прекрасную, но мертвую материю.

Но тогда что же получается? Кто с кем “работал”? Психиатр Ленселе с Дьяконовой? Или Дьяконова — с Ленселе?

Мысль эта может показаться ненормальной, но дело в том, что весь “Дневник русской женщины” — это безумие. И он тем безумнее, что весьма достоверно рядится в самый здравый реализм. Все происходит как будто взаправду. Но только как будто.

Итак, больная русская студентка исправно посещает молодого врача и просто-таки канонически влюбляется в него. Врач это, возможно, и замечает, но врачебный долг не позволяет ему воспользоваться ее слабостью. Он прописывает ей какие-то “ванны”, какое-то “электричество”. Он ведет с ней душеспасительные беседы — строго, вежливо и даже с некоторым душевным участием.

Но что в это время делает Лиза? Четыре раза посетив врача, она даже не смотрит на его лицо. Но при этом рассказывает все о своей семье, о своей личной трагедии. Она ни слова не говорит ему о том, помогают ли ей его средства или нет. Но при этом влюбляется в него и посылает ему портрет Льва Толстого, чтение которого когда-то круто изменило ее судьбу. Портрет почему-то приходит к нему в изувеченном виде, и это становится причиной для их новой переписки и новых встреч. Из невзрачной петербургской “курсистки” Дьяконова преображается в прелестную девушку — образ, подсказанный ей в фотоателье Елены Мрозовской. Она распускает свои прекрасные волосы и начинает одеваться в духе Мане. Посмотри на меня!

Не видит. Сверкают стеклышки пенсне.

И вот тогда!

И вот тогда!

Она сама поднимает на него свои глаза.

“Роман”, который задумала Лиза Дьяконова, был, разумеется, обречен. Или финалом этого романа должна была стать катастрофа. Потому что Лиза решила силой женского воображения создать из обычного, хотя и доброго, порядочного француза великого мужчину, который был бы достоин ее любви.

Ее, Лизы Дьяконовой, любви!

Ни одна феминистка в мире не додумалась бы до этого. Все они хотели быть либо равными с мужчинами, либо — самими собой, имеющими право решать свои проблемы.

Дьяконова возомнила, что она силой своего творческого воображения создаст мужчину! Такого мужчину, каким она представляла его, возможно, когда еще только начинала вести свой “дневничок”. При этом она понимала, что идея странная и не нужна никому. Речь ведь шла не о герое какого-то “дамского романа”, которых к тому времени были написаны уже сотни. Эти герои были типичны, на одно лицо и выглядели примерно так же, каким Дьяконова увидела Ленселе в свой пятый визит к нему. Нет! Это был только материал, только глина! Она возомнила, что силой воображения создаст мужчину, достойного ее! Вот лично ее, Елизаветы Дьяконовой!

Не он посмотрел на нее. Она — на него.

Безумие идеи Лизы было в том, что она не собиралась переделывать мужчин под женщин или женщин под мужчин. Она хотела не равенства полов. Она хотела не женской самостоятельности, потому что это оборачивалось для нее одиночеством, которое измучило ее. Она сама хотела стать Творцом — Пигмалионом.

Цель романа

Ну и что тут такого? — скажут нам. Известно, что всем влюбленным свойственно быть немножко “пигмалионами” и придавать своим возлюбленным качества, может быть, совсем им не присущие. Так происходило с героинями сплошь всех русских романов, которых Лиза прочитала немало. Так было и с Татьяной Лариной. Когда Татьяна вошла в пустующий дом Онегина и пролистала его книги, рассмотрела его вещи, она впервые поняла истинную цену своего “божества”. Нет, она не разлюбила его. Даже когда вышла замуж за другого. Но она поняла главное… Онегин не выше нее.

С Дьяконовой все было иначе.

После пятой встречи с Ленселе Лиза ясно осознает, что этот молодой интерн значительно ниже нее. Но тогда-то она и влюбляется в него окончательно. Она “творит своего кумира”. Хотя все, что он говорил в комнате, было так мелко, так скучно, так по́шло! Вот о чем она думала, когда вышла от него поздно вечером, “опустив голову”. Этот человек — всего лишь “прах на земле”.

Так случилось, что, когда Лиза дожидалась своего трамвая, ее нагнал какой-то человек в цилиндре.

“Bonsoir, mademoiselle… Вы здесь дожидаетесь трамвая?”

Это был он, уже переодетый. Я подумала, — очевидно, он носит цилиндр, потому что знает, как это к нему идет. Он дождался, пока подошел мой трамвай, посадил меня и скрылся в темной пустынной улице. А я — поехала домой… в каком-то странном настроении, которое поглощало меня всю.

Какое настроение “поглотило” ее в этот майский вечер? Что она думала об этом человеке, который надевает цилиндр потому, что “это к нему идет”?

Не забудем, что эта девушка в России встречалась с такими людьми, как Гревс, Введенский, Меньшиков, Короленко… Она едва не стала членом Братства Неплюева… Ее родная тетка Евпраксия Георгиевна Оловянишникова была миллионершей и владелицей крупнейших сталелитейных предприятий в России… К Лизе почти сватался другой миллионер — Поляков, вокруг которого водили хороводы все передовые поэты России.

В кого же она влюбилась в Париже? В господина “в цилиндре”, который ему так идет?

Она ничего не пишет в дневнике о своих мыслях. Но мы можем осторожно предположить, что именно в тот вечер она и задумала свой роковой роман. Это роман о том, что ее любовь гораздо больше того, кого она полюбила. А полюбила она, положа руку на сердце, ничтожество. Но она докажет — не бумагой, а ценой всей жизни! — что ее, Дьяконовой, любовь представляет такую ценность, которая и не снилась мужчинам на этой земле!

Только еще не знает как.

В отсутствие героя

Не забудем, однако, что Дьяконова не была Пигмалионом. И силой одного воображения создать свой идеал она не могла. В литературном отношении вкусы Лизы были традиционны. Русская, или немецкая, или французская романистика требовала героя. И этим героем для нее мог стать только живой Ленселе. Тем более что по-женски она все-таки испытывала к нему любовные чувства. Она, которая долгое время не позволяла себе влюбляться, потому что это было ей “не нужно”, это было “лишнее”, впервые почувствовала в себе обыкновенную потребность в любви. Вот такой запоздалой любви в 26 лет. И это сильно осложнило писание ее романа.

Она ведет себя противоречиво, но это и доказывает, что она не просто художник, а еще и живой человек, девушка.

Не прошло и шести дней после встречи с Ленселе, а она уже пишет ему новое письмо. При этом логика Лизы — удивительна!

Написала ему сегодня письмо, что, если не получу ответа до 3-х часов в пятницу — значит, он свободен, и я приду вечером.

Это называется навязываться на свидание.

Накануне пятницы она тщательно продумывает свой туалет. Что-то подсказывает ей, что необходимо соединить в своей одежде полутраур и изящество.

Накануне принесли полутраурное серое платье: я сама придумала фасон — гладкий лиф с белой косынкой Marie-Antoinette[48]. Я очень люблю этот жанр… Но насколько наши русские портнихи не умеют понимать идей заказчиц и исполнять их, — настолько здесь всякая последняя швея — художница.

Она с наслаждением вертится перед зеркалом.

Теперь, в эту минуту, одеваться доставляло мне такое же наслаждение, как год тому назад — чтение Лаврентьевской летописи[49].

Она любовалась своим отражением, и “сознание того, что я молода и хороша собой, — наполняло меня чем-то новым. Как я могла прожить на свете столько лет — и не знать и не замечать своей внешности!”

В пятницу, когда она уже прикалывала шляпку, в дверь постучалась хозяйка пансиона. Она похвалила Лизу (“О-о, да вы стали совсем парижанка!”) и подала ей телеграмму.

Мадемуазель.

Не приходите сегодня вечером, нам не удастся переговорить. Поверьте, что я искренне сожалею… С уважением, преданный Вам Е. Ленселе.

Вечером пришел паж Геррманнсен. Они отправились гулять в сквер. “Он что-то говорил… я не слушала”.

Наступило начало лета. 2 июня, в Троицын день, Лиза продолжала думать… нет, не о Ленселе, а о своей любви к нему, в которой она была не уверена.

Неужели я полюбила его? До сих пор я не знала, что такое любовь… и не понимала. Ну, что ж? все надо знать, все надо испытать в этом мире… А любовь для меня — нечто такое новое-новое… Какое-то радостное и гордое чувство наполняет душу. Мне кажется, будто я не жила до сих пор, точно чего-то ждала… а теперь — начинается жизнь.

Отказав девушке в одной встрече, Ленселе через несколько дней пишет ей еще одно письмо. Зачем? Ведь она не просила его о новом свидании.

Мадемуазель, на несколько дней я уезжаю в деревню, и до своего возвращения мне не удастся назначить день нашей возможной встречи в Бусико. Надеюсь, что Вы находитесь в добром здравии и уже приступили к серьезному изучению права. Работа — вот лучшее лекарство от тягостных мыслей. Примите заверения, мадемуазель, в моем самом искреннем расположении к Вам.

Е. Ленселе.

Но прежние отношения с интерном в бархатной шапочке ее уже не устраивают. Лиза впервые почувствовала в себе любовь и с глубоким интересом всматривается в себя. Что это? “Точно ли, правда ли?” Насколько велика сила ее любви к обычному человеку? Для проверки этого чувства ей просто необходима встреча… Дьяконова испытывает не его. С ним ей, в общем-то, все ясно. Она испытывает себя. Свою новую проснувшуюся в ней природу.

А он, видите ли, уехал в деревню!

Что же делает наша героиня в этой ситуации? Она, по совету героя, начинает усердно читать учебники. Но через несколько дней “отбросила в сторону толстый том конституционного права… и выглянула в окно”. Была дивная летняя ночь!

Это в России курсистки могли разгуливать по ночному Петербургу с книгами под мышками. В Париже одинокой девушке на темной улице появляться было, мягко говоря, предосудительно. Да и просто опасно. Ее приняли бы за ночную бабочку.

Но именно это она и делает. Ей важно доказать себе, что она свободна в своей любви и ради своего героя готова на все.

Какие это вздорные предрассудки, что опасно ходить одной по Парижу поздно вечером! Раз навсегда освободившись от всех предрассудков, я всюду и во всякий час хожу одна. И теперь, конечно, не стала отказывать себе в исполнении этой фантазии.

Фантазия состояла в том, чтобы посмотреть на дом, в котором живет ее герой. Однажды Лиза “случайно” увидела его адрес в медицинском справочнике.

Найдя дом Ленселе на Rue Brèzin, она села на скамью в сквере.

Тишина, чудная тишина ночи охватила меня. Кругом — громадный город спал со всеми своими разнообразными горестями и радостями, надеждами и неудачами. А когда люди спят — начинает говорить природа. Деревья, посаженные в каменной мостовой, окруженные железными решетками около корней, — как закованные пленники исполняют днем свою службу: украшают город, дают тень… Звон колоколов и уличный шум заглушают поэтический шорох их листьев… И, казалось, вечером они рассказывают друг другу о том, что видели и слышали за день… Торжественное спокойствие ночи захватывало и меня…

И при чем тут Ленселе? Но нет же! “Сидя неподвижно на скамейке, я слушала тихий шелест листьев и голос ночи, таинственный и странный, и думала — где он теперь?”

Вернувшись домой, она записала в дневнике две фразы. И эти фразы будто написаны двумя людьми.

Этот дом (Ленселе. — П. Б.) — все, что есть у меня самого дорогого на свете…

И я уходила домой, должно быть, в том настроении, с каким бабы-богомолки возвращаются с поклонения святым местам…

Первая фраза пафосная. Вторая — ироничная. Первая фраза написана “Поповой”. Вторая — Дьяконовой.

Реинкарнация Башкирцевой

Едва ли Лиза Дьяконова посещала могилу Башкирцевой на кладбище Пасси, которую в свое время посещали другие писатели и художники России и Франции и которая стала своего рода “культовым” местом. Едва ли Лиза даже знала, где похоронена Башкирцева… Может быть, она и вовсе забыла о ней, ведь ее дневник она читала так давно, как будто в другой жизни. В парижском дневнике Дьяконовой Башкирцева не упоминается ни разу.

Но возможно предположить другое.

Лиза вспомнила об этом дневнике, о котором трижды писала в своих ярославских записках в один из самых переломных моментов своей жизни, когда мать отказывалась отпускать дочь в Петербург. И Лиза вспомнила о нем именно в Париже, где жила, болела и скончалась Башкирцева. И в какой-то момент, волей-неволей, сама стала играть в героиню ее дневника.

В Дьяконовой (или, лучше сказать, в героине “Дневника русской женщины”) просыпается то, чего в ней никогда не было, — страсть к повелеванию мужчинами.

Вертеть ими так и сяк, щелкать по носу, заигрывать с ними, не давая ни малейшей надежды на взаимность, использовать свою внешность как инструмент влияния на мужчин и, соответственно, придавать ей большое значение, тратить на ее поддержание немало времени и денег… Боже! если бы ей кто-то сказал еще год-два назад, что она будет заниматься такими глупостями! Лиза бы поставила этого человека на место…

Но вот, извольте! Как только Лиза принимает для себя окончательное решение, что она влюблена в Ленселе не на шутку и эта любовь безнадежна, она внезапно (именно — внезапно!) становится реинкарнацией Марии Башкирцевой. Причем реинкарнацией — самой дурной и безвкусной.

Она начинает вести себя так (или заставляет так вести себя свою героиню), что от ее парижского романа местами разит тем самым “ужасным эгоизмом”, в котором Лиза обвиняла Башкирцеву.

Но, вспоминая о том, что это пишет умная, чуткая, необыкновенная девушка, ярославский и петербургский дневники которой можно назвать образцом женской прозы в этом жанре, вдруг начинаешь автора этого нелепейшего “романа” жалеть до слез и сочувствовать ему до последней глубины души. И тогда на ум приходит совсем странная мысль… А не было ли именно это ее творческой идеей?

Если это допустить, то Дьяконова свою задачу, несомненно, выполнила. При всей литературной безвкусице (целыми страницами!) “Дневник русской женщины” все-таки является самой сильной и выразительной частью “трилогии” автора.

Что ты делаешь, Лиза?

Она начинает просто-таки обрастать пажами и поклонниками. Но это не дипломаты и не аристократы (масштаб Башкирцевой!), а обычные студенты Сорбонны… И — не только студенты.

Летом 1901 года в читальном зале она знакомится с одесским евреем, юношей 20 лет, закончившим в России среднее техническое училище и приехавшим сюда “поучиться культуре”. На самом деле он был простым рабочим в литейной мастерской.

Он предложил ей прогуляться, она согласилась. И, конечно, тотчас же втянула его в свой “роман”. Отправила его тайно узнать: не вернулся ли из деревни Ленселе?

Я сказала мимоходом:

— Если не ошибаюсь, здесь где-то близко должна быть улица Brézin. Там в № 5 живет некий Ленселе, и меня давно еще просила одна товарка справиться — вернулся ли он в Париж? А я такая лентяйка, все откладываю… Так вот теперь мы проходим мимо, но я боюсь ночью разыскивать эту улицу.

Боже, как бездарно она врала! Ведь три дня назад она разгуливала по ночной Brézin, прекрасно ориентируясь по карте Бедекера[50]. И ничего не боялась. И что за товарка, которая просит подругу узнать, не вернулся ли в Париж интересующий ее мужчина? Ей, что ли, стыдно? А Лизе, что ли, не стыдно?

Юноша помчался на Brézin, оставив свою спутницу ждать его на скамье на авеню d’Orléans.

То есть ходить по ночной Brézin одинокой девушке — страшно и стыдно, а сидеть одной на скамье ночью — не страшно. Что было в голове у одесского еврея-рабочего, мы не знаем. И что было в голове у Дьяконовой — тоже.

Ничего он не узнал… “Никак не мог дозвониться”. Интересно, что бы он сказал Ленселе ночью, если бы дозвонился? Но юноша обещал все узнать завтра и сообщить ей… Только для этого ему нужен ее адрес… Она, конечно, дала.

“Зайдите завтра, если время будет”.

Что сказать? Ну, настоящая королева!

Так после немца Геррманнсена в копилке ее пажей появился еще и одесский еврей. Наутро он явился к ней, когда она завтракала. О приходе юноши Лизе сообщила madame, хозяйка пансиона. Русские — не французы, и Дьяконова тотчас оставила завтрак и бросилась в свою комнату. “Да, Ленселе в Париже”. Она предложила ему чаю. “Юноша расстегнул сюртук, удобно развалился в кресле и немедленно с ожесточением закурил папиросу. Пока он курил, пил чай и говорил, я делала вид, что внимательно слушаю… а у самой мысли были далеко-далеко… Сердце так и ныло от боли…”

Ее стали интересовать бульварные французские романы. Начало одного из них — в виде иллюстрированного периодического издания — Лиза купила у мальчишки-газетчика.

Много здесь печатается этой дряни — романов-фельетонов, и я хотела было уже бросить лист, как вдруг увидела слово “интерн” внизу в тексте. А что бы это такое могли писать об интернах в романе-фельетоне? Во всяком случае — интересно. И я внимательно прочла весь текст, напечатанный на листе. Начало было очень интересное: жена отравляла мужа, бывшего интерна, одного из молодых парижских врачей, отравляла так искусно, что никто этого и не подозревал, — и муж погибал медленною смертью от непонятной для своих коллег болезни. И фельетон ловко обрывался на самом интересном месте.

Вскоре Дьяконова отправится в Лондон и купит там acidum oxalicum, “щавелевую кислоту”. Этот препарат считается ядом. Брат Дьяконовой пишет, что род этого яда не принадлежит к смертельным, и чтобы отравиться им, нужна очень значительная доза. Так он доказывает, что сестра не хотела покончить с собой. Но зачем-то же Лиза купила этот яд? Может, просто потому, что этот яд уже поселился в ее голове? Наличие яда в сумочке безнадежно влюбленной девушки еще не означает, что девушка собирается покончить с собой. Как, впрочем, и не означает, что она намеревается убить своего возлюбленного. Это в принципе вообще ничего не означает… Кроме почему-то наличия яда в сумочке безнадежно влюбленной девушки.

А пока у Лизы появляется третий паж — французский студент André Morthon. Приближаются экзамены, и Андрэ “бегает ко мне чуть ли не каждый день, приносит программы и учебники, — начали заниматься вместе… Ему это страшно льстит: я — одна женщина на всем курсе, и он из сил выбивается, стараясь угодить мне”.

Ситуация — зеркально противоположная той, что была в Петербурге. Там “бестужевки” старались “угождать” революционным студентам, искренне думая, что вместе с ними делают революцию. А в результате на их пальцах вдруг появлялись обручальные кольца.

Лето было в разгаре… Одесский еврей растворился в пыльном воздухе Парижа. Студенты стали разъезжаться на каникулы…

“Меня усердно навещает только немец, да Бертье с программами и книгами…” Бертье? Кажется, его фамилия была Мортон. Может, у него была двойная фамилия? Впрочем — какая разница?

Между тем в Париже стояла невыносимая жара. Такая же невыносимая, как холод зимой.

Я никак не могла себе представить — до какой степени может быть жарко… Я задыхаюсь… Кажется, что в голове не мозг, а раскаленные уголья. Кладу на голову компресс, раздеваюсь и завертываюсь в сырую простыню…

В середине июля Франция отмечала национальный праздник — День взятия Бастилии. Немец и Андрэ уговорили Лизу пойти смотреть на танцы и фейерверки.

Французы умеют и любят веселиться… Атмосфера заряжена весельем, как электричеством, — оно захватило и меня, и я с увлечением танцовала[51] с моими спутниками на всех площадях, где проходили. Немец, кажется, влюбился и вздумал ревновать. Глупый мальчишка! Как опасно позволить при себе смотреть на луну и читать Гейне…

В дневнике Дьяконовой появляются отчетливые нотки кокетства — то, чего она на дух не переносила раньше. То, за что она осуждала Марию Башкирцеву. Но для Башкирцевой кокетство было, во-первых, органичным, а во-вторых, она, конечно, знала себе цену как художнице и писательнице. А Лиза? Чего она добилась в свои 26 лет, в возрасте, когда Башкирцева умерла? Влюбилась в своего психиатра и позволила ухаживать за собой какому-то безликому немцу, ни единой черточки которого она даже не удосуживается показать в своем дневнике. Ах да, еще — Бертье…

А от Е. Ленселе не приходит ни одного письма. Ни одной строчки… “Идти в Бусико… тогда он, пожалуй, узнает… К нему на квартиру? — немыслимо…”

Надо уехать!

Любовь против родины

17 июля ее ждал сюрприз. К ней пришел Иван Корельский, земляк, сотрудник газеты “Север”. Хозяйка пансиона почему-то приняла его за “нигилиста”. Возможно, в ее понимании все русские мужчины были “нигилистами”.

Маленький, некрасивый, застенчивый — он всегда носит блузу и говорит очень медленно… Я его мало знаю, но он славный человек.

Корельский сказал ей, что видел ее братьев, Шуру и Володю, перед отъездом из России. Лизе стало больно.

Никто из семьи и не подумал прислать мне ни письма, ни чего-нибудь с родины.

Но ей было так приятно встретиться с человеком из Ярославля!

С его приездом на меня точно пахнуло ветром с Волги, и на парижском горизонте мелькнули необъятные родные равнины…

Оказалось, что он знает знакомую Лизы Сорель. Сорель хотя и живет в Париже, но пишет корреспонденции в “Север”. Лиза с жаром стала рассказывать ему, как счастлива Сорель со своим французским мужем, но Корельский остудил ее пыл: “Все это хорошо. Но все-таки жаль, когда русские интеллигентные женщины выходят замуж за иностранцев. Они нужны нам в своей стране. Смотрите и вы… не выйдите здесь замуж…”

Разумеется, Лиза возмутилась!

У, вот еще, глупости, — за это нечего опасаться. Я слишком люблю Россию, чтобы остаться здесь!

А когда он ушел, я заперлась на ключ и упала на кровать, задыхаясь от слез. Я плакала не оттого, что любовь моя — без ответа, я знаю это, и еще ни разу слезы не навертывались на глаза… Я плакала оттого, что полюбила чужого, которому все наше непонятно…

Да, это правда. В России, “которую мы потеряли”, большинство образованных девушек были воспитаны именно так. Любовь к родине, патриотизм не были для них каким-то отвлеченным понятием. Россия — великая страна, но несчастная в ее массовом невежестве и темноте. Этой массе народа нужно служить. Даже если они шли в революцию, они искренне думали, что идут служить своему народу, а не мировому прогрессу вообще. И — да: любовь к французу переживалась Дьяконовой как преступление перед родиной.

“Отчаяние, страшное, безграничное отчаяние охватило душу, и я была бы рада умереть…” При всей пафосности этого вскрика в него веришь. Это не роман.

Она с тоской думала о том, почему не встретила своего мужчину в России. “Отчего — ни на голоде, в глуши русской деревни, ни на Кавказе, ни в Финляндии, ни во время бесконечных переездов из края в край России, в вагоне железной дороги — отчего, отчего я не встретилась с ним?!”

И в самом деле — отчего? Наверняка и работая на голоде в деревне, и на кавказских курортах, и во время библиотечной службы в Ярославской губернии, не говоря уже о Москве и Петербурге, Лиза встречалась с немалым количеством русских образованных, интеллигентных мужчин. Но никто из них не тронул ее сердца. Она полюбила француза.

Лизой это переживалось как безвыходный нравственный тупик. “Если бы даже он и полюбил меня? Что ж, поехал бы он, этот изящный парижанин, со мною в нашу русскую деревню лечить баб и мужиков? согласился бы он променять весь блеск, всю прелесть цивилизации «города-светоча» — ville lumière — на нашу русскую тьму и бедность? Нет, нет и нет”.

И при одной этой мысли целый ад поднимается в душе…

Она все-таки написала ему письмо. У нее был повод: ведь когда-то он дал ей медицинскую книгу, чтобы она сама могла разобраться в болезни Шуры.

Ответ пришел не скоро и такой:

Мадемуазель, единственная причина, мешавшая мне в течение какого-то времени ответить вам, — отсутствие свободной минуты. Я был очень занят операциями, и было совершенно невозможно найти хоть минуту на встречу с вами. Если вы хотите вернуть мне книгу, прошу вас принести ее в девять утра на этой неделе в Бусико. С наилучшими пожеланиями.

Е. Ленселе.

Встреча была короткой. Все же она успела опять обратить внимание на то, что без бархатной шапочки ее возлюбленный вовсе не так уж и хорош собой.

Такой молодой и уже… лысый. Видно, хорошо провел молодость!

Не дочь альбиона

1 августа 1901 года Лиза ведет свой дневник уже в Лондоне. Столица Великобритании “ошеломила” Дьяконову! “Город громадный, город-чудовище раздавил, уничтожил меня. Бесконечные улицы, однообразные дома… до такой степени однообразные, что можно позвонить, войти и не заметить, что это чужой дом”.

Все-таки такие города были не для Лизы.

Цепким взглядом она заметила, что в Лондоне (а может быть, во всей Англии?) весьма необычная гендерная ситуация.

После французских семей, где самое большее — двое, трое детей, — английские невольно удивляют своею многочисленностью… Но что здесь особенно поразительно — численное преобладание женщин над мужчинами. Всюду — пять-шесть дочерей, один-двое сыновей или даже вовсе ни одного, и так как все англичанки ездят на велосипедах, то и на улицах велосипедисток больше, чем велосипедистов…

Стоило ей покинуть Париж, как в ней пробуждается ее аналитический ум. Почему так много рождается девочек?

Я тщетно ломаю себе голову. Знаю, что есть разные теории, из которых одна: темперамент более страстный производит пол себе противоположный — кажется мне наиболее вероятной. Я проверяла ее на своих родных — выходило верно. И в недоумении поделилась своими соображениями с моим знакомым. Тот был поражен. Его, оказывается, тоже занимал этот вопрос, и теперь он уверен, что эта теория верна. “Теперь мне ясно! Я, как мужчина, знаю отношения полов ближе, чем вы, и могу сказать, что англичанки страшно холодны, англичане же с женщинами — прямо звери!.. Ох, какие они звери! Надо видеть — как они бросаются на своих жен…”

Да, аналитический ум Дьяконовой вновь начинает работать. Но можно поручиться головой, что следующие свои логические выводы Лиза скрыла даже для дневника.

Итак, англичане — “звери”.

А французы-то?

Но прочь, прочь эти мысли! “Осматриваю Лондон. Была в Вестминстерском аббатстве, в Национальной галерее”. Усердно практикуется в английском языке, который только начала изучать.

Впрочем, это не помешало ей по-английски послать к черту почтового чиновника, который отказывался за нее сам заполнить бланк, “хладнокровно повторяя «no-o»”.

Нет, она заставила его заполнить бланк! Потому что она — Дьяконова! Волжский “темперамент”!

Она сразу купила себе велосипед и “быстро усвоила себе здешнюю посадку: англичанки ездят, держась чрезвычайно прямо, и не делают никакого видимого усилия, чтобы управлять велосипедом. Так мне очень нравится”.

Выпрямив спину, Лиза стала без смущения изучать англичан, их дома, их привычки. Многое ей понравилось — камины, “поэзия домашнего очага, как у нас самовар”; в английских комнатах нет “французской пестроты”, они не заставлены мебелью, “высоки, светлы, просторны и убраны, если можно так выразиться, со спокойным, благородным изяществом… по одному внешнему виду можно себе представить, до чего хороши они в длинные зимние вечера, когда вся семья собирается около огня…”

Стало быть, и это было в ней? Мечта о большой семье, о муже, о детях? Но — скрывала?

Она даже открыла в своем характере черты, сходные с английскими. “Не говоря уже о внешности, хотя и чисто великорусского происхождения, — я не обладаю фигурой русской женщины — с пышно развитой грудью и боками. Я тонка и держусь всегда прямо…”

Но что делает эта прямая, сильная, темпераментная великорусская девушка с королевским именем? Угадайте с трех раз.

Мсье. Это выше моих сил, и я не могу больше с этим справляться. Знаю, что не должна обращаться с этим к Вам, но эта боль побеждает все: гордость, самолюбие, мне кажется, что мое теперешнее существование сведено к этой ужасной муке, от которой единственное лекарство — смерть. Я боюсь не смерти, но той неизвестности, что за ней: “Где мне найти силы жить и как вынесу я день смерти?” Никто не смог ответить на этот вопрос Ницше. Кто же ответит мне?

Это — признание в любви. Косвенное признание. Не надо быть психиатром, чтобы это понять. Или, наоборот, надо быть психиатром, чтобы этого не понять.

Это еще ничего не значит, что я ему написала. Я веду теперь такую деятельную жизнь, жаль только, что мои успехи в английском языке подвигаются медленно…

Значит, когда она писала в письме к Ленселе из Лондона о своем “ужасном состоянии”, она имела в виду не свое физическое здоровье. Физически она чувствует себя как раз хорошо. Ей ужасно в душевном смысле. Даже в Лондоне она не может забыть о нем. И это доводит ее до мыслей о самоубийстве.

Ответ пришел очень скоро.

Мадемуазель, вы слишком самоуверенны, умны, склонны к философии и погружены в свои мысли! Вспомните слова Священного Писания: “Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие небесное”… Не знаю, как Вы относитесь к этим словам, но вот как их понимаю я: ищущий — никогда не найдет, мыслящий — никогда не поймет, взыскующий знания — никогда не узнает; человек — пленник своего разума, он хочет выйти из положенных ему пределов, надеется, что наука приблизит его к бесконечности, но он лишь раздвигает границы своего бессилия: чем больше он узнаёт, тем яснее понимает, сколько ничтожно его знание, и тем больше он страдает; чем больше он страдает — тем сильнее проклинает жизнь, чем сильнее проклинает жизнь — тем сильнее жаждет смерти. Такова, мадемуазель, природа и вашей болезни. Это замкнутый круг, и Вам из него не выйти. Смиритесь, научитесь быть никем, даже если Вам кажется, что Вы нечто значительное. Вы не можете стать меньше, чем есть, но Вам никогда не стать больше.

Преданный Вам Ленселе.

Август 1901.

Умное, правильное, бездушное письмо.

Винить за него Ленселе нельзя. Что мог врач ответить на совершенно безумное письмо Лизы, написанное почему-то из Лондона? Чем мог ей помочь? Даже если понимал, что она влюблена в него. И тем более чем он мог ей помочь, если… понимал?

“Так, видно, небом суждено. / Полюбите вы снова: но… / Учитесь властвовать собою; / Не всякий вас, как я, поймет; / К беде неопытность ведет…” (Онегин — Татьяне).

Дьяконова правильно все оценила.

Какое холодное, разумное письмо! И как хорошо написано. Таким слогом, каким владеет здесь всякий обыкновенный образованный человек, — у нас пишут только немногие талантливые писатели… Только поменьше бы рассуждения, побольше инстинктивного движения сердца. Я была бы счастлива уже и тем, что в его душе есть симпатия ко мне; но даже и этого нет… и к чему только подписался он votre bien dévoué?

“Всякий обыкновенный образованный человек”. Всякий. Обыкновенный. Это ведь она о нем говорит. Никаких других писем от французов она не получала. Но тут же пишет: “Несмотря на то, что все письмо одно бесстрастное, отвлеченное рассуждение, — каждое слово, каждая буква в нем дороже мне всех сокровищ мира”.

Вот и пойми эту девушку.

Она не хотела расставаться со своим романом.

Не понимая, что уже стоит на гибельном пути.

Или, напротив, понимая?

Чертков и другие

Не будем утомлять читателя рассказом о посещении Лизой Англии, об этом можно прочитать в ее дневнике. Там много интересных замечаний, там разум преобладает над чувствами, но не мешает чувствам. Ей все интересно, за всеми новыми людьми она наблюдает внимательно и пишет обо всем талантливо и живо, как это всегда умела прежде. Например, когда Лиза находилась в городке Саутборн на юго-западе Англии, куда отправилась со странной мыслью жить поближе к Франции, где находится он, ее познакомили с Владимиром Григорьевичем Чертковым, “другом великого писателя”. Чертков, высланный из России, жил в собственном доме неподалеку — в Крайстчерче, где устроил хранилище для рукописей Льва Толстого по новейшим правилам архивного хранения, — подвал с микроклиматом мог выдержать землетрясение и попадание бомбы.

Лиза не могла отказать себе в возможности увидеть главного духовного ученика самого Толстого.

Он встретил меня просто и приветливо.

— Очень приятно познакомиться. Вы где же учитесь?

— В Париже, на юридическом факультете.

— Это почему же вы избрали себе такие науки?

— Я хотела бы быть адвокатом.

— А… Мужиков обирать будете?

В этом был весь Чертков с его прямолинейностью. Конечно, Дьяконова была обижена и пыталась ему возражать. Но еще больше озадачила ее вторая встреча, когда “друг великого человека” посоветовал Лизе… поступить в гувернантки.

О, лучше бы ты была нема и лишена вовсе языка!” — вспомнилось мне отчаянное восклицание героя гоголевского “Портрета”[52], и я едва не повторила его вслух. Сразу разлетелся весь ореол, каким я так почтительно окружила друга великого писателя, и передо мной был он тем, каким и есть на самом деле: богатый аристократ, никогда серьезно не думавший о женском вопросе. Кровь бросилась мне в голову, и я почувствовала себя оскорбленной… Было темно, и он не мог видеть, какая горькая усмешка исказила мое лицо.

Но если бы и видел? Давайте посмотрим на Лизу глазами Черткова. Кто она была перед ним? Русская студентка Сорбонны, сбежавшая из России в поисках лучшей доли. Навязавшаяся на встречу с ним, другом великого писателя.

Посмотрите на меня!

Но что мог он в ней увидеть? И что мог увидеть в ней Ленселе, кроме девушки со странностями — а кто к нему приходил без “странностей”? Рассказать о себе она не умела, а дневника ее никто не читал. Между тем только он мог явить Лизу граду и миру.

Но кому он был нужен после Башкирцевой?

Наконец южная Англия опротивела Лизе…

Все, все опротивело мне здесь: и эти дома, и это однообразие, а шум моря неустанно напоминает, что только оно отделяет меня от той страны, где он живет. Только море! Как я завидую птицам! легкие, свободные — они играют с расстоянием, с пространством… А я так рада была бы теперь все отдать, если бы какой-нибудь волшебник мог обернуть меня в птицу… чтобы улететь туда, за море, в Париж, к его окну.

И Лиза улетела… Но до этого успела полистать английские женские журналы и даже познакомиться с суфражистками, посетив один из их салонов. Они не понравились Дьяконовой…

Негодяй

Что, если бы он любил меня? Ведь тогда ни одна женщина в мире не могла бы считать себя счастливее меня! Тогда… тогда я сказала бы ему: полюби мою родину — пойдем вместе работать туда. И мы вернулись бы в Россию. Я стала бы учить его по-русски, он сдал бы государственный экзамен, и мы поселились бы в одной из деревень родной Костромской губернии. Он лечил бы крестьян, я — оказывала бы им юридическую помощь…

С этими фантазиями Лиза возвращалась в Париж… Это было полное безумие. Ленселе в бархатной шапочке (или цилиндре, который “так ему идет”), врачующий русских крестьянских мальчиков и принимающий роды у деревенских баб, и выпускница Сорбонны, помогающая мужикам законно не платить штрафы за потравы барских лугов. Все это было уже не смешно.

Но самое ужасное, что второй половиной своей умной головы Лиза это прекрасно понимала. То есть вторая половина ее головы понимала, что первая половина безумна. На очередную встречу с Ленселе она шла без всякой надежды.

До этого Дьяконова успела познакомиться с одной сиделкой в клинике Брока, где Лиза принимала водные и электрические процедуры. Она как-то сумела перевести разговор на Ленселе, так, что та ничего не заподозрила. Оказалось, что Ленселе считают в клинике, где он раньше работал, “иезуитом”. Почему — “иезуитом”? “Она серьезно ответила: «У нас называют иезуитом всякого фальшивого, неискреннего человека. Ну вот и он такой…»”

У меня кровь прилила к сердцу. Он делал зло. Неискренний человек. Ведь и в самом деле — назначил мне час прийти, а сам ушел; обещал написать… и не подумал…

Сделав для себя такое страшное открытие, Лиза продолжала разговор с сиделкой. Оказалось, что он был еще и нравственно нечист в отношении больной женщины.

“Тут была история, — рассказала Лизе сиделка. — Он любил одну больную: у нас по правилам — больные без сопровождения сиделок не могут ходить к доктору в лабораторию, я за этим слежу. Так вот он за это соблюдение правил и придирался ко мне. Как бы я ни сделала мазь, все было нехорошо”.

О, негодяй! Но Дьяконова поняла это по-своему.

Он любил больную… Я не чувствую ни малейшей ревности к этой неизвестной женщине. Ну, любил, очевидно, она была из простых, очевидно, этот роман кончился ничем, так как он не женился. Но почему же он не может полюбить меня?! Или я хуже, ниже ее? Нет, нет, не может какая-нибудь ограниченная хорошенькая женщина сравняться со мной… Я не менее той неизвестной достойна его любви. И возмущенное чувство заглушило все остальное. Сердце разрывалось при мысли о том, что он лицемер, делал зло другим.

По законам женского романа герой, не способный оценить духовную высоту героини, непременно должен оказаться нехорошим человеком. Злым, черствым и жестоким… А если героиня вдруг его полюбила, он виноват еще и в лицемерии.

Не тот, за кого себя выдавал.

А она-то покинула Лондон, бросила изучать язык и помчалась к нему в Париж! А она-то мечтала: “Скорей в Париж! Как могла я так долго пробыть здесь, вдали от него, как могла?!” Она-то писала в дневнике, едва ступив на парижскую землю: “Все мое существо сияет от радости при мысли о том, что я опять там же, где он живет… Сердце замирало от радости”.

Так-так-так!

Вот оно что!

Мсье,

Не будете ли Вы столь любезны назначить день, когда я могла бы приехать в Бусико? Примите, мсье, уверения в самых лучших и искренних моих чувствах.

Мадемуазель,

Если Вам будет удобно зайти в четверг в два часа дня, мы сможем переговорить о Вашем здоровье. Примите заверения в самых лучших и преданных чувствах.

При встрече она от волнения опять не могла смотреть на него. Беседы не получилось. Они говорили о чем угодно, но не о том, что хотела знать Лиза. Она пожаловалась, что хозяйка ее пансиона пустила в дом консерваторку с роялем, и громкая музыка теперь не дает ей заниматься. Он советовал ей сменить квартиру. Он спросил о ее настроении. “Он меня спрашивал об этом! Страдание, острое, как лезвие ножа, охватило меня всю… Несмотря на все самообладание, глухое рыдание вырвалось у меня, и я отвернулась”.

Стиль ее дневника становится невыносимым! Ладно — глухое рыдание. Но лезвие ножа, которое охватывает… Между тем ее брат пишет, что на полях рукописи его сестра уже подсчитывала листаж“ повести”, которую она собиралась отдавать в печать.

Она уходила от него почти счастливая! Ведь он не только прописал ей лекарство (“валериану с нашатырем”), но и сказал, что всегда готов служить ей “нравственной опорой”. Это давало надежду на еще одно свидание с ним. Он проводил ее до дверей.

Кларанс

После посещения Ленселе, которое ничего не решило, Дьяконова (или ее героиня) неожиданно, выражаясь простым языком, “пускается во все тяжкие”. Конечно, в тех пределах, которые могла позволить себе купеческая дочь.

В новом пансионе, куда переселилась Лиза по совету Ленселе, снимала квартиру французская писательница по имени Кларанс. Имя, скорее всего, вымышленное. Уж больно оно “говорящее”. Кларанс — это от “claire”. По-русски “ясность”.

Не первой молодости, хромоножка, Кларанс тем не менее была чрезвычайно живой, привлекательной и очень сексуальной особой. На ее квартире собиралась парижская художественная богема. В основном это были французы и русские.

Кларанс когда-то писала серьезные книги, но со временем поняла, что зарабатывать можно только бульварными романами. Возможно, один из ее романов Лиза и читала однажды, купив его начало у мальчишки-газетчика. Другой роман Кларанс не без смущения дала ей почитать хозяйка пансиона, пожилая madame Tessier. Роман чуть не вогнал девушку в краску.

Действительно, права madame Tessier, с той только разницей, что такие романы одинаково “чересчур” и для женщины, и для мужчины. Это был такой откровенно-сладострастный роман, какого я никогда еще не читывала. Тут были и “гибкие тела”, и “надушенные юбки”, и “оргия ночи”, и le sang chaud de la luxure[53]. Смелая и откровенная фантазия, но без таланта Зола[54].

Кларанс захотела познакомиться с новой русской, и madame Tessier привела Лизу на ее вечеринку. Кларанс сразу очаровала Дьяконову.

Кларанс была интересная особа, начиная с внешности… Короткие черные завитые волосы обрамляли ее бледное лицо с правильными чертами и блестящими темными глазами; черные, как бархатные, брови оттеняли белый лоб. Ее хрупкая, тонкая фигурка, несмотря на физический недостаток, отличалась необычайной подвижностью… Черное платье фасона Tailleur[55], безукоризненной простоты и изящества, сидело на ней ловко, и вся она казалась какой-то оригинальной, живой картиной, откуда-то зашедшей в эту гостиную.

Лиза тоже пришлась Кларанс по душе. Между ними завязалось нечто вроде дружбы. Они были антиподами, и, быть может, поэтому были нескучны друг другу.

Сам по себе салон был малоинтересен. Здесь собирались непонятные люди, которые валяли дурака, флиртуя с Кларанс на грани фола. Ей это явно льстило, но при этом она постоянно показывала, что хорошо знает цену этим мужским ухаживаниям, если не сказать проще, приставаниям. И мужчины это тоже понимали, что придавало всему вечеру атмосферу игры.

Когда Кларанс с Лизой оставались наедине, Кларанс оправдывала свое “говорящее” имя. Она легко, как бы играючи, прояснила Лизе многие вопросы, которые девушка боялась задавать даже самой себе. Например, о девственности.

Не то чтобы Лиза придавала этой проблеме большое значение. Скорее для нее этого вопроса вообще не существовало. Воспитанная в купеческой среде, она, конечно, была уверена, что до брака обязана остаться девственницей. Но, как мы помним, начитавшись “Крейцеровой сонаты” Толстого, Лиза еще в ранней юности перенесла этот закон и на мужчин. Ее жених обязан быть девственником. Иначе получается несправедливость.

Однажды это помешало ей продолжить роман с юношей в Ярославле, хотя и Лиза была ему симпатична, и он ей был небезразличен. Но! Он познал женщин!

Лизе как-то не приходило в голову то, о чем с усмешкой поведала ей Кларанс. Если мужчина может иметь сексуальный опыт до брака, с какой стати на это не имеет права невеста? Вот вам, милочка, и будет справедливость!

— Видите ли, по-моему, люди напрасно так рассуждают о добродетели. Девственность — отнюдь не добродетель, а скорее — противоестественный порок. Ведь как мы созданы? А? К чему же нам атрофировать то, что дано природой? Мы должны жить согласно ее законам. И величайшая ошибка всех религий лежит в том, что они возводили девственность и воздержание в культ. Вот почему я ненавижу буржуазную мораль.

Лиза тоже ненавидела буржуазную мораль. Эти слова стали для нее “откровением”.

За Лизой, как она утверждает в дневнике, ухаживали двое молодых людей — немец и француз. Немец даже без предупреждения поехал за ней в Англию, но она “выставила его за дверь”. Между тем и Бертье не на шутку ее “атаковал”[56]. Однажды они сидели у Лизы вечером, “не зажигая лампы”.

В сумерках комнаты видно было, как красивые темные глаза Бертье смотрели на меня. И я смотрела на него… и потом, сама не знаю — как, меня обхватили сильные руки, и горячие губы прижались к моим губам. Я закрыла глаза. “Милая, дорогая, любимая… полюбите меня — хоть немножко. Я буду и этим счастлив… Вся моя жизнь — ваша…” — слышала шепот.

И я позволила ему быть моим пажом…

Все смешалось в голове и романе-дневнике Дьяконовой. Облысевший Ленселе, в которого она влюблена и который не любит ее. Влюбленный в нее Бертье, который младше ее на несколько лет и в котором она видит только “мальчика”. Собственная абсолютная неопытность в этих вопросах и настойчивый зов плоти…

Мысль о том, что у нее есть не только ум и душа, но и тело, до сих пор не приходила к Лизе.

Понять это помог скульптор Карсинский.

Она разделась

Вспомним, какое потрясение испытала Дьяконова, когда увидела себя с распущенными волосами на фотографии Мрозовской. Это было для нее именно потрясение и начало новой жизни, которая действительно началась с приездом во Францию.

Распущенные волосы, всего лишь элемент внешней свободы и раскрепощенности, так много значили для Лизы, что в парижском дневнике она не раз возвращается к этой теме.

Она распускает волосы и словно превращается в другую девушку… Даже правильнее сказать — женщину.

Глядя на свою фотографию, Лиза замечает: распущенные волосы — символ то ли греховности, то ли раскаяния, то ли невинности, когда незачем прятать волосы под чепчик.

Фотография Мрозовской, несомненно, оказала сильное влияние на нее. Героиню “Дневника русской женщины” Дьяконова пытается создать из этих разнонаправленных элементов. Она надрывно обвиняет себя в том, что когда-то устроила брак сестры с Катрановским, тем самым погубив ее (что было на самом деле, мы не знаем). Она раскаивается в прежней жизни, когда не позволяла себе любить, а в результате полюбила психиатра. И она мучается, что полюбила именно француза, потому что он чужой, а не русский.

Все эти элементы образа реально присутствовали в Дьяконовой. Лиза действительно страдала за сестру, хотя та была, наверное, счастливее ее. Она действительно сурово относилась к мужчинам и в Ярославле, и в Петербурге. Она в самом деле не ожидала, что влюбится в психиатра. И наконец, она была патриоткой.

Но чего-то Лизе все-таки недоставало для полноты воплощения того сложного образа, который она открыла в себе, глядя на роковую фотографию. Недоставало греховности.

Настоящего греха не было за Лизой. Вина за ошибки была, а греха не было. Выходило ни то, ни се. Ни мадонна, ни грешница… В мадонны не годилась. Нужно было грешить!

И грешить — понятно как. Понятно-то понятно, но — как?! Во-первых, Лиза “этого” не умела. Даже не знала, с какой стороны “это” начинать. Во-вторых, ее душа и сознание навсегда были отравлены памятью о грехе отца, за который, как считала Лиза, она несла расплату. Самая мысль о случайном, необязательном соитии с мужчиной, возможно, вызывала в ней внутреннее содрогание. Поэтому она ни строки не пишет об этом в дневнике. Она даже не фантазировала на эти темы. Для нее это были грязные фантазии.

Однако Кларанс почти убедила ее в том, что во внебрачном сексе нет ничего дурного. Это закон природы.

И Дьяконова оказалась на распутье.

В салоне Кларанс она познакомилась с русским скульптором Карсинским. Он жил в Париже, но при этом ваял памятник Белинскому по какому-то заказу, о котором Лиза, как был убежден Карсинский, должна знать. И она об этом действительно знала. На первый взгляд все это кажется какой-то глупой выдумкой.

Во-первых, что за фамилия — Карсинский! Фамилия — крайне редкая, и происхождение ее неизвестно. Есть распространенная фамилия Корсунский от города Корсунь. Во-вторых, никакого русского скульптора по фамилии Карсинский никогда не было, а памятник Белинскому в Пензе создавал знаменитый советский скульптор Евгений Вучетич. Значит — Дьяконова это придумала?

Не будем торопиться.

Согласно краеведческим источникам, первый памятник Белинскому на его родине был поставлен уже в 1911 году. Вопрос же о постановке памятника возник еще раньше. Но правительство с этим не спешило. За Белинским тянулся шлейф не только его слишком прогрессивных статей, но и “Письма к Гоголю”, распространение и даже чтение которого считалось преступлением. (В частности, это был один из пунктов обвинения Ф. М. Достоевскому, когда писатель проходил по делу “петрашевцев” и его приговорили к смертной казни.)

3 мая 1897 года общим собранием членов Пензенской общественной библиотеки имени М. Ю. Лермонтова было направлено обращение с просьбой ходатайствовать о соизволении на открытие всероссийской подписки на памятник Белинскому в связи с исполнявшимся 26 мая следующего года 50-летием со дня его смерти. Данное обращение у Министерства внутренних дел осталось без внимания.

Однако, узнав об инициативе пензенцев, проживавшая в это время во Франции дочь Белинского Ольга Виссарионовна Белинская (в замужестве Бензи) с благодарностью откликнулась на их просьбу. И в 1898 году в Пензу из Парижа был привезен скромный бюст работы Михаила Каплана. Он был установлен в парке “Верхнее гулянье” в 1911 году к 100-летию великого критика и революционера. В 1918 году этот памятник был разрушен во время белочешского мятежа.

Итак, это был не Карсинский, а Каплан. Обычное дело для дневника Дьяконовой — давать вымышленные имена и фамилии некоторым людям в том случае, если о них рассказывались какие-то, по ее мнению, слишком личные вещи. Но почему Карсинский?

“Говорящее” имя Кларанс (как и Lencelet) наводит на мысль, что и эта фамилия была не случайно придумана. Но расшифровать ее не так-то просто. Понятно, что “говорящим” должно быть корневое “карсин”, но что это может означать?! Во французском языке такого слова, по нашим сведениям, нет. В английском, который Лиза усердно изучала в Лондоне и Саутборне, — тоже. А что, если мы соединим два языка? “Car” (франц.) + “sin” (англ.) = “ибо грех” (русский).

Но может быть и другое объяснение этой фамилии. Термин “карцинома” (carcinoma) от древнегреческого “краб” был введен еще до нашей эры Гиппократом и означал раковую опухоль, которая, как считал Гиппократ, была похожа на краба или рака. Этот медицинский термин Лиза могла не раз слышать, когда находилась в Александровской больнице.

Разумеется, это только наши домыслы. Возможно, что фамилия возникла и просто так.

Но вот появление скульптора Карсинского в пространстве дневника-романа Дьяконовой случайным никак не назовешь. Если бы Карсинского не было, его нужно было бы придумать. Вполне возможно, что она и придумала его отчасти, хотя встреча с М. Я. Капланом в Париже, вероятно, — правда.

Лиза рисует Карсинского как “русского медведя”. Во всяком случае, так его называет Кларанс, когда тот “неуклюже, размашисто” обхватывает рукой тонкую талию хозяйки. “Убирайтесь, русский медведь! Хоть для первого раза постыдились бы перед соотечественницей! — крикнула на него Кларанс, вырываясь и ударяя его по руке”.

Но это нисколько не смущает Карсинского, и он идет к Лизе.

Его высокая, мощная фигура, широкое лицо, пышная борода, волосы, небрежно откинутые назад с низкого лба, — ничто в нем не гармонировало с этим изящным парижским салоном, и весь он, большой, сильный, грубоватый, — казалось, попал сюда, как редкость, как кукла самоеда в женском будуаре.

Только одно лицо в салоне Кларанс вызвало у Дьяконовой такое же яркое, “картинное” впечатление. Это — сама Кларанс. Все остальные — бледные призраки. В первый раз в салоне находятся какой-то блондин с брюнетом, во второй — блондинка с брюнеткой. Без сомнения, Лиза играет второстепенными персонажами, чтобы лучше высветить главных. Карсинский — главный.

Он живет в Париже уже 14 лет, но любит Россию, доказательством чему — памятник Белинскому его работы. Слыхала ли она о нем? О да, конечно! Она читала об этом в газетах. Тогда он готов показать ей фотографии всего “проекта”. Он приглашает ее в свою мастерскую. “Очень вам благодарна!”

Никогда еще Дьяконова так не описывала мужчин. И никогда еще в ее жизни не было такого сюжета.

Конечно, Лиза не помчалась к нему на следующий день. Она пришла к нему через месяц. Но в течение этого месяца Карсинский настойчиво приглашает ее уже не только посмотреть фотографии, но и позировать ему в качестве модели. Для чего? Для памятника же Белинскому! Но памятник Белинскому работы Каплана — это обычный бюст, и он давно готов и уже находится в Пензе. Здесь или Дьяконова начинает что-то сочинять, или Карсинский-Каплан задался целью ее соблазнить и для этого придумал “проект”.

Но это не важно.

Важно, что на дворе был декабрь, а в мастерской было “жарко натоплено”. Карсинский “в блузе, с руками, замазанными глиной, казался гораздо естественнее и лучше, нежели в салоне Кларанс”. И он ждал Лизу с нетерпением. “Наконец-то!” И лепить он собирался не ее голову, а бюст… но для этого…

— Я должна переодеться.

— Вот ширмы.

За ширмами Дьяконова сняла платье и распустила волосы. Осталась одна “туника”. Карсинский потребовал обнажиться до пояса и сам “умелой рукой” отстегнул один крючок.

Я видела, как Карсинский ждал. Незаметно отстегнула другой крючок, и туника упала, обнажив меня всю.

“Ах! — вырвалось у него… Вы — неоценимая модель… Вы меня вдохновляете… Ну, уж и сделаю же я с вас статую! В России опять заговорят обо мне!”

Конечно, Лиза не стояла перед ним голой. Нужно учитывать тонкости женской одежды начала ХХ века, а главное — понимать психологию и этику русских девушек того времени. Для того чтобы обнажить грудь, ей пришлось снимать лиф, и снова — за ширмами. Потом она “приняла позу, какую он указал, сеанс начался”.

Но в жизни Дьяконовой происходит очень серьезное событие. Она совершает второй шаг после того, как распустила свои волосы, позируя Мрозовской. Лиза показала свое полуобнаженное тело мужчине. И не просто мужчине, а скульптору. И она узнала, что ее тело — прекрасно! Она — не Пигмалион… Она — Галатея!

Неформалка

Странно, что Дьяконова почти ничего не пишет о своих занятиях в Сорбонне. Как будто и не учится там совсем. Конечно, у нее были проблемы с головой. Но как-то же она закончила первый курс и перешла на второй. Это умолчание также свидетельствует о том, что в Париже Лиза писала не дневник, а роман. Кому какое дело до ученых занятий романной героини?

Не учеба поглощает ее, а то, какой ее видят мужчины разного калибра. А вот посещение феминистского салона, как и встреча с суфражистками в Лондоне, занимает в дневнике незначительное место. Да и оценки, которые Лиза раздает французским феминисткам, мягко говоря, нелицеприятные.

Да, Дьяконова была феминисткой. Да, она высоко ценила достоинство женщины, ее право на самостояние, на выбор профессии. В основе ее понимания жизни была глубокая горечь от несправедливости, которой подвергались женщины в истории мировой цивилизации. Но в женском освободительном движении Дьяконова оказалась, говоря современным языком, неформалкой. Любые виды организации женщин в союзы были ей чужды: будь то женские кружки в России, английский суфражизм или французский феминизм… В Лизе побеждал не разум, а инстинкт.

Разумом она понимала необходимость объединения женщин для, если можно так сказать, организованной борьбы с мужчинами. Незадолго до смерти, в 1902 году, она даже написала об этом целую статью “О женском вопросе”. Статья была антитолстовская и даже антихристианская (“христианство несло с собою закрепощение женщины на религиозной основе”, пишет она). Однако ничего нового для своего времени Дьяконова не сказала, заявив, что подлинным освобождением женщины станет победа социализма.

Но едва Лиза попадала в собрания, где женщины пытались каким-то образом поставить и “социализировать” женский вопрос, как ей вдруг становилось скучно. Даже “неприятно”!

Вот и в салон французских феминисток она поехала нехотя, по настоянию одной знакомой. “Неловко было не поехать”. Впрочем, Лиза с гордостью рассказала четверым участницам собрания, что в России замужняя женщина может быть экономически самостоятельной, в отличие от Франции. Но при этом “в сотый раз” ей пришлось объяснять, почему учиться на юриста она поехала в Париж. Потому что в России не может быть женщин-юристов. И еще в России дочери получают четырнадцатую долю от наследства, остальное получают сыновья. “Как это так?! — с негодованием закричали все. — Разве дочь не такое же дитя, как они?” Да, во Франции сестра получает столько же, сколько и брат. Но, выйдя замуж, все отдает мужу.

Собственно, на этом “конструктивная” часть собрания и закончилась. Пошли сплетни. Говорили о Маргарите Дюрамбер, которая открывает дешевые квартиры для бедных девушек, “чтобы предохранить их от падения”. Но оказывается, Маргарита Дюрамбер открывает их не на свои деньги. Она, бывшая актриса, является содержанкой Ротшильда. На его же деньги она издает главную газету французских феминисток “Права женщины”. “Что-о?! — с негодованием вскричала я. — Да ведь это же позор для французского феминизма, что его самая большая газета издается кокоткой!” Однако Лизе объяснили, что нет ничего позорного в том, что женщина “получает деньги от богатого человека и тратит их на общую пользу. Это прекрасно и благородно”. Но Дьяконовой этот довод не понравился.

Вообще не это больше всего волнует и занимает Дьяконову в конце ее короткой жизни. Ее волнует и занимает то, что она впервые открывает в себе женщину. В этом плане, как ни парадоксально, Дьяконова идет на несколько шагов дальше феминисток своего времени, озабоченных исключительно женскими правами. Она идет в будущее, в ХХ век, когда проблемой феминизма станет не вопрос об уравнении женщины с мужчиной в правах, но сама сущность женщины. Когда женщины начнут осмыслять свой феномен как равноправный с мужским, но понимать его по-разному, то есть внутри самого феминизма как идеологии начнутся очень серьезные споры. Но для этого должно пройти еще полвека. И даже больше…

И что могла понять в этом неформалка Дьяконова, всю жизнь прожив наедине сама с собой? Ее только бросало из крайности в крайность, от обожествления мужчин до презрения к ним. От гордого сознания своего женского достоинства до несчастной любви к интерну, который не стоил ее ногтя и который останется в нашей памяти (скорее всего, под псевдонимом) исключительно благодаря русской девушке, которую он умно́ поучал…

Иногда создается впечатление, что Дьяконова словно поставила над своей жизнью какой-то жестокий эксперимент. На что способна женщина как личность, оставаясь при этом женщиной. Не женой, не матерью, не феминисткой, не революционеркой, не писательницей и не ученой дамой.

В конце концов, она задавала себе один и тот же вопрос. Для чего я, вот такая, как я есть, появилась на этом белом свете? Для чего мой ум, моя душа и мои страдания?

Посмотрите на меня!

Бал у сатаны

Между тем вокруг нее в Париже уже собирается целый сонм юношей и мужчин. И все они не просто в восторге от ее внешности. Она ввергает их в безумие и экстаз!

Одесский еврей-рабочий, немец с “гордой” фамилией, французский мальчик Бертье, “русский медведь” Карсинский — в этот список жертв какого-то необъяснимого, почти дьявольского обаяния Дьяконовой не попадает только один мужчина, тот, который встретился ей в начале парижской жизни, — Ленселе. Но все остальные — падают, как деревья под напорами урагана.

Некоторым из них почему-то не нравится ее имя — Лиза. Ну что такое Лиза?! Кто вспомнит о том, что это имя носили королевы и императрицы? Лиза — это служанка или гризетка. Карсинский предпочитает называть ее Лилией. Да-да, именно так он назовет ее скульптуру! Или — “Отчаяние”! “Лилия” или “Отчаяние”!

Ладно, она не против. Пусть будет Лилия.

Вслед за Бертье появляется Danet — тоже студент Сорбонны, но “не столько студент, сколько художник”, как рекомендует его Бертье, при этом, конечно, бешено ревнуя ее к своему товарищу. Он — “высокий, стройный, красивый брюнет, очень хорошо одетый”. Художество и впрямь занимает его гораздо больше юридических наук. И сейчас он работает над оформлением бала интернов госпиталя Брока. Что? Повторите! Бала интернов госпиталя Брока…

— А мне… можно попасть на этот бал? — робко спросила я.

Данэ рассмеялся, а на детском лице Бертье отразился ужас.

— О, нет, нельзя… Это бал веселый и… очень свободный…

Ах, вот оно что! Лиза будет на этом балу!

Но для этого нужно влюбить в себя Данэ. Что, впрочем, Лилии было нетрудно. Хотя Данэ видел в ней Лидию.

Лилия — чистота, невинность, но и омут, который затягивает. Лидия — твердость и решительность. Лиза, конечно, играет в эти новые имена, примеряя их на себя и откровенно любуясь собою. Данэ быстро оказался в ее руках. Навязался к ней в гости.

Легко догадаться, что Лиза сделала перед его приходом. Распустила свои волосы. Перед этим тщательно их вымыв и просушив. “Мягкие, длинные, они покрывали меня, как шелковистым покрывалом”.

Это становится уже осознанным приемом соблазнения мужчин.

И конечно, Данэ был сражен.

“Какие волосы! Боже, какие волосы! Я никак не подозревал… вот так красота!”

Это не все. Она добила его тем, что “не говоря ни слова, быстро подошла к трюмо, вынула большую черную фетровую шляпу с широкими полями à la Rembrandt, надела и медленно повернулась к нему”.

“О, как вы хороши!.. картина! Если вас одеть в пеплум[57] и так, с распущенными волосами, а я буду одет римлянином — да ведь это чудно хорошо будет! Произвели бы такой эффект! Слушайте, — мы поедем вместе на бал интернов, я сегодня же нарисую для вас костюм…”

Бедный художник, конечно, не подозревал, ради чего, вернее, ради кого русская красавица рвется на этот бал. “И я кокетничала с Danet и позволяла ему целовать мои волосы”.

Решили, что на балу он будет римлянином, она — его вольноотпущенницей. Он придумал ей имя — Лидия.

Лиза не против. Пусть будет — Лидия.

17 декабря 1901 года художник Данэ, приехав в карете, забирал из скромной парижской квартиры “прекрасную молодую женщину с темными бровями и волной белокурых волос, которые падали почти до колен, — в тунике цвета mauve[58] и белом пеплуме, который падал с плеч красивыми мягкими складками… Узенькая ленточка mauve с цветными камнями, надетая на лоб, придавала лицу какое-то таинственное выражение, и глаза из-под темных бровей смотрели печально и важно”.

Но если вы думаете, что это описание “прекрасной молодой женщины” принадлежит художнику Данэ, вы ошибаетесь. Так Дьяконова сама описывает себя, глядя в зеркало.

Впервые в жизни она была на костюмированном балу. “Голова кружилась от массы разнообразных впечатлений”. Вдруг она увидела его.

Он шел прямо на меня, вдвоем с высоким красивым брюнетом, оба переодетые китайцами. Длинная коса смешно болталась сзади, так же как и длинное перо. Общий серьезный вид и очки составляли странный контраст с пестрым костюмом.

Да он был просто смешон, этот Ленселе, с его жалкой косицей, в сравнении с ней, Лидией, с великолепием ее волос, с костюмом, который сочинил ей влюбленный художник!

Тем не менее, общаясь с разными людьми, Лиза постоянно взглядом ищет в толпе его. Она отмечает каждое его движение, каждый жест… Но врач не замечает ее взгляда. Впрочем, он вообще не обращает внимания на женщин. Ну что ж, в этом его спасение!

Я чувствовала, что, если только увижу, что он, как и все, развратничает с женщинами, — я не вынесу этого… убью ее, его, себя…

Лиза всерьез готовилась привести свой приговор в исполнение и даже хитростью забрала у своего соседа по ложе большой перочинный нож, который тот зачем-то принес с собой.

Между тем приближалась полночь, и начинались “процессии”. Все, что описывает Лиза дальше, странно напоминает главу “Великий бал у сатаны” в романе Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита”, который еще не написан, и сцены “масонского” карнавала в фильме Стэнли Кубрика “С широко закрытыми глазами”, который еще не снят. Совпадения — не столько в деталях, сколько в духе происходящего. Дьяконова вдруг оказалась в эпицентре воплощенного греха. Это подавило, ошеломило и напугало ее!

С другого конца зала показалась колесница, на которой высился гигантский фаллос из красной меди, обвитый гирляндой роз и красного бархата. Около него две нагие женщины раскидывались в сладострастных позах. Колесницу окружала веселая толпа пляшущих, играющих, поющих жрецов и жриц.

Красота и откровенность этого зрелища — совершенно ошеломили меня… Колесница медленно двигалась кругом зала, и гигантский фаллос, окруженный женщинами, гордо высился над толпой…

Следующая колесница заставила меня вздрогнуть от ужаса и отвращения. На операционном столе лежала кукла, покрытая полотенцем. Рядом с ней, в высоко поднятой руке, врач держал вырезанные яичники; его передник и полотенце были покрыты пятнами крови…

В какой-то момент Дьяконова поняла, что теряет сознание.

Ленселе исчез, по-видимому, покинув бал. Данэ вызвался отвезти ее домой. “Я сейчас же согласилась и, проходя по залу, все-таки, чтобы удостовериться, смотрела направо и налево — его не было”.

В фиакре Данэ укутал ее, “как куклу”, и привез… к себе на квартиру. Лиза, вернее, Лидия не сопротивлялась ему. “Волна каких-то новых, неизвестных ощущений пробежала по мне. Я хотела вырваться из этих сильных объятий бретонца — и не могла. Голова закружилась, я едва понимала, что со мной делается, и, обняв голову его обеими руками, — поцеловала… Потом оттолкнула, заперлась на ключ и, не раздеваясь, бросилась на диван”.

Так она и переночевала взаперти, одна, в кабинете мужчины, который страстно ее захотел…

Утром консьержка сказала “ах!”, увидев ее в этом кабинете. И это был единственный грех, на который оказалась способна Лиза Дьяконова. Один во всей жизни.

Конец романа

Но опять возникает вопрос: не придумала ли Дьяконова вышеописанное событие? Уж больно оно нереальное, зато замечательно ложится в “роман”, который сочиняет автор “Дневника русской женщины” на полях своей судьбы.

Нет, мы можем утверждать со всей ответственностью, что как раз бал интернов — не выдумка Дьяконовой. В этом убеждает одна сцена, которая не могла быть придумана Лизой. На это просто не хватило бы ее воображения. Это сцена с расчлененной куклой, у которой вырезаны яичники. Такое она придумать не могла. Это было за гранью ее представлений о жизни.

Самое ужасное, что именно эта кукла являлась единственным моментом карнавала, который был предсказанием того, что потом случится с Лизой Дьяконовой.

Но пока нужно было завершать “роман”. Не мог же он продолжаться бесконечно. Тем более что со стороны героя все давно было ясно. Герой — не получился.

“Конец романа — конец героя — конец автора”, — скажет за несколько дней до смерти Горький о романе “Жизнь Клима Самгина”, который не был им закончен.

Вижу ясно как день, что это безумие… — пишет Лиза назавтра после бала. — Такая любовь губит меня, и не могу, не могу победить себя, не могу вырвать ее из своего сердца… Мне кажется, что впереди стоит что-то страшное, беспощадное, темное, и я знаю это: это — смерть.

Смерть! Когда подумаешь, что рано или поздно она является исходом всякой жизни, а я, молодая, красивая, интеллигентная женщина, и не испытала единственного верного счастья — взаимной любви, без которой не может существовать ничто живое, мыслящее, чувствующее.

Невероятная злоба поднимается в душе, и хочется бросить бешеные проклятья — кому? чему? слепой судьбе?

Или я недостойна его?

Нет, нет и нет!

Все мое существо говорит, что нет… Та, которую он полюбит, — не будет ни выше, ни лучше меня…

Так за что же это, за что?!

В январе 1902 года Лиза отправилась к нему с последним визитом. Скорее всего, она понимала, что это будет последний визит. Для того чтобы его устроить, она послала ему телеграмму. У нее действительно разболелась голова, и она спрашивала его: можно ли ей принимать валериану? Сам по себе вопрос был странный, ведь он же ее и прописал Лизе. Впрочем, неизвестно, что на самом деле было в телеграмме. Когда она заполняла на почте бланк, рука ее дрожала. “Где моя гордость, где мое самолюбие?”

Ответ от Ленселе был обычный, в его духе. Он предлагал ей прийти к нему “завтра, в четверг, с пяти до шести часов вечера”. “С лучшими чувствами, Ленселе”.

Особенность этого приглашения была в том, что внизу письма стоял его домашний адрес.

Ближе к вечеру она оделась в строгий черный костюм и смотрела на часы. “Не надо приходить точно в пять, лучше позже, а то он подумает, что я очень спешила…”

В пять часов она быстро вышла из дома и отправилась на Rue Brézin. Он встретил ее в кабинете.

“Извините, но я положительно не мог прочесть вашей телеграммы. Разобрать в ней что-нибудь было невозможно. По-видимому, вы не отдавали себе отчета, что пишете”.

Лиза была оскорблена! Так он и теперь ничего не понял?! “Он, очевидно, совсем не подозревает, как заставил меня напрасно пойти в госпиталь… и теперь я вновь обращаюсь к нему же! И это моя любовь требует от меня такого унижения!”

— Извините, что я пришла к вам сюда, но я принуждена… Я не хотела больше обращаться к вам, потому что теперь это было бы слишком унизительно для меня. Каждый раз, когда я прихожу к вам, вы сами без всякой просьбы с моей стороны говорите, что я могу обращаться к вам. Я такая доверчивая, такая наивная, верю вашим словам, обращаюсь к вам же, а вы… Вы… Что же вы думаете, у меня нет никакого самолюбия? Поймите, как я должна страдать… Если бы я сама просила вас назначать мне дни, когда я могу вас видеть, а то ведь никогда, никогда не просила вас об этом…

Это было последнее унижение!

Врач вежливо извинился перед ней, и между ними начался обычный разговор, который вдруг свелся на отношения мужчин и женщин. Она сказала, что мужчины забавляются чувствами женщин, в то время как они, они… Ленселе прервал ее: “Женщины тоже… Они ничуть не лучше… Наоборот, они куда более порочны, чем мужчины. Они гораздо коварнее. И в общем — менее умны, чем мужчины, они бесконечно ниже нас…”

Такого Лизе не говорил еще никто! Ни в России, ни во Франции! Это означало, что все это время ее Рыцарь, ее Ланцелот смотрел на нее как на существо низшего сорта!

Глаза его вспыхнули, и с минуту мы смотрели друг на друга, как два врага. Страшная усталость охватила меня… Подав руку, я простилась. Он проводил меня до дверей. И уходя, я почувствовала, что не увижу его больше никогда… Никогда.

На следующий день, принимая процедуры в Брока, Лиза узнала, что он женится на родственнице доктора Д., на племяннице его жены. Его невеста “очень хорошенькая, воспитывалась в монастыре Sacré Cœur[59]. Очень его любит и ревнива страшно… Уже и теперь забрала его в руки… Теперь он далеко пойдет…”

Какой бледный, невыразительный финал. Столько страданий — и все ради чего? Главное — ради кого?

Сколько ошибок сделала я в жизни! И кажется мне, что вся моя жизнь была одной сплошной ошибкой, бессмысленной загадкой, которую пора наконец разрешить. И я решаю… раз навсегда… Кто пожалеет меня? Меня пожалеют разве только бабушка, тетя да бедная, забитая Надя. Надя будет горько плакать над моей могилой и никогда не поймет, отчего это Лиза, которой, кажется, дано было все, чего она хотела, — и на курсах была, и за границу поехала, и вела такую самостоятельную жизнь, — отчего это Лиза вдруг покончила с собою… Родина, милая, прости. И ты, любовь моя, — прощай!

Последняя мысль — о нем… на его родном языке…

Soyez heureux autant que j’ai été malheureuse…[60]

На этой фразе заканчивается “Дневник русской женщины”. Но не заканчивается роман Лизы Дьяконовой…

P. s

Нам остается понять, насколько серьезным было решение Дьяконовой покончить с собой. В предисловии к наиболее полному изданию дневника 1912 года брат Лизы утверждает, что дата 19 января 1902 года, которая стоит над последней записью, — вымышленная, а на самом деле его сестра работала над своим “романом” до последнего дня — до отъезда в Тироль 9 августа. То есть еще полгода. Этот вывод он делает на основании изучения рукописи, вернее, двух рукописей — дневника и романа, которые писались одновременно. Дневник — как черновик, роман (в форме того же дневника) — как законченное произведение. И это, по его мнению, служит аргументом в пользу того, что Лиза не покончила с собой в Тироле.

Просто случайно погибла.

На самом деле никаким убедительным аргументом против самоубийства это не является… Если Дьяконова действительно обрабатывала свой дневник в “романной” форме до последнего дня пребывания в Париже и закончила его на “самоубийственном” многоточии после французской фразы, это означало лишь то, что в Тироль она приехала с такой фантазией в голове… Ее героиня (она сама) покончила с собой. Но Лиза не покончила с собой. Это, несомненно, должно было терзать ее в Тироле. Весь дневник Дьяконовой тем и замечателен, что он глубоко правдив и предельно искренен. Закончить на такой фальшивой ноте она не могла.

Ну хорошо, допустим, Лиза почувствовала себя “профессиональным” писателем, который разделяет жизнь и литературу и способен разыграть самоубийство лирического героя, второго “я”, как бы понарошку. Тем более что весной 1902 года она пишет рассказ “Под душистою ветвью сирени”, переводит его на французский и получает за него второе место (бронзовая медаль) на литературном конкурсе Парижского общества студенток.

Рассказ по-своему прелестный! Две подруги, Соня и героиня рассказа, одной 18 лет, другой — 17, встретились в уездном городе. Соня только что закончила гимназию, героиня — “институт” (надо полагать, Институт благородных девиц). О чем они говорят? О мужчинах. Соню они интересуют “с романической стороны”, а героиня, “робкая, застенчивая, вся погруженная в книги”, не способна “обращаться с ними смело и самоуверенно, как Соня”. И поэтому Соня стоит высоко в ее глазах.

В один “тихий и нежный июньский вечер” героиня сидит с книгой Бокля “История цивилизации в Англии” в саду. Вдалеке слышится пение романса “Под душистою ветвью сирени…”, и появляется Соня. Она вновь искушает подругу разговорами о мужчинах. Героиня, как может, отбивается от нее.

Соня уходит. И появляется он — “высокий, стройный студент в белой тужурке”. Он присаживается к ней и, слово за слово, признается ей в пламенной любви. “Да вы — выше, вы лучше всех, кого я когда-либо знал, вы — мой идеал, моя греза… Если б вы знали, как я вас люблю!” “Сильная рука обвила мою талию, его лицо наклонилось, горячее дыхание коснулось меня, зажгло, и вот… вот…”

На этом героиня проснулась с книгой в руке.

Рассказ милый, смешной, иронический. Можно представить, как смеялись над ним парижские студентки. Но студентки, конечно, не знали содержание романса поэта Всеволода Крестовского, первая строка которого послужила названием рассказа Лизы.

Но мы-то знаем…

Под душистою ветвью сирени

С ней сидел я над сонной рекой,

И, припав перед ней на колени,

Ее стан обвивал я рукой…

Проносилися дымные тучки,

На лице ее месяц играл,

А ее трепетавшие ручки

Я так долго, так страстно лобзал…

Погребальные свечи мерцали,

В мрачных сводах была тишина,

Над усопшей обряд совершали –

Вся в цветах почивала она…

Со слезой раздирающей муки

Я на труп ее жадно припал

И холодные, мертвые руки

Так безумно, так страстно лобзал…

Вот с какой фантазией Лиза отправлялась в Тироль! Вряд ли она ехала туда с твердой мыслью покончить с собой. Но сама эта мысль прочно сидела в ее голове. А самое главное — ее “роман” не был закончен. Не мог же он закончиться на том, что “героиня” просто уехала на вакацию в родные места…

Мы очень мало знаем о том, что происходило с Лизой в Тироле, и ничего не знаем о том, что было с ней в горах. Поэтому в последней главе автор решил отказаться от незыблемого правила не придумывать за своих персонажей, реальных людей, и не вкладывать в их головы те мысли, которых там, возможно, и не было. В конце концов, если Лиза отчасти “придумала” себя в парижском дневнике, почему бы нам не продолжить эту игру?

Но все письма, телеграммы, протоколы, газетные статьи, цитируемые ниже, являются подлинными. Все персонажи этой главы реальны, а не придуманы автором…

Часть четвертая. Несчастный случай

Газеты

альпийская газета

Известия с немецких, австрийских, швейцарских гор, курортов, дач и купаний № 383, 1902[61]

Двумя земляками Елизаветы Дьяконовой, парижской студентки, которая воспользовалась каникулами, чтобы посетить свою тетку в Зеехофе на Ахензее, — нам сообщено с представлением свидетельства общинного начальства в Ахентале, что упомянутая дама 10 августа отправилась из гостиницы в Ахензее к Уннитцу[62] и с тех пор пропала. Можно предположить, что легко одетая в короткое резиновое дождевое манто, белую соломенную шляпу и легкие английские башмаки 26-летняя дама заблудилась в холодную ночь в Уннитцском ущелье. Предпринимавшиеся с тех пор попытки отыскать ее или ее тело не имели результатов. Нашими поручителями внесена при Ахентальском общинном управлении сумма в 100 крон, которая достанется тому, кто предложит надежный способ найти погибшую. К сожалению, со времени ее исчезновения прошла уже неделя. Могущие быть известия просим присылать в нашу редакцию.

На наше сообщение в № 383 о пропавшей Дьяконовой нам написано: “На Вашу статью о падении в области Ахензее позволяю себе сделать почтительное сообщение, что я со своими родителями прибыл в отель Зеехоф 11 августа в чрезвычайно туманную, дождливую погоду. Из разговора на следующее утро с братом хозяйки, членом известной семьи Рейнер, я узнал, что за день перед тем молодая девушка в легкой одежде и тонких башмаках — говорили даже, в домашних туфлях! — взошла на ближний холм, чтобы выпить стакан молока, и с тех пор не возвращалась. Сообщение г-на Рейнера быстро распространилось между остальными гостями отеля, и можно представить себе тревогу, когда одна спасательная экспедиция за другой возвращались без успехов. Один из проводников, принимавших участие, говорил мне лично, что наверху господствует такой густой туман, что местами нельзя видеть руку перед глазами, и что по свежевыпавшему снегу можно заключить, что в те ночи температура была самое большее +2°. Поэтому нет никакого сомнения, что молодая женщина поплатилась смертью за свое легкомыслие”.

Лиза

На вид ей было лет 20… Она приехала вечерним поездом. Девушка, которая путешествует одна, сама по себе вызывает подозрение, а эта, русская, свалилась всем, как снег на голову! Впрочем, в гостинице уже жили ее родственники — тоже русские. Тетушка — богатая, набожная и властная дама. Дочь тетушки — Мария. И муж Марии — молодой поэт с прибалтийской фамилией.

Тетушка — пожилая, но еще миловидная дама, с поджатыми губами, расчесанными на пробор темными волосами и взглядом, в котором говорилось, что она людей видит насквозь, но осуждать их без лишней надобности не будет. Все знали, что она вдова и одна из самых богатых женщин в России. Но внешне это никак не проявлялось. Обедать и ужинать спускалась в общую столовую. Как все, совершала ежедневные моционы по набережной Ахензее. С прислугой была вежлива, с гостями дружелюбна. Одно было плохо. У женщины было совершенно непроизносимое имя! Евпраксия!

Дочь была полной противоположностью матери. Это было зависимое существо. Она обожала своего мужа и везде ходила за ним, как тень. Впрочем, супруг был и вправду красив! Благородное арийское лицо, грустные, задумчивые глаза, зачесанные наверх волосы и распушенные, как у кота, усы, что делало его забавно похожим на австрийского гвардейца.

Девушка вошла в гостиницу уверенным шагом. Но это, как вскоре выяснилось, объяснялось не уверенностью, а ее неровным характером. Родственники облобызались, даже прослезились, как это принято у русских за границей. Но было заметно, что появление Лизы их скорее озадачило.

“Какая ты стала авантажная! — заметила тетушка. — Сразу видно, что из Парижа!” После ужина они с племянницей закрылись в комнате тетушки и долго и шумно о чем-то спорили, так что звуки их разговора доносились до столовой. Из комнаты племянница вышла одна, в приподнятом, возбужденном настроении. Она заявила кузине и ее мужу, что поедет в Мюнхен с ними — послезавтра, а завтра, чтобы даром не терять времени, пока они станут упаковывать вещи, она отправится на Уннитц, побывать на которой считал долгом каждый, кто приезжал в Ахенталь.

Дело в том, что Лиза действительно свалилась родственникам, как снег на голову. Если бы она приехала двумя днями позже, она бы их не застала. В начале августа погода в горах резко испортилась. По утрам на долину и озеро опускался такой туман, что вокруг ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. К десяти утра туман рассеивался, и начинался мелкий, противный дождь. Когда Лиза вошла в столовую, ее родня всеми мыслями находилась уже в Мюнхене, а не в горах. Не то чтобы ей были не рады. Просто… она была некстати. Некстати — и все. Так что решение девушки подняться на Уннитц, пока родня будет собирать свои вещи, было деликатным жестом с ее стороны. Но кузина встревожилась.

— Нет, Лиза, это невозможно!

— Почему?

— Да объясни же ты ей, Юргис!

— Да, Лиза, так делать нельзя, — согласился с женой поэт. — Вам нужен проводник, а его нанимают заранее. Не идти же сейчас ночью на деревню. Здешние тирольцы — такие же баварцы, те же немцы. Давно дрыхнут со своими Барбарами.

— Мне не нужен проводник, — сказала Лиза. — Я прекрасно справлюсь одна. Вы меня отлично знаете!

И она достала из сумочки сложенную вчетверо карту, которую успела приобрести на вокзале.

— Вы рассуждаете, как англичане, — поморщился поэт. — Их тут много, и они ведут себя, словно это их колония. Когда им называют цену на молоко, они говорят: “Нет, это молоко не стоит этих денег”. В горы ходят одни, по этой карте. Верят ей больше, чем “баранам”, как они называют местных проводников.

— Ты сам называешь их жен Барбарами, — прервала его Мария, которая в присутствии кузины считала нужным не только слушать мужа, но и возражать ему. — Хотя они не все Барбары. Я вот лично не встретилась здесь ни с одной Барбарой.

— Ты права, — меланхолично согласился поэт. — Это нехорошо с моей стороны. Тирольцы — милый, добродушный и трудолюбивый народ. Кстати, ты обратила внимание на их кожаные штаны?

— Почему я должна обращать внимание на их штаны?

— Ледерхозе! Тирольский дух и все такое… У них такие мужественные швы через всю задницу, чтобы лучше ее подчеркнуть.

— Ты о чем?!

— О заднице.

— Какое мне дело до их задниц?!

— Вот видишь, ты сама не уважаешь местные традиции. Если бы ты их уважала, то согласилась бы, что эти вертикальные швы через задницу, они такие… мужественные. В этом уверены все местные Барбары. Если бы ты их уважала, то, как настоящая женщина, оценила бы эти мужественные тирольские задницы.

— Перестаньте, Юргис! — Лиза смеялась, глядя на Машу, которая всерьез задумалась над словами мужа. — Вы сами рассуждаете, как немец! Много тут выпили местного пива?

— Немцы не потому немцы, что они пьют пиво, — заметил поэт, — они пьют пиво, потому что они немцы.

— Опять эти ваши парадоксы! Лучше покажите мне на карте, откуда начинается тропа на Unnütz.

— От ручья Luisenbach[63].

— Ах, как это мило! Они уже назвали ручей моим именем!

— Вы слишком самонадеянны, Лиза. Горы этого не любят.

— В чем ты собираешься идти? — воскликнула Маша. — У тебя даже нет подходящей обуви!

— А это?! (Лиза вскочила и поставила ножку на табурет.) Эти башмаки я купила в Лондоне. Они прочные и на толстой каучуковой подошве. Им сноса не будет!

Юргис и Маша с интересом посмотрели на башмак.

— Он на вас похож, — вдруг заметил Юргис. — Он такой же, как вы… Самонадеянный…

Евпраксия

Зеехоф. 29 июля 1902 года[64].

Я получаю телеграмму, что Лиза 28 вечером приедет. Пришлось посылать экипаж за ней, и представь, она вчера вечером приехала в 10 ч. в., сегодня в 11 ч. утра ушла одна в горы, и весь день ее нет. А мы завтра хотели уже выехать в Мюнхен.

Лиза экзамен отложила до осени. А интересно знать, принимает ли печать ее сочинения? Она мне ни слова не говорила.

10 ч. вечера. Представь, Лизы все еще нет, я измучилась даже, где она? Холодно, страшно, а она налегке. Просто не знаю, что и думать, и что будет? Ушла одна. Другие ходят скорее, на 5 час., видно, ушла куда-нибудь дальше или заблудилась. Что я буду делать, если что с ней случится? Я отговаривала, не послушалась, уговорила меня, что скоро вернется. Думаю, что где-нибудь переночует на дороге, пошла в дождь, и с горы ничего не видно.

Е. Оловянишникова.

Зеехоф. 30 июля 1902 года.

Сегодня второй день, как Лизы нет, мы страшно расстроены, остались нарочно разыскивать ее, посылали гонцов во все стороны, завтра опять шлем гонцов. Я дальше оставаться в Зеехофе не могу, <чтобы не> разболеться. Маша так добра, что останется с мужем здесь, пока ее не найдут.

Е. Оловянишникова.

Вена. 4 августа 1902 года.

2 ч. ночи. Я писала, что Лиза ко мне в Зеехоф, на Ахенское озеро в Тироле, приехала вчера вечером, т. е. 28 июля, и утром 29-го в 11 ч. утра ушла на гору и не возвратилась…

Рассказали, что в 12 ч. утра она была (не доходя до вершины 1 ½) у старика, мимо которого все должны пройти, смотрела на часы, он ей говорил не ходить дальше, показал, что выше туман; но она по-немецки не понимала и ушла в направлении вершины, не пивши у него молоко, и назад не проходила…

Предполагали, что замерзла, тогда нашли бы умершей, может, за туманом ушла в другом направлении, очутилась где-нибудь в деревне, может, больная, не зная, где мы…

Дали знать русскому консулу в Мюнхене и послали в Вену телеграмму консулу. Оставили в Зеехофе ее вещи в полиции, дано денег на телеграммы и объявили премию 100 крон тому, кто ее найдет. И вот сегодня неделя, как она в воду канула. Можно предполагать, что убили ее и зарыли или за туманом в пропасть свалилась, хотя уверяют, что тут их нет…

Приехала она к нам в 9 ½ ч., поужинала, поговорила со мной ½ ч. и ушла спать. Из разговора с ней я узнала, что экзамены она отложила до осени, едет в Киев, а потом в Нерехту заниматься, денег на дорогу до Киева у ней не хватает, “собственно, я к вам, тетя, за этим больше и приехала” — вот ее слова буквально.

Вы не можете представить, что мы должны были чувствовать и переживать за это ужасное время, но уж я о себе больше говорить не буду…

Георгий Казимирович Балтрушайтис вел все переговоры с полицией и консулом… Если бы Вы сами были здесь, то больше не могли бы сделать для Лизы. Теперь как сообщить Вашей матери, я не берусь за это? Завтра утром в 12 ч. дня я еду в Москву.

Е. Оловянишникова.

Мария

Мюнхен. 5 августа 1902 года.

Наконец-то Вы откликнулись на нашу срочную телеграмму — через 3 ½ дня! Сейчас послали Вам ответную, что никаких следов не могут даже найти. Теперь сообщу Вам все, что предпринимали, чтобы найти Лизу. Она ушла в понедельник в 10 ½ ч. ут. ровно неделю тому назад; шел дождь, было холодно, мы уговаривали не ходить — но Вы знаете Лизу. Ожидали ее назад, часов в 6. В 7 мы уже беспокоились, ходили по дороге навстречу, кричали. Тотчас же, ночью, при такой темноте посылать искать немыслимо было, никто не пошел бы, да и все равно не было бы возможности при фонарях обыскать всю эту большую гору. Рассчитывали, что где-нибудь, заблудившись, ночует, в какой-нибудь хате, и рано утром придет. В 7 ч. утра смотрели в ее комнату, ничего… Ночью было холодно, в горах снег выпал. Георгий Казимирович взял проводника, вина, ушел на гору; дошел до половины, где обыкновенно отдыхают и пьют молоко. Спрашивает; говорят, была вчера в 12 ч. дня, спрашивала, сколько времени до Unnütz (эта гора), сказали 2 ч. еще идти; по-немецки она ничего не понимает, ей показали на часах; молоко не захотела пить. Ушла — и не возвратилась, хотя должна была непременно пройти мимо, чтобы вернуться к нам.

Мой муж тут же нанял двух людей обыскать гору, двух других послал по предполагаемой дороге, на которой Лиза могла заблудиться, — до той деревни, куда эта дорога приводит. Через несколько часов посланные возвратились: никого не видели. В гостиницу явился жандарм, записал с наших слов приметы Лизы и уже от себя опять послал троих на розыски… На другой день (31 июля) с 4-х часов утра 7 человек снова обыскивали всю гору, все тропинки — ничего. Посылали в Aschau, Kramxach, Brixlegg — в местечки, куда Лиза могла попасть, расхворавшись от холода и усталости. Расспрашивали всюду — никто не видал, нигде нет…

1 августа поехали в полицию, в Achenthal. Нас принял Gemeindevorsteher, начальник общины, лицо ответственное. Просили его объявить всюду, где только возможно, что потерялась девица (ее приметы), кто ее найдет — получит премию в 100 крон, кроме платы за труд по таксе. Просили также послать опять людей на розыски, куда он найдет нужным, все будет уплачено. Оставили ему 200 крон. Он послал 4-х людей с собаками обыскать гору с противоположной стороны, где и дорог-то нет и никто не ходит — ничего.

Затем пригласили начальника общины и жандарма в гостиницу и сдали им весь багаж. Он был опечатан. В портпледе нашли портмонэ Лизы с австрийскими деньгами. В нашем присутствии полиция сломала ее маленькую дорожную сумочку. Там нашли паспорт, золотой медальон и черные часы, всякую мелочь — и яд! Я записала название: acid. oxalicum[65], из Англии, в большом количестве. Для предосторожности отдали жандарму. Деньги, медальон и черные часы, все переписано и сдано под квитанцию полиции. Еще у Лизы остался на станции сундук, квитанции от которого мы не нашли. Он не пропадет[66]. От полиции взяли также свидетельство, что Лиза в такой-то день потерялась, приняты были все меры, но ничего не найдено… Во всей местности был такой переполох!

Это исчезновение — прямо загадка! Сначала думали, что Лиза расшиблась, потому что ее мог застигнуть туман, или она заблудилась, или ногу сломала или вывихнула — и замерзла, не будучи в состоянии двигаться. Но против всего этого говорит то, что Лизу непременно нашли бы, — ведь столько там народу искало! К тому же мы были на этой горе накануне и видели, что она совершенно безопасная, всюду отмеченная дорога, и свалиться за туманом в пропасть нельзя, так как пропастей на горе нет. Остается предположить, что Лизу убили и зарыли, так как на ней были бриллиантовые серьги. В таком случае найти ее невозможно.

Но мы думаем еще и совсем другое: не была ли Лиза членом революционного комитета и не подстроено ли все это? Найденный яд заставляет так думать и всякие нелегальные книги[67], которые у нее были. Революционный комитет в Швейцарии очень ищет таких, как Лиза. Непременно надо разузнать у парижских знакомых Лизы, что было с нею в последнее время.

Если что-либо найдем, пришлю телеграмму. На всякий случай напишите, если найдем труп, где его хоронить, здесь ли в греческой или переслать в Нерехту? Нужно быть ко всему готовым.

Мария Балтрушайтис.

Газеты

В № 383 и № 386 мы сообщили о пропаже госпожи Елизаветы Дьяконовой 11-го августа. Теперь нам сообщают из Ахензее-Схоластика[68] от 7 сентября: сегодня утром был обнаружен пастухом в среднем канале уступа водопада труп погибшей месяц назад русской студентки Елизаветы Дьяконовой. Необыкновенно то, что труп найден голым, а все платье, вместе перевязанное одним пажем[69], находилось около него. Место гибели было приблизительно в 10 минутах ходьбы от Ахентальштрассе (между Зеехофом и Схоластикой) в горный лес, и труп, вероятно, от вчерашней сильно дождливой погоды был выброшен на это место. Труп оказался малоповрежденным.

Полиция

штальмейстерство тироля и форальберга

Тело погибшей Елизаветы Дьяконовой было найдено пастухом в мелком болоте одного водопада, на расстоянии почти 500 шагов вверх по ручью выше Seehof и около 300 шагов от дороги. Тело было совсем не одето и не обнаруживало никаких внешних повреждений. Поэтому предполагали, что Дьяконова отправилась из Seehof в Unnütz и на обратном пути хотела выкупаться в одном из водоемов, образованных находящимися там водопадами, так как ее платье было связано в узел, — но в воде умерла от разрыва сердца. Но произведенное окружным врачом вскрытие тела обнаружило, что обе ее ноги были переломаны в голеностопном сочленении, так что вернее предположить, что она прыгнула в ручей в возбужденном состоянии духа. Других повреждений тела вскрытие не обнаружило. В таком водоеме тело могло пролежать несколько недель, пока выступившая в первые сентябрьские дни горная вода не переправила его через стену, вышиной почти в 30 метров, в мелкое болото у его основания. Также и узел с платьем мог быть увлечен водою, тогда как горная палка найдена прислоненной вверху у стены.

При нахождении тело, с дорогими серьгами в ушах, лежало на краю водоема лицом вниз, ноги висели через край, так что оно при следующем подъеме воды, вероятно, было бы увлечено также и через этот нижний уступ водопада.

Тело уже значительно предалось разложению, от волос были только остатки, верхняя же часть лица до сдвинутой кожи сохранилась довольно хорошо. Судебное следствие, равно как и вскрытие тела окружным врачом, не дали никакой точки опоры, чтобы предположить преступление.

12 сентября 1902 года. Инсбрук.

Юргис

Он пил шестой день подряд.

Раньше он не позволял себе этого в присутствии Маши. Не говоря уже о теще. О том, что он запойный пьяница, не знал никто. Ни жена, ни теща, ни оставшиеся в Литве мать с братьями, ни даже друзья-поэты, считавшие его флегматичным, рассудительным прибалтом, полиглотом и… так уж и быть, тоже поэтом. Поэты милостиво согласились пустить его в свой круг, но Юргис всегда подозревал, что куда больше его стихотворений поэтов интересует его дружба с издателем Поляковым, богатым фабрикантом и любителем поэзии, с которым он подружился еще в студенческие времена.

Как странно сложилась его судьба! Она вся соткана из противоречий. Сын бедных литовских крестьян, недоедавший в каунасской гимназии и Московском университете, как он мог объяснить, что в его дружбе с Поляковым и женитьбе на Маше, любимой дочери ярославского купца, отливавшего колокола по заказу его императорского величества, не было ни малейшего расчета. Главное — почему он должен это доказывать?! И — кому? Никто ведь его ни в чем не упрекает. Никто не говорит ему: “Да ты ловкач, Юргис! Дружишь с миллионером, женишься на дочке миллионера, э-э-э, Юргис, да ты непрост, ты себе на уме, Юргис, хитрый литовец!” Никто не говорит. Потому что и так понятно. Не может сын бедной литовской крестьянки, обученный грамоте деревенским ксендзом и подвергавшийся унижениям в классической гимназии за литовское происхождение, по зову сердца дружить с русским фабрикантом и жениться по любви на дочке русского купчины. Если бы это было правдой, он бы первый в нее не поверил. Хотя это было чистой правдой.

Вся его жизнь, как он теперь ее понимал, соткана из таких противоречий. С Поляковым они сдружились потому, что оба были в университете белыми воронами. Оба, по какой-то иронии судьбы, увлекались не тем, чем было положено. Не точными науками, а иностранными языками. И вместо того чтобы заниматься математикой на своем факультете, бегали на лекции филологического факультета. Обоих не понимали родственники. И даже такая страсть, как обоюдная любовь к Кнуту Гамсуну, сближала их гораздо крепче, чем что-то другое. Потому что литовский крестьянин и русский фабрикант не должны любить Кнута Гамсуна.

Маша… Ее братья при встрече с ним подавали ему два пальца, брезгуя настоящим рукопожатием. Нищий репетитор, инородец-католик, как он смел вообще мечтать, что эта девушка, красивая, изящная, с хорошими манерами, пианистка, воспитанная в великорусской семье, еще не утратившей крестьянских корней, но уже имевшей вкус к дорогим винам, роскошной мебели, французскому белью… Ее растили, как выращивают в оранжерее заморский цветок, нежный и изысканный, с неземным ароматом! Их чудо, их радость, надежда всей семьи! И это все достанется ему?! Потому что он, видите ли, сочиняет какие-то стишки, которые еще и нигде не напечатаны! Как было объяснить ее родственникам, что виноват в этом не он, а они? Они сами переусердствовали с ее воспитанием. Сделали белой вороной, которая будет инстинктивно искать такую же ворону. Они с Машей поняли друг друга без слов.

О чем думали его родители, когда согласились отправить его в Каунас, его, обычного крестьянского мальчика? О чем думал добрый ксендз, друг их семьи? Конечно, он и они думали, что после гимназии Юргис закончит духовную семинарию и однажды займет место деревенского ксендза, когда их добрый пастор отправится в мир иной. У них и в мыслях не было, что стихи Пушкина и Лермонтова, первое посещение русского театра отравят его жизнь навсегда, как отравило жизнь Маше первое посещение московского поэтического салона, куда она пришла с ливрейным лакеем из бывших мужиков. Пусть девочка развлечется, пусть посмотрит на этих клоунов…

Бедная, бедная девочка! Маша сидела с пунцовым лицом, сгорая от стыда, рядом с лакеем, что стоял рядом. Надо было видеть, с каким выражением лица он слушал стихи!

Кто виноват, что, когда читал Юргис, их с Машей глаза встретились, и они поняли друг друга без слов, бедные, бедные дети больного века, как называла их Лиза Дьяконова. Стоп! Вот единственный человек, который знал о его тайной болезни.

Когда Маша уезжала в Ярославль, он брал ключи у родственницы своей знакомой, живущей за границей, и запивал в ее пустой квартире на несколько дней, выходя на улицу только для того, чтобы купить еще спиртного и закуски. В день возвращения жены он просыпался в этой чужой квартире, где спал одетым на диване; тщательно мылся, брился, наводил в жилище идеальный порядок, уничтожая малейшие следы своего пьяного безобразия и проветривая комнаты, и возвращался в их с Машей съемную квартиру, где тоже наводил идеальный порядок (но все-таки с эффектом мнимого каждодневного присутствия), тоже проветривал ее от затхлого воздуха и весь оставшийся день перед тем, как встретить Машу с вечерним поездом, сидел за самоваром и пил, пил, пил крепкий горячий чай.

“Зачем вы пьете?” — спросила его Лиза, Машина лучшая подруга, когда он, сам не зная почему, рассказал ей о своем тайном пороке. (Нет, он знал, зачем он это сделал! Нет такой тайны, которой не хотелось бы поделиться хотя бы с одним человеком!) “Как все женщины, вы думаете, что мужчины пьют зачем-то, — ответил он. — А они пьют просто потому, что пьют”. И совсем некстати рассказал ей глупую историю о том, как его знакомили с Русским Писателем, бывшим тогда в большой моде. Дело было в ресторане. И Русский Писатель был уже навеселе. “Куприн, знакомьтесь: Балтрушайтис”. Спьяну тому послышалось: “Угощайтесь!” “Спасибо, я уже балтрушался!” Тогда все смотрели на Юргиса: как он на это отреагирует? Он ответил ему невозмутимо: “Еще со мной рюмочку!”

Это он хорошо умел. Не показывать вида. Изображать непробиваемого прибалта. И никто не знал, что на самом деле было в его голове. Братья Маши, протягивавшие ему два пальца, не знали, что в это время были на волосок от смерти.

Грязный литовский навозный жук! Они ни на секунду ему не верили! Они не говорили этого вслух, чтобы не задевать честь сестры, но они были убеждены, что он женился на ней из-за денег. И так же думал ее отец перед смертью, когда лишил Машу наследства. Он не ее лишил наследства. Он ее слишком любил. Он его лишил этих денег. Он мстил ему за свою дочь. Тогда они еще не обвенчались, но дело шло к тому. Он перед смертью ставил его в известность. Ты ничего не получишь за ней — хитрый, подлый литвин!

Потом он узнал от Евпраксии Георгиевны, что ее муж перед смертью наказал простить дочь после рождения ребенка и выделить ей наследство. Что ж, это понятно. Это мудро. В конце концов, ребенок ни в чем не виноват. И это родная кровь. А он… Что ж! если женился без денег, если и после венчания, когда Марии по закону была положена часть наследства, но было отказано на основании завещания… Если не стал с ними судиться, а мог бы… Тогда… Черт с ним! Что делать? Любовь зла, полюбишь и козла. Но больше двух пальцев не подавать! Так поступили бы и в литовской семье.

Нет, этого он не рассказывал Лизе. Это было не тайной, а состоянием его души. “А душу можно ль рассказать?” К тому же он заметил, что Лиза его не слушает. Потом, когда они подружились, стали душевно близки и даже переписывались отдельно от Маши, он не раз замечал в этой девушке одну неприятную особенность. Она странно реагировала на обычные слова. Она как-то иначе их слышала, выворачивала их смысл наизнанку и своими репликами ставила собеседника в тупик. Разговаривать с Лизой было все равно что по минному полю ходить. Каждый шаг нужно было обдумывать. Он не сразу к этому привык, а когда привык, сам стал щелкать ее по носу, иронизировать над ее придирчивостью к словам. И она, надо отдать должное, быстро приняла эти правила игры. Потому что она была действительно умна. Гораздо, гораздо умнее своей подруги.

Но в тот момент Юргис был обескуражен. Он не закончил историю о знакомстве с Писателем, как вдруг увидел в ее глазах презрение — да какое! Словно он произнес вслух какую-то гадость, сам не понимая, какую гадость произнес вслух.

“Что с вами, Лиза?” — удивленно спросил он. Он подумал, что это ее презрение относится к Писателю или, может быть, ко всем пьющим мужчинам. Но не тут-то было! Оказалось, что Лиза не слушала его рассказ и думала о другом.

— Вы сказали: как все женщины?! Стало быть, вы знаете, что думают решительно все женщины?! Вы у каждой побывали в голове и вывели среднее арифметическое?

— Вы говорите так, словно я презираю всех женщин. Я же имел в виду нечто противоположное.

— А что вы имели в виду?

— Я хотел сказать, что женщины придают некоторым мужским поступкам значения, которых они не заслуживают. Вот вы спросили меня: зачем я пью? То есть вы предполагаете, что за этим кроются какие-то причины. Какое-то горе, например, которое я заливаю вином… А за этим ничего нет, кроме пристрастия к алкоголю. Обычная слабость или, если хотите, болезнь.

— Отлично! В болезнь я не верю, как не верю, что человек, который может ходить, но не ходит, может смотреть, но не смотрит и может слушать, но не слушает, — безногий, слепой и глухой. То есть это просто слабость, которую вы себе позволяете, потому что вы — мужчина и можете себе это позволить. И даже рассказывать про это мне, будучи уверенным, что во мне это вызовет сочувствие, не так ли? Ну, хорошо! Допустим, как все женщины, я проявила к вам сочувствие. Как все женщины, я придала вашей низкой и постыдной слабости чрезмерное значение. То есть, попросту говоря, вас пожалела. Как же вы мне на это ответили?! “Как все женщины, вы думаете…” То есть вы заранее отказываете мне в возможности думать на этот счет самостоятельно, да просто думать, потому что, говоря “все женщины”, вы имеете в виду не мысль, а инстинкт.

— Вы выворачиваете мои слова наизнанку!

— Вам это неприятно?

— Да!

— А вы не вывернули наизнанку мой вопрос? Я только спросила: зачем вы пьете? Зачем губите себя, свой мозг, свой организм, который после женитьбы принадлежит не только вам, но и Маше, будущему ребенку? А давайте представим на секундочку, что этот разговор происходит между вами и Машей. Что в ваше отсутствие она пьет. Валяется на диване в одежде, растрепанная, шатаясь, идет по улице за бутылкой дешевого вина. Ей подмигивают мужчины, от нее отворачиваются дамы. И вот вы спрашиваете свою жену: “Маша, зачем ты пьешь?” А она: “Как все мужчины…”

Юргис долго молчал.

— Вы что, обиделись?

— Нет! У меня есть более серьезные причины для обид. К тому же это чистая правда. Но она никому не нужна.

— Она вам не нужна.

— Она вам не нужна. Только вы об этом не знаете. То, что вы сказали, и есть среднее арифметическое. А жизнь складывается из противоречий. И ваша жизнь тоже.

— Согласна с вами. Это то, что Кант называет имманентностью. То, что пребывает в самом себе и не переходит в трансцендентное.

— Например, то, что я — бедный литовец, Маша — дочь богатого купца, вы — некрасивая девушка, которая втайне мечтает о замужестве?

На этот раз молчала она.

— Вы на меня обиделись?

— Нет… Вы откровенно сказали то, что думаете и что думают обо мне другие, но не говорят из деликатности. К черту деликатность! Я своей жизнью докажу, что вы неправы!

— Что вы докажете?

— Что предназначение женщины не только в том, чтобы выйти замуж и нарожать детей…

— Вы суфражистка?

— Зовите меня как вам угодно. По-моему, я — Елизавета Дьяконова! И это самое главное!!

— Так это и есть то “трансцендентное”, что вы хотите доказать? Но зачем это доказывать? Кому? Все и так знают, что вы Елизавета Дьяконова. И что из того следует?

— Однажды вы это увидите.

Вот о чем он думал сейчас, когда вместе с проводниками шел по горной тропе. Он брал с собой много вина, пил сам и поил проводников. Им это нравилось. Они похлопывали его по плечу и в шутку называли Herr Offizier.

Что она хотела всем доказать? Разговаривать с Лизой на эти темы было бессмысленно. На нее не действовали никакие аргументы. Или, скажем, у него в арсенале не было аргументов, которые смогли бы ее в чем-то убедить. О, если бы она была суфражисткой! Если бы она просто боролась за права женщин, за права тех, у кого нет настоящих прав. Тут они друг друга поняли бы! Да, собственно, и понимали без всяких слов. Какого черта, например, он должен был венчаться с Машей в русской православной церкви! Какого черта согласился с тем, чтобы его называли теперь не Юргис, а Георгий, не так, как называла родная мать!

Но она не была суфражисткой. Она была Лизой Дьяконовой. А что это такое, она и сама не понимала. Но это было то, что она хотела кому-то доказать всей своей жизнью. И смертью. Да, смертью прежде всего — это так ясно.

Теперь ему казалось, что мертвая Лиза как будто подсмеивается над ним на каждом шагу. На всем пути их поисков она расставила вешки-символы, указывавшие на то, что все их усилия бесполезны и тело ее никогда не найдут. Вершина Unnütz, на которую они поднялись и где Лизы, разумеется, не было… С немецкого название горы переводится как бесполезный, никчемный, ненужный, излишний, тщетный, напрасный…

Что-то подсказывало ему, что искать Лизу нужно не там. Но он нанял самых опытных проводников, которые знали эти места с раннего детства. Как он мог с ними спорить? После Unnütz они отправились по деревням, в которые могла бы попасть Лиза, если бы перепутала тропы. Деревенька Aschau… Кажется, это переводится как зола, пепел. Kramxach… Слухом лингвиста Юргис тотчас услышал это немецкое Kram — хлам, рухлядь, барахло. Проводники говорили, что это самое обычное дело в горах — подвернуть или сломать ногу, а потом замерзнуть. Третья деревня называлась Brixlegg — что-то непонятное, но связанное с ногой. Наконец его терпение лопнуло. “Если бы она сломала ногу, — сказал он, — мы бы ее нашли! Как она могла добраться до деревни со сломанной ногой?!” Они смотрели на него насмешливо. “Herr Offizier, вы плохо знаете наши горы! Просто доверьтесь нам, и, вот увидите, мы найдем эту девушку живой или мертвой. Скорее всего, мертвой. Но если она еще жива, то только благодаря тому, что добрела до какой-нибудь деревни. Скажите, кто вам нужнее: ваша живая родственница или ее мертвое тело? Скажите, и мы последуем вашим желаниям…”

Черт бы их побрал! Даже в этих правильных рассуждениях чудилась насмешка Лизы, которая всегда цеплялась к словам, всегда выворачивала их наизнанку! Как он мог объяснить им, что девушка, которую они искали, не ходила ни на Unnütz, ни в Aschau, ни в Kramxach, ни в Brixlegg, ни куда-то еще, куда бы отправился нормальный человек в здравом уме?

На третий день Юргис понял, что ошибся. Нужно было не проводников нанимать, а идти одному. Взять побольше вина и идти в горы одному. Искать Лизу наобум, с риском для собственной жизни. Там, где ее быть не могло. Тогда был бы шанс. Может быть, он даже нашел бы ее живой. Но он тупо шагал за проводниками, а они самоуверенно заполняли на карте квадрат за квадратом и веселели с каждым заштрихованным квадратом, думая, что район поисков сужается. Что он мог сделать? Он действовал по правилам. Ради спокойствия жены и тещи, которые, когда Лизу не найдут (в чем он был уверен!), потребуют у начальника местной общины справку, что все “необходимые меры” для поиска тела были предприняты.

Из его головы не шел этой проклятый ручей Luisenbach! От него они начинали поиски Лизы. “Как это мило с их стороны! Они уже назвали ручей моим именем!” Уже назвали!

Он вдруг вспомнил удивительную картину, которую видел на Кавказе. Скромное деревенское кладбище, разбитое у подножья крутой горы. Сразу над ним — горный уступ, затем — второй… третий… четвертый. Кладбище — как первая ступень вверх.

“Земные ступени, земные ступени…” — бормотал про себя Юргис и, тупо следуя за проводниками по горным тропам, постоянно оглядывался назад, вниз. Словно они, поднявшись в горы, пропустили какую-то первую, самую главную, ступень.

Водопад, который образовывал ручей у подножья горы, тоже назывался Luisenbach. Однажды Юргис не выдержал и спросил проводников: почему они не ищут тело в районе водопада? Это случилось, когда из Инсбрука прибыл охотник-поисковик со специальной собакой сенбернаром. Один вид пса внушал уверенность в успехе. И действительно, несмотря на то что недавно выпал снег, пес уверенно взял след и вел по нему так, что приходилось за ним бежать. Но вскоре собака остановилась, виновато посмотрела на своего хозяина и заскулила.

“Странно, — произнес хозяин. — Не взлетела же она по воздуху?” “Это она и сделала!” — чуть не завопил Юргис.

К тому времени у местных уже поубавилось самоуверенности. Но этот вопрос не мог не вызвать у них улыбки.

— Herr Offizier, — сказал самый старый и опытный из них, — мы понимаем ваше беспокойство. Но искать девушку на водопаде не имеет смысла. К водопаду ведет одна тропа, и она идет от гостиницы. По ней мы проходим каждый день, туда и обратно. Весь водопад просматривается с этой тропы как на ладони. Предположить, что ваша родственница добралась к нему как-то иначе, в длинном платье и женских башмаках, так же невероятно, как допустить, что она летает по воздуху. Всякий, кто отважится пойти к водопаду иным путем, чем тот, что ведет от гостиницы, непременно свернет себе шею. Но в таком случае мы бы давно заметили тело. Или, простите, стаю ворон над ним…

— Но если бы она упала в водопад? — спросил Юргис.

— Что ж, в таком случае ее тело вынесло бы в исходную точку, в то место, откуда мы каждый день начинаем наши поиски.

Непробиваемая уверенность тирольцев выводила его из себя. Они не понимали, с кем они связались.

Из его головы так и не выходил этот проклятый английский башмак! Он постоянно торчал в его глазах и смеялся над ним. И так же смеялась она, когда уходила в горы.

“Вы меня не знаете”, — возражала она на любые попытки ее удержать. Она и правда очень изменилась… С тех пор, как уехала в Париж… Во время разговора за ужином возмущалась костюмом Маши и говорила, что парижские мужчины волочатся за ней толпами, а их жены просто свихнулись с ума от ревности. “Представьте! Французы отказываются называть меня Луизой! Говорят, что Лизетт больше подходит для гризетки! Они все называют меня Лидией или даже Лилией! И еще они называют меня Sainte-Vierge[70]”.

“Святая дура! — ругался сейчас Юргис, шагая под проливным дождем, в промокших фланелевых штанах, с завистью глядя на прочные кожаные «ледерхозе» тирольских проводников. — Так что же ты задумала, Лиза?! Что-то же ты задумала?”

Перед тем как отправиться покорять гору, она наклонилась к его уху. “Вы с Машей никогда не будете счастливы! — шепнула она. — Бедные, бедные поэтические дети! А помнить о вас будут благодаря мне!”

Это его оскорбило! Это было едва ли не главной причиной того, что в то утро он не слишком напористо удерживал ее от похода в горы.

Но сейчас Юргис чувствовал, что в ее словах была какая-то правда. Но только какая — черт ее разберет!

Господи! В своих письмах к ней он жаловался на свое одиночество. На то, что его никто не понимает. И только сейчас он понял, как одинока была эта девушка. Она, а не он…

И еще он понял… Не потому она такая, что была одинока. Она была одинока потому, что она такая…

На шестой день Евпраксия Георгиевна заявила, что они с Машей уезжают в Мюнхен. Маша сказала, что не оставит мужа одного, пока он пьет. Решили поехать все вместе. Он оправдывал себя тем, что в Мюнхене через русского консула добьется расширения поисков, даст объявления в газеты и отправит в Тироль настоящих специалистов с собаками из Горного клуба. На самом деле он не верил в успех. И когда в Мюнхен пришло сообщение, что тело девушки нашел тот же самый пастух, который последним видел Лизу в горах, ему и в этом почудилась насмешка Лизы. Когда он вошел в здание гостиницы, чтобы опознать тело Лизы, он почему-то был стопроцентно уверен, что ее тела там не будет. Она была там.

И лучше бы он ее не видел.

из полицейского протокола:

Компетентные лица берутся за вскрытие тела и на основании присяги излагают следующее.

В дополнение к вышеописанному внешнему осмотру следует еще добавить, что, кроме мягких частей лица, мягкие части шеи вследствие разложения вполне распались.

Кроме вышеизложенных повреждений нижних конечностей, найдена небольшая рваная рана на левой черепной кости. При вскрытии черепной полости кости свода и основания черепа были целы; что касается мозга, то только мозговые оболочки были покрыты какой-то бурой массой. У внутренности грудной и брюшной полости, которые были найдены в сильной степени разложения, нельзя было найти следов ни болезней, ни повреждений. Половые части не представляли ничего особенного.

С Машей они прожили 45 лет счастливой семейной жизни. Ее не смогли разрушить никакие потрясения века. За это время он выпустил в Москве две книжки стихотворений. Первая называлась “Земные ступени”. Вторая — “Горная тропа”. Третья, посмертная, вышла в Париже в 1948 году под названием “Лилия и серп”. Все три книги посвящены Марии Балтрушайтис.

Телеграммы

Принята 25.08.02.

найдена.

Принята 27.08.02.

лиза сегодня будет анатомирована телеграфируем все завтра.

Принята 28.08.02.

лиза анатомирована самоубийство 28–29 августа будет транспортирована нерехту когда получите известие телеграфируйте саше володе дьяконовым балтрушайтис.

Принята 28.08.02.

мама лиза очень больна не надейся ее видеть надя.

Принята 28.08.02.

я умоляю чтобы владимир уведомил во всем маму надежда.

Принята 28.08.02.

попросите тетю варю володю приготовить место рядом с папой надежда.

Принята 02.09.02.

передайте володе напечатать в северном крае 29 июля погибла горах тироля прибытие тела ярославский вокзал встречайте с попом надежда дьяконова.

Надежда

Мюнхен. 27 августа 1902 года.

Лиза, кажется, покончила с собой сама, нашли у ручья раздетую, платье и все перевязано пажем; она бросилась, но неудачно, и переломила обе ноги, страдания, наверное, были ужасные. Вчера ее анатомировали.

Но можно предполагать и другое, что она от ужаса и страха (зачеркнуто. — П. Б.) голода с ума сошла, разделась и бросилась… Из дневника ее видно, что она в декабре писала о самоубийстве. Приедем в Нерехту, наверное, в воскресенье.

Н. Дьяконова.

Франц

Куда же он шел этим утром? Предположим, он направлялся в отель Зеехоф. Допустим, нес на продажу хозяйке сыр, молоко или говядину — это неважно. По правде говоря, мы не знаем, шел ли он в отель, до которого оставалось 500 шагов, или собирался пройти мимо, прямиком на свое пастбище. Мы знаем лишь, что в полицейском отчете названо его имя: Франц.

В полиции пастуха, конечно, допросили. Но в донесении судебного чиновника штальмейстерства Тироля он фигурирует как личность, не представляющая серьезного интереса. Просто пастух, которым было найдено тело погибшей.

Строго говоря, он его не нашел, потому что он его не искал. Он его случайно заметил. И допрашивавший его полицейский чиновник в этом ни разу не усомнился. Со стороны пастуха все было прозрачно, как вода в озере Ахензее, жемчужине тирольских Альп, с видимостью до 10 метров в глубину. Таким же образом он мог бы найти какую-то пропавшую вещь, и никому не пришло бы в голову, что пропажа эта как-то связана с пастухом. Шел себе и вдруг увидел то, что пропало и что безуспешно искали. Вот оно, оказывается, где! Надо же, кто бы мог подумать! Спасибо тебе, зоркий пастух! Ступай дальше, больше ты не имеешь к этой истории никакого отношения. Она началась без тебя и будет продолжена без тебя, если вообще будет продолжена. Ступай с миром, добрый пастух! Видно, Бог послал нам тебя в это место и это время, а спрашивать, почему это вышло так, а не иначе, и почему именно ты, а не кто-то другой, оказался на этом месте, — все равно что спрашивать Бога. Бог все видит. Он видел все и тогда, когда мы ничего не видели и блуждали в нашем незнании. А когда Богу надоела наша возня, Он открыл нам глаза… И даже не нам, а случайному прохожему — но неслучайно пастуху! Бог навел резкий фокус на размытую прежде картинку, позволил нам разобрать какие-то детали, а дальше… Дальше фокус исчез… Дальше — разбирайтесь сами. Это ваша история. А Бог и пастух здесь ни при чем.

Примерно так мог размышлять полицейский чиновник, когда слушал сбивчивый рассказ Франца о том, как он нашел мертвое тело. И без его рассказа он понимал, как он его “нашел”. Да, так размышлял бы он про себя, если б он был хоть чуточку “философ”, к чему полицейские чиновники вообще-то склонны.

Итак, в десять с половиной утра, когда рассеялся туман, Лиза ушла в горы и не вернулась. Последним, кто видел ее живой, был тоже Франц. Она зашла в его пастуший дом, который посещали все туристы, чтобы на полпути к вершине подкрепиться хлебом и молоком. Для него это был хороший приработок. Кружка молока с хлебом стоили одну крону. Лиза тотчас ее заплатила, не дожидаясь, пока ей подадут хлеб и молоко. На ужасном немецком языке, с трудом подбирая слова, она спросила, сколько времени займет остальной путь. Франц отвечал ей, что обычно на это уходит часа два, но идти ей теперь не стоит, она и так припозднилась, а скоро опять пойдет дождь. Но она не понимала по-немецки. Тогда Франц подошел к настенным часам и показал ей на стрелках, быстро вращая указательным пальцем поверх циферблата. “Поздно, — еще раз сказал он, — вы не успеете до дождя. Возвращайтесь обратно”. Она поняла так, что нужно поторопиться. Отказавшись от хлеба и молока, она вышла за дверь, оставив пастуха в недоумении. Он заметил на столе монету, схватил и выбежал наружу. Но русская уже скрылась за поворотом тропы…

Франц отказался участвовать в поисках девушки. Этим он удивил всех, потому что лучше всех знал эти места, а награда за находку была назначена немалая. Плюс обязательные деньги по таксе. Но он заявил: “Не мое дело искать мертвых”.

“Откуда вы знаете, что она мертва?” — спросил его родственник этой девушки, смешно похожий на гвардейского офицера. “Не могу этого объяснить, — ответил ему Франц. — Но если вы меня в чем-то подозреваете, скажите об этом в полиции”.

Почти месяц, пока искали тело, Франц провел в небывалой тоске, какой не испытывал прежде. Утром, перед тем как отправиться на пастбище, и вечером, возвращаясь обратно, он смотрел на настенные часы. Они остановились через два часа после того, как эта русская покинула его дом. В этом не было никакой мистики. Просто он забыл их завести. Мистика была в том, что от часов пропал ключ, и завести их теперь не было возможности. Каждый раз, когда он смотрел на часы, в его голове возникала одна и та же картинка.

Он быстро крутит пальцем поверх циферблата, будто подгоняя на нем стрелки. И — выражение ее лица при этом.

Когда через месяц после поисков Лизы он заметил тело на уступе водопада, то не на шутку испугался. Он вспомнил вопрос родственника и подумал, что его заподозрят в убийстве. Наверное, молодой человек уже сообщил в полицию о своих подозрениях. Слава богу, на девушке были ее серьги. И не было следов насилия.

Вечером того же дня к нему пришел начальник общины и спросил, почему он не явился за наградой. Франц удивился: “За что? Ведь я ее не искал!” “Это не твоего ума дело, Франц, — сказал старшина. — Как видно, ты родился в рубашке! Моя обязанность передать тебе эти сто крон. Не отдавать же их обратно русским”.

На следующий день Франц пошел в костел, вручил деньги священнику и попросил его помянуть Елизавету Дьяконову 2 ноября, в День всех усопших. “Разве эта русская была католичкой?” — удивился пастор. Франц промолчал. “Это слишком большие деньги, — сказал пастор. — Сто одна крона… Почему сто одна, Франц?”

Он не ответил и на этот вопрос. Священник задумался, достал ключ, отпер дверь исповедальни и жестом пригласил его присесть за занавеской у решетки. “Облегчи душу, сын мой…”

Он сел на скамью и долго молчал. “Герр пастор! — воскликнул он. — Почему эта девушка выбрала именно меня?” — “Что ты хочешь этим сказать, Франц? Ты что-то скрыл от полиции? Это очень большой грех!” — “Я все рассказал в полиции, — ответил Франц. — Но почему она выбрала именно меня?” — “Я понимаю, как тяжело тебе было видеть ее тело, — вздохнул пастор. — Но ты же ни в чем не виноват? Это самоубийство?” — “Нет, нет! — резко возразил Франц. — Это несчастный случай! Но почему она выбрала именно меня?”

Послесловие первое. Что это было?

Так что же все-таки произошло в горах Тироля 11 августа (29 июля по старому стилю) 1902 года? Что это было? Самоубийство? Несчастный случай? У нас нет точного и окончательного ответа на этот вопрос. Детективного романа из жизни Лизы Дьяконовой не выйдет. Это исключительно человеческая история.

Но на какие-то вопросы ответы все-таки имеются.

Первый и самый главный. Любила ли Дьяконова своего Ленселе (или психиатра с каким-то другим именем) по-настоящему? Или это был придуманный сюжет, который был ей необходим для романа? Ответ однозначный: любила!

И, по-видимому, очень сильно… Даже страшно. В архиве Дьяконовой сохранились два письма 1901 года, и оба — неотправленные. Первое письмо — к сестре Вале.

22 июля 1901 года.

Милая Валя, милая сестра!

Что мне делать, что мне делать с самой собою!

Экзамен через две недели, а я почти ничего не знаю, не могу, не могу заниматься!

Я не могу сосредоточиться, не могу ничего <нрзб>, потому нет у меня душевного спокойствия, — я знаю, что не могу видеться с ним.

Ты поняла? Не спрашивай меня ни о чем больше… Я переживаю страшное время, я ясно вижу все свое безумие, но не могу, не могу противостоять ему.

Ты знаешь мою жизнь. Ты знаешь, что я до сих пор никогда и никого не любила…

Не будем приводить письмо полностью. Оно слишком интимное и откровенное. Понимающий — поймет!

Второе письмо — кузине Маше Балтрушайтис — написано чуть позже. Начинается оно с обиды на подругу:

Ты пишешь: “человек, не сумевший взять от жизни своего счастья, что может сделать для других — раз он счастье в жизни своей не устроил?”

Дальше на нескольких страницах Лиза объясняет Маше, что есть люди, которым счастье само падает в руки. Такова Маша с ее богатством, с ее красавцем-поэтом Юргисом, который влюбился в нее, потому что она богата и красива… А ей, Лизе, ничего не давалось просто так. Она всего добивалась сама, преодолевая законы судьбы. Одного она не смогла преодолеть. Любви к своему психиатру (имя не называется). И все дальнейшее письмо — крик раненой души, где опять встречаются такие подробности, которые нельзя тиражировать. Как нельзя передать волнение, которое испытывала Дьяконова, когда писала это. Все письмо написано ужасающим и каким-то “больным” почерком. Все слова перечерканы, одно заменяется вторым, второе — третьим.

То, что оба эти письма остались неотправленными, говорит о том, что Лиза боялась признаться в своей любви даже самым-самым близким ей женщинам — любимой сестре и единственной подруге. Если бы она просто увлеклась своим врачом, а не влюбилась в него с чудовищной, непреодолимой силой, было бы иначе.

Любовь была. Страстная. Безответная.

Но тогда зададим себе второй вопрос…

Если Дьяконова до такой степени боялась признаться в своей роковой любви даже близким людям (женщинам), то как же она собиралась публиковать “Дневник русской женщины”? Псевдоним псевдонимом, но рукопись нужно было кому-то представить. Кому? Из литературных людей, имевших отношение к периодическим изданиям, Лиза знала только М. О. Меньшикова (“Новое время”) и В. Г. Короленко (“Русское богатство”). Но ни тому, ни другому она бы рукопись не понесла. Лиза не была нимфоманкой или графоманкой. И отлично понимала, какие “уши” торчат из этого “романа”.

Брат Лизы, Александр Дьяконов, был артистом, а у артистов — другая психология. Поэтому он и опубликовал парижский дневник сестры без всяких купюр. Но сама Лиза ни за что не решилась бы отнести его в печать. Да просто — показать мужчине.

Был вариант: отправить рукопись в какой-то журнал инкогнито. Но кто бы тогда ее напечатал? Впрочем, журналов в России начала ХХ века было много — какой-нибудь напечатал бы, наверное. Какой-нибудь не слишком разборчивый издатель, возможно, охотно опубликовал бы историю о том, как русская студентка Сорбонны, мечтая стать первой женщиной-юристом в России, “втюрилась” в своего психиатра и сошла с ума от этой любви.

Но разве о такой публикации мечтала она?

Важная деталь, на которую надо обратить внимание. Мария Балтрушайтис пишет родным Дьяконовой из Тироля, когда Лиза пропала, но тело еще не найдено: “У Лизы остался на станции сундук, квитанции от которого мы не нашли”. В этом сундуке была рукопись “Дневника русской женщины”. Это было единственное богатство Дьяконовой, это было то, чем она дорожила больше всего на свете. Куда же делась квитанция, без которой забрать сундук из камеры хранения у строгих на этот счет немцев было бы не так-то просто?

Если ее не было в дамской сумочке, которую она оставила в гостинице перед восхождением на Unnütz, значит, скорее всего, девушка взяла ее с собой в горы. Зачем? Почему квитанцию не нашли в узле с вещами? Потеряла? Выбросила? Если такое случилось на водопаде Luisenbach (Лизин ручей), то дальнейший путь квитанции проследить нетрудно. Спустившись по каскадам водопадов, она достигла бы озера Ахензее, самого огромного, самого глубокого и самого чистого водоема в австрийских Альпах.

Или прибилась бы к камню в Лизином ручье и растворилась бы в этом ручье без остатка.

Понятно, что сундук все равно отдали родственникам. Рукопись была “обретена”. И не просто обретена, но опубликована. Но это сделала не Лиза. Как-то она смогла отделить себя от своей рукописи, предоставив ей право на личную жизнь. Найдут сундук или не найдут? Возможно, о нем забудут и вспомнят спустя какое-то время, и не будут знать, что с ним делать: кому он нужен, куда отправлять? Кто-то из любопытства его вскроет, найдет этот женский дневник, вздохнет и использует бумагу в хозяйстве.

Но все это наши гадания… Правда в том, что, оказавшись в Тироле, Дьяконова независимо от своей воли оказалась окружена целым рядом “знаков”, которым, как чуткая душа, не могла не придать значения. Но если и не придала, они все равно работали на роман ее судьбы, а писала его уже не она.

Озеро Ахензее… Ланцелот был Озерным Рыцарем, так его звали, ибо воспитан он был Девой Озера, хранившей волшебный меч Эскалибур. Поднимаясь в горы, Лиза видела это озеро. Оно открывалось перед ней во всей его панорамной красоте!

Лизин ручей… Вспоминается Лизин пруд. Но она не могла утопиться, как карамзинская Лиза, в каком-то пруду. Не ее масштаб. Скорее она птицей полетела бы с Эйфелевой башни. А вот смерть в горах вполне отвечала ее мятежной натуре. Больше того: это была романтическая смерть, куда более романтическая, чем смерть Башкирцевой, которая умерла от банальной чахотки. Но просто заблудиться и погибнуть в горах — это тоже банально. Горы есть горы, и каким бы несложным ни был маршрут на Уннитц, и здесь бывали несчастные случаи, и здесь терялись и погибали люди. Броситься со скалы она не могла… Не было ни скал, ни крутых обрывов…

Замерзнуть ночью, чтобы на следующий день нашли твое скрюченное тело с посиневшим лицом? Это было не в ее вкусе. И Лиза каким-то непонятным образом устраивает себе идеальную смерть. Обнаженная девушка на краю водопада, названного ее именем, с переломанными ногами (это поймут только при вскрытии) и без других повреждений тела. Вот это красиво! Это романтично! Но главное — это таинственно! Не смерть, а загадка…

Одного только она не могла предположить. А именно: ее тело найдут через месяц, и оно будет выглядеть страшно! Без волос, с разложившимися мягкими тканями лица. Но откуда Дьяконова могла знать, что труп ее окажется в таком месте, что его не будет видно с тропы, пока не пройдут дожди и вода не вынесет его на край уступа? И если бы не зоркий пастух, тело продолжило бы свой путь и в конце концов оказалась бы в Озере.

Еще одна деталь-символ, о которой Лиза, наверное, не знала. Тироль расположен строго на полпути (по прямой линии) между Парижем и Краковом, который был в то время западной окраиной Российской империи. Она ехала из Парижа в Россию, чтобы потом вернуться из России в Париж. Но зачем? Чтобы страдать дальше? А кто ждал ее в России? Семья? Мать?

Последнее письмо к матери (почтовая карточка) было написано Лизой 19 июля 1902 года, перед самым отъездом из Парижа.

Милая мама,

Я останусь (зачеркнуто. — П. Б.) пробуду в Париже еще долго. У меня много занятий; никакой иной причины, удерживающей от приезда в Россию, нет и быть не может. Ваши предложения раз навсегда я отклонила, и <нрзб.> повторять их более чем бесполезно. Желаю всего лучшего. Е. Дьяконова.

Лиза не только не собиралась навестить мать, а даже не хотела, чтобы та узнала о ее приезде.

Другое предотъездное письмо было написано брату Володе (с Шурой Лиза была в ссоре). Это письмо от 27 июля. Оно более любезное, хотя и там высказывается много обид своим родственникам, и прежде всего — матери. Но там есть и другое…

…Что тебе хочется, чтобы я привезла из Парижа: что-нибудь по части туалета или же художественное, — пиши скорее. Кроме того, у меня есть плащ мужской, какой здесь носят, он не новый, я его привезу <нрзб> и, если хочешь, предоставлю в полное твое распоряжение. Хотела бы я и бабушке купить на парижский лад, здесь все старухи завитые, напудренные и корсеты носят; я бы с удовольствием и ей привезла такой косметики, чтобы помолодиться, да знаю, что она меня за это посрамит и еще рассердится, пожалуй. Да, будет что мне вам порассказать, когда вернусь. Могу сказать, что увидала света и людей на целый год…

До скорого свидания, мой милый.

Пиши мне поскорее.

Любящая тебя сестра

Лиза.

Из этого письма можно сделать заключение, что перед отъездом из Парижа Лиза не собиралась покончить с собой. Но в Тироле, в другой атмосфере, ее настроение могло измениться. Кто видел ее в Тироле, нашли, что она приехала в сильном возбуждении. В этом состоянии не ходят в горы. Или ходят, но не возвращаются.

На родине ей нечего было делать. Она уже протомилась там целый год после Бестужевских курсов и сбежала в Париж. Но вернуться в Париж она тоже не могла, потому что там видела бы своего возлюбленного под ручку с хорошенькой родственницей его начальника… Что же ей оставалось? Учиться? Учиться она не могла по состоянию своей головы. Потому и отложила экзамены на осень.

И Дьяконова остановилась на полпути… Она сделала так, что ее загадочная смерть и обретенный дневник вызвали целый шквал статей в России. Ее сравнивали с Марией Башкирцевой, писали, что она “вторая Башкирцева”. Но самые известные авторы, вроде Василия Розанова, говорили, что она куда лучше и глубже Башкирцевой! “Сколько здесь разлито души, дела, задумчивости; какие прекрасные страницы посвящены религии и размышлениям о смерти…”

Она смогла поставить красивую точку в своей судьбе! Заставила всех посмотреть на себя, черт бы их побрал! Она доказала, что она героиня романа, который будут читать и через сто лет…

Как она это сделала? Этого мы никогда не узнаем!

Послесловие второе. Где живет Ланцелот?

Ее похоронили 5 сентября в “милой Нерехте” на православном кладбище, рядом с храмом и могилами отца и бабушки. Случилось то, о чем Лиза мечтала с детства, написав в дневнике в 14 лет:

О Господи, Господи! Помилуй меня, грешную, прости все грехи мои. Ведь Ты прощаешь грехи всем людям, прости же, Господи, зверю скверному, гадкому, хоть одну сотую долю его грехов и прегрешений. Хотелось бы мне умереть, если не сейчас, не теперь, то 15 августа будущего года, мне тогда будет ровно 15 лет. Хотелось бы мне умереть ровно в 6 часов утра, то есть в тот час, когда я родилась. Хотелось бы мне, чтобы меня похоронили в ельнике, там, где мы часто гулять ходили, посадили бы елочку на могиле, но креста не надо ставить, можно из елки простенький вырубить. А если в ельнике нельзя, то пусть бы похоронили меня в дальнем углу нашего кладбища, там, где солнце почаще и подольше бывает.

Гораздо лучше умереть, чем жить! Когда я нынче была на папиной могиле, то солнце так ярко светило, так хорошо было, что сейчас бы умерла, лишь бы надо мною солнце так же светило и тихо было бы на кладбище…

Но “роман” Лизы Дьяконовой не закончился и на этом. Была еще одна история.

В архиве Дьяконовой сохранилось письмо, которое пришло в Нерехту после опубликования в 1905 году в типографии “Товарищества И. Н. Кушнерева и С°” дневника Лизы, написанного на Высших женских курсах, и парижского “Дневника русской женщины”. На конверте было написано:

“Гор. Нерехта, Костромск. Гг. Дьяконовым (кому-либо), родственникам покойной Ел. Ал. Д-й, скончавшейся за границей в 1902 году. Автора 2-х дневников: 1) На Высших женских курсах, СПб. 1895–1899 и 2) Дневника русской женщины, Париж, 1900–1902. Сделайте такую милость, разыщите”.

И вот это письмо:

Прежде всего — простите меня, пожалуйста, что я осмеливаюсь писать Вам, не имея чести знать кого-либо из родных покойной Елизаветы Александровны. К этому принудило меня нижеследующее обстоятельство. Ознакомившись близко с обоими дневниками покойной, я, как, вероятно, и каждый, читавший их, от всей души моей жалею драг. (зачеркнуто. — П. Б.) безвременно погибшую Е. А., эту высоконравственную, чистую душою, телом и помыслами, прекрасную, умную, развитую девушку. Сердце мое преисполнено к ней такою жалостию, такою любовию, точно это любимая сестра моя.

Лиза, Лиза, бедная Лиза! Милая, дорогая, хотя и неведомая Лиза! Так всегда было: лучшие люди скоро оставляют этот мир, а посредственность долгое время в нем обитает.

Бедная, как мучилась она в своем нравственном одиночестве всю жизнь свою, исковерканную еще с гимназической скамьи. Одна, вечно одна, как в пустыне, хотя и среди многочисленного общества, она искала сродного себе по духу человека, мучительно искала и… не нашла.

И тот, кого она имела несчастие полюбить, ведь, по правде сказать, это я про парижского доктора Lencelet говорю, ведь он, как сын своей до мозга костей развращенной нации, он был по своему нравственному состоянию против Е. А., как… ну, как грязь против чистого снега.

Эх, Лиза, Лиза!

Просьба моя состоит вот в чем: я прошу Вас, прошу покорно, как милости, — не откажите, пожалуйста, одолжить мне ее карточку. Таковая у кого-либо из родных ее найдется. Если нельзя дать карточки навсегда, то одолжите на время. Я пересниму и оригинал с благодарностию верну Вам.

Исполните ради Христа, прошу, молю, умоляю Вас, исполните эту просьбу мою. Эта просьба моя не представляет никакой трудности к исполнению ее.

Так ради Бога, ради Христа исполните же ее!

Студент 4-го курса Казанской Духовной Академии Василий Дмитриевич Кулаков. Адрес: Казань, Консистория.

Ну вот она и нашла своего верного Рыцаря, своего Ланцелота! Рыцарь, оказывается, жил в Казани и учился в Духовной академии. Что с ним произошло потом? Но это уже другая история…

Примечания

1

Екатерининская женская гимназия в Ярославле открыта в 1876 году в Доме призрения ближнего, или так называемом Сиротском доме. Сиротский дом был основан в конце XVIII века стараниями ярославского генерал-губернатора Мельгунова для “бедных детей всякого возраста для приличного их состоянию воспитания”. Сегодня в здании бывшей Екатерининской гимназии находится один из корпусов Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова.

2

Первая женская гимназия в России была открыта в Костроме на средства помещика Григорова, женатого на сестре миллионера и открывателя золотых приисков П. В. Голубкова. Она называлась “Григоровское училище 1-го разряда для девиц всех сословий”.

3

Крестьянский домотканый небеленый холст. — П. Б.

4

Имеется в виду городок Макарьево Нижегородской губернии, где возле Макарьевского Желтоводского монастыря с 1641 по 1816 год существовала крупнейшая в России ярмарка, затем после пожара 1816 года переведенная в Нижний Новгород. — П. Б.

5

Успенская ярмарка в Харькове, впервые открытая в праздник Успения Пресвятой Богородицы 15 августа 1659 года. В XIX веке одна из самых крупных ярмарок России. — П. Б.

6

Симбирская Сборная ярмарка открывалась в начале Великого поста и продолжалась 14 дней. — П. Б.

7

Прогрессивный паралич, или болезнь Бейля, — заболевание сифилитического происхождения.

8

Я читала, когда панихиду поют — душе покойника бывает очень весело. — Примеч. Дьяконовой.

9

17 октября 1888 года под Харьковом у станции Борки поезд с императором Александром III и его семьей потерпел страшное крушение. Погибло много людей, и сильно поврежден царский вагон, но сам император и его семейство не пострадали. Это было воспринято как Божий знак. На месте катастрофы был воздвигнут православный храм.

10

В. С. Игнатович. Концентрический учебник французского языка. СПб., 1889. — П. Б.

11

Гимназический надзиратель. — П. Б.

12

Любопытно, что “синим чулком” впервые назвали мужчину, ботаника Бенджамина Стиллингфлита, одного из посетителей салона английской писательницы Элизабет Монтегю в 60-е годы XVIII века. Вместо положенных по этикету белых или черных шелковых чулок он носил синие шерстяные, за что получил прозвище “bluestocking”. Потом “синими чулками” стали называть всех членов кружка, а затем и всех мужчин и женщин, предпочитавших философские беседы обычным развлечениям. Во Франции и России “синими чулками” называли только женщин.

13

“Жизнь Иисуса” Эрнеста Ренана впервые опубликована во Франции в 1863 году. Она имела огромный успех у широкого круга читателей и вызвала протест католической церкви. Это была первая художественная биография Иисуса, написанная ученым и богословом по следам его экспедиции на Ближний Восток. Эрнест Ренан дружил с Тургеневым, был знаком с Владимиром Соловьевым и Дмитрием Мережковским, но в России его книга впервые вышла лишь в 1902 году.

14

Высшие женские училища. — П. Б.

15

От фр. “suffrage” — избирательное право. Движение за предоставление женщинам равных с мужчинами избирательных прав. Зародилось в Англии во второй половине XIX века.

16

Учреждение, заведовавшее опекой над лицами городских сословий. К ведомству Сиротского суда относилось попечение о сиротах и вдовах.

17

Мимоза чувствительная или стыдливая (латинское название — Mimosa Pudica). Обладает одной необычной чертой — прячет листья при малейшем прикосновении.

18

Самая крупная благотворительная организация в России, созданная по указу Александра I в 1806 году.

19

Важное понятие в хороведении. Участники хора должны обладать не только личным слухом, но и “коллективным ухом”.

20

Философское учение, которое признает равноправие идеального и материального.

21

См. примечание к названию главы.

22

Василий Гаврилович Яроцкий — экономист, статистик, профессор Петербургского университета.

23

Петр Бернгардович Струве — экономист, общественный и политический деятель. Начинал как марксист, затем стал одним из главных представителей русской религиозной философии.

24

Нарушение способности к чтению и письму.

25

Алексей Яковлевич Кожевников — невропатолог, основатель русской школы невропатологов.

26

Ю. Ф. Гамбургер — петербургская меценатка, много жертвовавшая на больницу Александровской общины.

27

Коксит (артрит) — воспалительное заболевание полости тазобедренного сустава.

28

Тимофей Николаевич Грановский — русский историк, профессор Московского университета, идеолог “западничества”, близкий друг А. И. Герцена и Н. П. Огарева.

29

В первом полном издании дневника 1912 года эта запись ошибочно датирована 19 декабря 1897-го и таким образом оказалась среди больничных записок Дьяконовой. Эта ошибка повторяется и в современных изданиях. На самом деле на Киевской выставке Лиза была раньше — в августе того же года. Издатели не обращают внимания на явную нелепость: девушка, которая не может ходить без посторонней помощи, пишет: “Нынче в Киеве, бродя по выставке…” и т. д.

30

Красными в то время назывались не только коммунисты, но все радикально настроенные либералы.

31

От нем. Streikbrecher — ломающий стачку. Лицо, которое отказывается участвовать во всеобщей забастовке и поддерживает администрацию.

32

Человек полагает, а Бог располагает.

33

Многоместная, на 15–20 мест, повозка на конной тяге, предшественница автобуса.

34

Название родилось от хитрости профессиональных нищих, которые под видом убогих просили милостыню на улицах города, ночью возвращались в свои кварталы и “чудесно” выздоравливали: слепые прозревали, безногие начинали ходить и т. п.

35

Разные названия средневековых поэтов-музыкантов.

36

Достоверных сведений об этой женщине, жившей в конце XII — начале XIII века, не существует. Известно, что ее звали Марией и она была родом из Франции. Крупнейший английский писатель и эссеист ХХ века Джон Фаулз считал, что Мария была внебрачной дочерью нормандского герцога Генриха II. Впервые ее “лэ” (лиро-эпические баллады) были опубликованы в начале XIX века.

37

Выражаю благодарность критику Николаю Александрову, который обратил мое внимание на эту игру слов.

38

Самая известная его книга: Венок В. Ф. Комиссаржевской. СПб., 1913.

39

Чарльз Фредерик Уорт — французский модельер английского происхождения, основатель дома моды House of Worth.

40

Жанна Пакен — французская художница-модельер, одна из первых женщин-кутюрье.

41

Жак Дусе — французский модельер и меценат высокой моды.

42

Автор этой книги теряется в догадках, о каком бренде тут шла речь. Модный дом IRFE князя Феликса Юсупова и его жены Ирины возник в Париже гораздо позже — в 1924 году.

43

От франц. Valencienne — дорогие кружева, изготовлением которых славится французский город Валансьен.

44

В конце 1901 — начале 1902 года Толстой тяжело болел и едва не умер во время пребывания в Крыму, в Гаспре, на даче графини С. Ф. Паниной, одной из первых русских феминисток.

45

“Состояние Толстого безнадежно”.

46

В стиле героинь картин Эдуарда Мане.

47

Духоборы и штундисты — религиозные секты в дореволюционной России.

48

Стиль эпохи рококо.

49

Одна из древнейших русских летописей, названная по имени монаха Лаврентия. Хранилась в Рождественском монастыре города Владимира, в 1792 году была куплена графом Мусиным-Пушкиным и подарена Александру I, который передал ее в Императорскую публичную библиотеку (ныне РНБ). Дьяконова читала ее на Бестужевских курсах.

50

Немец Карл Бедекер в 1827 году основал издательство, выпускавшее путеводители по разным странам и городам. С тех пор “бедекерами” пользовались во всем мире.

51

Раньше писали именно так: танцо́вала. — П. Б.

52

Ошибка Дьяконовой. Это цитата из “Невского проспекта”. — П. Б.

53

Жаркая кровь сладострастия. — П. Б.

54

Эмиль Золя. — П. Б.

55

Tailleur — по-французски “закройщик”. Платье-tailleur, прообраз нынешнего делового костюма, впервые сшил английский портной для принцессы Уэльской в конце XIX века. Им был скопирован мужской костюм, который он перенес на женское платье, разделив его на двойную юбку и корсаж. Последний со временем превратился в жакет.

56

Любопытно, что слово “атаковать” в смысле настойчивого ухаживания за девушкой не является новоязом. Его употребляли уже в конце XIX — начале ХХ века.

57

Здесь: костюм с использованием античных сюжетов. — П. Б.

58

Лиловый, сиреневый, фиолетовый или пурпурный. — П. Б.

59

Святое Сердце. — П. Б.

60

Будьте же счастливы в той мере, в какой я была несчастна…

61

Перевод с немецкого.

62

Уннитц — горная вершина, популярная среди альпийских туристов в начале ХХ века. Зеехоф — гостиница в горной местности Ахенталь в австрийском Тироле. Буквально переводится как Дом на озере. Ахензее — самое большое горное озеро в Тироле. — П. Б.

63

Ручей Луизы, или Лизин ручей.

64

Здесь и далее даты в письмах и телеграммах указаны по старому стилю.

65

Щавелевая кислота. — П. Б.

66

В этом сундуке обнаружили рукопись дневника Елизаветы Дьяконовой. — П. Б.

67

Запрещенные в России сочинения Л. Н. Толстого. — П. Б.

68

Название гостиницы в Ахентале. — П. Б.

69

Женский пояс с зажимом для поддерживания подобранной длинной юбки. — П. Б.

70

Святая Дева.

Content

Павел Басинский
Посмотрите на меня. Тайная история Лизы Дьяконовой

Предисловие. Почему она была голой?

Часть первая. Гадкий утенок

Дневничок

Проклятие Дьяконовых

«Крейцерова соната»

Урод

Предмет первой необходимости

Бабушки

Толстой и Кронштадтский

В тюрьме

Шарлотта без Вертера

Сестры

Империя чувств

Месть матери

Петербург слезам верит

Часть вторая. Mimosa sensitiva

Мефистофель

“Вот я и здесь…”

Женская весна

Первые феминистки

Похороны Стасовой

Гревс и “бедный батюшка”

Петербургский ужас

Введенский

Свадьба Вали

Был ли мальчик?

Друзья народа

Что-то не так…

Грехи отцов

Больница

Проснулось сердце

Маша и Юргис

“Сектантка”

Быть женщиной

Дело ветровой

Распустила волосы

Часть третья. Роман без героя

В Париж! В Париж!

Здесь и там

Катастрофа

Взойти на эшафот

Новое средневековье

Игра слов

Скромный интерн

Смерть бабушки

P. s

Обычный француз

С уважением, Ленселе

Пигмалионша

Цель романа

В отсутствие героя

Реинкарнация Башкирцевой

Что ты делаешь, Лиза?

Любовь против родины

Не дочь альбиона

Чертков и другие

Негодяй

Кларанс

Она разделась

Неформалка

Бал у сатаны

Конец романа

P. s

Часть четвертая. Несчастный случай

Газеты

Лиза

Евпраксия

Мария

Газеты

Полиция

Юргис

Телеграммы

Надежда

Франц

Послесловие первое. Что это было?

Послесловие второе. Где живет Ланцелот?

Примечания