Шапталов Борис Николаевич

Деградация и деграданты: История социальной деградации и механизмы её преодоления

Введение

У технического прогресса нет предела, но предел есть у социальной жизни. Этот предел называется деградация.

Советскому Союзу, казалось бы, обескровленному двумя мировыми войнами, удалось создать вторую в мире по мощи индустрию и науку. Ныне в сытой, освобожденной от бремени гонки вооружений России, терпят неудачу все попытки сконструировать легковой автомобиль, отвечающий мировым стандартам. Неужели создать автомобиль труднее, чем лучшие в мире танки? Неужели советско-сталинская система управления была эффективнее? Почему нынешние образованные, имеющие к своим услугам мировой опыт, специалисты уступают нашим отцам и дедам, учившимся часто без отрыва от производства? Откуда взялась агитация за «естественные конкурентные преимущества» России, под которыми понимается продажа сырья за рубеж пусть и «на инновационной основе», а производство важнейших индустриальных товаров передать странам, у которых «это лучше получается»? Причем в число лучших производителей входят вчерашние рисоводы Восточной Азии. Почему Россия разучилась производить десятки видов технологичных изделий, в то время как еще недавно аграрные государства Южной Кореи, Тайваня, Китая научились изготавливать то, что современной России вдруг стало не под силу? Подобные вопросы можно множить и дальше, получая взамен маловразумительные ответы.

Однако судьба России не уникальное явление. В мировой истории много примеров, когда еще недавно могущественное государство, вдруг начинало сдавать позиции: падало качество управления и способность правящей элиты находить оптимальные пути из кризисных ситуаций. И главное, все попытки остановить негативные процессы терпели неудачу. Это уже сродни тяжелой болезни, и называется она «деградация». В этом случае проблемы следует рассматривать в иной плоскости, ставить вопросы иного порядка. А именно: как возникает деградация; можно ли успешно бороться с ней обычными реформами, которые, как правило, являются подражанием успешным, здоровым обществам? И вообще, что такое деградация? Какими характеристика она обладает? Кто является ее носителем?

Если процессам развития посвящена масса литературы, то очень мало внимания уделено принципиально иной фазе эволюции — свертыванию социального движения, упадку общества и государства. Самостоятельной темы «Социальная деградация» в гуманитарной науке практически нет. Но проблема существует, и не только как набор исторических примеров. Все больше появляется книг, сулящих скорую деградацию евро-атлантической цивилизации (характерно название одной из них, нашумевшей книги П. Бьюкенена «Смерть Запада»). Но в этих работах мало научного анализа. Его заменяет публицистика и отдельные формулировки. Поэтому стоит задача дать систематическое изложение проблемы «в первом приближении», в расчете на дальнейшие исследования.

Представители гуманитарных наук давно хотели понять законы самоорганизации общества. Но не менее важно знать закономерности саморазрушения. Итак, что же такое деградация? Деградация — это потеря ранее приобретенных положительных качеств без явной перспективы их скорого восстановления. При этом деградацию (снижение качества) не надо путать с дегенерацией, — вырождением биологических и психических свойств организма. Общество, попавшее в ловушку деградации, не имеет возможностей выйти из ситуации обычными средствами — с помощью реформ или коррекции политики. Необходимы какие-то иные методы лечения. Но какие? И как отличить обычные трудности от деградации? Ясных ответов нет. Необходимы исследования.

С чего начать анализировать данную проблему? Прежде всего, с осмысления того, что уже сделано в науке. И здесь возникает первая трудность: проблема деградации является малоизученной и за немногими исключениями находится вне фокуса внимания социальных наук. Тема деградации затрагивается в научных сочинениях постольку поскольку, как попутный факт, а не самостоятельное явление, со своей логикой, структурой, закономерностями. Преобладает мнение, что появление деструкции вызывается неверной политикой или непрогрессивной формой общественных отношений. Серьезная попытка осмысления явления деградации была предпринята Л. Н. Гумилевым. Правда сам термин он не использовал, а разрабатывал старую, восходящую еще к античным временам, концепцию стадий рождения, возмужания, старения и умирания народов и государств. Теория Гумилева наряду с любопытными наблюдениями имеет серьезные изъяны, поэтому признания в научных кругах не получила. Однако целый ряд выводов и описаний очень хорошо накладывается на процессы, происходившие в СССР и идущие сейчас в России. Так что какую-то грань истины экстравагантному в своих научных штудиях Гумилеву отразить удалось.

Некоторые явления понять трудно, находясь внутри процесса. Они прояснятся со временем, когда уйдет эпоха. Например, как понять современное опрощение в поведении и стиле одежды — как деградацию или как демократичность поведения в бессословном обществе? В прежние времена, когда были большие сложности с моющими средствами и горячей водой, женщины носили платья с огромными кринолинами, а мужчины белоснежные сорочки. Сейчас же, в век стиральных машин и электробритв, внедряется стиль мужчин с неопрятными щетинами, а женщины носят одежду «для бедных». В современных американских и европейских фильмах вместо сложных причесок старых времен героини часто предпочитают при расчесывании волос ограничиваться пятерней. С одной стороны, эволюция моды — мелочь, с другой— проявление социальной жизни, где ничего «просто так» не бывает.

Необходимость целостного осмысления феномена деградации в наше время приобретает особо острую актуальность, хотя бы потому, что начинается очередная фаза «заката Европы», и даже активно обсуждается вопрос о возможном закате евроатлантической цивилизации в целом, а она господствует на планете Земля. От нее зависят скорость и ход научно- технического и материального прогресса. Да и вклад в культуру евроатлантической цивилизации огромен. Являются ли подобные разговоры очередной спекулятивной волной, пессимистической реакцией на сложности развития, или впрямь человечество вступает в фазу деградации — научного ответа нет. Поэтому в данной работе ставится цель, попытаться найти методологические пути для осмысления феномена деградации.

ЧАСТЬ 1

Социальная деградация как цивилизационная проблема

1.1. Сначала недоуменные вопросы

Ни одно государство, достигшее могущества, не может удерживать свои позиции бесконечно. Любой народ — живой организм, а значит, подвержен энтропии. Все имеет начало, и все имеет конец. Вопрос: какой конец, и что после него? Ведь окончание жизни для одного организма, есть освобождение пространства для жизни другого. В этом залог эволюции и условие формирования новых комбинаций деятельного. Соответственно, необходимо познание механизмов «старения» социальных организмов, возможностей его обновления и передачи культурно-цивилизационного опыта другим народам. И такие попытки делались неоднократно. Их целью было создание таких механизмов, которые блокировали бы негативные социальные явления и усиливали позитивные. Однако все попытки создать научное управление обществом (марксизм, кибернетика), которое исключало бы провалы и делало бы социальное развитие гладким, успеха не имели. Любое общество оказывалось слишком сложным объектом для «научного управления», а возникающие социальные проблемы всегда оказывались «шире» любой теории.

Кроме того, на каком-то этапе власть, а с ней и общество могли необъяснимым образом соскальзывать в деструкцию. Впору создавать «теорию искусственных трудностей». Это когда власть, как говорится на ровном месте, подставляет свою страну под удар, совершая внешне нелогичные поступки. Их обычно списывают на политические просчеты. Безусловно, ни один политик, ни один правитель, как все люди, не обходятся без ошибок. Но речь идет не об ошибках, а о конструировании искусственных сложностей, которые не удается списать на недопонимание. Если взять примеры из нашей истории, то к таким «искусственным трудностям» относится «сухой закон» времен правления М. С. Горбачева, пробивший огромную брешь в госбюджете, и ставший первым шагом в цепи рукотворных трудностей, опрокинувших машину государственного управления. Из античности всем известны чудачества императоров Рима: Нерона, Калигулы и ряда других сумасбродов, будто издевавшихся над обществом. Но какова природа создания «искусственных трудностей» — толком неизвестно. Иван Грозный мог не единожды прекратить неудачную Ливонскую войну. Противники предлагали ему вполне хорошие условия мира, но он без всякой надобности довел 20-летнюю войну до полного поражения, а государство — до истощения. Зачем? Никакого отношения к ошибкам и просчетам подобные действия не имеют. И они не единичны. Правители России просто поражают своей способностью загонять страну в исторические тупики, выход из которых становится возможным лишь ценой огромных жертв. Объяснить эти затмения управленческого разума строго логически не удается. Такие шаги следует относить либо к иррационально-мистическим, либо к «деградационным», и тогда необходима какая-то иная методология анализа, ведь «необъяснимые» поступки правителей повторяются и в наше время. Уже сейчас некие тенденции можно трактоваться как неосознанная «зачистка» европейских пространств для новых народов и культур. Миграция с Юга переросла в колонизацию Европы, но желающих продолжить этот процесс среди европейских политиков предостаточно.

Правители действуют не одни. У них всегда есть иррациональная опора в обществе. Когда видишь дымящих сигаретами мам с детскими колясками, создается впечатление, что они выполняют запущенную программу самоуничтожения, цель которой не допустить появления здорового потомства, чтобы быстрее расселились «южные» этносы.

В XX веке мир впервые вышел на уровень развития, немыслимый для прежних времен. Но это только кажется, что достигнутый уровень цивилизации непоколебим, что человечеству уже не суждено забыть путь в космос или технологии производства компьютеров. Нет ничего незыблемого, включая прочность современной цивилизации. Западный мир может погибнуть по тем же закономерностям, по каким сгинула мощнейшая античная цивилизация. И цивилизационный откат может привести к тем же последствиям, что в раннем Средневековье — утрате многих былых достижений (это можно наблюдать воочию на примере России и бывших советских республик). Пессимистических сценариев и прогнозов на эту тему предостаточно.

Что будет с Европой через 50-100 лет — сохранятся ли цветущие города и наука или возвратится подзабытое варварство? Оба варианта: оптимистический и пессимистический — вполне реальны. Книг и фильмов, показывающих, во что это может выльется, выпущено множество. Эта пугающая возможная альтернатива современной и пока что быстро развивающейся цивилизации заставляет искать причинно-следственную связь между развитием и деградацией в самых разных направлениях и на самых разных уровнях познания — от сциентистских до мистико-религиозных.

Бремя от времени в научных и околонаучных кругах вспыхивает дискуссия: «Есть ли пределы человеческого разума?» Античность — наглядное и яркое, казалось бы, доказательство наличия такого предела. Цивилизации в Европе, Индии, Китае достигли высочайшего для своего времени уровня развития, чтобы затем замереть, будто достигнув пределов возможностей человеческого интеллекта, его способностей к познанию и творчеству. Последующая тысяча лет лишь подтверждала этот вывод. Но спустя полторы тысячи лет человеческий ум многократно превзошел уровень античной науки и техники. Однако оказалось, дело не в человеческом разуме, а в социальных реалиях. В XX веке цивилизация развивалась столь мощно и быстро, что стало ясно: возможностям разума нет видимых пределов, но пределы есть у общества. Значит, необходимо выявить эти пределы, условия их складывания и способы борьбы с социальными тромбами.

Современная цивилизация продолжает быстро развиваться технически. Но все большее беспокойство вызывает ее социальная будущность. Заговорили о кризисе гуманизма. И, похоже, кризис есть. Но откуда он взялся, ведь еще не так давно с гуманизмом связывались огромные надежды на дальнейший прогресс человечества? И возникал ли кризис гуманизма в прошлом? И что это такое — кризис?

Классическое понимание кризиса — это несоответствие старого народившемуся новому. Значит, вопрос в том, что это за новое качество, и почему ему необходимо дать дорогу? А если народилось антикачество? Ему тоже надо уступить место? Естественным ответом будет «нет», и тогда в кризисе надо обвинять не старое, тот же гуманизм, а лучше присмотреться к «новому», и источникам его породившим. Например, обычно считается, что альтернативой демократии является тоталитаризм, а несвободе — свобода. Однако не все так симметрично. Альтернативой демократии и тоталитаризму может быть деградация, которая подобно раковой опухоли способна поражать любой социальный организм — и демократический, и диктаторский.

Не все понятно и с процессом эволюции, хотя внешне дело обстоит вполне удовлетворительно. «Если незначительное, само по себе случайное, наследственное изменение делает какой-либо орган хоть немного лучше и эффективнее, то носитель этого признака и его потомки составляют своим не столь одаренным сородичам такую конкуренцию, которой те выдержать не могут. Раньше или позже они исчезают с лица Земли. Этот вездесущий процесс называется естественным отбором. Отбор — это один из двух великих конструкторов эволюции…», — писал Нобелевский лауреат К. Лоренц в своей нашумевшей книге «Агрессия». Но в таком случае и растительный, и животный мир, а тем более Человек и человечество должны достигнуть колоссального могущества и совершенства. Однако если присмотреться, то станет очевидным иная сторона эволюции: совершенствование, достигнув неких пределов, почему-то сменяется откатом, деградацией, и на их место приходят внешне менее совершенные формы биологической и социальной жизни. Часть из них тоже со временем начинают свой сизифов путь на вершины совершенства, с тем же последующим результатом. И так цикл за циклом.

Как понять такой процесс? Можно ли сделать прогресс «вечным», или деградация заложена в механизм развития, как средство предохранения… Чего? Оказывается, есть нечто, против чего бунтует «вечный» прогресс. Это «нечто» называется самоуничтожением, ибо, если прогресс доводит некое качество до абсолютного совершенства, оно обращается в свою противоположность. Совершенный хищник будет способен истребить все, на что он охотится. Таким совершенным охотником стал человек, и в наших лесах уже не встретить живности, на озерах — дичи. Охотничьи племена погибли бы от голода, если бы не успели перейти к разведению домашних животных. Человек как хищник, а человечество как сообщество хищников способно погубить биосферу Земли, превратив планету в «Марс». Получается, у прогресса должен быть предел. Таким пределом, в частности, может выступать деградация.

Выходит, что в иных случаях деградация может служить сбросом накопившихся «излишков» прогресса или пассионарности. В этом случае «искусственные трудности», создаваемые правителями, могут получить логическое обоснование. Но цена охлаждения «перегрева» слишком высока — разрушение слишком мощной системы и гибель многих людей, чтя вина — способность к чрезмерной активности. Самое лучшее, что было найдено в природе и обществе для противодействия деградации и, тем самым, снижения цены за чрезмерный прогресс — консервация, то есть отказ от дальнейшего совершенствования.

Консервация на достигнутых рубежах дает возможность существовать очень долго — десятки миллионов лет в растительном и животном мире, и тысячелетия — в человеческом обществе. Смысл консервации — в равновесии. В равновесии энергозатрат с энергопроизводством. Число животных особей должно соответствовать возможностям кормящего ландшафта (гомеостаз); жизнь одного вида, одной популяции в равновесии (нейтралитете) с окружающими их другими формами жизни. Племя, народ может вписаться в эту среду, не нарушая сложившегося равновесия. Прогресс в таком случае необязателен, раз имеющееся и так совершенно по отношению к окружающей среде.

Что дает равновесие и консервация? Эволюционные силы фактически направляются на то, чтобы сохранить себя от «перегрева» и последующей энтропии. Крокодилы живут на земле около 100 миллионов лет, практически не меняясь. Им это не нужно, они находятся в равновесии с природой, в гармонии с ней. Но если бы весь животный мир последовал их примеру, то на Земле воцарился бы мертвящий покой. Сплошное одномерное и однозначное воспроизводство жизни. К счастью, всегда находились виды, «безрассудно» встававшие на путь самосовершенствования и саморазвития. Они взламывали границы циклов, переходя на новый виток развития. Правда, в отличие от «умных» крокодилов, чтобы через некоторое время столкнуться с деградацией и возможностью своей гибели. Но одновременно они открывали возможность другим последовать за собой (ведь «ничто не проходит бесследно»).

Получается парадокс: гармония с природой, о которой мечтают философы, в то же время означает консервацию и застой. Эволюция же открывает дорогу прогрессу, но и… деградации! Означает ли это, что деградация не только неизбежный, но и необходимый момент в цепи эволюции? Можно было бы согласиться с таким выводом, как проявлением диалектики. Но если это закон, то это означает, что и само человечество может разделить судьбу динозавров и птеродактилей, хотя при этом, возможно, открыв путь другим биологическим и социальным видам. Может, и вправду на смену людям придет Сверхчеловек, которому не будут свойственны слабости человеческого рода? Недаром появились дети-индиго, а число людей, обладающих экстрасенсорными способностями, непрерывно растет, но одновременно растет число лиц с психическими и генетическими проблемами. Чтобы разрешать подобные коллизии возможно и существует деградация — пусть и жестокий, но необходимый биосоциальный закон? Так может, в таком случае не надо противиться деградационным процессам и мирно сгнить в надежде на мудрость эволюции? И такая позиция в современном евро-американском (и российском, соответственно) обществе набирает силу, облекая себя в философские одежды постмодернизма.

В анналах истории остались свидетельства современников, наблюдавших эпоху разложения Эллады и императорского Рима. Сколько там сарказма, презрения и пожелания исчезнуть этой нечисти. Новозаветные пророки предрекли апокалипсис вавилонской блуднице. Рим и впрямь погиб под ударами молодых варварских народов. Но вместе с гибелью «блудницы» погибла прекрасная культура, сгинули сочинения писателей и трактаты ученых, никак не ответственных за последовавшую деградацию античного социума. Зато несколько столетий спустя на обломках выродившейся и ставшей бесплодной античности возникла качественно новая европейская цивилизация. Нынешние люди по отношению к надменным римлянам и прагматичным грекам — сверхчеловеки, способные опускаться на дно морей, передавать сообщения по воздуху, летать по небу, что оказалось не по уму Икару. Так может, в этом глубинная причина деградации, когда в энергетически слабеющем обществе появляется желание покончить социальным самоубийством? Может, это интуитивное понимание необходимости расчистить поле для новых всходов? Или деградация современной цивилизации есть эволюционная попытка спасти планету от надвигающейся экологической катастрофы? Предохранительный клапан Природы?

1.2. Попытка вывода рациональных следствий

На эмпирическом уровне видно, что проблема деградации для человечества имеет несколько сфер, где она проявляется: 1) биологическая, 2) экономическая, 3) социально-политическая, 4) этническая. Разберем кратко каждую из них.

1.2.1. Биологический уровень проявления деградации

«Наука о нормальных жизненных процессах, выполняющих функцию сохранения вида, — физиология, — является необходимым основанием для науки о нарушениях этих процессов — патологии», — констатировал один из основоположников изучения поведения животных (этологии) К. Лоренц.

Обратим внимание на взаимосвязь: наука о нормальных процессах является основанием для науки о патологии. Одно закономерно вытекает из другого.

Патология — («учение о страданиях» — греч.) болезненные, ненормальные процессы в организме. Казалось бы, патология имеет непосредственное отношение к деградации, и социальные науки, изучая процессы жизнедеятельности общества, должны дополняться изучением процессов социальной патологии. Однако этого не происходит. На то есть свои причины.

К. Лоренц получил Нобелевскую премию за изучение поведения животных, сравнивания их с социальным поведением человека. Он нашел много сходного, доказав, что поведения человека имеет биологические корни, замаскированные под социальные ритуалы, стереотипы и нормы. В частности, он «реабилитировал» агрессию, показав, что в природе внутривидовая агрессия служит целям сохранения вида («агрессия, направленная против собратьев по виду… никоим образом не вредна для этого вида, а напротив — необходима для его сохранения»). Заявление щекотливое, ибо это перекликается с заявлениями некоторых философов и социологов XIX века, доказывавших полезность войн для общества. Правда, можно указать, что полезное в мире природы отнюдь не обязательно верно для человеческого общества, и агрессия не может быть квалифицирована как благо. Потому с агрессией во всех ее проявлениях борются: с войнами, преступностью, хамством, прививая людям гуманистическое видение мира, гуманистическое поведение. Но на каком-то этапе борьба заходит настолько далеко, что во многих государствах даже отменили смертную казнь независимо от видов преступления. Получается сверхгуманизированное общество, в котором стремятся отключить все разновидности внутривидовой борьбы. И гуманистический прогресс неожиданно начинает поворачиваться другой — теневой — стороной. Отказываясь от смертной казни, общество не просто снижает уровень наказания за тяжкие преступления, оно разучивается защищать себя самым эффективным способом — уничтожением тех, кто стремится уничтожить их самих. В этот ряд попадает использование в уголовном законодательстве нормы о невменяемости. Преступника могут освободить от ответственности за убийство, если доказано, что у него психическое расстройство. В этом случае его направляют на лечение в психбольницу. Это считается проявлением гуманизма, но шаг за шагом гуманная норма последовательно доводится до абсурда.

В 2011 г. норвежский террорист Андерс Брейвик убил 77 человек. Психиатры, исследовавшие Брейвика, объявили, что он не может нести уголовную ответственность за свои действия, потому что в момент совершения преступления был невменяем. Получается, Достоевский был не прав, посвятив сотни страниц душевным проблемам Раскольникова. Сточки зрения современной психиатрии, Раскольников был душевнобольным, и его следовало бы отправить не на каторгу, а на лечение. Вот и весь «роман». Показательно, что сам Брейвик опротестовал заключение психиатров, заявив, что действовал исходя из идейных соображений. И последовательность его действий указывает на разумность в подготовке преступления.

Показательно, что норвежская прокуратура сначала поддержала вывод экспертизы. Оно и понятно: раз есть сумасшедший, то нет проблемы политического убийства, а психиатрам остается вылечить невменяемого. Правда, получается, что лечить Брейвика должны от «сумасшедших» политических взглядов. Тогда непонятно, какие претензии могут быть к советской психиатрии, которая лечила диссидентов от «неправильных» политических воззрений? Так же выходит, что по нынешним временам Гитлеру ничего серьезного бы не грозило. Его объявили бы сумасшедшим и закрыли дело о нацизме. Абсурдность ситуации была столь вопиюща, что под напором общественного мнения пришлось идти на попятную, и другая группа психологов быстро и «научно» доказала полную вменяемость Брейвика. Но проблема сверхгуманизма осталась. Суд был последователен. Брейвик получил 21 год тюрьмы, то есть он имеет все шансы выйти на свободу. Тем более, что в прессе сообщили о комфортных условиях содержания преступника: «норвежский стрелок» находится в одиночной камере, состоящей из трех комнат площадью 8 кв. м каждая — спальня, «кабинет», комната для физических упражнений с беговой дорожкой и силовыми тренажерами. Возникает вопрос: является ли это проявлением гуманизма или разновидностью социальной шизофрении?

Истоки такого подхода к убийцам с отягчающими обстоятельствами лежит в «проблеме двойничества». Феномену двойничества уделили внимание как известные писатели (Достоевский, Стивенсон, Е. Шварц), так и ученые (Фрейд, Юнг). Двойничество — это расщепление одной личности на две взаимоисключающие и конфликтующие между собой субличности. Двойничество — «отрицательная» симметрия, подобно отражению в зеркале, где левая рука становится правой, а правая левой. Главной причиной интереса к психологическому двойничеству, по нашему мнению, является принцип компенсации. На двойника можно переложить часть психологических проблем, передав своему двойнику отрицательными чертами. Получается, что раз Я — не совсем есть Я, то плохие поступки, с одной стороны, мои, а с другой — сторонней сущности. Фактически это уклонение от ответственности. И с этим соглашается современная психиатрия. По мнению психиатров, хотя именно данный индивид совершил убийство, но в тоже время сделал это не он, а как бы его двойник, который на деле «не он» и потому его можно освободить от уголовной ответственности. Сумасшедшим становится быть выгодным. Ведь человек, состоящий на учете в психдиспансере, может вести себя нормально, жениться, иметь детей, заключать договора, и ни один нотариус не определит, что перед ним «невменяемый», и лишь в случае тяжкого преступления, по мнению, врачей, он «не осознавал, что делает».

Показательный случай произошел с серийной убийцей в Красноярске. В 1996 г. в городе стали пропадать дети и подростки. Маньяка долго не могли найти потому, что, как оказалось, жертв заманивала мать убийцы. Старушка просила помочь поднести сумки, а когда дети заходили в квартиру, в действие вступал ее сын. Она же выносила расчлененные части тел изнасилованных. Следствие установило гибель 27 детей. Вердикт суда: мать получила 10 лет как ветеран труда, а сын был освобожден от уголовной ответственности, как душевнобольной. Каково же родителям было узнать, что убийцу будут лечить, и он, «излечившись», имеет все шансы выйти на свободу? Но этот садист не только имел возможность выйти на свободу (ему было немногим более 30 лет), но и произвести потомство. Никаких запретов и ограничений для таких людей не существует. Даже штампик в паспорте об учете в психдиспансере не ставится. Его болезнь — врачебная тайна.

В таком социуме вполне может угаснуть инстинкт самосохранения. Еще Г. Уэллс в романе «Машина времени» показал, к чему может привести последовательно доведенная гуманизация. Герой романа оказался в далеком будущем, в стране разделенных на два «класса» — элои и морлоки. Элои высококультурны, гуманны, их общество внешне блестяще, за исключением одной беды. Ночью из подземелий выходят морлоки и крадут элоев для своих пищевых нужд. Элои беззащитны, потому что сопротивление для них — насилие. А им претит насилие.

На ту же тему — «вегетарианское» общество, утратившее черты мужественности, описал С. Лем в романе «Возвращение со звезд». Когда астронавты прибыли на Землю после долгого космического путешествия, они застали общество людей с полностью подавленной агрессией. Казалось бы, вековая мечта лучших умов человечества о тотальном гуманизме и искоренении зла сбылась. Но почему печально состояние такого общества? Оказалось, что лишенные способности к насилию люди заодно лишились способности к действию. Вывод этих романов прост, но чрезвычайно важен: общество должно уметь себя защищать всеми средствами, включая угрозу смерти, иначе убивать будут «вегетарианцев», а философия ненасилия будет подталкивать антиобщественные силы к активизации.

Иначе обстоит дело в традиционном обществе. Его законы внешне жестоки. В Ветхом Завете Бог требует безусловного уничтожения людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Более того, самолично сжигает города Содом и Гоморру со всем населением. Жестоко? Несомненно. И что дает эта тоталитарная жесткость? Почему мировые религии запрещают гомосексуализм, инцест, скотоложство? Потому что это способствует энтропии. Религии не просто находятся на страже моральных норм, они охраняют механизмы этноэнергетики, останавливая биологическое, а значит, и социальное вырождение. Поэтому «раскрепощенные» греки и римляне исчезли с лица Земли, а их современники — арабы, евреи, китайцы, народы Индии пережили тысячелетия. У этих этносов никогда не было проблем с гомосексуализмом, а также вопросов, что делать с убийцами. Все антисоциальные элементы подвергались безусловной выбраковке, как это происходит и в животном мире, что в итоге дает устойчивость в существовании этноса.

Что такое смертная казнь за совершение тяжких преступлений? Наказание? Возмездие? Да, конечно. Но и у «цивилизованных» и «нецивилизованных» народов смертная казнь несет в себе еще одну, не провозглашаемую функцию — социальной выбраковки. Если она отменяется в «гуманном обществе» то, что должно заменить ее? Сторонники безусловной отмены смертной казни не хотят отвечать на этот вопрос. Но тогда как быть с проблемой деградации? Самое простое — не замечать ее, объявить ее несуществующей, и на том успокоиться. Что и делается. И тогда свой исторический шанс получают «нецивилизованные» народы, у которых появляется одно, но решающее преимущество — сохранившаяся система очистки социальный шлаков. В этом случае, безусловное научно-техническое и военное превосходство «цивилизованных» наций сменяется превосходством «нецивилизованных» народов, которые получают решающее преимуществом в специфическом виде конкуренции — биологической. Что мы и наблюдаем в наше время.

В последовательно либерализованном и гуманизированном обществе проблема очищения социального организма от шлаков постепенно вырастает в практически неразрешимую проблему. В качестве примера возьмем культовый для либералов фильм М. Формана «Пролетая над гнездом кукушки». В нем обыграна типичная для либерального «дискурса» ситуация— на одном полюсе тоталитарная система контроля и подавления в виде лечебницы для сумасшедших во главе с деспотичной медсестрой, и бесправные пациенты, с другой. В гуманизированном обществе преступник, признанный психически больным, освобождается от уголовной ответственности, как невменяемый. Его отправляют в психиатрическую лечебницу (как это сделали с главным героем, роль которого исполняет Д. Николсон). Но делать с ним там, если болезнь не поддается излечению? Чтобы он не представлял опасности для других, его глушат лекарствами, разрушая мозг. Но гуманное общество не в силах вынести эти подробности, потому оно предпочитает не интересоваться деталями того, что происходит за стенами психиатричек. Авторы книги и фильма «Пролетая над гнездом кукушки» решили заглянуть за кулисы, и ужаснулись происходящему. Будучи либералами по убеждениям, они описали ситуацию, как тоталитарное насилие над бесправными людьми, преподнося ее, как и полагается художникам, в виде глобальной метафоры. Однако проблема осталась. Сколько десятилетий можно держать в клинике человека, который ведет себя вполне адекватно, и лишь в отдельные моменты «полнолуния» у него может произойти срыв? Остается либо выпустить в надежде, что он не будет вести себя как герой другого известного фильма — «Психо» А. Хичкока (и как то случилось с красноярским убийцей, выпущенным до свершения своих преступлений из психбольницы) или… сделать дебилом и заживо похоронить в палате. А какие варианты еще есть в гуманизированном социуме? Одно дело снимать фильмы «за гуманизм», другое — решать вполне конкретную проблему — что делать с растущим числом антисоциальных элементов?

В таком «толерантном» мире начинает теряться граница между гуманизмом и пособничеством криминалу, если «священными» объявляются жизни даже убийц-садистов детей. Думается, изгнание смертной казни как принцип — ошибка. Смертную казнь применять можно в исключительных случаях, но ликвидировать это наказание вообще, как условие защиты общества от нелюдей есть путь к обществу эолов.

Борцы за отмену смертной казни для любых убийц в дискуссиях на эту тему охотно идут на подлог, заявляя, что «не убий» — религиозный принцип. Но, разумеется, соответствующих цитат из Библии или Корана не приводят, так как их там нет. Известная заповедь «не убий» относится к нормальным людям. По отношению же к преступникам Бог в Ветхом Завете прямо призывает казнить. А Иисус Христос в своих проповедях нигде не призывал к снисхождению к убийцам детей, садистам и маньякам. Однако из него делают духовным пособником преступников, который, якобы, готов прощать всех и за все. Когда Христос говорил о прощении, то имел в виду покаяние грешника его преображающее. Причем покаяние истинное, а не мнимое, чтобы уйти от наказания по активно практикуемому принципу: согрешил — покаялся в церкви, опять согрешил, опять покаялся на исповеди и так без конца.

Поневоле задаешься вопросом: не является ли смещение ценностной оценки жизни человека в пользу оправдания преступников и нарушение принципа возмездия свидетельством деградационных процессов в современном сверхгуманизированном обществе? Отсюда возникает проблема границ гуманизма.

Впору говорить о необходимости социальной биологии. Однако сочетание биологического и социального в природе — тема, которую очень легко обыграть в спекулятивных целях. Что и сделал нацизм. Гитлер создал машину уничтожения, объявив «неполноценными» целые народы. Хотя в XIX веке о социальной биологии писали вполне почтенные ученые, как например философ Г. Спенсер, но гитлеризм надолго сделал дальнейшие размышления на эту тему табуированными. Поэтому ученые пошли обходным путем — о социальной биологии начали писать на примере животного мира. Такая наука получила название этология. Этология — наука о поведении животных и, в скобках, выяснении значения животного в

психической и социальной деятельности Человека. Тот же К. Лоренц намекает: выдавливание агрессии из жизни человеческого общества не есть обязательно хорошо. Внутривидовая борьба должна сохраняться! Или, по крайней мере, предполагаться, иначе возникает угроза деградации перегуманизированного социума. Примером чего является победа (пусть и кратковременная) научного шарлатанства, «лысенковщины в психологии», когда «эксперты» заявили, что Брейвик, изготавливая бомбу и приготовляя оружие, не понимал, зачем он это делал. Отсюда риторический вопрос: надо ли путать добро с мягкотелостью и низводить добро до своей противоположности — всепрощенчества и потаканию злу? А вот откуда берется устойчивый спрос на защиту извращенцев и убийц — проблема уже подлинная, и о ней пойдет речь ниже.

1.2.2. Экономический уровень проявления деградации

Экономика многообразна, поэтому многоаспектна сама экономическая наука. В поле ее зрения находится развитие национального хозяйства в целом, а также множество отдельных отраслей. Спускаясь на нижние этажи экономической деятельности — экономисты анализируют функционирование предприятий и фирм, и так вплоть до эффективности работы отдельного работника, как высшего, так и низшего звена. А есть ли проблема, которая венчает всю эту пирамиду, от которой зависит жизнедеятельность общества в целом? Да, есть.

Обычно люди смотрят на экономику потребительски, ведь основная ее задача — удовлетворение растущих материальных запросов населения. Правда, такой утилитарный подход давно (и по большей части безуспешно) подвергается критике. С позиции изучения феномена деградации основная проблема экономики будет заключаться в том, при каких условиях она способствует цивилизационному развитию, а, значит, поддержанию высокого уровня энергетики общества, и при каких начинает работать против цивилизации. История знает примеры, когда общество достигало высокого уровня материального благополучия, после чего «сытость» становилась причиной угасания жизненных сил этноса. Самый изученный в этом плане социум погубивший себя — античность. Это позволяет исследователям обращаться к его негативному опыту, сопоставляя его с современностью.

«Сытость» возникает при условии, когда материальное производство значительно опережает духовное. К. Маркс считал, что качественное духовное производство должно соответствовать растущему уровню производства материальных благ. Общество, где гармонично сочетается одно с другим, он назвал коммунизмом. На практике этого не получилось, и мы видим, как в развитых странах материальное производство опережает духовность, культура коммерциализируется, то есть становится прикладным инструментом для заполнения досуга. Общество «пассивного потребления», указывают ее критики, не способно справиться с экологическим перенапряжением, свободным временем, которое многим людям нечем занять, кроме как «убивая» его. Культура оказывается не способной противостоять процессу понижения общественного совокупного интеллекта. Общество, несмотря на рост лиц с высшим образованием, «глупеет».

Взаимосвязь материального производства с духовным (культурным) не столь очевидна, особенно пока люди борются с бедностью и угрозой голода. Когда стоит задача выживания, вроде бы, не до культуры, хотя, если присмотреться к истории народов, вырвавшихся вперед, культура у них даже в периоды бедности развивалась вполне успешно. Но когда наступает относительное изобилие материальных благ, необходимость культуры выходит на первый план. Причем в самых разных аспектах социально-экономической жизнедеятельности общества — экологической, качестве досуга, образования, научной этики (наука становится способной уничтожить цивилизацию), выработке ценностных установок. От состояния культуры зависит, куда дальше пойдет «сытое» общество, как и во имя чего, будет развиваться материальное производство. Проще всего свернуть на путь «голого» потребительства, но тогда общество на всех парах устремляется к обрыву.

1.2.3. Социальный и этнический уровень

Еще по античности известно: когда обществу становится лень напрягаться, и оно начинает искать легкие пути существования, то зачастую делает это за счет снижения качества этноэнергетики. Тем самым такой этнос вступает в стадию деградации.

Что такое социальная деградация, и какое место она занимает в жизни народов?

Деградация — понятие, прежде всего, энергетическое, потому что деградация процесс энтропийный. В физике понятие энтропии и сам его процесс в целом ясен, но в обществоведении проблема социальной энтропии мало изучена и малопонятна. Под энтропией в физике понимается безвозвратные потери энергии, превышающие ее производство, что приводит к ослаблению объекта вплоть до гибели (например, звезды). Сходен процесс и в социальных организмах. Но если в физике потерю энергии можно измерить, как и энергетический потенциал объекта, то для социальных систем таких измерителей нет. О состоянии общества и отдельных ее слоев можно судить лишь по косвенным признакам, что дает огромный простор для интерпретаций и оценок от «все нормально, не паникуйте» до «все плохо и скоро нам конец». Кто прав становится ясно лишь после завершения процесса, да и то причины гибели государства или этноса ясны далеко не всегда. Чаще всего, поиск и объяснение причин становится полем нескончаемых дискуссий.

Чтобы понять смысл и значение энтропийных процессов в социальных системах, необходимо ввести понятие «этноэнергетика».

Напомним, что понятие энергии является мерой перехода движения материи из одной формы в другую. Когда мы читаем или говорим о победе в войне, строительстве завода, посевах, речь идет о затратах энергии народа и степени эффективного использования усилий людей. Но расходование энергии без ее воспроизводства не бывает. Так и с деятельностью народа: его существование есть одновременно процесс расходования и восполнения энергии. Государство придает этому процессу определенное направление (цель), выражаемое в виде внутренней и внешней политике.

Энергетика этноса (племени, народа, нации) определяет уровень его жизнедеятельности и способность противостоять внешним неблагоприятным факторам. Сильная этноэнергетика вызывает экспансию — напор, позволяющий расширять доминирование над окружающем миром. Средняя по мощи энергетика позволяет успешно противостоять внешним неблагоприятным условиям, в том числе агрессии со стороны других этносов. Низкая этноэнергетика способна лишь на консервацию жизнедеятельности на относительно небольшой территории с невысоким уровнем экономики и культуры. На большее не хватает сил. Такой этнос часто без борьбы подчиняется сильным, что тоже помогает ему уцелеть. В недавнем прошлом наличие большего числа таких этносов позволяло европейцам создавать огромные колониальные конгломераты. Просто удивительно, как небольшие группы европейцев покоряли огромные территории, населенные миллионами человек. Однако низкий уровень этноэнергетики не позволял организовать там серьезное сопротивление пришельцам.

Но уровень этноэнергетики с течением времени меняется. Иногда, подобно распаду урана, происходит взрыв этнической энергии, и в короткие исторические сроки рождаются могучие империи персов, македонян, гуннов, арабов, монголов, тюрков и т. д. Но они же — прекрасный пример победы энтропийных процессов, приведших к быстрому затуханию (рассеиванию) сил еще недавно успешных этносов и крушению созданных ими государств.

Практически любое развитие со временем сталкивается с проблемой энтропии. Затраты на обеспечение роста начинают постепенно уравниваться с отдачей. Если не происходит качественного скачка на новый уровень жизнедеятельности с иным типом энергозатрат, то начинается угасание темпов развития и постепенно система переходит в режим гомеостаза (равновесия), который по сравнению с прежними успехами является де- градационным и, в то же время, спасительным, явлением.

Гомеостаз — это модель выживания, только пассивная. Ее энерговоспроизводство «заточено» под окружающую среду. Данная система учитывает все факторы, благоприятствующие выживанию этносов, так и враждебные им. У такой системе нет потребности в обязательном развитии. Нет развития, нет и деградации, а есть бесконечное круговое застойное существование. В этом ее сила (большая устойчивость) и слабость (отсутствие предпосылок к прогрессу). В то же время, если появляются новые внешние факторы давления, то система может разрушиться, ибо ее энерговоспроизводство, в отличие от экспансионистов, не рассчитано на дополнительные нагрузки.

Иначе выстраиваются механизмы этноэнергетики у экспансионистов. В отличие от гомеостаза, находиться в состоянии равновесия этнос с разогретой этноэнергетикой не может. Внутренние силы распирают, подобно процессам в скорлупе яйца. Внешнее проявление этого процесса — агрессивные войны или революция.

Революция — это не «бессмысленный бунт», а выплеск энергии нации, силы которой слишком долго придавливалась, консервировались, пока внутреннее давление в социальном «котле» не превысило силу внешнего давления.

Народ со слабой энергетикой к революциям не способен. Революции — удел сильных. Поэтому часто после революции следует экономический и культурный подъем страны. Или начинается экспансия в форме войн. Нередко одно сочетается с другим. Другое дело, что правящему классу не следует доводить дело до революции, а искать рациональные пути использования накопленной силы. Сильный правящий класс так и поступает, старясь начать серьезные преобразования, нацеленные на выведение страны на более высокую орбиту политического и экономического влияния, которое полноценно задействует имеющиеся силы нации. Слабая элита пытается совладать с растущей пассионарностью достаточно примитивным способом — развязывает войну, которая должна «утилизировать» скопившуюся и тревожную для правящего класса энергию народа. Но так как слабая элита не в состоянии наладить эффективное управление боевыми действиями и работой тыла, то вооруженные силы терпят поражение. Это дает возможность оппозиционным элементам призвать к восстанию против власти. По этой схеме развивались события в царской России и Австро-Венгрии.

Такому социальному феномену как прогресс посвящена обширная литература, однако при этом мало осознается, что на прогресс способны только этносы с разогретой («пассионарной») этноэнергетикой. Тогда на авансцену выходят сильные лидеры, увлекающие за собой активную часть общества и заставляющие следовать за ними остальных. Эти лидеры ставят и добиваются крупных целей, меняя нередко ход истории. Остальные народы могут лишь заимствовать (чаще всего механически, не творчески) чужие достижения.

Но сколь бы ни велики были успехи экспансионистских народов, со временем «топливо» у них кончается, и начинается откат с занятых позиций. Причем, чем большие успехи, тем значителен откат. Таким образом, можно констатировать: деградация завязана на прогресс, являясь ее оборотной стороной, и тесно связана с этнической энергией.

Изучая историю, исследователи убедились в наличии печального цикла: тот или иной этнос способен на большие свершения, однако, достигнув зрелости, в обществе начинают развиваться деградационные процессы, завершающиеся переходом на более низкое качество. Непрерывного развития не удалось достигнуть ни одному народу. История — это сплошная цепь перерывов развития и откатов. На основе исторического опыта можно сделать вывод о наличии двух магистральных путях процесса деградации.

Первый связан с деградацией в среде правящей элиты, и если правящий класс не найдет способа свергнуть ее, то деградация охватывает правящий класс целиком. После чего остается ждать, пока государство не станет жертвой внешнего врага или внутреннего восстания.

Второй путь — это процесс разложения самого общества через гедонизм, постепенно понижающий этноэнергетику государства до последующего крушения.

Исследовавший культ наслаждений в древнем Риме Ж.-Н. Робер писал: «…во все века и все эпохи одно желание было для всех людей общим: желание счастья… Однако очень скоро стало понятно, что путей много, но все они не ведут в никуда и… счастье по-прежнему остается химерой… Самое большое, что допускали мудрые философы, — это возможность достижения интеллектуальной радости, душевного мира. К сожалению, познать эту интеллектуальную радость способны были лишь немногие… Другие, коих было большинство, пытались маскировать осознание собственной ущербности с помощью ощущения счастья. Поскольку человеку никогда не хватало рассудительности, чтобы не следовать собственным инстинктам, он полагал, что найдет счастье в непосредственном удовлетворении своих естественных потребностей… Скрывая отсутствие счастья, наслаждение отвлекает от его поисков с помощью обманчивой иллюзии его присутствия… Наслаждение, следовательно, является язвой, присущей всякой цивилизации, злом, принимаемым человеком за спасительное средство, но постепенно ведущим к вырождению» (Роббер Ж.-Н. Повседневная жизнь древнего Рима через призму наслаждений. — М., 2006. С. 9, 10).

Гедонизм набирает силу в разбогатевшем государстве. В основе гедонизма лежит простая формула: жизнь коротка — надо воспользоваться имеющимися возможностями. Когда отпадает надобность в ограничениях, возникает сектор экономики ориентированный на создание удовольствий. Культ удовольствий становится чрезвычайно выгодным видом предпринимательства. А против денег, как известно, защиты нет. Это тот таран, ломающий любые заграждения. Спрос рождает не только предложение на индустрию развлечений, но и «философию», оправдывающую гедонизм. Обращение к свободе является в ее арсенале одним из важнейших (о чем подробно пойдет речь ниже).

Оба эти пути сводятся к формуле: деградация — есть энтропия, сопровождающаяся разрушением этноэнергетики.

Деградация системы означает снижение ее способности к воспроизводству силы. Чтобы уравновесить ее расход и приход, системе приходится прибегать к редукции — уменьшению числа входящих в нее элементов и, соответственно, упрощению своих управленческих связей, снижению управленческой нагрузки. Именно этому подспудному желанию следовала московская делегация в Беловежской пуще, предложив ликвидировать Советский Союз. Но это дало лишь временное облегчение. Процесс снижения энерговоспроизводства толкает к дальнейшей редукции, которая переходит в новую антикачественную стадию — перманентную дряблость социального организма. Это как у стариков: с возрастом растет стремление к покою, снижаются требования к наполненности своей жизни, и так пока не наступает окончательное успокоение.

Социальная деградация иногда носит объективный характер. Известны случаи, когда оттесненные врагом племена, попадали в тяжелые природные условия и теряли часть накопленного культурного наследия. Но деградация может быть добровольной. Самое распространенное явление добровольной деградации среди людей — алкоголизм и наркомания.

Деградация может проявляться как побочный продукт социальной деятельности, не затрагивающий ядра общества, а может сложиться в систему. Самоорганизация — непременное свойство развившейся системы. Когда деградация набирает силу, она становится системной и тоже обретает свойства самоорганизации, и стремится к обретению устойчивости. Деградация начинает жить по своим энергетическим принципам — жить энергией распада. И тогда остановить процесс саморазрушения становится невозможным.

И последнее соображение. Социальная деградация не может идти «вообще». Как болезнь она имеет своих распространителей, она порождает своих носителей. Энергия распада толкает их верх, блокируя при этом созидательные элементы.

1.3. Носители деградации

1.3.1. Попутные замечания

В свое время нашумел фильм-трилогия «Матрица». Дискуссия выглядела весьма надуманной. По сюжету некий внешний разум придумал систему тотального контроля над людьми, поместив их в виртуальную реальность, где они чувствовали себя если ни счастливыми, то существовали вполне комфортно. Надуманность споров состояла в том, что в фильме ясно показано, что как раз «реальный мир» хакеров во главе с их предводителем Нео и есть фикция. Именно они сотворили компьютерный мир-игру, в котором персонажи могли перемещаться по телефонным проводам, драться, попирая закон гравитации (зависать в воздухе, бегать по стене) и легко уклоняться от пуль. В фильме продемонстрировано, как это делается: прежде чем уйти в «реальный мир», хакеры подключали свой мозг к компьютеру. Получается, не фантастический Архитектор, а предводитель хакеров Нео контролировал сознание своих подопечных! Для этого он и объявил подлинный мир иллюзорным, предложив вместо него сетевой (и игровой) мир под названием «Матрица». Но фильм выстроен так, что логика зрителей выворачивается: очевидное становится не очевидным, а обманка воспринимается как реальность. Задача такой логики — видеть то, чего нет, и не видеть (игнорировать) то, что очевидно. Эту ситуацию ныне называют постмодернизмом.

Один из отцов перевернутой логики французский философ Ж. Бодрийяр объявил реальную жизнь «утерянной», вместо нее выдумывается новая реальность, для чего необходимо снять своеобразную копию с утерянного оригинала. Такую копию он назвал симулякром. Название прижилось.

(Стоит отметить, что Франция весь XX век являлась родиной многих весьма специфических философско-культурных теорий, становившихся модным — дадаизма, кубизма, экзистенциализма… Правда, все они быстро сходили на нет.)

Итак, для мира симулякров реальность — фикция Людям только кажется, что они живут, а на деле живут, укутанные в информационные коконы, ими манипулируют сильные мира сего. Само по себе такой посыл верен и он давно разрабатывается социальными критиками самых политических направлений. Традиция такой критики восходит к теориям отчуждения Гегеля и Маркса. И вывод Бодрийяра и его последователей тоже не нов: надобно взорвать эту псевдореальность. И взрывают и убивают «по идейным» соображениям, а почему бы и нет, раз реальность фикция, и надо звать живых вырваться из коконов? Объявим войну лейтенантам Смитам!

Конечно, Бодрийяр к преступлениям не звал, наоборот, сознавая такую опасность, доказывал тщету террористических усилий. Однако Маркс тоже предостерегал против казарменного коммунизма, но именно под знаменем марксизма Сталин, Мао, Пол Пот и Ким Ир Сен построили в своих странах казарменный «коммунизм». Логика учения в обществе «пролетарской диктатуры» вела к антилогике, как реальности, в которой марксизм становился симулякром.

Прежде чем объявлять мир «фикцией», который надобно заменить Нео новой реальностью, стоит подумать, кто воспользуется такой философией? (В частности, стоило бы подумать, кем бы стал вожак хакеров Нео в случае его победы? Не новым ли диктатором?). Известно, что дорога в ад вымощена благими намерениями. И «благие теоретики», а равно практики, имеют непосредственное отношение к теме деградации: воюя с «неправильной» реальностью, творится новая, которая часто оказывается тупиковой. И эта реальность оказывается питательной средой для личностей, играющих на понижение этноэнергетики народа и общества. Таких людей будем называть деградантами.

У Л. Гумилева пассионарии — носители энергетической мощи этноса, а субпассионарии, как слабые индивиды, ее растрачивают. На деле деграданты обладают немалой силой, иначе они не смогли бы сокрушать государства изнутри. Пусть их сила деструктивна, но все равно это Сила! Что она собой представляет?

1.3.2. Личность и психология деграданта в сопоставлении с пассионарием

О том, что в обществе могут набрать силу элементы его разлагающие, было замечено еще в древности. Гумилев саркастически назвал таких людей "жизнелюбами", «…поскольку они являются особями нового склада, (то) создают свой императив: "Будь таким, как мы", т. е. не стремись ни к чему такому, чего нельзя было бы съесть или выпить…жизнелюбы умеют только паразитировать на жирном теле объевшегося за время "цивилизации" народа. Сами они не могут ни создать, ни сохранить. Они разъедают тело народа, как клетки раковой опухоли организм человека, но, победив, т. е. умертвив соперника, они гибнут сами» (Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. М., 1989. С. 419).

Собственно обществом (в отличие от населения) следует называть ту часть народа, которая хранит и цивилизиционно-культурный код и развивает на его основе материальную и духовную культуру. Если общество разрушается, деградирует, то социум превращается в народонаселение, и в этом качестве может существовать длительное историческое время, но без способности к прогрессу. Срок такой жизни, похоже, зависит от накопленного во время взлета культурного багажа. Чем «толще» слой, тем дольше проедание. Хотя, надо признать, что скорость течения деградационных процессов — открытая проблема. Это как в химии: в разных веществах — разная скорость тления. Одно ясно: деградация в обществе идет через людей, а в природе нет ничего сложнее, чем Человек. Поэтому проблема деградации одновременно сочетает в себе политический, экономический, культурный и психологический аспекты — все то, что можно объять понятием «социология».

Во времена, когда социологии как науки не было, зеркалом социальных процессов являлась литература. Онегин и Печорин — это пассионарный (энергетически заряженный) тип личности, но не имеющий значимой, мобилизующей цели в жизни. Андрей Болконский — пассионарий, имевший ложную мобилизующую цель. А вот Обломов и обитатели чеховских дворянских усадеб — личности, не способные делать дело, даже если бы перед ними стояла значимая цель (а она стояла, хотя бы цель не разориться и спасти источник своего существования). Эволюция дворянских литературных типов от начала XIX и к веку XX вполне показательна для иллюстрации хода энтропийных процессов в правящем классе России. Свержение дворянской монархии в марте 1917 году стало закономерным завершением этого процесса.

Но чеховские персонажи — это пассивные деграданты, личности с угасшей энергетикой, живущие скорее по инерции. Если б дело ограничивалось таким типом индивидов, то проблема деградации намного упростилась бы. Процесс описывался бы понятным природным циклом: молодость-зрелость-старость-дряхлость. И такого рода описаний жизнедеятельности государства и общества создано немало. Однако схемы получились чересчур прямолинейными по сравнению с жизнью. К тому же не удавалось объяснить механизм социального старения. С чего это вдруг еще недавно пышущее здоровьем и силой государство вдруг начинало хиреть и разваливаться? Потому что «старость» наступила? Но почему сейчас, а не позже? Непонятно. Недаром с античности был популярен жанр биографий исторических деятелей. Слишком многое зависело от индивидуальных качеств правителей, военачальников, политиков. С ними связывался расцвет государств и упадок. Они, в сущности, были индикаторами состояния общества и этноса. По Наполеону, Цезарю и Александру Македонскому можно судить о самом народе.

Одно время казалось, что, раз дело в правителях, то демократия — лучшее средство против слабой власти, ибо позволяет избавляться от неумелых управленцев, не дожидаясь их смерти, как при монархическом режиме. Но та же античность продемонстрировала иное: деградации подвержена и демократия. И этот политический строй на каком-то этапе также становится беззащитен перед деградантами.

Так кто они — деграданты? Что ими движет?

Можно различить две основные группы: 1) ориентированные на расширение рамок личной «свободы» до бесконечности, в следствии чего возникает угроза социальной катастрофы, и 2) деграданты, использующие традиционные институты для своей деятельности.

У деградантных «борцов за свободу» вполне привлекательные лозунги. На деле же за ними кроется стремление к освобождению и, главное, узакониванию в глазах общества своего подполья — того уровня сознания, которое психиатры отнесли к «подсознательному», «бессознательному», «первобытному», «животному» в человеческой личности. О снятии запретов как способе борьбы с неврозами толковали многие известные ученые и интеллектуалы, в том числе ссылаясь на Ф. Ницше и 3. Фрейда.

По существу, истинное желание таких личностей — возвести скотство в норму, как природное «негреховное» естество («что естественно, то не безобразно»). Пример тому деятельность маркиза де Сада и его поклонников, видящих в его писаниях особый вклад в культуру. Но развитие цивилизации шло не через «естество», а, наоборот, через формирование морали, а мораль не может существовать без запретов и ограничений. В животном мире нет понятия инцеста, гомосексуализма, убийства и вообще понятия преступления. Если крокодил убивает своих детенышей, а лев — выводок своего брата в борьбе за лидерство в прайде — то это не есть преступление, а подчинение инстинктам. Но человек стал человеком, когда преодолел животные инстинкты и сформулировал иные правила поведения. Отказ от них есть скатывания на доцивилизованный уровень. Поэтому индивиды, подрывающие основы культуры — деграданты.

Деградантом пропагандируется вседозволенность: «всё можно, что хочется, и нельзя осуждать тех, кто дозволяет себе то, что им хочется». Это принципы разрушения, хотя они объявляются принципами свободы.

Глубинная задача деграданта — растление общества. Поэтому он не остановится на каком-то одном рубеже, а будет ратовать за все новые и новые послабления от норм морали вплоть до полного снятия моральных запретов.

Но почему нельзя выстроить цивилизацию на основе «природных инстинктов»? Зачем нужны запреты и моральные регуляторы?

Да, можно жить в норах и пещерах, питаться в сыром виде тем, что дает природа. Но цивилизация преодолевает природную среду и создает искусственную среду обитания. В итоге искусственная среда формирует нового — цивилизованного — человека как социальный, а не только биологический тип. Безусловно, это отчуждение от природы наряду с огромными преимуществами породило свои проблемы, над решением которых люди бьются со времен формирования первых цивилизаций. Но попытка решить их самым простым и «очевидным» способом — снятием запретов, ведет к разрушению основ жизнедеятельности общества. Потому запреты в древних обществах табуировались, объявлялись священными, и все главные религиозные книги — Веды, Библия. Коран — содержат в себе запретительные предписания.

Сохранение равновесия между биологическим и социальным в человеке, смягчение существующего антагонизма — задача, не имеющая легкого и однозначного решения. И попытка упростить ее — путь к деградации.

В химии есть понятие автокатализа, когда в веществе накапливаются катализаторы, ускоряющие реакцию разложения. Этот описание применимо и к деградантам.

Деградантом можно быть независимо от образования, социального положения, размеров дохода и т. д. Деградантами могут быть умные, образованные и талантливые люди. Но всех их объединяет одно качество — это индивиды, в силу своих вкусовых политических, идеологических предпочтений или из-за материальной выгоды, понижающие энергетику этноса. Возможности у всех разные. У пьяницы, домашнего тирана они мизерные, а у руководителя государства или «властителя дум» на культурной ниве — большие. Смогут ли они в совокупности добиться значимых успехов, зависит от морального здоровья нации и действенного противодействия здоровых сил общества, особенно в условиях мощного демагогического прессинга.

Наиболее опасный деградант в политической жизни — управленец. Типичным деградантом был германский кайзер Вильгельм II. Свою государственную жизнь он, в сущности, посвятил делу уничтожения германской империи. Приняв государство в великолепном состоянии, вся его дальнейшая политика проводилась так, чтобы восстановить против Германии как можно больше великих держав. К началу своего царствования Берлин был на ножах с Францией, но в союзниках имел Австрию, Россию, Италию. Англия была нейтральной. За полтора десятка лет кайзер сделал врагами рейха Россию и Англию (причем британское правительство дважды предлагало урегулировать разногласия, в том числе заключить договор о дружбе). Своими неуклюжими действиями он толкнул их на союз с Парижем, а союзная прежде Италия повернула в сторону Франции. Своеобразным крещендо усилий кайзера по созданию врагов явилось специальное послание в адрес правительства Мексики в 1916 году («нота Циммермана»), в которой предлагалось начать войну с США. Американцы перехватили и опубликовали депешу, что стало окончательным аргументом в пользу вступления Америки в войну против Германии. Чтобы оценить трудность вовлечения США в войну, следует иметь в виду, что Соединенные Штаты были государством с вековой традицией нейтралитета. Первый президент Дж. Вашингтон завещал держаться от европейских разборок подальше. Но кайзер сумел сделать невозможное!

Именно вопиющей неэффективностью деградантный тип управленца отличается от пассионария, двигающее государство и общество вперед, несмотря на огромное число препятствий. Таковым был Петр I, Дж. Вашингтон и Фридрих II. Это были не «голубые ангелы», а люди, способные делать ошибки, терпеть поражения, но, в конечном счете, они добивались своих целей и оставляли после себя могучее, хотя зачастую и противоречивое наследие. Однако оно вполне могло служить и служило в качестве образца для последующих поколений. Созданная ими система затем успешно работала в течение многих десятилетий.

Между этими полюсами находится большинство управленцев. Они способны сохранять и приумножать существующее в рамках условий и целей им поставленных. Соотношение между этими группами, в сущности, определяет вектор эволюции государства и народа.

История с Вильгельмом II показывает, какие беды может принести стране человек с апломбом, решивший, что знает, как надо делать и, невзирая на все советы и предостережения, проводящий свой гибельный курс. В сущности, деградант-управленец — это человек, нарушивший меру своих возможностей и при этом способный достигать своих разрушительных целей. Такие возможности дает власть, тем более власть огромная, какая бывает у самодержцев и у несменяемых выборным путем руководителей государства. Например, показавший себя неплохим руководителем среднего звена чиновник становится Главным Начальником, то могут начинаться проблемы, заканчивающиеся развалом работы вверенной ему структуры. Причина провала состоит в том, что на прежнем месте он проявил себя как прекрасный исполнитель, а на новом он должен сам формулировать задачи перед подчиненными, разрабатывать стратегию действий, то есть быть тем, кого ныне зовут креативщиком. Именно в этом заключается провал деятельности на посту главы государства Н. С. Хрущева,

М. С. Горбачева и его команды (Н. И. Рыжкова, Е. К. Лигачева). Они были хорошими исполнителями, но, получив свободу действий, оказались никудышными творцами. Зато великие государственные деятели всегда являют собой сочетание креативности и способности исполнять задуманное до конца.

Деградант — это, прежде всего, тип мышления (а значит, и поведения). Часто деградант ориентирован на условия жизни максимально свободных от борьбы, на комфортное существование. В итоге, это ведет к потере исторической будущности системы (государственной, этнической). Возьмем литературный пример. Владельцы усадеб в пьесах А. П. Чехова («Вишневый сад», «Дядя Ваня») — милые люди. У них есть лишь одно сильно выраженное отрицательное качество — атрофирована способность к эффективным действиям. В итоге, они обречены потерять свои поместья и бесславно сойти со сцены истории.

Типичный деградант Обломов в одноименном романе И. Гончарова. Этот герой — милейший и добрейший человек. Он вызывает симпатию у читателей (и зрителей фильма Н. Михалкова). Но при этом Обломов — социальный паразит, объедающий и разоряющий своих крестьян. Он лишает крестьян (а это сотни людей) перспективы и смысла их труда. Это означает, что не надо воспринимать деграданта, как отрицательного в личностном плане человека, в этом случае блокировать деятельность (или бездеятельность) деграданта не представляло бы труда. В том-то и дело, что бороться с такими индивидами затруднительно, особенно если они хорошо освоили премудрости демагогии. А златоустов среди деградантов много, и они могут заговорить или поставить в тупик софистикой любого.

Есть выражение: понять, значит простить. Поэтому в кино и на подмостках театра чеховским деградантам сочувствуют и режиссер, и актеры, и зрители, и вызывают неодобрение «злые» люди, лишающие милых усадьбовладельцев их имущества. Несколько труднее понять (и простить) деграданта, который спускает (или опускает) не поместье, а государство, поскольку в этом случае страдают миллионы безвинных. Но и тогда всегда находятся историки, пытающиеся обелить таких правителей ссылками на «сложные обстоятельства», а некоторые из таких государственных деятелей даже получают статус мучеников (если погибают на плахе или от пули).

При всем многообразии индивидуальностей, какие наиболее черты характерны для деградантов?

Во-первых, это склонность к редукции (упрощению) имеющихся проблем. Например, Советский Союз был распущен по принципу «нет государства — нет проблемы», хотя на деле эти проблемы были «делегированы» новообразованным государствам. Немудрено, что в 1990-е гг. стали высказываться предложения о «сокращении» России, как слишком большой для управления страны. Та же стратегия проводилась в сфере экономики: если в какой-то отрасли существовали сложные проблемы, то предлагалось ее ликвидировать, как неконкурентоспособную по принципу «нет отрасли — нет проблемы». На деле же проблема неэффективного управления никуда не девается, а переносится в другие сектора национального хозяйства. Поэтому, несмотря на серьезное сокращение территории государства, ее населения, индустрии, мы видим те же проблемы управления, что были и прежде, включая царский период.

Во-вторых, слабая энергетика, проявляющая себя как «слабая воля». Известно, что психологический момент играет огромную роль в спорте. Порой настрой полновесно компенсирует прорехи в подготовки спортсменов. Так было во время турне московского «Динамо» по Англии в 1945 году, когда, в общем-то средняя по европейским меркам футбольная команда, блистательно обыграла лучшие английские клубы. Так было в 1980 — «афганском» — году, когда студенческая команда США на олимпийских играх совершенно неожиданно в великолепном стиле обыграла намного более сильную команду СССР. И таких примеров в мировом спорте множество. Болельщики и руководство страны понимают значение таких психологических успехов, поэтому победа российской сборной по хоккею на чемпионате мира в 2008 г. после многолетнего перерыва была воспринята как долгожданное возрождение национального духа. Да, профессиональный спорт — удел сильных людей, но если ограничиться любованием спортивных успехов, то это сведется к имитации национальной воли. Победы советских хоккеистов не спасли Советский Союз от поражения. По-настоящему государственная воля и состояние национальной энергетики проявляются в экономике и науке. Когда после победы российских хоккеистов или гимнасток раздаются громкие голоса в пользу сворачивания отечественного автомобилестроения, то это свидетельствует о том, что успехи в спорте мало повлияли на процессы затухания воли в обществе.

Россия с ее огромными богатствами позволяет управленцам тренироваться на ней достаточно долгое время по принципу «миллионом больше, миллиардом меньше — в итоге прибыток». Резервы (природные, человеческие, интеллектуальные) покрывают недостачу. Поэтому в России не сложились четкие критерии, отличающие эффективного управленца от деграданта. Понять, чем один государственный деятель хорош, а другой плох, весьма затруднительно. Споры кипят десятками лет, но разрешить их так и не удается. Обычно все решается вкусовыми предпочтениями и политической конъюнктурой.

Деграданты всегда подведут «теоретическую» базу под свою деятельность. Свои провалы они объяснят доставшимся им тяжелым наследством, внешними обстоятельствами и т. п. Они, в отличие от пассионария, никогда не возьмут на себя ответственность за неудачу. Причина в том, что пассионарий способен исправить положение, сколь тяжелым оно бы ни было, а деградант лишь усугубит ситуацию.

Разница между пассионарием и деградантом можно пояснить на простом примере. Когда критикуют действия великих личностей, то нетрудно заметить, что ошибки пассионариев и деградантов разного качества. Наполеон допустил просчет, затеяв кампанию против России, или когда вместо пенсионного существования на острове Эльба, дерзнул вновь стать императором Франции. Но поражения явили трагизм Бородино и Ватерлоо, увековеченные в романах, стихах, фильмах и картинах, в то время как деградант сливает «империю» без малейшего намека на достойный пример для потомков.

Как появляются деграданты? Почему и при каких исторических обстоятельствах общество идет за ними?

В случае с монархией ситуация понятна: монарх получает власть по праву рождения, и убрать с трона законным путем не представляется возможным, даже если он явно плохой правитель. Сколько царств погибло оттого, что «богоизбранный» оказался не способным организовать сопротивление врагу, или своей неразумной политикой доводил подданных до мятежа. Иное положение в демократических государствах. Там правительство смещается путем выборов. Этот механизм, казалось бы, должен служить надежной преградой для проникновения в элиту деградантов. Однако история демократических государств показывает, что демократия — самая недолго живущая форма политической организации. В древности она существовала лишь в нескольких государствах Средиземного моря, и известна, прежде всего, по культурным и политическим успехам Греции и Рима (к демократическим государствам относились еще Карфаген и города Финикии). После гибели античности, демократия возродилась лишь спустя тысячу лет и опять в относительно небольшом по размерам регионе Западной Европы. Правда, затем демократия широко распространилась по планете. Но следует учесть, что история ее нынешней гегемонии насчитывает всего пару веков, что по историческим меркам немного, тогда как монархии и деспотии существуют тысячелетия и исчезать не собираются. А вот у демократии уже вырисовываются крупные системные проблемы, причем того же типа, что и с античностью (там демократия продержалась около трех веков и выродилась в авторитарную власть). Главная проблема — это перерождение демократии в охлократию, когда, перефразируя строки из песни А. Макаревича, «каждый идиот имеет право на то, что слева и то что справа». Об этой напасти писал еще Аристотель, и эта закономерность начинает просматриваться и в наше время.

Демократии быстро достигают больших экономических успехов. Сам характер строя предполагает рост жизненного уровня всех избирателей, ибо в этом залог социального мира гражданского общества. Сначала это радует, потом начинают открываться негативные моменты столь, безусловно, прогрессивного процесса. У богатых демократических государств возникает серьезная опасность снижения национального энерговоспроизводства до кризисного — энтропийного — уровня. Имя этого негатива — социальный паразитизм. Он проявляется в разных формах, в том числе в форме гедонизма. Когда гедонизм набирает силу, то пассионариев начинают вытеснять деграданты. На них возникает спрос, чтобы заполнить разрыв между большим объемом управленческих задач, доставшихся от пассионарного периода, и снизившимся энергопроизводством нации. Их управление сводится к приведению системы к новым, упрощенным, возможностям. Начинается сброс ставшего неподъемным «имперского» груза, который раньше нести было не трудно. Начинается сужение фронта управленческих задач, но при непременном условии — сохранять привычный уровень потребления! «Хлеба и зрелищ!» — вот что должна обеспечить угасающая демократия своим гражданам, чтобы те не возмущались. А это то поле, на котором играют деграданты. Их объективная задача превратить общество в «стадо», обуреваемое простыми инстинктами, которые легко удовлетворять. Тут очень пригождается 3. Фрейд с его теориями психологического подполья в человеке. Мол, надо вытащить фрейдистские комплексы на свет и легализовать их. Потому вдруг так громко заявила о себе тема гомосексуализма. Людей с нарушенным хромосомным составом немного, вряд ли больше одного процента (если, конечно, не начался процесс биологического вырождения этноса), но о них говорится так шумно, эта тема раскручивается так мощно, будто проблема гомосексуализма касается большинства мужчин. А когда будет исчерпана эта тема, то всплывут другие: вопросы: инцеста (контрацептивы исключают зачатие, так почему близким родственникам нельзя любить друг друга?), педофилии (дети ныне взрослеют рано, так почему им нельзя со взрослыми…?) и т. д. Все это будет подаваться в обертке борьбы за свободу личности, за гуманизм, на право иметь право «на то, что слева и то, что справа» и пр.

Для общества опасно возрастание влияния гедонистов и деградантов как разрушителей этноэнергетики нации. Гедонисты пропагандируют философию жизни как цепи удовольствий. Деграданта исповедуют капитулянтство перед внешними и внутренними проблемами как способ приспособления к имеющимся системным сложностям, решить которые они не в состоянии. Под этот уровень подверстывают не только экономику, уровень государственного управления, но и культуру. К ней тоже резко снижаются требования. Достаточно посмотреть фильмы и почитать художественную литературу «деградантных» периодов любой страны и отчетливо станет видно объединяющее их качество: тяга к социальным маргиналам, к негативу, к патологии или, если сказать жестче — тяга к дерьмецу. Они «конституируют» эту консистенцию, как экстракт свободы, что тоже понятно: деградантов закономерно тянет к вырожденцам и вырожденчеству.

Деградант способен активно пробиваться во власть, но, достигнув цели, быстро осознает, что имеющиеся задачи ему не по плечу. В нормальной обстановке такие индивиды оттесняются личностями пассионарного плана или просто профессионалами, и они занимают в обществе место соразмерное их способностям. Иная ситуация складывается, когда энерговоспроизводство народа не в состоянии обеспечить социум необходимым числом пассионарных личностей. Это открывает путь к доминированию энергетически слабых индивидов. Придя к власти, им ничего не остается делать, как только начать процесс редукции, чтобы совладеть с имеющимися проблемами. В этом и заключается отгадка «перестройки» СССР и последующих «реформ» в постсоветской России. Так сказать, делали, что могли и получили то, что сумели сделать.

Российские деграданты легко нашли выход из незавидного положения. Когда возникают экономические и управленческие проблемы, да еще неожиданные и к тому же с малопонятной природой своего происхождения, то сразу предлагается выход — реформы. Реформирование — «все- обьясняющее» слово, за которым можно скрыть непонимание происходящего. Предложение начать реформы — способ снять с себя ответственность. Реформы легко начать, но, подобно ремонту в квартире, трудно закончить. Хлипкий результат реформирования всегда можно свалить на объективные обстоятельства. Впрочем, нередко и этого не требуется. Обычно к концу реформирования забывается, с какими целями они начинались. «Реформы», особенно длительные по времени — благоприятная среда для демагогов и деградантов.

Итак, общее правило демократии, а также правящего класса традиционного (авторитарного) государства — с возрастанием «сытости» растет влияние деградантов. Их объективная задача — устранить препятствия для воцарения жизни «в свое удовольствие». Для этого разрушается все, что требует серьезных усилий, в том числе устраняются те качества, которые предполагают определенную степень мобилизованности общества для конкурентной борьбы, его способность аккумулировать силы. Они целенаправленно выводят страну на уровень, который по силам деградантам.

Размобилизованность — «идеал» деграданта. К ней они стремятся подсознательно, но целеустремленно. В итоге получается рыхлый, разбалансированный социум, теряющий способность эффективно противостоять внешним и внутренним угрозам, капитулирующий перед ними ради сохранения спокойной, сытой, безмятежной жизни. Поэтому, если будет предложено, чтобы Россия сконцентрировалась и начала экономическое

наступление в сфере производства товаров с высокой добавленной стоимостью, например, в автомобилестроении и электронике, то обязательно последуют «убедительные» и проникновенные рассуждения о том, как это дорого, трудно и не обязательно, что есть более легкие пути использования возможностей страны. В России эта позиция нашла свое выражение в «теории естественных конкурентных преимуществ», активно пропагандируемой в 2000-е годы. Такими «преимуществами» считалось добыча и продажа сырья на «инновационной» основе. Это все равно, если бы спортсмены и тренеры в период подготовки к Олимпийским играм рассказывали, как трудно завоевать медали и, по большому счету, не очень-то и нужно, ибо есть внутрироссийские соревнования, где также дают медали. Понятно, что такая команда олимпийские награды не завоюет. Фактически данная «теория» служит основанием для уклонения от соперничества, хотя на словах все за то, чтобы развивать конкуренция. Но это конкуренция «не бей лежачего».

В Западной Европе, США и России давно обозначилась тенденция саморазрушения цивилизации. Причем она достигла такого уровня, что социальное и техническое созидание автоматически включает момент саморазрушения. Обществом ощущается негативная тенденция, предпринимаются оздоровительные меры, но они недостаточны. Необходимо более глубокое знание причин деградации.

Все знают, сколь важно сохранять конкурентоспособность экономики, но точно также необходимо осознавать важность сохранения и поддержания высокого качества этноэнергетики. Состояние государства определяется не размерами природных богатств, а состоянием национальной энергетики.

ЧАСТЬ 2

Системные характеристики деградации

2.1. Социальная энтропия

Энтропия в природе — это процесс рассеивания энергии. Она представляет опасность в том случае, если воспроизводство новых порций энергии не в состоянии покрыть ее убыль. В физике космоса угроза энтропии означает тепловую смерть Вселенной. Было высказано предположение, что рассеивание энергии в бескрайнее космическое пространство со временем приведет к такому охлаждению газа и тел во Вселенной, что любые формы жизни станут немыслимыми. Но если даже это и так, то речь идет о столь отдаленной перспективе (миллиарды лет), что никак не скажется на человечестве. А возможна ли подобная угроза для общества? Да, возможна, и тому есть многие исторические примеры. Но данная угроза чаще всего не осознается, хотя бы потому, что в гуманитарных науках только складывается понятие социальной энтропии, а, соответственно, нет ясного понимания принципов и закономерностей ее возникновения.

Трудность описания энтропийных процессов в обществе состоит в том, что сам термин «энтропия» условен. Он взят из физики по методу аналогии и лишь как аналогия способен объяснить процессы, коренным образом отличающие от естественнонаучных. Надо иметь в виду, что использование понятий из физики или биологии — занятие вынужденное, вызванное неразработанностью специфического понятийного аппарата. Многократные попытки отдельных историков и социологов придумать особые, относящиеся только к гуманитарным наукам термины, закончились неудачей. Конструирование слов выглядело довольно надуманным и неуклюжим. Попробуйте выговорить, например, слово: «протомилитомагнарный». К немногим успехам относится придуманное Л. Гумилевым благозвучное слово «пассионарность». Поэтому, чтобы не обременять текст придуманными терминами, используются привычные слова-понятия.

В чем проявляется социальная энтропия? Казалось бы, в войнах. Вот где затраты колоссальны! Однако европейские государства, несмотря на огромные потери материальных и людских ресурсов, за последние 300 лет развивались очень быстро. В тоже время, между странами Латинской Америки было небольшое число вооруженных конфликтов, но они не только не смогли догнать Европу, но и значительно отстали от нее. То же самое характерно для Африки и мирных государств Азии. Аналогичной была ситуация с Древним Римом. Почти непрерывные войны сопровождались постоянным усилением римского государства, превратившегося в итоге в «мировую» империю. Причем усиление имперской мощи сопровождалось расцветом культуры. Почему же войны становились ускорителями научно-технического, а порой и социального прогресса, а не тормозом?

Для сравнения обратимся к паровому двигателю. Работа в нем — это разница между максимальной и минимальной температурами производимой энергии. Соответственно, чем выше температура пара, тем больше возможностей произвести полезную работу. Так и с войной. Она может играть роль очень высокой температуры для разогрева социальной энергии. Задача правителей найти способы целеустремленного использования имеющейся энергии. В Древнем Риме это удавалось в наибольшей степени, в том числе через военную экспансию, что и обусловило превосходство римлян над окружающими народами. Высокую эффективность использования разогретой социальной энергии продемонстрировала фашистская Германия. Всего за несколько лет в Германии были созданы не только мощные вооруженные силы, которые удалось победить лишь совместными усилиями трех великих держав (СССР, США, Великобритании), но и был осуществлен впечатляющий прорыв в ракетостроении и реактивной авиации.

Не преминули использовать Вторую мировую войну для технического прорыва и Соединенные Штаты. Самый яркий пример — использование атомной энергии.

Несмотря на колоссальные потери, война вывела Советский Союз в сверхдержавы, а ее военно-промышленный комплекс надолго стал локомотивом научно-технического прогресса. Это говорит о том, что деградация не связана с затратами социальной энергии на достижение целей. Наоборот, чем активнее общество, чем больше усилий оно прикладывает, тем быстрее наращивает социальные мускулы. Поэтому призывы иных «светлых» умов опереться на иностранный каптал, иностранную рабочую силу, иностранных ученых как средства развития России есть курс на дальнейшее понижение национальной энергетики, что обернется ее историческим поражением.

В мире физической природы энергия получается, прежде всего от сжигания топлива, хотя есть и чистые виды получаемой энергии — энергия ветра, приливов, гидроэнергия (если размер затапливаемых земель невелик). Социальная энергия может быть получена через принуждение к труду внеэкономическим путем. Труд рабов и крепостных, а также гибель солдат тоже можно сравнить с процессом «сжигания топлива». Но необходимый результат можно получить через экономическое и моральное стимулирование. Самый «чистый» вид социальной энергии — творчество: творчество ученых, конструкторов, художников, а также управленцев всех уровней. Чем выше энергетическая отдача творческой части общества, тем быстрее оно развивается. В итоге «на выходе» имеются общества с очень разным уровнем социального коэффициента полезного действия. Государства Латинской Америки в XIX веке имели конституции, законы и политическую систему (парламент, многопартийные выборы) сходные с Соединенными Штатами. Но почему-то США развивались намного быстрей, оставив Латинскую Америку далеко позади. Причина тому проста: социальный КПД, прежде всего в сфере творчества, был намного выше в США, тогда как Латинская Америка за два столетия своей истории не подарила миру ни одного ученого! Не было сделано ни одного научного открытия или технического изобретения, а Соединенные Штаты буквально фонтанировали инновациями. Это и решило историческую судьбу этих регионов. Поэтому зависть южных соседей к богатому Северу по большому счету необоснованна, мол, нас эксплуатируют, а то мы бы… Живи Латинская Америка самостоятельно, жизненный уровень населения не только был бы низким, но регион пребывал бы в архаике. Эксплуататоры с севера не просто используют их ресурсы, но поставляют технику, технологии и капиталы, иначе землю до сих пор обрабатывали бы мотыгой и крестьяне ничего не знали бы о тракторе. СССР даже гражданская война и гитлеровское нашествие не помешали стать великой державой, а в Латинской Америке уже 150 лет без устали рассказывают про то, что им кто-то мешает. Мода валить на внешние обстоятельства перекинулась и на другие страны. Чтобы богатеть и развиваться, надо повышать свой социальный КПД, как это сделали некогда бедные Япония, Южная Корея, Тайвань и другие подобные им страны, и дела пойдут в гору. Как именно повышался социальная эффективность в мировой истории разными странами и народами рассмотрено в моих книгах, посвященных теории и практике экспансионизма. (Шапталов Б. Н. Экономическая экспансия. Теория и практика обретения национального богатства. М.: Экономика, 2008; Шапталов Б. Н. Теория и практика экспансионизма. Опыт сильных держав. М.: URSS, 2009).

Человечество достигло нынешних высот потому, что в отличие от прочего животного мира, стало открывать способы получения социальной энергии и создавать механизмы преобразования ее в работу. Переход от собирательства и охоты к земледелию и скотоводству — не просто смена форм добывания пищи, но и механизмы использования социальной энергии общины. Для этого пришлось видоизменять структуру племени, делать ее более иерархической, и увеличивать долю специализированного труда. Следующие шаги продолжили курс на выработку новых способов аккумулирования социальной энергии. Огромным достижением, к примеру, стало формирование систем образования и специализированных научно-технических учреждений. Современные конструкторские бюро и научные лаборатории — тоже суть механизмы преобразования социальной энергии.

Механизм (любой) — это способ реализации имеющегося потенциала. Соответственно, социальные механизмы — это способы использования общественной и этнической энергии. Традиционное общество и демократия во всех своих исторических разновидностях — это упорядоченная совокупность механизмов утилизации социальной энергии с разной степенью КПД. Каждая из систем имеет свои плюсы и минусы, свои пределы эффективности. Все попытки создать идеальное общество — коммунизм, технотронное (кибернетическое) общество — потерпели и будут терпеть неудачу, потому что стремиться создать идеальные социальные механизмы — значит пытаться сконструировать вечный двигатель, только применительно к обществу. Как и в физическом мире это невозможно из-за неизбежных потерь энергии в ходе ее воспроизводства, так не удастся добиться гармонии в мире социальных отношений. Остается делать то же, что и в теплотехнике — пытаться повысить коэффициент полезного действия старых социальных механизмов, или переходить на новую, более эффективную систему.

В современном обществе, существует огромное количество способов воспроизводства и раскручивания социальной энергии и механизмов ее преобразования в созидательную деятельность. Только благодаря этому мы видим удивительный по скорости материальный и технический прогресс, недоступный древним обществам. И работа по совершенствованию и поиску новых способов воспроизводства, аккумулирования и преобразования социальной энергии продолжается. Успехи столь впечатляют, что время от времени они порождает эйфорию. Однако довольно скоро безудержный оптимизм сменяется пессимизмом (иногда столь же неуемным). Это означает, что общество столкнулось с какими-то проблемами использования социальной энергии. Но эти сложности, как показывает историческая практика, обычно преодолеваются, и социум возобновляет свою нормальную жизнедеятельность, нередко с еще большим ускорением. Подлинной бедой является лишь раскручивание процесса социальной деградации. В этом случае апокалипсические предчувствия могут реализоваться на деле.

Исследователями предложены разные схемы, иллюстрирующие процесс упадка народа и государства. Одной из наиболее интересных, на наш взгляд, разработок является теория Л. Н. Гумилева. Правда, он отнес ее исключительно к жизни этносов, но в качестве схемы, иллюстрирующей жизнь некоторых государств, работает достаточно наглядно. Наложим ее на историю России XVIII–XX веков.

Жизнь народа (этноса) Гумилев разделил на ряд этапов (фаз). Инкубационный период. Во все большем числе появляются активные личности, отстаивающие непривычные идеалы, мечтающие завоевать себе место под солнцем, оттеснив старую генерацию счастливчиков. Императивом этой генерации является установка: «Надо исправить мир, ибо он плох»! Таких людей Гумилев назвал «пассионариями».

Пассионарность — это потребность и способность изменять окружающую среду и самого себя, то есть, потребность в преодолении трудностей ради достижения неких общественно значимых целей, которые поставил себе пассионарий. В России деятельность пассионариев особо ярко проявилась в период правления Петра I. Затем после некоторого спада их активность стала нарастать к концу XIX века. Первым появление личностей особого типа описал И. Тургенев в романе «Отцы и дети». Для новой генерации он изобрел слово «нигилисты» (отрицатели).

Далее инкубационный период сменяется фазой подъема, которая характеризуется быстрым ростом пассионарного напряжения. Это — время напористой экспансии, сопровождаемой резким ростом всех видов социальной активности и демографическим взрывом.

Пик наивысшего пассионарного напряжения Гумилев назвал акматической фазой. В этот период превалируют пассионарии жертвенного типа, что приводит к пассионарному перегреву. Часть избыточной энергии расходуется на экспансию, а часть гасится во внутренних конфликтах. В России этот период приходится на вторую половину XVIII века и первую половину XX века.

Акматическая фаза недолговечна. Перегревы сменяются спадами, после чего наступает фаза надлома. Эта фаза сопровождается ростом числа антипассионариев (Гумилев называет их «субпассионариями»). Начинается снижение энергетической силы системы, ее сопротивляемости, что приводит к возникновению угрозы ее распада и гибели.

Как видим, описание очень точно подходит под события, связанные с судьбой Российской империи и СССР в 1970–1991 годах.

В свою очередь период надлома переходит в инерционную фазу. У Гумилева инерционный этап характеризуется, как время успокоения и начала созидательной деятельности. Доминирующим типом личности становится законопослушный, работоспособный человек. На этот раз описание «инерционной фазы» Гумилева к истории постсоветской России не подходит. Однако к истории других государств (Японии, например) такая фаза вполне соотносима с реальностью.

Далее инерционная фаза заканчивает переходом в стадию обскура- ции. Она характеризуется общим упадком, переходящим в деградацию.

Следует отметить, что теория расцвета и упадка этносов Л. Гумилева больше соответствует для описания активных, экспансионистских обществ, чем для пассивных. Пассивные не достигают «акматической фазы», а если им удается добиться фазы умеренного подъема, то они скоро переходят в инерционную стадию. Здесь эволюционное развитие большей частью происходит под внешним давлением. Жизнедеятельность стран Латинской Америки, Африки и Ближнего Востока — наглядное тому доказательство.

Других теорий, рассматривающих исторические зигзаги с энергетической точки зрения, насколько нам известно, нет. Остается констатировать: социальная энтропия вступает в свои права тогда, когда активное общество останавливает свой бег, «замирает», и начинает тратить свои возможности на гедонизм и эксплуатацию достигнутого уровня. Наступление социальной сытости, социального паразитизма запускает процесс энтропии в полную силу. Отсюда можно вывести следующие этапы деградации этноса.

1. Распространение социальной «сытости», социального паразитизма.

2. Деморализация общества.

3. Депопуляция (стабильное превышение смертности над рождаемостью), как следствие первых двух факторов.

Что такое деморализация? Это когда общество теряет социальные ориентиры и образовавшейся вакуум заполняет антирациональное (внешне нелогичное) поведение. Это следствие роста влияния деградантов. В частности, оно приводит к возникновению такого явления, как «отрицательная селекция» при выдвижении кадров государственных служащих и политиков и такого феномена как «политика искусственных трудностей», когда проблемы создаются, что говорится, на ровном месте.

Несмотря на негативный характер процесса деградации, она, в то же время, естественный для природы способ избавления от ставших ненужными биологических видов. А для социальной природы — способ выбраковки изживших себя управленческих механизмов, правящих классов и обществ.

2.2. Модели деградации

Итак, энтропия есть не только беда, но и благо. Любой биологический организм энтропичен, потому происходит смена поколений, что открывает дорогу эволюции. Без энтропии не смог бы возникнуть homo sapiens. Принцип обновления включает в себя энтропию, равно как и деградацию. Негативный процесс для одной системы открывает путь новому, в результате чего сложно привести обозначившиеся процессы деградации к одному знаменателю и всем понятной оценке «хорошо» или это «плохо», ведь деградация тоталитарной диктатуры — это благо, хотя она распространяется и на здоровые ткани общества. Но этот взгляд со стороны не спасет, если живешь внутри разлагающегося общества.

Деградация формирует свои формы идеологии и культуры и, в итоге, свой образ жизни и мышления. В этом «социуме» большинство людей уже не хотят видеть очевидные, но неприятные для них вещи. А если жизнь заставляет взглянуть правде в глаза, то начинается имитация деятельности по исправлению негатива. Правда, до настоящей деградации, которая является оборотной стороной расцвета, надо еще дорасти. Можно Сказать, что это удел аристократии. Аристократов цивилизации, культуры, аристократов духа. Остальным деградация не грозит, ибо они на этом уровне благополучно пребывают изначально. Ситуация в духе анекдота: «Как вы попали в выгребную яму? — Я тут живу». То, что для одних является упадком — для других — норма, естественное условие существования. Так, деградация античного римского общества низвела его до уровня варварских племен. Те не имели науки, не строили дорог и общественных зданий, не имели литературы и живописи, так этого не стало и в римском обществе раннего средневековья. Но, в отличие от варваров, греки и римляне, прежде чем пасть, сумели подняться на вершины культуры.

Деградация — примета цивилизации. Причем, чем выше уровень ее развития, тем заметнее будут деградационные процессы. Поэтому явление деградации лучше всего изучать на материале античности. Там она явила себя наиболее полно и по школьному наглядно.

Как это происходило?

На территории Древней Греции в III–IV тыс. до н. э. возникло несколько культурных очагов, но развилась до уровня цивилизации лишь культура минойского Крита. Все остальные сошли с дистанции и исчезли почти бесследно. Археологические раскопки подтверждают эту тенденцию и в других районах Земли. Из множества усложняющихся социальных племенных и межплеменных систем развились считанные культуры. Их можно уподобить пробивающимся росткам на каменистой поверхности. Выжили цивилизации шумеров (район слияния рек Евфрата и Тигра), Египта (реки Нила), Индии (реки Инд), Китая (район реки Хуанхэ). Им удалось просуществовать многие столетия и потому оказать большое влияние на окрестные народы, оцивилизовывая их. А если бы не развились и они? Смогло ли человечество продвинуться по пути прогресса? Народы Африки, Австралии, значительной части Америки и ряда других регионов не сумели выйти за рамки бронзового века. Когда европейцы открыли Америку инки и ацтеки — самые развитые цивилизации континента — не знали железа, колеса, а их духовная культура не «открыла» философию и светскую литературу. На других континентах — Черной Африке и Австралии дело обстояло еще хуже. Тамошние культуры пребывали в доцивилизационном тупике, без малейшего намека на возможность прорыва на более высокий уровень развития. То, что люди сегодня летают на самолетах и пользуются компьютерами — следствие определенного благоприятного стечения обстоятельств. Но и развившиеся в древности цивилизационные очаги достаточно быстро достигали потолка, останавливались, а затем погибали под ударами внешних врагов или начинали деградировать. Ситуацию спасало то, что они успевали передать цивилизационную эстафету другим народам, и те вносили новое качество, выводя общемировую цивилизацию на уровень чуть выше предыдущего.

Гибель от внешних врагов — явление понятное. А почему возникал и как протекал процесс деградации?

Развитие происходит по определенным закономерностям, являясь следствием избытка этнической энергии, выраженной в территориальном и культурном экспансионизме. Деградация также имеет свои закономерности, преломляясь в специфических исторических и социальных обстоятельствах. Не претендуя на полноту и безукоризненную точность (эта проблема требует своего углубленного исследования), можно выделить наглядные модели цивилизационной и государственной деградации.

2.2.1. «Римская модель»

Есть теория, что римлян погубила роскошь и праздность. Если она верна, то эта закономерность будет правомерна и для нашего времени и нам грозят те же беды, что поразили античную цивилизацию. Однако, если мы начнем предостерегать современное общество против роскоши, праздности и паразитизма, то эти обвинения можно легко оспорить. Роскошь сопутствовала всем цивилизациям, но почему-то немало народов дожили с древности до наших дней. Обвинение в праздности тоже не проходит, — подавляющая часть людей работает. Сытость? Да, ежедневно в городах евро-атлантической цивилизации на свалку выбрасываются тысячи тонн продуктовых остатков, но римляне сошли с исторической сцены не из-за недоеденных кусков. Поэтому нередко теория праздности носит больше этико-публицистический (мол, в Африке дети голодают, а люди Севера бесятся от сытости и т. д.), чем научный характер и отвергается сторонниками «потребительского общества», как поверхностная. Однако они не правы.

Римский, а равно древнегреческий народы, погубила сытость, но сытость не физиологическая, а социальная. Именно социальная сытость ведет к социальной лености, и, как следствие, к падению этноэнергетики до уровня ниже поддержания существования народа.

Негативное влияние роскоши, праздности, а в итоге, социальной «сытости» на моральное состояние народа и его верхов в Риме было замечено сразу же, и с этими явлениями боролся цензор Катон, их клеймил поэт Ювенал, по их поводу сокрушался историк Тацит. С тех пор немало интеллектуалов отмечали опасность социальной лености для государства. В сущности, все они вели речь о понижении уровня этноэнергетики, не употребляя самого термина.

Проблема разрушения этноэнергетики начинается с негласного доминирования формулы: «Можем, но не хотим». Это первый этап упадка. Силы еще есть, материальных средств достаточно, однако хочется другого — «красивой жизни», покоя, то, что называется «почиванием на лаврах». (Тренерам хорошо известно такое состояние у спортсменов после обретение командой чемпионского титула.)

Однако психологическую усталость преодолеть сложно, но еще можно. Когда же общество вступает в этап «нет ни сил, ни желания», данное государство, а порой и этнос, обречены. А именно к этапу «можем, но не хотим» приближается западное общество (а российское вступило в него в 1990-е гг.). Поэтому так остры проблемы иммиграции, что, не взирая на безработицу, тяжело заполнить вакансии на «непрестижных» работах. Все меньше желающих служить в армии, и растет готовность передоверить «рекрутчину» иностранцам. К счастью, в западном и российском социумах пока сохраняется желание работать в науке, тяга к изобретательству и культурному творчеству. А ведь опыт древних Греции и Рима показывают — со временем угасает и этот интерес, после чего общество полностью попадает под власть процесса деградации.

Несмотря на справедливую критику «сытого общества», борьба с роскошью и гедонизмом, хотя и необходима, но не имеет особых шансов на успех. К прекраснодушным призывам жить экономнее мало кто прислушается из тех, у кого есть на это средства, а налог на роскошь поможет лишь госбюджету, но не искоренит саму роскошь. Причем парадоксально, но, как показывает опыт Рима, деньги от налога на роскошь могут идти на финансирование паразитарных же социальных программ для неимущих, а точнее, не желающих работать. Это означает, что процесс упадка будет продолжаться до какого-то логического конца — либо до свержения загнившей элиты, либо до разрушения государства и кардинального обновления структур общества, либо — худший вариант — до распада самого этноса и замещения его другими народами.

Свержение декадентского правящего класса может произойти через революцию, захват государства агрессорами или через вытеснение праздного класса социально активными силами (так буржуазия постепенно выдавила аристократию и дворянство). Но если деградирующий правящий класс сохраняет власть и свое деградирующее государство, то процесс распада уходит на «нижние этажи» общества, и начинается деградация народа. Путь от величия этноса до его упадка и поглощения пришельцами проделали античные греки, македоняне, римляне и византийцы.

Источником разложения правящего класса и примыкающих к нему групп населения является гедонизм, то есть подчинение личности и общества не только удовольствиям, возведенных в культ и ставших составной частью образа жизни, но и особый образ жизни и мышления, которое можно охарактеризовать как «паразитарный».

Гедонизм — следствие потребительского изобилия. Изобилие как препятствие прогрессу, как фактор глушения духа предприимчивости, намного более разрушительно, чем дефицит. М. Жванецкий устами

А. Райкина был совершенно прав, выведя формулу: «Пусть будет изобилие, но пусть чего-нибудь не хватает!»

Альтернативой гедонизму является постоянное наличие мобилизующих целей. Поэтому перманентный прогресс для высокоразвитого социума является не пожеланием, а жизненной необходимостью.

В «сытом» обществе резко возрастает роль и значимость антипассионарных элементов, вплоть до появления в правящей элите деградантов, которые стремятся утвердить отрицательный кадровый отбор — привести к доминированию таких управленцев, которые не ставили бы серьезных целей, а довольствовались обеспечением «комфортного» существования. Получив право на самореализацию в масштабах всего общества, антипассионарии начинают паразитарную эксплуатацию имеющегося, не имея сил создавать по-настоящему новое. И этот курс проистекает не из злого умысла. Просто попытки созидания приводят к болезненным неудачам, после чего спешно формируется идеология застоя, в основе которой лежит «философский» принцип: «в целом и так хорошо».

Такая паразитарная эксплуатация растянута во времени, что дает позитивным силам в обществе шанс попробовать исправить ситуацию, перехватив власть у деградантов. Но возвращение к власти активных элементов вовсе не означает, что им обязательно удастся повернуть тенденцию вспять, хотя бы потому, что опасность деградации часто понимается на интуитивном уровне, без ясного осмысления процессов деградации социальных механизмов и способов регенерации социальных тканей. Таким образом, получается, что «врачи» не могут поставить ни верного диагноза, ни предложить правильной методики лечения, а действуют по наитию, реагируя на очевидные симптомы кризиса.

Итак, при каких условиях правящая элита становится врагом своего государства?

Впервые такое поведение подробно задокументировано в древнем Риме в лице Тиберия, Калигулы, Нерона, Коммода и других императоров- безумцев. Вне явной логики они убивали, издевались над принятыми нормами приличия вплоть до откровенных насмешек над институтами государства (Калигула, например, сделал сенатором своего коня). Издеваясь над обществом, правители подтачивали основы жизнедеятельности своего же государства, своей власти. Они провоцировали народ и порой добивались своего — их убивали. Но зачем они это делали? Казалось, если у правителя смыслом жизни является есть-пить-развлекаться, то делай это в своем дворце. Но почему-то императоры стремились вынести свои пороки на божий свет, сделать их, как говорится, достоянием общественности. Чтобы показать, что им все дозволено? Чтобы сделаться примером для остальных, дабы другие могли со спокойным сердцем предаться излишествам и не осуждали императора? В качестве аналогии можно привести поп-звезд, с удовольствием распространяющих в СМИ информацию о своей разгульной жизни и пороках. Это считается выгодным («о чем бы ни говорили, лишь бы не забывали»). Возможно, императоры считали, что их жизнь в духе «ничто человеческое мне не чуждо» увеличивает популярность у римского плебса. Как бы то ни было, это разлагало народ и систему управления.

Получается, что цель разложения была основной в деятельности «сумасшедших» императоров? Они охотно провозглашали себя земным воплощением бога. Значит, они не боялись, что на том свете подлинный Бог спросит с них за узурпацию божеского авторитета? Силы власти у римских правителей было предостаточно, чтобы казнить любого по своей прихоти. Так к чему еще и фактическое богохульство, которое убивало в обществе истинную религиозную веру? Если бог на земле — этот пьянчужка и самодур, которого затем убивают заговорщики, то о каких богах может идти речь? Получается, справедливости нет ни на земле, ни на небе! А значит, делай что хочешь, пожирай других, пока не сожрали тебя. Такое государство обречено. Получается, что «безумцы» приближали конец римского государства, как могли. Остается констатировать: отсутствие логики в рамках нормальной жизнедеятельности общества как раз логично для деграданта. Это объясняет действия тех правителей XX века, которые невозможно понять в рамках здравого смысла.

В живописно описанных историками безумствах императоров- деградантов можно увидеть и «положительную» сторону. Они, осознанно или нет, стимулировали в римском народе угасающие государственные инстинкты. Своими выходками заставляли римлян вспоминать свою былую гордость и предпринимать действия в защиту себя, своих прав, своего государства. В итоге следовала ответная реакция. Но не снизу — к тому времени граждане по названию перестали быть гражданами по сути, превратившись в «население» и подданных. Проблему нараставшей деструкции решать приходилось правящей элите и армии. Из этой среды выходили заговорщики, уничтожавшие заразу в лице императора-деграданта.

А вообще, какими методами пытались лечить социальную деградацию в античности?

«Сытость» всегда сопровождается падением нравов, расшатыванием моральных скреп, без которых общество не может нормально функционировать. Опасность моральной эрозии остро осознавали в Риме, и делались неоднократные попытки обратить этот процесс вспять. Одну из последних попыток такого рода предпринял император Деций в 250 г. Историк Э. Гиббон так описывает это в чем-то героическое деяние:

«… Деций боролся с настигшей его грозой, его ум, остававшийся спокойным и осмотрительным среди военных тревог, доискивался общих причин, так сильно поколебавших могущество Рима… Он скоро убедился, что нет возможности восстановить это могущество на прочном фундаменте, не восстановив общественных добродетелей, старинных принципов и нравов и уважения к законам. Чтобы исполнить эту благородную, но трудную задачу, он решился прежде всего восстановить устарелую должность цензора, — ту должность, которая так много содействовала прочности государства, пока она сохраняла свою первобытную чистоту, но которую

Цезари противозаконно себе присвоили и затем довели до всеобщего пренебрежения» (Гиббон Э. История упадка и крушения Римской империи. — М., 2002. С. 19). Однако уже в следующем, 251 г., Деций погиб, а с ним и идея возвращения цензуры для оздоровления римского общества.

Самый радикальный метод в медицине при гангрене — хирургическое удаление пораженных тканей. Император Септимий Север (193–211 гг.) так и делал — истреблял разложившуюся римскую знать. Римский историк высказался по этому поводу следующим образом: лучше бы ему не рождаться на свет со своей склонностью к жестокости, но если уж он родился, то не надо было умирать, ибо для государства он был очень полезен.

Более гуманный способ торможения общественного упадка, нежели резня, также был найден в античности. Это тирания — власть одного лица во имя общественного спасения, ныне чаще называемая латинским словом «диктатура». Когда в греческом полисе возникал внутренний кризис, и граждане оказывались не в состоянии сами разрешить возникшие коллизии, во власть выдвигался человек (вариант: сплоченная группа лиц — дуумвират, триумвират, совет нескольких лиц), который брал на себя всю ответственность за принятие решений. Обычно одним из первых решений тирана было начать репрессии против лиц, сеявших, по его мнению, смуту в обществе. Цель этого мероприятия состояла в том, чтобы вместо огромного взаимоисключающего веера мнений, отобрать одно и сконцентрировать силы на выбранном волевым способом варианте решения имеющихся проблем. В Риме пошли иным — правовым путем. В период кризисов лиц с диктаторскими полномочиями назначало собрание граждан сроком на 6 месяцев. Римский социум вообще на протяжении веков демонстрировал удивительную прагматичность. Римляне четко понимали как ценность свободы, так и пределы ее эффективности и потому умно маневрировали в пределах антагонистических полюсов «свобода-несвобода» во имя поддержания высокого уровня этноэнергетики своего социума. Казус Гая Юлия Цезаря состоял в том, что впервые выборное лицо вознамерилось сделать свои полномочия пожизненными, за что был убит республиканцами. Но давно обозначавшийся процесс деградации демократии был столь очевиден, что на место одного диктатора незамедлительно выдвинулись другие кандидатуры.

Римский историк Светоний в «Жизнеописании двенадцати цезарей» описал типичную ситуацию смену власти, после убийства очередного «безумного» императора: «…когда сенат, утомленный разноголосицей противоречивых мнений, медлил с выполнением своих замыслов, а толпа стояла кругом, требовала единого властителя, и уже называла его имя, — тогда он (Клавдий) принял на вооруженной сходке присягу от воинов и обещал каждому по пятнадцать тысяч сестерциев — первый среди цезарей, купивший за деньги преданность войска».

Показательны и Сенат с его разноголосицей, не способный принять решение, и народ, требующий «единого властителя», и армия, как реальная сила за неимением другой политической воли, возводит на вершину власти очередного претендента, и суммы благодарности. В этом описании мы видим, какие звенья государства либо утратили свои функции, либо приобрели им не свойственные.

Когда разложение, охватившие римский этнос, зашло слишком далеко и оздоровление его превратилось в безнадежное дело, то, спасаясь от инфекционного очага, императоры перенесли столицу державы сначала в город Равенна (500 км от Рима), а затем в городок Византия, на окраине империи, после чего последовало окончательное разделение государства на две части — западную (неизлечимо больную) и восточную. Этот прагматичный шаг продлил существование восточной Римской империи (так официально именовалась Византия) на тысячу лет.

Император Константин, перенося столицу, пытался спасти от разложения хотя бы часть державы. При этом он понимал, что административные шаги недостаточны. Нужна новая идеология, способная сыграть роль узды для разлагающегося народа. Поиски привели к весьма рискованному поступку — была выбрана новая религия! Шаг был беспрецедентным: правитель государства выбрал не просто новую религию с новым Богом, но религию иностранную, к тому же вышедшую из недр подвластного народа.

Чем руководствовался император? У христианства было одно преимущество перед другими религиозными концепциями и тем более перед коренной религией римлян — это наличие мощных сдерживающих моральных регуляторов. Христианство выступало против разгула страстей, против гедонизма как вожделенного способа проведения земной жизни. Христианство освящало патриархальные ценности, что должно было способствовать преодолению демографического кризиса (римский народ как раз вступил в фазу депопуляции, т. е. окончательного распада этноса). Взамен, в качестве компенсации и поощрения, сулилось воздаяние в загробной жизни. Причем воздаяние распространялось не только на правящую элиту, как это было в египетской религии, а райское блаженство в греко-римской мифологии вообще не предусматривалось, Но на всех людей, независимо от материального положения и социального статуса, лишь бы человек выполнял религиозные, а через них социальные предписания, поддерживающее этноэнергетику. Для разнузданной римской черни, в которую выродился великий римский народ, разменявший былые принципы жизнедеятельности на «хлеба и зрелища», такой «педагогический» подход был как нельзя кстати. Однако спасти западную часть империи не удалось даже с помощью новой религии, и римляне вскоре попали под власть других, пассионарных на тот момент народов, а затем растворились среди пришельцев. Античная цивилизация погибла, была почти забыта и лишь тысячу спустя фрагмент за фрагментом восстановлена филологами, историками и археологами.

Попытки лечения римского общества показали, что по достижении некоей границы повернуть процессы деградации уже невозможно. Этнос обречен и сходит с исторической арены, а последующее существование его культуры целиком зависит от того, заинтересуются ли ею другие народы.

Много раньше, чем в Риме те же процессы «сытости», переросшие в деградацию, захватили Грецию и погубили ее демократию. Слово «сибарит» — греческого происхождения (образ жизни жителей города Сибарис в Италии поразил воображение суровых латинян и понятие стало нарицательным). Современный нам историк так отметил этапы деградации:

«В IV в. до н. э. в Афинах так же, как и в других греческих городах, вновь начала входить в моду тяжеловесная и вычурная азиатская роскошь. Строгий аттический стиль причесок, одежды, обуви, мебели и т. п. постепенно вытеснялся более прихотливыми фасонами, чуждыми подлинно эллинскому чувству прекрасного. Хорошим тоном… стали считаться пышные застолья, на которые приглашали всех подряд, стараясь поразить воображение гостей роскошью стола, изысканностью сервировки, разнообразием подаваемых блюд и прекрасной вышколенностью прислуживающих за столом рабов. Делом чести для каждой богатой семьи было теперь обзавестись искусным поваром, который мог поддерживать на должной высоте репутацию хлебосольного хозяина. Эти обеды расплодили в городе целое сословие так называемых "параситов" — нахлебников (от греч. ovtoç — «хлеб», "пища")» (Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб.: Алетейя, 1998. С. 358).

Следствием изменения общественных предпочтений стал сдвиг интересов из политической сферы в развлекаловку:

«В самый разгар борьбы Афин с Македонией за контроль над черноморскими проливами Демосфену, тогдашнему руководителю афинской внешней политики, лишь с огромным трудом удалось убедить своих сограждан в необходимости передачи на военные нужды и в том числе на постройку новых кораблей для военного флота хотя бы части тех денег, которые хранились в это время в так называемой "зрелищной кассе" (феориконе) — специальном фонде, созданном для оплаты приобретаемых гражданами театральных билетов» (Там же. С. 357).

В результате:

«Заманить народ на собрание для обсуждения самых насущных вопросов государственного жизнеобеспечения теперь удавалось лишь с помощью так называемой "диеты" — платы за участие в заседании, которая постоянно росла…» (Там же. С. 357).

Финал понятен:

«Мысль о необходимости железной руки, способной наконец навести порядок в стране и излечить греческое общество от терзавших его недугов, в то время, как говорится, носилась в воздухе и импонировала людям, подчас державшимся весьма несходных политических взглядов» (Там же. С. 369).

Диктатура, как известно, присуща не только демократии в период деградации, но и многим другим государствам. Однако большинство диктатур в Латинской Америке, Африке, Азии были «не системными», и связаны исключительно с честолюбивыми и клановыми интересами групп, заинтересованными в установление контроля за государственными доходами. «Системные» же диктатуры преследовали две глубинные цели — попытаться отрегулировать энергетическое состояние нации и мобилизовать ее на решение крупных общегосударственных задач, как это сделал де Голль после переворота 1958 г., а диктаторы Южной Кореи и Тайваня использовали свою власть для создания механизмов экономической экспансии, без чего процветание страны было невозможно. Но успешных авторитарных режимов мало. Многие лишь усугубляли ситуацию, иные, после решения первоначальных проблем в конечном итоге доводили его до краха (Наполеон I, Наполеон III, Муссолини, Гитлер). Исключения были связаны с теми диктаторами, которые во главу угла ставили вопросы развития экономики (генералы Пак Чжон Хи, Ро Дэ У в Ю. Корее, Чан Кайши на Тайване, Франко в Испании). Эти режимы по мере усиления среднего класса эволюционировали в нормальную демократию.

Современные развитые страны вступили на путь «социального переедания». Только в отличие от Аргентины (1940-50-е гг.), Греции (2000-е гг.) и других государств, увлекшихся наращиванием социальных расходов в отрыве от производительности труда, они имеют возможность эксплуатировать ресурсы других народов и тем отодвинуть кризис, правда, за счет его последующего углубления.

Гибель античной цивилизации не просто факт истории, а предостережение современной европейской (демократической) цивилизации, вполне способной повторить ее участь.

2.2.2. «Византийская модель»

Основная причина гибели Византии — деградация правящей элиты и связанное с этим падение качества управления. Это не позволило надлежащим образом использовать огромные ресурсы государства, и могучая держава потерпела поражение от более слабых кочевых племен арабов и тюрок. Затем, воспользовавшись раздорами в правящей верхушке, империю добили крестоносцы. В периоды нормального состояния правящей элиты Византия успешно боролась с внешними врагами и неоднократно побеждала их. Но сохранять веками на высоком уровне потенциал правящего класса дело чрезвычайно трудное, практически невозможное. Для

этого необходимо регулярное обновление правящей верхушки, причем в строго определенных качественных параметрах. В условиях отсутствия демократии оно проходило традиционным для монархий способом: исчерпавшая себя правящая династия свергалась, и к власти приходила свежая, энергетически заряженная на решение проблем страны новая группа. Обычно новые монархи происходили из военачальников, доказавшие свои выдающиеся организационные таланты на полях сражений. Придя к власти, они оттирали от государственных рычагов старую знать, заполняя вакансии своими сторонниками. Чаще всего новая элита вербовалась из провинции по деловым качествам. Этот клан управленцев заменял «отработанную» столичную знать.

Этнический состав византийских императоров был чрезвычайно пестрым: греки, армяне, славяне, иллирийцы… Многие из них начинали свой путь наверх из крестьян, рядовых воинов и мелких чиновников. Вливание свежей крови и уничтожение деградантов — стало главным способом энергетической встряски правящего класса. Но этот процесс не мог происходить по заказу. Случай играл слишком большую роль. Не всегда в решающей момент во главе Византии оказывались «пассионарии». И тогда армия империи проигрывала, может, и хуже вооруженным, но сплоченным войскам разогретого этноса в лице арабов, а затем тюрков. Точно так же в свое время ополчение римлян побеждало своих многочисленных, но энергетически более слабых врагов.

Если поздний Рим или жители города Сибарис превратились в символы гедонизма и разложения, то Византия стала символом гипертрофированного бюрократизма. Той бюрократии, что зависит исключительно от личности правителя и слабо связана с народом. Поэтому, когда возникали крупные проблемы, например, неудачная война, то латать бреши за счет энергии и энтузиазма народа, как это делается в сплоченном этносе, она не могла. Демократии потому и оказывались более конкурентоспособными, что здоровое гражданское общество умеет сплачиваться перед внешними угрозами. В трудное время такой социум легко концентрировал имеющиеся ресурсы, и вражеская армия встречала перед собой не отдельное войско, а вооруженный народ. Именно по этой причине проиграли полчища персов демократии Греции в V в. до н. э. На такую мобилизацию была способна не только демократия в период расцвета, но и этнос, находящийся на родо-племенной стадии организации, если во главе оказывался ярко выраженный вождь-пассионарий, наделенный полководческими талантом. Византия не имела гражданского общества и вышла за пределы родо-племенной организации. Страна представляла собой конгломерат городских социальных групп и автономных сельских общин. Пространство империи сцеплялось в единое целое властью бюрократической организации во главе с монархом. Пока была сильна чиновничья-монархическая власть — сильно было и государство. Слабела верховная власть — автоматически слабели государственные институты, включая армию. Выход из кризиса, как уже говорилось, состоял в обновлении верховной власти. Когда слабела правящая элита, ее свергала другая группа и тем обновлялся бюрократический аппарат управления. Когда слабело государство, и в это время появлялся сильный противник, государство терпело поражение. Таким был алгоритм византийской внешнеполитической истории.

В Византии перманентно на протяжении столетий, происходила смена власти путем переворотов, и поражение государства становилось импульсом к обновлению правящего класса. После чего следовало контрнаступление и многое отвоевывалось обратно. Это действовало, пока в процесс не добавился следующий фактор — разложение самого этноса. В «римском» варианте деструкция, переросшая в социальное гниение, подобно гангрене, пошла снизу из ставшего «сытым» гражданского общества в элиту и властные структуры. В «византийском» же варианте процесс шел сверху, от «головы» — от власть имущих к обществу.

Когда тюркские кочевые племена в XI веке ворвались в Малую Азию, цивилизационный уровень Византии был намного выше их. Соответственно, армия была вооружена технически лучше кочевников. Раньше это могло привести не только к разгрому пришельцев, но и к их ассимиляции. Византия имела большой опыт цивилизаторства. Византийскую культуру и религию восприняли многие народы Восточной Европы. Однако на этот раз у византийцев ничего не вышло. Даже когда тюркское государство в Малой Азии было разбито Тимуром в конце XIV в., то и тогда Византия не сумела воспользоваться благоприятнейшим обстоятельством и вернуть хотя бы часть прежних позиций.

Когда государство терпит поражение, после которого оно не может оправиться даже в выгодной исторической ситуации, то это свидетельствует о том, что процессом деградации охвачена не только правящая элита, но и подорвана энергетика народа. Такой этнос выделяет из себя только слабую власть, а слабая власть, опирающаяся на слабый этнос, рождает слабое государство. И уже смена династий и правящих элит ничего существенного не дает, разве что латание прорех и временное тонизирование управления.

Но сам по себе данный факт еще не означает обязательную гибель этноса. Можно назвать десятки народов, которые выжили, находясь под враждебным господством на протяжении многих веков. С ромеями этого не произошло, они растворились среди пришельцев, и даже высокая культура и чуждая им религия не спасла от ассимиляции. Почему? Сравнение показывает, что не выжили и растворились и другие народы, создавшие великие имперские конгломераты, — мидяне, ассирийцы, вавилоняне, македонцы, эллины, римляне. Зато творцы локальных государств (армяне, болгары, евреи, сербы…) оказались способны пережить свой государственный крах Исключением в ряду создателей великих империй стали арабы и монголы, они тоже выжили, как этносы, но их коренные территории не захватывались и, главное, не подвергались колонизации пришельцами. Если бы кто-то польстился на пустыни Аравии и засушливые степи Монголии, то малочисленное население этих районов (в Монголии XIX в. оно сократилось до нескольких сот тысяч человек) вряд ли смогло оказать сопротивление и растворились бы, как схожие им по типу маньчжуры в соседнем Китае.

Отсюда можно предположить, что перенапряжение и постепенное истощение этноэнергетики народов, сотворивших великие экспансионистские империи, способствовало их последующей гибели. Социальная энтропия оказалась выше предела выживаемости. Захваченные куски оказалось трудно переварить, а их удержание стоило захватчикам исторической перспективы. Поэтому одной из задач правящего класса активного, пассионарного, социума является точное определение границ эффективной экспансии, за пределами которых расход энергии начинает превышать ее возмещение. Самый успешный византийский император Юстиниан (VI в.) вел войны в Северной Африке, Италии и Месопотамии одновременно, и создал обширную империю, но этим Византия намного превысила свои материальные и моральные возможности. И позже ее правители занимались только одним — пытались удержать сокращающиеся границы империи. Безуспешно. Уже в VII веке арабы захватили большую часть владений Константинополя в Африке и Азии. Этот процесс удалось затормозить на несколько веков, но за это долгое время власти ничего не смогли придумать, чтобы обновить источники энергии страны. Приходилось черпать из старых. А они скудели с каждым столетием, пока процесс не завершился крахом — гибелью государства и растворение ромеев среди пришлых народов.

Среди потенциальных возможностей создания дополнительной силы была экономика. Для Византии же было характерно неумение властей создавать передовую экономику. Национальное хозяйство было не хуже, но не лучше, чем у других, и когда появились другие экономические лидеры, то пришлось уступить дорогу сильным. Внешне могучая Византия отдала свои торговые позиции маленьким городам-государствам — Генуи и Венеции, а на Востоке — арабским купцам. А ведь торговля, в том числе транзитная торговля между Востоком и Западом, в те времена относились к числу наиболее выгодных сфер образования капиталов. Однако деньги уходили «налево», и византийские императоры постоянно мучились проблемой поиска средств для содержания армии. Приходилось обращаться к налоговому прессу. Рост налогов вызывал недовольство. Дело доходило до того, что население встречало захватчиков как своих освободителей. Поэтому арабам без особого труда удалось в считанные годы захватить Палестину, Сирию, Египет. А когда тюрки вторглись в Малую Азии, то ромейские города пошли на сотрудничество с пришельцами, ведь племена кочевников не знали, что такое налоги.

Государства византийцев и римлян — классические примеры самоликвидации государства и народа. Внешние силы лишь воспользовались благоприятными возможностями, чтобы добить одряхлевших львов.

Через тысячу лет после официального упразднения Западной Римской империи в 1453 г. пал и Константинополь, а с ним и Восточная Римская империя. Через два-три столетия ромеи исчезли как этнос. Зато их соседи армяне, албанцы, болгары, греки, сербы, хотя также попали под власть османов, не только сохранили себя, свой язык и культуру, но спустя полтысячи лет сумели добиться национального освобождения и возрождения своей государственности. Они сохранили свои источники жизнедеятельности.

Римская и Византийская модели не только разнятся между собой, но имеют общие черты. Прежде всего, это неспособность властей восстановить этноэнергетику государствообразующего народа, остановить депопуляцию коренного населения и заселение территории государства пришлыми народами. Это модели деградации, в которых общим было то, что внешний имперский блеск сочетался с внутренним разложением.

Итак, из анализа имеющегося исторического материала можно прийти к выводу, что разложение цивилизаций идет по «древнеримской» либо «византийской» моделям. Это условное название помогает сориентироваться в массе разнообразных фактов. В одной — «древнеримской» — определяющим фактором разложения является материальная и духовнокультурная «сытость» не только элиты, но и большей части общества. В другой — «византийской» модели — главным источником деструкции является дефицит эффективного управления при обилии ресурсов. Между этими моделями не может быть четкой границы. Социальные проблемы деградации носят сквозной характер, поэтому «перекличка» между этими моделями неизбежна, да и само моделирование служит, прежде всего, приемом наглядности. Наглядность тем более важна, что в условиях кризиса этноэнергетики многие, ранее очевидные вещи общество перестает воспринимать как угрозы, предпочитая выдавать желаемое за действительность, заниматься самогипнозом и самоусыплением. А критика растущего негатива воспринимается с подачи определенных идеологических сил как «фобии» и склонность к паникерству. Поэтому, даже наглядное моделирование и исторические примеры не обязательно будут способствовать тому, что правящие группы воспримут их как сигнал к жесткому противодействию тенденциям разложением. Но даже если правящая верхушка проснется и обеспокоится, это не значит, что ей удастся переломить негативную ситуацию. «Перестройка» в СССР — один из наглядных примеров неэффективной попытки решения проблем разложения системы (причем силами деградантов!). Кроме обеспокоенности необходимо знать, что делать, чтобы деструктивный реформизм в духе «хотели как лучше, получилось, как всегда» не ухудшил положение.

2.2.3. Либеральная модель деградации

«Римская» модель деградации в наше время видоизменилась, «обогатилась» новым содержанием, в соответствии с тем уровнем, которого достигла демократия. Современную модель деградации можно назвать «либеральной».

Но правомерно ли деградационную модель нашего времени называть «либеральной», ведь деградация демократии известна с античных времен, когда не было либерализма? Да, закономерности деградации остались те же, что в античности, но в древней Греции и Риме они происходили спонтанно, «само собой», и не освящались идеологией. В наше время никакие социально-политические и культурные действия не происходят без использования идеологии. Уровень социального знания и социального анализа столь высок, что прикрыть, закамуфлировать процессы деградации без использования идеологических (и демагогических) приемов невозможно.

Социальная жизнь является своеобразной диалектической ловушкой. Благоприятный фактор в один период времени может стать негативным в другой. Одной из задач правящего класса является отслеживание подобных превращений. Наиболее яркие тому примеры — крепостное право, общинное землевладение, абсолютная монархия, авторитарное правление. На определенном историческом этапе — эти социальные факторы были прогрессивными, или, по крайней мере, оправданными для сложившихся условий. Но пришло время, и они стали тормозом развития. Точно также и со свободами.

То, что свобода лучше, чем несвобода — понятно и детям. А вот дальше все намного сложнее. Кажущаяся очевидность противопоставления хорошего с плохим на деле может завести в тупик. Даже ученым мужам и политикам далеко не всегда понятно, почему гипертрофированные свободы ведут к росту негативных социальных процессов. И уж тем более трудно уловить, когда былое качество становится антикачеством.

Стремление к свободе является своеобразной индульгенцией для деятельности политиков, творческой интеллигенции, журналистов и т. д. Если их деятельность способствует развалу государства и дезинтеграции общества — претензии к ним снимаются простым ответом: «Мы за свободу!» Отмазка так понравилась, что террористы, закладывая бомбу, снимают с себя ответственность за гибель людей, тем, что объявляют себя борцами за свободу.

Заявлено и усвоено, что свобода в наше время стала абсолютной ценностью, к которой всем надо стремиться. И во главе этого идеологического течения встали либералы. В результате западное общество оказалось в ловушке, осмыслить которую оно пока не в состоянии, хотя и пытается, и литературы на сей счет море. В чем причины столь странного для мощной и опытной социологии состояния?

Свобода полезна и нужна, когда способствует развитию общества, и вредна, если толкает его к саморазрушению. В этом пункте начинается коренное различие между демократией и либерализмом. Но осознанию этого мешает фактическое отождествление понятий «демократия» и «либерализм». Существует терминологическое и содержательное недопонимание того, чем именно демократ отличается от либерала, если вообще чем-то отличается. Приведем характерный пассаж из наугад взятой работы, в которой касаются вопроса деятельности демократов и либералов. Речь идет о британской правящей элите. Английский автор пишет: «К двадцатому веку ее основная часть была названа вигами, или либеральными консерваторами. В девятнадцатом веке она уступила усиливающемуся напору демократии…» (Д. Ливен. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М.: Изд-во «Европа». С. 208) В данном отрывке английский историк — страны классической демократии, и потому, казалось бы, должный прекрасно разбираться в политической терминологии, называет демократов консервативного направления либеральными консерваторами. Автор не понимает, что демократы уступили не напору демократии, которая конституционно существовала в Англии с 1688 года, а напору либерализма.

Казалось бы, мелочь, какая разница кого как называть? В Англии вообще долгое время обходились именами «виг» и «тори», заменявших классические понятия «либерал» и «консервативный демократ». Однако этот терминологический разнобой имеет не только классификационное, но и идеологическое значение. Он становится причиной широко распространенного заблуждения, будто либерал и демократ это, в сущности, одно и тоже. А иногда под либералами понимаются «левые». Так, один из советских эмигрантов-экономистов И. Бирман, столкнувшись с реалиями западной жизни, умозаключил: «Либеральность означает, в частности, противостояние капитализму как таковому и симпатию к социалистическим идеям» («Континент», 1983, № 35). И подобных «недоразумений» рассыпано на страницах книг и статей множество. В частности, «либеральными» называют экономистов демократического типа хозяйствования, ратующих за увязывание роста социальных расходов с эффективностью национальной экономики (ростом производительности труда и других подобных факторов). На деле же, между либералом и демократом, либеральной и демократической практикой существует качественная разница.

Развитее западноевропейской цивилизации вызвало появления большого по численности слоя гуманитарной интеллигенции. В своем политическом развитии люди творческих профессий (литераторы, художники, юристы) шли от себя, потому требовали расширения индивидуальной свободы, столь необходимых для их интеллектуальной и практической деятельности. По мере роста значимости в жизни западного общества гуманитарной интеллигенции росло значение либералов. На этапе отмирания феодальных институтов их позиция была закономерной и прогрессивной. Но когда окончательно победила демократия, позиция либералов, чем дальше, тем больше, стала выглядеть двусмысленной, потому что, ратуя за свободы, они часто не разъясняли, о каких свободах идет речь. Свободы не могут быть свободами вообще, они всегда «в частности». Приведем пример с игрой в понятие свободы.

Один из ведущих идеологов либерализма Ф. Хайек в книге «Дорога к рабству» посчитал, что основной чертой западной цивилизации «является уважение к личности как таковой, т. е. признание абсолютного суверенитета взглядов и наклонностей человека в сфере его жизнедеятельности, какой бы специфической она ни была…» (Хайек. Ф. Дорога к рабству. М.: Экономика, 1992. С. 8). Либерал с такой трактовкой согласится, а демократ — нет. Его не устроят безапелляционные выражения «уважение к личности как таковой» и «признание абсолютного суверенитета взглядов и наклонностей человека», тем более «какой бы специфической она ни была». На практике получается, что государство уважает и заставляет уважать общество любую асоциальную личность — лентяя, алкоголика, садиста, криминального авторитета и т. д. «Абсолютный суверенитет» оборачивается пресловутой толерантностью, позволяющей чувствовать себя комфортно в западном социуме деградантам всех мастей. В соответствии с таким подходом современный кинематограф активно возвеличивает преступный мир. Оно и понятно, разве профессиональный киллер не достоин уважения в сфере его жизнедеятельности, исходя из признания «абсолютного суверенитета наклонностей человека»?

Другой классик либерализма Л. Мизес в книге «Либерализм в классической традиции» охарактеризовал учение так: «В конечном счете либерализм не имеет никакой иной цели, кроме как повышение материального благосостояния людей, и не касается их внутренних, духовных и метафизических потребностей» (Мизес Л. Либерализм в классической традиции. — М.: «Начала-Пресс», 1994. С. 9). И это редукция (упрощение) не преувеличение автора или неудачно выражение: на примере либерализованной России мы видим этот посыл в действии со всеми вытекающими из этой «простоты» последствиями в сфере культуры, морали и науки.

Либералы объясняют такой подход к обществу следующим образом: «Не от пренебрежения к духовным благам либерализм занят исключительно материальным благополучием человека, а от убеждения, что самое высокое и глубокое в человеке не может быть затронуто никакими внешним регулированием» (Там же, с. 10). А потому, если кто-то захочет танцевать в храме или рубить иконы на «перфоманс», то вмешиваться не стоит. Общество само разберется. Так и происходит, но пока общество морально здорово, а если нет…? Но для либерализма нет понятия «больного» или «здорового» общества, ведь либералы исходят из понятия саморегуляции — само заболело, само и вылечится, лишь бы свободе не мешать. Именно поэтому — из-за политики невмешательства — либерализм может стать фактическим защитником деградационных процессов, что и происходит на практике.

Один из идеологов «преодоления истории» модный философ Ж. Бодрийяр в статье «Патафизика 2000 года» написал: «Есть различные правдоподобные гипотезы о том, что касается… исчезновения истории. Выражение Канетти "человечество вдруг покинуло реальность" подразумевает некую скорость, подобную тому, какая требуется телу, чтобы освободиться от притяжения звезды или планеты. Следуя за этим воображением, можно полагать, что речь идет об известном ускорении технологических, событийных и медиа-потоков современности, а также о скорости других экономических, политических и сексуальных перемен, что задали тот небывалый темп освобождения, который и выбросил нас из сферы, относящейся к реальности, к истории… Вне этого гравитационного притяжения, которое держит тела в их орбите, все атомы смысла теряются или самоосвобождаются. Каждый одиночный атом следует своей собственной траектории к бесконечности и растворению в пространстве. Это — точная иллюстрация жизни современных обществ…»

Фактически это описание социальной энтропии через доведение свободы до абсолюта — свободы самогибели. Освобождая человека от «пут» культуры и морали, от привязанностей к семье и родине, люди и вправду становятся совершенно свободными. После чего остается одно — распад атомизированного, лишенного скреп общества, его гибель и замена другим — традиционным обществом. История и вправду кончится, о чем в 1990 году провозгласил философ Ф. Фукуяма, но только история демократии. И либерализма, кстати, тоже. Очередной исторический цикл вполне может завершиться атомарным распадом деградировавшего социума, после чего начнется очередная глава истории человечества — история «нового средневековья».

При оценке либерализма как-то забылось, что если демократия родилась три тысячи лет назад, то либерализм появился много позднее. Как интеллектуальное явление либерализм появился в Западной Европе, а рождение как политического течения относится к эпохе Просвещения (XVIII век). Ни античность, ни демократия феодализма (Ганза, итальянские города-республики, Новгород) либерализма не знала. Это значит, что явление либерализма связано с неким определенным уровнем общественного сознания. Каким? Рождение либерализма обусловлено формированием в обществе политического понятия о гуманизме. Поэтому в рабовладельческом и феодальном обществе, в эпоху рабов и крепостных, условий для возникновения целостной практики либерализма не было. Конечно, появлялись отдельные личности с либеральными настроениями, и даже целый исторический период — эпоха Возрождения — связан с гуманизмом, и ее представителей называют «гуманистами». Но они не были либералами. Да, гуманисты ставили в центр земной жизни Человека с его потребностями, чаяниями и отвергали средневековую аскезу. Но это было больше философское, мировоззренческое, чем правовое обоснование положения личности в обществе и государстве. Условия для обоснования прав граждан — политических и экономических, на чем стал специализироваться либерализм, возникли, когда капитализм набрал силу. Этот период пришелся на конец XVIII века и получил название эпохи Просвещения.

Эпоха Просвещения — время разворачивающейся борьбы с наиболее варварскими способами социального управления и внеэкономической эксплуатации, которыми были обременены прежние типы цивилизаций. Одновременно, в экономике возникли условия для отхода от идеологии меркантилизма с ее политикой жесткой таможенной защиты внутреннего рынка от иностранных товаров в пользу свободной торговли и предпринимательства, как внутри страны, так и в мировом масштабе. Причина тому — технический и промышленный прогресс, положивший предел эффективности средневековой практики автаркии — натуральному хозяйству. Но во главе экономических свобод стояли пока что не либералы, а демократы.

Либералами стали называться общественные деятели, выступающие за распространение гражданских прав на все категории населения их лишенные. В этот период демократы вступили в союз с либералами против традиций феодализма и державного абсолютизма. Каждая из сторон решала свои задачи, помогая друг другу. Но разница между союзниками сохранялась.

Кто такие демократы, и в чем сущность демократии? Демократия родилась в античности как союз товаропроизводителей, созданный ради защиты своих специфических интересов. Античный полис — это община свободных собственников (граждан), работавших на рынок и создавших свое государство, чтобы защищаться от внешних врагов, решать общественно-значимые задачи (например, строительства храмов, дорог) и т. п. Ради этого на регулярно собираемых народных собраниях, куца допускались лишь собственники производительного имущества, избирались должностные лица: командиры войска, судьи, управленцы полиса. Выборными лицами комплектовались исполнительные органы (магистраты) и законодательное собрание (буле, сенат). Несобственники гражданских прав (голосовать, быть избранными на государственные должности) не имели.

В классической демократии право выбирать надо было заслужить, в либеральной демократии его получают все по достижении 18-летнего возраста. Выражение «поражение в правах» потеряло смысл. Лишь умалишенные и осужденные лишены право выбирать. Как знать, не придет ли время, когда и это посчитают нарушением «прав человека»…

Государство граждан в Греции и Риме следовало политике экспансионизма. Оно и понятно: наличие в полисе большого числа бедных граждан подрывало социальную стабильность государства. То, что считалось в «восточных» обществах нормальным, для античных демократий было неприемлемым. Поэтому греческие полисы активно основывали колонии для избыточного населения, вели обширную внешнюю торговлю, а также войны, захватывая рабов. В этой системе не было места для либералов.

В демократии, как ее неотъемлемая сущность, был заложен принцип социального соревнования, который ведет к имущественному неравенству. Но в отличие от традиционных обществ оно не предполагает неравенство правовое и политическое. Наоборот, перед законом собственники (позже — налогоплательщики) равны. Это давало гражданам в правовом плане относительно равные стартовые условия.

Из принципа соревновательности вытекает политическая и экономическая конкуренция, что дает гибкую иерархию в виде ротации кадров госуправленцев и менеджеров в частном секторе. Это обеспечивает условия для «социального лифта». У граждан всегда есть шанс сделать карьеру, подняться выше по социальной лестнице, улучшить свое материальное положение. Распространение гражданских прав на всех без разбору для демократии губительно, ибо оно подрывает основы соревновательности. Это было продемонстрировано уже в античности, когда государство взяло на себя материальную поддержку обедневших граждан. Начиналось все с совершенно правильного решения — помочь семьям погибших воинов. Затем пособия стали выплачиваться уже вне зависимости от вклада граждан в общее дело. Раздачи денег по праздникам стали делом обычным и привели к разрушающему росту социального паразитизма.

Демократия — общество «нежное», чье здоровье зависит от ряда жестких факторов, о которых пойдет речь ниже. Поэтому демократии быстро сходили с исторической сцены и долгое время имели локальное распространение. Современное распространение демократии по планете не должно вводить в заблуждение. Реванш традиционных обществ не за горами. Одно время казалось, что альтернативой классической демократии и традиционному социуму является социализм, сочетающей положительные качества обоих магистральных способов жизнедеятельности — но не получилось.

В современном демократическом обществе привычно считается, что социальная опасность может исходить только от ультрарадикальных сил, — фашиствующих националистов, коммунистов и пр., а либералы всегда воспринимались как ревностные защитники демократии. Собственно говоря, это их профессия, защищать демократию и ее правовые институты. Но ряд событий подтверждают подозрения, что последовательная либеральная политика может поставить демократию под удар. Как это происходит?

Раз есть индивиды, чья деятельность способствует понижению этноэнергетики, то они создают спрос на идеологию, обосновывающую их право на такого рода деятельность. Самой удобной идеологией в свободном обществе для них становится идеология либерализма (в несвободном — псевдореволюционные и сектантско-религиозные теории). Свободы, которые раньше служили пассионариям, все больше начинают служить деградантам.

Либеральная демократия — высшая форма эволюции классического демократического социума, но и ее отрицание, в результате чего начинает разложение энергетического потенциала демократии. Дальше двигаться некуда, как только наращивать права сексменьшинств, чтобы их образ жизни в итоге стал образом жизни большинства.

Современный либерализм стал вырождаться, превращаясь в идеологию защиты антисистемных тенденций. Либерализм, с его идеями свободы и прав для всех без исключения, стал чрезвычайно удобным прикрытием для деструктивных элементов и ныне превратился в сердцевину разрастающейся антисистемы западного общества.

Однако в негативных тенденциях следует обвинять не только либерализм. Немалую лепту вносят и социалисты (социал-демократы). Закон об однополых браках во Франции протолкнула Социалистическая партия. Правда, она к социализму имеет такое же отношение, как Лейбористская (т. е. Рабочая) партия Великобритании к рабочим. Политический спектр ныне настолько размылся, что названия партий условны. Главное, к какой идеологии их влечет, и за какие качества свободы они агитируют. Поэтому понятие «либерализм» можно понимать в широком смысле. Фатально то, что в итоге получается антисистема, состоящая из двух стрежневых элементов. Во-первых, деятельность лоббистов бездумного наращивания потребления и социальных расходов объективно ведет к слому системы жизнедеятельности этноса и государства (это удар со стороны левых). Во- вторых, слом ценностных ориентиров, без которых не может нормально существовать нация, происходит в рамках либеральной идеи «свободной культуры». Суть такого подхода — замена знаков плюс на минус. То, что считалось ранее безусловно плохим — моральный релятивизм, тунеядство, праздность — начинает выступать как проявление свободы индивидов. И то, что раньше считалось безусловно хорошим — уважение к своему государству, истории, защита своей экономики и культуры, патриотизм — становится необязательным и даже постыдным.

«Непротивление злу насилием» ныне возводится в абсолютную ценность под именем «политкорректность» и «права личности». Скрепы общества расшатываются, и западные этносы начинают терять свою силу. Если в здоровом социуме выражение «вы — свободны» имело смысл «вы свободны творить и добиваться успеха ради себя и общества», то в сверх- либерализованном эта ценностная установка понимается, как «вы свободны делать, что пожелаете, даже если ваши желания потенциально разрушительны».

Победивший либерализм доводит понятие свободы до крайнего предела — до ее отрицания. Система жизнедеятельности общества начинает опираться не на демократическую дисциплину, а на анархию как мать порядка, что приносит первое время неплохие дивиденды, пока разрушительные процессы удается контролировать властью и гражданским обществом. Однако свобода для деструктивных элементов постепенно разрушает социум, тем более, что либералы пасуют перед плебейством и гедонизмом «во имя свободы», отказываясь активно противодействовать маргинальным субкультурам негативного характера.

Хотя либералы способны, как и любое другое идеологическое течение, выдвигать здравые предложения, но в современном виде либерализм, как в свое время «реальный социализм», похоже, отживает свое, ибо превратился в идеологию деградантов, философию капитулянтства перед внешними и внутренними угрозами. Политика усиленного саморазрушения и саморазорения России в 1988-98 гг. — яркое свидетельство опасности либерального деградантства для общества. У либералов (и либерализма как идеологии) явно подавлен инстинкт социального самосохранения.

Либерализм XXI века — по многим параметрам антицивилизационный проект, ибо общество разоружается перед антигражданскими экспансионистами всех мастей. Либералы создают систему, где социальное некачество начинает забивать социальное качество. Либерализм все больше становится защитником набирающих силу элементов энтропийной антисистемы, где гуманизм из средства развития личности стал превращаться в средство разложение общества. Гуманизм начинает превращаться в другой «изм» — в социальный кретинизм. Культура из сферы развития перемещается в источник деградации. Подсев на продукцию индустрии развлечений, людям хочется все более и более примитивного чтива, музыки, тележвачки.

Триада: «гуманизм — паразитизм — социальный идиотизм» есть формула деградации в богатом либерально-демократическом обществе.

Больного можно вылечить, если он понимает, что болен и потому обращается к врачу, точно так же с больным обществом. Болезни деградации можно попытаться вылечить, если влиятельная часть общества, желательно в среде правящего класса, осознает необходимость лечения. Но для этого нужно понять природу болезни, знать ее симптомы и, на основе опыта, выработать методы лечения. Но это очень трудно сделать в обществе, где уже сложилась «культура» деградации, которую можно назвать «антисистемой».

2.2.4. Формирование антисистемы

Синхронизированные и берущие верх деградантные явления в обществе (этносе) Л. Гумилев предложил называть «антисистемой». По нашему мнению — удачное понятие. В чем суть социальной антисистемы?

Социальная деградация — не просто процесс снижения качества. На определенном этапе деградация приобретает черты системы (точнее антисистемы). С этого момента с деградацией, как с любой системой, сложно бороться. Система как таковая многофункциональна, многоструктурна и обрастает связями. Поэтому мало что дает отсечение одной связи, разгром одной структуры, отбрасывание одного элемента. Система либо восстанавливает потерянное, либо распределяет нагрузку утраченного среди оставшихся структур, но продолжает функционировать в том же объеме.

Каким образом складывается антисистема?

Любой механизм имеет предел годности, любой двигатель подвержен износу. Почему ломается техника хорошо известно, а вот почему и как изнашиваются социальные механизмы — научная проблема, далекая от решения.

Если есть источники развития, то логично предположить наличие источников разложения. Причем эти источники могут быть задавлены и оказывать на социум минимальное воздействие, но при благоприятных для них условиях быстро набрать силу и образовать систему, включающую в себя идеологию, субкультуры, политические организации, готовые использовать в качестве тарана накопленную в обществе энергию деструкции.

Кстати, об «энергии деструкции». Фашизм (особенно в форме нацизма) продемонстрировал огромные мобилизационные возможности по формированию антисистемы. И вести речь об энтропии в фашистской Германии не приходится. Всего за несколько лет была создана великолепная военная машина, одолеть которую смогли лишь навалившись сообща три великие державы. А научно-технические прорывы третьего рейха в сфере реактивной авиации и ракетостроения до сих пор вызывают изумление. Казалось бы, какая уж тут деградация! В сфере военного дела, промышленности и науки — да, налицо успехи, но в сфере гуманизма, культуры произошел откат к раннему средневековью и даже к доантичным временам, что, собственно, нацисты и не скрывали. Времена языческих германских племен, а также Тевтонского ордена и Фридриха Барбароссы были объявлены в третьем рейхе достойными подражания и вдохновения. То есть Европа середины XX века столкнулась не с классической деградацией (ослаблением, умиранием), а проблемой иного типа, — с системным и целенаправленным упрощением культуры и социальной жизни, как эталона жизнедеятельности. Гитлер сделал попытку сформировать традиционное (патриархально-вождистское) общество в рамках высокоразвитой техногенной цивилизации. И она пугающе удалась, что означает потенциальную возможность новых попыток построения антисистем в будущем, сердцевиной которых может являться деградация культуры при сохранении прогресса в технике. В теоретическом плане это означает, что не стоит сводить проблему деградации и энтропии только к угасанию социальных сил и падению эффективности социальных структур. Деградация (как в случае с нацизмом) тоже может стать источником «прогресса» и «возрождения»! И мы видим как, паразитируя на слабостях евро-атлантической цивилизации, появились экстремистские группы, желающие возродить политическое бесовство в новой идеологической упаковке. И, разгромив, евроцивилизацию, создать новый порядок, якобы социально справедливый, а на деле получить очередное издание «азиатского» вождистско-деспотического государства. И там будет прогресс, только преимущественно в сфере военных технологий.

В любом обществе подспудно существуют и противоборствуют две тенденции: тенденция к самосохранению и тенденция к саморазрушению. Обе тенденции объективно полезны, ибо эволюция не может существовать без единства и борьбы противоположностей. Если бы доминировало только самосохранение — эволюция была бы заблокирована. Но и доминирование саморазрушения привело бы к скорой гибели объекта, поэтому существует некий баланс этих сил. Это баланс без равновесия, где одна из сторон имеет преимущество. Если преобладает тяга к самосохранению, то получается традиционное общество. Оно традиционно в том смысле, что на заре формирования человечества, как социо-биологического вида, путем естественного отбора закрепились такие нормы поведения и регулирования жизни коллективов, которые гарантировали выживаемость в любых условиях, даже самых неблагоприятных.

Традиционное общество — это жестко иерархическое, слабо гуманизированное (один индивид должен быть готов к тому, что им пожертвуют ради общины), четко раз и навсегда регламентированная система. Традиционный социум в разных модификациях преобладал на планете на протяжении десятков тысяч лет. Преобладает и сейчас, хотя влияние традиционных ценностей в мире значительно упало, и они уступили место «комбинированным» типам.

Две с половиной тысячи лет назад появились общества, которые отдали предпочтение большей социальной гибкости. Демократия дала возможность значительно ускорить прогресс, но, одновременно, как позже выяснилось, ослаб контроль за деструкцией.

Как блокируется тенденция саморазрушения? В традиционном социуме с помощью обкатанных за тысячелетия регулятивных норм поведения (мораль), запретов (табу), традиций (сила авторитета), понимаемые как «естественное право». Охраняющая система создавались постепенно, на протяжении тысячелетий, исходя из накапливаемого опыта. Для религиозного человека эти нормы — результат прямого божественного вмешательства. Бог (боги) прямо предписывали людям то, что им делать нельзя и то, что делать нужно.

В демократическом обществе добавляется письменное, юридическое, право, которое, по мере «взросления» демократии, вытесняет значительную часть «естественного права» (родители уже не женят детей; дети не подчиняют авторитетам; большая патриархальная семья заменяется однопарной и т. д.). В обоих случаях системы блокировки работают исправно, иначе бы общества быстро разваливались, но иногда блокаторы разрушаются, и тогда верх берет антисистема.

Как уже было сказано, данное понятие было предложено Гумилевым. Можно не принимать трактовку и выводы, содержащиеся в его книгах, тем более, что в них немало сомнительного и явно неверного, но само понятие заслуживает ввода в научный оборот. В частности, без понятия антисистемы трудно выявить глубинные причины саморазрушения советско-партийной номенклатурой своего государства в 1980-е гг. Причем, антисистема не погибла вместе с КПСС, а получила свое продолжение в теории и практике ультралиберализма, тем более, что видные его представители сами в прошлом являлись функционерами КПСС.

Приведем примеры некоторых, с нашей точки зрения, верных положений учения Гумилева, сформулированных его последователем:

• «антисистема всегда стремится к моральному уничтожению этноса, из числа представителей которого она инкорпорирует своих новых членов»;

• «антисистема предполагает отмену всех моральных норм, общепринятых ради стабильного существования данного этноса»;

• «для антисистем зачастую важно бывает даже не подчинить себе людей, а хотя бы просто нейтрализовать их, чтобы они не мешали действовать членам антисистемы, как правило, составляющих в обществе активное меньшинство… такие деятели, заняв какие-либо руководящие посты, пусть даже незначительные, сразу начинают иногда даже не осознанно окружать себя помощниками из числа членов антисистемы или просто людей, близких ей по духу… Так постепенно антисистема получает политическую, экономическую и финансовую власть над обществом, даже если число членов самой антисистемы просто ничтожно»;

• «истина и ложь не противопоставляются, а приравниваются друг к другу».

(Корявцев П. М. Философия антисистем. Опыт приложения теории этногенеза. Сайт Gumilevica: http://antisys.narod.ru/antisys.html.)

Практика показала верность изложенных принципов действия антисистемы. Ее проявления мы можем наблюдать практически ежедневно как в жизни западной цивилизации, так и в России. Это не значит, что антисистема уже победила. Но она явно формируется, постепенно распространяясь в обществе подобно раковой опухоли. Итогом конечной деятельности антисистемы становится деструкция.

Деструкция — есть подспудное разрушение «несущих опор» социума, переходящее в процесс саморазрушения общества. Элементы деструкции существуют в любом обществе. Подобно раковой клетке они задавлены и проявляют себя в виде отдельных антисоциальных явлений (преступности, например). Когда же общество поражает недуг по «римской» или «византийской» схеме, деструкция получает возможность не только набрать силу, но стать системной, т. е. взять на себя часть общественных функций, включая функцию этнического энергопроизводства. Только мнимого. Общество продолжает быть активным, но эта лихорадочная деятельность ориентирована уже не на позитивное созидание, а на паразитарное использование ранее накопленного.

Антисистема появляется сначала в виде локальных очагов (организованная преступность, декаданс-культура, политический экстремизм и пр.) и далее развивается в зависимости от состояния общества. В качестве примера возникновения антисистемы в локальных сферах общественной практики можно назвать дело Нечаева и Азефа в революционном движении России. В здоровом обществе все ограничилось бы сугубо частным случаем, но в недрах российской империи ее метастазы пошли дальше.

Показательна «плодотворная» связь члена ЦК партии эсеров Азефа с царским охранным отделением, приведшая с молчаливого согласия ее руководства, к убийству министра внутренних дел Плеве и великого князя Сергея Александровича. В обмен Азеф выдал десятки своих товарищей. Другой агент охранного отделения — Богров, убил главу правительства Столыпина, который своей деятельностью ущемлял интересы правящего класса. Это оказало самое негативное влияние на завершающей фазе существования царской династии. Будь Столыпин жив, трудно представить, чтобы он, со своей энергией и опытом борьбы с революцией 1905 года, допустил бы перерастание продовольственных волнений февраля 1917 года в восстание Но антисистема стала выгодной части приближенных ко двору, и расплата не заставила себя долго ждать.

Антисистема — это совокупность форм социальной жизни, чья деятельность разрушает государство, а затем, если не происходит обновление правящего класса, этноэнергетику нации. Генотип антисистемы направлен на формирование квазикультур, загрязняющих социокультурную среду и способствующих коррозии этноэнергетики, вплоть до подавления инстинкта самосохранения нации. В ее рамках наиболее доходным становится паразитирование на подлинной культуре, а особенно много денег приносит понижение общественного вкуса.

Принцип канадского исследователя Л. Питера гласит: высшая степень системной деградации (у него — бюрократизма) наступает тогда, когда любое решение в данной системе работает против самой системы. В сущности, это формулировка принципа антисистемы.

Питательной средой для развития антисистем во второй половине XX века стал либерализованный социум. Нередко этот этап именуют «постмодерном». Хотя это словечко, наряду с понятием «модерн», и стало модным и широко применяемым, но понятия остались маловразумительными по своей сути. Модерн — «современный», а постмодерн можно перевести как «следующий за современностью». Реальное назначение понятий модерн и постмодерн состоит в том, чтобы отметить этапы эволюции западного гражданского общества, как этапы его либерализации (фактически освобождения общества от моральных пут) вплоть до полной победы либерализма в качестве основной матрицы социальной жизнедеятельности. Только это этапы не развития, а нарастающего формирования антисистемы.

Постмодерн точнее было бы называть старым понятием — декаданс. Декаданс есть вступление общественной и культурной жизни нации в стадию деградации, то есть в стадию утраты принципов классического — высокоэнергетического — наследия. Именно в этом суть понятия «классика», как высокого образца. Декаданс — это сигнал о возможном крушении сложившейся системы, потому что свидетельствует о росте влияния деградантов на общество. Так, в России декаданс начала XX века предшествовал революции 1917 года. Декаданс Франции второй половины XVIII в. — свержению абсолютизма, а декаданс 1920-30-х годов — позорному крушению Третьей республики в 1940 году. Точно также декаданс 1920-х годов в Германии предшествовал ликвидации Веймарской республики. Таким образом, «постмодернизм» можно охарактеризовать, как искусство и философия жизни эпохи заката.

Декаданс — это испытание на прочность государства и социальных институтов, устоявшихся норм морали, традиций и правил. В здоровом обществе декаданс доминировать не может, так как будет встречен в штыки и локализован в качестве сугубо маргинального субстрата для «богемы». Совершенно иной прием он встречает в обществе, где «лед тронулся», традиционные устои дали трещину, пассионарии в правящей элите становятся явлением редким и нежелательным, а само общество жаждет острых ощущений не в сфере активной деятельности, а в ее имитациях.

При доминировании пассионарности, в литературе востребованы активные личности, яркие характеры, способные совершать сильные самоотверженные поступки. Эпоха прогресса нуждается в героях, которые не боятся волевых усилий, и чьи поступки ведут общество и всю цивилизацию к новым высотам. Иначе ситуация складывается в период спада, а тем более угасания сил общества, когда оно становится «старым», «усталым». Наступает время дряблых героев и «размытых» характеров.

В период социального подъема настоящие художники хотят влиять на общество. В период спада превалирует обратное мнение: «Я не верю, что искусство может изменить жизнь». Это заявление показательно тем, что известна масса примеров влияния искусства на жизнь людей. Но у декаданса нет энергии, способного увлечь и повести за собой. Оно может лишь констатировать распад и связанные с упадком психологические коллизии.

Если в обществе ослабевает этноэнергетика, то появляется «феномен Танатоса» — тяги к смерти. Историки потом удивляются проявлениям самоубийственной политики верхов. Винят отдельных правителей и политических деятелей, хотя, на деле, они есть зримое воплощение подспудных тенденций. Недаром этот греческий бог смерти изображался мужчиной с погашенным факелом в руке.

Тяга к самоубийству в современном западном социуме набирает темп. Разумеется, желание разделить судьбу древнего Рима и Византии не выступает в виде программой задачи. Инстинкт Танатоса проявляется в действиях подспудно, подсознательно, принимая характер самогипноза и оформляясь в антисистему. Такое поведение не есть, как уже отмечалось, что-то необычное. В мировой истории политическое и национальное самоубийство явление не редкое. Именно так повели себя политические классы античной Греции, позднего Халифата, многократно это было в истории Китая, а также в СССР, где номенклатура сама покончила со своим государством. Правда, на Западе существуют и борются силы, стремящиеся сохранить сильную этноэнергетику своих народов, но чем дальше, тем встречают все более сильное сопротивление.

Для декаданса «римская» модель разложения является питательной средой и катализатором. Это идеальная среда. А современные западные общества приобретают черты охлократической демократии. В выборной борьбе большую роль начали играть вопросы раздачи социальной дармовщины. Это родовая черта демократии, начиная с античных времен — проблема компетентности избирателей в вопросах политики и экономики. 90 процентов современных избирателей имеют довольно слабое представление о механизмах экономического развития и способах формирования доходов. Поэтому демагог, сулящий всевозможные блага народу в случае своего избрания, часто получает преимущество перед честным политиком. Но самое страшное, если популист начинает всерьез выполнять свои обещания. Оторванная от реальной экономики политика заканчивается долговой ямой, как это произошло с целым рядом государств западных демократий, вроде Греции, а до нее в Аргентине и некоторых других странах. Однако напор сторонников «хлеба и зрелищ» не ослабевает, и демократия, несмотря на все свои технические и научные успехи, высокую производительность труда, начинает слабеть, а оттесненные напериферию традиционные общества вновь получают преимущество и перспективу реванша.

Традиционное общество — это общество дисциплины и самодисциплины. Этим оно устойчиво. В либерализованном социуме свободу получают все, включая деградантов. Их деятельность прикрывается идеологическими лозунгами: «А судьи кто?», «Каждый имеет право на самовыражение» и пр. С этого момента либерально-демократическое общество начинает проигрывать социальное соревнование обществу традиционному. Поначалу это малозаметно, ибо демократы продолжают свою созидательную работу, развивая производительные силы, храня содержательные устои культуры («классику»), поддерживая нормы морали. Но либералы и те, кто выдают их за себя, уже начали работу кротов и термитов, подгрызая опоры этноса.

Процессы деградации цивилизации европейского типа и возможность ее крушения, создает угрозу отката в архаизацию, как это произошло с постантичной Европой. Ведь 100 процентов научных открытий и создание практически всей новой техники приходится на государства, живущие по законам евро-атлантической демократии. И сколько ее ни критикуй, замены ей, особенно после крушения социализма, не наблюдается. Критиковать можно кого и что угодно, а вот создать социум, создающий компьютеры, новые виды связи и технологии, поднимающие производительность труда во много раз, не может никто. Поэтому гибель демократии западного типа одновременно означает остановку прогресса в масштабах планеты. Правда, есть предложения по замене более «справедливым» строем, но это все сугубо умозрительные проекты, нигде не подтвержденные на практике. Так что в сохранении сильной этноэнергетики в западных странах объективно заинтересовано все человечество.

2.3. Деградация социума

Что такое сильная этноэнергетика? В истории раннего Рима есть показательный эпизод. По легенде в общине римлян не хватало женщин, и они похитили их у племени сабинян. Когда мужчины племени пошли войной, то сами похищенные женщины остановили кровопролитие. Получается, что римляне оказались настолько привлекательными мужьями, что похищенные женщины быстро смирились со своей судьбой. Спрашивается: а какими были мужчины-сабиняне? Похоже, не лучшими. Немудрено, что племя сабинян исчезло, а римляне превратились в доминирующий народ. Правда, потом сами римляне разделили судьбу сабинян. Путь показательный.

В фильме Г. Данелия «Кин-дза-дза» показано деградировавшее общество. Мощная техника — это все, что осталось от некогда могучей цивилизации. Сами же наследники уже не способны к развитию. Они — паразитарии, доедающие наследство. Получился фильм не столько фантазия, сколько наглядная иллюстрация одного из вариантов земного будущего. Примерно так выглядели греки и римляне на закате своей античной цивилизации: туповатые, развращенные, бесталанные индивиды на фоне величественных зданий, спесивые от сознания величия своих предков.

Деградация — тот случай, когда прежний опыт, прежние достижения уже не играют определяющей роли, ибо у наследников нет желания к напряженному труду, им скучен процесс созидания, неподъемна работа мысли. Они подчинены текущим заботам и не хотят, и не умеют, «заглядывать за горизонт».

Известна поговорка: «Рыба гниет с головы», то есть с правящего класса. С него и начнем.

2.3.1. Деградация правящего класса

Примеров разрушения государств из-за деградации правящей элиты много. Среди наиболее крупных — Персидская держава Ахеменидов, Халифат, Византия, Монгольская держава, Испанская империя, Речь Посполитая, Китай при разных династиях, Османская империя, царская Россия, СССР…

Причин деградации правящего класса несколько.

Американский социолог Т. Веблен разработал «теорию праздного класса». Он доказывал: «праздность, являясь общепризнанным свидетельством обладания богатством, закрепляется в образе мыслей людей как нечто, что само по себе обладает значительными достоинствами и существенно облагораживает, тогда как производительный труд в то же самое время и по той же причине в двойном смысле становится недостойным».

В древности и средневековье праздная правящая элита было делом обыденным. В ходе войн и внеэкономической эксплуатации подданных, захватив огромные богатства, правящая группа могла больше не утруждать себя изнурительными военными упражнениями, заботиться об эффективности управления, а отдаться развлечениям и дворцовым интригам. Поэтому, когда появлялся сплоченный, энергичный враг, такая элита оказывалась не в состоянии организовать достойное сопротивление, и внешне могучие государства рушились с удивительной легкостью.

Другой причиной поражения государств была неудачная политика правителей. От неправильно выбранного курса не застрахован никто, но одно дело ошибки, которые можно исправить, другое — иррациональная политика деградантов, которая ведет государство к закономерному поражению. Такая политика сгубила не одно, вроде бы, сильное и процветавшее государство, порождая среди исследователей бесконечные споры о причинах удивительного развития событий.

Очень сложно найти рациональное объяснение иррациональным действиям. Ясно только, что прологом гибельного курса является ложная идея-цель, захватывающая государственного деятеля, и неумение просчитывать варианты. То есть, в основе лежит банальное отсутствие аналитических способностей, и если у данного лица есть власть, работоспособность, умение находить людей для осуществления своих планов — иррационализму открывается широкая дорога для реализации в практике.

Вот пример политической иррациональности: «Объявление Германией войны Соединенным Штатам позволило Вашингтону приступить к выполнению согласованной с Великобританией стратегии, рассматривавшей разгром Германии в качестве первоочередной задачи. Если бы Гитлер не сделал этого шага первым, трудно представить, каким образом Рузвельту удалось бы в условиях неотомщенного нападения японцев на тихоокеанском театре убедить Конгресс объявить войну еще и Германии», — считает американский историк (Мак-Нил У. В погоне за мощью. Технология, вооруженные силы и общество в XI–XX веках. — М.: Изд-во «Территория будущего», 2008. С. 356). Ведь не найди Рузвельт предлога для вступления США в войну, американские войска не смогли бы высадиться уже в ноябре 1942 г. в Африке, а тысячи бомбардировщиков начать налеты на Германию с территории Англии. Гитлер одним махом устранил все препятствия, способствующие поражению его режима.

Гитлер немало способствовал поражению рейха и другими своими действиями, достаточно вспомнить его политику в отношении народов СССР, не оставлявшим солдатам выбора, как только сражаться. Даже когда германская армия стала терпеть поражение, Гитлер продолжал придерживаться своих идеологических установок, предпочтя довести дело до самоубийства.

Не менее разрушительным было царствование Николая II. Несмотря на то, что Россия находилась на подъеме, темпы ее экономического роста были достаточно высоки, чтобы через пару десятилетий империя вошла в клуб ведущих экономических держав мира, царь сумел разрушить государство. Его деятельность была столь непопулярной, что его отречения и ухода с поста верховного главнокомандующего потребовали даже командующие фронтами.

В феврале 1917 года революция началась с волнений в Петрограде. Причина — продовольственные трудности, а зимой 1941—42 гг. люди в Ленинграде умирали, но продолжали воевать. В этом и состояла качественная разница власти царской, потерявшей свою пассионарность, и новой властью — псевдосоветской, «азиатской», но пассионарной по энергетике. Позже на путь деградации вступила и комбюрократия, предав СССР, чье существование оплачено ею же вызванными многомиллионными жертвами народа. Фактически последние годы своей жизни, всю нерастраченную энергию генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев направил на дискредитацию социализма и подготовку к его ликвидации. Никакие радиоголоса из-за границы не нанесли такого вреда стране, как деятельность главного коммуниста страны. Реакцией на неадекватность генсека, его дряхлость, наградоманию, благостные речи, стало появление огромного количества анекдотов о персоне Брежнева и отвращение к режиму. Огромная деструктивная «работа» дала свои плоды: СССР, как и царская империя, развалился. Понять эту метаморфозу можно только, если разобраться с возникновением в правящей элите феномена деградантов.

Слово «элита» означает «отборный». Правящий класс может быть «отборным» в разных смыслах. Быть «отборным» по уму и способностям, и отборным по бесталанности и политической слепоте. Обычно в любом правящем классе встречаются представители самых разных качеств, в том числе в одном человеке. Что берет верх — зависит от состояния этноэнергетики нации и способов формирования правящей элиты.

Энергетически выхолощенный правящий класс свергался несколькими способами: а) внешним противником (Персидская империя, Речь По- сполитая, Византия), б) через революцию (Россия, Китай, Турция), в) ходе самораспада (самоликвидации) государства (держава Чингисхана, Халифат, СССР). Но во всех вариантах все же главный враг себе — сама правящая верхушка.

В мировой истории не раз возникали ситуации своеобразной запрограммированности системы на самоубийство. Это выражалось в том, что правители или правящий класс в целом делали политические ходы, обрекающие государство на поражение. Причем нередко их предупреждали об ошибочности политики, но ничего не помогало, систему буквально толкали к пропасти.

Представим себе, что человек нашего времени, получив в свое распоряжение машину времени, отправился бы в Москву 1976 года. Предположим, он сумел бы добраться до Брежнева и предъявить доказательства скорой гибели социализма и СССР. Озабоченный Генеральный секретарь спросил бы: что нужно, чтобы изменить вектор истории? И человек из будущего начал бы перечислить: «Первое, вы и половина Политбюро должны добровольно уйти на пенсию…». Думается, на этом разговор об изменении будущего закончился бы.

Если кратко определить понятие «деградация верхов», то это ситуация, когда правящий класс начинает вести себя неадекватно по отношению к происходящим в мире и обществе процессам, исходя из своих узкоэгоцентричных интересов. И все попытки доказать пагубность курса, внести коррективы в политику обречены на провал. Поэтому логично предположить, что по достижении некой фазы деградации обратного хода уже быть не может, государству грозит перспектива либо разрушения, либо кардинального «переформатирования» власти. Если согласиться с таким выводом, то спасти царскую империю или Советский Союз с определенного рубежа было невозможно. Достаточно посмотреть персональный состав верхов перед Февральской революцией или демонтажом СССР, чтобы стало ясно — эти люди совершить подвиг спасения системы были не способны. Ни личность Николая II и его жены — советника и друга, ни здоровье смертельно больного наследника, ни вереница царедворцев вроде глав правительства Штюрмера и Горемыкина, ни генералитет, не были способны совершить акт обновления режима, его спасающего. Точно так же изучение персонального состава верхов комбюрократии в 1980-е годы, их поступков приводит к мысли об их органической неспособности делать что-либо адекватно сложившимся обстоятельствам. Подобное положение складывалось и в других странах — в Речи Посполитой XVIII в., Османской империи XIX в., Китае на рубеже XIX-ХХ вв…

Показательно, как использовала свой исторический шанс династия Бурбонов и французская аристократия после того, как в 1815 году иностранные державы вновь привели их к власти. Уже через 15 лет, в 1830 году, они вновь ее потеряли, доказав тем самым, что их свержение в 1789 году было не случайностью, а закономерностью. Точно также, вторая попытка представителей династии Стюартов в Англии, потерявших трон в ходе революции 1640—48 гг., и призванных к власти в 1660 году утвердить свое господство закончилась неудачей. В 1688 году их всевластие было вновь ликвидировано. Крылатый афоризм: «Они ничего не забыли, но ничему не научились» относится именно к деградантам. Ее величество История будто специально проводила эксперимент, давая таким властвующим группам второй шанс. Но практика показала, что их дело безнадежно. Управлять по уму они были не способны.

Видимым выражением это процесса является поглупление правящей элиты. «Вдруг» правители начинают делать шаги, которые ставят в тупик своей несуразностью, неэффективностью, никчемностью. И каждое такое управленческое решение влечет за собой подрыв собственных позиций, разрушение своего мира, лишающих их будущего. Причем логически объяснить их поступки крайне затруднительно.

Но почему неглупые люди, так хорошо рассуждающие о разных вещах, включая вопросы государственного управления, наделенные определенными личными достоинствами, оказываются органично не способными делать Дело? То есть, когда потенциальный деградант становится подлинным деградантом? Когда и каким образом некогда полный сил режим «вдруг» становится своей противоположностью — тормозом, обузой для страны?

Деградант — это личность, способная довести управленческую систему до одного состояния — до разрушения, а любое начатое дело — привести к полной или относительной неудаче. Причем все попытки надоумить, подсказать, предостеречь будут отвергнуты, и начатый пагубный курс доведен до конца. После чего деградант станет обвинять в своей неудаче всех, кроме себя. Такая личность неспособна к действенному критическому самоанализу, а тем более к переделке себя. При этом деградант, как правило, отнюдь не глупый человек. Наоборот, очень часто может демонстрировать недюжинный ум, широту души, вызывать симпатию, что затем будет ставить историков в тупик («такой хороший человек, а хронический неудачник»). Типичные деграданты, вызывающие симпатию и сочувствие — английский король Карл I, французский Людовик XVIII, русские цари Павел I, Николай II, а также М. С. Горбачев и Б. Н. Ельцин… И даже отвратные персоны, вроде Нерона и Калигулы способны поразить исследователя своей неординарностью. Недаром отрицательные персонажи в художественной литературе часто самые запоминающиеся.

Ответ, откуда берутся деграданты, по-видимому, может быть один: валить на отдельные личности не стоит, ибо «короля играет свита». Деграданты не смогли бы развернуться, если б не действовали в благоприятной среде, «напичканной» личностями такого же — антипассионарного — плана. Именно эти люди: чиновники и генералы, экономисты и идеологи проводят в жизнь указания деградантов, и как могут защищают своего патрона (а могут они все это делать только одним способом — плохо).

Как начинает формироваться такая среда? При каких условиях появляется возможность прихода к власти деградантов?

2.3.2. Условия деградации государства

Главный враг лидера — сам лидер. Чтобы он не застыл в довольстве, необходима жесткая конкуренция. Это залог сохранения формы лидера. В фильмах эпопеи «Звездные войны», как говорится, на пальцах, через художественные образы показана последовательная смена доминирования темных и светлых сил. Глубинной причиной этой смены было вырождение режима и его лидеров. Всевластие со временем делает доминатора зажиревшим, потерявшим политический нюх, не способным эффективно решать проблемы. И тогда появляется противостоящая ей сила, которая заставляет лидера проснуться, начать действовать, в том числе искать новые адекватные кадры. Борьба показывает, насколько успешны эти усилия. Если нет, то в лидеры выходит оппонент, он становится доминирующей силой. И также ровно до тех пор, пока не застынет в самодовольстве. Причем государство может как замедлить деградационные процессы, так и стать их ускорителем. Многое зависит от политического строя.

Разновидностей политических режимов множество. Иногда возникают столь причудливые сочетания, что им трудно найти однозначное определение. Формально государство по конституции может числиться республикой, а власть последовательно переходит от отца к сыну и далее к внуку. Австралия и Новая Зеландия долгое время по конституции выступали монархическими государствами, на деле являясь типичными демократическими республиками. Но в этом множестве можно найти типологические черты, позволяющие разнести государства по рубрикам.

Исторически есть два основных типа государств, функционирующих на базе: а) традиционного и б) гражданского обществ.

КНДР именует себя социалистической страной, но с монархическим принципом передачи власти. Этот нонсенс снимается, если понять, что там нет гражданского общества, но есть традиционное. Оно закономерно рождает авторитаризм, какими бы идеологическими одеждами властвующая группа свое государство восточной деспотии ни маскировало. Аналогично Австралия может признавать над собой власть английских королей, при этом она остается классической демократией. Соответственно, два политических качества сталкиваются с проблемой деградации по-разному.

Условия деградации традиционного государства

К традиционным государствам относятся режимы с жестким иерархическим управлением. Они возникли на Земле первыми, и долгое время были единственным типом государства, пока не появилась принципиальна иная форма властвования — демократия.

В традиционном государстве власть авторитарно-бюрократическая. В такой системе управление принадлежит неподконтрольному обществу узкому слою чиновников во главе с сакральной (священной) особой правителя. Остальная часть населения обречена подчиняться тем законам и правилам, что устанавливает правящая элита. Таким образом, общество разделено на две части — бесправное население и всевластный с точки зрения низов правящий класс.

Однако правящий класс в традиционном социуме — понятие условное. Подавляющая его часть, в свою очередь, бесправна или малоправна по отношению к правителю. По существу, правит лишь одно лицо, остальная часть элиты управляет с согласия, по поручению и дозволения правителя. Однако высший класс имеет массу привилегий по отношению к низам, кроме того из него набираются члены правящей придворной элиты, группирующейся вокруг правителя (остальная часть выполняет функцию управления на местах).

Если в традиционном государстве возникает практика избрания правителя, то выборы происходят в рамках узкого круга лиц, замаскированного под государственный орган — совет старейшин, собрание племени, парламент, политбюро ЦК и т. д.

Личность правителя наделяется авторитетом вождя, хранителя устоев государства, средоточия коллективного разума народа. Его власть мудра, он незаменим, все победы и успехи связываются с персоной правителя.

В таком описании политическая система выглядит слабой, однако тысячелетняя практика показала большую устойчивость традиционных обществ. Централизация дает достаточно прочную власть, в то же время низы имеют автономию в рамках общины, спаянной вековыми традициями выживания.

Если исходить из того, что главной объективной задачей политической системы и морально-культурных регуляторов является сдерживание энтропийных (т. е. саморазрушающих) процессов, то традиционное общество и традиционное государство доказали свою высокую живучесть. Потому они процветают до сих пор, хотя, в духе времени, маскируются под демократию — социалистическую, буржуазную, «народную».

Столь жесткая конструкция в немалой степени зависит от индивидуальных качеств правителя. Если он оказывается слабым лидером, плохо владеет наукой «разделяй и властвуй», не успевает вовремя заменять сомнительных царедворцев, допускает явные промахи в проведении внутренней политики, тогда возникают условия для его свержения.

Но слабый (или ослабевший с возрастом) правитель — это еще не деградация. Он заменяется более сильной личностью, и все идет прежним порядком. Деградация начинается с ослабления управленческих возможностей правящей элиты. Если она не может найти ответ на вызов времени, не решается опереться на людей, способных исправить негативное положение, тогда она гибнет, и с ее уходом происходит коренное обновление правящего класса.

Свержение правителя и его приближенных происходит или путем дворцового переворота, либо через восстание низов. Причем во главе восстания стоят «пассионарные» личности, желающие занять место свергаемых, что, в случае успеха, и происходит. Авторитарно-бюрократическая система восстанавливается, и начинается новый цикл жизнедеятельности традиционного государства с четким делением на низы и верхи.

Условия деградации демократического государства

Впервые в мировой истории гражданское общество родилось как союз собственников в античной Греции и Риме. Но не просто частновладельцев, а распоряжающихся производительной собственностью. К началу новой (христианской) эры демократия граждан деградировала и была заменена авторитарной императорской властью. Гражданское общество возродилось лишь спустя полторы тысячи лет в Западной Европе, сначала в итальянских и немецких городах-республиках, затем в Нидерландах и Англии, и оттуда стало распространяться в другие регионы планеты.

Становление демократии в античности и в Новое время шло по классическому пути, то есть сообщество собственников ограничивало права для остальных категорий населения. Прежде всего, отказывая им в праве избирать и быть избранными в органы управления, участвуя таким образом в решении государственных вопросов. Однако со второй половины XIX века гражданское общество начало претерпевать существенную трансформацию. Из союза собственников оно стало превращаться в сообщество налогоплательщиков. Постепенно основные гражданские права стали распространяться на слои общества, хотя и не владеющие производительной собственностью, но имеющих устойчивый доход, с которого они платили налоги на нужды демократического государства. Это рабочие, лица свободных профессий, фермеры-арендаторы. Разница между податью и налогом состояла в том, что податные слои в недемократических государствах за редкими и кратковременными случаями не имели возможности влиять на размеры и способы сбора податей. В частности, не могли отменить разорительную для них практику откупов — продажу частным лицам права государства на монопольную торговлю отдельными видами товаров (соль, вино). Налогоплательщики же имели юридически закрепленное в конституциях право контролировать расходование изъятых у них денег, избирая своих представителей в органы власти и тем влиять на размеры налогов.

Долгое время разность обоих типов гражданского общества — собственников и налогоплательщиков — нивелировалась тем, что доминирующей силой продолжали оставаться собственники. Остальные категории населения негласно, но эффективно ими контролировались. То было так называемое «государство крупной буржуазии». Поэтому не оправдались надежды левых, считавших, что всеобщее избирательное право в условиях численного превосходства наемных работников не только откроет им дорогу к власти, но и позволит трансформировать капитализм в социализм. Неоднократный приход к власти «партий трудящихся» — лейбористов в Англии, социалистов во Франции, социал-демократов в ФРГ и других государствах не привел к изменению природы экономического строя, хотя значительно увеличил объем льгот для наемных работников. В то же время, попытки создания гражданского общества без власти собственников при социализме потерпели неудачу. Функции собственников в социалистических государствах брала на себя государственная бюрократия и в силу этого становилась политическим гегемоном, навязывая свою волю остальному обществу.

Итак, демократия существует в форме гражданского общества, в котором доминируют владельцы производительной собственности. В другом по типу обществе демократия может быть только в одном качестве — имитируемой. Подлинная демократия вырастает естественным путем из среды собственников, которым необходимо решать многочисленные экономические, политические, культурные и военные вопросы. Хотя у них тоже образуется политическая и экономическая верхушка, которая стремится постепенно выхолостить и подчинить своему контролю демократические процедуры, но пока власть сменяема и формируется не по клановому принципу, а путем включения в управление активных личностей из всех слоев граждан, демократия сохраняется. Но демократия не есть что- то неподвижное, определяемое только законами и процедурами. Если власть все же сосредотачивается у крупных собственников, возникает олигархический режим. Если преобладают интересы малоимущих граждан — охлократический. Между этими полюсами и лежит область подлинной демократии.

Еще в древней Греции (Аристотелем и др.) была отмечена тенденция демократии деградировать в охлократию — «власть бедных». Но беднота не может управлять государством, поэтому охлократия неизбежно попадает под влияние олигархии или бюрократии. Происходит «разделение труда»: бедные голосуют, олигархия и бюрократия правят. Бедняки получают пособия, богатые — доходы. От демократии остается форма, но без первоначального содержания. Поэтому ошибкой является распространенное представления, что демократия — это выборы. На деле выборы — не содержание политической системы, а инструмент реализации чьих-то интересов и, например, в государстве бюрократии выборы — лишь условие легитимизации ее доминирования.

Власть собственников — основа основ гражданского общества, значит, качество власти зависит от качества собственности и собственников. Там, где граждане теряли свою собственность, начинался кризис демократии. В древних Греции и Риме разорение землевладельцев выбило основу демократического строя. Армия стала набираться из наемников, потому что обедневшие граждане были не в состоянии нести одну из важнейших обязанностей граждан— лично защищать свое государство. (В те времена оружие приобреталось самим воином). Административные должности из выборных становились бюрократическими, то есть закреплялись за невыборными лицами. Демократические институты теряли свой первоначальный смысл. Реакцией на фундаментальные изменения стал приход к власти диктаторов, суливших порядок и помощь обедневшим гражданам. В наше время старые механизмы упадка демократии, конечно, видоизменились. В частности, гражданскими правами наделили всех лиц, достигших 18-летнего возраста. И этого права лишить уже невозможно, даже если некоторые из них ведут антисоциальный образ жизни, а трудовой вклад равен нулю. Фактически первоначальных понятий «прав» и «обязанностей» в современной демократии больше не существует. Все имеют права, и — постольку поскольку" — обязанности. Но, главное, в странах демократии начался практически уже неостановимый процесс деиндустриализации. В «экономике услуг» производительной собственности остается все меньше. Работники и управленцы все больше занимаются торговлей импортом.

Привлечение через механизм всеобщих выборов большого числа людей из самых разных слоев населения делает проблему компетентности при демократии не просто актуальной, но и решающей для судеб демократии. Ситуацию пока спасает относительно большой по численности и влиянию средний класс. (По сути, классическая, в том числе античная демократия, — это форма власти среднего класса.)

Средний класс называется «средним» потому, что располагается между бедными и богатыми слоями. Понятно, что для общества выгодно, чтобы средний класс был как можно большим по численности и удельному весу в экономике. Всех богачами сделать невозможно, но сократить бедность до небольших размеров, сделав людей зажиточными, не ведающими голода, не испытывающими проблем с доступом к культуре и т. д. — можно. Но люди среднего класса не просто зажиточные. Это в своей массе материально самостоятельные, а через налоги, предпринимательскую и научную деятельность обогащающие государство. Демократия начинает слабеть с возрастанием числа лиц, ищущих защиту и материальный достаток у государства, потому несамостоятельных ни материально, ни политически. И число таких людей в развитых демократических странах растет, а раз так, то появились политики, делающие свою карьеру на отстаивании их интересов. А интерес у таких лиц один — добыть через бюджет как можно больше халявы. На удовлетворение растущих запросов охлократических слоев требуется все больше средств. Удовлетворение запросов избирателей решается просто — путем увеличения дефицита бюджета и наращивания госдолга. Не отстают в поиске возможностей для получения легкой выгоды и олигархии, которые ныне овладели искусством делать деньги из «воздуха», путем надувания финансовых мыльных пузырей. Так постепенно складывается модель экономики с «отрицательной эффективностью». Этому способствует кардинальные изменения в источниках формирования среднего класса. Средний класс нашего времени сильно отличается от среднего класса классической демократии. Раньше это были собственники, создававшие большую часть национального дохода. Его сменяет средний класс уже не имеющий производительной собственности — служащие, лица свободных профессий (юристы, журналисты, актеры и т. д.). Их доход — не предпринимательство, а жалованье и гонорары. Они становятся социальной базой не демократов, а левых и либералов. Соответственно, классическая демократия уступает место «либеральной демократии». Получается, что по названию «средний класс» одна и та же социальная страта, а по содержанию два разных качества.

В последние годы обычными стали разговоры о возможном закате европоцентризма. Это означает, что народились новые экспансионисты, готовые и, возможно, способные (что не одно и то же) «переформатировать» имеющиеся зоны влияния, создать новые силовые линии в политике и изменить вектор дальнейшего цивилизационного движения. Это альтернатива получила название «Новое Средневековье». Реализуется ли она в значительной степени зависит от состояния этноэнергетики народов Западной Европы, США, России, то есть от возможностей старых лидеров, потому что именно они (включая пополнившую их ряды Японию) обладают «контрольным пакетом» цивилизационного развития. Ни Китай, ни Индия, ни тем более исламский мир собственными научно-техническими достижениями не обладают. Все новое, что возникает в этой сфере, а также в культуре (кино, литература, социология и т. д.) заимствуется из наследия евроатлантической цивилизации. Поэтому есть опасения, что изменение баланса сил может повлечь цивилизационный откат, ибо иных матриц жизнедеятельности у новых экспансионистов (прежде всего исламских), мечтающих переделать мир, как только тысячелетней давности, нет. Такова историческая цена деградационной коррозии евро-атлантического общества.

2.3.3. Деградационные модели экономики

Пределы капитализма

Социалистическая антитоварная экономика сошла с исторической дистанции, поэтому на сегодняшний день доминирующим осталась лишь капиталистическая модель экономики.

Можно сколь угодно долго ругать рыночный тип хозяйствования, но капитализм зарекомендовал себя как единственная на сегодняшний день система, наиболее эффективно ориентированная на материальный прогресс. Все попытки сконструировать нечто альтернативное так и остались плодами усилий «чистого разума».

Другое дело, что капитализм капитализму рознь. Пассивный капитализм в Латинской Америке, Африке, на Ближнем Востоке, в Восточной Европе, включая Россию, к научно-техническому прогрессу не способен. Эта модель для этого не предназначена. Иное дело экспансионистский тип хозяйствования. Этот капитализм без науки и постоянного развития техники существовать не может, ибо там главный источник формирования прибыли. Такой капитализм рождает научно-технический прогресс так же естественно, как пассивный, «периферийный» капитализм паразитарные способы самоэксплуатации.

Научно-технический прогресс — это движение от научного постижения идеи товара к ее технической разработке и далее к массовому производству. После чего новая идея приводит к появлению нового изделия, что позволяет сдавать старую технику и предмет индивидуального потребления в утиль. И так совершенствовать материальный мир до бесконечности. Благодаря этому человечество достигло нынешних высот, пройдя путь от примитивного земледелия и ремесленничества до высокотехнологичного общества. Причем основная масса изобретений была сделана в странах с активной демократической рыночной экономикой. Исключения составили тоталитарные государства, концентрировавшие средства на разработку оружия и сопутствующей инфраструктуры. В остальных странах изобретения носили одиночный, часто случайный характер, как изобретения пороха в древнем Китае. К технологическим революциям такие изобретения не приводили. Для этого требовалась экономика экспансионистского типа. В обычной — пассивной экономике — ценится стабильность, а не рывки и слом апробированных технологий.

Активный тип рыночной экономики в Новое время стал формироваться сначала в некоторых итальянских городах-республиках (Венеция, Генуя и др.), затем закрепился в Голландии и расцвел в Англии. Там — в XVIII веке — и началась первая в мировой истории промышленная революция. «Английская модель» распространилась по миру, и ее лидерами стали Соединенные Штаты, Германия, отчасти Франция и некоторые другие государства (Швеция, Нидерланды). На долю этих стран пришлась львиная доля научно-технического прогресса и больше половины мирового производства товаров и услуг.

Но у рыночной экономики экспансионистского типа есть пределы нормального развития. Проблему пределов производства порождает возможность практически неограниченного роста выпуска промышленных товаров. Все правительства, начиная с XX века, озабочены ростом экономики. Снижение темпов вызывает большую озабоченность в прессе, деловых кругах, парламенте. Фетиш роста вызван необходимостью наращивать доходы, ведь прибыль — главный источник роста благосостояния не только капиталистов, но населения и государства. Чем больше госбюджет, тем больше у правящего класса возможностей для проведения внутренней и внешней политики. Но что делать, когда темпы роста производства товаров начинают опережать рост платежеспособности населения не только одной страны, но и всего мира? Научно-технический прогресс за последние двести лет был столь мощен и стремителен, что позволяет производить «неограниченное» количество товаров. Но как их продать, если люди получают ограниченный доход?

В США, вроде бы, нашли выход: создали систему искусственных мер по стимулированию спроса, которая затем распространилась по миру. Это:

а) потребительский кредит и б) вынос производства в регионы с дешевой и дисциплинированной рабочей силой.

Потребительский кредит есть способ увеличить продажи товаров с оплатой в рассрочку. Банки гарантируют функционирование долговой цепочки: производитель в долг берет сырье, затем торговая сеть в долг принимает произведенный продукт и отдает в долг покупателю. Это позволяет наращивать производство, но опять же до каких-то приемлемых размеров всеобщей задолжности.

Массовый вынос производства в регионы с низкими издержками (по зарплате, пенсионным отчислениям, налогам и пр.) удешевляет товары, расширяя, тем самым, круг покупателей. Такая практика выгодна и принимающей стороне, особенно «развивающимся» странам, не способным создать современное производство. Прибыли от деятельности иностранных компаний увеличивают доходы населения и госбюджета, что тоже способствует росту объемов реализованных товаров. Но и здесь возможности экспансии балансируют на грани исчерпания. Приходится прибегать к политике надувания «пузырей» в сфере кредита и денежных доходов населения, которые со временем неизбежно лопаются.

О том, что рыночная экономика имеет объективные пределы роста было заявлено и теоретически обосновано еще в XIX веке. Самым известным экономистом в этом ряду был Карл Маркс. Собственно по этой причине он и Энгельс объявили о приближающемся закате капитализма, хотя в «Манифесте Коммунистической партии» отдали капитализму должное как мощному средству прогресса. Однако, по их мнению, перманентное перепроизводство товаров приведет к столь мощному кризису, что сделает дальнейшее существование капитализма невозможным («производственные отношения придут в антагонистическое противоречие с производительными силами, экономический базис — с политической надстройкой»), и предложили принципиально иную альтернативу — коммунизм. Но капитализм (опять же экспансионистский, а не капитализм «вообще») нашел выход из положения, раздвинув рамки экспансии на весь мир (глобализировался). Были найдены способы повысить покупательную способность населения развитых стран в десятки раз. К большому удивлению марксистов появилось «общество потребления». Это отсрочило проблему пределов роста на полтора столетия, но не сняло ее как таковую.

Выходит, необходимо изыскивать иные пути экспансионизма, чем просто наращивать индивидуальное потребление. Они тоже давно известны. Это общественные расходы: строительство дорог, муниципального жилья, финансирование фундаментальной науки, исследование космоса, экологических программы и т. д. Но и у общественных расходов есть существенный изъян: они малодоходны и, подобно современному механизированному производству, задействуют слишком мало людей. Если проблема решается путем перекачивания средств из доходных сфер в малодоходные через налоги, то, что делать с лишними работниками, не ясно. Производительность современной техники достигла такого уровня, что позволяет обеспечить промышленными товарами всю планету примерно с 400-миллионами занятых. Чем занять остальное население? В «развивающихся» странах положение спасает низкая производительность труда. Сотни миллионов трудятся на своих земельных участках или ремесленных мастерских, хотя их легко можно заменить современными технологиями. В развитых странах, чтобы не росла безработица, систематически сокращали рабочий день и увеличивали отпуска. Проблему избыточной рабочей силы смягчил переход к так называемой «экономике услуг». Ныне не менее 70 % работающих развитых стран больше не заняты в реальном секторе, а занимаются оказанием многочисленных «услуг» друг другу. Конечно, услуги парикмахера и дантиста важны, но они не обогащают общество, хотя стоимость их работы включается в валовой внутренний продукт (ВВП). А реальный продукт в развитых странах производят от силы 30 % занятых (в сельском хозяйстве всего 3–5 %, тогда как в слаборазвитых странах эта доля может достигать 80 %), и эта доля постоянно сокращается. Сфера услуг становится завуалированной системой «общественных работ для безработных»: с одной стороны люди заняты, а с другой — действительный доход от многочисленных охранников, всевозможной обслуги, части чиновников из раздутого бюрократического аппарата — практически нулевой. В таких государствах неизбежно начинается эрозия трудовой этики и трудовой мотивации.

И чем больше среди работающих торговцев, юристов, консьержек, риэлтеров, гадалок и т. д., тем выше их доля в ВВП и тем быстрее растет внешний и внутренний долг, а также инфляция. Причем инфляция (т. е. «производство» лишних денег) выступает в виде внутренней и «экспортируемой». Инфляция, особенно «экспортируемая» по каналам международных валютных операций в страны с пассивной экономикой, куда, кстати, входит и Россия, покрывает фиктивную долю ВВП государств-экспансионистов.

Правда, есть и другой способ «сжигания» излишков товаров и капиталов — война и гонка вооружений. Вторая мировая война позволила полностью устранить последствия мирового экономического кризиса, начавшегося в 1929 году. Но это крайность, тем более в эпоху ядерного оружия. Желательно искать способы, которые бы не доводили индивидуальное потребление до абсурда, в ином случае необходимо переходить к полубесплатной раздаче товаров (через полудармовое кредитование), что, естественно, подрывает саму основу рыночной экономики — получение прибыли.

Уже говорилось, что античная демократия погибла потому, что потеряла сердцевину своей энергетической силы — свободный труд граждан. Он стал вытесняться трудом рабов, а местное производство замещаться дешевым импортом из подконтрольных стран. Те же процессы идут в современных развитых странах. Только на место рабов заступает техника и автоматизация при сохранении фактора дешевого импорта, обрекающего на гибель целые отрасли. Там же, где техника не может заменить ручной труд, завозятся гастербайтеры.

С ростом производительности труда растет социальный паразитизм. Прежняя эксплуатация богатых бедными парадоксально сменяется эксплуатацией иного типа: бедные как бы облагают данью активную часть населения. И опять же в этом ничего нового нет. Впервые этот феномен был зафиксирован в античной Греции. Бедняки-избиратели охотно голосовали за обложение налогами и поборами имущих, что, в свою очередь, подрывало экономику. Заканчивался этот процесс пришествием диктаторов (в Греции диктатор назывался «тиран»), которые как могли смягчали социальный антагонизм.

Взлет производительности труда в индустриальную эпоху позволил решить проблему бедности. Прежний, люмпен-пролетариат времен Маркса исчез, растворился в среднем классе, но в наше время он быстро возрождается, только на другой основе. Если раньше люмпены перебивались случайными заработками из-за нехватки рабочих мест, то теперь новые люмпены сидят на социальных пособиях и не хотят работать «из принципа». И чем больше их становится, тем большее влияние они оказывают на качество демократии, естественно, понижая его.

Одновременно снижается и значение среднего класса. Им говорят, что «их прежние упования устарели. Они будут жить в очень непохожем мире, где неравенство будет расти и где реальные заработки большинства из них будут снижаться. Прошла эпоха ежегодного роста заработной платы; они не могут надеяться на повышение уровня жизни ни для себя, ни для своих детей».

Эти строки написаны американским экономистом Л. Туроу в начале 1990-х годов в книге «Будущее капитализма». Чтобы выйти из положения правящая элита США предприняла буквально героические действия, внеся серьезные коррективы в свою традиционную политику. Но уж больно неоднозначные: которые помогли смягчить проблему, но не решить ее. Первым шагом стал перенос части промышленности Америки в Китай, что удешевило стоимость товаров, сделав их доступнее американскому населению, но в итоге США оказались в финансовой зависимости от КНР. Ныне у правительства Китая скопилось долговых расписок (облигаций) на триллионы долларов и предъявление их к оплате вызвало бы крушение господства доллара. Параллельно началась вакханалия ипотечного кредитования, благодаря которому миллионы людей с низкими доходами и неспособностью к высокой отдаче в труде смогли въехать в собственные дома. Радости всеобщего потребления закончились тяжелым кризисом 2008–2009 гг., а с ним возник старый вопрос: как и за счет кого и чего выкручиваться дальше? В том числе возникла необходимость решать философско-идеологические вопросы потребления.

Ректор Высшей школы экономики (цитадели российского экономического либерализма) С. Гуриев (бывший тогда в статусе советника президента Российской Федерации) на Совете по внешней и оборонной политике (2013 г.) заявил: «…сколько бы нам ни говорили, что не в деньгах счастье, счастье именно в них. Целый ряд исследований субъективной удовлетворенности жизнью, показывают, что при прочих равных имеется практически линейная зависимость между благосостоянием и удовлетворенностью жизнью». Вроде бы, заявление бесспорное, если ни банальное, однако…

Писатели А. и Б. Стругацкие в период, когда они разделяли коммунистические взгляды, написали повесть «Хищные вещи века» с критикой подобного кредо. Они предвидели счастье шоппинга, когда индивид покупает вещи не потому, что они нужны, а чтобы получить удовольствие от покупки. В таком социуме непонятно, что имел в виду школьник из фильма «Доживем до понедельника», написавший: «Счастье — когда тебя понимают», ведь счастье — это деньги и количество приобретаемых на них товаров. А кто не может участвовать в потребительской гонке — лузер, неудачник. Однако пещерный уровень понимания счастья подвергается критике, в том числе и на Западе, просто в силу объективной необходимости видоизменить модель рыночного «валового» развития, сместив акцент с фетиша количественного роста на рост качества.

В 1970-е годы эксперты под эгидой аналитического центра, названного «Римский клуб», опубликовали доклады, в которых авторы призывали западное общество принять новую парадигму хозяйствования — модель «нулевого роста». Ее суть: упор перенести с валового роста на качественные показатели. Стимулировать не рост объемов производства, а качественные характеристики товаров, в том числе их экологичность. По этому пути фактически пошла Япония. Физическое производство товаров — телевизоров, автомобилей, холодильников и т. д. давно не растет, но постоянно возрастают их качественные характеристики. Это позволило Японии не встать на путь завоза иностранной рабочей силы, как то сделали в Западной Европе со всеми вытекающими из «южной колонизации» политическими издержками. Однако предложенная модель для большинства стран осталась сугубо теоретической конструкцией. Создание финансовокредитных «мыльных пузырей» в качестве средства поощрения роста потребления осталось незыблемым принципом, соответственно сохранились экономические кризисы перепроизводства — кризисы «вала».

Какое отношение это имеет к деградации? Увеличение масштабов потребления населения в сочетании с отрывом от производительности труда и трудового вклада способствует распространению социального паразитизма. А это имеет уже самое непосредственное отношение к процессам деградации. Так называемое «социально-ориентированное государство», где во имя блага всех и вся доходы слабо увязываются с производительностью труда, со временем превращается в паразитарно-ориентированное. Против этого выступала премьер-министр М. Тэтчер в Великобритании («политика тэтчеризма») и президент Р. Рейган в США. Социальные обязательства государства перед трудоспособными гражданами удалось сократить. Но ненадолго. Ныне объем соцобязательств государства перед избирателями полностью восстановлен и стремится побить новые рекорды.

Социальное паразитирование ведет к спросу на работников иного типа. В античной демократии это были рабы, в современной — работники из бедных стран — «трудовые мигранты». Можно вывести своеобразный «закон»: число гастербайтеров равняется числу лентяев в данном обществе. И чем больше иностранных рабочих в стране, тем больше нежелающих работать среди местных, тем нерациональнее используются трудовые ресурсы. Растет число охранников, офисных служащих, уменьшается трудовая нагрузка на одного занятого. Леность в обществе распространяется быстрыми темпами, что стимулирует привлечение все новых и новых гастербайтеров. И так виток за витком. А со временем и желающие трудиться из местных становятся «нерентабельными», что завершает процесс.

Когда деградация становится прибыльной

Капиталистическая классическая экономика основана на принципе: что хорошо индивиду, то хорошо и обществу. И такой принцип срабатывает при условии, когда нация на подъеме и жаждет свершений. Принцип начинает работать разрушающе, если индивиды охвачены гедонизмом. Общество потребления с преобладанием гедонистов и лентяев начинает разлагаться. В нормальном обществе действует психология, которая описана в мемуарах биржевого игрока (Льюис М. Покер лжецов):

«…По всей стране граждане, имевшие закладные под 4, 6 или 8 процентов, с иррациональным воодушевлением стремились досрочно погасить свои ссуды… Даже в период всеобщей моды на использование финансового рычага (т. е. кредитов) многим по прежнему была неприятна сама мысль о том, что на них висит долг».

С точки зрения биржевого спекулянта желание не иметь долгов — плохо, но с позиций здоровья нации как раз хорошо, что люди стремились не накапливать долги и гасить их при первой возможности. Чем быстрее заемщики выплачивали долги, тем быстрее деньги попадали в оборот и могли совершать новый инвестиционный цикл. Затем общественная психология стала меняться, пока не привела к массовым неплатежам. Люди охотно брали кредиты, мало задумываясь, как они будут их отдавать. Смена ментальности способствовала возникновению к 2008 году гигантского ипотечного кризиса в США, а также долгового кризиса в Греции, Исландии, Испании, Португалии, Ирландии, Кипре… Вроде бы стало ясно, что раздувание долгов — не лучший путь, однако свернуть с него уже не представляется возможным. Надо ломать сложившуюся психологию потребителей и избирателей, а уговорами это не сделать, и до диктатуры (как это было в Чили и Аргентине, где процветала практика социального паразитизма) еще далеко. Возникла межеумочная «колебательная» ситуация — между уходящим прошлым и сомнительным будущем. Она внушает тревогу и вызывает волну жесткой критики сложившейся модели. Например, политолог А. Панарин в статье «Народ без элиты: между отчаянием и надеждой» с долей преувеличения, но верно по сути дела писал: «…в постиндустриальную эру возобладала на уровне и личного, и коллективного проекта миграция из сферы труда в сферу досуга, из творческой напряженности в гедонистическую расслабленность. Вопрос о постиндустриальном обществе был решен не на путях новой творческой мобилизации людей, приглашенных к участию в массовом духовном производстве, а на путях их досуговой демобилизации». И далее: «Буржуа-постмодернист, вкусивший всех прелестей азартно-игрового существования (по модели богемного досуга), стал носителем микроба деиндустриализации. Речь идет, повторяю, не об историческом "снятии" индустриального образа жизни творческо-постиндустриальным, связанным с наукоемкой экономикой, а об регрессивном обрыве: из модерна — в контрмодерн, из продуктивной экономики — к спекулятивно-ростовщической».

О том же писал американский критик надвигающейся деструкции П. Бьюкенен: «Общества, создаваемые с целью обеспечить своим членам максимум удовольствия, свободы и счастья, в то же время готовят этим людям похороны. В наступившем столетии судьба, возможно, компенсирует китайцам, мусульманам и латиноамериканцам все те тяготы, которые им пришлось вынести. И, возможно, именно этим народам суждено в скором будущем стать властелинами мира» (Бьюкенен П. Смерть Запада. — М.: ACT. 2003. С. 56).

Такая экономика требует идеологического прикрытия и соответствующего ее духу образа жизни и мировосприятия, то есть соответствующей культуры.

2.3.4. Деградация в культуре (декаданс)

Энергетическим индикатором состояния нации является его культура. Искусство и мораль, как ее составляющие, служат защитой против социальной энтропии, а потому культура — непременный объект атаки деградантов. Возьмем пример из Голливуда. Вот резюме о творческой деятельности видного режиссера 1920-50-х годов Говарда Хоукса критика Е. Карцевой: «В своих лентах Хоукс варьировал тему крепкой мужской дружбы, и отстаивал необходимость профессионализма и присутствия духа перед лицом каждодневной опасности». Прошло время и в Голливуде тема «крепкой мужской дружбы» получила иное освещение. В картине «Горбатая гора» (2006 г.) ею стала любовь двух мужчин, их переживания и, наконец, гибель одного из них из-за невозможности соединиться любящим сердцам. Показательно, что любовники были ковбоями — некогда символа американской мужественности.

«Горбатая гора» помимо полученного «Оскара» была встречена на «ура» в «толерантной» части обществе. Тем самым «передовая» Америка, по сути, с удовлетворением отметила свой переход от фазы пассионарного подъема к фазе энергетического надлома. Новые времена — новые герои- маяки.

Евро-атлантическая цивилизация породила культуру героев. Этим она возобновила традицию античности. В традиционном обществе героика также встречается — ими, как правило, становятся воины. Реже — религиозные проповедники. Еще реже — поэты художники, архитекторы (за тысячелетия всемирной истории традиционного социума наберется не более двух десятков имен). И никогда — ученые. В западной же цивилизации культ героев достиг огромных размеров. Почти в каждом городе с населением свыше ста тысяч человек стоит как минимум один памятник какому-нибудь историческому лицу. И почти во всех городах есть улицы с именами персонажей истории.

Героями становятся личности, достигшие больших результатов в своей сфере: военачальники, политики, мореплаватели, изобретатели, а также художники, писатели, музыканты… Этим культура задавала ориентиры молодому поколению, формируя спрос на созидательных личностей. Со второй половины XX века особым почетом стали пользоваться деятели сферы развлечений. Им присваивают статус «кумиров». О них могут говорить, как о «легендарных». Они уже не просто звезды, а суперзвезды. А ведь первой суперзвездой был назван Иисус Христос (опера «Иисус Христос — суперзвезда» 1971 г.). Они, так сказать, не меньшие по значимости… Тенденция к возвеличиванию героев шоу- бизнеса до уровня «культовых», то есть псевдосакральных, сохранилась и становится ведущей. Остается констатировать: происходящие на поверхности изменения отражают какие-то глубинные социальные процессы.

Взрыв качества в период энергетического подъема общества сменяется имитацией качества, когда энергетика общества начинает «остывать». Имитация качества — условие демонстрации что «все в порядке». (В советской культуре этот соответствует 1970-м годам). Реально же происходит редукция — упрощение результатов достигнутого. Чтобы удержать планку былых времен нужен талант, но уже талант другого сорта.

Спад спаду рознь. Одно дело вынужденный откат, другое — вырождение качества, когда размывается различие между негативом и позитивом, талантливым и бесталанным, когда то и другое становится одинаково «эффективным». В современном западном обществе редукция охватила культуру, которая вырождается в «развлечение», «времяпрепровождение», «шоу-бизнес».

В переводе на русский слово «шоумен» — развлекатель. По доходности профессия развлекателя давно превзошла профессии людей науки. А гонорары «культовых» телевизионных развлекателей успешно соперничают с размерами премии Нобелевских лауреатов. Только Нобелевский лауреат получает свою денежную премию один раз в жизни, а развлекатели «премируются» ежегодно.

Фигура развлекателя стала центральной в искусстве общества потребления. Отсюда феноменальный уровень их доходов и размеры общественного внимания к их личной жизни. Остальные знаковые лица — ученые, представители «героических» профессий (летчики, космонавты) отходят на второй план. Даже некогда маргинальная профессия проститутки обрела респектабельность, ведь она тоже входит в систему индустрии досуга.

Западная цивилизация приобрела черты культуры, находящейся уже не просто в противоречии сама с собой, а отрицания себя. Это уже не только кризис, который западная культура испытывала не один раз и всякий раз успешно преодолевала, а нечто большее, грозящее деградацией. Отсюда взрыв «постмодернизма» на рубеже XX–XXI вв., то есть масштабное обретение силы декадентской субкультуры. Ее характерная черта — изощренность формы при бедности содержания. Причина: не в состоянии создать свое постмодернизм паразитирует на чужих мыслях и открытиях. Приходится брать формотворчеством и рекламой. «Энтропийное искусство» выдается за «арт-хаус» и «авангард». Большая часть арт- хауса — повествование о мелких людях. Не о «простых», а именно о мелких — мелких душой, страстями (страстишками), культурным кругозором, умом. То есть, фокусировка перенаправлена на питательную среду деградантов. А на «перфомансах» превалируют детали быта, апофеозом чего является унитаз и другие подобные предметы утилизации человеческих отходов. Какой уж тут Леонардо да Винчи! Эта продукция обрастает призами на сотнях конкурсах и фестивалях и тем получает высокий статус. Но премированные произведения исчезают почти сразу после своего триумфа, потому что в реальности они никому не интересны. Приходится конструировать реальность виртуальную. Это как показ мод престижных кутюрье. На их демонстрацию съезжается «бомонд», критики пишут восторженные рецензии, но никому в голову не приходит носить вычурную одежду, что демонстрируют заморенные, будто только что покинувшие Дахау, модели, эти невольные символы данного «искусства». Это игра в голого короля, но она приносит массу эмоций в истощенный эмоциональный мир ее поклонников.

Девизом эпохи Возрождения было: человек — венец творения. При переходе от эпохи Возрождения к эпохе Вырождения (постмодернизм) негласным девизом становится: «человек — квинтэссенция праха» (Гамлет).

Вырождение — это переход от веры в неограниченные возможности человечества к разочарованию в Человеке, к тотальному скептицизму.

Скептицизм может быть разным: пустым, капитулянтским («все суета сует») и продуктивным, творческим. В эпоху постмодернизма (декаданса) скептицизм перестает быть творческим запалом. Оно пролог к имитации смыслов. Чем больше ослабляется энергетика некогда сильного общества, тем больше возрастает потребность в иллюзиях. Общество всегда испытывает потребность в иллюзиях. Но опять же все дело в качестве.

Иллюзиотворчество качественно отличается от иллюзиоконструирования. Первое приводит к созданию мифов, сакральных концепций, способствующих повышению этноэнергетики, второе — помогает скрыть и пережить процесс «старения» социума. Именно этим — иллюзиоконструированием — и начинает активно заниматься «творческая» часть зашедшего в исторический тупик общества.

Когда социум переходит в стадию упадка, возникает идеологический и культурный спрос на деградацию. Создается впечатление, что жюри многих кинофестивалей отбирает фильмы по одному главному критерию — чтобы от фильма шел запах трупного разложения. Медведи закапывают свою добычу, чтобы мясо немного протухло и приобрело сладковатый вкус. Так и с культурой постмодернизма. Сладость разложения привлекает определенный круг интеллектуалов. И другого им не надо. Представим, что появится фильм, подобный «Я шагаю по Москве». Какой западный фестиваль такое кино ныне заинтересует? Практически никакой. Зато постмодернистски сделанная картина об ущербных людях, о разложении социальных связей пойдет на ура. Антипассионарность ныне в моде.

Кино влияет на нормы поведения и на стиль жизни. Телевидение и кино отчасти заменили семью в создании и внедрению моральных норм и стереотипов поведения. Значит, от качества зрелищ в немалой степени зависит качество морали и состояния умов в обществе. Поэтому показательно, что оно демонстрирует сейчас и раньше. Происходит повышение или понижение планки?

Раньше, как в Голливуде, так и в СССР преобладали оптимистические фильмы. Западная Европа в этом смысле разрывалась пополам. Она «болела» и эта болезнь облекалась то в форму фашизма, то декаданса… Теперь произошло нивелирование: и в Европе, и США — «пополам», а в кино, литературе, театре России доминирует декаданс.

В появлении декаданса есть своя «изюминка». При достижении совершенства отчасти объективно начинается вырождение первоначального посыла — канона. Лучшее — враг хорошего из-за слишком высокой планки, установленной классиками. Единственный способ обойти препятствие — использовать классику как сырье для умственно-эстетических упражнений (иногда и испражнений). Выгода очевидная: не надо придумывать свои сюжеты, образы, идеи, а, взобравшись на плечи гигантов, демонстрировать свое «эго». Что в наше время и делается, причем в форме «философского течения». Таким течением в наше время стал постмодернизм.

Обратимся к характеристике постмодернизма философами: «…постмодернизм представляет собой особое духовное состояние, которое может возникнуть… в самые различные эпохи, на их завершающей стадии… Именно общество потребления, основанное на принципе удовольствия, составляет один из главных устоев постмодернизма… В самом общем виде он выражает глубокое разочарование в итогах предшествующего развития… Постмодерный человек как бы утратил почву под ногами, оказался в невесомости…, из которого никак не может найти выход… Этика в постмодерновом обществе уступает место эстетике, принимающей форму гедонизма, где на первый план выходит культ чувственных и физических удовольствий… Даже научные теории, чтобы привлечь к себе внимание и получить признание, сначала должны стать модными. Их ценность зависит не столько от внутренних достоинств, сколько от внешней эффектности и привлекательности» (Философия: учеб. для вузов /под ред. В. В. Миронова. — М.: Норма, 2008, с. 299, 303, 304, 307).

В этой характеристике справедливо подчеркивается, что в постмодернизме нет ничего принципиально нового, чего не было бы в прошлые эпохи. Постмодернизмом окрестили то, что ранее называли декадансом. В основе постмодернизма лежит энергетический принцип: «еще хотим, но уже не можем». Интеллектуалам еще хочется заниматься искусством, но они уже не могут создать великие произведения — нет идей, нет новых образов. Остается паразитировать на классике, а также «структурировать» ее, разлагая «семантически», формируя «новый дискурс». Внешне все выглядит импозантно, умно и отчасти творчески. Одним из первых героев современного постмодернизма стал Энди Уорхол, который ничего нового не создавал, зато «инсталлировал» уже созданные вещи и смыслы. Он брал этикетки супов фирмы «Кэмблелл» и творил на полотне из них цветастую цепочку. Брал фотографию харизматической Мэрилин Монро и тиражировал ее образ в разных цветовых гаммах. Частность стала серийностью. Этот принцип был распространен и на классику. Э. Уорхол — пионер эстетизации снижения уровня культуры через придания высоким образцам попсовый доступности. Его дело было подхвачено индустрией. Так образ Моны Лизы через тиражирование превратился в принадлежность обихода. Ее изображение можно тиснуть где и на чем угодно, хоть на туалетной бумаге. Сейчас на арт-рынке незамысловатые, но якобы философско-философско-глубокие творения Уорхола продаются за миллионы. А что делать, если новых истинно творческих идей нет и уже, похоже, не будет? И все же это лучше, чем переход на следующий антипассионарный принцип бытия: «не можем и не хотим». Постмодернизм — хоть какой-то выход из положения в условиях угасающей пассионарности. Раз не может создать ничего равнозначного «Джоконде», пусть будет ее литография в качестве арт-хауза.

Но наиболее значимой «визитной карточкой» постмодернизма является культурологическая операция снятия проблемы противостояния добра и зла, заменой ее «инсталляцией» и «перфомансом». Об этом будем говорить ниже, отметим лишь, что в отличие от прежних волн декаданса, характерной особенностью нынешнего является эстетизация криминалитета. Что делать, если криминальные авторитеты и просто преступники являют собой едва ли последними пассионарными личностями (пассионарий всегда готов пожертвовать собой, а разве преступник не делает этого постоянно?) Отсюда прямой путь к апологии их «духовной жизни», чем активно занимались и занимаются многие известные западные кинорежиссеры, включая таких мэтров как Ф. Коппола, М. Скорсезе, К. Тарантино.

Культура позднего Рима пошла по пути эстетизации жестокости. Кровавые гладиаторские бои стали любимым зрелищем римлян. В наше время возникла аналогичная тенденция в искусстве. Демонстрация жестокости в фильмах стало обыденностью. Зрительский «болевой порог» неуклонно опускается ниже уровня сострадания. Эстетика жестокости вполне может перерасти в смакование садизма. Правда, можно оспорить, что это относится к деградации. В Средние века горожане Европы с удовольствием смотрели публичные казни — отрубание голов, четвертование, сожжение, и ничего, создавали понемногу современную гуманистическую цивилизацию. Но в те времена гуманизма практически не было, он пробивался сквозь толщу варварства, а ныне наоборот, гуманизм девальвируется. Он либо варваризируется через эстетику жестокости, либо доводится до утонченности, что может стать прологом к апологии садизма.

На первый взгляд парадоксально: чем травояднее современная сверх- гуманизированное западное общество, тем больше насилия и жестокости на экранах и в литературе. Причем показательно, что создают фильмы с лошадиными дозами жестокости не автократисты, не фашисты, а режиссеры и писателя с наилиберальнейшими политическими убеждениями. Происходит компенсация убывающей пассионарности, но не в жизни, а в иллюзорной реальности.

Наступление «культурных» деградантов

Есть фильмы, оставляющие зрителя холодными. Есть картины, которые как бы заряжают энергией. Есть фильмы «вампирические», вызывающие у зрителя депрессивное состояние. «Депрессивный кинематограф» часто относится к категории «фестивального кино». Эти ленты получают кинопремии, однако успеха в прокате не имеют не только из-за сложности формы, но потому, что они «не добрые», а похожи на работу патологоанатома. Отчего так происходит?

Искусство развивается, пока художник знает, как и во имя чего созидать. Если это знание теряется — искусство попадает в тупик. Возникает вопрос-проблема: а для чего всё? Что можно еще сказать? кому? зачем? Коммерсантам от искусства проще — они знают ответ: искусство нужно, пока приносит деньги и славу (точнее, «культ»), а слава нужна потому, что приносит дополнительные деньги. А для настоящего художника потеря перспективы созидания — создания нового качества в сфере духовного творчества означает идейно-философский кризис и творческую неудовлетворенность. Выход ищется разными способами, включая «эксперименты». Так объективно появляется развилка: либо уходить в коммерциализацию, либо — в декаданс.

Коммерческие художники зарабатывают деньги, приспосабливая искусство к вкусам «низших» и «массовых» слоев общества. Хотя общедоступное искусство необходимо, как говорящее с людьми простым языком, удовлетворяющее потребность в эмоциях, но все дело в мере. Угроза деградации возникает тогда, когда художник, отказавшись от принципиального постулата культуры — поднимать людей до своего уровня, опускается до «масс». И степень спуска зависит от того культурного уровня, которое удалось достигнуть в «пассионарное» время. Тем же, кто не хочет «идти в народ», но уже не может создавать новое качество, остается «чистое искусство». Начинается процесс, который можно охарактеризовать, как доведение всего прежде созданного до особого состояния — до утонченности.

Стремление к совершенству — качество любого настоящего художника. Но декадентская утонченность — это реакция на спад, на приближающееся умирание. Это последнее «прости и прощай». Остается довести до максимального развития ранее созданное, но без прежней потенции прорыва к новому качеству. Само по себе уточенное изображение проявлений жизни не говорит о декадансе. Сложное творчество Тарковского или Бергмана — это не декаданс, а философия в образах искусства. Граница начинает проходить в сфере созидания. Утонченности декаданса присуща патологичность. Декаданс жадно интересуется своим будущим — смертью, распадом, социальным гниением, а потому маргиналами — наркоманами, людьми с психическими проблемами, особенно склонными к суициду, серийными убийцами и т. п. Возникает своеобразная «эстетика патологии». Былой гуманизм Шекспира, Микеланджело и Толстого шаг за шагом мельчает, пока не превращается в эстетизированные помои.

Декадансу сказать людям, обществу по большому счету нечего. Остается единственное оправдание — утонченность в использовании приемов «подачи материала»: литературного, изобразительного, пластического, и тем получить похвалы узкого круга критиков и почитателей. А потом уйти в легенду. Если последнее удастся, то по их творчеству будут писаться монографии, защищаться диссертации, составляться антологии (опять же для узкого круга интересующихся). Если нет, то декаденты разделят судьбу представителей массового искусства — уйдут в небытие.

В период энергетического, пассионарного подъема созидание воспринимается, как данность, как само собой разумеющееся проявление человеческого Разума. Искусство дышит созиданием, как человек воздухом — то есть естественно. Зато в период энергетического спада созидательная деятельность начинает ослабевать, вплоть до того рубежа, когда становится непонятен сам принцип созидания. Декаденты пытаются созидать, но у них это получается натужно, фальшиво. Положительный финал в произведении выглядит как бодрячество. Чтобы не выглядеть бесталанным остается одно — эстетизировать немощь, и тем оправдать собственное социальное бессилие. Поэтому критики и обозначают культуру постмодерна, как многообразие мнимости.

Постмодерн (декаданс) не ставит никаких целей перед человеком. Он паразитирует (использует) уже созданное, превращая одни ценности в Игру и девальвируя классические общественные структуры (институт семьи, например), отвергая их, как мешающие проявлению свободы. Но как декаданты понимают свободу?

У В. Брюсова есть строфа:

Хочу, чтоб свободно плавала ладья

И Бога и дьявола одинаково хочу прославить я.

Формула вполне тянущая на квинтэссенцию постмодернизма (сам Брюсов был одним из творцов предреволюционного декаданса в России). Конечно, можно служить и Богу, и дьяволу, только стоит задаться вопросом: какая сторона в конечном счете окажется в выигрыше?

Культура — то, что создано на благо общества и человека. Соответственно, все, что разрушает общество, относится к антикультуре. Постмодернизм старается дезавуировать такой подход в попытке уравнять первое со вторым, объявив это «толерантностью».

Границы дозволенного определяются, в сущности, силой. Кто в обществе силен, тот и диктует правила общежития. Обычно сила у правящего класса. Он определяет, какую религию должен исповедовать народ, какой идеологии придерживаться государству, какие законы предписать для судопроизводства и т. д. Если в обществе начинают размываться правила игры, нормы и традиции, то наступает «свобода». Проблема в том, какая по качеству «свобода» грядет: свобода созидании или свобода эрозии социальных устоев? Вокруг обозначившихся свобод начинается острая идеологическая борьба, которая заканчивается политической победой одной из сторон. Если проигрывает правящий класс, то к власти приходят оппозиционные силы, становящиеся новым правящим классом. Он вновь берет курс на укоренение нужных ему законов, социальных и культурных норм. Этап смены одной парадигмы другой относится к переходному периоду с неясными последствиями и неявным победителем. Именно такой период переживает современная западная цивилизация, прежде всего в странах Западной Европы и США. В этот «переходный» процесс попала и Россия, которая в отличие от эпохи Петра I или большевиков, «модернизируясь», берет пример с Запада, находящегося в фазе очередного спада, и это отнюдь не лучшие образцы культуры.

Западной цивилизации в ближайшие десятилетия предстоит найти новые источники этнической и социальной энергии или продолжить сдавать позиции под натиском других пассионарных сил, прежде всего «южных народов», несущих иную культуру, ментальность, идеологию. И декаданс (постмодерн) никак не способствует оздоровлению западного общества, а, наоборот, усугубляет ситуацию. Противовесом ей является классическое искусство.

Классическая культура (то есть прошедшая испытанием времени, как «очеловечивающая» личность) основана на классической морали. Вместо нее постмодернизм культивирует вседозволенность, как подлинный эквивалент свободы, где нет места положительному идеалу, ибо он смешон, тоталитарен (ибо принуждает людей следовать ему), ограничивает свободу индивида. Вопрос о том, надо ли всем давать свободу? Пли, говоря языком Мережковского, надо ли перед Хамом зажигать зеленый свет на том основании, что «он» тоже человек и имеет избирательные права — снимается за ненадобностью.

Если творцы стиля модерн ставили перед собой задачу облагораживать искусством повседневность, включая быт, то постмодернисты никаких высоких задач перед собой не ставят. Наоборот, они подняли на щит свободу тех страстей, которым моралисты отводили место низменных.

Среди творцов декаданса немало талантливых людей, но их талант, образно выражаясь, не от светлых сил. Они, как выражаются герои «Звездных войн» Д. Лукаса, оказались притянуты «темной стороной Силы». А это происходит, когда в обществе набирают силу тенденции деградации (антипассионарная фаза по Гумилеву). Поэтому при декадансе художник чаще всего отталкивается от худшего в мире и обществе, не пытаясь уравновесить темное светлым, оптимистическим.

Деградация как раковая опухоль берет верх даже в сферах, которые по своему статусу должны являться естественной средой противодействия социальной энтропии, как, например, образование. Ведь образование принуждает формирующуюся личность развиваться, напрягаться, чтобы, подобно спортсмену, брать высоты, и, в итоге, совершенствоваться. Однако… Возьмем самую массовую коммуникацию нашего времени — Интернет. Он становится не только каналом распространения информации, но и средством пропаганды малограмотности. Что видит школьник в Сети? Что большинство слов на форумах пишется с грамматическими ошибками. Даже серьезные дискуссии в блогах на философские и экономические темы ведутся дядями, имеющими приблизительное представление о правилах грамматики и пунктуации. И ничего! Так зачем он, школьник, корпит над изучением языка? И зачем его заставляют писать литературные сочинения, если литературный стиль — едва ли не признак плохого тона в Сети? А хамство и мат — в качестве аргумента в дискуссии? Это столь распространено, что тоже давно воспринимается, как «норма».

Деградационные явления постепенно охватывают все новые сферы жизнедеятельности западного общества. Они становятся привычными и потому малозаметными. Люди быстро привыкают к ним и мирятся как с данностью. Прожившая семь лет в Норвегии российская гражданка так описывает образование в этой, по всем меркам, благополучной стране.

«Несмотря на то, что я закончила факультет журналистики МГУ и являюсь кандидатом филологических наук, Норвегия не признала моё образование. Мне предложили работать учительницей в соседней с нашей коммуне в сельской школе нового типа— по прогрессивному датскому образцу под названием "Риддерсанд", что в переводе означает "школа рыцарей". В сравнении с нашей российской системой все норвежские школьные госпрограммы выглядят как, по сути, для умственно отсталых. С 1-го по 7-й классы — там начальная школа. Задача государственной программы — выучить алфавит до 13 лет и научить детей считать и читать ценники в магазинах. Вслух в классе читать нельзя, потому что "стыдно". Специальный учитель выводит ребенка в коридор, и только там, чтобы не позорить "малыша", слушает, как он читает. Учитель имеет право разобрать с детьми два примера по математике в день, если дети не усвоят материал, то через три дня еще раз пытается им объяснить пройденное. Домашнее задание на неделю — пять слов по-английски или восемь, на усмотрение ребенка.

Норвежская школа — это пример полной деградации образования. Литературы нет, истории нет, физики нет, химии нет, естествознания нет. Есть природоведение, называется "обзор"… Мой старший сын учился в России в обычной школе, поэтому в Норвегии он стал вундеркиндом. До 7-го класса он не учил ничего — там не надо учить. В школах висят объявления: "Если родители попросят тебя сделать уроки — позвони. Мы поможем освободить тебя от таких родителей"» (Бергсет И. Что на нас движется! «Завтра». 2013. 9 мая).

Конечно, нельзя судить о всей стране по одной школе, в то же время это наглядный пример того, как под давлением деградантов сдает свои позиции европейская цивилизация. Здоровые силы пасуют перед демагогией — «свобода превыше всего!», «нельзя подавлять личность ребенка» и т. д. Кому охота прослыть «тоталитаристом», а то и «фашистом»? В итоге, деградация получает статус законной силы.

Лауреат премии Русский Букер за 1992 год писатель Марк Харитонов, вполне антисоветски настроенный литератор, живший в Москве (а значит, казалось бы, долженствующий с придыханием относиться к тому, что происходит за «бугром»), записал в дневнике пророческое размышление:

«9.04.76. Короткое пока развитие нашей эмигрантской литературы наводит на странное подозрение: свобода от внешних ограничений отнюдь не рождает более высокого уровня; как будто наоборот. Вырвавшиеся на простор авторы дают волю злобе дня и своей собственной злобе, забывая о душевной дисциплине и собранности. Свобода как свобода от чего-то. Свобода от сдержанности, от какой-то стыдливости, от самоограничения не так уж благотворна; душевный анархизм — не благо».

Это наблюдение вывело писателя на следующий вывод:

«14.04.77…Вчера переводил письмо немецкого писателя Андерша Симонову; наткнулся на такую фразу: "Умирающие общества либеральны до безнравственности, новые, поднимающиеся — всегда пуританские". И это говорит человек, переживший фашизм, казалось бы, помнящий цену разговоров о гниющей буржуазии, о пуританских семейных ценностях…»

Отсюда нерадостное умозаключение:

«24.10.77. Человек отличается от животных среди прочего способностью переступать табу» (Харитонов М. Сценография конца века. Из дневниковых записей 1975–1999. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 33–34,43,48).

Культура начинается с творчества и запретов. Освобождение от запретов во имя творчества часто означает начало процесса освобождения от самой культуры. Иногда это означает переход на новую систему моральной регламентации, как в эпоху Ренессанса, когда на смену средневековой культуре пришла новая мораль и этика. Но и в этом случае было сохранено общественное регулирование средствами морали. Отказ от морального регулирования (а такие попытки делались и в эпоху Возрождения, например, Ф. Рабле) как раз означает разрушение культуры и ее последующую деградацию. Об этом размышлял известный культуролог

А. Ф. Лосев в книге «Эстетика Возрождения» и ряд других интеллектуалов. Но тогда удалось пройти по «лезвию ножа» и свобода стала освобождением творческой потенции народов Западной Европы (а затем и мира), а не свободой для темной стороны силы.

Отступление от канона, традиции, нормы — это творческий поиск или путь к деградации? Никто не в состоянии точно определить возможные последствия. Художник утверждает, что он в своем творчестве отражает объективный мир, пропущенный через его индивидуальность. Он отражает мир внутренним оком, как чувствует душа. Но и шизофреник видит мир по особому, и его лечат, чтобы вернуть к обыденному сознанию. А вдруг действия врачей неправомерны, ведь сажали же советских диссидентов в психиатрические лечебницы? Вопросы без точных ответов. Все решает практика. Одно плохо: практика погубила античность, и переиграть свершившееся невозможно. Так и с европейской цивилизацией. Будущее, конечно, покажет, чем весь этот «постмодерн» обернется, но поправить дело в случае катастрофического развития событий будет уже нельзя.

Культура и проблема деградации в России

Либералы любят подчеркивать, что несвобода — это препятствие для развития культуры. И вот в Россию пришла свобода творчества и самовыражения, но почему-то свобода не привела к расцвету культуры и экономики. Быть свободным в показе эротических сцен, писать нецензурные слова в книгах, смаковать насилие и жестокость — это все же не та свобода, что жаждала интеллигенция советского времени. Хорошее (долгожданная Свобода) почему-то обернулась бедствием для общества и раем для криминальных и деградивных элементов. Если большевики смогли вызвать культурный подъем в обществе и художники создали массу жизнеутверждающих фильмов, песен, стихов, то либеральная революция почему-то вызвала обратное явление. Культура погрузилась в чернушное уныние. А если и выходили комедии, то подобно циклу о «национальных особенностях» охоты, рыбалки и политики, где герои тупо, но целеустремленно поглощают водку в баснословных количествах, они далеко отставали от настроя комедий Г. Александрова, Л. Гайдая, Г. Данелия, И. Пырьева, Э. Рязанова, Ю. Чулюкина.

Можно дать много вариантов ответа на парадокс расцвета талантов в «зажатое» время, но в любом случае понятно, что мало привнести в общество свободу, необходимо создать некие условия для того, чтобы свобода работала на благо общества, а не на его коррозию. Оказалось, что свобод а— не автомат по штамповке хороших дел. Отсюда принципиальный вопрос: почему «оттепель» 1950-х годов в СССР вызвала к жизни высококачественный кинематограф М. Калатозова, Г. Чухрая, М. Хуциева, А. Тарковского, В. Шукшина, появление театров «Современник», «Таганка», БДТ Товстоногова и т. д., а снятие цензуры в конце 1980-х — «чернушное» кино и доминирование коммерческой литературы? Ответ в общем-то прост: в одном случае культура ориентировалась на повышение энергетики нации, в другом — фактически шла игра на ее понижение. Какова глубинная цель, таков и результат.

Во время «перестройки», выжав из критики цензуры в СССР максимум идеологических дивидендов и, захватив командные посты в структурах управления культурой, либералы перешли к делу. Сначала они ангажировали хороших режиссеров, поручив им поставить фильмы «новой волны». Наиболее шумными и знаковыми стали картины «Интердевочка» и «Воры в законе». Это была заявка на показ новых героев, новой жизни и новой «морали». Хотя в «Интердевочке» сценарист и режиссер «старомодно» попытались показать изнанку работы проституток, но моралитэ потерпела неудачу, и через несколько лет профессия путаны сделалась, если не престижной, то социально признанной. А через «Воров в законе» было заявлено, что жизнь есть жизнь, а деньги есть деньги. Будущее и впрямь оказалось за новыми героями и их принципами.

Своеобразным эстетическим манифестом нового времени стал фильм А. Балабанова «Про уродов и людей» (1998 г.). (После чего этот талантливый художник полностью сосредоточился в своем творчестве на изнанке жизни.) Социальные уроды там были показаны хоть и без симпатии, но ярко, а «люди» — получились мелкими, ничтожными и беспомощными. Этот эстетический факт был в дальнейшем реализован во множестве «культовых» картин его и других постановщиков: «Бригада», «Бумер», «Жмурки», «Груз 200». Подобная демонстрация «людей» стала своеобразным кредо либерального кинематографа. Пассионарный созидательный тип советского кино был отвергнут. В роли пассионариев нового времени стали выступать бандиты, снятые, кстати, с большим сочувствием и пониманием их проблем. Недаром С. Говорухин метко назвал происшедшие изменения «великой криминальной революцией». Поэтому ничего удивительного, что кинематограф стал смотреть на правоохранительные органы глазами криминала.

Кинофестивали заполнили картины с живописными «моральными уродами» и никчемными, социально и морально раздавленными «людьми». Таково нормальное видение мира деградантами. Выход из кризиса общества они не только не видят, но, по большому счету, в благополучном разрешении и не заинтересованы, ибо «снимать будет нечего». Они станут никому не интересны и будут вновь оттеснены в маргиналы. Их социальная роль — живописание гниющих социальных тканей. Одновременно, это их питательная и карьерная среда. И эта тенденция не просто имеет продолжение, она искусственно насаждается и усиливается.

В апреле 2009 г. было опубликовано заявление министра внутренних дел Российской Федерации Р. Нургалиева с призывом к общественности серьезно задуматься над сомнительными проектами на телевидения, вроде «Дом-2». По словам министра, «потеря естественного внутреннего стыда, которая происходит в сознании участников и многочисленных зрителей телепроекта, чрезвычайно опасна». Он призвал в противовес таким реалити-шоу насыщать телевидение положительными героями и их нравственными поступками.

С точки зрения либералов (а показательно, что проект «Дом-2» курировала дочь известного либерального деятеля времен «перестройки» Ксения Собчак) это заявление было форменным нарушением свобод — свободы самовыражения, свободы творчества, свободы средств массовой информации. С точки же зрения противников данные передачи способствуют разложению обществу, поэтому свободы в «такой тональности» являются вредоносными. Кто прав? Наверное те, которые хотят укрепления жизнеспособности социума.

Другая любимая тема либерального кино (помимо сладострастного интереса к «уродам») — развенчивание героических «мифов» прошлого, ибо создать героическое настоящее деграданты не в состоянии. Им чужды и даже ненавистны энергетически сильные личности, сыгранные М. Ульяновым, Е. Урбанским, К. Лавровым, В. Тихоновым. Пассионарии советского периода воспринимаются такими художниками как личное оскорбление. Ведь те могли то, что не под силу их природе. Так известный писатель и критик Д. Быков в журнале «Искусство кино» высказался о советском кинематографе в следующих выражениях: «Если во Вселенной есть существо, которое я хотел бы убить изощренно, многократно, с особым цинизмом, то это советский положительный герой. Я расквасил бы ему нос, я оторвал бы ему уши…, я сломал бы ему рабочую косточку, я оттаскал бы его за непокорные, ершистые, вихрастые вихры» (Д. Быков. Морковка и крыса — «Искусство кино», № 1. 1998). И это сказано о героях Н. Рыбникова («Весна на Заречной улице», «Девчата», «Высота»), А. Баталова («Большая семья»), В. Тихонова («Дело было в Пенькове»). А уж про всяких Корчагиных и говорить нечего. Шутка сказать, пожертвовал собой ради других! Нонсенс! Как все это расходится с идеалами общества потребления. И они как бы в укор. Возненавидишь тут.

В 2000-е годы положение попытались исправить. Со стороны государства стали делаться заказы на «положительных героев». Но получилось не очень убедительно. Кино — зеркало социальных процессов, индикатор состояния общества. Кинематограф как самое массовое и демократичное из искусств невольно показал изнанку «реформаторских» преобразований, приведших к ощутимому падению энергетики нации. Хотя у каждого политического лагеря свое видение проблемы. Вот позиция либералов (привожу дословно выступление в одной дискуссии на канале «Культура»): «Важно, чтобы, поддерживая здоровые начинания, государство ни в коем случае не запрещало бульварную литературу, не начинало кому-то ставить рогатки по советскому образцу. Нет ничего хуже ситуации, когда чиновник придет в издательство, выпускающее эротические романы и плохие детективы, и скажет: "Я это запрещаю, нам не нужна плохая литература". Помощь в издании хороших книг не должна приводить к запретам книг плохих. Тем более, что сразу возникает вопрос о критериях выбора и экспертах».

В данном случае дело не в запретах, а в нежелании хоть как-то бороться против халтуры и понижения уровня культуры людьми, считающих себя «европейцами» и интеллигентами. Либералы заявляют, что они не ведают о критериях отбора. И хотя все они начитанные, а многие с научными степенями, потому не могут не знать о существовании таких дисциплин, как философия и таких ее разделов, как этика и эстетика. Но вся трехтысячелетняя истории гуманитарной мысли отбрасывается по единственному основанию: «А судьи кто? Судей нет, кроме запросов рынка!»

Европейское Просвещение активно разрабатывало этику как основу жизнедеятельности гражданского общества. Философ И. Кант провозгласил даже нравственный закон центром мироздания, и его наличие оправданием человечества. И вот появляется Либерал (точнее Деградант) и с мефистофельской логикой заявляет, что морального императива нет и не может быть, ибо это не толерантно, а, следовательно, мораль относительна: что добро, что зло — все суть проявления свободы! И пусть потребитель (вместе с рекламодателем и пиарщиком) решает, что ему по вкусу.

Советская культура в лучшей своей части развивалась именно потому, что там имелись критерии «плохого — хорошего». Доказать Довженко, Ромму, Тарковскому, Шолохову, Шукшину, что дерьмо имеет все права на существование, вряд ли было возможно. Маяковский написал: «Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха: "Что такое хорошо и что такое плохо?"». Нынешний ответ такому крохе был бы толерантен: «А хрен его знает! Главное свобода». Культура, где нет критериев «хорошего» и «плохого», или они равнозначны, а также исчезли «эксперты» в этих вопросах разбирающиеся, обречена на деградацию. Ибо экспертами «хорошего» могут только творцы культуры. Если исчезают такие «эксперты», значит, в данном обществе плохо обстоит дело и с творцами.

Особенно удивительно это слышать от людей, заявляющих, что они уверовали в Бога, и при этом не в состоянии отличать божьего промысла от сатанинского. Если понимать под главной христианской идеей «любовь к ближнему», то советское искусство было вполне религиозным. Чтобы в этом убедиться, следует посмотреть такие фильмы, как «Когда деревья были большими», «Звонят, откройте дверь», «Иваново детство», «На семи ветрах» и т. д. Это фильмы о преображении человека, о том, как индивид становится личностью. И не просто личностью, а хорошим человеком. Зато нынешняя мода объявлять себя верующим никак не отражается на творчестве художников. С. Герасимов, Ю. Райзман, а тем более А. Тарковский с В. Шукшиным были «религиозными» художниками, а верующие в православие А. Балабанов или И. Охлобыстин — нет.

Мощная моральная советская («религиозная») традиция была разрушена почти полностью. То, что не удалось теоретикам и практикам «обострения классовой борьбы», то есть дегуманизации общества и искусства, в считанные годы смогли сделать адепты «свободы».

Показателен в этой связи образ Учителя в советском и либерализованном искусстве, ведь это знаковая для общества фигура. Советский учитель не просто преподаватель школы, а учитель жизни (фильмы «Сельская учительница» с В. Марецкой, «Учитель» с Б. Чирковым, «Доживем до понедельника» с В. Тихоновым, «Дневник директора школы» с О. Борисовым). Учитель в новом российском социуме — несчастное существо, брошенный в дебилизированную среду (телевизионный сериал «Школа» Г. Германики).

Ученики в советских фильмах — критичные, конфликтующие ради любви (картина Ю. Райзмана «А если это любовь?»), дружбы («Друг мой, Колька»). В постсоветском — это циники, ищущие удовольствий и карьеры — «никакое поколение». И опять вопрос: откуда такое следствие свободы?

Если советское искусство искало в человеке человеческое, то постсоциалистическое подчеркнуло наоборот — темное, лохматое, дегенеративное, смрадное.

Ремарка: речь идет не об идеализации советского искусства. Художественно слабого и конъюнктурного в нем было предостаточно, впрочем, как в искусстве любой другой страны, — одно «вечное» творить невозможно. Дело в сравнении. А оно не в пользу искусства либерализованной России.

Можно обосновано утверждать, что, по крайней мере, после 1953 года в искусстве господствовала эстетика добра, а в 1990-х годах в полную силу заявила о себе эстетика зла. Получается, что советский период продемонстрировал неэффективность добра. Зло оказалось более гибким. Оно может мимикрировать под добро, использовать ее эстетические достижения как красивую одежду. Собственно, именно это и произошло с идеей коммунизма, ставшей ширмой для реализации карьерных желаний многочисленных маргиналов и плебса в ходе «социалистической» революции. Иным путем пошел Голливуд. Там упростили проблему до четкого деления добра и зла на белое и черное, а главное — дали добру фору. Положительный герой в фильмах стал неубиваем (как в сказке: в огне не горит, в воде не тонет), и обреченным на счастливый победоносный конец. Это психологически тонизирует, но не решает проблему проникновения зла в поры общества.

Классической культурой принято считать ту, что направлена на культивирование в человеке гуманистических начал. Условно ее можно назвать «культурой света». Но фактически классикой может стать и «культура зла». Например, документальная лента Л. Рифеншталь «Триумф и воля», прославляющая германский фашизм, — безусловно выдающееся достижение кинодокументалистики. Таким образом, вопрос Пушкина о совместимости гения и злодейства был решен положительно. Художник свободен в своем праве присоединиться к одной из антагонистических сторон бытия.

В 1930-е годы М. Горький вопросил: «С кем вы, мастера культуры?» Его жизнь — свидетельство того, сколь трудно сделать выбор между злом и добром. Горький колебался, но не в выборе позиции, ибо всегда твердо стоял на позициях гуманизма, а в том, что является злом в конкретном случае. Он то призывал к революции (стихотворение «Буревестник»), но критически встретил революцию большевиков, чтобы затем помириться с ними, принять их правду и попасть в объятия Сталина… Эти метания понятны: зло многолико, демагогично, по-своему эффективно. Немало мыслителей бились над формулированием отличий добра от зла. И немало тех, кто прилагал усилия, чтобы размыть моральные критерии в искусстве и философии.

В годы «перестройки» интеллигенция получила долгожданную свободу. После чего оказалось, что новая культура ориентируется прежде всего на телесный низ, на самые простые реакции человеческого организма, на то, что называются «низменными потребностями». И ради этого интеллектуалы шли в тюрьму, писали письма протеста, сокрушили «советский строй» вместе с огромной страной? И все ради того, чтобы в России «появился секс»? Есть от чего озадачиться. Если нас «умом не поймешь», тогда надо обратиться к психиатрии. Разгромить вторую промышленную и научную державу мира, низвести культуру до уровня развлекаловки и потребиловки черни — это разве не кретинизм?

И причины создавшего положения стали искать. Вышло много статей, книг с яростной критикой и с самыми разнообразными толкованиями причин цивилизационной катастрофы (правда, такой коммерчески выгодной!). А с другой стороны, все предсказано в фильме «Пролетая над гнездом кукушки» М. Формана, где, по выражению критики, есть «прямой вызов истеблишменту героя-одиночки, олицетворяющего собой бунтарский дух Америки 1960-х». То, что борец с «истеблишментом» многократно судим и социально опасен — ни авторов произведения, ни критиков не смутило. Только в картине обитатели психиатрички проиграли персоналу, а в России — победили. (Вообще, в фильме дана ложная альтернатива «медсестра» или «вожак». Плохи оба варианта.)

При современном либерализме произошло расщепление некогда единого понятия, заложенного традицией русской литературы — художник и гражданин. Позиция либералов: «художник ничего не должен обществу», порывает с традицией русского классического искусства, гласящей, что от деятельности художника во многом зависит духовное здоровье народа, а значит, на творце лежит особая ответственность. Былой постулат освящен авторитетом Белинского, Толстого, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Некрасова… Декаданс начала XX века нанес удар по нему, отделив художника от ответственности перед обществом. Новое рождение декаданса в 1990-е годы восстановило старый постмодернистский «дискурс»: «Я ничем не обязан обществу. Я имею право на любую свободу самовыражения» (и способ зарабатывания денег соответственно).

Стиль искусства следует за стилем жизни. А откуда возникает стиль жизни? Английский актер Энтони Хопкинс стал миллионером, сыграв каннибала в фильме «Молчание ягнят», потом жаловался журналистам, что 20 лет играл шекспировские роли, а звание рыцаря на родине получил за фильм о людоеде. Что делать, если общество все больше интересуют брутальные развлечения, а не излишни сложные страсти драматурга Шекспира.

Почему российские либералы предпочли именно этот тип культуры (масскультуры)? Наверное, потому, что он соответствует их менталитету. Они до сих пор жалуются на советскую цензуру, которая заставляла художников либерального толка наступать на горло собственной песне и соответствовать лучшим образцам мировой художественной культуры. «Идеалом» же оказалась чернушная сторона жизни.

В чем собственно вред «чернухи»? «Чернуха» в отличие от обычной жесткой критики социальных явлений отличается тем качеством, что лишает нацию воли. После просмотра (чтения) чернушной продукции остается крикнуть: «Да пропади пропадом такая страна!»

В Китае после завершения правления Мао Цзэдуна со всеми прелестями «культурной революции» и насильственной коммунизации, также можно было пойти по пути эксплуатации вчерашних ужасов, благо их хватило бы на сотни фильмов и тысячи книг. Но руководство страны избрало другой вектор: эмоции перевела в позитивное русло. «Не нравится старое? Тогда давайте работать и докажем, что можно жить иначе, но при этом обязательно обогащая и укрепляя общество и страну». При Горбачеве и Ельцине курс был прямо противоположный. Разрушители получили статус наибольшего благоприятствования. Причем среди них немало талантливых персон. Но их талант, так сказать, некрещеный. Фильмы красивы визуально. Красивы кадры. Изящны мизансцены. Но что притягательно в этих фильмах? Зло. В совокупности эти картины являются обратной иллюстрацией к тезису: «Красота спасает мир». Получается иное: красота не только не спасет мир, но может ускорить его крушение. Это таланты, идущие не к Свету (как было, например, у Тарковского), а так, как это описано М. Булгаковым в «Мастере и Маргарите». Булгаков описал судьбу таланта (Мастера), в котором заинтересован Воланд. «Мефистофильство» в искусстве (игра с Темнотою на грани и за гранью) ныне почетно (на кинофестивалях наиболее велик шанс получить приз), прибыльно, значимо в глазах влиятельной части критиков и поддерживаемо либеральным лагерем. Что еще надо?

На презентации своего фильма на Венецианском фестивале А. Балабанов сказал: «Я столько поубивал в своих фильмах, что пора покаяться». В своих фильмах он, в сущности, доказывал всевластие Зла, лишая людей надежды, «…жалко, когда талант на такое используют, — написала одна из зрительниц. — У него ведь действительно проскальзывают в фильмах очень даже здравые мысли и рассуждения, только на фоне многочисленных хладнокровных убийств и крови они не доминируют, как хотелось бы, а как бы попутны, будто душа болит, а твердый акцент на этом поставить то ли не хочет, то ли не дают, ставя в приоритет совсем иное».

Ведь грех, прежде всего, не в том, что верующий надлежащим образом не попостился (это позиция фарисеев: «человек для Субботы…»), а в том, сколько зла приходит через него в мир, и как он со злом борется, чтобы его стало меньше.

Важным элементом культуры, одной из ее несущих конструкций, является идеология. С политологической точки зрения тезис Достоевского «Если Бога нет, то все позволено» ныне звучит так: «Если Бог есть, то все позволено, ибо Он простит». В постсоветской России права религии были восстановлены, но свободы вылились во вседозволенность большой разрушительной силы. Показателен следующий факт: в 90-е годы было рассказано о продажах большевиками произведений искусства за границу, что, естественно, не могло не возмущать, но в 2008 году Министерство культуры провело инвентаризацию музеев страны, и выявило недостачу 80 тысяч единиц хранения. Попросту говоря, экспонаты были украдены. Но если большевики использовали произведения искусства для нужд политики и индустриализации, то в период свободы исключительно на личные нужды воров и перекупщиков. Это существенно качественная разница, в том числе культурно-идеологическая, характеризующая «тот» и «этот» социальный строй.

В администрации Ельцина скоро осознали необходимость наличия идеологии, потому был объявлен розыск национальной идеи. Поиски ничего не дали, что стало скверным знаком для молодого либерального режима. Не объединять же народ вокруг идеи паразитарной приватизации и челночной торговли? А других мобилизующих идей не оказалось. Отражением идеологической нищеты стала культура и язык, в частности.

Словообразование тоже может свидетельствовать о состоянии общества. В 1990-е годы основными источниками новых слов в русском языке стали англицизмы и блатной жаргон. Причем они вытесняли даже, казалось бы, устоявшиеся слова: устройство — девайс, испытание — тестдрайв, представление — шоу, застройщик — девеловепер, образ — имидж, послание — мессидж, подбор актеров — кастинг, организатор — промоутер, содержание — контент и т. д. Получили распространение фирмы с английскими названиями, написанные русскими буквами, вроде крупной кинопрокатной фирмы «Сентрал партнершип», то есть очередные вариации московского с нижегородским.

Раньше в состав русского языка чаще всего входили иностранные слова, не имеющих аналогов, хотя при желании создавались новые слова: самолет, пароход, паровоз… Ныне такое словообразование — дело практически невозможное. Конечно, Россия, как страна проигравшая войну, естественно, заимствует многое у победителей, но надо ведь и меру знать! Одно дело заимствовать технологии, как сделала побежденная Япония, другое дело коверкать национальный язык.

Язык слабеет под иностранным напором, потому что слабеет сама нация. Вот образчик засорения языка. Из выступления озабоченного состоянием российской культуры интеллигента: «Издательство имярек обратилось в Министерство печати с просьбой помочь с изданием "Антологии английского нон-фикшна"».

Нон-фикш — это что за жанр поэзии? Его не знали ни Блок, ни Есенин, ни поэты советской поры. Такого жанра нет. Это англицизм безотносительно к устоявшимся литературоведческим терминам. Кажется не за горами время, когда искусствоведы будут изъясняться примерно так: «У Достоевского больше драйва, чем у Толстого. Потому что в нарративах Федора больше приколов, чем у Льва». (В подражание американцам из обращения активно изымаются отчества).

Словообразование указывает, какие именно экспансионистские силы доминируют в обществе. Криминализация общества естественным образом отразилась на языке. Уголовно-жаргонное слово «мент» стало общеупотребительным, даже на государственном телевидении. Точно так же словарь литературного русского языка пополнили такие жаргонизмы из уголовного мира, как «разводка», «лох», «забить стрелку», «беспредел», «кайф».

Закономерной стала тенденция узаконивания мата в качестве составной части литературного языка. Была проведена целая кампания за признание мата в литературе. Дело зашло так далеко, что, в качестве контрмеры, был принят закон против употребления мата в средствах массовой информации. Либералы, естественно, выразили свое недовольство таким ограничением «свободы». В ход пошли даже демагогические приемы. Московский журнал «New Times» (показательное название для российского журнала) в 12 номере за 2012 год в статье «Памяти русского мата, осмысленного и беспощадного» обратился с открытым письмом к депутатам Государственной Думы, где, как сказано в предисловии, оно «рассказывает о всемирно-исторической роли обсценной лексики и напоминает, как советские редакторы боролись с Пушкиным». Иной читатель подумает, будто Пушкин использовал мат в «Евгении Онегине» и «Руслан и Людмиле», да цензура не пропустила «обсценную» лексику.

Социальные нормы и деградация

Возникает вопрос: откуда такая устойчивая тяга к темным сторонам жизни, когда «подполье» и «изнанка» являются источниками вдохновения и руководством к действию, которые в представлении деградантов и есть сама жизнь, лишь подавляемая обществом? Устоявшиеся вековые нормы социально-культурной жизни для них не только малоинтересны, но и вызывают (иногда инстинктивное) неприятие. Много внимание уделил этому феномену Л. Гумилев, называвший деградантов субпассионариями. Он объяснял активность субпассионариев следствием переходом этноса в стадию повышенной социальной энтропии. И некогда оттесняемые на периферию социальной жизни субпассионарии, начинают брать верх и навязывать остальному обществу свои нормы поведения и морали (вернее антиморали), пока не погубят этнос. Эта гипотеза вьнлядит на сегодняшний день довольно убедительной, однако если посмотреть историю отдельных стран (Франции, Германии, Италии, Польши, Китая), то увидим, что влияние деградантов могло возрастать, приводить к крушению режима и даже государства, после чего следовал новый энергетический подъем. Однозначной линейной эволюции «подъем-расцвет-упадок — смерть» не наблюдается. Можно указать на хрестоматийный пример — книгу О. Шпенглера «Закат Европы», изданную в 1918 году, хоронившую Европу. А уж сколько раз предрекали закат европейской цивилизации русские мыслители, в том числе такие крупные, как Герцен, Достоевский, Бакунин, К. Леонтьев — не счесть. А вот что писал известный нидерландский культуролог И. Хейзинга в книге «Тени завтрашнего дня», изданной в 1935 году: «Мы живем в каком-то безумном мире. И мы это знаем. Ни для кого не было бы неожиданностью, если всеохватывающая одержимость взорвется однажды неистовством, из которого бедная Европа вынырнет отупевшей и поглупевшей; при этом моторы всё так же работали бы и флаги всё так же реяли, но дух отлетел бы. Повсюду — сомнения в прочности общественного устройства, в котором мы существуем, смутный страх перед ближайшим будущим, чувство упадка и заката нашей цивилизации».

Вторая мировая война, вроде бы, подтвердила страхи Хейзинги, но Европа не погибла, а после войны очень даже бодро рванула вперед. Так что приход «субпассионариев» не есть невозвратная тенденция. Только для очищения обществу требуется мощная, нередко кровавая встряска.

В одном И. Хейзинга был прав на сто процентов, когда в той же книге писал: «Чтобы цивилизация была спасена, чтобы она не канула в вековечное варварство, но, сохранив высшие ценности, которые являются ее наследием, перешла в новое и более устойчивое состояние, ныне живущему поколению необходимо полностью отдавать себе отчет в том, насколько далеко зашел распад, который ей угрожает».

Чтобы уяснить угрозу, необходимо понять причины, по которым пассионарии (и общество) уступают поле деятельности деградантам. Еще в античности выяснилось, что увеличивающиеся границы свободы одновременно увеличивают поле риска — риска деградации. Ведь свободу получают не только конструктивные, но и деструктивные силы. Поэтому общество инстинктивно сопротивляется нововведениям, если они вступают в противоречие с апробированными нормами. Так, афинские граждане предпочли казнить свободомыслящего Сократа, обвинив его в развращении молодежи, но не рисковать идейной стабильностью.

Культурные нормы (куда входит мораль и этика) — это не просто запреты и регуляторы, а механизмы самосохранения социума. Их подтачивание и тем более разрушение оборачивается обязательной «платой за свободу», которую этнос может не выдержать. Многое, если не все зависит от размеров социального энерговоспроизводства. Деграданты, опять же инстинктивно, направляют свою усилия в эту сферу, стремясь перехватить функции «производства» моральных и культурных норм для социума. Если эти усилия оказываются успешными, общество начинает распадаться. Этот процесс получил точное и емкое название — декаданс (упадок).

Один из канцлеров Германии периода Веймарской республики фон Папен писал в своих воспоминаниях: «Великие войны и великие поражения часто порождают моральный вакуум. В особенности позорная реакция такого рода имела место в Германии (1920-х гг… — Б. Ш.)… Как в литературе, так и в живописи понизились профессиональные критерии, стало поощряться отрицание всех традиций… Это были отнюдь не единственные факторы, которым суждено было в свое время послужить пищей для поднимающейся волны национализма» (Папен Ф. Вице-канцлер Третьего рейха. — М.: Центрполиграф, 2005, с. 130–131). Не единственные, но декаданс в культуре внес вою лепту в распространение болезни, порождая не менее болезненные реакции. Таковым стал фашизм и его понимание «здоровой культуры».

Как отличить декаданс от нормального обновления культурной парадигмы, ведь большинство новаций обществом поначалу воспринимается как покушение на устои и устойчивость? Все зависит от состояния самого общества. Если оно здорово, то без проблем переваривает авангард, в том числе декадансный, отсеивая крайности и включая достойное в культурный слой. Если же общество больно, то занесенная инфекция, подобно ослабленному организму человека, приводит к тяжелым последствиям. Остается выяснить, что такое «здоровое» и «больное» общество?

В 1960-е годы на Западе поднялась крупная деградационная волна. «Революция» хиппи с их требованием свободы распространения наркотиков грозила основам существования евро-атлантической цивилизация. Гибель кумиров рок-революции Д. Моррисона (группа «Дорз»), Д. Хендрикса, Д. Джоплин символизировала перспективу самого общества. Но «консервативному» обществу удалось переварить движение декаданса, и вчерашние хиппи стали нормальными членами социума. Но такой путь не мог обойтись без потерь, а революция без обретения нового качества. В музыке и кинематографе были достигнуты серьезные художественные результаты, а переваривать культуру хиппи пришлось через раскручивание машины развлечений, что убило философию шестидесятников. Движение протеста 60-х закончилось ничем, остались только споры о нем, да и то в узких интеллектуальных кругах.

Эта история «переваривания» показывает, насколько трудным является процесс усвоения нового, и оно касается любого общества — демократического или традиционалистского.

Столкновение между новым и старым — тема бесчисленного количества художественных произведений, а также предмет борьбы идеологий. Конфликт между ветхозаветной (патриархальной) и евангельской моралью — классический тому пример. И это противоборство — вечное, никогда не разрешимое, но необходимое для развития общества диалектическое противоречие. Но противоречие противоречию рознь. Одно дело, когда противоречие понуждает к дальнейшему совершенствованию и развитию социальный практики и другое, когда противоречие ведет к разрушению основ жизнедеятельности общества. В последнем случае его носителями выступают индивиды, которых мы называем деградантами.

Представителей декаданса тянет ко Злу, к извращениям, к саморазрушению. Такие люди всегда появляются в обществе, освобождаемом от норм традиционной культуры и морали. Когда появляется свобода, то личности с психологическим «подпольем» получают возможность активизировать, или, выражаясь языком 3. Фрейда, сублимировать его потенциал. И что особенно важно — легализовать, конституировать его. То, что такие личности вынуждены скрывать и подавлять, в том числе гомосексуализм, педофилию, мазохизм и пр., все то, что в традиционном обществе трактуется как пороки, с обретением свобод, получают шанс вывести «подполье» на свет. В этом подспудная суть декаданса. Разве имели бы такие писатели, как де Сад или Захер-Мазох шансы легализовать свои склонности в рамках традиционного общества? Только в обществе свободы!

Задачей декаданса является обеление «подполья» путем ее эстетизации. В художественных произведениях они подаются как норма, однако преследуемая косным обществом и злыми людьми. Тут без проповеди свободы и толерантности не обойтись. Точнее идеологической борьбы вокруг свободы. (И как тут не вспомнить роман Ф. Достоевского «Бесы»…)

С точки зрения демократа свобода неоднозначна и не самоценна. Это социальный инструмент, поэтому многое зависит от того, в чьих руках и в чьих интересах он будет использован. В сфере культуры свобода дает возможность творческой реализации всем психологическим типам. И это может сказаться на обществе самым разным образом, в том числе негативным. Показательно, что нормы традиционной культуры направлены на блокирование пороков. Соответствующие запреты содержатся в религиозных текстах. Все писаные и неписаные нормы традиционной регулятивной морали устанавливают пределы свободы человека. Цель их — сохранение этноса. Древние греки, римляне, македоняне раздвинули моральные пределы и… исчезли с лица Земли. А их современники — арабы, евреи, китайцы, сохранившие моральные регуляторы, не только дожили до наших дней, но и готовы продолжать свое историческое существование и дальше. А вот у европейских народов, успешно раздвинувших границы свободы до потери ощущения этих границ, перспективы дальнейшего существования ухудшаются с каждым десятилетием. Зато народы, сохранившие традиционную мораль, несмотря на голод и болезни, увеличивают свою численность и уже приступили к заселению Европы. Так что история античности, как первого в истории общества победившего декаданса, может повториться.

С усилением декаданса нарастает его наступательный потенциал. Зависимость от избирателей вынуждает власти идти на поводу у декадентов, фактически защищая интересы деградантов, одновременно, критикуя те государства, которые отстают от «авангарда».

В 2013 году Государственной Думой Российской Федерации был принят закон, запрещающий пропаганду гомосексуализма среди несовершеннолетних. Казалось бы, что можно возразить на такой запрет? Однако канцлер ФРГ А. Меркель тут же призвала российские власти отменить закон. Как сообщил ИТАР-ТАСС, официальный представитель правительства Ш. Зайберт заявил: «Мы не оставляем надежду на то, что российское государство и Госдума аннулируют эти решения. Это противоречит духу европейской конвенции по правам человека».

Закон осудил и Госдепартамент США. В прессе сообщили, что «в интервью газете "Вашингтон Пост" официальный представитель внешнеполитического ведомства Виктория Нуланд заявила, что закон нарушает права человека в РФ». В частности, Нуланд считает, что нормативный акт «жестко ограничивает свободу выражения мнений и проведения собраний не только представителям сексуальных меньшинств, но и всем гражданам России».

В этом заявлении демонстрируется не только поднадоевшая практика выставления школьных оценок другим странам, среди которых в нерадивых учениках ходит Россия, но это еще типичная позиция потакателей деградантам. Во-первых, права меньшинства не должны нарушать прав большинства, тем более что его мнение вполне определенно. Призывы к подросткам попробовать новые виды секса в России явно не будут приветствоваться родителями. Не менее важно и другое: президент США при вступлении на свою должность клянется на Библии (на банкнотах США гордо красуется надпись: «В Бога мы верим»). Однако в Библии гомосексуализм осужден четко и бескомпромиссно (книга «Левит» — 20: 13 и 1-е послание коринфянам апостола Павла — 6:9). Учитывая, что государственный департамент США подчиняется президенту, то, тем самым президент нарушает свою клятву и принятые в США религиозные и моральные нормы. Они приносятся в жертву ложно понимаемым «правам человека». Ложно в том смысле, что превращают свободу во вседозволенность и в защиту аморализма. Ныне борьба вокруг гомосексуализма — один из критериев проверки здравомыслия общества и обороноспособности демократии.

Агрессивный гомосексуализм

Гомосексуализм — это негативная для человеческого рода биологическая мутация, ибо ее носители не ориентированы на продолжение рода. Это сбой в генетической программе, генетический брак, хромосомная инвалидность. Им можно посочувствовать, но это не означает, что необходимо давать карт-бланш. Хотя в появлении гомосексуалистов, равно как и лесбиянок, нет ничего страшного, ибо в своем большинстве они обречены не оставлять потомства. Но даже если гомосексуал, вопреки своей природе, оставит потомство, то дети, вероятнее всего, будут обладать нормальным набором хромосом. Тогда из-за чего страсти? Пусть каждый будет тем, кем он есть по природе. Если бы дело обстояло именно так, то не было бы и полемики. Но дело в одном из основных законов природы и социальной жизни — законе экспансии. Все биологические и социальные виды стремятся расширить свое влияние, увеличить свое значение и, тем самым, повысить свой уровень выживания и процветания. Гомосексуалисты не исключение. На протяжении веков это была сугубо маргинальная группа, однако в последние десятилетия гомосексуалисты перешли в наступление, стремясь уже не только отстоять свое право на полноценное бытие, но занять как можно более выгодные, даже доминирующие позиции в гражданском обществе. Для этого они провели кампанию по узакониванию браков между собой на государственном уровне, что позволяет им усыновлять детей, увеличивая возможности своей группы. Другое их требование — добиться права на пропаганду гомосексуальных связей среди молодежи. Это окончательно закрепило бы их особую роль в обществе, превратив из узкой «специализируемой» группы в массовую. А с этим неизбежно меняется и мораль.

Под влиянием гомосексуалистов меняются традиционные культурные представления. Детская песенка про «голубой вагон» или мультфильм «Голубой щенок» ныне уже воспринимается двусмысленно. Гомосексуализм дискредитирует само понятие «мужской дружбы». Известная американская актриса Сьюзан Сарандон в одном интервью опечалилась, что герои фильма «Буч Кэссиди и малыш Кид» в финале рванулись навстречу пулям не поцеловавшись. До тех пор считалось, что два бесшабашных гангстера, которых играют Пол Ньюман и Роберт Редфорд, олицетворяли мужественных, пассионарных американцев, теперь же предлагается в их мужской дружбе видеть скрытый гомосексуальный подтекст. Просто удивительно, что еще не появилось романа о гомосексуальной любви апостолов к Иисусу или о специфическом тяготении Шерлока Холмса к Ватсону. Ведь Холмс был закоренелым холостяком. Подозрительно… Впрочем, процесс «толерантности» еще далек от завершения. В ряде стран в угоду гомосексуальным семьям убирают из документов слова «отец» и «мать», заменяя их «родитель 1» и «родитель 2». Ситуация начинает напоминать общество, описанное в романе О. Хаксли «О дивный новый мир» (1932 год), где слова отец и мать стали ругательными.

«…— Люди были раньше… — Он замялся; щеки его залила краска. — Были, значит, живородящими.

— Совершенно верно. — Директор одобрительно кивнул.

— И когда у них дети раскупоривались…

— Рождались, — поправил Директор.

— Тогда, значит, они становились родителями, то есть не дети, конечно, а те, у кого… — Бедный юноша смутился окончательно.

— Короче, — резюмировал Директор, — родителями назывались отец и мать.

Гулко упали (трах! тарах!) в сконфуженную тишину эти ругательства, а в данном случае — научные термины.

— Мать, — повторил Директор громко, закрепляя термин, и, откинувшись в кресле, веско сказал: — Факты это неприятные, согласен. Но большинство исторических фактов принадлежит к разряду неприятных».

Каждый человек может сойти с ума — медики ему помогут, но как быть, если это происходит с обществом? Как оно поступит, когда о своих правах заявят любители скотоложства? Разве они не имеют права на свободный секс? И если некий индивид пожелает пожениться с козочкой, то на каком основании ему может быть отказано? В конце концов, человек и коза одного биологического вида — млекопитающие! И этот ряд потенциальных «свобод», подлежащих по логике узакониванию, можно без труда продолжить. Педофилия пока под запретом. Но только пока. В Европе уже появилось достаточно много «теоретиков», призывающих знакомить с техникой секса детей с 4 лет. Точка отсчета сексуальной педагогики: «ребенок является сексуальным существом», отсюда предложение не зажимать «естественное развитие», а раскрывать природу через ролевые игры — в доктора, в папу и маму, а также через самостимуляцию, познавая, тем самым, свою сексуальность и оказывая помощь в этом другим детишкам. Вещают это индивиды с научными степенями, обвиняя несогласных в отсталости и зашоренности. Путь от просвещения к опыту недолог. Подростков, с младых ногтей привыкших к обыденности секса, затем легко будет привлечь к своим шрам и взрослым. Во имя свободы самовыражения, конечно. А каким еще способом узаконить «лолит»? Только через культ свободы. Тем более еще Набоков показал, что современные девочки 12–13 лет в сфере секса иной раз будут поразвитее взрослых дядь. Так к чему ограничения? Их и стараются снять поэтапно, по мере «созревания» общества. Недаром речь идет о правах сексменьшинств. Но туда входят не только гомосексуалисты, но и зоофилы, педофилы, садомазохисты. У всех есть права, получается, что всех надо со временем уважить.

Привлекателен и тезис о том, что раннее половое раскрепощение — лучшая профилактика сексуальных преступлений. Оно, вроде бы, верно: любой психопат сможет удовлетворять себя без проблем и сопротивления. Правда, есть одна тонкость. Еще маркиз де Сад (XVIII век!) в своих сочинениях более чем наглядно показал, что рост сексуального удовлетворения у таких личностей идет по экспоненте, и высшей формой оргазма становится сексуальное убийство. То есть, снятие ограничений и табу не ведет к избавлению от психопатологического подполья. Наоборот, оно стимулируется вседозволенностью. Но пропагандистам раннего сексуального воспитания наплевать на то, какие процессы пойдут в психике ребенка после знакомства, с самым сокровенным, которое будет подаваться не как сокровенное, а как естественная надобность, где стыдливость неуместна и смешна. Тысячелетний опыт человечества, практически всех народов, выводить определенные области взаимоотношений, в том числе между мужчиной и женщиной, в сферу сокровенного, отвергается на корню. Тайн нет и не может быть. Совокупляйтесь! Когда угодно, с кем угодно, как угодно. Главное свобода!

Свободомыслящие сатанята мастерски владеют демагогией. Обычный человек может не найти возражений на доводы «освободить общество от клерикальной ненависти к сексу»; что «некорректно при рассмотрении самой природы сексуального контакта заострять внимание на разницу в возрасте»; что нужно «эмансипировать сексуально зажатый мир взрослых и детей» и, разумеется, на главный довод о необходимости уважать права гонимых маргинальных групп. Требуются немалые усилия, чтобы за искусными словесными хитросплетениями разглядеть главное, что ими движет — вожделение. Поэтому нет ничего удивительного в том, когда после смерти гуру сексуальной свободы доктора Альфреда Кинси, оказавшего своими научными изысканиями огромное влияние на ход сексреволюции на Западе, выяснилось, что он был завзятым бисексуальным садомазохистом. Это в фильмах и книгах о добре и зле Гарри Поттер или джедаи борются с отвратительными по внешнему виду и высказываниям отрицательными персонажами. В жизни же «темные» весьма привлекательны: и внешне, и по уму, и по посулам. В реальности Волан де Морт стал бы закадычным другом Гарри Портера и Гермионы Грейджер, быстро обучив их сексуальной свободе и толерантности. И никаких битв, все б решалось по обоюдному согласию и к всеобщему удовлетворению.

Но узаконивание педофилии все же следующая задача. Пока проба сил идет по вопросу гомосексуализма.

Когда гомосексуализм становится опасным? Когда становится агрессивным. Когда гомосексуалисты начинают навязывать свои нормы поведения обществу, стараясь содомский секс сделать «законным» в среде молодежи. Попытки оградить подрастающее поколение от гомосексуальной пропаганды встречает мощную обструкцию. Позиция правительств ведущих западных государств по поводу закона о запрете гомосексуальной пропаганды уже приводилась. Но в кампанию за гомосексуальную педофилию включилась широкая общественность Запада. Россия оказалась под прессом сильнейшей критики как «несовременное государство». Были сделаны даже попытки организовать бойкот олимпийских игр в Сочи и тех российских спортсменов, которые данный закон под держали. Приведем некоторые сообщения мировых информационных агентств того времени:

«Кандидат в президенты Международного олимпийского комитета Ричард Каррион, который возглавляет финансовый комитет МОК, раскритиковал российский закон о запрете пропаганды гомосексуализма. Там, где дискриминируются меньшинства, Олимпийские игры проводиться не должны, считает функционер». «Мы должны использовать все возможные рычаги влияния на российских чиновников, так как эти законы могут создать проблемы для наших спортсменов. На будущее мы должны создать условие для проведения Олимпийских игр только в тех странах, где нет дискриминации», — процитировало Карриона агентство РБК.

Чемпионка Игр Содружества по семиборью Луиз Хэйзел предложила Международному Олимпийскому комитету рассмотреть вопрос о лишении Елены Исимбаевой статуса посла Юношеской Олимпиады. Ранее двукратная олимпийская чемпионка в прыжках с шестом заявила, что поддерживает недавно принятый в России закон против пропаганды гомосексуализма среди несовершеннолетних и осуждает участников проходящего в Москве чемпионата мира по легкой атлетике, выкрасивших ногти в цвета радужного флага в знак поддержки ЛГБТ-движения. Хэйзел заявила, что глубоко шокирована и разочарована взглядами российской спортсменки и что этим вопросом должен заняться Олимпийский комитете. «МОК, безусловно, должен пересмотреть ее статус как посла», — отметила 27- летняя Хэйзел».

Известный писатель и актер Стивен Фрай призвал МОК бойкотировать зимнюю олимпиаду 2014 года в Сочи ввиду «принятого Россией "дискриминационного" закона».

Решили не отставать и функционеры европейского футбола. Мировые информационные агентства сообщили:

«Президент Международной федерации футбола (ФИФА) Йозеф Блаттер заявил, что запросил у России, которая в 2018 году примет чемпионата мира по футболу, подробности по закону о запрете пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних. Ранее глава МОК Жак Рогге также выразил обеспокоенность тем, что гости и участники Олимпиады в Сочи-2014 могут быть подвергнуты дискриминации в России».

Можно подумать, что часть спортсменов ехало в Сочи не соревноваться, а в расчете на удовольствия с русскими подростками. И функционеры от спорта посчитали, что поиск клиентов среди подростков для сексуальных утех есть дискриминация гомосексуалистов и лесбиянок. Но это уже не защита гомосексуалистов, а поощрение гомосексуального секса и распространение его на все общество. Ныне на Западе требуется большое мужество, чтобы противостоять давлению содомитов. Остается один шаг до признания борьбы с педофилами дискриминацией и нетолерантностью. Те же родители, кто не хочет такой участи для своих детей превратятся в гомофобов и ненавистников свободы.

Если Запад будет «развиваться» в этом направлении, то придет время, когда Россию будет критиковать за отказ принять закон, узаконивающий браки с козочками, овечками и кобелями. Сейчас это кажется фантастикой, но Олимпиаду 1980 года призывали бойкотировать за политическую акцию, а в 2914 году — за невнимание к нуждам гомосексуалистов. В 1980 году оракулу, предрекшему подобный «прогресс», никто б не поверил. Однако невозможное стало возможным. И что будет дальше?…

С позиций Природы сексуальность есть мощное средство продолжения рода и внутривидовой конкуренции, а значит, сохранения вида от вырождения. Закон природы закреплен в мировых религиях. И народы, исповедующие религиозный запрет на гомосексуализм, существуют тысячелетия, вопреки всем бедам, что обрушились на них за этот период. А вот те религии, которые разрешили гомосексуализм, исчезли вместе со своими народами. Причем сроки жизни этих этносов и их религий (греки, македоняне, римляне) исчислялись несколькими веками. Весьма короткий срок для этноса. Получается, что когда сотни тысяч французов в 2012-13 гг. вышли на демонстрации, протестуя против законов, дарующих беспрецедентные свободы гомосексуалистам, то тем самым они выступали за сохранения своей нации, против ее исчезновения с лица планеты.

В отличие от протестующих французов, парады гомосексуалистов и лесбиянок давно стали обыденностью. Берлинский фестиваль собирает ежегодно десятки тысяч неформалов. Он же славен своей вульгарностью и нахальством в поведении участников. Такие демонстрации — это одновременно вызов и месть обществу, которое долгое время их отвергало. Но их дальнейшая экспансия уже выходит за рамки мщения. Гомосексуалисты хотят роста своих рядов не только за счет лиц с нарушенным генотипом, но и обычных людей. А это уже угрожает биологическим основам жизнедеятельности общества. Естественно, что деграданты с большим энтузиазмом подхватили притязания гомосексуалистов, сделав его своим инструментом «рыхления» устоев общества.

На одном из форумов Интернета автор под ником Skif IgD выразился о новой объединяющей идее Европы так:

«Это идея стирания сексуальных различий:

— между мужчинами и женщинами;

— между детьми и взрослыми;

— между родственниками и не родственниками; — между людьми и животными.

Великая объединяющая в единое соитие идея:))»

А другой автор предположил, что скоро европейцы станут гейропейцами в Евросодоме. Остроумно, но от такой перспективы не весело.

Природа, как минимум, не глупее сторонников гомосексуализма. И если биологическая эволюция после разных способов делений клетки пришла к мужской и женской родительской форме воспитания ребенка значит, на то есть веские причины. Библия также предупреждает, чем кончилась свобода для Содома и Гоморры. Однако вопреки древнему предостережению, происходит содомизация западного социума. Уже в 14 государствах узаконены однополые браки и гомосексуализму разрешено стать нормой жизни, включая сексуальные отношения в молодежной среде. Что ж, ими выбор сделан… Как сказано: «Не говорите потом, что вас не предупреждали».

Здравоохранение как фактор деградации?

Лучшее — враг хорошего. Безусловно хорошее направление человеческой деятельности может обернуться теневой стороной. Так и с медициной.

В слаборазвитых государствах, где господствует традиционный социум, сокращение «обычной» смертности порождает демографический бум.

Успехи медицины привели к росту масштабов бедности в Африке и Азии. Предположим, в стране жило 100 миллионов человек, из которых 90 миллионов были бедняками. Современная медицина позволила изменить ситуацию. Через 30 лет в стране проживает 200 миллионов человек, из которых 180 миллионов — бедняки. То есть, положение с бедностью существенно ухудшилось, проблема стала практически неразрешимой, ибо численность населения продолжает быстро возрастать и экономика не успевает за таким ростом. И даже уменьшение числа бедняков на 10-20- 30-миллионов положение кардинально не меняет. Никакой социальный строй или политический режим не в состоянии совладать с напором бедности. Остается либо смириться, либо направить избыточное население в благополучные страны.

Получается, что успехи здравоохранения усугубляют социальные проблемы слаборазвитых стран, не способных прокормить и обеспечить достойными для нашего времени условиями жизни многочисленное население. Одновременно здравоохранение раскручивает новую волну переселения народов, спасающихся от перманентной нищеты у себя дома. В свою очередь, в развитых государствах успехи медицины увеличили среднюю продолжительность жизни примерно на два десятилетия. И доля стариков начала быстро возрастать до пределов, ставящих под угрозу выплату пенсий. Но и это не все. Есть серьезные предположения, что успехи медицины упраздняют естественный отбор, что ведет к ухудшению генофонда нации. Это грозит человечеству генетическим вырождением и тем ставит под удар основы существования современной цивилизации. Возник узел, который распутать невозможно. А процесс набирает обороты.

Современная медицина спасает или продлевает жизнь всем, и безнадежно больным, и полумертвым младенцам (рекорд — спасение в 2011 году младенца, родившегося с весом в 240 грамм!). Теперь медиков обязали выхаживать 500-граммовых младенцев, которые раньше считались выкидышем. Таков стандарт Всемирной организации здравоохранения. Технически это возможно, но проблема в том, что, по мнению практикующих врачей, до 90 процентов таких детей, вероятнее всего, будут инвалидами — им грозит тяжелейшие патологии (слепота, глухота, церебральный паралич, задержка умственного развития и пр.). Цифры, разумеется, можно оспорить, ведь практика спасения недоношенных младенцев в самом начале. Правда, если они подтвердятся всего лишь наполовину — это катастрофа. Но, можно возразить, что таких «нестандартных» младенцев (пока) немного и они не смогут кардинально изменить картину. Куда серьезнее обстоит дело с курящими мамами. Картина женщины с коляской и сигаретой в зубах давно перестала приводить в изумление. Получается, что эта мать накачивала плод никотином (фактически разновидностью наркотика) с момента зачатия и весь период вынашивания, и продолжает снабжать его дымом и смолами во время кормления. Такого обкуренного ребенка можно сразу брать на заметку в качестве кандидата на наркозависимость. А также задуматься о том, почему у многих современных женщин отключен инстинкт сохранения самого ценного, что есть у женщины — здоровья и благополучия своего ребенка? И почему мужьям наплевать на будущее своего сына или дочери?

Наряду с этим растет число детей с генетическими и психическими отклонениями, и они дают потомство, также предрасположенное к генетическим и психическим отклонениям.

Современная модель рожать поменьше, но выхаживать всех родившихся, независимо от состояния младенца, наряду с понятным гуманизмом сводит до минимума естественный отбор. Ученые констатируют, что мутации при этом сохраняются. Это ведёт к накоплению в генофонде негативных факторов, вызывающих наследственные заболевания от аллергии до умственной неполноценности. Использование огромного количества химических препаратов не только глушит болезни, но и ведет к плохо контролируемым изменениям в организме человека. Понижается иммунитет, а мутации вирусов заставляют изобретать все новые и все более сильные лекарства. Ни к чему хорошему эта гонка привести не может. Выход видят в ужесточении запретов на применение лекарств, особенно, антибиотиков для детей, в закаливании организма, в использовании природных препаратов (гомеопатия и фитотерапия). Особые надежды связываются с применением нанотехнологий в медицине. В частности, ищутся методы, позволяющие доставлять лекарство непосредственно к больным клеткам, не загрязняя остальной организм. Разрабатываются методы ранней эмбриональной диагностики, чтобы заранее (на стадии возможности аборта) выявить генетические заболевания. Насколько все это поможет преодолеть негативные тенденции — неизвестно. Поневоле возникают предположения, что широкое распространение наркомании является фактором, заменяющим естественный отбор природы. Остается надеяться, что ключи к решению проблемы замены естественного отбора искусственными способами будут найдены раньше, чем произойдет вырождение. Причем опасность много ближе, чем кажется. Иные ученые предупреждают: «Безусловное биологическое преимущество получат беднейшие этносы, не имеющие в настоящее время доступа к "благам" медицины». «Если цивилизованные страны в ближайшее время не пересмотрят коренным образом самые основы своего существования и свои этические представления, будущее человечества принадлежит диким народам, не охваченным самоубийством цивилизации» (С. Строев Нации с точки зрения биологии. — «Завтра». 17 июня 2009). В эпоху поздней античности так и произошло: выродившихся греков и римлян смяли орды бедных, но энергетически сильных варваров.

Безусловно, можно оспорить эти утверждения, но не стоит игнорировать проблему, занимая страусиную позицию.

2.3.5. Деградация общества

Любое общество состоит из активного меньшинства и пассивного большинства. Все попытки изменить такое положение путем введения «народовластия», «самоуправления» заканчивались ничем. Общественная активность людей определяется характером личности, и социальное устройство либо помогает им раскрыться, либо мешает этому.

Активное меньшинство, имеющее власть, называется «правящим классом» или «элитой». Но есть особые группы, влияющие на общество. Они могут называться «интеллигенцией», «интеллектуалами», «экспертным сообществом» и т. п. В традиционном социуме немалым влиянием обладает сакральная группа — жрецы, маги и духовенство. Главной задачей таких групп является не только отстаивание своих специфических интересов, но и защита других социальных групп, обделенных влиянием. Чтобы влияние было благотворным, эти столь различные группы должны отвечать одному общему критерию — они не должны быть носителями деградации. И если в обществе появляются деградационные процессы, то от позиции активного меньшинства зависит очень многое, если не все.

В начале 1990-х нашумела книга С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций». В ней предрекалось, в общем-то, очевидное: угроза нарастания противостояние Юга и Севера, южных народов с европейскими. Но вопрос — в чем причина роста потенциальной напряженности породил многочисленные дискуссии, однако четкого ответа получено не было. Думается, отчасти противостояние идет как реакция на деградационные процессы в странах-лидерах. В воспоминаниях основателя организации «Мусульманское братство» Хасана аль Банны рассказывается, как он был потрясен растущим духовным и идеологическим распадом на Западе. Отсюда соответствующая реакция: «Мы не пойдем по этому пути!» Ныне подобные маргинальные группы приобретают все больший политический вес в арабском мире, превращаясь в серьезных претендентов на власть. В тоже время доминировавшие долгое время партии с европейской культурной ориентацией, теряют влияние (пример тому — Иран, Турция). Причина тому — западная цивилизация в последние десятилетия показывает растущую «энергетическую» слабость. Ее население стареет, становится пассивным, увязает в гедонизме. Миллионы бедняков из «южных» стран устремились на территории, которые в будущем могут стать «бесхозными», как это случилось в период поздней Римской и Византийской империй. Что произойдет в действительности, во многом зависит от скорости протекания деградационных процессов.

Свободы как источник развития и деградации

Мы уже отмечали, что и в научной литературе, и в обыденной политической жизни постоянно происходит отождествление либерализма и демократии, либералов и демократов, либеральной политики и политики демократической направленности. Причем первенство отдается либерализму. А чаще всего, либерализм попросту отождествляется с демократией, поэтому словосочетание «либеральные реформы» давно стали синонимом демократических преобразований. И в экономической науке ставится знак равенства между демократическими преобразованиями в государствах Дальнего Востока и либеральными реформами Восточной Европы, после чего начинаются недоумения по поводу значительной разницы полученных результатов. Отсюда появление таких сочетаний, фактически оксюморонов, как «либеральная империя» или «либерально-консервативная идеология». Зато в учебниках по экономики нет понятия «экономики демократического общества», а только «либеральная экономика». В действительности империя может быть создана демократическим государством, но не либеральным. Либерализм, наоборот, разрушает империю. Сама этимология слова «либер» — «свобода» указывает, почему империя не может существовать в условиях полной свободы для всех.

Сочетание «либерально-консервативное» также неверное понятие, потому что к консерваторам относится широкий спектр политических сил, в том числе монархисты и религиозные фундаменталисты. Означает ли это, что либерально-консервативная партия вбирает в себя эти идеологические течения? Нет, конечно. Зато понятно, когда демократы выступают как консерваторы. Это защитники тех моральных и политических ценностей, что помогли сделать данное общество и государство сильными.

Хотя либерализм более поздняя идеология, ему удалось присвоить многие достижения демократов: рыночную экономику, выборы, конституционное разделение властей. На деле же между либералом и демократом, либеральной и демократической практикой качественно большая дистанция, такая же, как между понятиями «большевик» и «меньшевик», хотя обе группы начинали как члены одной марксистской партии.

Либеральная идеология начала формироваться в эпоху Просвещения (XVIII век). Появление либерализма прежде всего связано с развитием в обществе понятия о гуманизме. Поэтому в рабовладельческом и феодальном обществе условий для возникновения целостной практики либерализма не было. Конечно, появлялись отдельные личности с либеральными убеждениями (Эразм Роттердамский, итальянские деятели эпохи Возрождения и т. д.), но не мог появиться сам либерализм как целостное течение общественной мысли. Такие условия появились во второй половине XVIII века — при переходе от феодализма к капитализму. То было время разворачивающейся борьбы с жесткими, варварскими способами социального неравенства и внеэкономической эксплуатации. Одновременно, в экономике возникли условия для отхода от идеологии меркантилизма в пользу свободной торговли и предпринимательства (глашатаем чего выступил Адам Смит). Либералами стали называться общественные деятели, выступающие за упразднение протекционистских тарифов и распространение гражданских прав на категории населения, их лишенных. В этот период демократы вступили в союз с либералами против традиций феодализма и державного абсолютизма. Каждая из сторон решала свои задачи, помогая друг другу.

Либерализм получил распространение среди людей гуманитарных творческих профессий: литераторов, художников, адвокатов, актеров, режиссеров. Встретить среди либералов практиков: инженеров, рабочих, фермеров — почти невозможно. В своих политико-идеологических воззрениях данная часть гуманитариев исходила из своих духовных запросов, ратуя за расширение индивидуальной свободы и установление общественного равенства. Это, безусловно, было прогрессивным явлением. Демократия же с самого рождения была политическим союзом владельцев производительной собственности.

Существует еще одно четкое различие между классической и более поздней либеральной демократией. В классической демократии право получения статуса гражданина было обставлено рядом условий и ограничений. Важнейшим цензом долгое время было наличие производительной собственности, поэтому право выбирать и быть избранным не распространялось на те группы, которые не имели таковой собственности. Рост богатства общества позволил со временем даровать гражданские права рабочим, женщинам, отменить рабство, и на этой стезе либералы проделали огромную просветительскую и пропагандистскую работу. Между либералами и демократами установились прочные союзнические отношения, однако между этими идеологиями существуют серьезные подспудные противоречия.

Гражданин в классическом демократическом обществе — это налогоплательщик и опора государства, а в либерализованном обществе гражданскими правами наделяется каждый по достижении определенного возраста без всяких условий. Гражданин может не платить налоги ввиду отсутствия доходов, быть враждебно настроенным к государству и обществу, но в любом случае иметь политические права.

Энергетическим ядром классической демократии являются не просто люди как таковые, а граждане, способные создавать и приумножать богатство общества. Отсюда их право выбирать и быть избранными. Либерализм — идеология «массового», эгалитарного общества. Демократия — элитарного. Либералы добились отмены всех цензов. Произошло безмерное расширение прав и свобод для всех людей безотносительно их социального вклада. Честно работающие уравниваются с тунеядцами, созидатели — с разрушителями, моралисты — с антиморальными элементами.

С усилением либерализма, а также левых, возникает два качества свободы, которую некоторые социологи окрестили «позитивной» и «негативной» свободой. Позитивная свобода — свобода брать судьбу в свои руки, но не только ради себя и своих желаний, но и ради общества. Негативная свобода — право не быть стесненным в своих желаниях и действиях независимо от социальных последствий. Собственно это и есть кредо деградантов.

С распространением свобод и гражданских прав на все слои общества растет влияние «негативных» свобод. Энергетически сильные и социально ориентированные граждане растворяются в массе пассивных и социалыго слабых. Демократы теряют рычаги воздействия на процессы, отражаемые в деятельности законодательной и исполнительной власти. Демократическое общество начинает терять свои конкурентные качества, и тогда из субъекта экспансии оно превращается в цель для внутренних, до того маргинальных, разложителей, и объект внешних экспансионистов. С этого начинается драма демократии, потому что для нее вопрос поддержания высокого уровня этноэнергетики стоит намного острее, чем для традиционного социума. Устойчивость гражданского общества в значительной степени зависит от жизненного уровня граждан — этой гарантии социального мира. А уровень жизни целиком зависит от активности граждан. Тогда как бедность для традиционного общества скорее норма, чем исключение. Когда демократия оказывается не в состоянии обеспечить социальный мир, то выходом становится авторитарный режим. Он для демократии аномалия, свидетельство глубокого кризиса, тогда как для традиционного общества — норма и естественное политическое состояния. Спрос на «сильную руку» и авторитарный «регулятор» возникает там, где гражданское общество больше не способно решать вопросы социального и материального самообеспечения. Пример тому Россия, которая просто не может позволить себе роскошь жить без авторитаризма. Западные государства, вроде, бы далеки от этого, но речь идет не о ближайшем десятилетии, а об историческом процессе, и они также столкнутся с проблемой «закручивания гаек».

Свободное общество избавляет личность от жестких однозначных правил и дает право быть самостоятельным. Это большой плюс, только одновременно свободу получают и деструктивные элементы. Их деятельность, казалось бы, ограничена законами. Но законы — это творчество людей, и потому законы можно изменять, отменять и просто игнорировать, прикрываясь ссылками на «права человека» и защищаясь юридическим крючкотворством (не секрет, что современная адвокатура на Западе в значительной мере превратилась из инструмента защиты от судебных ошибок в средство избавления преступников от наказания). В традиционном же социуме регулирующие нормы освящены авторитетом и вековыми традициями. Тем самым, традиционное и еще недавно исторически «периферийное» общество неожиданно получает конкурентное преимущество. Свободное, социально атомизированное общество теряет многие скрепы и потому обречено на усиление борьбы двух тенденций — созидателей и разрушителей, творцов и деградантов. Пока в обществе преобладает высокая степень этноэнергетического производства, которое проявляется в сильных позициях активного меньшинства, деграданты оттесняются в маргиналы, но как только начинает снижаться уровень этноэнергетики — начинает возрастать влияние деструктивных элементов. Бороться с ними трудно, ибо они мастерски пользуются приемами демагогии (это условие их выживания и карьерного роста). Так либералы и левые становятся защитниками отрицательной социальной селекции.

Современное западное общество оказалось в ловушке вседозволенности — этой питательной среде деградантов. Политолог А. Панарин был прав, констатировав: «Сегодня зло отвоевало себе столь серьезные методологические позиции среди либерального истеблишмента, что… играет в потакающую злу диалектику… Такая слепота сегодня уже не может признаваться наивностью: скорее всего, она подтверждает тот тезис (философа) И. А. Ильина, согласно которому, если мы не сопротивляемся злу активно и последовательно, то оно быстро вовлекает нас в свои тенета и делает своими соучастниками» (Панарин А. С. Политология. О мире политики на Востоке и Западе. — М.: Изд-во: Университет, 1999. С. 220–221).

Выбор при демократах вырождается в переизбыток морального выбора при либералах и превращается в итоге в псевдовыбор между моралью и имморализмом. Причина в том, что либералы не понимают, что есть не только свобода созидания, саморазвития, самоусиления (это и есть демократические свободы), но и свободы саморазрушения, самоустранения, самоликвидации. Современный либерализм оказывается хранителем именно последнего рода свобод.

Либерализм в последние десятилетия зарекомендовал себя как идеология, готовая «политкорректно» и «мультикультурно» обосновать активность едва ли не любой декадансной силы. Усиливающаяся слабость демократии на Западе ведет к тому, что едва ли не главными борцами за свободы становятся декаденты и гомосексуалисты. Свобода — вещь хорошая. Если в нее не заиграться. Если понимать, что граница между свободой созидания и свободой разрушения зыбка и заблокировать процесс перехода одного качества в некачество весьма не просто.

Необходимо отметить, что столь большое внимание уделено либерализму, а не левым и другим враждебным классической демократии силам по той причине, что либералы — составная часть правящей элиты, а значит, от их политики зависит во многом жизнедеятельность гражданского общества. Если правящий класс не в состоянии провести четкую границу между двумя антагонистическими видами свобод, то он обрекает свое государство и страну на гибель по «римскому варианту».

Либералы — это книжные мудрецы, эрудиты, смотрящие на мир через букву конституций, хартий, деклараций и потому часто не замечающие подспудных негативных тенденций реальной жизни. Подлинное позитивное значение либералов — в правозащитной деятельности, в отстаивании гражданских прав невинно пострадавших. Быть правозащитниками — истинная ниша либералов. На этой стезе они могут сделать много полезного для общества, являясь критиками властей, совестью нации. Но судьба европейской цивилизации зависит от тонуса демократов. Они — единственная сила, способная защитить энергетику гражданского общества от разрушения.

Писатель М. Веллер справедливо заметил: «Наслаждаться всеми преимуществами упадка цивилизации бывает необыкновенно приятно, но надо же и отдавать себе отчет в том, что к чему и почем». Как следствие деградации общества появилась возможность деградации Человека. Искусство, как и полагается барометру общества, отреагировало на негативные процессы. Появилась масса книг и фильмов на эту тему. Американское кино выдало несколько показательных фильмов, пессимистически показывающих будущее человечества. Показателен фильм «Чужой-4», как завершающий аккорд противостояния человеческого и инопланетного «варварского» разума. Авторы в финале картины дают понять, что на смену деградирующему человечеству идут Новые Люди — биоробот (играет Ванесса Райдер) и генетическая подправленная копия человека (Сигурни Уивер), в которых сохраняется больше истинно человеческих качеств, чем у «чистопородных» людей. Последние потеряли всякую духовность и оказались во власти «жадных» мыслей и примитивных инстинктов.

Но Человек не деградирует одновременно на всем пространстве планеты. Сама Природа защитила человеческий род от такой возможности, «разбив» его на расы и народы. Поэтому деградировать может лишь какая- то часть человечества. Эта часть называется этнос.

2.3.6. Деградация этноса

Исследователи «Римского клуба» доказывали: выход за пределы возможного влечет неизбежный спад. Но что есть «пределы возможного»? Кризис 2008 года показал, что есть предел экспонентного (непрерывного) роста. Любое наращивание производства неизбежно упрется в «потолок». Чтобы продолжить восхождение, необходим переход в новое качество и уже на этой базе начинается новый рост. Но возможен вариант, когда такого диалектического скачка не происходит и начинается откат, переходящий в падение. Последний вариант чаще всего происходит при исчерпании изначально заложенного в объект потенциала. Например, можно сколь угодно экономно сжигать имеющуюся вязанку дров, но когда-нибудь она неизбежно закончится. Выход — нахождение новых дров или нового вида топлива. Но как быть с обществом или с народом в случае исчерпания его пассионарности? Получается, необходимо заменить общество или этнос новым! А это уже катастрофа. Правда, только для данного общества и данного народа. Несколько лучше положение, если требуется заменить государство, я совсем «легко», если требуется заменить политический режим. Правда, если смена политического режима перерастает в гражданскую войну, то «легкость» оборачивается разновидностью социальной катастрофы. Но она сродни обновлению крови, в этом случае «больное» общество испытывает эффект второго рождения. Так произошло с Францией в 1789 и с Россией в 1917 году. А вот исчерпание потенциала этноса — катастрофа без перспектив обновления. Ему на смену идут другие народы, другое общество. Примеров множество: древний Египет, древний Рим, Эллада, Византия и т. д. Поэтому лучше обеспокоиться поддержание энергетики этноса на должной высоте, чтобы не сталкиваться затем с проблемой «самоликвидации». Для этого надо знать, по каким причинам и как именно происходит угасание сил народа.

Традиционное общество

Традиционное общество — очень устойчивое социальное образование. Оно сформировалось в глубокой древности как родоплеменная и общинная организация. Главной целью этих форм человеческого общежития являлось стремление людей выжить в неблагоприятных условиях. Методом естественного отбора были найдены способы социальной организации, дающие возможность существовать этнической общности неопределенно долго. В круг обязательных принципов совместной жизни входили:

• коллективизм (круговая порука, взаимная поддержка);

• верховенство интересов группы над личными;

• сплачивающее группу противопоставление «своих чужим»;

• иерархия и авторитаризм, дающие возможность управлять группой с разными психологическими типами и характерами.

Особую роль в цементировании группы (рода, племени, позже народности) играл набор обязательных неписаных правил, которые прибрели статус сакральных (священных) — обычаи, традиции.

Обычаи направлены на сохранение этноса. Они снимают с человека проблему выбора, давая четкие ответы на вопросы «что делать?» и «что делать нельзя?» во многих жизненных ситуациях, прежде всего, самых распространенных и повторяющихся: как выбирать супругу (супруга)? как воспитывать детей? как относится к старикам? как хоронить усопших? И т. д. На десятки житейских вопросов есть готовые, отшлифованные временем ответы.

Многовековое существование народа означает, что имеющиеся обычаи верны в своей сути и потому их бездумное разрушение может поставить под угрозу стабильность этноса. В этом суть глубинного конфликта между старым и новым. Новое двигает этнос вперед по пути развития, но при этом оно должно доказать Традиции свою адекватность целям сохранения народа. Христианству (как и любой другой пришедшей извне религии), вытеснявшему язычество, также пришлось доказывать, что новые предлагаемые нормы морали и правила поведения вписываются в объективные цели охранения жизнеспособности этноса. И христианство не закрепилось до тех пор, пока не впитало в себя обычаи традиционного общества, которые стали выдаваться за свои. Христианская мораль, равно как и мусульманская, конфуцианская, индуистская и т. д. — это перелицованная и отчасти переосмысленная мораль традиционного общества, уходящая в дописьменную древность.

Показательно, что большевики, упразднив многие старые обычаи, немедля взялись конструировать новые и неплохо на этом поприще преуспели. Например, церковные праздники заменили революционными, а там, где не получилось, то сделали их своими, как праздник Нового года, признанный официально в начале 1930-х годов.

Наличие таких празднеств — не мелочь. Они необходимы для сохранения солидарности общества. Совместные праздники — способ единения, идущий от общеплеменных и родовых пиров. Как минимум несколько раз в году люди должны были почувствовать себя частью группы, частью общего.

В современных государствах функцию воспитания единения выполняют общенациональные даты — День независимости, День Конституции и пр. Большую роль приобрели спортивные состязания, где «наши» бьются с «чужими». И победа «своих» становится порой общенациональным праздником.

Крайняя индивидуализация жизни ведет к выхолащиванию праздников единства. Они утрачивают свою объединительную функцию. Люди остаются сидеть дома, не общаясь коллективно. С точки зрения сохранения этноса, его солидарности это дурной знак. И государство с позиции традиционного общества правильно делает, когда пытается переломить тенденцию к тотальному отчуждению, организуя массовые гуляния и прочие празднества.

Воспитанное чувство единения проявляется в дни тяжелых испытаний — войны или стихийных бедствий. Без укорененной на социальногенетическом уровне готовности действовать сообща, прийти на помощь, преодолеть испытания — обществу много труднее выдержать трудности.

Для народов с менталитетом традиционного общества характерна боязнь внешних культурно-идеологических заимствований. Глубинной причиной такого рода сопротивления является инстинктивный страх за энергетику своего этноса. Если народ начнет перенимать некое качество от других, то не приведет ли это к эрозии источников силы? Такая осторожность не есть просто расизм, национализм и ксенофобия, как зачастую принято считать. Инстинктивная осторожность перед чужими влияниями широко распространена в природе, в животном мире, где в арсенал борьбы за существование и доминирование входит жесткий отбор внешних влияний. Это соответствует физическому объяснению понятия энергии, как силы, которая сохраняется в системе, пока система является замкнутой, то есть антиэнтропийной. К сожалению, современные социальные науки, пораженные недугом политкорректности, мало анализируют проблему обмена этноэнергетическими качествами (все больше на уровне пары «модернизация — реставрация»), да и сама проблема нередко слабо осознается.

Нормальное заимствование происходит через приспособление нового к старому, когда чужое делается своим. Делается это так, чтобы сохранялась преемственность. Преемственность — важнейшая черта зрелой и здоровой культуры. Попытки разрыва, утеря традиций означает потерю былого качества и свидетельствует о кризисе в обществе, иногда о начавшейся ее деградации. («Распалась связь времен», — восклицает Гамлет, предчувствуя катастрофу.) Но сохранение традиций тоже не самоцель. Иначе общество превратится в застойное болото.

Традиционное общество под воздействием материального прогресса разлагается. Особенно разрушительно действует урбанизация, что влечет за собой рост удельного веса городского населения. Но у традиционного общества остается такое мощное средство защиты как высокая рождаемость. Подобно осколкам взорвавшейся планеты, миллионы людей с традиционалистской психологией расселяются по миру, вольно или невольно бросая вызов цивилизации гражданского общества, готовые перехватить историческую инициативу и сменить старых хозяев в Западной Европе, США, России…

Гражданское общество и его проблемы

Демократическое, оно же гражданское общество, возникшее в античности, более динамично, что стало источником мощного цивилизационного прогресса. Это привело к появлению того, что недоступно обществу традиционному — промышленности и науки, как ведущей производительной силы. Но платой за динамизм стала повышенная энтропия. В свое время широкую известность получила книга К. Поппера «Открытое общество», где провозглашалась благотворность либерального социума как открытой системы. Пропагандистами этой идеи стали многие деятели Запада, например, такие как финансист и миллиардер, склонный к теоретизированию, Джордж Сорос. Сторонники концепции К. Поппера исходят из очевидной вещи: открытость лучше социальной замкнутости и отчужденности. Казалось бы, что тут спорить? Одно плохо: они забыли о втором законе термодинамики. Открытая система, одновременно, есть объект с повышенным расходом энергии. Кроме того, «открытое общество» открыто для чужеродных влияний, могущих стать разрушительными для нее. Поэтому, по сравнению с традиционным социумом, для которого тысячелетие не срок, время нормальной жизнедеятельности гражданского социума исчисляется несколькими веками, после чего оно входит в витальный кризис. Это видно на примере Франции и Великобритании. В XIX веке то были наступательные государства, создавшие огромные колониальные империи, чья переселенческая политика привела к появлению таких государств, как Австралия, Новая Зеландия, Канада, США. Но уже через несколько десятилетий они стали терять эти территории, а затем приняли решение ликвидировать заморские колонии и уединиться на своих исконных землях. Смена наступательной идеологии на оборонительную помогла ненадолго. В энергетически слабеющее общество хлынули потоки эмигрантов. И теперь эти государства сами превратились в объект экспансии. Налицо кризис «открытой системы», усугубляемого наплывом дешевых товаров из стран «третьего мира», убивающих местную промышленность. Наблюдатели констатируют: то, что подавалось как экономическая модернизация, на деле привело к упадку промышленности, на смену которой по большей части не приходит ничего. В 1970-е годы промышленное производство обеспечивало 30 процентов национального дохода Великобритании и давало работу 6,8 миллионам человек. К 2012 году доля промышленности в ВВП сократилась до 11 процентов, а количество занятых в сфере — до 2,5 миллиона человек. Надежда была на переход к «экономике знаний». Мол, товары будут производиться в странах с дешевой рабочей силой, а Англия сосредоточится на создании идей, программном обеспечении, брендов, оказании финансовых услуг и других подобных вещах. В реальности же, такое «открытое общество» стало превращаться в паразитарное сообщество. Внешнеторговый дефицит стал не просто хроническим, он стал огромным, достигшим 100 миллиардов фунтов стерлингов.

Конечно, можно поспорить, насколько законы физики, как науки о преобразовании энергии, применимы к общественным явлениям, но аналогии явно просматриваются в кризисных процессах, что идут в современном западном социуме. Рассмотрим составляющие этого системного кризиса, а также причины их порождающие.

Проблема цивилизационной «сытости»

Когда говорят о кризисе современной цивилизации, то фактически речь идет о проблеме сытости, низводящего желания личности до голого потребительства, в то время как он в этих благах не нуждается.

Западная цивилизация стремится обеспечить комфортом всех своих граждан. Такая возможность появилась в условиях быстро развивающейся экономики и роста доходов населения, требующих своей «утилизации». Это нормальная и понятная цель со временем, однако, становится стержнем будущего разложения. Сытость появляется, когда отпадает необходимость в напряженном труде, а культура превращается в «досуг», «индустрию развлечений», что способствует душевной и политической апатии. Завязывается клубок проблем, которые в рамках сложившейся культуры и этики не решаются. К тому же возник «зазор» между современной продвинутой цивилизацией и моралью. И разрыв продолжает увеличиваться. В совокупности это приводит к разрушению этноэнергетики. Как устранить проблему угасания жизненных сил «стареющего» общества неизвестно. Гедонизм фактически сознательно отказывается от большинства мер защиты в пользу «свободы» культа удовольствий. В ситуации спада пас- сионарности любая идея-предложение подсознательно корректируется, исходя из возможностей потребительского (и потому отчасти паразитарного) обществом с уже укорененным расслабленным существованием в нем.

Если про какое-то общество говорят, что там доминирует определенная трудовая и социальная этика (протестантская, конфуцианская, исламская и пр.), это значит, что в этом обществе существует и система принуждения к исполнению данной системе норм. Там, где исчезает принуждение, появляется не демократии, не коммунизм, а деградация. И в таком обществе все сложнее говорить о трудовой этике в позитивном смысле, потому что она находится в процессе разрушения.

К проблеме «сытости» примыкает и проблема «сверхобразованности» общества. Когда образование из безусловно благотворной социальной силы превращается в свою противоположность — обременением без пользы. Быть физиком или конструктором, ученым вообще, значит иметь определенный склад ума. Образование дает лишь сумму знаний и профессиональную ориентацию. Если природных данных нет, образование бессильно. Всеобщее высшее образование на деле ведет к росту дилетантизма и культивирования завышенных самооценок («я с дипломом, а мне мало платят» или «я с высшим образованием, а должность дают невысокую»). Распространение всеобщего высшего образования означает отсутствие вопросов: «зачем это нужно?», «что это дает?» Форма (делать как все и получить ненужный диплом) превалирует над содержанием, то есть, целесообразностью. И таких факторов, которые в «пассионарное» время были благом, но затем становятся тормозом, шаг за шагом, накапливается немало, после чего они становятся «неразрешимыми».

Социальная «сытость» не может не вызывать протестную реакцию. Она может выступать в виде религиозного или философско-этического учения, призывающего людей к ограничению (фактически оптимизации) своих потребностей. В Древнем Риме широкую известность получило учение стоиков, которое затем сменило христианство. В наше время — это экологическая пропаганда движения «зеленых».

Примером непродуктивного противодействия «системе» являлся «бунт молодежи» 1960-х годов, породившее свою контркультуру. Выступив с претензией на формирование «нового сознания», освобождающего стихийные силы жизни, якобы закрепощенные буржуазной культурой, движение быстро выродилось. Часть контркультуры, связанной с «сексуальной революцией», влилась в русло высокодоходного порно-бизнеса. Другая часть — коммуны хиппи, от которых ждали создания «новой, неагрессивной разновидности человека», быстро срослась с преступным миром, превратившись в пункты распространения наркотиков. Кумиры рок-музыки, критиковавшие буржуазный образ жизни, с получением огромных доходов, сами с удовольствием окунулись в ранее отвергаемую ими жизнь.

Движение хиппи, в сущности, стало реакция «сытой» молодежи на необходимость много работать и добиваться благополучия в жизни. Альтернативу они увидели в создании раблезианской культуры игры и свободы анархизма. Впервые такой стиль поведения описан в романе Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» в главе о Телемской обители. То была свобода от семьи, от государства, от традиций, то есть от «власти старших», от власти денег и материального достатка, от необходимости работать, наконец. Карнавал жизни с цветами, абсолютным пацифизмом, свободой секса— стал идеалом жизни, как праздника. Раньше «карнавальную жизнь» позволяла себе только «золотая молодежь» — отпрыски богатых родителей, правда, безо всякой идеологии. Теперь же этот образ жизни могли себе позволить многие. К счастью для западного общества, карнавал, как и полагается, закончился достаточно быстро, и «дети», пошалив вдоволь, как и полагается детям, вернулись в дома родителей, работать и наследовать их дело. Но вопрос «как быть государству и кем быть в сытом обществе?» остался.

Деградационная демография

«Природа создает матерей, но обществу приходится создавать отцов», — метко заметил американский экономист Л. Туроу. Социологи утверждают: деторождение определяется ценностной ориентацией личности, а она — доминантами в культуре. В XX веке в развитых странах сформировалась антисемейная, антидетородная культура, то есть по факту энтропийная субкультура этнической деградации. Объективной причиной этого стало отмирание «семейной экономики». Прежнее полунатуральное ведение хозяйство требовало вовлечение в трудовой процесс практически всех членов семьи. Дети помогали взрослым, старики смотрели за маленькими. Все были зависимы друг от друга. Причем дети были своеобразным пенсионным фондом. Именно они, вступив во взрослую жизнь, обеспечивали существование стариков. Современная «стоимостная экономика» ориентирована на личное материальное преуспевание, сделав людей независимыми (жены от мужа, стариков, получающих пенсию — от детей). Иметь большое число детей стало невыгодным. В рыночной экономике необходимо снижать издержки как условие увеличения дохода. Дети с их повышенными материальными запросами, большими расходами на образование, стали относиться к «издержкам».

Дороговизна детей определяется, в частности, таким фактором, как необходимость дать высшее образование независимо от их способностей, а обучение ныне дорогое удовольствие. Другой фактор — растущая материальная независимость женщин, что освобождает их от необходимости держаться за семью. Спрос рождает предложение, и в ответ на эти тенденции произошла смена культурных ориентиров: свободы взяли верх над прежними ценностями, которые были объявлены устаревшими. Культура постмодерна создает новую мораль по принципу: никто никому ничего не должен. Это путь к обрыву. Будущее развитых стран более чем туманно. Падение рождаемости в развитых странах ведет к таким опасным вещам, как старение и сокращение населения.

Если судить по древнему Риму и Греции, где подобные негативные процессы прошли до самого конца, то существует некий порог «сытости», перейдя который развитая цивилизация вступает в полосу демографической деградации. Население начинает стареть и быстро сокращаться. Римлянам хватило воинов, чтобы покорить Средиземноморье и западную часть Европы. Но когда государство стало зажиточным, то нежелание мужчин брать на себя тяготы и риски военной службы привели к необходимости вербовать наемников из окрестных «варварских» народов. Затем начало уменьшаться население (дети стали обузой). После чего богатые, но слабозаселенные провинции спровоцировали массовое переселение германских, славянских и прочих племен на земли Римской империи. На территориях нынешней Франции, Испании, северной Италии, Сербии уже некому было защититься от вторжения.

То же самое произошло с Византией в конце X века. Ворвавшиеся после разгрома наемной армии византийского императора в Малую Азию тюркские племена обнаружили слабо заселенную местность. Поэтому вместо обычного грабежа и отхода назад, они остались там. Противодействовать было некому, и постепенно, за несколько веков, пришельцы сменили коренное население.

Ситуация с современным западным обществом подтверждает тенденцию прежних времен. Когда число желающих работать становится все меньше, а получать «хлеба и зрелищ» все больше, то растущая разница покрывается ввозом иностранных рабочих. Так было в древнем Риме, так ныне происходит в Западной Европе и России. Гастербайтеры очень удобны. Миллионы аборигенов могут ничем толковым не заниматься, числясь офисными работниками, охранниками, и безработными на пособии — за них работают гости. Одновременно рождаемость опускается ниже порога простого воспроизводства населения, и тогда начинается замещение коренного населения пришлым. Ныне в большинстве развитых стран население если и растет, то за счет иммигрантов-бедняков.

Демографический взрыв южных этносов, повлекший за собой очередное в мировой истории переселение народов, стал детонатором нового витка экспансии, поставивший в XXI веке под угрозу стабильность Европы и Северной Америки. Политики, ученые, публицисты, обсуждая проблему миграции, в своей массе не различают два качественных процесса — иммиграцию и колонизацию.

Под иммиграцией обычно понимается расселение новоприбывших среди коренного населения с принятием их образа жизни. Колонизация — это создание замкнутого и стремящегося к расширению ареала, противостоящего коренному населению. После чего начинается борьба за доминирование.

По инерции считается, что в наше время только европейцы способны на колонизацию, но не народы Африки, Латинской Америки и Ближнего Востока. Это заблуждение. Миграция не опасна, но в Европе и США идут процессы именно колонизации пришельцами. Только она находится на начальном этапе, как это было у европейцев XVII–XVIII веков. Потенциально же нынешние «мигранты» — будущие хозяева этих территорий, поэтому межэтнической борьбы в ходе этнической экспансии за гегемонию не избежать. Иммиграция шла (и идет) под лозунгом: «нам без них не обойтись». При этом упускается из виду возможность появления в будущем ситуации, когда пришельцам не станут нужны аборигены.

Необходимо иметь в виду, что существует своеобразный закон демографической экспансии. Существование Человека издавна было связано с кормящим его ареалом. Объем добываемой на данной территории пищи регулировал численность населения. Если племя (народ) получали возможность выйти за пределы «резервации», то тем самым данный этнос получал возможность существенно увеличить свою численность, как за счет собственного деторождения, так ассимиляции представителей других этносов. По такому принципу росла численность русской нации, народа Соединенных Штатов. Англия сумела заселить целые континенты (Австралию, северную часть Америки). Племена тюрков смогли за несколько столетий колонизировать и ассимилировать огромные пространства Азии, а племена арабов — Ближний Восток и Северную Африку.

С прекращением территориальной экспансии рост численности данного этноса затормаживается, а при определенных обстоятельствах (урбанизации, возникновения фактора «цивилизационной сытости») начинается обратный процесс сокращения его численности. На этом пути ныне оказались многие народы Европы. И чем больше они стягиваются в свои традиционные ареалы, тем быстрее идет их сокращение. Это хорошо видно по численности русских. Еще недавно их хватало, чтобы переселяться в другие районы СССР, и доля русских в союзных республиках была достаточно велика (в Казахстане, например, около 50 процентов). В 1990-е годы начался отток славянского населения из Средней Азии и Закавказья. Однако это не привело к увеличению численности русских в собственно России. Получился конфуз: освобождение русского народа стало перестать в освобождение России от русского народа. Впрочем, не произошло увеличения числа французов во Франции после эвакуации из Алжира, Индокитая и других бывших колоний. Наоборот, демографический спад продолжился, а следом в метрополию устремились миллионы бывших «угнетенных», грозя в недалеком историческом будущем кардинально изменить этническую ситуацию в Западной Европе и России.

Как решить проблему деградационной демографии, малопонятно (хотя есть масса предположений, советов и пр.), тем более что либералы и левые услужливо предлагают самый простой выход — плыть по течению и при ухудшении демографической ситуации капитулировать, открыв границы другим этносам, чтобы они работали на аборигенов. (Как долго пришельцы будут согласны работать на коренных? — лучше об этом не думать). Но вряд ли уже является дискуссионным факт, что современные «сытые» общества проигрывают биологическую конкуренцию «бедным» народам. Рождаемость в «сытых» обществах не покрывает убыль населения. Быстро, а по историческим меркам, стремительно, растет доля пожилых людей. Развитые страны через несколько десятилетий могут превратиться в общества пенсионеров. Превалирование семей с одним ребенком ставит крест на их будущем.

Деградационная демография отчасти есть следствие издержек «городской цивилизации». Городская жизнь «гасит» рождаемость. В деревне можно иметь десять детей. Сделать пристройку к дому, оборудовать чердак, сарай. Всегда есть хоть какое-то пропитание — плодовые деревья, огород, живность. В городской квартире пространство жестко регламентируется стенами. В таких условиях большая семья — нонсенс. Если развитые страны хотят повысить биологическую конкурентоспособность им необходимо взять курс на возврат к малым городам и сельской жизни, на новой, естественно, технологической базе. Благо, что беспроводная связь (Интернет, спутниковое телевидение, мобильная телефония) позволяют активно общаться с миром практически из любой точки, а современная техника позволят постепенно отказываться от фабрично-заводского типа производства с большей концентрацией рабочей силы в одном месте.

О необходимости развивать альтернативные мегаполисам способы жизни архитекторы, врачи, экологи и просто энтузиасты говорят очень давно, но любая тенденция, прежде чем смениться другой, должна дойти до предела самоотрицания, поэтому их призывы пока относятся к разряду благих пожеланий. Пример тому значительное увеличение площади Москвы (почти на 40 процентов!). Решение, принятое в 2012 году, означает дальнейшее стягивание миллионов людей в мегаполис за счет малых городов и деревень России. К чему это приведет — смотрите судьбу малоазиатской части Византии, которой, в качестве лучшего места проживания, противостоял Константинополь.

Этническая конкурентоспособность

С ростом зажиточности и образованности граждан появилось много непрестижных профессий. Задачу заполнения вакансий в развитых странах решили просто — стали завозить рабочую силы из африканских и азиатских деревень. В Европе забыли, как аукнулся Соединенным Штатам завоз африканцев. Потребовалась смена нескольких поколений и огромные усилия, в том числе материальные затраты, чтобы адаптировать их. С такими же проблемами ассимиляции закономерно столкнулись и западноевропейские государства. Оказалось, что мало выдать паспорта иммигрантам, психология с гражданством не меняется. Получилось, что в обмен на исполнение непрестижных работ европейцы согласились на тихую этническую колонизацию. Ныне этнические анклавы чувствуют себя все более уверенно и ведут себя все более наступательно, как и полагается будущим потенциальным хозяевам. Политика мультикультурности на поверку оказалась политикой капитуляции перед новыми экспансионистами, однако она выгадала несколько десятилетий относительно спокойной жизни аборигенам. Для многих испытывающих влияние деградации — это главное. А там хоть потоп…

И если б дело состояло в том, что на смену одним народам приходят другие — понятно, что невозможно навечно законсервировать этническую и государственную картину мира — но все дело в качестве. Какое качество приходит на смену уходящей натуре? Не ознаменует ли приход новых этносов цивилизационный откат, что бывало в истории много раз? Смогут ли пришельцы перенять эстафету развития и понести прометеев факел дальше, или они удовлетворятся философическими рассуждениями на тему «пороков прогресса» и упоением своим старозаветным духовным наследием, чтобы скрыть свою малоспособность к развитию? Конечно, можно жить, как до европейцев жили народы Африки, Азии, Америки, Австралии. Не знать ничего про Космос, строение Земли, тайны микромира, а заодно обходиться без электричества и компьютеров… Можно все. Только зачем так существовать, если, как оказалось, цивилизация способна на очень многое? Дискуссии про необходимость Прогресса — это чаще всего споры пассионариев с антипассионариями. Первые рвутся за горизонт, вторые, сидя на завалинке, убедительно объясняют тщету их усилий. И пока пассионарии доминируют, речей их оппонентов почти не слышно. Зато когда пассионарность в обществе падает, то страницы изданий заполняют статьи про «кризис Просвещения», «тупики Прогресса» «суетность Познания». Мотивация героев Жюля Верна или фильма М. Рома «Девять дней одного года» становится малопонятной или ненужной. Вечные проблемы познания у антипассионариев представляются едва ли не тупиком, а личности, дерзающие на этом пути, фаустовским типом, готовым пойти на сделку с дьяволом. В действительности же социальная практика «выбирает» третий вариант — комбинацию рвущегося вперед настоящего при сохранении оправдавшего себя прошлого. Это диалектическое единство находится в постоянном движении, скрытом конфликте: стремится к энтропийному покою при угасании пассионарности и взрывному развитию в случае пассионарного перевозбуждения.

Добыть из своей энергетики мощь созидания способны немногие народы. Для этого необходимо освоить методы пассионарного экспансионизма в сфере научно-технического и экономического творчества. Показательно, что, несмотря на влияние США и Европы, страны Латинской Америки так и не смогли порадовать мир сколь-нибудь видимыми успехами в науке и изобретательстве. Кто может назвать имя хотя бы одного ученого из этого огромного региона? Это говорит о том, что стихийно освоить методологию пассионарного созидательного экспансионизма, за редким исключением, вряд ли возможно. Конечно, государства Западной Европы и США, испытывающие нарастающую по мощи этническую экспансию других народов, могут попытаться (и пытаются) окультурить иммигрантов на свой резон, привить им не просто навыки демократического бытия, но и секреты успешного цивилизационного развития. Однако дело это долгое, а процессы снижения этноэнергетики «старых» народов и темпы прибытия новых идут чересчур быстро. Заговорили о «столкновении цивилизацией». Если бы в соприкосновение пришли цивилизации! Дело много хуже. В западную цивилизацию напористо внедряется средневековый менталитет. И те, кто стал писать о возникновении феномена Нового Средневековья, намного ближе к истине, чем адепты «конфликта цивилизаций».

Энергетика нации, особенно если это многочисленный этнос, чаще всего неравномерна в своем воспроизводстве и проявлении. Обычно активная часть населения концентрируется в крупных городах, прежде всего в столице. Наряду с активными зонами существуют периферийные, где тонус намного ниже. Также и с процессами разложения. Территориально они идут неравномерно. Причем начаться они могут с крупных городов и столицы, постепенно распространяясь на периферию. Так было в Древнем Риме. Но однозначной закономерности нет. В России разложение началось в деревне (пьянство, падение трудовой этики…). Причина тому — долгая политика высасывания социальных соков из села. Ныне тенденции деградации наиболее зримо идут от Центра на периферию. Если этноэнергетика русской нации подорвана, то в отдельных регионах она разрушена полностью. Тамошнее население уже не способно к созидательному труду, а только к поддержанию своего унылого существования. Выправить положение можно лишь переселением туда активных элементов, причем счет должен идти на десятки, а то и сотни тысяч человек. Но откуда их взять? Они все же приходят в провинцию, только из других государств со всеми вытекающими в будущем сомнительными последствиями.

Когда в России начали реставрировать капитализм, то много писалось и рассуждалось о протестантской этике, как основе духа капитализма. Протестантскую этику страна не обрела, а советскую трудовую этику потеряла, получив в итоге «общество потребления» с мощной паразитарной составляющей.

В 2000-е годы в России активно дискутировался вопрос: «Надо ли сохранять отечественный автопром, учитывая невысокое качество местных автомобилей?» При этом не ставился вопрос: на каком основании, российские граждане покупают иномарки? Иностранные автомобили должны приобретаться за деньги, вырученные от продажи за рубежом товаров с высокой добавленной стоимостью (машины, станки, самолеты и т. п.), а не сырья. То есть потребление высокотехнологичных товаров тоже должно определяться высококвалифицированным и эффективным трудом. Вместо этого в умах угнездилась иная модель потребительского поведения — работать поменьше, потреблять побольше. С этой точки зрения, если какая-нибудь отрасль стала обузой, то надо выбросить ее, чтоб не напрягаться. Фактически стало считаться, что потребление и уровень жизни должны появляться «сами собой». Это самым непосредственным образом сказалось на уровне этноэнергетики. В качестве иллюстрации можно привести современную Москву. Достаточно приехать на рынки и посмотреть, кто там держит торговлю, а потом подойти к мусорным контейнерам и понаблюдать за жизнью вокруг них. В них увлеченно копаются отнюдь не только бомжи, а вполне нормальные, судя по возрасту и одежде, граждане. Разбор мусора в поисках чего-нибудь полезного давно перестал быть для многих москвичей занятием зазорным. И это в городе с самыми высоким заплатами и пенсиями в стране, с самыми дорогим рыночными ценами на жилье и аренду, но немало людей предпочитают прилюдно нищенствовать, идя на добровольное самоуничижение. Нищенство без нищеты для них уже образ мышления и мировосприятия. Итак, одни едут за тысячи километров, согласные на длительное проживание на арендуемой жилплощади, чтобы сделаться материально обеспеченными людьми, у других энергии хватает только на то, чтобы преодолеть сотню метров до мусорных баков. Это и есть этническая деградация.

У европейских народов есть два магистральных пути: под лозунгом «Да здравствуют свободы любые и для каждого» сойти со сцены истории, как это произошло с античными народами, или озаботиться фактом угрозы падения биологической и этнической конкуренции. Хотя последнее еще не означает спасения, но позволяет принять хоть какие-то меры против продолжающего падения уровня этноэнергетики.

Этническая экспансия как ответ на этническую слабость

Следствием нарастания деградационной демографии в развитых странах стала этническая экспансия южных народов в северной полушарие. Так, с 1991 г. по 2004 г. вид на жительство в США получило 12,9 млн человек, что почти в три раза больше, чем в 70-е годы (США-Канада: экономика-политика-культура. 2008. № 1. С. 13). Большинство из них — «южане». Если последовать этому примеру и распахнуть границы для переселенцев из других стран и континентов, то можно уверенно утверждать, что народы Европы, за небольшим исключением этнической конкуренции не выдержат и сдадут свои позиции — сначала экономические и культурные, затем государственные. Ныне появление во Франции в кресле премьер-министра мусульманина уже не кажется фантастичным, а лишь делом времени. Традиционный «империалистический» Запад становится уходящей натурой.

Будет ли Африка прирастать Европой? Несомненно. Процесс заселения Севера народами Юга идет быстрее их озападнивания, и это создает угрозу варваризации западной цивилизации.

Что такое варваризация? Это когда иммигранты, становясь значительной силой в обществе, в то же время не способны достичь имеющегося уровня культуры, а тем более развивать ее дальше. Проблема в том, что пришельцам нужны технические достижения Запада, но часто не его культурные и трудовые ценности. Идет своеобразная гонка: подтянет ли Запад южные народы до своего уровня, или они «преобразуют» Европу на свой лад. США удалось привить ценности евроатлантической демократии Японии, Южной Корее, Тайваню и ряду других народов, относящихся к традиционному социуму. Но потерпели неудачу в Иране, Афганистане, Ираке, Сомали… Почему так вышло — тема дискуссионная. Но ясно другое: Западная Европа проспала колонизацию самое себя, потому что оказалась в плену двух понятий — «интернационализация» и «глобализация», тогда как в научном обороте почти не встречалось другое слово — «экспансия». А это оружие обоюдоострое.

Те же процессы идут в России. Во многих городах быстро растет число жителей, для которых русский язык иностранный, и они пользуются им только в качестве языка межнационального (и межторгового) общения. Потому на вопрос: «что будет, если не удастся восстановить этноэнергетику русской нации?» получается простой ответ: «Тогда произойдет то, что всегда происходило: новые народы прорвутся на евразийские пространства и создадут новые государства, включив в их составы старые этносы».

Как некогда господствующая нация превращается в подчиненную, иногда бесправную, можно наблюдать по положению русских в бывших советских, а ныне независимых (причем с согласия русских!) республиках. Нигде русский язык не стал вторым государственным, хотя везде русские сыграли огромную роль в создании местного экономического, научного и культурного потенциала. Причем часть этих республик было создана по инициативе Москвы, а к Украине были прирезаны большие куски завоеванных и освоенных русскими территорий (Причерноморье, Донбасс). Построенные там города, заводы, рудники, шахты стоят многие миллиарды, но даже такой сверхщедрый подарок не умиротворил украинских националистов, несмотря на постоянные взывания к чувствам «братского народа». Так что не стоит рассчитывать на снисхождение со стороны новых хозяев в случае коренного изменения этнической ситуации в Евразии.

Правда, существуют надежды что отчужденные общности со временем самоликвидируются, «рассосутся». В качестве успешного примера ссылаются на Соединенные Штаты, долгое время выступавших в качестве «котла народов». Но даже там на интеграцию негритянского населения, имевшего иной культурный код, ушло более 100 лет. И все равно отчужденность сохраняется (межрасовые браки в Америке исключение). Кроме того, с прекращением ввоза новых рабов в начале XIX века прекратился приток извне, что позволило стабилизировать численность черного населения США на уровне 10 процентов. Существовавшие национальные анклавы (гетто) — китайские, итальянские — были относительно небольшими и располагались в крупных городах. Ныне же отчужденные национальные и религиозные общины существуют во многих больших и малых городах, но главное, идет постоянный приток новых иммигрантов, которые уже не стремятся ассимилироваться. Им и так комфортно. Да и сделать это практически невозможно. Мусульмане из Африки и Азии попросту не имеют права избавляться от своих идеологическо-культурных особенностей.

Исторический опыт показывает, что государство может быть многокультурным и, одновременно, устойчивым, но только на единой цивилизационной основе. Разные цивилизационные уклады обязательно будут работать на разрыв конгломерата. Соединенные Штаты состоялись как государство именно по первой формуле — разные культуры, но единая цивилизация. Разные конфессии и партии, но единая государственная и общенациональная идеология («американская мечта»). Ныне США и Западная Европа допустили роковую ошибку, позволив укореняться в своих обществах разным цивилизационным укладам. И те готовы из состояния маргинальности дорасти до уровня доминирования, а этот путь лежит через борьбу и конфронтацию. И чем сильнее влияние деградантов, тем больше шансов на успех у новых экспансионистов.

Западноевропейские власти пересадили в национальный организм социальный эмбрион в виде этнических замкнутых общин, в полной уверенности, что здоровый организм найдет способ симбиоза с ними (теория мультикупьтурного существования), но выяснилось, что эмбрион способен не только расти, но и «переварить» принявший его организм. Либеральные ценности хороши лишь в той среде, где их признают за ценности. История показывает, что прежде чем народы притрутся, они неоднократно воюют друг с другом, испытывая свой экспансионистский потенциал, и «дружба народов» это не результат свободного волеизлияния, а результат установившегося баланса сил.

Если этнос варится в собственном соку, то процессы ослабления этноэнергетаки малозаметны. Они свои, «родные». Но когда появляются активные, напористые этнические элементы со стороны, то собственная слабость начинает сильнее проявляться на фоне силы пришельцев. Такая ситуация вызывает претензии не к себе, а агрессивное отношение к успешным чужакам. Национализм получает мощную подпитку. На деле же проблему надо решать через возрождение этноэнергетики. И в этом вопросе есть с кого брать пример. Сумели же возродить свою национальную силу корейцы, китайцы, индийцы, турки. Только не надо путать восстановление этноэнергетики с тупым национализмом и ксенофобией. При этом общемировой опыт показывает, что оборона неперспективна. Но как преодолеть инерцию сытого существования потребительского общества? — вопрос, не имеющий пока решения, ведь те же китайцы или турки не знали, что такое жить в богатом обществе.

2.4. Пришествие маргиналов

После Первой мировой войны успешно развивались лишь Соединенные Штаты, да и то до 1929 года, а затем западный мир, оказался в историческом тупике. В Европе он по окончании беспрецедентной военной бойни ощущался острее. Недаром в 1918 г. вышедшая книга О. Шпенглера с показательным названием «Закат Европы» оказалась популярной не только в побежденной Германии, но и в странах-победителях. Суть «тупика» выражался в потере былого уровня пассионарности. Если для Латинской Америки и других подобных государств низкий уровень национальной энергетики являлся традиционно-привычным, то для старых экспансионистов некомфортным и требующим нахождения новых импульсов для обновления и возрождения национальной силы. Но старые классы (прежде всего аристократия, ведущая свою родословную с феодальных времен) найти пути к обновлению оказались не в состоянии. И тогда вновь со времен французской революции XVIII века в большую политику пришли маргиналы. Их отличало решающее обстоятельство: они были способны стать проводниками пассионарности и преобразовывать потенциальную национальную энергию в действие.

Маргиналы — это выходцы из низших социальных слоев; люди без связей в высшем обществе, начинающие свое восхождение с нуля. Но они обладают напористостью, а отдельные личности — харизмой, то есть способностью увлекать и подчинять других. Первая треть XX век стала золотым временем маргиналов. Они пришли к власти в целом ряде крупных европейских государств. Правящая элита Германии, Австрии, Италии не знала, что делать со своими странами и добровольно уступила место таким ярко выраженным маргиналам и демагогам, как Муссолини и Гитлер. И не только уступила, но и пошла к ним служить. Даже среди английской рафинированной аристократии нашлись поклонники Гитлера. Среди них был даже экс-король Эдуард VII, что не удивительно: он женился на разведенной американке Симпсон и сложил корону. Знаменательный знак для родовой аристократии! Потом другая американка — актриса и голливудская звезда второй величины Грейс Келли обессмертит имя князька из Монако. То есть, в XX веке все стало ровно наоборот — маргиналы превратились в закваску для выдохшихся социальных лидеров. Это ознаменовало собой окончательный закат аристократии и конец аристократизма (что, в частности, отразилось на модах и нормах поведении — началось их быстрое упрощение).

Особенностью маргиналов была ставка на массы, «толпу». Это позволяло им создавать свои правила игры и тем обойти традиционные способы прихода к власти. По этим — новым — правилам уже не было надобности в родословной, личном богатстве, высоком социальном положении. Главным было способность мобилизовать массы и возглавить их. Большевики в России, Муссолини в Италии, Гитлер в Германии блистательно продемонстрировали такую возможность.

Массы, как обезличенный и манипулированный вариант понятия народ, были достаточно новым явлением в социальной жизни западной цивилизации. Возрастание роли масс в Новое время определялось бурным ростом экономики, городов, уровнем жизни, распространением образования. Все это поставило на повестку дня необходимость наделения гражданскими правами практически все население европейских стран. Слова из «Интернационала» «кто был ничем, тот станет всем» могли теперь превратиться в реальность. На новой социальной базе складывались новые источники социальной энергетики. Но если старые классы только осознавали как ими распорядиться, то вышедшим из среды этих «масс» маргиналам, это было ясно сразу. Под лозунгом «власть народу!» они хотели добыть власть — желательно абсолютную — для себя. А полученную власть использовать для экспансии своего государства. В общем-то, суть дела стара со времен Кира Великого, первых халифов и Чингисхана. Новым была эпоха и научно-технические возможности.

Наличие свобод в гражданском обществе, в отличие от традиционного общества, дает шанс любому маргиналу. Шанс заявить о себе, вырваться из социальной ниши на солнечный простор успеха. Причем одним из лучших способов такой заявки, как ни парадоксально, является атака на принципы того общества, свободой которого они широко пользуются. Критика западного общества — любимая тема практически всех разновидностей маргиналов и представителей плебса. Причина, в общем-то, проста: в гражданском либеральном обществе, где права меньшинства защищены законом, их протесты воспринимаются всерьез. Поэтому всегда находятся адвокаты «восстающих», утверждающих в средствах массовой информации, что права их серьезно ущемлены. А значит, нарушен принцип гражданской свободы! И начинается… Начинает расширяться пространство демагогии.

Чтобы вознести себя на олимп, необходимо уметь использовать такой древний инструментарий и идеальное средство воздействия на широкие слои населения как идеологическая демагогия.

Демагогия выступает в двух основных разновидностях: демагогия как прием дискуссии, путем использование ложных логических оснований, и демагогия как способ политической борьбы. Посулы исполнить неисполнимое — один из инструментов политической демагогии. Но даже если обещания отчасти исполняются, то спешка приводит к новым, еще более сложным проблемам. Именно так получилось у Гитлера и Муссолини. И так происходит в наше время, только в качестве поля для демагогии выступают свободы.

Маргиналы проявляют себя не только в политике. Они вездесущи, и сфера культуры также для них желанна, как источник славы, денег и общественного влияния. Лучше о своих самоощущениях могут сказать сами люди, побывавшие в маргинальном состоянии.

Писатель Эдуард Лимонов стал известен благодаря скандальной повести «Это я — Эдичка», написанной в жанре «философской» эротики. В ней он отобразил себя и свое морально-этическое состояние периода безвестности, бесперспективности жизни. Позже автор писал о своем герое: «Был он очень одинок по причине того, что "выпал" из всех коллективов, в которых состоял до этого…лишившись опеки коллективов, он сделался смел, как крыса… Выпав из всех коллективов, человек испугался и завыл. Так как Эдичка обладал определенными литературными навыками и талантом, то вопли его сложились в литературное произведение… (В результате) появилась самая революционная русская книга, осмелившаяся нарушить все основные русские табу».

Статья «The absolute beginner или Правдивая история сочинения "Это я — Эдичка"», откуда взяты цитаты, появилась во время «перестройки». В ней Лимонов жаловался, что его «революционную» книгу не печатают, несмотря на провозглашенные свободы и гласность. Но пришло время нарушения «всех табу» и для России, книга была напечатана, но автор недолго купался в лучах славы тотального разрушителя. Вперед скоро вырвался В. Сорокин, у которого было одно преимущество перед Лимоновым — он выпускал книги-антитабу одну за другой со все большими дозами «антитабуизма». Литератор В. Ерофеев в статье «Русские цветы зла» так отозвался о прозе Сорокина:

«Принципиально отказываясь от звания писателя, Владимир Сорокин вместе с тем готов принять корону ведущего монстра новой русской литературы, а также ее небожителя. Строя тексты на отбросах социалистического реализма, он взрывает их неожиданным сломом повествования, матом, предельным сгущением текста-концентрата, состоящего из сексуальной патологии, тотального насилия, вплоть до каннибализма и некрофилии. Под коркой текста обнаруживается словесный хаос и бред… Тексты Сорокина похожи на мясо, из которого вытекла кровь и которое кишит червями. Это блюдо, приготовленное разочарованным романтиком, мстящим миру за его онтологическое неблаголепие, вызывает у читателя рвотный рефлекс, эстетический шок».

Пусть так, но зато В. Сорокин привлек к себе внимание, а тиражи его книг в России и за рубежом стали полноценной заменой недоброжелательной критики. Ставка на запретное себя полностью оправдала.

Правда, Эдичка взял реванш маргинала на другом поле — политическом. Он основал организацию с провокационным названием: «Национал-большевистская партия», намекая одновременно на большевиков и организацию Гитлера (кстати, тоже написавшего немало страниц о своей маргинальной юности в «Майн Кампф»). А своим духовным вождем назвал Берию. Все вместе представляло собой продолжение литературной игры в оппозицию.

Чтобы привлечь к себе внимание члены НБП предприняли ряд громких акций с захватом правительственных канцелярий, водружением советских флагов над административными зданиями на территории бывших советских республик и т. п. Ныне это движение забыто, но дело маргинальной политики-провокации в России не умирает, и время от времени на авансцены выпархивают, то экстремисты с терактами, то художники с эпатажными выставками, в надежде, что имена их запомнят и они вырвутся из бедности и неизвестности, то какие-нибудь «пусси» с танцами в церкви с теми же надеждами не сгинуть в безвестности.

Основная проблема маргиналов — стремление к признанию, самореализации, воздаянию себе любой ценой — от эстетического протеста до политического переворота.

В конце XX века маргинализм становится все больше межнациональным явлением. В Соединенных Штатах со второй половины 1950-х годах стал набирать силу негритянский протестный маргинализм. Заслуга борца за гражданские права чернокожего населения Америки Мартина Кинга состояла в том, что он смог придать этому движению нормальный — политико-гражданский — контекст. Иной ракурс — сугубо маргинальный — пытались придать движению такие экстремистски настроенные активисты, как Малкольм Икс, лидеры организации «Черные мусульмане», позже «Черные пантеры». Но дезорганизовать политическую жизнь США, противопоставив две расы, им не удалось. Впрочем, их дело еще не потеряно.

С притоком в Западную Европу миллионов эмигрантов из Африки и Азии стал формироваться новый «пролетариат» уже по расовому признаку. Естественно, это привело к появлению новой разновидности маргинализма на расово-национальной почве. Исламский радикализм, африканский негрютид, пантюркизм со страниц научных книг перекочевал в повседневную жизнь западноевропейских городов. Эти реалии порождают массу споров, спекуляций, не имеющих шансов на достижение гражданского согласия в обществе. Проблема разрешится «сама собой», но чем конкретно это кончится, предвидеть трудно. Веер прогнозов — пришельцы со временем ассимилируется, для чего необходимо демаргинализировать их, включив в общество, до — все закончится гражданской войной и новой «пролетарской революцией».

2.5. Проблема свобод в гражданском обществе

Издавна проблема свободы сводилась к азбучной дихотомии: «свобода — хорошо, несвобода — плохо». Правда, это не мешало идеологам рабовладения или крепостного права на протяжении веков успешно отбиваться от покушавшихся на проводимую ими политику «несвободы», но все же корыстные интересы рабовладельцев и крепостников были очевидны и держались на силе. Падение этих форм угнетения воспринималось не только как торжество справедливости, но и очевидности, поэтому достаточно необычен вопрос, который стоит перед современным обществом: может ли свобода служить источником саморазрушения общества? И хотя ответ также относится к разряду «очевидных», ибо фактов, свидетельствующих в пользу возможности использования свобод в качестве тарана по разрушению общественных устоев предостаточно, вокруг проблемы «негативных и позитивных свобод» развернулась серьезная идеологическая борьба.

В сухом остатке перед гражданским обществом стоит проблемная задача: как отличить свободы, ведущие к развитию и укреплению общества от свобод его разрушающих? А осознав отличия, как защищать общество не скатываясь к антидемократическому строю через политику «закручивания гаек»?

В традиционном социуме дилемма разрешается сравнительно просто — деструкция блокируется с помощью жестких морально-правовых и авторитарных регуляторов, просеянных через сито веков. Но ценой прочности социальных конструкций является жертва развитием. При демократии развитие — это все, поэтому граждане получают широкие права и свободы, дающие им возможность самореализации, но, одновременно, возникает подспудная угроза, что благодаря этим свободам, наберут силы и попытаются захватить командные высоты в обществе деструктивные силы. Так возникает проблема «негативных свобод».

Что имеется в виду под свободами «созидательными» и «негативными»? Взять постсоветскую Россию. Переход от социализма к капитализму не преследовал цели создания новых производительных сил. Реформы свелись к набору мер по быстрому обогащению отдельных групп населения. Ведущей свободой стала свобода выкачивание доходов из экономики вплоть до уничтожения «ненужных» с точки зрения получения быстрой прибыли отраслей. В результате некогда мощная промышленная и научная держава мира за считанные годы откатилась в «середнячки», и ныне мечтается хотя бы не скатываться дальше.

На этом список добровольно приобретенных негативных свобод не исчерпывается. К ним относится такая напасть, как повальное открытие вузов («университетов») в 1990-е годы. Университетами они прозывались потому, что там готовы были учить чему угодно — хоть психологии, хоть менеджменту с юриспруденцией. Если в СССР было 650 вузов, то в Российской Федерации их число увеличилось до 1,5 тысяч, не считая огромного числа филиалов. Откуда взялись преподавательские кадры и какого качества — лучше не вспоминать. Столь же лихо пеклись кандидаты и доктора наук. Налицо профанация высшего образования, которое было превращено в разновидность коммерческой деятельности. Но дело даже не деньгах и липовых дипломах и диссертациях, а в том, что были выпущены миллионы псевдоспециалистов, не пригодных ни к работе по специальности, ни к сколько-нибудь серьезной производительной деятельности вообще. Эта огромная масса «лишних людей» еще долго будет аукаться стране. Помимо низкой производительности их еще по выходе на пенсию кто-то должен будет содержать, а уже сейчас Пенсионный фонд трещит по швам. Если мы ныне живем за счет наследия наших отцов и дедов, создавших производительные силы страны, а также ими же разведанных и освоенных природных богатств, то новые производительные силы «специалисты» 90-х годов создать не смогут. А есть еще культура, мораль, которые также претерпели значительный урон. Такова цена негативных свобод того периода.

Остается констатировать: свободы в России стали величайшей спекулятивной игрой. Под флагом свободы воруют, совершаются действия похожие на национальную измену, разрушается экономика, наука, культура, растлевается молодежь. И самое «забавное», что подлинной демократии создать так и не удалось. Государство опять стало собственностью бюрократии, как это было при генеральных секретарях.

Свобода может быть «от чего-то» и «для чего-то». У нынешних либералов она чаще всего выступает в первом качестве: свобода от ответственности, от долга, от морали, от общества, от патриотизма… А во главу угла ставится эгоцентрический индивидуализм (я хочу!). Перефразируя Достоевского, можно сказать: широк либерал, сузить бы его. Правда, тогда он перестанет быть либералом, а станет демократом. Но это уже совсем иное качество. Впрочем, даже либерал Е. Гайдар понимал опасность вседозволенности. В статье «Построить Россию» он писал: «Легализация людей, открыто и публично презиравших законы и общественную мораль… — …была нравственной основой будущего переворота (1917 года)…Горький в "Несвоевременных мыслях", Зинаида Гиппиус в "Петербургских дневниках" хорошо показали прежде всего эрозию общественной нравственности, страшный рост вседозволенности, из которой и выросло чудовище тоталитаризма» (журнал «Открытая политика», № 1, 1994.). Констатация правильная, только почему-то относящаяся к прошлому, хотя либеральная политика конца 1980-х и 1990-х годов вполне соответствовала гайдаровскому умозаключению.

Свобода — коварная вещь. Для умных она во благо, для остальных — во вред. Свободы — благо, если этноэнергетика общества укрепляется, и трагедия, если они способствуют ее разрушению. Именно этот критерий развел демократов и левых (социалистов, коммунистов, анархистов), а также либералов и демократов, либерализм и демократию по разные стороны отношения к жизни.

2.5.1. Демократия и либерализм — не близнецы братья

Ратуя за всемерное расширение гражданских свобод (но не гражданских обязанностей!), либералы не понимают, где следовало бы установить границу свобод, какую грань не следует преступать. Вместо этого права доводятся до своей противоположности. В правах уравниваются энергетически сильные и полезные обществу элементы и социальный балласт.

С введением всеобщего права возникает ситуация, когда в органы власти все чаще выбирают не тех, кто вносит деньги на общественные нужды, а представителей тех, на кого они будут потрачены. После чего начинается раскрутка бюджетных расходов, государственный дефицит становится хроническим и, одновременно, все менее эффективным.

Пока гражданское общество здорово (чаще всего до тех пор, пока сохраняется избирательный ценз), оно контролирует негатив, но если оно слабеет, балласт начинает топить социум. Деграданты используют в качестве прикрытия идеологию либерализма («прав человека»), а также социализма, как общества всеобщего равенства. Это дискредитирует демократию, представляя ее как общество вседозволенности и социального паразитизма.

Либералы — это люди с правозащитным мышлением, а либерализм — де-факто правозащитная идеология, и в этом ценность либералов и либеральной идеологии, но, одновременно, их слабость. Вводить свободы особого ума не требуется. Государственный и социальный ум требуется, когда вслед за свободами вдруг вылезает огромное количество прежде задавленных проблем и деконструктивных тенденций. Российские либералы ни в 1917-м, когда после Февраля вошли во власть, ни в 1990-е годы с ними не справились. Но российские либералы быстро нашли выход из положения: во-первых, неудачи сваливаются на других, а во-вторых, их объявляют «объективными». Разваливается государство? Так это разваливается империя. Гибнет промышленность и сельское хозяйство? Значит, не выдерживают конкуренцию. Культурное пространство заливается низкопробной продукцией? Не нравится — не смотрите, не читайте. Ссылками на то, что разрушение культурно-моральных регуляторов есть, в сущности, выведение из строя иммунной системы общества истинного либерала не смутишь. Свобода превыше всего!

Западные либералы в этом плане не лучше. Если они не справляются с проблемами, они предпочитают их узаконивать, как это произошло с агрессивным гомосексуализмом. Этому способствует идеология либерализма, которая качественно отличается от идеологии демократов.

«Либерти» у демократов изначально означало не «свободу» вообще; не возможность для всех и каждого делать, что он хочет, а права для личности, города, области, фирмы в сфере их деятельности. То есть речь шла о юридически оформленном праве, при котором узаконенная регламентация обусловлена вескими причинами. Это свобода во имя каких-то целей. Либералы же провозгласили свободу самоценной. Раз так, то «самоценными» оказалось многое из того, что способствует разложению общества. Покровительство деградации они объявили толерантностью. А кто против толерантности, того заклеймили ксенофобами. Так сложность мира была сведена к паре несложных формул. В отличие от либерала, демократ тот, кто считает, что свободы должны улучшать общество, и необходимо бороться с теми, кто использует свободы для подрыва общества. Поэтому современный либерализм можно охарактеризовать как деградантный по сущности, потому что действия либералов объективно способствуют понижению качества культуры и эрозии энергетики социума.

Как следствие философии либерализма «эпохи постмодернизма» у либералов получился негласный лозунг: «разрушаем и будем разрушать во имя свободы и толерантности!» Такая «философия пофигизма» родилась, конечно, не на пустом месте. Ее социальные источники — антипассионарные слои общества. Именно на них, в отличие от времени Вольтера и Джефферсона, начинают в первую очередь распространяться «права человека».

Этапы трансформации либерализма в идеологию свобод для всех и вся можно отметить следующими вешками. Исходный пункт — тезис о том, что свобода индивида не должна ограничиваться нормами морали, а только законом. После того, как просвещенная публика усвоила эту «передовую», постмодернистскую посылку, началась кампания под лозунгом: «А судьи кто?» Ограничение деятельности носителей антисистемы объявляется «наследием тоталитарного прошлого», «нарушением прав человека». Демагогия ныне выступает мощным оружием воздействия на общественность. В частности, постулат гуманизма «личность является высшей ценностью» доводится до «логического конца» и провозглашается, что желания индивида — высшая ценность, и моральные нормы тому помеха, ибо сковывают его бесценную свободу. Успеху пропаганды способствует то обстоятельство, что среди антисистемщиков всегда присутствуют известные деятели искусства, чей талант стимулируется и подпитывается специфическими, чаще всего, оргастическими способами (алкоголь, наркотики, бисексуализм и пр.). Это не значит, что все пленники своего таланта выступают за ультралиберализм, но антипассионарии вербуют своих сторонников и защитников именно в этой благодатной среде.

Когда постулат «свобода не есть осознанная необходимость, а свобода — это просто свобода» внедряется в общественное сознание, сразу начинается борьба за видоизменение законов в сторону снятия ограничений на разрушение основ человеческого общежития и защиты их от критиков (свобода насилия в искусстве, понижающего порог эмоционального восприятия, свобода распространения «легких» наркотиков, пропаганда норм жизни криминального мира и т. д.). В итоге, стирается граница между добром и злом, пошлостью и вкусом, ответственностью художника за сделанное и его безответственностью («Я свободен в своем творчестве, и мне не нужна цензура, ни внешняя, ни внутренняя!»). На деле же мерилом успеха становятся суммы гонорара, а получить их легче всего, апеллируя к самым простым реакциям Человеческой психики, в том числе к таким, которые издавна относились к низменным. Именно такая «культура» начинает разлагать общество и способствовать понижению этноэнергетики нации.

Современные либералы превратились в жрецов антисистемы, чьи действия объективно ведут к слому ценностной ориентации нации и государства, без которых не может нормально существовать общество, заменяя знаки с плюса на минус и наоборот. То, что считалось ранее безусловно плохим — моральный релятивизм, тунеядство, праздность — становится вполне терпимым и даже проявлением свободы индивидов. И то что считалось безусловно хорошим — патриотизм, уважение к своей истории, защита своей экономики и культуры — становится необязательным и даже постыдным. «Непротивление злу насилием» возводится в абсолютную ценность. Скрепы общества расшатываются, и этнос начинает терять свою силу. Социум атомизируется и социальные процессы приобретают характер броунова движения. Ясные прежде ответы на вопросы: «Ради чего мы существуем?», «Во имя чего живем?», «Почему мы не другие?» теперь растворяются в «свободе мнений».

Победивший либерализм доводит Свободу до крайних пределов. Система жизнедеятельности общества начинает опираться не на дисциплину, а на анархию как мать порядка, что приносит первое время неплохие дивиденды, пока разрушительные процессы удается контролировать властным структурам и самому обществу. Современный либерализм, впитывая в себя деградантов с их интересами, разрушая классическую либеральную идею изнутри. Итогом такой эволюции становится либо возвращение к авторитаризму, как средству обуздать разгулявшиеся страсти черни, либо разложение и гибель этноса, если диктатура не помогает, потому что сама заражена социальным СПИДом (как это произошло в Древней Греции и Риме).

Иногда, чтобы спасти положение, предлагается различать классический либерализм (Вольтера и Джефферсона) и либертарианство с его «всевластием свобод». Именно либертарианство ныне замещает классический либерализм. Такой подход вполне историчен, показывающий деградационную эволюцию некогда животворящего политического учения. Однако он разделяется небольшим кругом политологов, поэтому остается оперировать устоявшимися понятиями.

При этом необходимо сделать оговорку, чтобы не создалось впечатления призыва «охоты на ведьм». Среди либералов множество достойных людей, но как индивид может наносить ущерб своему здоровью неправильным образом жизни, будучи при этом очень хорошим человеком, так и либералы. Но если индивид наносит вред себе, то либералы — обществу.

Исходя из вышесказанного, можно уверенно констатировать: за либерализованной демократией последует усиление авторитарных тенденций. Об этом свидетельствует исторический опыт существования демократий. Общество, где свободы развиваются в сторону усиления деструктивных, понижающих этноэнергетику элементов, обречено на откат в сторону ценностей традиционного общества и усиление тенденций к диктаторской власти, как средству спасения.

ЧАСТЬ 3

Социальная деградация на примерах мировой истории

3.1. Древний мир

Арабский философ и политолог Ибн Халдун, живший в XIV веке, в своем трактате «ал-Мукаддим» предположил существование циклической модели исторического процесса. Для него мир цивилизаций — это многократно повторяющийся цикл. Сначала некий народ создает государство, культуру, объединяемые в единую цивилизацию. Она достигает пика своего расцвета и могущества. Однако затем такое государство обязательно начинает переживать упадок, вызванный плохим управлением. Причина: обогащение вызывает расслабление и упадок.

Эта теория затем воссоздавалась много раз другими мыслителями, ибо за ней стоят эмпирические наблюдения за жизнью многих народов. Ни одно государство в мире не смогло просуществовать дольше 500 лет. Конец был всегда один и тот же — деградация и падение. В сущности, «цикличность истории» — есть исчерпание энергетических источников элиты (народа) из-за неумения находить новые. Сам Халдун связывал процесс падения качества управления с утратой воли у правящего класса. А процесс начинался с необходимости ради укрепления власти правителя монополизировать ресурсы и влияние. Цель достигалась, но могущество вело к избыточной роскоши. Со временем доходов оказывалось недостаточно, чтобы покрыть выросшие потребности в предметах роскоши. Вынужденные поборы ослабляли народ, а слабость народа вела к ослаблению правителя.

Это одна сторона монополизации власти и доходов. Другая приводила к исчезновению цели, ради которых стоило напрягаться. Говоря современным языком, исчезал стимул. Кстати, первые халифы старались жить скромно, подавая пример остальным мусульманам. Однако жизнь брала свое, и вскоре двор халифов в Дамаске, а затем в Багдаде роскошью не уступал дворам прежних правителей. Халдун считал, что уже при третьем поколении правителей престижное потребление достигает своего предела, «…племя, добившееся царской власти и роскоши, плодовито и порождает много детей, (элитарная) община растет; кроме того растет число их клиентов и приспешников. Их потомство вырастает в обстановке изобилия…» и привыкает к нему. Правящая каста полностью отдается благополучной спокойной жизни и «становится похожей на женщин и детей, нуждающихся в том, чтобы их защищали». «Когда кто-нибудь на них нападает, они не сопротивляются, и правитель тогда нуждается в опоре на других, более храбрых. Он заводит себе множество клиентов и приспешников, которые до какой-то степени помогают династии, пока Бог не позволит ее уничтожения, и династия уходит со всеми ее носителями».

(Цит: Коротаев А. В. Долгосрочная политико-демографическая динамика Египта: циклы и тенденции. М.: Восточная литература, 2006. С. 67–78).

Арабский мудрец выводил свою теорию, исходя из опыта Халифата, но полторы тысячи лет до него греческие историки уже описали феномен быстрой деградации сильного государства. Причем речь шла не о династии, а целом обществе, но скорость падения была по историческим меркам не менее быстрой и охватывала также примерно три поколения. Это Спарта.

Государство спартанцев вошло в наше сознание как общество добровольно подчинившее себя жесткой регламентации и военизации. Слово «спартанец» означает волевого человека, пренебрегающего не только роскошью, но и бытовыми удобствами ради закаливания своего тела и воли. Естественно, это сказывалось на поле боя, и спартанцы на протяжении веков считались в Элладе лучшими бойцами. Когда началась так называемая Пелопонесская война, а на деле великая война между греческими государствами Средиземноморья, продолжавшаяся 27 лет, спартанское войско было главной ударной силой коалиции, воюющей против Афинского союза. И Спарта победила могучие Афины, под чьим руководством греки одержали победу над еще более могущественной персидской державой!

На спартанское государство обрушился водопад доходов в виде военной добычи, контрибуций, реквизиций, даров союзников. Еще недавно материально бедное общество сказочно обогатилось. И произошла катастрофа. Правда, вначале незаметная, подспудная, растянутая на десятилетия. Началом деградации стало исчезновение стимулов для поддержания «спартанской» жизни, хотя спартанцы всеми мерами сопротивлялись разлагающим веяниям. Известен такой факт: победитель афинской армии в Сицилии спартанский военачальник Гилипп вскоре после триумфального возвращения на родину был обвинен в хранении иностранной валюты. Его слуга донес, что он прячет привезенные афинские серебряные драхмы в черепичной кровле своего дома. Гилиппа с позором изгнали. Однако свалившиеся богатства негласно, но твердо продиктовали новый образ жизни, с ним новую мораль и принципы государственного существования. Прежняя суровая жизнь ушла в предания, а новая уже ничем не отличалась от обычной жизни других благополучных полисов. Спарта перестала быть Спартой. Через сто лет ничто не напоминало о былом величии спартанцев. Попытки возвратить прежние порядки, предпринятые царем Аги- сом IV, провалились. Плутарх писал: «Воспитанный в богатстве и роскоши… он сразу же объявил войну удовольствиям, сорвал с себя украшения… решительно отверг какую бы то ни было расточительность, гордился своим потрепанным плащом, мечтал… о спартанском образе жизни и говорил, что ему ни к чему была бы царская власть, если бы не надежда возродить с ее помощью старинные законы и отеческое воспитание». (Цит.: Печатнова Л. Г. Спарта. Миф и реальность. — М.: Вече, 2013. С. 286). Однако изменения в спартанском обществе зашли слишком далеко, чтобы вернуть прежний дух. В 241 г. до н. э. Агиса и его приближенных убили. Спарта неотвратимо деградировала, чтобы вскоре исчезнуть вместе с народом ее прославившим.

В чем был фатальный просчет? Законодательное оформление спартанского образа жизни приписывают Ликургу. Любопытна в этой связи критика Ликурга Аристотелем. В своем труде «Политика» философ сформулировал проблему следующим образом: «И логические соображения, и фактические данные свидетельствуют в пользу того, что законодатель должен преимущественно прилагать старания к тому, чтобы его законодательство, касающееся и военного дела и всего прочего, имело в виду досуг и мир. Ведь большинство государств, обращающих внимание лишь на военную подготовку, держатся, пока они ведут войны, и гибнут, лишь только достигают господства. Виноват в этом законодатель, который не воспитал в гражданах умение пользоваться досугом». Умение пользовать- ся досугом с умом оказалось проблемной не только для военной демократии, но и для любой другой.

Тогда же греческие полисы столкнулись с демографической проблемой. Они веками избавлялись от избытка населения, создавая колонии по всему Средиземному и Черному морям. И вдруг в «одночасье» все изменилось.

Аристотель в своих сочинениях использовал понятие олигантропии («малолюдство»), означающие сокращение гражданского населения. Поражение Спарты в битве при Левктрах в 371 г. до н. э. от войска полководца Эпаминонда, покончившее с гегемонией этого государства. Аристотель объясняет это помимо всего прочего малочисленностью спартанцев: «Государство не смогло вынести одного вражеского удара и погибло именно из-за малолюдства».

Аристотель, анализируя упадок Спарты, видел перед собой другой, во многом противоположный пример, но с тем же конечным результатом — упадок могущественных Афин, подлинной культурной столицы тогдашнего греческого мира.

3.1.1. Афины

«Афины были, вне всякого сомнения, самым богатым из всех греческих государств. Их казна пополнялась и за счет доходов от крупномасштабной международной торговли, и за счет дани (фороса), которую платили афинянам их так называемые "союзники", частью добровольно, частью по принуждению вошедшие в состав Афинской морской державы. Только благодаря этому афинская демократия могла в течение длительного времени подкармливать весь этот охлос ("чернь"), как презрительно именовали обнищавшее простонародье люди из высших слоев общества», — отмечал один из наиболее ярких исследователей проблемы упадка античного общества Ю. В. Андреев.

В чем основная причина разложения греческой цивилизации? Приведем характерные умозаключения на этот счет:

Антиковед Ф. X. Кессиди: «…в генетически и социально обусловленном национальном характере древних греков — первопричина как "греческого чуда", так и падения созданного ими мира».

Ю. В. Андреев.: «…греки в самих себе, в своем этническом характере несли основной источник погубившего их смертельного недуга и что предпосылки упадка и гибели их цивилизации следует искать в сфере не столько экономики или политики, сколько этнопсихологии».

Писатель и знаток греческой культуры В. В. Вересаев: «Великую ношу поднял на свои плечи маленький эллинский народ. В колоссальном, с тех пор невиданном напряжении сил он создал во всех областях духа в течение нескольких веков ценности, из которых тысячелетия не перестают черпать полными пригоршнями. Эта чудовищная работа не прошла даром для эллинского духа. Она глубоко подточила его здоровье и быстро истощила ту жизненную почву, которая его питала».

Иное видение у американского исследователя Э. Биккермана: «Легче повиноваться одному правителю, чем участвовать в демократическом управлении государством; легче подкупить судью, чем убедить в своей правоте суд присяжных; легче оплачивать содержание армии, чем самому служить в ней; легче предаваться приятной праздности в бане, чем тренироваться в гимнасии; легче наблюдать за спортивными состязаниями, чем самому в них участвовать; легче понадеяться на какой-нибудь магический способ лечения, чем соблюдать разумный режим; легче посмеяться над каким-нибудь фарсом, чем следить и, тем более, размышлять над сюжетом трагедии; легче уверовать в свое спасение, чем анализировать философ- скую аргументацию и затем действовать, сообразуясь с результатами этого анализа. Отнюдь не только эпидемии чумы, истощение почв, лесов и рудников, социальные конфликты, упадок военной дисциплины и нашествия варваров погубили классическую культуру: за всем этим стояли лень и глупость».

(Цитаты взяты из книги Ю. Андреева «Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации». Спб.: Алетейя, 1998).

Возможно, каждый из исследователей коснулся одной из граней истины. В истории афинского народа есть факты и в пользу версии о «перенапряжении», и усталости от демократии с их обязанностями и ответственностью, и победы культуры праздности…

Начало упадку положила долгая война между греческими государствами, называемая «Пелопонесская война». Афины потерпели полное поражение и сдались на милость врагу — Спарте. Афинское государство лишилось значительной части своих доходов, превратившись в обедневший и, по большому счету, рядовой полис. Это усилило охлократические тенденцию — бич любой развитой демократии.

Сила демократии зависит от качества гражданского общества. Бедность подрывает социальную устойчивость. Чем меньше бедных, тем крепче политический строй, поэтому бедным гражданам в Афинах оказывали материальную помощь. Со временем бедняки привыкли к этому и стали воспринимать помощь как должное. Уровень жизни, достигаемый с помощью социальной помощи, гасил желание работать на «непрестижных работах». Историки отмечают: «…сохранившиеся документы о людях, занятых на строительных работах в Афинах, показывают уменьшение среди них удельного веса граждан за счет увеличения числа метеков (т. е. приезжих из других государств) и рабов… Очевидно, афинские граждане не были кровно заинтересованы в этих работах… Но любой бедняк-гражданин считал себя вправе требовать помощи от государства и более богатых сограждан» (История Древнего мира. Под ред. И. М. Дьяконова, B. Д. Нероновой, И. С. Свенцицкой. В 2 кн. — М.: Наука, 1989. Кн. 2. C. 225). Так что явление гастарбайтеров не ново и определяется состоянием гражданского общества.

Войны и стихийные бедствия приводили к росту социальных расходов. Получаемые бедняками пособия использовались на потребительские нужды, а не на производственную деятельность. Аристотель сравнивал эту помощь с дырявой бочкой: народ «принимает подачки и вместе с тем снова и снова нуждается в них». Эти траты на паразитарное существование части граждан тормозили экономическое развитие полиса. Но не меньшую деструктивную роль могло сыграть и богатство, если оно также способствовало распространению иждивенчества и гедонизма. Греческий историк II в. до н. э. Полибий с горечью писал: «…вся Греция страдает от низкой рождаемости и всеобщей убыли населения, из-за чего города приходят в запустение, и земля перестает плодоносить люди впали в такую изнеженность, корыстолюбие и праздность, что не желали жениться или, женившись, растить родившихся у них детей… от этого зло росло неощутимо, но стремительно».

Опыт эллинской демократии показал, что растущий социальный паразитизм — неизменный спутник высокоразвитой демократии. И один из ее могильщиков. Когда число относительно бедных, т. е. имеющих право на социальную помощь, достигало большой величины, это вело к деградации политической жизни государства. Возрастала роль честолюбцев-демагогов, пытавшихся сделать карьеру на неустроенности обедневших граждан. В противовес им появлялись политики, защищавшие интересы обеспеченных слоев с помощью тех же приемов. «Большую роль в политической жизни стали играть ораторы. Представляя интересы различных слоев населения и разные политические позиции, ораторы, изощряясь в своем искусстве, стремились увлечь за собой народное собрание. Дебаты нередко принимали бурный характер, сопровождаясь личными нападками, обвинениями в неблаговидном поведении, прямой клеветой. Постоянно звучат обвинения в обогащении за счет государства, во взяточничестве» (История Древнего мира. Кн. 2. — М.: Наука, 1989. С. 228).

Опять все знакомо…

Постепенно политика низводилась до уровня мелких безыдейных игр и групповых интриг. Падение качества демократии, как отражение падения качества общества, отразилось и на других сферах жизнедеятельности — науке и образовании. Историк В. Дюрант обратил внимание на тот факт, что созидательная работа в гуманитарной сфере может обернуться социальной деструкцией: «Суеверие распространилось как раз в то время, когда высшего развития достигла наука в образованном греке не было ни веры, ни патриотизма… Распространилось образование, но слой, на который оно опиралось, был тонок;… (оно) производило массу полуобразованного народа, который, будучи оторван от работы и от земли, вечно недовольный и неприкаянный, болтался, подобно непривязанному грузу на корабле государства» (Дюрант В. Жизнь Греции. М.: КРОН-ПРЕСС, 1997. С. 572, 573).

Тоже знакомая нам тенденция.

Людям понятно нарастание силы. Ее легко объяснить рационально, а вот рост слабости часто непонятен: ведь еще недавно все было так хорошо! Растущая слабость пугает своей необратимостью и кажущейся необъяснимостью и закономерно порождает иррационализм, включая настроения мистицизма, декаданса, апокалипсиса. Верх в таком обществе начинают брать маргинальные элементы. Для них свобода — вещь сугубо утилитарная: способ урвать что-нибудь для себя, не давая ничего взамен. Когда это не удавалось, они теряли интерес к демократии. Бегство от свободы, бегство от ответственности, которая сплошь и рядом оборачивалась безответственностью выборных управленцев, стало характерным явлением для всех, попадающих в тяжелый кризис демократических обществ.

Веками земледельцы полисов ходили в военные походы и побеждали. Но потом что-то неуловимо менялось, и они все чаще и настойчивее начинали жаловаться на то, как им трудно воевать и вести хозяйство. Граждане все меньше желали подвергать себя опасностям и тяготам военного ополчения. Наступал момент, когда власть шла навстречу и начинала набирать наемников. Слабеющая демократия охотно соглашались на переход к системе наемничества. Профессиональные военные, конечно, превосходили по боевым возможностям ополченцев. Однако приходилось тратить на их содержание значительные средства. Военные расходы становились едва ли не главной статьей государственного бюджета, и все равно денег не хватало. Не имея возможности изыскивать огромные суммы на армию, правители нашли другой выход: во время войн наемники кормились за счет грабежей. Объектами «кормления» являлись греческие города и селения.

Переход к такому «рациональному поведению» свидетельствовал о начале понижения этноэнергетики народа, что вело в будущем к поражению некогда победоносного государства. И маленькая Македония без труда овладела некогда сильной Грецией…

Растущая социальная леность вынуждала искать более легкие пути не только на военном поприще. Затруднительным становилось каждодневное вникание в хозяйственные заботы. Выход был найден через привлечение к своим делам пришлых людей — метеков (иммигрантов-иностранцев) и смышленых рабов. Иммигранты не имели гражданских прав (права избирать и быть избранными, покупать на свое имя землю), но они начали играть все возрастающую экономическую роль в снабжении полисов продовольствием, строительстве, кредитовании. Привлечение «свежей крови» облегчало экономическое положение полисов, но не устраняло первопричины нарастающего кризиса.

В итоге, некогда великие эллины, по словам одного современника, превратились в «сброд». «При взгляде на тех жалких срамников великие деяния минувших дней кажутся просто непостижимыми. Камни и развалины городов больше говорят о гордости и величии Эллады, нежели эти потомки…», — писал в I веке н. э. вифинец Дион.

Мертвое общество еще не знало, что оно мертво, но это хорошо было видно со стороны.

Опыт античной Греции свидетельствовал: сочетание иждивенческой бедности и паразитарного богатства способствует возникновению праздности как образа жизни. Возникает «культ гедонизма», сопровождаемый плебеизацией культуры со своими морально-этическими нормами и предписаниями. Что это не случайность, а закономерность доказала история другого античного государства — Рима.

3.1.2. Рим

Уже в древности стало складываться мнение, что Римскую державу губит «сытость». Исторические труды нашего времени подтвердили эту версию. Остается проследить, как формировалось и как проявила себя «социальная сытость» в римском обществе?

Римское общество вышло из традиционного социума. Как в любом традиционном обществе в Риме общественное (или государственное) ставилось выше личного, индивидуальное подчинялось строгой регламентации. Цицерон говорил, что «римляне ненавидят частную роскошь, они любят общественное великолепие». Но такое положение держалось ровно до тех пор, пока Рим не превратился в могучую державу, куда стекались богатства с подвластных земель. И тогда у Цицерон стали появляться иные ноты. В «Речи в защиту Публия Сестия» он провозгласил: «Вся речь моя посвящена доблести, а не праздности, достоинству, а не наслаждению, и обращена к тем, кто считает себя рожденным для отечества, для сограждан, для заслуг и славы, а не для дремоты, пиров и развлечений…».

Во времена Цицерона (I в. до н. э.) еще был выбор между гедонистами и традиционалистами. Но процесс уже пошел…

В греко-римском гражданском обществе считалось, что свободный человек не должен работать за плату, поскольку он подчинялся бы приказаниям другого, а это было едва ли не равносильно рабству. По словам Цицерона, «наемная работа омерзительна и недостойна свободного человека». Такая социальная установка была обусловлена тем, что гражданское общество складывалось как союз независимых собственников- товаропроизводителей. При этом ценилось, чтобы в таком социуме не было чрезмерно богатых, что подрывало бы социальную стабильность. Римские сенаторы не могли заниматься предпринимательством, а значит, использовать свои властные возможности для личного обогащения. Но затем, в «новые времена», стали действовать через подставных лиц, чаще через своих рабов. Те тоже себя не забывали. Из них вышло немало богатых людей, получивших затем вольную. В итоге вольноотпущенники стали играть видную роль в жизни Рима. Да и как могло быть иначе, если в I веке н. э. численность рабов в римском государстве, по оценкам историков, превысило 2 миллиона. Дешевый труд стал по экономическим законам вытеснять более дорогой. А таким трудом стал труд самих граждан.

Еще в начале становления римского общества были разработаны всевозможные меры, должные блокировать разлагающее влияние богатства. Однако римское общество также не прошло испытания сытостью. В этом процессе новым было то, что, в отличие от правящих элит восточных государств, процесс деградации охватил само общество. И это привело к гибели не только государства, но и самого народа Рима. Но прежде чем это произошло среди римских политиков и интеллектуалов находилось немало тех, кто бил тревогу. Приведем в качестве примера отрывок из письма видного римского историка Саллюстия политику Катону, ставшему известным своим призывом: «Карфаген должен быть разрушен!» Карфаген разрушили, но… счастье не пришло.

«… до разрушения Карфагена народ и сенат римский спокойно и умеренно распределяли между собой заведование государственными делами… Но когда умы освободились от этого страха (перед Карфагеном), сами собой появились всегдашние спутники успеха — распущенность и высокомерие. Таким образом, мирный досуг, о котором мечтали в трудных обстоятельствах, сделавшись действительностью, оказался тяжелее и горше всяких бедствий. Знать стала злоупотреблять своим влиянием, народ — своей свободой; каждый стремился захватить, увлечь, похитить все себе» (Цит: Роббер Ж.-Н. Повседневная жизнь древнего Рима через призму удовольствий. М.: Молодая гвардия — Палимпсест 2006. С. 29).

Понемногу раздражение складывающимися нравами, как и в Греции, стало переноситься на политический строй.

Недовольство демократией начало расти в элите римского общества с I века до н. э. Об одной из таких групп недовольных стало известно из речей Цицерона. Эта группа вошла в историю под названием «заговор Каталины». Показательна характеристика Каталиной сложившегося положения вещей: «Римское государство состоит из двух организмов: один со слабой головой — сенат, другой — сильный, но совсем без головы». Это народ.

Выход из положения заговорщики видели в изменении порядка формирования власти. Каталину и его единомышленников, как противников демократии, казнили, но проблема не исчезла. И на арену политической борьбы вышли новые кандидаты в диктаторы — Цезарь, Помпей. Красе, Антоний, Октавиан… Началась длительная борьба за власть. В гражданских войнах один за другим гибли кандидаты в «цезари», пока не остался Октавиан. Он и стал первым императором Рима, то есть тем, кто должен был разруливать ситуацию между сильным, но уже «неумным» народом, и государственно слабым, но еще авторитетным Сенатом.

Выборы сохранились. Октавиан ежегодно проходил процедуру избрания на посты консула, высшего судьи, жреца и ряда других должностей. Точно так же сохранились выборы в другие органы власти. За одной деталью: исход выборов был предопределен и был чистой формальностью. Однако Рим еще около ста лет считался республикой.

Деградация никогда не бывает сразу всеохватывающей. Процесс идет постепенно, рождая контртенденцию. Как костер, перед тем как потухнуть, ярко вспыхивает, так и здоровые части общества, мобилизуясь перед опасностью, выдвигают личностей, вступающих в борьбу с заразой деградации. Эти личности не могут не быть талантливыми и активными, иначе энтропия быстро захватывает весь социум. Тут уж «победа или смерть». Если в обществе таких людей не находилось, те сходили с магистрального исторического пути практически без внутренней борьбы за свое энергетическое сохранение. Римский социум боролся за самого себя до последней возможности, что позволило продлить существование великого государства на столетия. Но ценой «победы» стал отказ от демократии. Она оказалась опасным из-за былого преимущества — выборов. Народом все чаще стали выбираться индивиды, не способные спасти римское государство, а наоборот, усугубляющие положение. Избиратели голосовали за тех, кто сулил существование за счет государственных социальных выплат («хлеба») и беззаботное времяпрепровождение («зрелищ»). (Цицерон заявлял, что никогда не было такого стечения народа, как на боях гладиаторов: «ни на народных собраниях, ни даже на какой-нибудь ученой ассамблее»). Однако избавиться от демократии, а значит, зависимости от охлоса, императорам долгое время не удавалось, и они продолжили политику «хлеба и зрелищ». Тем более что огромные владения Рима позволяли субсидировать римский плебс за счет завоеванных народов.

Рим I–II веков н. э. — это первое на планете общество потребления с паразитарным уклоном. Институт императоров был средством спасения положения. Но в условиях деградации римского общества естественным было появление императоров-деградантов. Тиберий, Нерон, Калигула и им подобные не препятствовали, а наоборот, способствовали процессам деградации. Противовесом власти императоров должен был являться Сенат. Однако среди сенаторов также росло число деградантов. Апофеозом их влияния стало согласие законодателей присвоить звание сенатора… коню Калигулы! Император Калигула торжественно ввел свою лошадь в высокое собрание.

Опыт античности показывает, чтобы избежать деградации от «сытости», необходимо поддерживать определенный уровень пассионарности — высокий жизненный тонус социума. Но как этого достичь? Призывами к благоразумию? Пытались сотни раз. Напрасны были подобные взывания, люди продолжали идти по новой стезе. Прибегали и к другим мерам, в том числе радикальным.

3.1.3. Меры против деградации в древности

Они предпринимались в разных типах общества по-разному. При тоталитарном строе меры были пожестче. Пример тому жизнь в Спарте.

По свидетельству Плутарха, Ликург стремился вытравить из сердец граждан Спарты «пустую бабью ревность» и ради этого предоставил возможность «сообща заводить детей людям достойным». «Ведь Ликург, — писал Плутарх, — впервые признал, что дети принадлежат не их отцам, но всему государству, и именно поэтому хотел, чтобы граждане рождались не от кого придется, а (только) от лучших родителей».

В Спарте главенствовала дисциплина и военная выучка. Чтобы другие дела не отвлекали мужчин, им запрещался земледельческий и ремесленный труд, который был возложен на рабов. Таким образом, Спарта могла сохранить себя от деградации достаточно распространенным в традиционном обществе способом — не развиваться, удерживая свои производительные силы и жизненный уровень общины на низком уровне.

Было бы неверно думать, что спартанская социально-политическая система представляла собой некое абсолютно инородное тело в мире греческих полисов. Скорее напротив, в своей основе это государство было воплощением неких глубинных тенденций, заложенных в самой природе греческого полиса. В Спарте эти тенденции были доведены до своего крайнего выражения. Борьба с роскошью и иными житейскими излишествами велась и в Афинах, и в других городах-государствах Эллады. Продолжавшаяся на протяжении жизни нескольких поколений обработка общественного сознания в духе идеалов равенства приносила свои плоды. Историки отмечают, что греки классической эпохи, современники Перикла и Демосфена, то есть V–IV веков до н. э., в целом были намного умереннее в быту, чем даже их предки, жившие в VII веке до н. э., захватившие у прежних хозяев земли Греции. «Они строже одевались, не носили длинных льняных хитонов, украшенных пестрыми узорами, которые были в моде в архаическую эпоху. Греки-мужчины отказались от золотых украшений, не отпускали длинных волос и не заплетали их в косы, как это делали щеголи былых времен. Прекратилось безумное расточительство на похоронах. Слишком роскошная домашняя утварь, мебель, разукрашенная золотом и слоновой костью, ковры, художественные росписи на стенах воспринимались как проявления высокомерия и зазнайства. Людей, чересчур преданных роскоши и заботившихся о своем домашнем комфорте, общественное мнение решительно осуждало, сравнивая их с изнеженными восточными варварами: лидийцами, фригийцами, персами и др. Жилища афинян эпохи Перикла… отличались чрезвычайной скромностью и, главное, были страшно однообразны. Никто не пытался превзойти соседей в красоте отделки стен, дверей или наличников на окнах. Напротив, каждый старался ничем не выделяться среди прочих граждан, опасаясь опять-таки обвинений в чрезмерной гордыне» (Андреев Ю. В. Цена свободы. — Спб.: Алетейя, 1998. С. 151).

То есть, архитекторы эллинского социума осознавали вред роскоши для этноэнергетики и старались предохранить ее от коррозийного воздействия расслабляющих излишеств.

«Судя по всему, греки довольно рано осознали, какая страшная опасность таится в чрезмерной роскоши и тесно связанной с ней изнеженности, и в большинстве своем сумели вовремя остановиться, отказавшись от безумной погони за все новыми и новыми наслаждениями. Грозным предупреждением для них всех стала горестная судьба Лидийского царства — ближайшего восточного соседа греческих полисов Малой Азии. Последний из царей Лидии Крез, прославившийся своими несметными богатствами и неимоверной роскошью, царившей при его дворе, был наголову разбит персами около 546 г. до н. э., попал в плен и едва не лишился жизни. Вскоре та же участь постигла и греческие (ионийские) города в прибрежной части Малой Азии, население которых было в наибольшей степени затронуто влиянием азиатских нравов и обычаев… На другом полюсе той же геополитической системы пример Спарты, в это же самое время установившей свое господство над большей частью Пелопоннеса, казалось бы, неопровержимо доказывал преимущества прямо противоположного пути, ведущего к освященному авторитетом закона аскетизму и добровольному отказу чуть ли не от всех мирских радостей. Обаяние спартанской модели общественного развития было столь велико, что и многие другие греческие государства пытались, двигаясь в этом же направлении, хотя бы ограничить, если не совсем прекратить с помощью законодательных мер губительное влияние роскоши на психологию граждан полиса. Идеалы гражданского равенства, дисциплины и единомыслия одержали верх над аристократической распущенностью и своеволием, в том числе и в чисто бытовой сфере» (Андреев Ю. В. Цена свободы. Спб.: Алетейя, 1998. С. 209).

Эти меры помогали достаточно долго — несколько веков.

Философ Платон в своих проектах идеального государства также считал, что аскетическая простота жизни была необходимым условием сохранения у греков силы духа. Однако со временем прежний аскетизм стал невозможен как в Греции, так и в Риме. Император Октавиан Август попытался бороться с роскошью и прочими излишествами, борьба закончилась полным поражением. Процесс продолжил набирать обороты.

Греки и римляне как этнос были сильны, пока сочетали традиционное общество и демократию. Когда стали разрушаться устои традиционной морали, стала вырождаться и демократия. Если мы посмотрим на процессы в западных демократиях, то увидим, что данная закономерность срабатывает и в наше время.

3.2. Средневековые империи

3.2.1. Византия

Гибель Византии — это пример угасания сил этноса при нарастающей пассионарности главного противника империи — тюрков. В результате чего произошла своеобразная смена караула: на месте былой могучей державы возникла новая, не менее мощная, но на другой этнической и культурно-религиозной основе. Такая «рокировка» — не единичное явление в мировой истории. На месте Персидской империи образовалась держава Александра Македонского. Причем Александр официально провозгласил себя преемником прежней династии. Ослабевший Китай дважды возглавляли инородные этносы — сначала монголы, затем маньчжуры. Арабы кардинально изменили цивилизационный и этнический облик древних и некогда сильных Египта, Сирии и Месопотамии. В каждом случае появление ново-старых империй говорило о значительном потенциале государств и деградации правящих классов, заменявшихся на корню пришедшими пассионариями.

Почему растерял свои силы византийский Этнос — более менее понятно, но почему методично, на протяжении столетий возрастала энергетическая мощь тюрков, не знает никто. Можно лишь строить предположения. Например, наиболее известный исследователь феномена усиления этнической мощи Л. Гумилев связывал подобные случаи с космическим излучением. Но такая гипотеза научный мир не впечатлила. Другие причины менее экзотичны, но тоже относятся к гипотетическим.

Византия держалась до XI века, после чего произошел резкий слом. Правда, государство и до этого потеряло много земель. Больше всего отняли арабы в VII в. (Египет, Палестину, Сирию). Балканы завоевали славяне. А болгарские правители даже пытались оспорить верховенство константинопольских монархов над Империей. Но все-таки Византия (или государство ромеев, как они себя называли) удержалась на плаву в качестве великой державы. Остатки державной мощи были разом потеряны в 1071 году.

Произошло это следующим образом. Император Роман Диоген решил атаковать пограничные тюркские племена, совершавшие постоянные набеги на Византию. Они были объединены в военно-государственный союз во главе с вождем Арсланом. Войска обеих сторон встретились в Армении у города Манцикерт. Сражение закончилось полной победой кочевников. После чего войско Арслана ушло в Сирию воевать с Египтом. Казалось бы, на этом все должно было закончиться. Арслану было не до Византии, и Константинополь получил возможность зализывать раны. Но другие кочевые роды не остались пассивными. В поисках добычи они вторглись в пределы Малой Азии и… не встретили сопротивления! Их небольшие отряды без проблем заняли большую часть Малой Азии. Византии удалось сохранить лишь территорию вдоль Мраморного моря и некоторые порты на Черном и Средиземном морях. Арслану оставалось лишь подчинить своих вассалов, образовав новое государство — Румелийский султанат. С этого времени с Византией как классической, то есть наступательной, империей, было покончено. Вплоть до взятия Константинополя крестоносцами в 1204 году Византия только оборонялась. Лишь изредка правителям удавалось отвоевывать отдельные небольшие районы, но не более того.

Легкость, с которой кочевники овладели коренными землями Византии, требует объяснения. Установлению нового господства способствовал отчасти, как ни парадоксально, низкий цивилизационный уровень тюрков. Местное население страдало от тяжелых налогов Константинополя, а кочевники обходились без податей. Они жили натуральным хозяйством и довольствовались минимальным. Не вмешивались они в религиозные и культурные вопросы христианского населения Малой Азии. В результате, возник симбиоз — кочевники жили своей жизнью, а оседлое, прежде всего городское, население — своей. Так что существенных причин для борьбы с пришельцами не оказалось. То была не новая ситуация. Арабы точно также не встретили сопротивления на Ближнем Востоке.

У городской цивилизации есть одна неприятная черта — высокие налоги (эта проблема стоит в центре и современного экономического строя). Роскошь и необходимость содержания большой наемной армии требовали больших поступлений в казну. Естественно, земледельцы, купцы и ремесленники страдали от поборов, и появление завоевателей, которые не занимались грабежами простых людей, довольствуясь реквизицией правящей верхушки, воспринималось как облегчение. Поэтому арабам, а затем тюркам достаточно было заменить правящую элиту, чтобы население безропотно покорялось завоевателям.

Но помимо экономических послаблений и веротерпимости в крахе Византийской империи значительную роль сыграл и другой фактор. То, что кочевники имели возможность, не стесняя местное население, расселиться по Малой Азии свидетельствует об относительной малочисленности византийцев. Это означает, что в предыдущие века произошла депопуляция — серьезное сокращение население. Пока пограничные войска сдерживали натиск кочевников, это обстоятельство скрывалось. Но когда «забор» пал, то открылась пустошь.

Таким образом, к особенностям византийского варианта деградации можно отнести наличие группы процветающих городов и бедной, с убывающим населением деревней. Ситуация знакомая (и знаковая!) для нынешней России.

Показательно, что ядро армии Романа Диогена состояло из наемников, включая отряды франков из далекой Западной Европы, а также кочевников (печенеги, куманы). Наемники и подвели византийцев. Франки, недовольные задержкой жалованья, отказались участвовать в битве, а кочевники перешли на сторону своих этнических родственников — тюрков. То есть, в отличие от Арслана, Роман Диоген набрать войска из состава своих под данных не мог. И когда его армия была рассеяна, то внутри империи не оказалось сил, способных встать на ее защиту. Византийский этнос фактически деградировал.

Византия стала жертвой старой болезни цивилизации — с ростом культуры и уровня жизни, с ростом городского населения, падала рождаемость. Зато у пришельцев с рождаемостью было все в порядке, и постепенно они стали растворять автохтонов в своей среде, пока полностью не заместили собой старый — в прямом и переносном смыслах — народ.

Население Константинополя в XII веке вместе с окрестными жителями оценивалось почти в миллион человек. Затем оно сократилось в несколько раз. «В середине XIV в. путешественник Ибн Баттута насчитал внутри константинопольских стен 13 отдельных городских поселений. Гонсалес де Клавихо, посетивший Константинополь в первые годы XV столетия, был поражен тем, насколько такой громадный город полон руин, и Бертрандон де ла Брокьер несколько лет спустя пришел в ужас от его заброшенности» (Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М.: Наука, 1983. С. 13).

Была и другая напасть. Государство добивала сама правящая элита. Примеры.

Император Иоанн V Палеолог, правивший на протяжении пятидесяти лет, с 1341 по 1391 гг., трижды свергался с престола. Сначала свекром, затем сыном и, наконец, внуком. В борьбе за власть борющиеся стороны неоднократно обращались за помощью к османам. Следуя призыву из Константинополя, турки впервые перешли Дарданеллы и вступили в Европу. С тех пор — с 1354 года — они методично завоевывали европейские территории. Еще раньше, претендент на трон Алексей, сын свергнутого императора Исаака Ангела, привел в 1204 году к стенам Константинополя крестоносцев. По соглашению, они должны были возвести его на трон, он же щедро оплатить их услуги. Однако после прихода к власти надлежащей суммы в казне не оказалось. Сам Алексей был свергнут в результате нового заговора, и тогда крестоносцы штурмом взяли столицу и в качестве уплаты долга забрали себе саму империю!

Когда для императора и претендентов на трон главное власть, а не интересы державы, то это свидетельство деградации элиты.

К XIV веку Византия не имела внутренних энергетических резервов. В этом государстве давно никто не интересовался наукой и техникой. Удивительно, но сочинения Аристотеля и других античных авторов переводились в Европе с арабских, а не византийских книг. От мусульман же пришла математика, физика и химия. В отличие от конкурирующих Халифата и Европы Византия не озаботилась открытием хотя бы одного университета. Территориальная наследница античной Греции, империя ромеев за тысячу лет своего существования не дала миру ни одного ученого- естествоиспытателя. Как итог: когда Мехмед II осадил Константинополь, то едва ли не решающую роль в быстром взятий города сыграли пушки, сделанные инженером из Венгрии. Он предлагал свои услуги и византийскому императору, но у того не было денег и особого желания, чтобы оплатить производство артиллерии, зато они нашлись (а значит и желание освоить новую военную технологию) у султана.

Торговля давно перешла в руки венецианцев и генуэзцев. Причем объемы транзитной торговли и доходность были столь велики, что в столице возникли целые кварталы, населенные итальянцами (Перта). Но у самих византийцев не было желания получать эти доходы самим, ведь требовалось наладить строительство кораблей, постоянно ездить и рисковать в путешествиях. Государству ромеев проще было стать пенсионером и жить на дивиденды от своего географического положения и славного исторического прошлого. (И опять ситуация повторяется: достаточно сходить на любой рынок российских городов и посмотреть, кто держит там торговлю.)

История слабеющих империй показывает, что если начался распад, то остановить его с помощью отказа от «излишков» не удается. Избавившись от лишних территорий, тут же выясняется, что появились новые куски, которые трудно удержать и накладно содержать. Рим сбрасывал «излишки» пока германцы ни пришли и ни захватили столицу, а другие племена ни заселили бывшие римские провинции. Константинополь мог пасть много раньше, но тюрки испытывали какое-то мистическое почтение перед символом некогда великой Империи. К концу XIV века они захватили Балканы — Грецию, Болгарию, Сербию, но Византию не трогали. Константинополь стал своеобразным музеем-заповедником для мусульман.

Пассивная Византия мирно существовала, пока молодой султан Мехмед II, как и полагается молодым, не испытывающим почтения к древним авторитетам, ни решил сделать своей столицей Константинополь. Несмотря на протесты советника, доставшегося от отца, Мехмед организовал поход и в считанные месяцы овладел обломком былого величия. Нечто подобное происходит и в наше время. Попытка Лондона решить свои проблемы путем роспуска империи, привело к тому что бывшие подданные британской короны пришли в Англию и активно заселяют ее. Та же ситуация с Францией и Россией. Остается подытожить: слабость отступлением не компенсируешь.

Можно сказать так: при создании империи трудно захватить, но еще труднее удержать завоеванное, и совсем сложно погасить инерцию скатывания при отступлении с высот. Так произошло с Речью Посполитой.

3.2.2. Речь Посполитая

История польско-литовского государства достойна внимательного изучения, ибо она является иллюстрацией того, как благо привело к злу.

Государство погубили либералы того времени — вольнолюбивая шляхта (дворянство). А ведь наличествовали свободы, которые, вроде бы, по либеральным теориям, должны были привести общество к расцвету. Никакого абсолютизма и авторитаризма! Никакого юридического произвола. Торжество конституционного права и принципа разделения властей!

На практике это осуществлялось следующим образом: наиболее активная часть населения в лице шляхты избирала короля и законодательное собрание — Сейм. Оно было двухпалатным. Верхняя (собственно Сейм) состояла из знати, вторая палата (Посольская изба) — из представителей (послов) местных сеймов. Структура аналогичная английскому парламенту, состоявшего из палаты лордов и палаты общин.

Депутаты имели право законодательной инициативы и право вето (блокирования) неугодных проектов. Гражданские права многочисленного дворянства закреплялись в соответствующих законодательных документах, которые были ничем не хуже английских. Города Польши имели магдебургское право, то есть административную автономию. Само государство было создано как федерация земель (Речь Посполитая переводится как «Общее дело»). Таким образом, польская политическая система отвечала достаточно высоким стандартам феодальной демократии.

Речь Посполитая стала складываться, когда на польский трон в 1447 г. был избран Казимир IV. В 1454 г. шляхта предъявила требования в духе западноевропейских вольнолюбивых веяний. Казимир их удовлетворил, издав, так называемый, Нешавский статут. В Польше фактически вводилось конституционное правление с королем в качестве своеобразного президента. Польские короли во второй половине XVI века потеряли право наследования, каждый новый глава государства должен был избираться всеобщим голосованием шляхты.

Воеводства (административные единицы государства) получали значительную автономию. Права законодательства и местного управления переходили в руки воеводских Сеймов, в том числе право установления и сбора местных налогов. Это должно было препятствовать злоупотреблениям в налоговой политике. Комплектование войска также переходило под юрисдикцию воеводских собраний.

Отныне каждый шляхтич имел право участвовать в решении государственных вопросов. Казалось бы, что еще надо для расцвета государства? Однако вместо прогресса вскоре обозначился упадок государства. После кратковременного подъема одного из самых больших по территории европейского государства уже по второй половине XVI века начался спад. В XVIII веке бессильная Речь Посполитая стала игрушкой других держав. Короли фактически назначались из-за рубежа, как это было с Лещинским и Понятовским. У правящего класса не хватало того, что называют «политической волей». Все утопало в бесконечных спорах враждующих фракций. В итоге, вследствие внутреннего разложения, соседи Речи Посполитой, абсолютистские монархии (Австрия, Пруссия, Россия) разделили между собой ее территорию. Польша потеряла независимость.

Итак «плохие», с либеральной точки зрения авторитарные государства, без труда поглотили «хорошую» по объемам свобод конституционную монархическую полуреспублику. Означает ли это качественное превосходство деспотизма над демократией? Нет, потому что в это же время Англия, Голландия, а вскоре и Соединенные Штаты, демонстрировали уверенную поступь. В чем же заключалась разница между ними и Речью Посполитой? Почему для одних демократия оказалась благом, а для другого государства — прологом к потере независимости?

Все зависит от направления задействованной энергии. Если свободы направлены на удовлетворение клановых, узкогрупповых интересов, то результаты для страны всегда плачевны. Через это прошла и Россия в 1990-е годы, превратившись на время в «Речь Посполитую». Если же свободы направлены на мобилизацию национальных сил во имя общих задач, пусть и реализуемых частными группами и отдельными индивидами, то следствием является успех, подобно тому, как произошло в Англии, Голландии и США. Историческая практика не подтверждает тезис о «самоценности» свобод, будто они хороши сами по себе.

3.3. Процессы деградации Нового времени

Человеческое общество с первобытных времен эволюционировало через разные формы коллектива. В племени сообща охотились, вели совместную общинную жизнь, и казалось, что иного пути нет и быть не может, ведь вместе легче выживать. Так продолжалось до тех пор, пока на берегах Средиземного моря ни возник принципиально иной вариант социальной эволюции, основанный на частной собственности. Казалось бы, какая разница пашет ли некто на общественном поле или на только ему принадлежащем участке? Но это привело к появлению нового типа социума, названного позже демократией. Она явила собой парадоксы, понять которые оказалось весьма затруднительно. Например, в условиях коллективного владения землей и общинной жизни логичным был бы процесс укрепления института выборности и общих собраний по выработке решений. Вместо этого, коллективизм почему-то приводил к возникновению деспотии — власти немногих или даже одного лица, к тому же обожествляемого. И коллектив ничего с этой тенденцией поделать не мог. При социализме, вопреки официальной доктрине, вместо народовластия закрепилась власть немногих. Точно так же логично было бы предположить, что противостояние частных интересов (война всех против всех) закончится формированием царской власти. Ведь надо же как-то привести разнородные интересы к общему знаменателю! Однако почему-то именно индивидуальный интерес частных собственников приводил к появлению выборных форм власти. Антилогичность этого была настолько очевидной, что множество светлых умов взялись опровергнуть этот парадокс: коллективизм должен быть демократией, а не наоборот! Последовала цепь экспериментов с одинаковым негативным результатом. «Не получилось в этой стране? Это потому что оказалось много внешних врагов. И во второй стране не получилось? Ну, это потому что там оказалось много внутренних врагов. И в третьей родилась все та же вождистская власть? Ну, это потому, что социальные архитекторы неправильно трактовали наши теоретические разработки. Ведь на бумаге все получилось».

Другие пошли иным путем. Они стали доказывать, что самодержавное правление — это не так уж и плохо. Под отцовской дланью просвещенного правителя народ может процветать, наслаждаясь политическим и идеологическим единством. А демократия есть бездуховная, торгашеская система, противоречащая светлым идеалам добровольного рабства.

С обоснованием этой «теории» ныне в России выходит по нескольку книг ежегодно. Этот тренд вызван одним обстоятельством — опасениями за будущее существование государства и нации. Выход видится в усилении «авторитарного коллективизма»: власти одного (немногих) над всеми через подчинение индивидуальных интересов одной цели — выживания страны. Для этого надо подавить процессы деградации, в том числе, от- части идущие с Запада. Если негатив проникает с либерального Запада — значит, надо противопоставить ему антидемократию, украсив такое предложение идеологическими виньетками, вроде посулов «социальной справедливости» и «духовности», которые якобы воцарятся в антидемократическом государстве. И дело даже не в показательных попытках, предпринятых в Италии при Муссолини и в Германии при Гитлере. (Как сказал один нацист: «В обществе назрело желание отдать власть человеку, который сказал бы: "У нас все получится"».) Там авторитаризм и достигнутое национальное единение и вправду сначала привели к большим успехам, но потом выяснилось, что общество является заложников таких вождей. И они способны ввергнуть народы в катастрофу. Хотя, конечно, передача власти диктатору, способному принять жесткие меры — наиболее простой и «очевидный» ход, который приходит на ум. Однако исторический опыт десятков государств свидетельствует, что, подобно гриппу, заразиться деградацией может любое общество с любым политическим и идеологическим строем; что никакой панацеи от деградации нет, и как лечить такую заразу толком неизвестно, хотя бы потому, что науке мало известно о возникновении и развитии этой социальной болезни и способах ее лечения. Поэтому и демократия, и авторитарная диктатура могут привести к одной гибельной пропасти.

Любое общество, как и подобает сложному живому организму, порождает немалое число проблем. В ряду разного рода негативов особое место занимает проблема суицида социосистемы, когда правящий класс по каким-то причинам берет курс на разрушение своего государства. Такая тенденция обозначилась в эпоху Римской империи, во время правления Тиберия, Калигулы, Нерона и прочих «странных» императоров, своими безумствами разрушавших саму идею благотворности и величия римского государства. Так было во Франции во второй половине XVIII века, когда политика правящей элиты была самоохарактеризована знаменитым афоризмом Людовика XV: «После нас хоть потоп!» Так было в Речи Посполитой в XVII–XVIII вв., когда шляхетская вольница блокировала нормальную деятельность государственной власти, что сделало страну беззащитной перед внешними опасностями. Дважды кончала самоубийством власть в России — в 1917 г. и на рубеже 1980-90-х гг. Государства Николая II и Горбачева погубила не деятельность революционеров, не происки зарубежных разведок. Правящая клика сама взгромоздила себя на эшафот, накинула петлю на шею и только выбить табуретку из-под ног «пригласила» оппозиционные силы, что они с удовольствием и сделали. Без этого подарка шансов у оппозиции победить режим ни в 1917, ни в 1980-х гг. не было. Как нет таких шансов у оппозиции на Кубе, в КНР или в КНДР и в любой другой стране. Оппозиция победит, если это ей позволит сама власть.

Но если разложение верховной власти в Риме явилось результатом разложения общества, то гибель государственного строя в феодальных Франции и России стали следствием «византизма» — падения эффективности господствующей касты. Своей недальновидной политикой она своими руками рушила основы существования государства, хотя народ был энергетически силен. Во Франции это показали завоевательные походы Наполеона, в России — военные и индустриальные успехи большевиков. В СССР процесс разложения правящей элиты (партноменклатуры) начался при Брежневе и был завершен командой Горбачева. Зачем одни дискредитировали политическую систему (достаточно вспомнить еле двигающего, больного Брежнева, упорно не желающего расставаться со своим постом), активно способствовали процветанию теневой экономики, не желая идти на «хозрасчетные» реформы, а затем добровольно выпустили на авансцену сепаратистов и других разрушителей государства? Судя по мемуарам партийных и государственных деятелей 1970-80-х гг. парт- и госчиновники так и не поняли, что собственно произошло. Подавляющая часть размышлений постфактум сводима к тезису: «Если бы меня послушали…». При этом мемуаристы никаких глубоких мыслей по поводу состояния дел в стране и в правящем слое не продемонстрировали. Так что крах был, хотя и вызван субъективными причинами (крайне неудачным управлением верхов), но объективно закономерен. Отсюда вопрос: при каких условиях возникает механизм самоуничтожения, подкрепляемый самогипнозом? При каких условиях правящая элита, не желая этого, становится носителем ликвидации своей системы?

Упрощенно многообразные ситуации можно свести к следующим типам потери власти. Во-первых, когда система исчерпала свои возможности и становится ясно, что дальше так жить нельзя. (У Ленина данный социологический закон звучал в следующем виде: «когда низы не хотят жить по старому, а верхи не могут управлять по старому»). Во-вторых, когда правящая элита теряет волю к правлению и отдает ее новым «пассионарным» силам. Так была сдана власть царем и династией в феврале 1917 года и КПСС в 1989-91 гг.

«Византизм» обюрократившейся власти выразился в том, что и царизм в начале XX века, и номенклатурная КПСС на исходе того же столетия утеряли перспективу и смысл дальнейшего существования имеющейся системы власти. Прежняя объединяющая общество Идея была дискредитирована и стала выглядеть непродуктивной и потому безнадежно устарелой даже в глазах правящей элиты, отсюда паралич способности удержать власть, хотя в прежние годы побороть ее ни у кого не хватало сил. Но если царизм только тормозил накопленные силы подданных, то разложение власти, олицетворяемой Политбюро ЦК КПСС, перекинулось на народ. После коллективизации и массовой гибели умеющих по-настоящему вести хозяйство крестьян, дегенеративные процессы в сельском хозяйстве, характерные для крепостничества, возобновились с еще большей силой. Три напасти обрушились на деревню: падение интереса к напряженному труду, алкоголизация и уход активной части селян в город. Затем эрозия трудовой этики распространилась и в городе. «Реформы» 1980-90-х гг., сопровождаемые уничтожением производительных сил страны, вывозом инвестиционных капиталов за границу, потерей интереса к науке и инновациям, ускорили процессы социальной деградации. Прежнее многолетнее сокращение рождаемости в стране, начиная с 1992 г. перешло в следующую фазу — устойчивую депопуляцию населения — явный признак) разрушения этноэнергетики.

На негативную ситуацию с энергетическим воспроизводством указывает и пассивное поведение русских в бывших советских республиках. Например, современная Украина — во многом заслуга усилий русских. Ее территорию Россия освободила в войнах с Польшей и Турцией. Русские в тяжелой и долгой борьбе отвоевали степи Причерноморья, после чего построили там множество городов, в том числе такие крупные как Донецк, Одесса, Николаев, Херсон, Севастополь, Симферополь. Создали мощную промышленность. Большевики наделили Украину правами союзной республики и включили в ее состав Новороссию и Донбасс. После 1991 г. власть в Украине захватили националисты, в том числе из Галиции, присоединенной к Украине в 1939 г. усилиями Москвы и Красной Армии. Однако они отказали русским в праве на государственный язык, а значит, в праве быть государствообразующим народом Украинской республики. И эта позиция не встретила серьезного сопротивления русского населения (за исключением населения Крыма), хотя около половины ВВП создается в «русских» областях, согласившись с ролью «прочего» национального населения. Лишь русское население Молдовы, республики также созданной усилиями Кремля и трудами приехавших русских, выступило против статуса «прочего» населения и посмело создать отдельную — Приднестровскую — республику. В остальных государствах поведение русских можно охарактеризовать двумя словами — этническое безволие.

Эти строки были написаны до «революции» на Украине. Воссоединение Крыма с Россией породило надежды на возрождение «национального духа». Перед Россией стоят чрезвычайно сложные задачи — не только найти историческую перспективу для государства, но и восстановить этноэнергетику нации. Примеров решения задачи такой сложности в мировой истории немного. Обычно одновременная деградация власти и общества приводила к тому, что этнос прозябал в жалком состоянии на протяжении веков (Индия, Китай, Египет), либо растворялся среди пришельцев (шумеры, вавилоняне, ассирийцы, греки, римляне, византийцы). Поэтому решение данной проблемы требует мобилизации всех здоровых сил общества и больших материальных вложений, прежде всего в восстановлении демографической ситуации. Но деграданты настаивают отказаться от «лишних» расходов, а демографию улучшать путем массового переселения южных этносов. И эта позиция, хотя официально не приветствуется, но претворяется на деле.

Не лучше складывается положение с этноэнергетикой у народов Западной Европы. Они также теряют былую энергетическую мощь. Примерно к 2030-35 гг. у Западной Европы есть реальная перспектива превратиться в «Косово». Тогда поток капиталов и беженцев может устремиться в Восточную Европу, и квартиры в Варшаве, Вильнюсе, Риге и Таллинне станут дороже, чем во «фронтовых» Лондоне, Брюсселе, Берлине и будущем Бейруте — Париже. Сейчас такой вариант еще выглядит фантастическим (как и предположение, что Польша может превратиться в минилидера ЕЭС, потому что туда перетекут огромные капиталы и переедут на постоянное место жительство сотни тысяч богатых граждан из раздираемых этнорелигиозными конфликтами западноевропейских государств), но время бежит быстро, обгоняя иные прогнозы. Процессы деструкции в государствах Западной Европы набирают темп. Об этом свидетельствуют нарастание напряженности в этносистемах целого ряда с виду вполне благополучных государств — рост сепаратистских настроений в Шотландии (Великобритания), Каталонии (Испания), на Севере Италии. В 2007 г. Бельгия оказалась на грани раскола на фламандскую и франкоязычную части, хотя еще несколько лет назад такой вариант представлялся бы сугубо гипотетическим и малореальным.

Демократия — это политическая система, в которой интересы власти и общества совпадают в наибольшей степени, что становится мощным ускорителем развития социума. Однако со временем сцепка «власть- общество» начинает оборачиваться иной, отрицательной, стороной. Власть оказывается не в состоянии противодействовать нарастанию потребительских аппетитов в насыщаемом материальными благами обществе, и гедонизм становится ведущим культурно-идеологическим вектором в жизнедеятельности либерально-демократического сообщества. Западная Европа и США успешно (если можно так выразиться) следуют по «римскому» варианту деградации. Наступило время развлекателей. Талантливые ученые, конструкторы зарабатывают все меньше по сравнению с тем, что получают медийно известные актеры, музыканты и футболисты. Все Нобелевские лауреаты совокупно имеют доход меньший, чем одна звезда Голливуда.

Чтобы расширить поле свобод современное общество стало бороться с патриархальными ценностями. Они и вправду сковывают свободу личности. Борьба увенчалась успехом. Женщины эмансипировались, занялись карьерой. Но, одновременно, выяснилось, что женщины-эмансипэ не хотят рожать, а раскованные мужчины заботиться о потомстве (уклонение мужчин от алиментов стало своеобразным видом спорта). Оказалось, что либерализованный, высокообразованный, с полностью разрушенными патриархальными принципами этнос обречен на демографическое угасание. Кроме того, складываются формы жизнедеятельности, которые не только благоприятствуют такой тенденции, но и защищают и оберегают ее всеми возможными способами: идеологическими, культурными, политическими, юридическими. История наступления гомосексуализма — тому доказательство. Фактически же можно говорить о возникновении в обществе антисистемы, итогом которой может стать аннигиляция государства и самого социума.

Древних греков и римлян искус гедонизма развратил и затем погубил. История ставит тот же эксперимент во второй раз. Западная цивилизация продолжает хорошо развиваться технически, но с победой гедонистической культуры обозначились пределы ее биологических и национальноэнергетических возможностей. Народы развитых стран стареют, процесс депопуляции грозит стать необратимым. Население все большего числа богатых государств восполняется за счет притока иммигрантов из «третьего мира», имеющих иную ментальность и, в итоге, иной вектор эволюции. Параллельно формируются два «пылесоса»: Юг, который в силу низких издержек высасывает материальное производство из развитых государств, и Север, всасывающий излишки населения «третьего мира». Эти два потока антагонистичны друг другу, и ни к чему хорошему их взаимная работа не приведет. Правда, Западную Европу как цивилизацию хоронили не единожды, и каждый раз она выкарабкивалась из кризиса. Причины этого спасения чаще всего не осознаются, а они состоят в том, что из очередного кризиса Западная Европа выбиралась за счет раскрутки нового витка экспансионизма, причем, как правило, нового типа (эволюция шла от колониального к промышленному, от него — к научно-техническому типу экспансии). Экспансионизм же без этноэнергетического подъема успешным не бывает. Ныне Западная Европа вступила в очередной цикл цивилизационного кризиса, но на этот раз он может оказаться самым глубоким и драматичным, ибо, в отличие от прежних времен, связан с проблемой существенного снижения этноэнергетики и экспансионистского потенциала без видимых перспектив его подъема. Зато правительства и либеральное сообщество разогрели экспансионистскую составляющую энергетики народов Африки и Азии, проложив дорогу массовой миграции в Европу. Пассивные некогда этносы пришли в движение. И какой плотиной остановить теперь миллиардную массу — непонятно. Во всяком случае, античной цивилизации это не удалось, и римляне, греки, ромеи растворились в волнах пришельцев.

В США этноэнергетика пока что находится в приемлемом состоянии, но и там полным ходом идут подспудные процессы эрозии. «Римская» болезнь также набирает обороты. Но Западная Европа и Северная Америка попали в ловушку «мультикультурности». Массовая эмиграция с Юга принесла с собой такое явление как возрождение традиционного (доиндустриального) общества. Возник слоеный пирог между современной нацией и этносами со средневековыми (шариат) и родо-племенными традициями. Атомизированному гражданскому обществу с повышенной толерантностью противостоит ныне крепнущее отнюдь не толерантное и чуждое мультикулыурности политэтническое сообщество. Такое уже было на заре формирования демократического социума (XVIII–XIX вв). Тогда традиционное общество удалось «переварить», переплавить в общество гражданское, а многочисленные народности Европы — в нации. Но то было время повышенной энергетики (пассионарности) с высокой рождаемостью и без лишних сантиментов по поводу мультикультурности. Ныне все кардинально изменилось. На землю Европы и Северной Америки пришли новые, в потенции — будущие, хозяева, готовые со временем рассматривать нынешних аборигенов как «индейцев». Они создают свои политические организации, готовят кадры «революционеров», разрабатывают идеологию, обосновывающую будущий переворот. Пока их относительно мало, потому идет процесс накопления сил, чтобы в последующем бросить вызов старой системе властвования. И что в такой ситуации делать? Как избежать опасности ксенофобии, как тушить угольки возможной гражданской (этно-религиозной) войны? Опыт Югославии и Кавказа (северного и южного) показал, что горючий материал копится долго, а вспыхивает быстро и кроваво сильно.

На этом проблемы деструктивного характера не исчерпываются. Существует много дефиниций политики, среди прочих внутреннюю политику можно определить как искусство принятия и осуществления непопулярных решений во имя долгосрочных интересов общества. Но политики вынуждены предпринимать много популистских шагов, которые позволяют удержаться им во власти. Современное демократическое государство вынуждено, не считаясь с экономической эффективностью, расходовать на социальные нужды все больше средств. В итоге, дефицит госбюджета повсеместно становится не только хроническим, но и инструментом, искажающим состояние национального хозяйства. Сформировалась «финансистская» экономика, которая во все больших масштабах функционирует как экономика задолжности. Рецепт наращивания финансовой «мощи» прост, как открытый Остапом Бендером способ выгонки самогона из табуретки. Берутся материальные ценности, имеющие реальную рыночную стоимость, и под них выпускаются «секьюретиз» — ценные бумаги. Сначала первичные, в виде акций, закладных, облигаций, обеспеченных реальными активами. Затем запускаются вторичные ценные бумаги, обеспеченные первичными выпусками. Под них выпускаются третичные, обеспеченные доверием ценных бумаг первичного и вторичного выпусков. Для их технического оборота и поддержания ликвидности создана сеть бирж, инвестиционных банков, трастовых фондов. Образуется финансовая пирамида, чья устойчивость зависит от доверия держателей «инструментов рынка». В 2007 г. в США разразился так называемый «ипотечный кризис», который подобно биржевому краху 1929 г., был вызван «разводнением» ценных бумаг, то есть выпуском огромного количества вторичных и третичных суррогатных псевдоденежных обязательств, продаваемых на международных рынках. Таким образом, зарубежные клиенты (включая Россию) профинансировали операции американских банков, в том числе жилищную программу США. Такая экономическая практика есть движение к типично «римской модели» жизнедеятельности — паразитировании на чужих ресурсах во имя поддержания любой ценой высокого уровня жизни своего общества.

Надувание «мыльных пузырей» накладывается на наращивание доходов населения вне зависимости от экономической эффективности национального производства. Это удорожает стоимость товаров и ведет к свертыванию реального сектора производства, как неконкурентоспособного. Раньше такие проблемы решались за счет перехода к разного рода инновациям — от новых производств до внедрения ресурсосберегающих технологий. Однако существует и другой способ снижения издержек в цепи «производство-сбыт» — это ликвидировать одно из этих звеньев. Звено «сбыт» уменьшить, а тем более упразднить невозможно. Остается звено «производство». Вот его сократить и даже ликвидировать можно, перенеся заводы в страны с низкими издержками. Так возникает неприятная коллизия: чем выше параметры общества потребления, тем сложнее совмещать его с производством. Более полувека автомобилестроение было гордостью и визитной карточкой Соединенных Штатов. Теперь это в прошлом. За последние двадцать лет производство машин в США уменьшилось с 11 млн до 6 млн штук в год. Да и то в число 6 миллионов входит немалая доля иностранных производителей, построивших свои сборочные предприятия. Зримым свидетельством идущего процесса стал город Детройт, некогда процветающая автомобильная столица Америки. Ныне в некогда двухмиллионном городе живет всего 60 тысяч человек! Так что нет необходимости читать описания историков про опустевшие города античности, достаточно посмотреть фотографии современного города-призрака.

Сокращение производства происходит не потому, что падает спрос в стране. «Структурная перестройка» вызвана чрезмерными издержками в оплате труда всех звеньев — от уборщицы до президента компании, потому автомобили стало выгоднее собирать в других странах. Богатство общества из блага превращается в свою противоположность — в тормоз дальнейшего развития страны. К тому же в таком обществе появляется масса «непрестижных» профессий — на рабочие места не идут даже за хорошую плату. Это означает появление двух взаимоисключающих тенденций. Первая: чтобы создать общество высокого потребления, необходима экспансионистская экономика. Вторая: созданное общество потребления «остужает» экономику до состояния «пассивной». Импорт становится не просто выгоднее собственного производства, он превращается в условие сохранения общества потребления. Именно такой путь проделало первое в истории общество потребления — древнеримское, постепенно свернувшее свое производство и севшее на «импортную иглу». Ныне по такому же пути двигаются Соединенные Штаты, Западная Европа и Россия.

В 2000-е годы США сделали крупный шаг по пути деградации — солидная доля производств была перенесены в Китай, и оттуда уже значительно подешевевшие товары стали ввозиться в Америку. Безработица стала рассасываться за счет раздувания сферы услуг, в том числе связанной со спекулятивными методами обогащения. В 2008 г. этот сегмент де- градантной экономики, к счастью для Америки, обрушился. Целая группа инвестбанков, занимавшихся на деле не инвестициями, а постройкой спекулятивной финансовой пирамиды, обанкротилась. Причем выяснилась масса неприглядных деталей «быта» этой группы бизнесменов: они обогащались за счет вкладчиков, пренебрегая интересами акционеров. Со- лидные рейтинговые агентства за солидные вознаграждения присваивали рискованным бумагам инвестбанков показатели исключительной надежности, подставляя своих клиентов. Честность, деловая порядочность оказалась невыгодной. Естественно, этот процесс не прошел незамеченным и пошли разговоры про «закат Америки». Следует заметить, что «закат» США предрекали уже не однократно, но каждый раз правящий класс страны находил способы оздоровить общество. Та же задача стоит и сегодня. Во время президентства Ф. Рузвельта и Р. Рейгана государство выполнило подобную задачу, сможет ли правящая элита сделать это на современном этапе? Свершить сей подвиг на этот раз будет труднее. Гедонизм во времена Рузвельта не набрал обороты, поэтому не было ни кризиса семьи, ни спада рождаемости, ни проблемы наркомании, сохранялся контроль над иммиграцией, в стране доминировали один тип культуры и ментальности. Ныне же, помимо чисто экономических, силу набрали тенденции кризиса этноэнергетики. Для США это сугубо новая проблема. Положение пока спасает то, что полностью отсутствовало в Древнем Риме — научно-технический прогресс, инновационный сектор экономики. Создать «производство знаний» не под силу подавляющему большинству государств мира. Дешевая рабочая сила, к счастью, на постиндустриальном этапе эволюции экономики перестает быть определяющим фактором конкурентоспособности. Десять рабочих, готовых трудиться за небольшие деньги по десять часов в день, все равно не заменят одного научного работника. Но в развитых странах «производством знания» занимается небольшой процент населения, а традиционные отрасли в условиях режима свободной торговли обречены на стагнацию. Недаром в статистике таких государств цифры реального сектора отходят на второй план и заменяются показателями ВВП (валовой внутренний продукт). Такое исчисление удобно тем, что многократная прокрутка продаваемых, в том числе импортных, товаров зачисляется в экономический рост. За цифрами вала, как в свое время в советской системе, все труднее разглядеть реальное состояние дел. Такие экономические процессы негативно сказываются на социальной жизни.

Зрелая демократия в Древней Греции и Риме под давлением деструкции эволюционировала не на более качественную ступень развития, а вернулась к монархии и традиционному социуму, как более устойчивому укладу. Это приостановило деградацию, хотя и не надолго. Кризис демократии уже неоднократно возникал в развитых государствах, но пока что успешно преодолевался, в частности, были разгромлены милитаристские режимы в Германии и Италии, чьи правители попытались решить проблемы своих стран за счет войны за «жизненное пространство». Попыткой выйти на принципиально иной уровень был социализм с мечтой построения коммунизма. Однако классическая демократия оказалась конкурентоспособнее.

В конце XX века обозначился очередной кризисный цикл демократии. Он связан с обозначившимся «перенапряжением» потребительского общества. В частности, если тенденция выноса производства из развитых государств продолжится, то это приведет к разрушению источников доходов населения. Каким образом тогда поддерживать высокий уровень благосостояния общества потребления? Один из способов смягчения данной проблемы практикуется с античных времен путем создание «второй экономики» за рубежом и финансирования социальных программ за счет доходов из внешних источников. Но в таком случае возникает другая опасность — нарастание социального паразитизма. Люди в обществе потребления будут работать все меньше, а потреблять все больше. А «экономика услуг» превратится в отстойник для легального ничегонеделания (пример — изнывающие от скуки охранники в магазинах). Это и есть вариант позднеримского общества с легко предсказуемым финалом.

Такая «диалектика» — с одной стороны, создание «общества услуг» — хорошо, с другой стороны, потеря материального производства — плохо, заводит экономическую теорию и политическую практику в тупик, а критикам общества потребления позволяет предрекать его исторический крах. Если такой социум растеряет свой энергетический потенциал, то он, безусловно, повторит судьбу античной демократии. Установление авторитарных режимов ради спасения расползающегося, атомизирующегося общества станет неизбежным. Но как они будут решать проблему спасения государства? Возможен вариант, что с помощью войн, в том числе гражданских, в ходе которых будет истребляться разложившаяся часть элиты и обслуживающая ее клиентура. Они также позволят понизить уровень благосостояния населения до размеров наличных ресурсов и реальных доходов. То есть нынешняя экономическая экспансия может поменяться на военно-политическую, в том числе направленную внутрь страны. Поэтому на вопрос: «Неужели в современной, либеральной, правовой Западной Европе возможно сползание к авторитарным режимам и гражданской войне?» — ответ таков: «При сохранении деградационных тенденций такое не только возможно, но и неизбежно, дело лишь в сроках — через 15 или 30 лет».

В обществе потребления после завершения этапа высокоразвитой демократии и сползания его в тотальный либерализм наступает «не конец истории», как предрекали оптимисты, а конец самой демократии с возвращением к традиционному типу социума, в качестве единственной спасительной меры. Ход такого сценария будет зависеть от того, с какой скоростью будет формироваться разложенческая антисистема.

Хотя Россия уже не относится к развитым государствам, а тем более к зрелым демократиям (и из-за набравших скорость деградационных про- цессов, таковой уже не будет), она «успешно» импортировала ряд проблем подобного рода, но придав им свою специфику. Все ныне развитые государства начинали с создания сильной экономики, а потом уже естественным путем рождалось «общество потребления». В России поступили наоборот: в период колоссального экономического спада 1990-х гг. началось формирование зрелых механизмов потребительства, и только теперь ставится задача создания экономики соответствующей высоким стандартам общества потребления. Нигде в мире такая задача не решалась, так что стране предстоит реализовывать очередной «самобытный» эксперимент. Он осложняется тем обстоятельством, что «общество потребления» объективно препятствует качественному развитию национальной экономики. В ней за счет роста доходов, оторванных от производительности труда, необоснованно удорожаются товары и услуги, что губительно сказывается на экспорте товаров с высокой добавленной стоимостью, зато стимулируется замещающий местное производство импорт. Кроме того, в таком социуме неизбежно растет число лиц, которые не только не являются частью национального энерговоспроизводства, но наоборот, понижают его уровень. Гумилев эту группу называл субпассионарии, мы — деградантами. Но как бы их ни называть, они — творцы антисистемы.

Для деграданта потребление всегда стоит на первом месте, далеко оттесняя производство. Такой крен возникает, когда в обществе гедонизм выходит из тени и становится характерным не для отдельных узких групп — «бомонда», «золотой молодежи» и пр., а для широких слоев общества. А тут еще подоспела теория «постиндустриального общества», где первенство отдается «услугам», а реальный сектор отодвигается на периферию.

У евроатлантического сообщества возникла угроза потерять историческую инициативу. 500 лет мир был «европоцентричным», то есть основные цивилизационные достижения поступали оттуда. Они же определяли динамику истории. В XXI веке ситуация может кардинально измениться. Сил начинает не хватать. США еще могут послать войска за тысячи километров, но не в состоянии перекрыть поток нелегальной иммиграции на мексиканской границе.

Чем больше развитые государства втягивают другие страны и народы в мировое развитие (то, что называется процессом глобализации), тем неустойчивее становится миропорядок. До второй половины XX века Африка за исключением Египта (да и то в очень скромных размерах) никогда не участвовала в мировой политике. До плавания Колумба никто в остальном мире не слышал об американских государствах, и они себя за пределами своих регионов ничем не проявляли. До прибытия кораблей европейцев в Японию и Китай с требованием открыть порты для торговли, эти страны и не помышляли об участии в делах мира. Индийские княжества «мирно» конфликтовали между собой, не интересуясь внешним миром, пока англичане ни объединили Индию в единое государство. По мере расширения своего влияния европейские державы расширяли и пространство своих военных конфликтов. Семилетняя война 1756–1763 годов фактически стала первой мировой войной, ибо военные действия между ее участниками велись в Индии и Северной Америке. И так пока большая часть планеты ни была втянута в разборки между тремя-четырьмя европейскими державами. Если процессы деградации в Западной Европе и России остановить не удастся, то, судя по практике древних Рима, Греции, Византии, цивилизационный откат неизбежен. Новые хозяева Европы, пришедшие из Африки и Ближнего Востока, вряд ли сумеют перенять в полном объеме технологические и культурные достижения европейцев. Это значит где-то со второй половины XXI века мир из европоцентричным станет азияцентричным, где доминировать будут былые политические «окраины» и колонии европейских держав (Китай, Япония, Индия), подобно тому, как взлетела бывшая периферия античного мира Англия и Франция (Галлия) или бывшая колония Англии в Северной Америке. Тогда надежды на дальнейший прогресс окажутся связаны с новыми центрами силы. Либо старые лидеры должны приложить колоссальные усилия, чтобы остановить свое скольжение в пучину деградации.

3.4. Деградационные процессы России

Рассуждая о России, нужно анализировать не только источники ее силы, но и источники ее слабости. В том числе, ни начали ли в наше время последние превалировать над первыми? О советской системе пишут много справедливых нареканий, но, в то же время, она сумела создать вторую промышленную и научную державу мира. А на что способна нынешняя?..

При сравнивании современной России с Западом крайне редко задаются следующие вопросы:

• сходен ли тип российского капитализма с западным, «классическим»;

• сходна ли по типу и социальной структуре российская буржуазия с западной;

• есть ли в западных странах компрадорская буржуазия, и какова ее роль в России;

• какие социальные группы формируют внешнюю и внутреннюю политику России, а также идеологию и тип культуры;

• насколько велика роль бюрократической буржуазии в России и странах западной демократии?

Без ответа на эти вопросы нельзя понять российское общество и его отличия от классической западной демократии.

Даже простой анализ показывает, что Россия серьезно отличается от западного общества типом капитализмом и качественным составом буржуазии. В России слаба предпринимательская производственная буржуазия, но сильна торговая и торгово-посредническая, имеющая черты буржуазии компрадорской, то есть обслуживающей запросы иностранного капитала и даже интересы других государств в ущерб России.

В 2000-е годы в стране набрала силу и стала доминировать бюрократическая буржуазия (буржуазия, извлекающая предпринимательский доход из своего административного положения). Наконец, в России есть особая группа, которую можно обоснованно причислить к криминальной буржуазии. В итоге, образовывался особый симбиоз с высоким уровнем коррупции и чертами жизнедеятельности, типичными для «третьего мира» в ее латиноамериканском варианте. Поэтому сравнивать российское пост- социалистическое общество со странами развитой классической демократии не имеет особого смысла, разве что в качестве недосягаемого, но желанного образца. «Истинное» место России обозначено, можно сказать, официально — это группа БРИК (Бразилия, Индия и, попутно, уходящий вперед Китай). Никто объединять нас, например, с Южной Кореей или хотя бы с Францией не собирается. Так сказать, каждому свое.

БРИК — это группа развивающихся государств, имеющих статус региональных лидеров или претендующих на него. Но вернее было бы сказать, что Россия не вошла, а скатилась в эту группу. Это Индия и Бразилия, развиваясь, достигли некоего уровня. Россия же пришла к ним через деградацию.

Каковы причины столь неожиданной метаморфозы для некогда сверхдержавы, претендовавшей на мировое лидерство? Дискуссии идут уже не одно десятилетие и, несомненно, будут продолжаться с минимальными шансами на их благополучное завершение.

На наш взгляд, в основе феномена России лежит двухцивилизационная матрица, так называемая «азиатская» и «европейская» составляющие. У истоков «европейской» традиции стоит Иван III, «азиатской» (или «ордынской») — Иван IV. Получился кентавр. Согласовать такие качественно разные цивилизационные коды, понятно, удается с большим трудом, и страна постоянно балансирует между «двух стульев», время от времени пытаясь порвать с одной из ее частей. Если маятник склоняется в пользу «европейского» кода, начинается лихорадочная гонка за лидирующей группой. Когда верх берет «ордынская» матрица цивилизационного кода, социально-экономическая жизнь резко замедляется, начинается «застой».

Общепризнанно, что до монгольского нашествия Русь развивалась как типичная европейская страна. Оказавшись под властью империи Чингисхана, Северо-восточная Русь, ставшая позже Россией, испытала большое социо-психологическое влияние степняков. В недрах общества сложилась матрица деспотии восточного типа. Естественно, что у нового приобретения появились как противники, так и сторонники. Во второй половине XX века защитой «ордынской» составляющей прославился Л. Н. Гумилев. Он горячо и талантливо пропагандировал правильность курса Александра Невского и других князей на симбиоз Руси с «азией». Ему, естественно, возражали. Кто прав? Это дело политического вкуса. Для одних выплата дани Орде — иго, для других — плата за взаимовыгодный союз. Орда получала материальные средства и рабов, а взамен обеспечивала, по мнению защитников симбиоза, защиту от католической Европы. Что несла с собой такая Европа, можно узнать, посетив Прибалтику или Чехию с Польшей. Обычно такой позиции придерживаются антизападники. Точно так же ныне существует симбиоз современной России с Западом. Для кого-то это нечестивая зависимость, для других — взаимовыгодный союз. Россия поставляет сырье и полуфабрикаты, а взамен получает технику и потребительские товары.

Есть и те, кому не нравится ни иго, ни подобный симбиоз, что с Ордой, что с Западом. Но эти люди мало влиятельны. К тому же что делать в такой ситуации — малопонятно. Во всяком случае, мнений — масса, толку ноль.

А как в аналогичном случае поступили другие государства? В Японии, Южной Корее, Малайзии предпочли синтез двух качеств — традиционного и западного социумов, ибо одно дает стабильность, другое — динамичность. Но, в отличие от России, эти азиатские страны, решительно покончили с матрицей восточно-деспотического государства с его отсутствием гражданских прав и принципа разделения (автономности) властей.

Доминирование цивилизационного кода влияет на выбор экономического механизма. В одном случае пассивного и экстенсивного, в другом — экспансионистского и интенсивного. Западная Европа и США стали тем, кем они есть только благодаря экономической (и, как следствие научно- технической) экспансии. Все другие варианты — социализм, пассивный капитализм Латинской Америки и Западной Азии — оказались неконкурентными по сравнению с экспансионистским рыночной моделью.

СССР стал великой державой благодаря военно-политическому экспансионизму, что заставляло верхи энергично развивать науку и технику и наращивать индустриальные мускулы. Но с середины 1970-х годов появление сырьевой, прежде всего, нефтяной ренты позволило власти перейти в режим «щадящего управления». Это стало одной из причин будущей катастрофы и препятствием на пути конвергенции, которую столь успешно осуществили власти КНР. Китай также, как и другие восточноазиатские «тигры», принялся создавать экспансионистский экономический механизм, что привело к появлению новой индустриальной сверхдержавы. Эти различия у нас почему-то не замечают, а взлет восточно-азиатских государств связывают с разного рода спецификой — дешевой рабочей силой, конфуцианской этикой, и прочими попутными обстоятельствами.

Если почитать публицистику антисоветской эмиграции, то она сводима к одной главной мысли: «если бы в СССР появились свободы, то все б в стране расцвело». И вот свобода пришла и… началась деградация: культурная, экономическая, научная, моральная. Возникают естественные вопросы: как такое могло случиться? Неужели свободы могут принести к упадку? Ответы за прошедшие годы так и не были получены. А ведь кроили новую Россию, вроде бы, по «западным» образцам. Там выборы, и у нас многопартийные выборы, там общество потребления, и у нас… Однако экономика получилась почему-то не западного типа, а «латиноамериканского» типа. Заодно были привнесены многие болячки развитых стран, в том числе негативного влияния культа потребления на состояние общества.

Для наглядности обратимся к художественному произведению — повести А. и Б. Стругацких «Хищные вещи века», впервые изданному в 1964 году — в «эпоху дефицита».

В предисловии критик О. Шестопалов так описал тему данного произведения: «Повесть "Хищные вещи века" была написана потому, что Стругацкие обнаружили ранние, почти еще незаметные в обществе симптомы девальвации мысли и труда. Они обнаружили, что техническое развитие общества, если только оно не сопровождается развитием личности, губительно… Они обнаружили побочные продукты прогресса — «хищные вещи». Они обнаружили слабость и неподготовленность человека к тому, что ему предстоит в будущем… Выясняется, что при наступившем изобилии люди так же несчастливы, как и до его наступления. Общество эпохи изобилия изнасиловано бездельем и, следовательно, ненужностью людей самим себе… Изобретено «иллюзорное бытие, яркостью и неожиданностью своей значительно превышающее бытие реальное». «Невозможно помешать распространению иллюзорного бытия силой. И неизвестно, как помешать этому распространению умом» (А. и Б. Стругацкие. Хромая судьба. — Хищные вещи века / Послесловие "Тридцать лет спустя" О. Шестопалова. — М.: Книга, 1990).

Фантастика повести полновесно реализовалась три десятилетия спустя. С 1992 года российское общество пребывает в потребительской лихорадке. «Потребиловка» в очень малой степени связана с положением дел в промышленности, сельским хозяйстве и науке. Рост доходов населения в значительной степени оторван от производительности труда, появление большого числа миллионеров и миллиардеров почти не связано с развитием производительных сил страны. Главный источник «процветания» — торговля сырьем и эксплуатация советского индустриального наследия. Понятно, что этот путь самоубийственен, но сложность проблемы состоит в том, что как показал опыт древнего Рима, общество может разлагаться и при этом комфортно жить. Вариант «Обломов» применительно к обществу удобен, если, конечно, особо не задумываться о будущей расплате.

Россия, несмотря на довольно мощный потенциал, за последнее столетие рушилась уже дважды. Экономика страны накануне 1914 года была на подъеме и в последующем, суммируя длинные столбцы убедительных цифр успешного развития, немало публицистов пытались доказать «неправильность» прихода к власти большевиков. Неясным было лишь одно: тогда почему так легко рухнула монархия?

Советский Союз в 1980-х годах был второй промышленной и научной державой мира. Да ее догоняли Япония и ФРГ, но ныне ясно, что догнать им все же не удалось бы. СССР после необходимых реформ в духе тех, что провел Дэн Сяопин, вновь ушел бы в отрыв. Слишком велики были накопленные экономические и научно-технические возможности СССР. Догнать такого колосса ФРГ и Япония могли лишь в одном случае — гибели государства. Что и произошло.

В чем были причины таких метаморфоз? Как ни странно, они не ясны до сих пор (другое дело, что есть немало людей, уверенных, что знают истину). Получается, что тайна эффективного управления сокрыта для общества. Государственный успех связывается либо с политикой на костях (Иван Грозный, Сталин), либо с разрушением страны во имя свободы (Горбачев, Ельцин). А как можно двигаться быстро вперед без огромных издержек — непонятно.

Бросается в глаза следующее обстоятельство: государство рушили милейшие люди, вроде Николая II и М. С. Горбачева. Первый получил от церкви звание страстотерпца, второй от Запада — Нобелевскую премию. Непонятно только, как стать святым и выдающимся реформатором, не губя страну?

Россия вступила в период угрозы нарастания деградации. Процесс развернулся при Брежневе и продолжается до сих пор. Деградация проявляется в умирании промышленности, ослаблении науки, технологическом отставании, демографической самоликвидации, упадке культуры, эрозии трудовой этики, росте социального паразитизма.

Деградации не бывает без ее носителей. На рубеже XIX–XX веков то было дворянство, при Брежневе — закостеневшая партбюрократия, в либерализованной России — компрадорская буржуазия и ее либеральная идеологическая обслуга. Как это выглядело на практике?

3.4.1. Царистский период

Художественные произведения хороши своей образной иллюстративностью. Достаточно назвать имя литературного героя и выстраивается цепь ассоциаций. Так с Ильей Обломовым из романа Гончарова «Обломов». Обломов, безусловно, хороший человек, вызывающий симпатию читателей (и зрителей кинофильма Н. Михалкова, экранизировавшего роман). Но почему-то упускается из виду, что Илья Обломов еще и управленец. У него в подчинении сотни человек. Тем более подневольных, то есть не имеющих права уйти, уволиться от нерадивого «директора». Обломов — никудышный хозяин, обрекающий на бедность не одну сотню семей. Он обирает их и проматывает деньги, ничего не создавая, или, выражаясь политэкономическим языком, «не развивает производительные силы». В сущности, он вор. Но зато хороший, душевный человек. А вот его друг, неромантичный Штольц, зарабатывает своим трудом, но симпатии автора и большинства читателей не на его стороне. Такова правда художественная в противовес правде экономической. Последняя состоит в том, что «хорошие люди» стали подлинным бедствием России. Брежнев, Горбачев, Ельцин, Рыжков, Лигачев… Последние во имя благого дела — борьбы с пьянством и алкоголизмом, проделали огромную брешь в госбюджете, сходную с дырой в борту «Титаника».

Сколько их было — «хороших» правителей, в отличие от крутого Петра I или «вешателя» Столыпина! Взять Николая II. События 1904–1905 года показали, что ни государство с армией, ни народ к масштабной войне были не готовы. Но царь не нашел ничего лучшего, чем через девять лет втравить империю в еще больший конфликт с лучшими армиями Европы.

Здесь мы сталкиваемся с веками решаемой, но пока неразрешимой дилеммой добра и зла. Если бы противостояние шло лишь между «плохим» и «хорошим», как в сказках, то и проблемы бы не было. Но в жизни нередко светлое переливается в темное, а темное становится генератором светлого. Да так, что, порой, одно становится трудно отличить от другого. С позиций физики понять сей процесс можно: то и другое суть энергия. А энергия горения может служить как задаче созидания, так и разрушения. Вот и получается, что хорошие люди могут приводить к негативным последствиям, а плохие — делать хорошее дело, если они (например, эксплуататоры) люди действия. Так на смену хорошим интеллигентом пришли нехорошие большевики, чтобы в короткие сроки свершить давно назревшую индустриализацию и раскрыть потенциал народа. Благодаря этому, лапотная Россия с вкраплениями ученых и современных заводов через тридцать лет стала супердержавой. После чего все вновь вернулось на круги своя. Милые люди, сменившие готовых на любую кровь большевиков, быстренько завели страну в тупик. Из благих побуждений, разумеется, за фасадом которых нелегко заметить их деградантную сущность.

3.4.2. «Бюрократический социализм»

Началом будущих проблем стало формирование в СССР «бюрократического социализма». Управление не может терпеть расплывчатой ответственности. Собственность должна иметь конкретного распорядителя. Поэтому вопреки представлениям марксистов о роли трудящихся в обществе социализма, все управление в государстве закономерно сосредоточилось в руках нескольких тысяч управленцев. Бюрократией их делала замкнутость на своей системе. Подбор, продвижение по карьерной лестнице, реальная иерархическая зависимость, придавали им черты касты. Их власть лишь на бумаге зависела от народа, а на деле все решалось внутри группы.

Кроме того, система носила гипертрофированно «полувоенный» характер. Больше половины союзных республик не были представлены в Политбюро ЦК КПСС, но зато там всегда были зарезервированы места для министра обороны и председателя КГБ.

Но бюрократия есть во всех странах. Это неизбежное зло, определяемое необходимостью иметь профессиональных управленцев. Однако главной бедой социалистической системы была не бюрократия, как часто считается. Все же она поспособствовала выводу СССР на вторые роли в мировой экономике и первые — в международных отношениях, что нынешней бюрократии и бизнесу не по зубам в принципе. Роковым стало господство «трудовой теории стоимости». Один из ее постулатов гласил: цены определяются затратами труда. Мало того, что это затрудняло борьбу за снижение затрат при производстве товаров, но еще определяло политику цен. При социализме цена продукта, в соответствии с «теорией», определялась ее затратами (себестоимостью) и фиксированной торговой наценкой (например, 15 процентов). Считалось, что такая цена возмещает издержки производителя и дает возможность для расширенного воспроизводства. Но выяснилось, что теория серьезно расходится с жизнью. Предприятия плохо вписывались в скорости научно-технического прогресса. Им куда важнее была стабильность. Она позволяла из года в год выполнять спускаемый сверху директивный план и держать издержки на устоявшемся уровне. Ту роль, что в классическом капитализме выполняла конкуренция, при социализме функцию погоняла исполнял Госплан и другие государственно-партийные учреждения (Совет министров, Политбюро, аппарат обкомов и райкомов). Но одно дело бороться с объективными обстоятельствами, каковой была конкуренция, и другое — иметь дело с конкретными людьми, от которых зависели плановые задания по выпуску продукции, снижения затрат, численности работников и т. п. Возникла практика выбивания ресурсов (фондов) и корректировки плановых зада- ний. «Толкачи» стали важными фигурами в системе функционирования советского хозяйства. Но хуже всего было искажение ценовых пропорций, этих важнейших индикаторов производства и распределения, что привело к такому «неустранимому» явлению советской жизни как дефицит.

В Советском Союзе десятилетиями проводилась политика замораживания цен. В соответствии с «теорией трудовой стоимости» считалось, что цены при социализме расти не должны, наоборот, они обязаны снижаться, потому что при научно-техническом прогрессе должны сокращаться издержки производства. То было грубейшей ошибкой. Стоимость производства росла, и тому были объективные причины. Если сто лет назад миллион был огромным капиталом, то ныне для организации серьезного производства необходим миллиард. Другое, что еще большими темпами, чем стоимость производства, растет производительность труда. Вся эта динамика отражается в ценах. Цены — не улица с односторонним движением. Их движение «вниз» и «вверх» экономике необходим как воздух.

Экономические законы, подобно законам природы, универсальны, хотя могут отличаться в своих проявлениях в зависимости от среды. «Социалистические» экономические законы не отменяли инфляции (роста издержек производства, что отражалось в «обесценивании» денег), а значит, необходимости изменения цен. Но раз считалось, что цены при социализме какие-то особые, кардинально отличные от рыночных, то они не служили индикатором спроса для хозяйствующих субъектов. Хотя владелец новых «Жигулей» сразу же мог перепродать свою машину за 7 тысяч рублей, но государство упорно продавало их за 5,6 тысяч, создавая очереди и теневой рынок. В результате, Советский Союз получил перманентный дефицит на многие товары и, одновременно, придавленную инфляцию. Официально ее не было вовсе, ведь это признак капиталистической экономики! Однако она была, и «социалистическая» инфляция стимулировала развитие теневой экономики, одновременно подрывая трудовую мотивацию и нарождающийся социалистический образ жизни. Со временем все большая доля товарообмена стала осуществляться, минуя обычные каналы оптовой и розничной торговли, пока магазины не опустели почти полностью. Зато когда в январе 1992 года цены были отпущены, товары сразу вернулись в места своей законной реализации — в магазины.

Механизм советской теневой торговли был прост и основан на перепаде цен. Цены в государственной торговли были существенно занижены по сравнению с имеющимся платежным спросом. Изменение цен допускалось в централизованном порядке. Выходило постановление Совета министров СССР, по которому объявлялся новый прейскурант на ту или иную группу товаров. Такой порядок объяснялся необходимостью поддержания равновесия между запланированным объемом выделяемых народному хозяйству ресурсов и объемом плановых денежных средств на их оборот. Но так как динамика экономики значительно опережала решения по изменению цен, то возникал разрыв между реальным спросом и наличным предложением. Так укоренилась основная проблема советского образа жизни: как достать дефицит? Естественно, что работники торговли и распределительных органов (Госснаба, отделов сбыта предприятий) имели существенное преимущество в получении, а значит, и реализации дефицита. Но перепродажа в крупных размерах каралась по статьям спекуляция и незаконное предпринимательство как уголовное преступление, поэтому приходилось вступать в особые отношения с представителями МВД и партийных органов. Так возникла системная коррупция, приобретшая при Брежневе всесоюзные масштабы. Можно вспомнить кинофильм «Берегись автомобиля» и подсудимого Деточкина с его криком души: «Ведь воруют, граждане судьи, много воруют». Но показанное в фильме «воровство» было связано именно с реализацией дефицита.

Насколько далеко зашло дело, показала чистка, предпринятая новым руководителем государства Ю. В. Андроповым. Связи арестованных директоров торгов и крупных магазинов вели к партийным чиновникам и даже руководству МВД. На номенклатуру вновь дохнуло репрессиями. Лишь быстрая смерть Андропова (он пробыл на посту Генерального секретаря всего 16 месяцев) частично сняла эту угрозу. Но стала ясна альтернатива: или продолжать жить под страхом наказания или заканчивать с социализмом. Правящий класс СССР выбрал последнее, сделав ставку на «рыночную экономику».

Приход рынка означал, что теперь можно торговать дефицитом безбоязненно и спокойно вкладывать деньги в оборот, а также хранить их в нормальных банках. (Арестованный в 1983 г. первый секретарь Бухарского обкома Каримов хранил деньги и золото на сумму в несколько сот тысяч рублей в трехлитровых банках на заднем дворе дома.) Но сам дефицит, а значит легкий источник дохода, в годы «перестройки» был сохранен «изящным» способом — цена на отпускаемые предприятиями товары остались твердыми, а их реализацию сделали рыночной. Собственно, вся «перестроечная» экономика была основана на этом узаконенном уголовном преступлении — легальном воровстве государственных ресурсов. Такая практика привела к дезорганизации экономической жизни страны. К 1990 г. доход с каждой сделки достигал 300 %, а в 1991 г. в связи с инфляцией нормой стала прибыль в 500–800 %. Если тонна стального проката на заводе стоила порядка 300 рублей, то на сотнях открывшихся биржевых площадках ее продавали за несколько тысяч. Один вагон металла (64 тоны) приносил не менее 100 тыс. руб. прибыли (при средней заплате рабочего-металлурга в 300–500 руб. в месяц). А если имелась возможность продавать по десятку вагонов ежемесячно? Точно также обстояло дело с автомобилями. Б. Березовский «заработал» свои первые капиталы, покупая «Жигули» по госцене и продавая по рыночной, имея в среднем двухкратный навар с каждой проданной машины. Люди становились миллионерами за несколько месяцев, а те, кто выходили на внешний рынок, то — миллионерами долларовыми.

Почему-то экономисты и до сих пор вспоминают про пустые полки магазинов времен перестройки, не объясняя, что на самом деле никакого дефицита не было. Он был создан искусственно. Если автомашину стоимостью в 20 тыс. долларов продавать по 10 тысяч, эта модель моментально станет дефицитом. Такие автомашины исчезнут из продажи, а у салонов возникнут длинные очереди. Люди будут с ночи бегать на перекличку и писать номера на ладонях, но товар будет уходить с «заднего крыльца». Лишь цена спроса может ликвидировать дефицит. Товары ныне находятся в свободной продаже не потому, что многократно увеличилось их производство (как раз наоборот, производство с советских времен сократилось), а потому что их продают по цене платежного спроса. Тогда зачем до сих пор рассказываются байки времен «перестройки» про то, что в 1991 году «муки оставалось на четыре дня и надвигался голод»? Может, дело в некомпетентности наших экономистов, до сих пор не понимающих законов рынка? Нет, суть в другом (хотя уровень многих «ведущих» экономистов и впрямь был невысок, ибо карьеру сделали на административном поприще). Они прекрасно знали о существовании закона спроса и предложения и сейчас, и тогда. Дело в «политике». Политика разрушения была столь выгодным делом, что тайна перестройки хранится и поныне намного лучше военных секретов, а в качестве завесы конструируются мифы, как это сделано в «культовой» книге российского либерализма «Гибель империи» Е. Гайдара.

Перед заинтересованными кругами стояла задача как можно дольше тянуть с реформой цен. Декларируемая причина — забота о малоимущих, которые могу пострадать от неизбежного увеличения цен. От такой логики странным образом сникали академики экономических наук, как только они попадали во власть. В их перечне проведения немедленных преобразований реформа ценообразования сразу отодвигалась на второй и третий план. Бывший член Политбюро, экономист по образованию,

B. А. Медведев писал в мемуарах: «В правительственных проектах явственно прослеживалась тенденция к затягиванию сроков осуществления ценовой реформы…» (Медведев В. В команде Горбачева. Взгляд изнутри. — М.: Былина, 1993. С. 50). Медведев встретился с элитой экономической науки тех лет, и по его утверждению «я убедился: большинство из них пришло к выводу, что реформу ценообразования в ближайшее время проводить нельзя. Последний разговор состоялся 6 ноября (1987) с участием Абалкина, Петракова, Шаталина, Куликова и Ожерельева. По сути, я оказался в изоляции… Я без обиняков назвал такое мнение коллег отступничеством» (там же. С. 55).

Почему прежние руководители государства не отпускали цены, понятно — запрещала идеология строительства коммунизма. Но почему это не сделало руководство, выбравшее рыночный путь, ведь они дефицитом из-под полы не торговали? Тем более этим не занимались академики от политэкономии. Однако чтобы довести «перестройку» до логического конца бюрократии надо было избавиться от социализма. Единственный способ — дискредитировать его, что и было сделано. Помимо мощного идеологического наступления в прессе по методике «чехословацкой весны 1968 года», проводились необходимые экономические мероприятия.

Задним числом многие потом заявляли, что они были за реформу цен, вот только к их мнению (в том числе Медведева) не прислушивались. Зато страницы газет были заполнены статьями тех, кто доказывал, что надо подождать, ибо народ пострадает от роста цен. Позиция Горбачева была также определенной. Его помощник А. С. Черняев записал в дневник весной 1989 года слова шефа: «Думаю, что, если бы мы на это пошли люди очень быстро отказали бы в доверии политике, которая начинается с того, что залезает к ним в карман..: Все равно с реформой ценообразования мы опоздали на двадцать лет. Так что два-три года погоды не сделают» (Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. — М.: Прогресс-Культура, 1993. C. 294). Вопрос: что будет через два-три года Горбачевым не задавался…

Всесокрушающая забота о народе захватила и председателя Совета министров СССР Н. И. Рыжкова. В начале своего премьерства, в 1986 г., он выступал за изменение системы цен. «4 декабря 1986 г., — вспоминал А. С. Черняев, — … Совмин представил свои выкладки, обосновывая повышение цен. Горбачев согласился: другого выхода нет… Но яростно против, с открыто популистских позиций, "в защиту бедных", выступил Лигачев, которого поддержали Воротников и Шеварднадзе» (Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. — М.: Прогресс-Культура, 1993. С. 122). А спустя пару лет, Рыжков и Горбачев уже совершенно иначе смотрели на проблему цен, также считая, что с этим делом торопиться не следует. Эту же позицию — годить с ценами — поддерживали многие депутаты первого перестроечного съезда Советов и Верховного Совета СССР (1989 г.). На них как на тормоз, в частности, затем в своих воспоминаниях ссылался и сам Рыжков. В общем, создалась удобная ситуация — никто ни в чем не был виноват, ибо все блокировали друг друга, в то время как шло интенсивное непроизводительное обогащение антигосударственного образца определенных групп населения.

Демагогическая забота о народе выглядела убойно-оправданной. Если не считать того, что не было никакой необходимости начинать с повышения цен на хлеб и другие на товары первой необходимости, как это подавалось в прессе, а с автомашин, стройматериалов для индивидуальных потребителей, ковров, посуды из хрусталя, икры и десятков других подобных товаров «второй» необходимости повышенного спроса, чтобы люди увидели их в свободной продаже и могли убедиться, что это лучше, чем доставать товары по блату и стоять в очередях.

Неудачей закончилось в СССР и строительство общества социальной справедливости. Уже спустя два десятилетия после революции, в сталинские времена, деятели искусства могли получать доход в десятки раз превышающие заработки рабочих. В их семьях официально появилась прислуга. Затем в стране возникли легальные миллионеры — писатели и композиторы, получавшие гигантские авторские отчисления. Причем, в отличие от западных стран, прогрессивного налогообложения не существовало, все заработки ограничивались подоходным налогом в 13 процентов. Но, разрешив такие доходы, государство не позаботилось о способах их расходования. Квартиры не продавались, приобретение домов в сельской местности регламентировалось пропиской. Даже автомобили продавались «одна штука на семью». Капитану сборной СССР по хоккею, многократному чемпиону и победителю всех престижных турниров Борису Михайлову отказали в покупке второй машины (жене) на том основании, что это выделит их семью из общей массы советских граждан. Отказали в приобретении дачи члену французской компартии и миллионерше Марине Влади, супруги В. Высоцкого, также получавшего немалые деньги. Но товарно-денежные отношения развивались. Деньги напирали. Уравнительная регламентация превращалась в анахронизм. Объективно требовались либерализация цен и денежный доступ к материальным благам. Это можно было сделать по югославскому или венгерскому образцам, где отказались от догматического следования «трудовой теории стоимости» и признали, пусть и частично, наличие рыночного характера ценообразования. Однако власти уперлись в сохранение отжившей системы по идеологическим соображениям. Причем в дурацкой форме — десятки и сотни тысяч рублей получать было можно, а тратить их было не на что (Певец и композитор Ю. Антонов вспоминал, что вынужден был в ресторанах спускать большие суммы, ибо тратить ему — легальному миллионеру — все равно было не на что).

Когда глупость возводится в принцип — это верный признак кризиса управленческой системы. Суть кризиса заключалась в том, что развивающаяся социальная система стремилась к логической упорядоченности своих элементов, а идеалы уравнительного социума должны были или восторжествовать (что означало замораживание товарно-денежных отношений и сохранение тотального дефицита, а значит, жесткой диктатуры бюрократии, как в КНДР), или отказываться от «классического» социализма.

Партноменклатура еще звала народ к строительству коммунизма, но сама уже не верила в эту перспективу. При Брежневе двоемыслие стало нормой. После гибели социализма косяком пошли воспоминания, где выяснилось, что дети элиты в большинстве своем были настроены антисоветски. Хотя пропаганда призывала верить в коммунизм, но некоторые из них предпочитали бежать на Запад, как, например, дочь Сталина Светлана и сын члена Политбюро ЦК КПСС Кириленко. Сын генерального секретаря КПСС Сергей Хрущев, принял американское гражданство, правда, уже в 1990-е годы, но все равно шаг показательный. И хотя партийная бюрократия теоретически стояла за отмирание товарно-денежных отношений, но со все большей силой тянулась к материальным благам и солидным доходам. В такой атмосфере шло вызревание вопроса о путях демонтажа социализма. Показательно, что многие бывшие первые секретари ЦК партии (в Литве, Закавказье, Средней Азии), а также секретарь по идеологии ЦК Украины, после распада СССР стали президентами капиталистических государств. Простота метаморфозы свидетельствовала о том, что процессы перерождения шли давно и привели к закономерному концу. Но дело не столько в том, что люди поменяли свои убеждения, а как это было сделано.

Смену идеологических убеждений понять можно (все-таки критерием истины является практика, а не тексты классиков марксизма), но не то, как они поступили с экономикой и государством. В КНР тоже произошел идеологический поворот, и Дэн Сяопин получил карт-бланш на проведение рыночных реформ. Но это не стало причиной крушения государства и экономики. КНР обрела нормальную капиталистическую систему, и страна качественно усилились. Это означает, что, в отличие от СССР, в Китае, несмотря на все катаклизмы маоизма, не было процессов деградации элиты.

Создание условий для появления деградантов начинается с накопления в государстве некачества.

Некачество — это все то, что не способствует развитию общества, его социального здоровья. В СССР накопление некачества наиболее явно связано с периодом правления Л. И. Брежнева. Все негативное, что досталось от прежних правителей, получило нарастающе разрушительный характер. Это пороки хозяйственной системы, всевластие комбюрократии, подмявшей конституционные органы власти (Советы, суд, профсоюзы). Это назойливая пропаганда, все более ориентированная на «дураков». Это разорительная гонка вооружения и неэкономическая интернациональная помощь десяткам государств. В итоге, бремя лидерства для Советского Союза стало неподъемной ношей. Сырьевой характер экспорта и растущая зависимость от импорта сельхозпродукции завершали безрадостную картину. Объективно выхода было два: либо изменить политическую и экономическую систему с прагматических позиций (в то время это означало

переход к политике конвергенции — сочетание сильных сторон социализма и рыночных регуляторов), либо признание ошибочности коммунистического эксперимента и капитуляция перед Западом. Последний вариант считался нереалистичным даже в среде диссидентов. Однако руководство КПСС выбрало именно второй вариант, пойдя почти один в один по стопам Чехословакии образца 1968 года. Но если чехов на Западе ждали с распростертыми объятиями, то Россия, как оказалось, западными державами рассматривается как опасный конкурент даже в нынешнем усеченном варианте.

Можно предположить, что за решением сдаться стоял трезвый, взвешенный расчет: социализм в тупике, коммунизм — иллюзия, надо возвращаться в русло доказавшей свою жизнеспособность цивилизации. К такому решению в свое время пришли правящие классы Японии, Германии, Италии, Испании, пытавшиеся было строить «самобытные» политические режимы, а также комбюрократия КНР. За таким возвращением последовал расцвет этих стран, что доказывало правомерность данного исторического поворота. И только в СССР новый курс привел к полному краху и государства, и экономики с потерей большей части достигнутых передовых позиций в науке и культуре. Лишь ценой огромных усилий удалось остановить цепную реакцию распада и отстоять целостность России (надолго ли?). Очевидно: что-то было сделано не так и не то. Представляется, что колоссальная разница между странами, обратившимися к опыту западной цивилизации, и СССР объясняется в первую очередь тем, что в отличие от Советского Союза, правящий класс Японии, Южной Кореи, Тайваня, Китая, европейских государств не был затронут ржавчиной деградации. Наоборот, несмотря на тяжелое положения своих стран правящие элиты имели солидный запас «пассионарных» сил, тогда как комбюрократия СССР вошла в стадию угасания своей энергии.

Октябрьская революция 1917 года была революцией маргиналов, чтобы те, кто был ничем, могли стать всем. Такой передел не мог не быть кровавым и социально разрушительным. Через несколько десятилетий все устоялось, и в 60-е годы, казалось, тон в духовной жизни стали задавать те, кто вырос в новое время, не отягощенных злом социальной зависти и «идейных» междоусобиц. Движущей социальной энергией стала не классовая ненависть, а сугубо позитивный заряд. Это особенно четко проявилось во взлете культуры, особенно кино и театра. Однако позитив 60-х был недолговечным и уже в 70-е годы сменился деградационным трендом, завершившимся знаменитой «перестройкой».

3.4.3. Операция «Перестройка» (как убивали «империю»)

М. С. Горбачева хвалят: «Он дал свободу!» Да, но какую? Свободу ходить по минному полю и бросаться в воду, не зная броду? Дэн Сяопин в это же время двигался вперед с истинно государственной мудростью. Он шаг за шагом обезвреживал «мины» под зданием государственности. Общество сначала шло, а побежало, когда это стало безопасно. Советское же,

наоборот, побежало сразу и тут же споткнувшись, полетело головой вниз, переломав себе кости. В чем состоит качественная разница обоих подходов — немалая часть нашего интеллектуального сообщества понять не может до сих пор (характерен, например, ответ Б. Немцова, одного из политиков ельцинской поры, на обвинение в плохо проведенных реформах: «Мы — не китайцы»!). Это также видно из спора о том, явился ли распад Советского Союза закономерным или рукотворным явлением?

Раз это событие произошло, то естественно его отнести к разряду закономерных, ибо следствие имеет причину, а значит, объективную связь. В этом случае распад Китая после свержения Цинской династии (1911 г.) был закономерен. Но в 1949 году коммунисты во главе с Мао Цзэдуном объединили Китай. И это событие также надо отнести к закономерному процессу. В 1989 году волнения молодежи в Пекине едва не опрокинули

режим, что было бы закономерно — аналогичные процессы шли во многих других социалистических государствах. Однако развала власти не произошло и государство, в отличие от рассыпавшихся СССР, Чехословакии и Югославии, устояло. Более того, КНР совершила мощный рывок в рамках старой идеологии и политического режима. И раз нынешний Китай состоялся как сильная, перспективная, уверенно смотрящая в будущее держава, то логично это также отнести к объективному ходу вещей. Получается, нечто по Гегелю: все действительное разумно, все разумное — действительно.

Или в этой череде «объективности» кроется какой-то подвох?

Прежде всего видно, что История (все равно, что понимать под ней — социально-экономические процессы или волю Мирового Духа) не любит однозначности. Существуют разные варианты выбора судьбы страны, и все они вполне «объективны». Это видно хотя бы по таким наглядным примерам, как Северная и Южная Корея, Восточная и Западная Германия (ГДР и ФРГ). «Объективность» же проявляет себя через субъективные действия людей, а применительно к государству — политику правящего класса. Поэтому, если императорский Китай потерпел в 1911 году крушение, как итог политики предыдущих десятилетий, то соседняя и находившаяся на одном уровне развития императорская Япония, наоборот интенсивно развивалась. Оказывается, оба варианта — крушения или рывка вперед — объективно реализуемы через субъективные действия, что подтверждается историей многих государств.

У Московского княжества, зажатого между Ордой и другими русскими княжествами-соперниками, не было никаких объективных условий для будущего превращения в могучую Империю.

У руководителей восстания маленьких провинций на берегу Северного моря против могучей Испании, как будто бы не было серьезных возможностей через несколько десятилетий превратить этот очаг свободы в великую торгово-колониальную Голландию.

13 колоний на побережье Атлантики, объединившихся в рыхлую конфедерацию — США, имели те же исторические шансы, что и у появившейся спустя три десятилетия Бразилии.

Не было, казалось, у разоренной после гражданской войны и эмиграции немалой части образованных классов Советской России объективных условий превратиться через 25 лет в сверхдержаву.

Но одни государства почему-то вырастали в страны, обогащавшие мировую цивилизацию множеством научно-технических открытий и культурных достижений, а другие остались средненькими государствами. Вывод: «объективные условия» создаются трудом и энергией управляющих и стимулируемой ими нации. Или наоборот, управляющий класс растрачивает «субъективные» у них возможности, создавая вместо них «объективные» трудности.

Все, в конечном счете, решает высокий профессионализм (или непрофессионализм) правителей и воля (или безволие) правящего класса. В зависимости от качества субъективного фактора получается объективный исторический вариант императорских Японии и Китая, социалистических КНР и СССР и т. д. Так насколько «объективны» были последствия горбачевских реформ?

Анализировать «перестройку» с позиций экономической науки практически бессмысленно. Прийти к иным выводам, кроме эмоциональных («глупость», «непрофессионализм» и т. д.) — трудно. Намного лучше получается, если анализировать «перестройку» как политическую комбинацию, проведенную советской обуржуазившейся бюрократией. Тогда все, вроде бы, встает на свои места: в действиях верховной власти появляется логика целей и смыслов. Оттого широкое распространение получила трактовка событий как процесс «конвертации комбюрократией своей власти в собственность». Однако эта объясняющая теория плохо подтверждается фактами. Большую часть собственности получили люди, далекие от партийно-государственного аппарата. Алекперов, Усманов стали миллиардерами, хотя и работали в прежней системе, но на сугубо административно- хозяйственных должностях. Лишь Ходорковский был комсомольским функционером, но отношения к выработке и проведению политики, естественно, не имел. Поэтому не очень понятно, что конкретно получили партийные функционеры высшего ранга, потеряв власть. Член политбюро Гришин, например, умер в очереди в собесе. Не заимели больших состояний ни Горбачев, ни Рыжков, ни другие творцы перестройки. Поэтому личные мотивы перестройщиков относятся к разряду иррациональных, логически непознаваемых. Конечно, можно объяснить действия руководства СССР желанием привести страну к демократии, что и делается. Но зачем государство было рушить? В оправдание случившегося в ходу выражения типа: «распад СССР был обусловлен объективными тенденциями». Спорить с этим утверждением сложно по той причине, что в истории нет правила повторного хода, как в компьютерной игре. Невозможно вернуться к начальному старту и попробовать иной вариант. Есть лишь одна «малость», которую отрицают сторонники неизбежного распада СССР, и на что обращают внимание сомневающиеся в неизбежности краха Советского Союза. Это Китай, который тоже имел черты идеологической «империи». Там рыночные реформы прошли без обрушения государства и политической системы. Получились два кардинально различных варианта развития событий. Первый был определен некомпетентностью руководства, второй, наоборот, государственной расчетливостью.

Что такое государственная компетентность для современного российского общества — вещь малопонятная. Это, в частности, проявилось в судьбе обанкротившихся политиков. Сразу после краха государства Н. И. Рыжков и Е. К. Лигачев были избраны в Государственную Думу России. То есть их опыт (крайне негативный) был признан избирателями полезным для нового государства. Показательно, что и сами кандидаты не испытывали стыда за развал государства.

Самопогромные «реформы», проведенные при их участии, есть показатель уровня государственного мышления правящего класса. Бывший госсекретарь США Г. Киссенджер отозвался о Горбачеве так: «Он был некомпетентен в вопросах коммунистического управления, но заслуживает уважение за прекращение "холодной войны"». Это точная формула: некомпетентность деградантов в управлении должна была компенсироваться благостью их помыслов. Источником же государственной некомпетентности являлась уверенность, что «свободы» и «рынок» сами по себе приведут к райским кущам. Под этой завесой с конца 1980-х годов в СССР были открыты все шлюзы для проникновения массы негативных факторов — экономических, культурных, идеологических, ухудшающих состояние страны. И получилось следующее.

Любые шальные деньги привлекают криминал. Началась невиданная со времен гражданской войны уголовная волна, в том числе появился практически неизвестный ранее рэкет. Одновременно происходила криминализация бизнеса. Криминальные отношения становились «системным» элементом нарождающегося социума. Начался первый этап «первоначального накопления», перешедший затем в этап «первоначального разграбления страны» — этап приватизации.

Логика приватизации была далека от экономической эффективности. Идеолог приватизации А. Чубайс позже открыто признал: главным было достижение «точки невозврата». Для этого заводы отдавались (фактически разбазаривались) по символическим ценам.

Из 500 крупнейших предприятий России около 80 % продано на аукционах по цене менее 8 млн долларов каждое. Из них цена 324 заводов составила менее 4 млн долларов США. Уралмаш (34 тысячи рабочих) был продан за 3,72 млн долларов, Челябинский металлургический комбинат (35 тысяч рабочих) — за 3,73 млн долларов, Ковровский механический завод, обеспечивающий стрелковым оружием армию, МВД и спецслужбы (10,6 тысяч рабочих), продан за 2,7 млн долларов; Челябинский тракторный завод (54,3 тыс. рабочих) — за 2,2 млн долларов и т. д.

«Результатом… приватизации, естественно, стало не повышение уважения к правам собственности, а их дискредитация в глазах общества… Подрыв обеспеченности прав собственности, доверия к ним… и стал скорее всего главным фактором, препятствующим потоку инвестиций (отечественных и зарубежных) в большинство производственных отраслей», — посчитал экономист В. А. Волконский. И если сравнить ситуацию с КНР, куда ринулся иностранный капитал, то Волконский прав. Узаконенное воровство все-таки остается воровством по факту.

Бросая предприятия «в толпу» по дешевке и на драку, либералы исходили из того, что плохие собственники не удержат предприятия и в ходе перераспределения придут нормальные управленцы. Возможность того, что плохие собственники могут сначала «убить» предприятия, выкачав оборотные средства и разграбив основные фонды — не принималось в расчет. В итоге, страна потеряла тысячи заводов и фабрик.

Большевики начали свою позитивную деятельность с электрификации страны (ГОЭЛРО), индустриализации, ликвидации неграмотности, развития науки, то есть, с курса на максимальное развитие страны и народа. В либерализованной России стали делать ровно наоборот — с редукции: со сброса «лишних» территорий, производств, конструкторских КБ и т. д. Их аргумент: наше будущее — экономика услуг. И вправду: индустрия услуг, таких как шоу-бизнес и торговля импортными товарами стали быстро вытеснять реальное производство.

Коммунисты начали строить дворцы культуры, новые хозяева — открывать казино.

Большевики начали с идейного кино («Броненосец "Потемкин"»), либералы также с «идейного» направления — с коммерциализации искусства.

В СССР «секса не было», в либерализованной же России порноиндустрия получила широчайшее развитие. Через проституцию только в 1990-е годы прошло несколько сот тысяч девушек. Россия и Украина стали ведущими странами по экспорту своих женщин в публичные дома мира.

Получается, что положительные цели сменились негативными. Отрицательная селекция во имя «свободы» поставила страну на грань очередной катастрофы. Дарованные в годы «перестройки» свободы способствовали стремительной криминализации экономики и общества, а также росту сепаратизма, коррупции, деградации промышленности и сельского хозяйства, гибели научных и инженерных школ.

Когда последовательно потерпели неудачи «перестройка» и построение либерального общества по западному образцу, то возник закономерный вопрос: почему свободы в России ведут к массовому воровству, коррупции и неудаче демократических замыслов? Споры в конечном итоге свелись к поискам виноватых. У либералов им оказался народ, который не оценил их усилий. Державники видели виновных в евреях и ЦРУ. Остальные выдвинули массу других предположений (плохой климат, бюрократы, отсутствие протестантской этики и т. п.).

Виноват, конечно, не климат или ЦРУ, а в том, что в России общество было нацелено на дележ и доение халявы — имеющихся производительных и природных ресурсов, тогда как при большевиках — на создание производительных сил страны по гамбургскому, высшему, счету. Соответственно, в каждом случае создавались приспособленные под заданные параметры политико-экономические системы, где в одном случае идеология служила средством мобилизации общества на достижение поставленных целей, в другом — прикрывала творимое. Поэтому большевики, многие из которых имели скудное образование, за три десятилетия создавали мощную промышленно-научную державу, а дипломированные реформаторы низвели Россию до уровня Бразилии. В одном случае действовали пассионарии, в другом — деграданты.

«Реформаторы» 1990-х сформировали систему «периферийного капитализма», в результате чего деградация стала доходной. Каким образом? Рынок развивается во имя прибыли. Но если прибыльным становится добыча и первичная переработка сырья, а большая часть обрабатывающей промышленности на этом фоне малорентабельна, то на повестку дня выходит проблема избавления от «неэффективных производств». Но с закрытием сотен заводов возникает проблема избавления от ставшими «неэффективными» рабочих и инженеров. Их надо переквалифицировать в торговцев (в 1990-е годы — в «челноков»), офисных работников, охранников, короче — в работников сферы услуг. Правда, остаются отрасли, где требуются рабочие, например, строительство. Но цена рабочей силы делает выгодным завоз иностранной рабочей силы. Более того, в России «неэффективными» становятся обширные территории Севера, тысячи деревень, сотни городов. И получается, что помимо ликвидации предприятий, необходимо избавляться от большого числа населенных пунктов и даже регионов. Например, даже раздавались предложение о том, что было бы лучше под видом интеграции передать экономический контроль над Дальним Востоком соседним Японии и Китаю, как то доказывалось в статье директора Института Дальнего Востока РАН В. Михеева. «Ученые-дальневосточники… предложили собственную версию программы (развития Дальнего Востока), предлагающую "открыть" дальневосточную экономику и тем самым облегчить интеграцию России в Азиатско-Тихоокеанский регион и Северо-Восточной Азии», для чего предоставить «дальневосточным субъектам РФ большую стратегическую, тарифную и монетарную автономию» (Михеев В. В. Азиатский регионализм и Россия // Pro et contra. 2002. T. 7. № 2. C. 110, 112). Таких «научных» и публицистических «обоснований» расчленения страны на «зоны» в 1990-е и начале 2000-х гг. было предостаточно.

Фактически же, в конце концов, неэффективной становится сама Россия. Получается, что необходимо какое-то иное понимание эффективности, не сводимое к простым арифметическим действиям (прибыль на руль затрат). Для этого надо, по меньшей мере, беречь те ресурсы, что есть у России, и те капиталы, что воспроизводит российская экономика. Но как раз в этой сфере Россия является одной из самых расточительных и хлебосольных государств.

Тысячи лет назад человечество представляло собой коллективы охотников и собирателей. Такой способ жизнедеятельности называется присваивающим хозяйством. Присваивающим по типу жизнедеятельности стал и российский капитализм.

3.4.4. Характеристика российской политико-экономической системы

На Западе путь классического капитализма связан с определенной последовательностью этапов развития. В политической сфере сначала появилась демократия, потом уже либерализм. В России, наоборот, сначала победил либерализм, а потом началось строительство демократической системы. Этот «перешаг» оказался для страны роковым.

Демократия — это не просто набор аморфных свобод для всех и каждого, как это происходит при доминировании либерализма. Демократия — система мобилизации национальной энергии; система развернутой наступательной конкуренции не только внутри страны, но и на мировых рынках. Поэтому молодая демократия, как правило, агрессивна; она не сдает всем желающим экономические и политические позиции, а, наоборот, стремится расширить свое доминирование за счет других. Без экономической экспансии успех Японии, Тайваня, Южной Кореи был бы невозможен, точно также как до них демократий Западной Европы и США.

Пройденный путь российского бизнеса, естественно, можно оценить с самых разных, в том числе диаметрально противоположных, позиций. Найдутся основания поставить высший балл («несмотря на все трудности, кризисы и ошибки властей…») и самый низкий. Все зависит от критерия оценок. Если российское предпринимательство сравнивать со странами Африки и Латинской Америки, то налицо большой успех. Если же сравнить с государствами Запада, а тем более Восточной Азии, то получается, что вместо одной тупиковой модели — великодержавной, расходующей значительную часть прироста национального дохода на военные и внешнеполитические цели, была создана другая тупиковая модель, теперь уже «потребительского общества» с номинальным по количеству и качеству производством. А если сравнивать уровень, с которого начали свое восхождение к вершинам мировой экономики восточно-азиатские государства, с уровнем России, становится ясным, насколько плохим было управление реформами у нас и насколько высокоэффективным там.

«Тоталитарное государство положило начало Воркуте и Комсомольску, Норильску и Братску насилием и лагерями, чудовищной эксплуатацией человеческого и природного потенциала. Но уже не было в состоянии справиться с глобальной исторической задачей — построить цивилизацию на этой гигантской части земного шара. Это способны сделать только свободные люди и свободная страна, живущая в мировом сообществе», — писал Е. Гайдар (Гайдар Е. Построить Россию. «Открытая политика». 1994. № 1). Ну и что получилось в «свободной России» с Сибирью и Дальним Востоком? Откат: экономический, культурный, демографический. Стоит задача «не построить цивилизацию», а хотя бы сохранить советское индустриальное и научное наследие. Причина не просто в хищнической эксплуатации природных богатств, но и в превращении страны в донора. Деньги, которые могли бы расходоваться на развитие российских пространств уходят на финансирования других стран.

До сих пор считанное число предприятий достигло уровня производительности труда, существовавшего при советских министерствах. Рапорты о росте эффективности в постсоциалистической России базируются на сопоставлении положения этих предприятий начала 90-х годов, когда произошел значительный спад производства и в экономике царила анархия. При этом не учитывается, что советские предприятия были обременены значительной социалкой (пионерлагеря, подшефные совхозы, клубы с бесплатными кружками и художественной самодеятельностью, дома отдыха, детские сады, большой жилищный комплекс и так далее вплоть до финансирования городского транспорта). На доходы с советской промышленности функционировала «бесплатное» образование и здравоохранение. При этом советские заводы были лишены возможности экономического и финансового маневра, прежде всего, не имели права сами устанавливать цены на свою продукцию и искать торговых партеров. То, что есть сегодня в свободной России (полные полки магазинов и пр.), можно было достаточно легко достигнуть и при социализме, переведи руководство КПСС советскую промышленность и сельское хозяйство на хозрасчет, как это было сделано в СФРЮ и в Венгрии при Я. Кадаре. Да и само потребительское благополучие в современной России во многом следствия проедания капитала, накопленного предыдущими поколениями, и эксплуатации (нередко хищнической) природных ресурсов. Приватизация не создала в российской экономике главного — стартовой площадки для рывка в круг развитых индустриальных и постиндустриальных держав. Наоборот, откат в обрабатывающих отраслях и потеря многих высокотехнологических производств отбросил страну на десятилетия назад. Если взять номенклатуру и объем выпускаемых товаров, то из ее перечня видно, что по многим параметрам страна существует как участник «третьего мира». Это и есть «ордынская» составляющая современной России, вписанная в доктрину либеральной демократии. Такой капитализм способствует консервации системных слабостей российского социума. При всей внешней европезированности Россия, как и при царях, как и при генсеках, так и при президенте и парламенте, остается вне рамок подлинной европейской цивилизации, обильно воспроизводя по «восточному» специфическую бюрократию, ее роль в жизни общества, менталитет народа, характерный для разлагающего традиционного социума, и слабое использование потенциальных возможностей страны («богатая страна с бедным населением»).

Нынешний российский капитализм не в состоянии выйти на уровень эффективности хозяйственной системы СССР 50-60-х годов. То есть, не в состоянии обеспечить призовое место в гонке лидеров научно-технического прогресса. Российский капитализм находится примерно на уровне брежневских 70-х («нефтяных») годов. И существует реальная угроза сползания его на уровень эффективности 80-х годов с непредсказуемыми последствиями.

В связи с этим бытуют иллюзии о возможности создания «инновационной экономики». Во время нефтяного бума 2000-х годов обильный поток денег прошел мимо «структурной перестройки» и «создания инноваций». Причина тому проста: и так было хорошо. Во время кризиса тем более приступать к «структурным изменениям» невозможно, ибо надобно латать дыры. Было решено, что когда все уляжется, тогда и надо приступать к очередным реформам и сотворить, наконец, вожделенную «инновационную экономику». Все это уже было. В 1970-е годы стало ясно, что СССР, еще недавно оспаривавший научно-техническое лидерство у США, начинает проигрывать экономическую гонку не только Соединенным Штатам, но и ФРГ и Японии. Руководство решило принять экстренные меры, в частности, созвать пленум ЦК КПСС, посвященный вопросам научно-технической политики, и принять нужные решения. Соответствующим организациям (Академии наук, профильным институтам и пр.) была поставлена задача подготовить необходимые программные документы. Но пленум так и не собрался — ни при Брежневе, ни при Черненко (хотя неоднократно заявлялось о его приближении). Новый генеральный секретарь партии М. С. Горбачев задействовал накопленный материал и провозгласил курс на социально-экономическое ускорение страны. Экономисты, так долго добивавшиеся нового курса — так называемые «товарники», получили свободу действий. Но и у них ничего не вышло. Через пару лет о концепции научно-технического ускорения никто уже не вспоминал. Догнать ушедший поезд не удалось…

Этот экскурс в историю сделан для того, чтобы сказать — в жизни государства может появиться момент, когда внешне все идет неплохо, но рубикон эффективности перейден, и восстановить былой потенциал в рамках существующей системы уже невозможно. Для этого нет особого качества, которое Л. Гумилев назвал звонким словом «пассионарность». Вроде бы, технически можно достичь желаемое, и строятся соответствующие планы и закладываются умные рекомендации. Но на деле все почему-то срывается. Почему — не понятно. Ведь еще не так давно куда более амбициозные цели достигались в куда более худших условиях. Сейчас же есть кадры, техника, деньги, заводы, лаборатории — то, чего не было у предшественников. Но у того поколения получилось, а у нынешнего все валится из рук. Так и в современной России: создать экономику инновационного типа в рамках существующей хозяйственной системы невозможно. У системы нет надлежащей энергии, стимулов для этого подвига. Рывок по большому счету не нужен ни населению, ни бизнесу, ни правящему классу, ибо это дело затратное и сомнительное по отдаче. Если Япония и другие государства Восточной Азии сделали ставку на инновации, то только потому, что иного способа стать богатыми у них не было. А у России есть. Это торговля «естественными преимуществами», то есть сырьем. Другое дело — отдельные сегменты, вроде военно-промышленного комплекса. Мощная научно-конструкторская база, созданная в СССР, позволяет использовать ее возможности для продвижения вперед насколько это возможно. Одно плохо: возможности постепенно убывают.

После «реформ» в России произошло упрощение экономической деятельности. Объем выпускаемых товаров откатился на уровень 1960-х годов, тогда как потребление поднялось на уровень XXI века. Население богатеет в значительной степени за счет сырьевой ренты. Основные капиталы делались (и делаются) в сфере торговли, дележа (приватизации) и последующего доения захваченных ресурсов. Сложившаяся политико- экономическая система удобна тем, что позволяет, особо не напрягаясь, повышать жизненный уровень населения, а отдельным группам скапливать огромные богатства. Главный ее недостаток состоит в том, что она слабо ориентирована на создание производительных сил. Инвестиции в производство малы и с трудом покрывают естественную убыль основных фондов. Правда, можно обойтись импортом, что и делается, оплачивая его сырьем и полуфабрикатами (металлы, лес, зерно), особенно если цены на мировом рынке высокие. Но воспоминания о Советском Союзе, как второй промышленной и научной державы мира, являются психологическим дискомфортом и возбудителем постоянной критики в адрес руководителей страны. Это понуждает строить планы «новой индустриализации», «инновационной экономики» и прочих фантомов. На деле же ВВП раздувается за счет торговли и услуг. Но желание создать нечто современное не исчезает, к тому же происходит естественная убыль старой техники. Заменяется она техникой новой (другой попросту нет), что создает иллюзию развития. По тому же принципу внедряются новые технологии (в 1970-е годы не было компьютеров, а сейчас они в каждом учреждении — прогресс налицо). На деле же возникает задача, не имеющая удовлетворительного решения. Впрочем, отчасти это хорошо, ибо позволяет всем заниматься интеллектуальным делом. Одним выдвигать проекты реформ, другим — пытаться их осуществлять, третьим — критиковать и т. д. В совокупности, это производит впечатление движения.

Любое социальное явление имеет объективную природу, хотя и является результатом действия субъективных сил. Если классическая демократия родилась как власть собственников, и капитализм развивался через создание производительной собственности, то в России демократия формировалась на базе дележа уже созданных ресурсов. Причем в ходе дележа средний класс выступал конкурентом тех групп, которые, пользуясь близостью к власти, получили право на приоритетное получение наиболее доходных кусков делимого. Возник специфический капитализм — олигархический с чертами феодализма. Сравним: Екатерина II первая стала в массовом порядке проводить приватизацию государственных земель, отдавая большие площади с крестьянами своим фаворитам (считается, что было роздано около 800 тысяч крестьян). Она же утвердила либеральную жалованную грамоту дворянству, освобождавшую сословие от обязательств перед государством и перед обществом. В своих имениях дворяне стали полновластными хозяевами. Отсюда вопрос: чем, в сущности, отличается раздача государственных бенифиций в 1990-е годы фаворитам Кремля от практики царицы?

Кстати, одной из распространенных ошибок специалистов, предлагающих всевозможные меры по улучшению состояния экономики России, игнорировать реальные интересы властвующих групп. Им кажется, что если предлагаемые меры выгодны стране, то власти должны ухватиться за них и немедля начать внедрять их в практику. На деле же использоваться будут только те предложения, которые не противоречат интересам властвующих. Так было всегда, везде и вряд ли что-то кардинально изменится в будущем. Комбюрократия предпочла довести до самоубийства Советский Союз, но не поступилась своими интересами (как они их понимала). Элита Соединенных Штатов предпочла закрывать глаза на выстраиваемую финансовую пирамиду в 2000-е годы в сфере недвижимости, ценных бумаг, страхования, пока в 2008 году она не обрушилась. Лишь эффект «жареного петуха» заставляет властвующие кланы поджиматься и предпринимать непопулярные в их среде шаги. А до тех пор все «неинтересные» преобразования будут выхолащиваться, тормозиться, пускаться под откос, как это было с историей отмены крепостного права (этот процесс растянулся на 50 лет! — с 1856 по 1905 гг.). Политика Ельцина была чрезвычайно выгодна определенным влиятельным группам, потому что она способствовала их стремительному обогащению. Это был исторический шанс, которым они не могли пренебречь ради неких «национальных интересов». Они знали, что «национальные интересы» еще будут, а вот шанс стать в считанные годы без особого труда миллионерами и миллиардерами — нет. Поэтому политика обесценивания экономических активов путем разорения промышленности и сельского хозяйства с целью последующей приватизации за бесценок, создание системы перекачки капиталов за рубеж в безопасные места — была с их точки зрения нужной, полезной. Под такую «политику» заказывалась идеология и нанимались пропагандисты. Такая деятельность размыла понятие «национальный интерес».

Сложность определения «национальных интересов» состоит в том, что их содержание можно трактовать как угодно. Тем более что властители всегда отождествляют свои интересы с национальными. Так трактовали «национальный интерес» дворяне-крепостники и советская бюрократия. Иного и быть не может. Невозможно представить ситуацию, когда власти заявят, что на данном этапе ее интересы не совпадают с национальными и народу придется потерпеть, пока они закончат свои дела и баланс не восстановится.

Порой и вправду непросто определить, что отвечает национальным интересам. Например, отвечали ли интересы большевиков, хотя бы частично интересам народа? Если не совпадали, то почему коммунисты держались у власти 70 лет? Неужели только благодаря террору? А совпадали ли желания правящего класса Японии в первой половине XX века с национальными интересами страны? Судя по ожесточенному сопротивлению японских войск во Второй мировой войне, по массовым фактам самопожертвования солдат и офицеров, то отвечали. Или то были ложные национальные интересы? Но если признать существование ложных национальных интересов, уводящих государство с истинному пути, то как отличить их от подлинных?

Успехи фашизма и нацизма в Италии и Германии свидетельствуют, что ложные национальные интересы существуют и способны захватывать нацию и мобилизовывать общество на весомые свершения. И лишь поражение открывает людям глаза на истинное положение. Но это если поражение налицо, а если общество тихо деградирует и не в состоянии, чем дальше, тем больше отдавать себе отчет в ложном пути? Тем более если этот путь приносит свои дивиденды не только власть имущим, но и другим слоям, как это было в разлагающемся социуме античного Рима с утвердившимся кредо «хлеба и зрелищ»?

В самом общем виде национальный интерес заключается во всемерном развитии страны и населяющих ее народов. Но, во-первых, никогда нельзя прийти к консенсусу по вопросу, как и что развивать в первую и вторую очереди, поэтому функция власти заключается в том, что она берет ответственность за выбор приоритетов и способов достижения постав- ленных целей. Во-вторых, ресурсов на всех всегда не хватает, соответственно приходится ранжировать их расходование. Разумеется, удовлетворение потребностей начинается с правящего класса и далее по политической значимости социальных групп для власть имущих. Такая практика не зависит от режима, степени его «народности» или «антинародности», a является универсальным социологическим законом (иначе не имело бы смысла бороться за власть, которая, в сущности, представляет собой систему распределения ресурсов). И чем больше необходимость в социальной опоре, тем с большей долей распределяемых ресурсов должны делиться властвующие группы. Лучше всего ситуация с распределением («социальной справедливостью») обстоит в государствах развитой демократии. Это вызвано не альтруизмом правящих элит, а их зависимостью от гражданского общества, от голосов избирателей. В России же была создана система, при которой крупному бизнесу по-настоящему выгодно делать лишь три вещи: пилить, доить и вывозить. Пилить созданное при коммунистах, доить советское наследие и вывозить полученные доходы за рубеж. Созидание завязано на исполнение этих трех вещей, куда входит создание торговых и сервисных сетей, замене изношенного оборудования, строительстве офисных зданий и т. п.

Руководство страны, вроде бы, пытается приостановить тенденцию к деиндустриализации. Чтобы сохранить отрасли, ненужные бизнесу, но необходимые стране, такие, как авиастроение, судостроение, станкостроение и другие подобные малодоходные с позиций быстрого обогащения, но затратные и хлопотные сектора, были сформированы государственные компании. Но остановить процесс ржавчины удается с трудом. Прежде всего, очень трудно совладать со сложившейся системой.

В результате раздачи «халявы» родился специфический капитализм, который с полным правом можно охарактеризовать как паразитарный. Паразитарное доение созданных при коммунистах ресурсов — вот материальная основа воспроизводства российского капитализма и российской специфической демократии. В таком социуме средний класс излишен, ведь это дополнительный претендент на ресурсы! К тому же российский средний класс состоит в своем большинстве из торговцев и служащих. Лица, имеющие прямое отношению к развитию производства — инженерно-технические работники, ученые, предприниматели — не просто меньшинство, они имеют ничтожное влияние на выработку политики. Поэтому непонятно почему наши либералы жалуются, что демократия в России не такая, как на Западе. Она и не может быть «западной» по своей структуре, движущим силам и интересам.

По прошествии двух десятков лет «развития» капитализма в России, стало ясно, что вместо исчерпавшего себя нетоварного социализма утвердилась деградационная модель рыночного хозяйствования. В результате Россия закрепила свое положение мирового донора. И это, увы, отвечает «национальным интересам» компрадорской буржуазии и связанной с ней части государственной бюрократии.

3.4.5. Россия как донор

Традиция безвозмездной помощи, а фактически безвозмездной перекачки капиталов в другие страны, возникла еще в царское время и была продолжена в СССР. В 1950-60-х годах появилось большое число освободившихся от колониальной зависимости государств в Азии и Африке. Они сразу же стали просить экономической и военной помощи у Советского Союза. К этому списку стали добавляться бедные латиноамериканские страны, в которых свершились революции (Куба, Никарагуа). Кремль не мог отказать в просимом. Началось масштабное кредитование «социалистических» и «антиимпериалистических» режимов. Беда была в том, что выдаваемые кредиты носили антиэкономический характер, то есть были заведомо убыточны, с низкой процентной ставкой, а главное, большая их часть не возвращалась в виду тотально-низкой эффективности экономик этих государств. Последнее по времени массовое списание долгов произошло в 2004—06 годах. Вот краткий список «сгоревших» денег советских времен (в долларах):

Ирак — 8 млрд, Алжир — 4,7 млрд; Сирия — 10 млрд; Эфиопия — 1,1 млрд. Всего почти 25 миллиардов долларов. Много это или мало? Если учесть, что строительство Волжского автомобильного завода с производством 600 тысяч автомобилей обошлось примерно в 3 миллиарда долларов, то получается, что вышеназванным «друзьям» были переданы средства на 7–8 автозаводов с выпуском не менее 5 миллионов автомашин. (Для сравнения: СССР «умер» с производством 2,1 млн. машин всех видов.) А помощь Вьетнаму, Кубе, Афганистану была еще значительней. Казалось бы, появление капитализма в России должно кардинально изменить ситуацию: страна будет работать на себя, а не на других. Ничего подобного! Переток капиталов продолжился не в меньших, если не в больших масштабах. Только за пять лет — с 1992 по 1997 гг. — доказанный уход капиталов составил 125 мрлд. долл. (Абалкин Л. Вызовы нового времени. — М.: Институт экономики РАН. 2001. С. 110). Причем надо иметь ввиду, что это более «тяжеловесные» по покупательной способности деньги, чем сегодня. И они ушли в момент страшного, невиданного со времен гражданской войны, падения производства и дефицита государственного бюджета. Реально же страну покинуло много больше, но сколько именно, неизвестно. Чаще всего называют цифру 200 миллиардов. Эти миллиарды — цена отказа от модернизации российской промышленности и сельского хозяйства в 90-е годы во имя «свободы перемещения капиталов», на деле — это цена донорства страны уже в новых условиях.

Донорство сильно повлияло на жизнь российской глубинки. В России не умеют эстетически организовывать пространство. Деревни выглядят убого — серые дома, неказистые заборы из разнокалиберных досок, caраи-развалюхи. Недалеко ушли малые провинциальные города. Нет никакого сравнения с ухоженными, «игрушечными» городками Западной Европы и Прибалтики. Лишь крупные городские центры имеют возможность и желание выглядеть если ни красиво, то пристойно. Этот антиэстетизм — символ векового донорства России, потому что донорами являлись деревня и городская провинция.

Негативная традиция донорской судьбы Россия была продолжена в ходе либеральных реформ, когда ставилась цель встроить страну в мировую экономику. Реформаторы скрыли лишь одно обстоятельство: входить в мировой рынок можно на правах Эквадора и Анголы, а можно — Японии и Тайваня.

«Глобализация» применительно к России вылилась в превращение страны в сырьевую провинцию мировой экономики с «избыточной» индустрией и наукой, в рынок сбыта, в том числе некачественных, товаров других государств. Кроме того, Россия стала крупным центром по перекачке инвестиционных капиталов в экономики других стран. Такое «разделение труда» делает историческое будущее России довольно проблематичным. Однако оказаться в экономической зависимости от сильных центров не есть еще деградация. Но предпосылки созданы…

После кризиса 2008 года правящие верхи убедились, что следовать прежнему курсу «естественных преимуществ России» нецелесообразно. Конечно, никто не собирается отказываться от экспорта сырья, но решено начать проводить политику диверсификации. Дело хорошее, но есть один нюанс. В предыдущие годы сложилась экономическая модель, при которой часть средств на многие миллиарды долларов будет продолжать уходить за рубеж. Это своеобразное условие «глобализации» и «международного разделения труда». Причем уходят колоссальные суммы. Госстат каждый год рапортует: из страны в 2010 году ушло 80 миллиардов долларов, в 2012 и 2013 — по 60 миллиардов… Впору сменить герб страны с орла на корову с большим выменем, которую доят «народы мира».

Ныне донорство Россия не просто факт ее бытия, но и состояние, которое невозможно изменить. Можно лишь уменьшить дань за вхождение в «мировое сообщество», но ликвидировать полностью уже не под силу никакому режиму. В ином случае пришлось бы вступить в затяжной политический конфликт со многими государствами, включая бывшие советские республики. В качестве примера можно сослаться на серьезное обострение политических отношений с Украиной при попытках уменьшить размеры ее дотаций (газовый конфликт).

В 1990-е годы газ на Украину поставлялся по символическим ценам. Но и по этим ценам Киев не хотел платить, поэтому президенты Кучма и Ельцин подписали соглашение об отсрочке уплаты долга на 30 лет. То есть, фактически его списали. В 2010 г. вновь пришлось вернуться к практике дотирования экономики Украины за счет уменьшения цены на газ. Президент Украины В. Янукович признал, что размер дотаций в соответствии с подписанным соглашением составит к 2020 г. около 40 млрд долл., т. е. 4 миллиарда ежегодно. Этого оказалось мало, и в 2013 году Украина получила очередные льготы — скидку с цены на газ в 30 % и 3 миллиардов долларов, что, по официальному заявлению премьер-министра Украины Н. Азарова, спасло государство от банкротства. (Обещали 15 миллиардов, но помещало свержение коррумпированного режима Януковича). Тем самым, националистическая и антироссийская часть украинского общества могла и дальше за российские деньги играть в «незалежность», если бы не последовавшие затем «революционные» события. А надо еще помогать ставшими независимыми республикам Средней Азии и Кавказа, которые не в состоянии развиваться самостоятельно… И так далее.

Многие государства привыкли к этой роли России. Попытка коренным образом изменить ситуацию будет встречена мощной обструкцией, как за рубежом, так и внутри страны. Кампания будет вестись под лозунгами помощи «братья» и прочим бедным родственникам, «свободы торговли», «свободы передвижения капиталов и рабочей силы» и т. п. Но процесс уменьшения перекачки средств вполне возможен и необходим. Россия находится в слишком тяжелой ситуации, чтобы разбазаривать свои капиталы. Только финансирование демографической проблемы (если, конечно, желать приумножение населения не за счет приезжих) требует многих миллиардов долларов ежегодно (строительство жилья для молодых семей, помощь матерям, строительство детских садов, учитывая, что в 90- е годы многие были перепрофилированы под офисы, и пр.). Однако даже небольшое уменьшение донорской роли России потребует огромных усилий от правящего класса, и не факт, что он на это пойдет, хотя попытки, наверняка, будут.

3.4.6. Деградантная Россия

Показателем деградационного состояния России является ее сравнение с советскими временами. В 1929 году, после долгих дискуссий, власть пошла на политику «феодального обложения крестьянства» (выражение Н. Бухарина), известную под более благозвучным названием — коллективизация. Причина — для индустриализации неоткуда было взять средства, кроме как перекачивать их из деревни. Не лучше обстояло дело и при царях. Капиталов не хватало и тогда. Приходилось идти на разные тяжкие деяния, включая введение крепостничества в жесткой форме, как это было сделано Петром I. Известно также выражение одного царского министра, который в ответ на критику вывоза зерна в неурожайный год ответил: «Не доедим, но вывезем!» И вот впервые в своей истории у России появились деньги на развитие, и они оказались… ненужными! Огромные нефтяные доходы загнали в кубышку на «черный день». И он пришел в период кризиса 2008 года. Деньги были потрачены на спасение от банкротства «эффективных собственников», набравших долгов в западных банках. Причем большая часть их долга почти в 500 миллиардов долларов ушла на скупку ненужных России активов за рубежом, ввоз потребительских импортных товаров, «красивую жизнь», вроде приобретения футбольных клубов. Такова цена созданной либералами модели хозяйствования.

В России экономическая политика по сравнению с успешными государствами проводится строго наоборот. Сравним:

1. В успешных странах ставка делается на экспорт готовых изделий с максимально возможной долей добавленной стоимости. Чем больше добавленная стоимость, тем больше отраслей участвует в создании товара. Чем сложнее изделие, тем значительней в нем доля высококвалифицированного труда, включая ученых. Таким образом, товары с высокой добавленной стоимостью — это путь максимального развития производительных сил страны и совокупного интеллекта нации. Россия же избрала для себе роль поставщика сырья и полуфабрикатов (80 % всего экспорта), что является убийственным показателем для промышленной страны, некогда бросавшей вызов самим Соединенным Штатам.

2. Успешные государства в фазе созревания своего экспортного потенциала всячески защищали его от внешней агрессивной среды (США в XIX в., Япония до 1989 года и т. д.), Россия же сразу же распахнула свой внутренний рынок всем желающим, в результате чего были разгромлены целые отрасли, причем передовые и наукоемкие — приборостроение, электротехника, станкостроение.

3. Наукоемкие производства везде получают приоритет, в России же они функционируют на общих основаниях. И лишь сектор, связанный с производством вооружений для Китая, Индии и других стран, внятно поддерживался государством.

В России сложился торговый капитализм, ориентированный не на XXI век, а на XIX-й. Отсюда проблема, как заставить российский бизнес стать производительным и наукоориентированным? В итоге получили кажущийся парадокс: Петр 1 и большевики знали, как развить страну до уровня великой державы, но у них не было надлежащих капиталов, у постсоветского правящего класса в 2000-е годы имелись огромные средства, но они не знали, что с ними делать и вложили в облигации и валюту США до лучших времен. Такая система хозяйствования — следствие «реформ» 1990-х годов. Реформ по переводу страны из великой промышленной и научно-технической державы в «третий мир». Удивительный путь! Как такое могло случиться?

Считается, что примерно 4–5 процентов населения определяет степень эффективности жизнедеятельности общества. На деле даже меньше. Жизненный тонус государства зависит от «элиты», численностью в несколько тысяч человек. Если согласиться с этим предположением из теории элит итальянского политолога В. Парето, то получается, что от качественного состояния умов и воли этих тысяч зависит историческая судьба нации и государства. Это значит, что спуск СССР, а затем России с былых высот на уровень «развивающихся» стран — следствие ухудшения качества «элиты». Исходя из практики последних десятилетий, с таким предположением можно согласиться и констатировать: главная проблема современной России — колоссальное влияние на жизнедеятельность общества и государства деградантов. Их деятельность по созданию трудностей на ровном месте, а тем более, когда к этому есть объективные предпосылки, доводя проблемы до абсурда, делает историческое существование России довольно затруднительным. В интеллектуальных кругах прекрасно понимают, что Россия может повторить судьбу Византии, и пессимистические прогнозы на сей счет стали обыденным явлением.

Ослабление этноэнергетики приводит сначала к потере способности народа к цивилизационному развитию, а с победой деградантов начинают теряться накопленные достижения. Причем современные деградационные процессы идут на фоне мощного развития науки и техники. Научно- техническая революция продолжается, а совокупный общественный интеллект, похоже, расти перестал. Доказать это сложно, только по косвенным признакам, вроде бытовой культуры, уровня грамотности и глубины суждений участников интернет-форумов, по телевизионным передачам «для народа» и т. п. В таких случаях обычно говорят: «рады ошибиться». Можно согласиться, что повышение интеллекта не есть прямолинейный процесс. В то же время, по истории античности видно, как происходило «поглупление» народа, закончившееся гибелью Греции и Рима.

Споры вокруг положения страны идут долгие и ожесточенные. Приводятся самые разнообразные, в том числе вполне убедительные аргументы, но верх берут не доводы, а сила. Сила авторитета, сила власти (т. е. сила принуждения), сила внушения (пропаганда), сила интересов, наконец. Отсюда столь важно состояние правящего класса. Какая сила берет там верх? Если сила пассионариев — это одно, если психология деградантов — совершенно другое. Причем действия тех и других внешне могут выглядеть как иррациональные, то есть не поддающиеся логическому объяснению. Бесполезно с позиции логики пытаться объяснить многие решения верхов в годы «перестройки», как невозможно объяснить логику деятельности ГКЧП, ибо все это были действия деградантов. И ответы на вопросы: «Почему они загоняли страну в тупик?» «Почему они выбирали самые худшие варианты решений?» и пр. останутся без ясного ответа, ибо даже авторы этих решений толком не знают, почему они поступали так недальновидно. Ответ будет сводиться к пресловутому: «Хотели как лучше».

Горбачев и Ельцин — типичные деграданты, потому что создали такую модель жизни государства и общества, при которой можно жить, особо не сокрушаясь по поводу провалов в экономике и политике, списывая деградацию страны на издержки «реформ» во имя Свободы. Рост «рейтинга» Сталина в обществе связан не с ментальной ностальгией «рабов» по ГУЛАГу, как хотелось бы представить либералам. Просто при нем страна вышла на ведущие позиции в мире и обрела историческую перспективу. Зато те руководители, что оппонировали ему — Хрущев, Горбачев, Ельцин — ассоциируются с разрушителями, которые «проболтали» государство. Опровергнуть такое мнение можно одним способом — доказать, что и либералы могут вывести страну вперед. То есть либералам необходимо доказать, что и они могут быть не только разрушителями и паразитариями, но и созидателями. Но есть ли у них потенциал для этого? Исходя из опыта — навряд ли.

3.4.7. Российский либерализм

Почему Свобода принесла в Россию деградацию? Конечно, можно свалить на советское прошлое. И отчасти это будет верно, ибо деградационные процессы явственно обозначились в 1970-е годы. Но почему либеральные реформы не остановили их, а, наоборот, усилили до степени, ставящей под угрозу существование России? Одна из причин: в либеральной идеологии не нашлось места для по-настоящему крупной национальной цели. Поднявшаяся во время перестройки энергия была растрачена на утилитарные задачи обогащения отдельных групп населения любой ценой. Для этого не жалели целые отрасли экономики — от станкостроения и легкой промышленности до животноводства. Они были развалены почти полностью. Например, к 2000 году производство легкой промышленности составило 15 процентов от советского уровня. Такого падения не было даже в годы Великой Отечественной войны. Без жалости рушили научные коллективы и конструкторские бюро. Свобода торговли привела не только к засилью импорта на внутреннем рынке, но и наплыву некачественных товаров. Сколько людей умерло от употребления бракованного продовольствия, установить уже невозможно. Ясно лишь, что счет идет на сотни тысяч человек. Утилитаризм для России оказался тупиковым и гибельным путем, но ничего другого либералы предложить не могли и не могут. Идея «экономики услуг» на деле означает торговлю импортом, следованию курсом на сырьевую ориентацию, а «забота о потребителе» любыми средствами — фактический отказ от большей части своей промышленности. Все это — уровень мышления стран «третьего мира».

Мировая история убедительно показывает, что успеха добиваются те государства, что ставили перед собой амбициозные задачи. Получившие независимость североамериканские колонии стали могущественными Соединенными Штатами в ходе освоения пространств «дикого Запада», по территориям, сравнимым с Европой. Казалось бы, огромные потери России в Первой мировой и гражданской войнах должны были обескровить ее надолго. Однако всего через два десятилетия СССР превращается в сильную державу, а через пять лет — в сверхдержаву. Масштабные цели ставили перед собой руководства Японии, Тайваня, Южной Кореи и также имели полный успех. Полностью оправилась после поражения во Второй мировой войне ФРГ, став экономическим лидером Европы. В России же «введение» паразитарного капитализма, по сути, закономерно оттеснило страну на вторые роли, превратив Россию в сырьевой придаток Европы и Китая.

Либералов раздражает растущий интерес к советским временам. Они пытаются объяснить это неизживаемой «совковостью» народа, его, якобы, тягой к твердой руке. На деле же гордиться в либерализованной России почти нечем, она живет отсветом Советского Союза. Во всем остальном это типичная «латинская америка», евразийская «Бразилия». Потому «просоветские» настроения будут лишь нарастать, ибо созданная либералами в 1990-е годы система бесплодна, и никакие реформы изменить сей факт не в состоянии. Полученная дилемма проста: либо система сожрет, «отшоппингует» страну, либо найдутся силы, которые отринут деградационную модель хозяйствования.

Если исходить из того, как была проведена приватизация, то российский либерализм оказался выразителем интересов крупной компрадорской буржуазии. И, главное, такой либерализм оказался востребованным властью. Оно и понятно: идеология либерализма позволяет вывозить колоссальные средства за рубеж, править страной, особо не напрягаясь, а население приучить довольствоваться благами «общества потребления».

В отличие от Запада, включая новые индустриальные страны Восточной Азии, где появлению общества потребления предшествовало длительное рыночно-промышленное развитие на современной научно- технической базе, в постсоветской России потребительское общество стало формироваться в условиях сильнейшего экономического спада 90-х годов, деградацией многих высокотехнологичных отраслей, стагнацией научных исследований. В 2000-е годы положение не изменилась. Никаких иных целей, кроме личного обогащения любой ценой дано не было.

Чем опасно укоренение потребительских тенденций? В обществе потребления неизбежно растет социальный паразитизм и тем самым снижается этнонергетика (пассионарность). Происходит смена ряда важнейших ценностей в сфере трудовой этики и гражданского поведения. На ведущее место выходит гедонизм, а среди отраслей по прибыльности — индустрия развлечений. Доходы развлекателей (шоуменов, актеров коммерческого кино, писателей массовых жанров, раскрученных музыкантов, модельеров и т. д.) обгоняет многие прежние престижные и общественно значимые профессии (ученых, инженеров) и выходят на второе место после успешных бизнесменов. Все это совокупно ставит под удар российскую государственность. Русские перестают быть государствообразующей нацией. Им нечего предложить другим народам, как входящим в состав Российской Федерации, так и соседним народам, которые некогда получили из России многие достижения цивилизации — от железных дорог и промышленности до науки и светского искусства. Так возникает проблема «вакантного места». И вот уже либерал-сатирик В. Шендерович пишет статью «Пустое место России». В ней он описывает свой пролет из Токио в Москву. «…принесли завтрак, а когда завтрак был съеден, мы летели уже над Россией. Едва глянув в иллюминатор снова, я сразу понял, что попал. В смысле, попал на Родину. Внизу не было ничего, кроме бескрайних просторов. Буквально — ничего!»

Из иллюминатора самолета автор видит только газовые факелы. «Не хочется вас огорчать, — умозаключает мыслитель, — но наша Родина — по преимуществу — пустое место. Это территория, а не страна. Очень большая территория, за каким-то хером прирезанная по неосторожности к Московскому княжеству» (Шендерович В. Пустое место России. — New Times. 2009. № 43). Ничего удивительного, что русский либерал не понимает, как могла Москва присоединить Сибирь, не спросясь у Токио и госдепартамента США. Если русские националисты горюют, что нынешняя Россия не может полноценно подраться с США, то многие из либералов уверены, что беда России началась с территориальной экспансии, которая привела к созданию имперской вертикали. Так, известный публицист В. Новодворская открыла главную причину бед России, а заодно в одном предложении переписала мировую историю: «Бесконечная равнина, открытый для экспансии Восток вплоть до Тихого океана дали возможность не холить и не лелеять свой кусочек земли, как Великобритания, Франция или Голландия, а уходить поднимать очередную целину, выработав философию не хозяина, а безответственного квартиросъемщика…» (Новодворская В. Замкнутый круг российской истории». — New Times. 2013. № 41).

Нашим интеллектуалам бесполезно задавать вопрос: почему сколачивание империй не помешало формированию демократии в Англии и Франции, а создание колониальной системы от Америки до Индонезии — Нидерландам (а равно Бельгии с Конго, Дании с Гренландией, Исландией и американской Вест-Индией)? И почему США не ограничились 13 штатами, а в ходе территориальной экспансии присоединили земли, на которых привольно раскинулось еще 37 штатов? Только в отличие от сурового климата Сибири американским колонистов пришлось намного легче. Как и то, почему умный, судя по творчеству, либерал из своего иллюминатора не увидел такие промышленные и научные центры, как Новосибирск, Красноярск, Томск, Омск? Ответ прост: такова идеология российского либерализма. Именно из-за идеологии в свое время умные, вроде бы, ком- бюрократы и либералы, не смогли узреть тот путь, что увидел прагматик Дэн Сяопин. И они предпочли уничтожить «во имя свободы» государство непонятно (выражаясь литературным языком Шендеровича), на какой хер созданное. И во многом поэтому сохраняется угроза реального превращения России в «пустое место». Ведь миллионные города в некогда «пустой» Сибири появились благодаря энергии и экспансии русских. А наши либералы — антиэкспансионисты. Предел их мечтаний — приход иностранного капитала, который обустроит страну, наподобие офисов, в которых они пребывают. Поэтому российские либералы не способны понять, почему внедряя учреждения и законы «как там», получаем функционирование — «как здесь».

Подходя к западному опыту догматически, они не дают себе труда уяснить, как исторически формировались тамошние институты, и за счет каких факторов Запад совершил переход к демократии. Либералам кажется, что рынок с его институтами (банки, биржи, частная собственность, обеспеченная законом) в сочетании с конкуренцией и свободой торговли — достаточное основание для успеха. Не ясно только, почему использование этих рычагов не дало тех же результатов в Латинской Америке и Восточной Европе? Как не понятно, отчего вдруг вековые застойные общества тихоокеанской Азии пережили бурный экономический подъем? Каким образом государства, до того не имевшие научных традиций, превратились в мощные центры технических инноваций? Неужели лишь потому, что переняли внешние формы западной цивилизации? Так и Африка их переняла…

Одно из распространенных сетований наших либералов — это плохое «произрастание» гражданского общества и всевластие бюрократии в современной России. Они не могут (или не хотят) понять, что насаждение потребительско-паразитарного капитализма противоречит принципам становления гражданского общества. Дилемма такова: либо компрадорский капитализм, и тогда необходимо подавлять структуры гражданского общества, ибо граждане в нормально организованном обществе не позволят существовать такому бизнесу, либо классический капитализм, развивающийся за счет создания новых производительных сил. В России же получился «периферийный капитализм» — зависимый от основных финансово-экономических и идеологических центров Запада, да еще с перспективой роста влияния исламского и китайского факторов на внутреннюю жизнь отдельных регионов страны. И в этом раскладе наши либералы занимают сомнительную позицию капитулянтов.

Так, в январе 2014 года отмечался юбилей полного снятия блокады Ленинграда. Главный рупор либералов на телевидении телеканал «Дождь» счел нужным провести опрос: «Нужно ли было сдать Ленинград, чтобы сберечь сотни тысяч жизней?» Это вызвало возмущение и бойкот со стороны операторов кабельных сетей. Похоже, мало кто сомневался, что сами либералы сдали бы Ленинград, а равно и Москву. Злые языки утверждали, что в 1941 году они капитулировали бы сразу же после нападения Германии, чтобы создать зону свободной торговли немецким пивом. Такое отношение к российским либералам идет со времен Беловежского соглашения 1991 года, когда делегация России даже не пыталась поставить вопрос о возвращении Крыма или хотя бы Севастополя, за которого отдали жизнь сотни тысяч русских солдат и офицеров. Она даже согласились ограничить время пребывание российского Черноморского флота в Севастополе, тем самым согласившись с полной украинизацией города и базы. Нежелание и неумение нашими либералами отстаивать интересы России подтвердили и другие внешнеполитические события.

Исходя из деятельности современного либерализма, их установок в практической деятельности (то есть отсекая идеологическую софистику и политическую демагогию) можно вывести видовые «приметы» современного либерализма. Либералы — те:

• кто не понимает, что свободы можно использовать не только для созидания, но и разрушения;

• кто старается стереть границу между «информацией», «свободой слова» и пропагандой по разрушению устоев общества;

• кто не понимает, что интересы России могут не совпадать с интересами США и ЕС;

• кто считает повинным в неудачах их реформ народ, а не свою государственную импотентность;

• кто считает Российскую Федерацию имперским образованием со всеми вытекающими последствиями (империи обязательно распадаются);

• кто в первую очередь берет от Запада все худшее, потому что взять лучшее почему-то не получается.

Естественно, что такая ситуация отражается на поведении избирателей. Шараханья электората «в поисках счастья» ведут к тому, что либеральные партии могут стремительно вознестись вверх, чтобы затем потерпеть крах на следующих выборах и вскоре исчезнуть с политического горизонта. А демократических партий и политических организаций нет, потому что нет сложившегося гражданского общества, а есть общество, характерное для «восточного» социума — с олигархической верхушкой, компрадорской буржуазией, социально и экономически слабым, и в силу этого — политически немощным средним классом, и маргинализированными и политически индифферентными низами. Но если низы, как и полагается для стран «третьего мира», фактически смирились со своей судьбой, то средний класс (пусть и в виде полуфабриката) пребывает в поиске. И на такой тип социального поведения может повлиять самая малость, чтобы шарахнуться в любую сторону — от желания строить нормальную демократию до согласия на диктатуру «справедливого» вождя. Либералы теоретически в такой ситуации могут сыграть положительную роль, но как показывает практика, не находят адекватного для данной исторической ситуации ответа и проигрывают. Так было в 1917 году, затем во время «перестройки» и строительства олихархического капитализма, так получается и в наше время. Эпохи разные, но причины, обрекающие российский либерализм на поражение, общие. Прежде всего, российский либерализм не способен к творчеству, он способен лишь к копированию. Конечно, перенимать хорошее и прогрессивное — благо. Но копирование удается, если копиист понимает, какая среда для заимствованного необходима, а в какой образец вырождается в эрзац.

Непонимание глубинной сути заимствований можно проследить на следующем примере. Все российские либералы являются сторонниками свободы торговли. Их теоретические обоснования восходят к классике — Адаму Смиту. Однако в силу своей идеологической зашоренности они не видят двусмысленности некоторых аргументов Смита. В частности, приводится пример Португалии и Англии. В случае свободной торговли между ними складывается естественное разделение труда. Англия производит промышленные товары, Португалия — качественное вино. Этими товарами обе страны обмениваются, что приносит максимально высокий доход для их производителей. Либерал, разделяющий догму Смита, не задается вопросом: а хорошо ли такое разделение труда для Португалии, когда одно государство будет доминировать в сфере промышленного производства, а другое — сырьевого продукта? Получается, что Португалии выгодно быть промышленно отсталой, а за Англией закрепляется статус промышленной и высокотехнологичной державы со всеми вытекающими отсюда политическими последствиями. Применительно к России такая «свобода» означает закрепление сырьевой ориентации, как наиболее выгодной специализации (появилась даже теория «естественных конкурентных преимуществ» и «великой энергетической державы»), тогда как производством высокотехнологичных товаров будут заниматься другие страны. Но анализа негативного разделения труда в сочинениях либералов не найти. Для них любая высокодоходная специализация — несомненное достоинство, ибо так написано в западных книгах по экономике.

Или вопрос об иностранных инвестициях. В западной экономической науке иностранные капиталовложения однозначно трактуются как благо для любой страны. Соответственно, именно также трактуют вопрос иностранных вложений и наши либералы. И проблемы в этом они не видят. А зря.

Иностранные инвестиции необходимы для слаборазвитых, сельскохозяйственных стран, у которых нет своих капиталов для серьезного рывка в сфере промышленного производства, связи, науки. Но как быть, если страна все это имеет, и стоит совсем другая задача — наладить эффективное использование имеющегося потенциала? Если одномоментно распахнуть ворота, то зарубежные конкуренты способны задавить многие отрасли (что и произошло в бывших социалистических государствах), создавая свои сборочные производства и вытесняя с внутреннего рынка отечественных производителей. У российских либералов нет ответа, как решить эту проблему, потому что ее нет в западных трудах по экономике.

Скажем жестче: читать книги российских либеральных экономистов особого смысла нет, ибо они сводятся к переложению мыслей западных экономистов. Лучше читать первоисточники. За исключением одной детали: не все знают английский язык. Кроме того, труды западных экономистов, как правило, многословны, пространны и лишены литературного блеска. Наши либералы берут на себя труд адаптации, популяризации, включая улучшение читабельности, за что им можно сказать спасибо.

Во многих странах мира местные интеллектуалы используют чужие идеи и политико-экономические модели. Придумать что-то новое, не завиральное, чрезвычайно сложно, поэтому использование импортных наработок, тем более обкатанных на практике и доказавших свою эффективность, обосновано. И все же у подражательства есть пределы полезности. У российского либерализма эти пределы очевидны, ибо они скопировали отнюдь не самые сильные стороны капитализма, что низвело Россию до положения донора мировой экономики, а в культуре — до рядовой страны. В итоге, российский либерализм, несмотря на присутствие в нем большого числа лично честных людей, предстает как антинациональная, безответственная и разлагающая государство и общество сила. Обидно. Обидно потому, что либерализм является с конца 1980-х годов господствующей (фактически государственной) идеологией в нашей стране, провозгласившей гражданские свободы и верховенство закона, чего так не хватало России на протяжении веков.

С либерализмом получается та же история, что и с марксизмом. Марксизм был импортирован в Россию и воспринимался большевиками как безусловное руководство к действию, но под напором реальности его понемногу стали приспосабливать к российским условиям. Этот процесс получился очень болезненным и противоречивым (к примеру, дискуссии о товарном производстве при социализме длились десятилетиями с практически нулевым результатом). Нечто подобное происходит и с либерализмом. Голая апологетика импортированной идеологии либерализма в 1980— 90-е годы сменяется ее «утряской» в 2000-е годы. Ныне либералы, подобно марксистам, также делятся на «ортодоксов», «реалистов», «оппортунистов»… Наряду с компрадорами без примесей, есть либералы-патриоты. Они пытаются найти точки соприкосновения с национальными интересами страны. Для них Россия не «эта страна», не промежуточная станция перед окончательным отъездом на Запад, а «моя страна». Но сама идеология не позволяет найти правильный вектор для страны.

Однако в любом случае отсутствие идей и просто оригинальных мыслей делает российский либерализм неплодотворным, схоластичным, обреченным на неудачу в меняющемся, не сводимым к набору жестких постулатов мире. Это видно по той деятельности, что уже провели либералы, пытаясь выработать механизмы развития для постсоциалистической России. Для этой цели Е. Гайдар, по образу советских академических институтов, создал Институт переходного периода. В его недрах написали уйму документов для власти, но результаты «развития» промышленности и науки близки к нулю. Разумеется, сотрудники Института не согласятся с такой оценкой. Их аргументация сведется к рассказу о том, что власти следуют далеко не всем их предложениям, что процесс реформ замедлился и т. п. Но их предложения не внедряются по той же причине, по которой зависали разработки и рекомендации советских академических институтов. А именно: идеальная схема в головах рекомендодателей не совпадает с реалиями действительности. А почему происходит такое несовпадение — внятного ответа у них нет.

Получается следующее: либералы в России фактически работают против демократии, а российские демократы, увы, не могут найти свое лицо. В России с конца 1980-х годов огромно влияние либералов на государственную политику и культуру и почти не ощущается влияния демократов (куда активнее националисты всех оттенков). В этом беда страны. Но можно обоснованно утверждать, что сегодняшний либерализм — это вчерашний день сегодняшней России. Это не «мужская» идеология. Для сопротивления процессам деградации она не годна.

Конечно, не всякий либерал антипассионарий, но в России именно либерализм стал проводником идеологии экономической пассивности, именно либералы оказали наибольшее тормозящие влияние на политику экономической стратегии постсоветских правительств, которая фактически свелась к дележу и «реформированию» халявы — производительных сил страны, доставшихся от социализма. Но ясно, что вести страну по пути «приватизации» и эксплуатации ресурсов, оставшихся от прежнего государства, бесконечно невозможно и придется искать какие-то иные варианты.

Если либерализм так плох, как здесь описано, тогда почему власть не изберет альтернативную экономическую идеологию? Однако найти альтернативу в сегодняшнем российском политическом спектре чрезвычайно затруднительно. Псевдоальтернативой выступают «самобытные» и антизападные доктрины. Пока «самобытники» рассуждают «вообще», критикуя западную цивилизацию и политику западных держав (критика доминирования потребительства в жизни общества, расцвет гедонизма и т. д.), есть с чем согласиться. Но как только они переходят к своему видению альтернативы, то выясняется, что фактически предлагается откат в модернизированное средневековье. Впрочем, умные «самобытники» стараются не нисходить до конкретного описания своего видения будущего, предпочитая общие рассуждения. Реально создать самобытное общество возможно, если отбросить страну в доиндустриальную эпоху. Конечно, индустриальная страна может быть самобытной, как самобытна Япония, Малайзия или Италия. Но они самобытны в рамках классической рыночной модели и демократии, тогда как российские самобытники и антизападники предлагают возврат к монархии или разновидности сталинизма.

Самобытники, предлагая бодаться с Западом, не видят, что 99 процентов вещей вокруг нас пришли оттуда. Причем люди настолько привыкли к самолетам, автомобилям, канализации, лифтам, асфальтовым дорогам, телефону и звукозаписи и сотням других вещей, что не осознают, кем это было изобретено и распространено по свету. Но и это еще не все. 100 процентов управленческих практик приходит с Запада. И когда мы узнаем о появлении «единого окна» в госучреждениях или оплачиваем счета через терминалы — это все изобретено там. В других — «не западных» — частях света уже тысячу лет ничего не изобретается. Даже Иран, ругая США, вынужден был взять политическую модель у Америки (президентско-парламентская многопартийная форма правления).

В ходу также крайний национализм, вроде «Россия для русских», что логично ведет к распаду федерации, потому что рождает последующую логическую цепочку: «Татарстан для татар», «Якутия для якутов» и т. д. Да и как реализовать предлагаемый принцип главенства русской нации в Чечне и Дагестане, где русских почти не осталось? То же самое относится к предложениям увеличить роль православия в государстве. Можно, но это неизбежно будет стимулировать и без того набирающий силу религиозный национализм в автономиях. К тому же немало националистов ведут себя как провокаторы, взрывающие Федерацию. И не понятно: то ли они вправду не понимают, что говорят, то ли «русский национализм» — прикрытие для их подрывной деятельности. Во всяком случае, служи я в антироссийских идеологических центрах, то предложил бы финансировать таких «патриотических» деятелей троянского толка.

В целом же предлагаемые пути выхода из этнического кризиса русской нации у антизападников скорее «публицистичны», чем реальны. Уровень влияния того или иного народа определяется силой этноэнергетики. Если нация теряет пассионарность, то ситуацию административными мерами не преодолеть.

Если либерализм и теории почвенничества не способны стать реальной мобилизующей социальной силой, тогда «что и кто»? Тогда образуется если ни вакуум, то разряженная духовная среда, подобно той, что при Брежневе. Тогда фактически образовался идеологический вакуум, куда при Горбачева государство и провалилось.

Подлинной альтернативой могла бы стать демократия. Однако проблема в том, что в России почти никто толком не знает, чем демократия отличается от либерализма. Потому мало кто понимает, что при Горбачеве-Ельцине свершилась либеральная революция, и были проведены либеральные реформы, но не демократическая революция и не демократические реформы. Тогда как все буржуазные революции в Западной Европе и североамериканских колониях (будущих США) прошлого были демократическими, и лишь много позже началась либерализация общества. Доказательством тому является территориальная экспансия новообразованного США, захват и эксплуатация колоний такими демократическими государствами, как Англия и Голландия или мощное экономическое наступление на внешних рынках Японии и ФРГ.

Демократия, в отличие от либерализма, всегда наступательна, всегда экспанистична. В этом залог социального мира в гражданском обществе и движущая сила цивилизационного развития. Без постоянной экспансии во всех сферах человеческой жизнедеятельности — экономической, культурной, научно-технической — не было бы ни компьютеров, ни Интернета, ни полетов в космос. Поэтому ничего подобного не создается в пассивных регионах, вроде Латинской Америки, Ближнего Востока, Африки… Зато американские изобретатели стараются создать свою фирму, которая распространила бы его изобретение по стране, а затем по всему миру. Так появились такие компании-экспансионисты, как «Майкрософт», «Интел», «Гугл»… СССР же относился к экономически пассивным государствам (хотя политически и идеологически активным), потому и проиграл сначала борьбу за мировые рынки, а затем самое себя. Нынешняя Россия тем более пассивна. Это видно по дискуссии вокруг российского автопрома. Пока деграданты доказывают желательность отказаться от производства автомашин, как «непрофильных» для нашей страны, вчерашние китайские крестьяне, следуя опыту корейских рисоводов, активно осваивают эту сферу высокотехнологичного производства, и начали напористо продвигать свои машины в России. Когда-то (по историческим меркам не так и давно) наши деды тоже меняли крестьянский труд на инженерный и в короткие сроки создавали образцы техники, сопоставимые с лучшими достижениями техническим развитых стран. Но то были пассионарии…

Россия втягивается в глобализированную экономику и глобальное мировое политическое сообщество. Но на каких правах? Вряд ли Россию ожидает светлое будущее, если ее экономика будет функционировать в качестве периферии развитых государств, а страна закрепится в статусе сырьевой провинции мировой экономики, чем она сейчас и является. К тому же самое негативное влияние на этноэнергетику страны оказывает переориентация на культурно-ценностную систему «постмодерна», то есть на субкультуру декаданса.

3.4.8. Искусство как зеркало либеральной революции

Деградантные тенденции — постоянный спутник активных обществ (в пассивных социальные процессы протекают много медленнее). Это своего рода шлаки, образующиеся в ходе активной жизнедеятельности социального организма. Их влияние на тонус общества зависит от состояния самого общества. Чаще всего деградантные явления блокируются на ранних стадиях. Иная ситуация возникает при серьезном падении уровня этноэнергетики. В так называемых «обществах потребления» это связано с нарастанием влияния гедонизма, поэтому возвращение религии не сделало российское общество духовнее. Кризис морали ныне намного глубже, чем в атеистической России. Происходит внешне парадоксальная вещь. Советский атеизм был ориентирован на идеалы — веру в высокое предназначение человеческого разума, способного построить справедливое общество. В этом плане такой атеизм был вполне идеалистичен и духовно высок. Нынешняя государственная религиозность зачастую утилитарна, и носит в себе черты бюрократической эрзац-идеологии, чтобы иметь хоть какую-нибудь духовную почву.

Постсоветская культура стала ориентироваться не на «идеалы», а на «правду жизни», наверное поэтому российская либеркультура оказалась ориентирована на маргиналов. Главные ее персонажи — преступники, алкоголики, бомжи, проститутки, моральные уроды. А среди героев — циничные бизнесмены и политики, готовые на все шоумены. Получается, искусство отражает, кто на деле получил свободу и кто пострадал от нее. Где герои среднего класса, интересы которых, вроде бы, должен отражать новый строй? Постсоветская культура прошла мимо среднего класса, сразу либо опустившись на социальное дно, либо устремляясь в гламурные высоты гедонизма и «красивой жизни», как ее понимают нувориши.

С идеологической точки зрения советское искусство было логичным и последовательным. Оно сразу же поставило в центр эстетики представителей своего класса. И сделало это очень успешно. Успешно — значит, решила проблему «подачи материала» во всех жанрах. В кино появились полнокровные образы революционеров («Выборгская сторона», «Чапаев», «Щорс», «Коммунист»), солдат («Два бойца», «Отец солдата»), рабочих («Весна Заречной улице», «Высота»), ученых, исследователей («Семеро смелых», «9 дней одного года»), разведчиков («Подвиг разведчика», «Мертвый сезон»), партийных функционеров (Давыдов и Макар Нагульнов из «Поднятой целины»), И этот перечень можно продолжать долго. Недаром либералы так ненавидят «совков», что сами ничего создать такого уровня не в состоянии. Их не интересуют даже те, кто пожертвовал собой ради наступившей свободы. Если большевики сразу начали пропагандировать и мифологизировать революционеров от Радищева и декабристов до своих павших товарищей, то либералы оказались не способными сделать это в отношении диссидентов, боровшихся с режимом. Назвали одну улицу именем академика Сахарова, и все. Больше борцы с коммунистическим режимом их не интересовали. А новая буржуазия, обогатившаяся отчасти благодаря диссидентам, кажется, вообще не знает их имен. Зато «почему-то» удалось преуспеть в создании притягательных героев отрицательных. После выхода сериала «Бригада» и фильма «Бумер» образы уголовников имели большой зрительский успех. Картины стали «культовыми».

Еще не закончилась гражданская война, а М. Горький и нарком просвещения А. Луначарский разработали план издания мировой литературы. Они считали, что в новом обществе читатель должен знать все лучшее, что создано в этой сфере человеческого духа. Государство новой России такие вопросы уже не заботило. Общество с помощью средств массовых информаций стало стремительно упрощаться в своих вкусах. На первый план вышли детективы. Получается, коммунистической диктатуре нужны были умные и образованные люди, либеральной власти — нет, что видно по тому вниманию, которое уделили большевики образованию, и тому, что случилось в этой сфере в наше время. Происходило это в силу поставленных целей. Коммунисты строили пусть и иллюзорное, но «светлое» общество, а после либеральной революции в России курс был взят на потребительское общество. В итоге каждая сторона получала то, к чему стремилась.

Либеральная культура за два десятилетия своего доминирования в России так и не смогла создать образ положительного героя, который хоть как-то отвечал критериям социальной значимости. И это понятно, если вспомнить с чего началось либеральное искусство в СССР. В 1989 году на экранах советского телевидения продемонстрировали первый американский мультсериал. Но не из собрания Диснея, а про мистера Скруджа и его внуков. В центре сериала — мультимиллионер и скряга мистер Скрудж, чьи мысли крутились вокруг одних денег, и его проворных и, веселых внуков, которые оттеняли прагматизм умудренного жизнью деда. То чем взялись заменять советские мультфильмы с их подчеркнутой добротой и моральной назидательностью, более чем показательно. Далее последовал вал кинопродукции, который смел «устаревшее» советское кино. Насилие вместо героизма, вожделение вместо любви, корысть вместо самоотверженности — такова траектория генеральной замены эстетики и идеологии советской культуры. Положительные герои советского кино в 1990-е годы превратились в отрицательных персонажей. Милиционеры стали ментами, офицеры превратились на экране и в литературе в пропойц и дебилов, рабочие — в пьянь.

Если кратко охарактеризовать российское кино нового времени, то это летопись жизни насекомых. Герои жрут-пьют, воюют за территорию прозябания, совокупляются, самки после акта пожирают самцов, самцы тащат все, что плохо лежит… Нормальная жизнь нормальных особей, живущих по зоологическим законам.

Процесс был закономерен и естественен, ибо в ходе реформ 1990-х гг. был создан паразитарный, компрадорский капитализм и появившаяся «культура» отразила эти реалии. Какой уж тут «положительный идеал» и «положительные герои»!

Итак, у либеральной интеллигенции, желавшей стать идейным и культурным гегемоном постсоветской России, не оказалось художественного инструментария, чтобы создать образ положительного героя, а значит, положительного идеала, кроме «идеала» обогащения любой ценой. То, что так легко удалось советским кинорежиссерам, не удается режиссерам и писателям либерального направления. В сущности, это ставит крест на надеждах построить либеральное общество. Без социальных идеалов и положительных героев их выражающих, здорового общества не бывает, в том числе гражданского. Культура, как «надстройка» над экономикой, несет в себе то, что реально есть в социуме и то, что может быть. Социально активные герои советского кино и литературы говорили в пользу наличия огромного потенциала «красного проекта». Кризис положительного героя в советском искусстве 1960-х гг. и его измельчания в 1970-х свидетельствовал о тяжелом состоянии, в котором проект новой цивилизации оказался. А у либералов положительного героя не нашлось даже изначально. Значит, российская либеральная идея, как и весь либеральный проект, с самого начала был пустоцветом.

Советское кино в свой золотой период (20-60-е гг.) было пассионарным по духу, потому что к власти пришли пассионарии. С 1990-х гг. российское кино в своей массе антипассионарно, ибо к власти прорвалась другая порода людей. Они избрали особую форму бытования — паразитирование на уже имеющемся наследии. Если судить по героям «фестивальных» фильмов, у такого общества нет исторического будущего. Это тупиковая ветвь социальной эволюции. А созданные в этот период литература и кино послужат народам, которые создадут новые государства на месте прежней России, в качестве иллюстрации причин гибели некогда великой страны.

Парадоксально, но шедевры литературы, кино, музыки, создаваемые в условиях несвободы оказались непревзойденными. Свобода же разрушила интеллигенцию как социальное сословие, как особую группу, ответственную за духовное производство. В СССР интеллигенция была на особом положении. В современной России она не только потеряла свой особый статус, но и себя как социальную силу. Она больше не является «солью земли» и «умом нации». Нынешние остатки былой социальной группы — обслуживающий персонал, и не более того. «Элитой» стали деятели шоу-бизнеса. У них и деньги, и влияние. Они находятся в центре внимания общества (или того, что называют обществом).

Почему свобода оказалась для интеллигенции разрушительной? Потому что дарованные властями свобода стала использоваться не для созидания, а для разрушения. Причем, как ни странно, разрушались основы тех ценностей, на которых покоилась духовная сила интеллигенции — культура и наука.

То, что считалось раньше «святым», значимым, превратилось в разменную монету и было подвергнуто осмеянию. Любовь стала сексом (характерно выражение: «заниматься любовью»), героизм — тупостью, патриотизм — прибежищем негодяев, авторитеты — претензиями на ограничение свободы других. В ходу стал не талант, а «самовыражение».

Оказалось, что умная, начитанная и, вроде бы, масштабно мыслящая интеллигенция не умеет ставить общественно значимые цели! Эти цели им ставила власть, а проклятые чиновники наблюдали, чтобы они интеллигенцией реализовывались в духовной и научно-технической сферах, кляня несвободу. Но вот свободу разрешили и оказалось, что интеллигенция хотела демонстрировать попки актрис на экранах, узаконить мат в литературных текстах, обратиться к подполью человека, а конкретно, показать в своих произведениях всю грязь человеческого естества, причем, не в целях осуждения (упаси, господи!), а наоборот, оправдания. И еще хотели денег, а потому готовы были ставить, писать, снимать все, что хорошо оплачивалось. Главное, чтобы эта продукция была не идеологической. А эротика и воровской шансон, как раз были вне идеологии. И потому героями они с удовольствием сделали не тех, кого заставляли раньше отображать — рабочих и крестьян, а бандитов, проституток, шулеров всех мастей. Мастера культуры убедительно доказали, что Человек — отнюдь не звучит гордо, даже как-то наоборот…

Бывшая советская интеллигенция оказалась носительницей не высокой духовности, а «подпольного» сознания. Духовной же силой ее, получилось, делала власть и опека чиновников. Именно они, чиновники, внушали интеллигентам их высокое предназначение. С высоких трибун съездов и пленумов вещалось, что они, хоть и «прослойка» между двумя классами, но ведущая духовная сила общества. И интеллигенты этому охотно верили. Тем более что комбюрократия хорошо оплачивала проявление духовности в искусстве. И так продолжалось до тех пор, пока интеллигенция ни осталась наедине с собой и своей свободой творчества…

Многие крупные мастера жаловались, что им не давали снимать и ставить, что хочется, но вот режиссеры Э. Рязанов, Ю. Любимов, М. Захаров, Э. Климов, В. Абдрашитов и писатели Ф. Искандеров, братья Стругацкие и т. д., получили возможность делать все, что хочется. И осталось непонятным, что именно им запрещалось, потому что ничего лучшего, чем в годы диктата, они создать не смогли. И никаких идей и просто ценных мыслей не обнародовали. Театры-трибуны — «Таганка», «Современник», БДТ — завяли и превратились в просто театры, хотя искусство, вроде бы, не исчерпало своего новаторского потенциала. Даже в сфере коммерческого и развлекательного искусства удач мало. Лучшим образцом боевика остается «Белое солнце пустыни», лучшим детективом — «Место встречи изменить нельзя», лучшим фильмами для встречи Нового года — «Ирония судьбы» и «Чародеи». Чтоб выйти из положения пришлось снимать «Ирония судьбы-2», «Карнавальная ночь-2» и т. д. А что делать, если идей нет…

Художники советского времени творили, отталкиваясь от Идеи и мысли, пусть и, как оказалось, идеалистической, но все равно с большой буквы. Интеллигенции казалось, что, отринув социалистическое государство с ее идеологической опекой, они принесут народу свои собственные идеи и мысли. Но, получив свободу, выяснилось, что таковых по большому счету нет, а что есть — так это «идейки» и «мыслишки». Получился конфуз. Остается брать эпатажем и изощренным ремесленничеством (и тем держаться на поверхности).

Оценка коммунистических идеологов, которые отнесли интеллигенцию к «прослойке», оказалась очень точной. Оказалось, интеллигенция самостоятельной роли не играла и играть не может. Она является лишь проводником чужой идеологии, идей, смыслов, облекая их в художественные образы. Ныне российская интеллигенция уже не прослойка, а прокладка, впитывающая в себя шлаки общественного организма. Не мудрено, что в 1990-е годы целый ряд совестливых деятелей культуры, вроде культуролога академика А. Панченко, попросили, чтобы их больше не причисляли к интеллигенции. А ведь когда-то это звание по престижности было сродни дворянскому…

Российская интеллигенция сама развеяла миф о себе. Никакой особой духовностью она, как оказалось, наделена не была. Либеральная революция превратилась в великое опошление культуры во всех ее проявлениях: морали, этики. Получилось в духе статьи-предупреждения писателя- философа Д. Мережковского «Грядущий хам»: «Одного бойтесь — рабства худшего из всех возможных рабств— мещанства и худшего из всех мещанств— хамства…, а воцарившийся хам и есть черт, — уже не старый, фантастический, а новый, реальный черт, действительно страшный, страшнее, чем его малюют, — грядущий Князь мира сего, Грядущий Хам». Хам Мережковского в 1990-е годы вновь явился в Россию, только не в виде маргинального радикализма, которого предвидел автор статьи в предреволюционную пору, а в виде компрадорского либерализма.

Со времен Мережковского произошли большие изменения. Благодаря телевидению, кино и другим средствам массовой информации, Хам имеет возможность войти в каждый дом, каждую семью, попытаться стать приятелем каждого человека и «по-семейному» решать вековые проблемы этики. Например, в постсоциалистической России удалось, наконец, разрешить проблему совести. Ее просто аннулировали как этическую категорию.

Хлынувшие в страну свободы оказались во многом негативными. Сама постановка проблемы «негативной свободы» становится малопонятной в таком обществе. А если она дебатируется, то решается простым методом исключения. Одни требуют закрутить гайки, вернуться к авторитаризму, другие обороняются софистикой: «не нравится — не читай, не смотри» и другой подобной «аргументацией».

Почему культурный либерализм в России именно такой? Если заглянуть в либеральные святцы, например, в список крупных деятелей российского либерализма, то среди громких имен увидим правоведа Чичерина, писателя Тургенева, адвоката Плевако, историка Милюкова, но среди этих гуманитариев не найдем практиков — инженеров, заводчиков, фермеров, рабочих. Либерализм — это гуманитарно-умозрительное идейное течение, находящее отклик среди писателей, журналистов, режиссеров, актеров, адвокатов и прочих лиц свободных профессий, жаждущих «духовной, бесцензурной свободы», включая сексуальную (а нередко, и, прежде всего, ее). Когда сбылась мечта всех свободолюбцев и была ликвидирована цензура, то режиссеры почему-то кинулись не по пути мордуемых партгосцензурой Тарковского, Шукшина, Можаева, Высоцкого и т. д., а по дороге коммерциализации искусства. Оказалось, что многие из либерал- гуманитариев жаждали легализации своего душевного подполья — вынужденно скрываемых специфических сексуальных и психопатологических комплексов.

«Красота спасет мир!» — провозгласил один из героев Достоевского. Вот против красоты (вдруг и вправду спасет!) и направлены усилия постмодернистов, а точнее деградантов. Если критики соцреализма заявляли, что там лучшее боролось с хорошим, то в новой культуре — плохое с еще более худшим. В качестве наглядной иллюстрации рассматриваемой темы я бы предложил прочитать книгу актрисы Елены Кореневой под знаковым заголовком — «Идиотка». Воспоминания Е. Кореневой интересны тем, что яркая словесная проповедь свободы во всех ее проявлениях сопровождается опровержением себя на примерах судеб «свободных» людей. Она описала своих знакомых — череду наркоманов, алкоголиков, самоубийц, людей, чья свобода не дала возможность обрести счастье. Свобода оказалась разрушительной, хотя сама автор этого не понимает и пытается отстоять идею «полной свободы». Поэтому книгу Е. Кореневой можно было бы назвать «Идиотка, или жертвы свободы».

Коренева приняла православие, о чем пишет в книге, поэтому должна знать выражение: «кредо дьявола: разнуздать, чтобы взнуздать». Вывод же из опыта чужой жизни может быть следующим: жить в условиях свободы надо уметь, и отдельному человеку, и обществу. Отсылка к данной книге дается еще и затем, чтобы была понятнее мысль — носители деградации могут быть умными и талантливыми людьми, чья практическая деятельность определяется выбранной идеологией — идеологией декаданса.

Для деградантов характерен повышенный интерес к темным сторонам жизни. Причем не во имя их преодоления. Тут интерес ради интереса. Любимая отговорка таких художников: «Наше дело поставить проблему…». Но эти проблемы известны всем, и они давно поставлены. На деле получается, что истинная задача любителей «темненького» — смакование, упивание темнотой. И незаметно такие художники, выражаясь понятиями фильмов «Звездных войн», переходят на «темную сторону Силы». Как это происходит? Приведем выдержки из статьи В. Ерофеева «Русские цветы зла». Его умозаключения тем более ценны, что написаны либералом и автором сомнительных по эстетике произведений, одним из организаторов, бросившим цензуре вызов, альманаха «Метрополь». Тем интереснее саморефлексия человека, знающего проблему изнутри.

Сначала о русской классической литературе XIX века:

«…ее общее мировоззренческое кредо в основном сводилось к философии надежды, выражению оптимистической веры в возможность перемен, призванных обеспечить человеку достойное существование.

…в начале XX века в русской культуре произошел серьезный разрыв с традицией…"серебряный век", с точки зрения традиционной ментальности, представлял собой декаданс, однако его значение во многом определилось отказом от предшествующей антропологии…Пожалуй, наиболее скандальным произведением той поры оказался небольшой роман Федора Сологуба "Мелкий бес". Его постулат: зло имеет не социальный смысл, а широко и привольно разлито в человеческой душе. Философии надежды здесь нечего делать.

…Новая русская литература засомневалась во всем без исключения: в любви, детях, вере, церкви, культуре, красоте, благородстве, материнстве, народной мудрости…

Последняя четверть XX века в русской литературе определилась властью зла…В литературе, некогда пахнувшей полевыми цветами и сеном, возникают новые запахи — это вонь. Все смердит: смерть, секс, старость, плохая пища, быт. Начинается особый драйв: быстро растет количество убийств, изнасилований, совращений, абортов, пыток. Отменяется вера в разум, увеличивается роль несчастных случаев, случая вообще…На место психологической прозы приходит психопатологическая…Есть попытки его локализовать, объяснить деградацию внешними причинами, списать на большевиков, евреев…злобные ноты бессилия, звучащие у Астафьева, свидетельствуют в целом о поражении моралистической пропаганды.

Вина в равной степени ложится как на предмет, так и на субъект изображения.

…Деградация мира уже не знает гуманистических пределов… В самом писательстве обнаруживается род болезни, опасной для окружающих, что еще более подрывает верования в созидательные способности человека… Смерть становится единственной реальной связью между бытием и сознанием…хотят спастись от навязчивой мысли о неминуемой смерти в грязной пивной, сектах, сексе, галлюцинациях, убийствах, — ничего не помогает. Может помочь только тупость.

Идет заигрывание со злом, многие ведущие писатели заглядываются на зло, завороженные его силой и художественностью, либо становятся его заложниками. Красота сменяется выразительными картинами безобразия. Развивается эстетика эпатажа и шока, усиливается интерес к "грязному" слову, мату как детонатору текста. Новая литература колеблется между "черным" отчаянием и вполне циничным равнодушием. В литературе, некогда пахнувшей полевыми цветами и сеном, возникают новые запах и — это вонь. Все смердит: смерть, секс, старость, плохая пища, быт… Отменяется вера в разум… Писатели теряют интерес к профессиональной жизни героев, которые остаются без определенных занятий и связной биографии… На место психологической прозы приходит психопатологическая». «…на смену "Я знаю, что делать" приходит "ничего не поделаешь". «Война со злом давно закончилась его окончательной победой, но жить-то надо». «В результате вместо спасения — спасительный цинизм», «…читатель получает долгожданную индульгенцию; его больше не приглашают к подвигам».

И как вывод: «Мое поколение стало рупором зла, приняло его в себя, предоставило ему огромные возможности самовыражения… Итак, зло самовыразилось. Литература зла сделала свое дело. Онтологический рынок зла затоваривается, бокал до краев наполнился черной жидкостью. Что дальше?»

А дальше, как показывает общемировая историческая практика, ответом на деградацию становится появление авторитарных и тоталитарных вероучений — религиозных или светских — не важно. Главное, на вопль запутавшихся дается четкий ответ: «Мы знаем, куда вести вас — заблудшее человеческое стадо». И чем усерднее работают деграданты, тем обильнее они унавоживают почву для прихода новых лжемессий-спасителей.

Режиссер Г. Козинцев написал в книге «Пространство трагедии» о таком «авангардизме»: «В дни чумы нет запретов наряжаются в дикие костюмы, напяливают маски; свобода всему, что подавила цивилизация…».

«Дни чумы» — это когда в период остывания пассионарности этноса тот оскальзывает в этап деградации. И как удержать планку высокого искусства, когда на место аристократов духа приходит плебеи масскультуры?

Интеллигенция 1960-х любила рассказывать о недостойном поведении Н. С. Хрущева на выставке в Манеже; его криках и угрозах на встрече с интеллигенцией. Но время показало, что своя правда была и на противоположной стороне. Например, на встрече с представителями советской интеллигенции в 1962 году Хрущев говорил: «Ваше искусство похоже вот на что: если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели кто на стульчак сядет… Вот что такое ваше искусство». И разве он не оказался хотя бы отчасти прав, когда грянула долгожданная свобода? Разве не такую позицию заняли «особо прогрессивные» деятели искусства?

Что показательно: в СССР шахматы как интеллектуальный вид спорта, имели огромную популярность, а в постсоветской России интерес к ним упал почти до нуля. Не тот вид развлечения! На смену шахматам пришли более понятные виды спорта, а на телевидении — зрелища для низменных вкусов, чего в СССР не было по принципиальным соображениям. Особо нашумел проект «Дом-2», реализовавший извечную тягу людей подсматривать и обсуждать чужую жизнь. Роль замочной скважины теперь играет «реалити-шоу». Но этого создателям проекта показалось мало и ставка была сделана на «изнанку». Секс, мат, скандалы, смена половых партнеров, полная раскрепощенность — все, что надо для смакования. Естественно, что, с одной стороны, это привлекло большое внимание совокупно с большими доходами организаторов, с другой — возмущение «пуритан», не понявших прелести такой свободы. В качестве примеров реакции приведем суждения двух человек — крупного чиновника и повзрослевшего шоумена, в молодости создавшего карьеру на эпатаже.

«2 апреля 2009 — РИА Новости. Министр внутренних дел РФ Рашид Нургалиев в четверг призвал общественность и тех, кто принимает решения, серьезно задуматься над сомнительным воздействием на подрастающее поколение телепроекта "Дом-2", не исключив при этом закрытия в будущем скандального реалити-шоу. На первом в этом году заседании правительственной комиссии по профилактике правонарушений в РФ Нургалиев согласился с мнениями, которые в отношении проекта высказали авторитетные отечественные эксперты, ученые, психологи.

"Каковы эти экспертные оценки? Первое мнение — то, что показывается в роликах и фрагментах программы "Дом-2", — это уголовщина, и передачу нужно закрыть. Второе: поскольку в проекте показываются недопустимые вещи, необходимо ввести существенные штрафы — настолько существенные, чтобы, заплатив их несколько раз, компания оказалась на грани разорения. Третье мнение: говорить надо не столько о нравственности, сколько о психиатрии", — сказал Нургалиев.

По словам министра, потеря естественного внутреннего стыда, которая происходит в сознании участников и многочисленных зрителей телепроекта, чрезвычайно опасна с медицинской точки зрения. Поскольку негативные оценки "Дому-2" высказывают люди сведущие, компетентные, то, "по крайней мере, это заслуживает внимания", отметил Нургалиев. Дети в силу своего возраста объективных оценок сделать не могут — они просто смотрят и потребляют, что им дают, и это взрослым тоже необходимо учитывать, считает министр.

По его словам, МВД направило в Госдуму законопроект "О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию", а также проект закона, вносящий в связи с этим изменения в ряд законодательных актов РФ».

Либералы организовали достойное сопротивление покушению на свободу СМИ и отстояли «Дом-2».

Но не выдерживают не только министры, но и стяжавший себе «славу» на эпатаже шоумен Отар Кушанашвили. Он написал следующее:

«Кто омерзительнее, тошнотнее, отвратнее, гаже — ребята из "Дома" или которым повезло с каникулами в Мексике? (Имеется в виду передача "Каникулы в Мексике" — прим. Б. Ш.). И там, и там полюса добра и зла разведены с почти догматической показательностью, добро при этом все время в пятой точке, все время побеждает какая-нибудь скотина. Но все же: кто из них более заслуживает принудительной отправки в ад? Кто из означенных имбецилов олигофренистее? У кого печальнее диаграммы душевного состояния? Кто, наконец (ужесточим лексику), тупее и уродливее из этих далеко уже не сосунков, все время помнящих про включенные камеры; кто более нуждается в карательной медицине и определении в лепрозорий?.. Выбирать, таким образом, какое из означенных шоу лучше, это все равно что лечиться героином от алкоголизма или выбирать способ самоубийства. Однако же — смотрят. Более того, один паренек, представившийся "работягой", рассказал, что на почве раздрая в отношении к "Дому" распалась официальная семья его друзей. Вот уж действительно — умом такое не понять…» («Собеседник». 2013. № 19).

Умом как раз понять можно, если видеть в этом «нормальное» проявление деградации.

Новое время выбросило за борт за ненадобностью художников-моралистов, таких писателей, как В. Белов, В. Распутин, В. Шукшин. На первый план выдвинулись развлекатели (прежде всего авторы детективов и юмористы), а из серьезных «амбивалентные» литераторы, вроде В. Сорокина. Оно и понятно: попытка жить по совести советских времен с треском провалилась. На смену пришла суррогатная мораль с центральной заповедью — обогащайтесь! чаще понимаемое как «обогащайтесь любой ценой». Созидать уже не обязательно, главное — ухватить. Персонажи «Золотого теленка» Ильфа и Петрова из отрицательных превратились в положительных. Корейко, Берлага и Полыхаев в 90-е годы стали центральными фигурами российского бизнеса. В ответ люди обратились к религии, как новой надежде на справедливость, реализуемой, хотя бы на том свете. Но и персонажи «12 стульев» и «Золотого теленка» не отстали от времени, и ныне они «глубоковерующие». Но когда люди, подобные Корейко и «отцу русской демократии» Кисе Воробьянинову, объявляют себя христианами, то это насмешка над делом проповедника из Назарета. Однако деньги в очередной раз доказали свою сокрушающую силу. Правда, фарисейство является спутником любой религии, тем более господствующей, но это слабо утешает.

Воскрешение царства Мамоны, естественно, вызвало критику, которая разбилась подобно волнам о камни. Не в последнюю очередь потому, что критика была «реакционной». В противовес развившемуся фарисейству, взывают к увядшим идеям монархии или сталинизма, т. е. либеральной свободе противопоставляется разная степень несвободы, запутывая донельзя проблему «свободы-несвободы». Раньше хотя бы искусство как-то решало такие вопросы. Недаром советское киноискусство 1956–1968 годов справедливо считается непревзойденной вершиной российского кино и достойной преемницей русской классической литературы XIX века. Советский кинематограф ныне укор кинематографу капиталистической России. Ныне духовность в кино, литературе, на телевидении для «гурманов». Духовность, как и совесть, оказались коммерчески невыгодными «продуктами».

Российские либералы не поняли, что, пуская в страну Свободу, они в тоже время даруют свободу Хаму и Жулику. Им думалось, что законы решат эту коллизию. Оказалось, что проблема намного сложнее. Демократы Запада начинали с другого конца — с постепенного расширения поля свободы, а в России эту планку взяли сходу, сразу же при переходе к капитализму в конце 1980-х гг., и получили деградацию с перспективой складывания мощной антисистемы.

3.4.9. «Антисистемные» проблемы России

Перестав быть пассионарным социумом, России повезло, что рядом не оказалось сильных экспансионистов, способных претендовать на ее наследство. Это дало возможность власти справиться сначала с исламским экстремизмом и с наплывом китайских иммигрантов на Дальнем Востоке. Взлет цен на нефть и другое сырье в 2000-е годы вообще перевел государственную жизнь в режим комфортности, а значит, подспудные угрозы можно было игнорировать, списывая их на локальные трудности. Но так как они неизбежно вернутся, то придется изобретать меры по их нейтрализации. Можно в полной уверенности ожидать, что по мере остывания пассионарности в российском обществе, будут усиливаться голоса в пользу приглашения китайского капитала и иностранной рабочей силы, а в последующем и иностранных поселенцев для освоения пустующих российских земель. Эта закономерность впервые была зафиксирована и описана в древнеримском и византийском обществах. Побудительной причиной возникновения такой тенденции является желание с меньшими усилиями «решить» текущие проблемы, в частности проблему пополнения казны налогами. Появление хороших работников и денег со стороны в пассивном, погрязшем в потребительстве обществе начинает встречать большое сочувствие. Ведь не надо напрягаться самим!

С конца 1990-х годов обозначалась принципиально новая тенденция. Массовый приток мигрантов из южных республик ведет к исламизации России. Это видно хотя бы по той скорости, с какой появляются мечети в районах, где их никогда не было. Либералы, естественно, в этом процессе не видят ничего показательного. Они мыслят категориями сегодняшнего дня, и заглянуть вперед лет на 30, а тем более 50 не в состоянии. Это противоречит их идеологии. А появление двух разных культурноидеологических укладов, двух разных сил — одной экспансионистской, пассионарной, другой — пассивной, выдохшейся, способно привести к положению, которую Э. Хантингтон обозначил как «столкновение цивилизаций».

Можно ли изменить ситуацию складывания антисистемы? Теоретически — да, практически — весьма затруднительно. Люди становятся все менее способными к напряженному труду, без чего индустриальный и научно-технический рывок невозможен. А главное, растет число деградантов во власти и обслуживающей ее интеллектуально-идеологической среде (СМИ, ВУЗах, культуре). При таком положении плыть против течения с каждым годом становится все труднее, а в недалеком будущем сделает любые попытки, даже «сталинские», повернуть «реку» вспять безуспешными.

Россия впервые за несколько веков столкнулась не только с проблемой здоровья элиты, но и самого народа. И если деградация правящей элиты не раз приводила к поражению государства, к потере отдельных территорий, то ныне стоит вопрос об историческом существовании страны как таковой.

Деструкция в среде правящего класса в 1605–1612 гг. чуть не развалила государство, но здоровая основа народа проявила себя в ополчении Минина и Пожарского. Возможно ли что-нибудь подобное в современных условиях? Народ выходит на улицу, когда его лишают льгот или ограничивают импорт автомашин. Гибель же целых отраслей, исчезновение научных школ мирового уровня оставляет большинство людей безучастными.

После введения свобод в России произошло падение качества: государственного управления, экономического развития, культуры, воспроизводства населения и т. д. Не было ни одной сферы социальной жизни, где бы ни снизился имеющийся уровень. В первое время падение (экономики, культуры, нравственности, боеспособности и пр.) можно было списать на переходный период от старого режима к новому. Однако годы шли, а проблема некачества продолжала сохраняться, «…более стремительной деградации всего я не припомню», — сокрушался в интервью лояльный к реформаторам Б. Окуджава (1997 г.) (Быков Д. И все-все-все. М.: ПРОЗАиК, 2009, с. 182).

Теория этногенеза Л. Гумилева хорошо описывает данный процесс как закономерность. Если в годы брежневского «застоя» произошел надлом, то следующим этапом эволюции общества была редукция.

«Надлом этногенеза — это период, когда после энергетического (пассионарного) "перегрева" система идет к упрощению. Для поддержания ее не хватает искренних патриотов, а эгоисты и себялюбцы покидают дело, которому служили их отцы и деды. Они стремятся жить для себя за счет накопленного предками достояния и, в конце концов, теряют его, ровно как свои жизни и свое потомство, которому они оставляют в наследство только безысходность исторической судьбы (Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии. М.: Прогресс, 1993. С. 97).

Эти мысли были сформулированы Гумилевым в 1970-е годы, тем более удивительно, как точно описано состояние советского и российского общества, начиная с 1980-х годов. Точно также соответствует положению вещей следующий абзац:

«Но это отнюдь не конец этноса, если в нем сохранились люди не пассионарные, но трудолюбивые и честные. Они не в силах возобновить утраченную творческую силу, творящую традиции и культуру, но могут сберечь то, что не сгорело в пламени надлома, и даже умножить доставшееся им наследство» (Гумилев Ритмы Евразии. С. 97).

Что ж, будем надеяться на лучшее. А пока что продолжим разбор деградационных процессов.

Сами либералы называют экономический строй неэффективным, хотя создавали систему в 1990-е годы по своим лекалам. А в качестве спасительной меры предлагают продолжить приватизацию, прежде всего в сырьевом секторе, хотя нефтяная и газовые отрасли были созданы «неэффективным» социалистическим государством и ничего нового добавить частные компании за прошедшие десятилетия не смогли. Теперь раздаются призывы пригласить иностранный капитал, особенно китайский… Получается, неэффективное государство 1990-х годов рождения, соседствует с малоэффективным по мировым меркам частным бизнесом. То есть спасительного рычага пока нет. Остается уповать на бесконечные реформы в надежде, что кривая вывезет.

Отсутствие «колбасы» в советских магазинах преисполнило критически мыслящую часть общества презрением к существовавшему режиму. А наполнение за один год прилавков товарами, с чем не могли справиться коммунисты, наполнило реформаторов гордостью и укрепило их презрение к умершему строю. Однако проходит время и наступает очередной «диалектический» этап «отрицания отрицания». Выясняется, что реформаторы не умеют создавать производительные ресурсы, особенно в сфере тяжелой индустрии и науки, как раз то, что хорошо удавалось предшественникам по власти. Политолог С. Кургинян справедливо констатировал: «В стране был запущен регресс». Что в таком случае делать? И позади, и впереди темно.

Можно долго разбирать политэкономические причины краха СССР и неудач «реформаторов» 1980-90-х годов, а можно просто констатировать: власть в СССР, а затем в постсоветской России захватили антипассионарии, для которых главным стало потребление, а не созидание, откуда и возникла готовность войти в западный мир на предлагаемых там условиях. Предложено же было войти на правах сырьевой провинции глобализированого мирового рынка. Предложение было с благодарностью принято. Дети брежневского застоя — семидесятники, впитали в себя атмосферу апатии, самовосхваления, страсть к потреблению, а также враждебные чувства к государству, лишавшего их свободы, свободы потреблять даже ценой будущего страны. Для либералов, ставших в 90-е гг. законодателями интеллектуальной моды, Россия — это кентавр, историческое недоразумение, а отнюдь не пассионарное чудо, выросшее из лесной глухомани часто вопреки неуклюжим действиям властвующих верхов. Но это в прошлом. Ныне этноэнергетика русского народа находится на спаде. Доказательство тому — демографическая ситуация. Это объективный показатель состояния нации. Можно также указать на то обстоятельство, что производство промышленности и сельского хозяйства на протяжении многих лет никак не может достигнуть уровня 1989 г., и это в мирное время! Ныне в России идет борьба «не на жизнь, а на смерть» между тенденцией к самоупразднению страны и тенденцией к ее сохранению. Кто победит, пока не ясно. Когда ликвидировали СССР — это проходило в обстановке бурного общественного подъема, вскоре сменившегося отрезвлением. Многие (но далеко не все) почувствовали, что случилось нечто большее, чем «распад империи» и «освобождение угнетенных народов». Произошел же слом этноэнергетики. А это уже чревато самыми тяжелыми историческими последствиями. Если этноэнергетика останется на низком уровне, то не помогут никакие реформы и государство закономерно разделит судьбу Византии и Речи Посполитой.

Наивны представления тех обществоведов, которые считают, что достаточно разработать «правильную» теорию и убедить принять ее в качестве руководства к действию, и общество начнет плодотворно развиваться. Общество может развиваться только при наличии определенного уровня этноэнергетики. При ее низком уровне не помогут самые «прогрессивные» и «передовые» теории и политические институты. Пример: в 2008 году правительство решило ограничить поток импортных машин, что способствовало бы переносу производств иностранных компаний в Россию, а также помогло выживанию находящегося перманентно на голодном финансовом пайке отечественному автопрому. Для этого были повышены таможенные пошлины, прежде всего на подержанные иномарки. Наибольшие протесты эта меры вызвала на Дальнем Востоке. Помимо многолюдных демонстраций, со специальным обращением к правительству выступила Дума Приморского края. В заявлении упиралось на тот факт, что сокращение импорта ударит по доходам десятков тысяч человек Приморья. Если рассматривать этот демарш под углом обычной оценки, то к нему, пожалуй, можно было бы прислушаться и хотя бы частично пойти навстречу. По иному выглядит ситуация с точки зрения проблемы деградации. То, что в некогда «экспансионистском» крае, чьи города, само население появилось в результате целеустремленной экспансии, немалая доля населения переквалифицировалась на торговлю импортом и связывает с ним свое будущее — признак несомненной деградации этноэнергетики. Дальний Восток может нормально развиваться, если его население само будет производить товары, в том числе конкурируя с производителями других государств. Это возможно лишь при опоре на мощь остальной России. В ином случае поневоле возникнут настроения, что Москва вредит жизни Приморья, а истинные интересы связаны с другими странами. Так создаются предпосылки для развала «империй».

Африканские страны переживут западноевропейские государства потому, что ответом на неэффективную политику властей население отвечает ростом рождаемости, как условие их выживания. Точно так же отвечала советская деревня на все сталинские перегибы, на способы ведения войны в 1941—45 гг. Это позволило Советскому Союзу выстоять и долго выигрывать политические и военные битвы. У современной России давно нет биологического ресурса гашения последствий проведения неэффективной политики властей. И это — в отличие от африканских и латиноамериканских собратьев по несчастью — ведет к ее закату. Получается: цена неэффективной политики в Латинской Америке, Африке и в России сильно различается. Для одних она досадная помеха, для других — катастрофа.

Богатейшие природные богатства в сочетании со стареющим и убывающим населением, с обществом повышенной энтропией, делает Россию лакомым куском. Ситуацию спасает только то обстоятельство, что новые экспансионистские центры еще формируются, а старые пребывают либо в стадии угасания (Англия, Франция), либо ослабления (США, Япония). Это успокаивает, рождает надежду, что авось дела в будущем наладятся. Напрасные то надежды. Поздний Рим и Византия также долгое время пребывали в межеумочном состоянии, пользуясь тем, что новые экспансионистские силы никак не могли набрать достаточной мощи…

Чем слабее бывшие экспансионисты, накопившие за время своего расцвета богатств, тем притягательнее как объект «освоения» они становятся. Собственно, своей «старостью» они стимулируют появление новых экспансионистов, так как есть чем поживиться в логове старого беззубого льва. Тут и заяц осмелеть может. В такой ситуации дальнейшая перспектива государства зависит от правящего класса.

3.4.10. Проблемы российского правящего класса

Российское государство оказалось либерализованным, но не демократическим. Отсюда проистекают многие социально-экономические проблемы.

Руководство СССР, а затем ельцинской России словно бы заявило Западу: «Роль сверхдержавы оказалась не по нашему уму и силам, поэтому просим взять нас на поруки и указать, как жить дальше». Поступок удивительный, учитывая, что всего два десятилетия до этого Советский Союз уверенно боролся с США за первенство в мире. Столь быстрый откат есть свидетельство либо большого государственного ума (посчитали, взвесили, поняли, что ошибались), либо его отсутствия. Мнения, естественно, разделились, ибо единого критерия для оценки нет. Несколько успокоить может лишь тот факт, что, завидуя государствам Прибалтики, просит Запад (а то и требует!) взять их на поруки большая часть «интеллектуального» класса Украины, Молдавии, Грузии. Так сказать, мы независимы, но что делать с ней толком не знаем — подсобите, желательно деньгами.

Исторической заслугой большевиков было формирование поколения победителей. С 1920-30-х годов они упорной пропагандой формировали людей е психологической установкой «мы это сможем». И они сделали то, что было не под силу царизму — разгромить Германию и догнать по экономическому и научному развитию ведущие державы мира. В этом плане 1920-60-е годы оказались феноменально продуктивным временем (всего 40 лет!) Такого ускорения Россия никогда не знала, разве что можно вспомнить рывок Петра I. Однако в 1970-е годы началось угасание наступательного духа. Как продолжение начавшегося процесса, в 1990-е годы стало доминировать «поколение побежденных». Представители этой психологии свято уверены, что России уже не по плечу задачи мирового уровня, и она заведомо слабее таких великих наций, как тайваньцы или южнокорейцы. И они правы: личности с психологией побежденных побеждать не могут по определению. Отсюда внешне парадоксальная ситуация: число лиц с высшим образованием в России стремительно растет, а отдача от науки и экономики падает. То, что удалось сделать немногочисленному слою инженерно-технической интеллигенции в СССР в 20-60-е годы не по плечу нынешней. Большая часть строек ныне проектируется при содействии иностранных фирм. Построить современный завод на собственной проектной базе — практически невыполнимая задача.

В период первого срока президентства В. Путина были проведено выдавливание «побежденных» из вооруженных сил и разведки. В итоге удалось разбить сепаратистов в Чечне, что для прежней армии и руководства было делом неподъемным. Но в экономике этого не произошло, так как не было наступательных целей под которые шел бы отбор кадров. Для роста ВВП хватало и нефтедолларов. Правда, в 2007–2008 годах стали ставиться амбициозные задачи, вроде сосредоточения торговли ценными бумагами российских компаний на площадках Москвы и Петербурга, придания рублю статуса региональной резервной валюты, прорыв в нанотехнологиях, но выдавливание «пораженцев» не произошло. «Герои» 90-х продолжали рулить государственными финансами, важнейшими министерствами, занимать видные посты в директоратах госкомпаний. Результаты получились соответствующими.

Как следствие ухудшение качества правящего класса страны в СМИ стали популярны предложения по геополитическому обслуживанию других государств. Стране предлагается стать транспортным мостом между государствами Восточной Азии и Европой, а также поставлять сырье растущим экономикам мира. Это называется «использовать выгоды географического положения и наличия больших природных богатств».

Остается констатировать, Россия попала в «византийскую ловушку». Для нее характерны те же черты, что для позднего византизма — самоослабление, проедание накопленного, пассивное потребление вместо цивилизационного созидания, рост значения иностранцев в экономике. Россия из субъекта исторического процесса постепенно превращается в его объект. То есть, из силы, активно влияющий на ход истории, становится регионом, на который влияют другие игроки. Мы начинаем уподобляться римлянам III века, что ходили по улицам столицы, созерцая триумфальные арки и статуи великих императоров, вспоминали, что они потомки Цезаря, не будучи способными быть наследниками на деле. Ныне мы лилипуты в Гуштаверии, и многое нам уже не по размеру, но, сознавая себя потомками великого народа, уверяем, что тоже можем достичь неких высот, если не к 2020, то к 2030 году… Правда, при условии, что заграница нам поможет своими учеными (проект «Сколково»), капиталами, если, конечно, цены на нефть не упадут.

Западное общество разрушает себя по древнеримскому сценарию, а российское по римскому и по византийскому одновременно. В этом особенность («самобытность», если хотите) российских процессов.

Итак, на основе мирового опыта можно сделать следующий обобщающий вывод: классическая модель деградационной ловушки включает в себя демографическую катастрофу (сокращение и старение население), атрофию трудовых навыков и трудовой морали, доминирование гедонизма и превалирующее влияние в общественной жизни деградантов, бессознательно выбирающих наихудшие управленческие решения из веера возможных.

Деградация — не кризис. Она, подобно старости, состояние организма, в данном случае социального, с убывающим воспроизводством энергии. Такое общество уже не творит историю, а становится полем приложения других сил, спешащих на смену выдохшимся лидерам. Закономерно возникает вопрос: можно ли защититься от социальной ржавчины? А также: есть ли шансы повернуть негативные процессы вспять, сделать жизнедеятельность общества вновь энергетически сильным?

3.5. Механизмы, используемые для защиты от деградации

Философы (светские и религиозные) еще в древности предупреждали об угрозе деградации в человеке человеческого. Но как предотвратить этот процесс, осталось неясным.

Деградация обладает большой инерционной силой. Скользить вниз легче, чем подниматься. Если же здоровые силы общества оказывают сопротивление деградантам, тормозят распад социальных связей, деградация растягивается порой на века, как это было в древнем Риме. Но процесс все равно завершается гибелью общества. Иногда гибель режима является условием и толчком к преображению государства, после чего общество обретает второе дыхание. Так произошло с Францией в конце XVIII века, с Турцией в начале XX века, с Японией, Китаем… Сложность борьбы с деградацией состоит в том, что без хирургического вмешательства и больших потрясений болезнь не лечится. «Социальная фармакология» лишь тормозит процесс, но не ликвидирует его. Перечисленным государствам повезло в том смысле, что колоссальные потрясения выжгли ржавчину, но издержки на этом пути были колоссальны, хотя взлет государств, вроде бы, «окупал» их.

«Хирургической» мерой против деградации является «переформатирование» общества. Это финальная стадия лечения, когда все остальные «щадящие» меры потерпели неудачу.

Социальное переформатирование означает смену идеологии и политических целей. Затем, исходя из новых установок, происходит кардинальное обновление культуры, образа жизни, ценностных установок. Наиболее яркие примеры такого рода — распространение христианства и ислама. Ослабевшие народы получали свежий импульс.

История знает большое число способов «переформатирований» — кардинальных и компромиссных, постепенных и радикально-быстрых. Переформатирование в Англии XVII и североамериканских колониях (США) носило консервативных характер. Во Франции XVIII века и России XX века — радикальный. Нынешний Китай движется по пути переформатирования постепенно, без рывков и потрясений, сохраняя антураж «социалистического» государства.

Разным получается эффект от таких преобразований. В КНР процесс идет успешно, в России же переформатирование явно не достигло декларируемых целей. Решили проблему дефицита потребительских товаров да свободного выезда за границу, но для будущего страны этого мало.

«Переформатирование», в сущности, означает возвращение к ценностям традиционного общества. Даже марксизм, если он использовался как средство регенерации социальных тканей, быстро становился «традиционным». «Левые» лозунги отказа от семьи и старого уклада отбрасывались, и в СССР, и в КНР возвращалась патриархальная мораль пусть и в новой упаковке. То же происходило во Франции после революции 1789–1793 годов и в других государствах.

К переформатированию близок другой самый простой и старый способ избавления от деградации и деградантов — варваризация общества. Варваризация несет в себе не обновление, а редукцию социальных структур и связей, что позволяет отбросить излишнюю «постмодернистскую» сложность больного социума. Общество вновь возвращается к простым правилам существования, без «экзистенциальных» самоистязаний, без преувеличенной сложности бытия, которую конструирует рефлексирующая культура, без чрезмерного разброса мнений в вопросах этики. Мир становится хотя и более одномерным и монохромным, но и более четким в определении добра и зла, понимания, что такое хорошо и что плохо. А главное, вновь жестко определяются социальные роли. Главной задачей женщины вновь становится материнство (продолжение рода) и забота о семье. Главной функцией мужчины — добывание средств существования и охрана семьи. Праздность и холостяцкая жизнь из общества изгоняется. Моральные регуляторы опять становятся однозначными и обязательными для всех. Свобода как возможность делать все, что заблагорассудится, лишь бы соседи не жаловались, заменяется строгими нормами того, что делать можно и чего делать нельзя. Пример тому — победа христианства над язычеством в империи древнего Рима. Вместо «разболтанной» морали старых богов (греческие боги могли заниматься сексом с земными женщинами!) пришел новый Бог — строгий, накладывающий недвусмысленные обязательства на людей (посты, ежедневные молитвы, запрет на разводы и свободную любовь, призыв к покаянию и т. д.). Принятие ригористской религии было средством спасения от морального разложения общества.

Уже отмечалось, что нормы, включая запреты, это средства социальной дисциплины. Еще в древности сложилось понимание, что без социальной дисциплины и самодисциплины (внешних и внутренне усвоенных норм) сохранить этнос невозможно, поэтому она стала сердцевиной «традиционной морали» и традиционалистского социума.

Еще одна мера — ужесточение режима власти. Падение пассионарности в некогда сильном государстве стимулирует спрос на цезарей. Подспудная мысль: «Если коллективный разум не помогает, то, может, диктатор сконцентрирует общую волю?» создает в обществе благоприятную атмосферу для прихода к власти «сильной личности». Вообще-то, это один из самых распространенных способов преодоления слабости государства — мобилизация национальной энергии и объединения правящего класса вокруг одной цели и одного правителя-вождя. Поэтому установление диктатуры еще не означает, что общество находится в состоянии деградации. Это может свидетельствовать о не способности общества решить проблемы «демократическим» (что бы под этим ни подразумевалось) путем. Таковым было фюрерство (вождизм) Гитлера. Германия испытывала нужду в объединяющей идее и сильной власти, чтобы развернуть свой потенциал. После некоторых колебаний между марксизмом и фашизмом выбор был сделан в пользу нацизма. А вот возвышение института императоров в древнем Риме, начало которому положил Юлий Цезарь, было реакцией и ответом на обозначившийся деградационный процесс. Так что следует различать виды диктатур: когда она устанавливается для полного раскрытия возможностей нации, а когда для ее спасения от самоуничтожения.

Наиболее жесткой мерой по оздоровлению является «чистка» общества от «шлаков» путем истребления деградантов. В годы английской и французской революций XVII и XVIII вв. «антисистемная» аристократия частично была уничтожена, часть изгнана в эмиграцию. Как и бывает в период великих переломов, пострадало множество невинных людей, которые никак не подходили под определение «деграданты». Но что делать, если в спокойное время правящему классу не удалось совладать со своими антипассионарными собратьями по социальному сословию? Сорвавшаяся снежная лавина сносит все на своем пути. Значит, надо вовремя реагировать на образование «навеса», то есть своевременно и целенаправленно реагировать на декаданс, как зримое проявление деятельности деградантов и упадка этноэнергетики. Конечно, это сложно, потому что декаданс начинается с культуры и обычно связан с талантливыми людьми и появлением талантливых, хотя и «спорных» произведений искусства. И что собственно надо делать: запрещать, уничтожать? А «судьи кто?» Запреты в Советском Союзе вызвали лишь напряжение в культурной среде и не остановили рост влияния деградантов, хотя бы потому, что деградация охватила саму властвующую номенклатуру. Это подобно инфекции: если процесс начался в культуре, это означает, что он уже полным ходом идет в обществе, а власть не отделима от него. Обычно декаданс «переваривается» здоровым социальным организмом, и он становится фактом («артефактом») культуры, этакой изюминкой, пряностью, и ничем более. Иначе складывается ситуация, когда падает энерговоспроизводство нации. Декаданс становится дополнительным источником эрозии социальных связей.

Ответ на ослабление энергетических возможностей общества правящий класс дает по-разному. Например, в США на ключевые посты во все большем числе стали рекрутироваться «варяги» — иностранцы, получившие американское гражданство. Первым в этом ряду стал родившийся в Германии Генри Киссинджер. В 1974 г. он стал государственным секретарем (министром иностранных дел) в администрации президента Картера. Помощником по национальной безопасности президента Рейгана назначили поляка Збигнева Бжезинского. При президенте Буше госсекретарем стала эмигрантка из Чехии М. Олдбрайт. Но наиболее крупные кадровые пертурбации произошли в ходе президентских выборов 2008 года. Впервые в «новой Римской империи» президентом стал чернокожий, причем даже не коренной афроамериканец. Отец родился и жил в Кении, где и встретил будущую мать 48-го президента США. Показательно, что как на первых, так и вторых выборах Обама выиграл у представителей англосаксонской элиты страны.

Помимо «кенийца» Обамы, в его команду вошел все тот же Бжезинский, а министром энергетики (по сути, это главное государственное инновационное ведомство страны) назначили Нобелевского лауреата по физике китайца Стивена Чу. С. Чу был главой физфака Стэнфорского университета и лаборатории в Беркли. Ему и поручили реализовывать энергосберегающую и экологическую политику новой администрации.

Такая политика обновления кадров со стороны не нова: в древнем Риме и Византии в период спада ее использовали очень широко. Так, с III века римские императоры были исключительно из других этносов, что помогло продлить существование империи на двести лет.

Строки О. Шпенглера в «Закате Европы»: «Умирая, античный мир не знал, что умирает…. Но наш дар — дар предвидения своей неизбежной судьбы. Мы будем умирать сознательно, сопровождая каждую стадию своего разложения острым взором опытного врача», — могут быть эпиграфом к состоянию Европы как XX века, так и нынешнего. Своеобразным ответом на энергетическое охлаждение европейской цивилизации после Первой мировой войны стали «пассионарные» течения авторитарного образца — большевизм, итальянский фашизм, германский нацизм. Они и впрямь стряхнули с Европы сонливость и способствовали обновлению западных демократий. После разгрома фашизма, в Италии, ФРГ и Японии нашли другие способы пассионарной (энергетически-активной) мобилизации нации. Научно-техническая революция и экономическая экспансия оказались более эффективным и бескровным средством создания силы, чем «национальные» и классовые революции. Но эти факторы начинают выдыхаться и деградационные процессы возобновили свою разрушительную работу.

Диктатура и репрессии не подходят современному западному обществу. Но если в обществе проступила ржавчина деградации, то, что можно сделать для ее блокирования? Это открытая научная и политикопсихологическая проблема. Ее сложность определяется не только возможностью оспорить любые предлагаемые меры (в гуманитарной сфере, в отличие от естественных наук, нет четких критериев «плохого-хорошего», действенного и малоэффективного), но и нежеланием зависимой от деградантов части общества признать наличие самого процесса деградации. Но если даже общественность согласится, что такие процессы идут, то как выработать программу по их лечению? Ведь единого мнения по таким «смутным» вопросам достичь никогда не удастся.

Необходимо особо отметить, что борьба с деградацией может стать предлогом для неблаговидных целей. Так, в XX веке первыми в Европе провозгласили борьбу с деградацией германские нацисты. Заявив о существовании проблемы качества народа и производных от этого качества общественных и государственных институтов, включая мораль, семью, искусство, национальную психологию, нацисты стали решать проблему за пределами гуманизма, путем создания расы «сверхчеловека» и истребления «неполноценных». И ведь практика поначалу, вроде бы, свидетельствовала об их правоте. С Германией случилось форменное чудо. Всего за шесть лет своего правления Гитлер восстановил экономику и воссоздал сильные вооруженные силы, захватил без единого выстрела Австрию и Чехию, с легкостью разгромил Францию и поставил на грань поражения Великобританию и СССР. Деяния из цикла «этого не может быть, но случилось». Возник нацистский соблазн, которому поддались такие деятели культуры, как Нобелевский лауреат норвежский писатель Кнут Гамсун или талантливый кинодокументалист Лена Рифеншталь. Но, возрождая нацию, гитлеровцы запустили другой процесс деградации — деградации человеческого в человеке. Такое общество, укрепись оно, также стало бы тупиковой цивилизационной ветвью, подобно империям ацтеков или инков.

О возможности столкнуться с деградацией и неадекватными мерами по их решению в западном социуме говорится давно. В литературе и кино обсуждение имеет почтенную традицию, чаще всего выражаемую в жанре антиутопии. Суть произведений данного жанра — доведение некоей неблагоприятной тенденции до логического конца, «до упора». Обычно описывается тоталитарное государство, где диктатор или кучка олигархов, маскируют свою деспотическую власть изощренной демагогией, управляя бесправным народом, науськивая его на мнимых врагов (Д. Оруэлл «1984», А. и Б. Стругацкие «Обитаемый остров» и т. д.).

Фантасты выявили многообразие угроз человеческой цивилизации, но не пути их решения. Казалось бы, альтернативой являются социальные утопии, и они появлялись (например, «Туманность Андромеды» Б. Ефремова и много других книг из советской фантастики). Но в отличие от антиутопий, такие утопии быстро стареют и переходят в разряд «детских» мечтаний. Реальная жизнь упорно не хочет приходить в состояние благостного равновесия.

Утопии приходят в противоречие с динамическим типом обществ, которые не способны пребывать в равновесии. Иное дело статичные, «традиционные», социумы. Для них характерно равновесие: с природой, с обществом, оттого там столь редки самоубийства. Потому утопии, созданные для таких обществ, оказались более интересными. К ним относятся книги Ж.-Ж. Руссо, Г. Торо («Уолден, Жизнь в лесу»). Одна из известных утопий последнего времени — фильм Д. Кэмерона «Аватар». Хотя в фильме и не показана истощенная Земля, но это подразумевается. Поэтому земляне послали на обитаемую с нетронутой природой планету Пандора экспедицию по добыче важных для нее ископаемых. Столкновение с аборигенами, живущих в полной гармонии с окружающим их миром, раскалывает пришельцев на тех, кто поддерживает экспансионистскую политику родины и тех, кто берет сторону туземцев и готов остаться на благодатной планете. Вот только возврат в «золотой век» есть откат к цивилизации лука и пещерного огня. И это уже было, когда иссякла энергия античности и европейцы вернулись к сельской идиллии и неразвращенной культуре. Однако этот период историки почему-то называют «темным средневековьем». Да и критики технической цивилизации сами не спешат переселяться в хижины с удобствами во дворе, в жизнь без электричества, с медициной знахарей, поэтому любование антимашинной цивилизацией не много стоит. Можно пожить в согласии с природой где-нибудь на островах Полинезии или отрогах Алтая, понимая, что всегда можно вернуться в мир комфорта, пенсионного обеспечения и демократии, но это не решает проблемы цивилизации в целом.

Прежде всего надо понимать, к какому типу общества прикладываются утопии. Да, традиционный социум — общество социально сбалансированное. Причина сбалансированности — необходимость выживания в потенциально враждебной природной и межэтнической среде. Но согласие с природой достигается за счет укрощения потребностей, что восхищает любителей гармонии с природой. Однако жестко контролируются не только потребности, но дозируется творчество. Творчество ведь категория энергетическая., импульсная, «неэкономная», и потому строго регламентируется. В экономике и искусстве важнее стабильность, а не мобильность, поэтому незыблемость традиции стоит на первом месте.

Современное («западное») общество относится к динамическому типу, для которого творчество не прихоть, а условие развития. Как динамическая система, оно может нормально функционировать только в ситуации постоянного обновления — производства, транспорта, средств связи, идей. Это предполагает высокую социальную мобильность, а также постоянную экспансию, включая эксплуатацию максимального числа элементов природы. Возврат к «золотому веку» означает не только прекращение прогресса, глушение творчества, но и переформатирование цивилизационной матрицы. Произвести такую операцию можно только в случае разгрома западной цивилизации. Либо она сама должна деградировать до уровня традиционного общества. Но что означает откат динамической системы к стабильной можно увидеть на примере античной цивилизации. Поэтому возвращение в «золотой век», как средство борьбы с деградацией, есть реакционная утопия. Динамическая система может существовать только двигаясь вперед, решая в пути свои проблемы совершенствуя одни механизмы, отказываясь от безнадежно устарелых, и конструируя новые.

Любую систему, тем более социальную, лечить можно лишь средствами адекватными ей, то есть, не разрушая ее генотип. Другое дело, что найти такие средства очень трудно хотя бы по той причине, что до сих пор нет ни общепризнанной цивилизационной теории, ни теории деградации, то есть, нет научного знания, достоверно описывающего имманентные (присущие только ей) механизмы функционирования системы, возможности сбоев и средства их исправления. Исключением является экономика. В этой сфере проделана огромная исследовательская работа, однако даже рыночная экономика, как динамическая система во многих своих аспектах еще мало контролируема, следствием чего являются экономические кризисы. Регулирование западной экономики до сих пор продолжается методом проб и ошибок.

Эмпирически, исходя из исторического опыта, можно сделать некоторые умозаключения.

Если в течение длительного времени у правящего класса мало что получается даже после его кардинального обновления, то кроме подозрений в исчерпанности его потенциала, можно предположить, что произошло ослабление энергетики этноса. Если правящий класс, а тем более правительство, можно сменить, то нацию заменить нельзя (если, конечно, ее не завоюет и не ассимилирует энергетически более сильный народ). Поэтому если слабость правительства — основание для ухода в отставку, а снижение энергетики правящего класса — пролог к революции, то снижение этноэнергетики до критически низкого уровня, наиболее опасная ситуация, ибо непонятно, какие силы должны исправлять ситуацию. Непонятно также, что конкретно надо делать. Интуитивно пути искались и даже, порой, находились. Но потребность в теории, внятно описывающей данные процессы и определяющей пути решения проблемы, осознавалась некоторыми интеллектуалами. Другое дело, каковы результаты их усилий? Л. Гумилев считал, что пассионарные толчки, определявшие рождение этносов и их энергетический подъем, есть следствие внешних, космических (солнечных) причин. Самообновление и мощный энергетический подъем древних народов Восточной Азии в XX веке данный тезис не подтверждают. Оказывается, «пассионарные толчки» может организовать правящий класс. Если, конечно, он не заражен вирусом деградации.

Давно замечено: чтобы мобилизовать силы человека у него должна появиться жизненно важная цель. Такое же правило действует для народов и государств. Самый известный и относительно простой способ мобилизации энергии народа — война. Успешные войны приумножали силы этноса, иногда до такой степени, что появлялись державы мирового уровня. Но это затратный способ мобилизации, куца эффективнее путь научно- технического творчества и экономического экспансионизма.

Чтобы развиваться, перед народом должны ставиться наступательные задачи. И чтобы затем не деградировать в условиях «сытого общества» мобилизующие задачи становятся важными вдвойне.

Важным средством защиты от деградации является культура и наука. Поэтому необходима экология культуры, которая защищала бы механизмы воспроизводства силы общества. Социум, где происходит отмирание моральных регуляторов, долго не продержится. Такой народ исторически обречен. У политики экологии культуры и общества в деградирующем социуме будет много противников. Однако правы и те, кто утверждают, что запреты не спасут. В тоже время, устранение табу и запретов потакает и ускоряет деградацию. Решение проблемы — в создании условий воспроизводства пассионариев, и здесь «больная» культура с чередой угасших и психически неадекватных личностей помеха.

Долгое время войны, культура и наука одинаково хорошо служили как авторитарно-патриархальным, так и демократическим обществам. Лишь во второй половине XX века обозначилось превосходство демократического социума. В нем мобилизация энергетических сил нации происходила без кровавых издержек, что было характерно для сталинского СССР или фашизма. Но полное превосходство выявилось лишь, когда экспансионистский капитализм достиг уровня глобального развития; когда экономическая экспансия стала планетарной. Тоталитарные режимы в этом пункте полностью проиграли демократическому капитализму. Хотя иные политические силы и мечтали о мировом господстве, но эти мечтания оказались неосуществимы по чисто техническим причинам — ни одна армия не в силах контролировать обширные пространства планеты, и ни одна политическая система не способна навязать свою волю остальным народам. А фирмы, как оказалось, могут, потому что их доминирование выгодно большинству народов и государств. Недаром так усиленно просятся в Европейский Союз страны Восточной Европы. Экономическая экспансия, в отличие от военно-политической, это «насилие без насилия», средство ускорения цивилизационного развития без уничтожения людей и гибели государств. Интернациональный капитал способствует развитию тех народов, которые не способны самостоятельно наладить производство сложных товаров. Такие государства, как Малайзия, Сингапур, Индонезия, Арабские Эмираты, Бразилия, Китай, Вьетнам и многие другие не преуспели бы без массированного вливания капиталов извне. Эти капиталы послужили питательной почвой для раскрутки этноэнергетики.

Сохранение западного общества и его демократии требует охлаждения потребительского психоза, но при этом возможные меры должны непременно отвечать одному критерию — поддерживать высокий экспансионистский потенциал науки и экономики. Как добиться двух взаимоисключающих целей? Одним из способов понижения уровня паразитарного потребления стали расходы на вооружение и войны, а также на общественные нужды. Римский император Диоклетиан (284–305 гг.) не только вел успешные войны, но и развернул масштабное строительство муниципальных зданий, для чего обложил население высокими налогами. Он исходил из постулата: «Лишние деньги у народа — зло для народа». Впрочем, такой практики придерживались практически все правители традиционного социума, поэтому им не грозила «цивилизационная сытость». Вот уж где бедность — не порок, а средство этнического выживания. Однако более продуктивным средством регулирования потребления сегодня служат расходы на науку, экологию, инфраструктуру, культуру. Суть таких расходов заключается в том, чтобы тратить средства не на непосредственное потребление вполне обеспеченных граждан, которые начинают жить по принципу «быстрее потребил — быстрее выбросил», а на повышение качественных характеристик всего общества и цивилизации в целом. То есть объективное возрастание роли государства в рыночной «свободной» экономике должно быть переориентировано с наращивания социальных расходов паразитарного свойства на те сферы, которые развивают общество. Кстати, в этом плане есть чему поучиться у Советского Союза. Несмотря на нехватку средств, в стране была создана широкая сеть центров по развитию творчества у детей («Дома пионеров») с массой бесплатных кружкой по интересам. Другое дело, что дальше путь творчески одаренных молодых людей лежал в жестко иерархические государственные структуры и возможности проявить себя так, как это получилось у Б. Гейтса, С. Джобса, С. Брина и других творцов компьютерной революции, не было.

«Цивилизационные расходы» являются единственно плодотворной альтернативой разбуханию потребления и гонки вооружений. Но чтобы осуществить политику осмысленного сдерживания доходов, необходимо ясное понимание проблем разложения и политическое мужество в преодолении сопротивления охлократии и лоббистов «общества потребления».

Очевидно также, что в политику восстановления этноэнергетики должны входить традиционные меры: борьба с алкоголизмом и наркоманией, с демографическим кризисом, возрождение промышленности и сельского хозяйства (т. е. реальной экономики), противостоящей победоносному шествию «экономики услуг».

В либерализованной Западной Европе понемногу начинают понимать, что не только тоталитаризм крайность, но и тотальные свободы ведут в тупик. Это дает надежду (правду небольшую), что общество образумится и начнет более действенно сопротивляться деградантам.

Заключение

Человечество как интеллектуальная цивилизация с письменностью, литературой, философией насчитывает около 6 тысяч лет. Наука развивается около 2,5 тысяч лет. Последние 250 лет земная цивилизация включает в свою жизнедеятельность такой материальный компонент как машинное производство и технические средства связи. И всего несколько десятилетий назад появился прообраз искусственного интеллекта — «думающая» машина — компьютер. То есть по историческим меркам человечество совсем недавно перешло на принципиально качественно иной уровень развития, позволяющий ему пробить скорлупу приземленного земного существования и стать «космическим» по своему потенциалу.

Высокие темпы развития увеличили также и скорость державного старения. У богатеющих наций появилась угроза раскручивания «позднеримской болезни», включающая в себя социальный паразитизм и падение рождаемости ниже уровня воспроизводства населения, что приведет к заполнению вакуума пришлыми народами. В итоге, демографический коллапс, снижение этноэнергетики некогда выдающихся наций, потеря качеств, выведших их когда-то на передовые позиции, может сокрушить западную цивилизацию, создавшую современный индустриально-интеллектуальный мир.

Римская империя «усыхала» на протяжении нескольких столетий. Столь же медленно сходила со своего державного пьедестала Византия. Зато Великобритании на потерю ведущей роли понадобилось пятьдесят лет. В начале XX века она — первая держава мира, владычица морей, хозяйка империи над которой не заходит солнце, а в 1950-е годы — младший партнер США, а сегодня — это территория, колонизируемая народами, над которыми она некогда владычествовала. Восхождение на вершину заняло около двух веков, а на спуск потребовалось времени в четыре раза меньше. Правящий класс Советского Союза, чтобы пробиться на политический Олимп, затратил полвека и всего пять лет, чтобы разрушить государство. А новой власти хватило десять лет, чтобы превратить страну во второразрядную державу и сырьевой придаток мировой экономики. Остается посмотреть, с какой скоростью процессы державного и этнического спада будут происходить в Соединенных Штатах.

В мировой истории не раз возникали ситуации своеобразной запрограммированности системы на самоубийство. Это выражалось в том, что правители или правящий класс в целом делали политические ходы, неотвратимо влекущие государство к поражению. Причем, нередко их предупреждали об ошибочности политики, но ничего не помогало, систему буквально толкали к краху.

С определенного этапа деградация может перерасти в дегенерацию (вырождение). В этом случае потеря качества переходит в потерю здравого смысла. Руководство, правящий класс, общество как бы глупеют. Начинают делать глупость за глупостью и неподдающиеся логике ошибки.

Однако современной цивилизации очень повезло. Мы знаем, как деградировали прежние общества. Античный социум не имел этого знания. Опыт предшествующих культур был практически неизвестен. От нас зависит, воспользуемся ли мы этим опытом, или проигнорируем его под лозунгом: «история учит, что народы ничему не учатся».

Так какие выводы можно сделать на основе прошлого опыта и имеющегося настоящего?

В современном мире водораздел проходит между свободой вседозволенности и свободой в ответственности; свободой деградации и свободой созидания. Тысячелетний спор-соревнование традиционного социума и так называемого «модерна» — это поиск соотношения статичной живучести и динамичного развития.

Европа (западная и центральная) не раз находилась на грани цивилизационного спада, но каждый раз находила силы восстанавливать свою форму. В наше время Европа вновь вошла в фазу энергетического угасания. Сумеет ли она отвернуть от приближающейся пропасти или во имя гедонизма («после нас хоть потоп») сохранит инерцию движения к своему историческому концу? Чтобы разрешить дилемму, Западу необходимо будет разобраться с проблемой свободы, в частности — является ли свобода осознанной необходимостью или это неконтролируемый процесс, заканчивающийся пропастью? Великие философы XIX века Гегель и Кант считали сверхцелью мировой истории прогресс свободы. Но процесс не может длиться бесконечно во времени. Он должен выйти к своему пределу — либо к абсолютной свободе, либо к откату. Опыт XX века показал, что ничего абсолютного в социальной жизни нет, так же как не может быть абсолютной свободы для всего человечества. Есть предел, по достижении которого Свобода переходит в стадию самоотрицания, и начинается ее деградация.

Свобода, конечно, лучше несвободы, если это не свобода вырождения. Если во имя свободы загубить этноэнергетику, то ни государство, ни народ уже ничто не спасет: ни техника, ни демократия, ни диктатура.

А главное надо запомнить: если общество не найдет средств защиты против деградации, то сама жизнь решит проблему за общество.

Литература

1. Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб.: Алетейя. 1998.

2. Бьюкенен П. Смерть Запада. М.: ACT, 2003.

3. Гиббон Э. История упадка и крушения Римской империи. М.: Олма-Пресс, 2002.

4. Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии. М.: Прогресс, 1993.

5. Дюрант В. Жизнь Греции. М.: КРОН-ПРЕСС, 1997.

6. История Древнего мира. Под ред. И. М. Дьяконова, В. Д. Нероновой, И. С. Свенцицкой. В 2 кн. М.: Наука, 1989.

7. Медведев В. В команде Горбачева. Взгляд изнутри. М.: Былина, 1993.

8. Печатнова Л. Г. Спарта. Миф и реальность. М.: Вече: 2013.

9. Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М.: Наука, 1983.

10. Роббер Ж.-Н. Повседневная жизнь древнего Рима через призму удовольствий. М.: Молодая гвардия — Палимпсест, 2006.

11. Туроу Л. Будущее капитализма. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1999.

12. Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. М.: Прогресс, 1993.

13. Харитонов М. Сценография конца века. Из дневниковых записей 1975–1999. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Борис Николаевич ШАПТАЛОВ

Историк и политолог. Сфера научных интересов — экспансионизм как энергетический источник развития общества, причины упадка государств, а также проблема иррационализма в политике. Этим темам посвящены книги: «Россия в поисках эффективности», «Экономическая экспансия. Теория и практика обретения национального богатства», «Феномен государственного лидерства», «Теория и практика экспансионизма. Опыт сильных держав» (М.: URSS), «Испытание войной», «Испытание войной — выдержал ли его Сталин?», «Военный заговор Сталина. Зачем вождь спланировал катастрофу 1941 года».

Content

Шапталов Борис Николаевич Деградация и деграданты: История социальной деградации и механизмы её преодоления

Введение

ЧАСТЬ 1 Социальная деградация как цивилизационная проблема

1.1. Сначала недоуменные вопросы

1.2. Попытка вывода рациональных следствий

1.2.1. Биологический уровень проявления деградации

1.2.2. Экономический уровень проявления деградации

1.2.3. Социальный и этнический уровень

1.3. Носители деградации

1.3.1. Попутные замечания

1.3.2. Личность и психология деграданта в сопоставлении с пассионарием

ЧАСТЬ 2 Системные характеристики деградации

2.1. Социальная энтропия

2.2. Модели деградации

2.2.1. «Римская модель»

2.2.2. «Византийская модель»

2.2.3. Либеральная модель деградации

2.2.4. Формирование антисистемы

2.3. Деградация социума

2.3.1. Деградация правящего класса

2.3.2. Условия деградации государства

Условия деградации традиционного государства

Условия деградации демократического государства

2.3.3. Деградационные модели экономики

Пределы капитализма

Когда деградация становится прибыльной

2.3.4. Деградация в культуре (декаданс)

Наступление «культурных» деградантов

Культура и проблема деградации в России

Социальные нормы и деградация

Агрессивный гомосексуализм

Здравоохранение как фактор деградации?

2.3.5. Деградация общества

Свободы как источник развития и деградации

2.3.6. Деградация этноса

Традиционное общество

Гражданское общество и его проблемы

Проблема цивилизационной «сытости»

Деградационная демография

Этническая конкурентоспособность

Этническая экспансия как ответ на этническую слабость

2.4. Пришествие маргиналов

2.5. Проблема свобод в гражданском обществе

2.5.1. Демократия и либерализм — не близнецы братья

ЧАСТЬ 3 Социальная деградация на примерах мировой истории

3.1. Древний мир

3.1.1. Афины

3.1.2. Рим

3.1.3. Меры против деградации в древности

3.2. Средневековые империи

3.2.1. Византия

3.2.2. Речь Посполитая

3.3. Процессы деградации Нового времени

3.4. Деградационные процессы России

3.4.1. Царистский период

3.4.2. «Бюрократический социализм»

3.4.3. Операция «Перестройка» (как убивали «империю»)

3.4.4. Характеристика российской политико-экономической системы

3.4.5. Россия как донор

3.4.6. Деградантная Россия

3.4.7. Российский либерализм

3.4.8. Искусство как зеркало либеральной революции

3.4.9. «Антисистемные» проблемы России

3.4.10. Проблемы российского правящего класса

3.5. Механизмы, используемые для защиты от деградации

Заключение

Литература

Борис Николаевич ШАПТАЛОВ