В июне тридцать седьмого...

(Версия жизни и смерти Григория Каминского)

Историко-публицистический роман

ЛЮБОВЬ К РЕВОЛЮЦИИ УБИЛА ВО МНЕ

ВСЯКУЮ ДРУГУЮ ЛЮБОВЬ И СДЕЛАЛА

МЕНЯ ЖЕСТОКИМ, КАК ДЬЯВОЛ.

Гракх Бабёф

ПРОЛОГ

25 июня 1937 года

Светлана Григорьевна Каминская (7 часов 25 минут утра). Если бы знать заранее, предвидеть! Но чудес не бывает. И тогда мне было всего одиннадцать лет. Что я понимала!..

В ту ночь с 24 на 25 июня тридцать седьмого года я внезапно проснулась и сразу не могла понять, что разбудило меня. Потом поняла: за стеной громко разговаривали родители. Вернее, говорил папа, хотя слов я не различала. Там, за стеной, он говорил, говорил... Напористо, быстро, он в чём-то убеждал маму. А мама — плакала... Помню, у меня в каком-то холодном ужасе сжалось сердце: почему мама плачет? Ведь никогда-никогда родители не ссорились. И в чём маму убеждает, уговаривает отец? Да, если бы знать заранее! Я бы незаметно прокралась в их спальню — дверь открывалась бесшумно — и подслушала бы тот их последний разговор.

Я разобрала — и на всю жизнь запомнила — только одну фразу. Папа сказал её громко, отчётливо: «Пойми, Надя, я не могу поступить иначе!» Мама уже давилась рыданиями. И он повторил очень громко, мне показалось, сердито: «Да пойми же наконец, Надежда, я не могу поступить иначе!»

А я вдруг встревожилась: проснётся Серёжа, мой младший брат. Я на цыпочках подошла к нему — Серёжа спал на диване с валиками по бокам. Нет, он спал крепко и причмокивал губами во сне. Из-за него мы и приехали в Москву с дачи: Серёжа простудился, кашлял, поднялась температура, второй день к нему приходил доктор, очень, как я теперь понимаю, старомодный, дореволюционный — с бородкой клинышком, в пенсне на золотой цепочке, он говорил: «Нуте-ка, батенька, посмотрим-с горлышко!..»

Нет, не только из-за Серёжи мы приехали с дачи. Мама сказала: «Начинается Пленум ЦК партии. Папе надо быть в Москве всё время».

...Там, за стеной, отец всё говорил, говорил. Я, шлёпая по паркету босыми ногами — пол приятно холодил ступни, — подошла к высокому окну, потянула на себя одну створку. В комнату хлынула ночная прохлада. Над крышами начинало немного розоветь небо, в Москве-реке вода казалась бледносвинцовой, застывшей. Тогда мы жили в доме на набережной в огромной, неудобной квартире. О, этот дом!..

Мне стало холодно, я юркнула под одеяло и — вот странно! — мгновенно провалилась в сладкий глубокий сон. Наверно, так засыпают только в детстве. Нет, надо уточнить: в счастливом, безмятежном детстве.

Меня разбудил папа. Он тряс моё плечо. Ещё не открыв глаза, я поняла, что это он.

— Просыпайся, Светик, — сказал отец. — Просыпайся, дружок. У меня есть немного времени. Пока мама готовит вам с Серёжкой завтрак, пойдём погуляем. Ты согласна?

Я удивилась. Боже, как я удивилась! И обрадовалась. В последние годы отец редко гулял с нами, со мной и братом. Даже на даче. А чтобы в Москве!..

Я быстро выскочила из кровати, и скоро неторопливый, бесшумный лифт повёз нас вниз, в то последнее наше утро. Выходя, в передней я взглянула на настенные канцелярские часы, очень скучные на вид: было двадцать пять минут восьмого.

А утро встретило нас солнечное, ласковое. Малиново светились кремлёвские купола. По Москве-реке плыл теплоходик. Помню, маленький такой теплоходик. И за ним летели чайки. Они были розовые от солнца. Папа взял меня за руку. Моя ладошка утонула в его большой горячей ладони. Он молчал. Был рассеянным, так мне показалось. Думал о чём-то очень важном: на лбу к переносице сошлись морщины. И я решила развлечь его. Или отвлечь от трудных дум. Я стала сочинять сказку. Это была наша давнишняя игра. Когда я была совсем маленькой, мы придумывали всякие смешные сказки и рассказывали их друг другу. В то утро сочинилась сказка про волшебный теремок. Сейчас не помню подробностей. Словом, теремок волшебный, потому что всех, кто находит к нему дорогу, внутри теремка ждёт исполнение заветного желания. И вот появляются всякие зверушки: зайцы, белки, собаки. У всех — заветные желания. Вот какие? Не помню... А папа... Мне временами казалось, что он меня не слушает: улыбается невпопад, иногда приостанавливается. Нет, он слушал. Потому что...

Никогда не забуду. Мы медленно шли вдоль гранитной набережной. И тут я увидела, что по парапету впереди нас шествует большой чёрный кот с белой грудкой и белыми кончиками лапок, очень ухоженный, важный, домашний кот с густой сверкающей шёрсткой. На мгновение остановившись, он повернул головку и внимательно, пристально посмотрел на нас изумрудными глазами с маленькими чёрными треугольниками зрачков. Я затрепетала от страха, от ужаса — что-то было в этом кошачьем взгляде предупреждающее. Кот хотел что-то сказать нам, но не мог... Или не пожелал.

А папа засмеялся:

— Вот видишь! Кот-котище тоже идёт в твой волшебный теремок... Значит, он слушал твою сказку!

Нани погладил меня по голове. Такая тяжёлая, добрая руки. Водная...

Теперь я понимаю: он прощался со мной! Да, да, он прощался не только со мной, со всеми: с домом, с Москвой, со мной, с Серёжкой. Наверно, и с этим чёрным котом, который отправился дальше по парапету. И с мамой? Нет, с мамой папа простился ночью. Потому что, когда мы вернулись, у нашего подъезда уже стояла его чёрная «эмка», и шофёр дядя Федя распахнул дверцу.

— Ты уже на работу? — спросила я.

— Да, — ответил он, помедлив. — Сначала на работу. — Папа легко приподнял меня, заглянув в глаза, улыбнулся, сказал: — Проследи, чтобы Серёжа проглотил все лекарства и хорошо поел. Договорились?

— Договорились! — На душе у меня стало легко и радостно: отец прежний — весёлый, сильный, уверенный. Значит, все у нас хорошо. — Договорились, папа!

— Беги! — Он опустил меня на землю и легонько шлёпнул по попке.

И я припустилась вприпрыжку к ступеням нашего подъезда, даже не оглянувшись.

Никакого дурного предчувствия не было у меня. Господи, Господи! Никакого дурного предчувствия!..

25 июня 1937 года

Галина Семёновна Лакова (8 часов 40 минут утра). Рабочий день в Наркомате здравоохранения начинался в девять часов. Я всегда приходила в восемь — к этому часу обычно приезжал Григорий Наумович, и я, секретарь наркома, сразу могла ему понадобиться — обычно оставались какие-то незавершённые дела от минувшего дня, или он мне давал неотложные поручения на день начинающийся, чаще всего — на первую его половину.

Придя на работу, я ставила на электрическую плитку чайник, потом заваривала крепкий чай, остро отачивала карандаши, открывала свой блокнот на чистом листе бумаги. И ждала...

Появлялся Григорий Наумович, всегда бодрый, энергичный, подтянутый, всегда чисто выбритый.

— Доброе утро, Галина Семёновна! — говорил он и тут же добавлял: — Начнём, пожалуй!

— Доброе утро, Григорий Наумович, — отвечала я и ставила перед ним стакан крепкого ароматного чаю.

А в то утро его всё не было и не было. Я уже начала волноваться. Половина девятого. Всё деловые встречи отложены: Григорий Наумович — участник Пленума ЦК партии, который работает в Кремле. Только почта — я уже приготовила папку. Будут, конечно, распоряжения: кому и по какому делу позвонить.

Чайник остыл, и я поставила его на плитку.

Наконец за дверью знакомые грузные шаги.

Вошёл Григорий Наумович. Я быстро, машинально взглянула на часы — было без двадцати девять.

— Доброе утро, Галина Семёновна! Начнём, пожалуй!

Он, не взглянув на меня, не улыбнувшись, как всегда, — и это было непостижимо! — прошёл в свой кабинет. Я — за ним, со стаканом чаю.

Обычно Каминский или диктовал мне, или говорил о том, что следует сделать, прохаживаясь по кабинету.

На этот раз он сел за свой большой письменный стол, стал выдвигать ящики.

— Вот что, Галина Семёновна...

Теперь, за давностью лет — пол века минуло! — я, конечно же, не вспомню детали, что и как. Суть, только суть: Григорий Наумович подробно, скрупулёзно говорил мне и показывал, в каком ящике, в какой последовательности лежат дела, документы, переписка. Что самое неотложное...

Помню, я пролепетала, пока ещё смутно понимая, что надвигается нечто страшное:

— Вы уезжаете?

Григорий Наумович, оторвавшись от бумаг, посмотрел на меня — его взгляд был абсолютно спокоен — и абсолютно спокойным голосом сказал:

— Может быть. — И повторил: — Может быть...

Какая-то гнетущая тишина пала в кабинете, и слышно было, как о стекло окна бьётся залетевшая оса. Или пчела.

— И вот что, Галина Семёновна, — сказал он. — Принесите-ка мне вашу папочку, где заявления наших сотрудников на отпуска.

Я принесла папку.

Григорий Наумович, почти не глядя, не вникая, стал подписывать заявления. Все подряд.

— Пусть едут, — приговаривал он, ставя размашистые резолюции. — Пусть отдохнут.

— Григорий Наумович! — вырвалось у меня. — Кто же будет работать?

— Ничего, ничего! — Он усмехнулся. Как-то странно, невесело усмехнулся. А у меня от этой усмешки заколотилось сердце I те наработаются. Лето, Галина Семёновна, стоит чудесное. Травы в этом году — мне по пояс. — Он помолчал, провёл рукой по лицу. — Вот и всё. Позвоните, пожалуйста, в гараж. Пусть Фёдор будет ровно в девять тридцать. А я тут немного... поработаю.

Я вышла из кабинета наркома здравоохранения. Позвонила в гараж, всё сказала нашему шофёру. За массивной дверью, в его кабинете, было тихо. И — непривычное дело, небывалое! — молчали телефоны: и у меня на столе, и там, за дверью.

Ровно в половине десятого пришёл Фёдор, пожилой степенный человек, очень тучный и исполнительный.

— Машина у подъезда.

Я, как всегда, стукнув три раза в дверь, вошла в его кабинет.

Григорий Наумович так и сидел за своим столом.

— Да, да! — встрепенулся он, взглянув на часы. — Пора!

Перед ним лежала раскрытая папка: ворох почтовых конвертов, исписанных листов бумаги.

Я знала эту папку, на которой рукой Григория Наумовича было размашисто начертано: «Переписка».

— Пожалуйста, Галина Семёновна, — сказал нарком, — соберите, разложите по конвертам. Я не успею. Пора, пора! — Он взял в руку лист, исписанный мелким почерком, промолвил тихо: — Жаль, нет старика. Великим был стариком наш академик. Поговорить бы... Посоветоваться. — Он положил лист на ворох писем. — Так я в Кремль, на Пленум. — Григорий Наумович зашагал к двери.

— Если будут звонить, — вырвалось у меня, — когда вы будете?

Уже в дверях Каминский обернулся, хотел что-то сказать мне, но не сказал, вышел молча.

Я машинально взяла лист бумаги, лежащий сверху прочих писем...

«Глубокоуважаемый Григорий Наумович!

Примите мою сердечную благодарность за Ваш чрезвычайно тёплый привет по случаю моего 85-летия. К сожалению, я чувствую себя по отношению к нашей революции почти прямо противоположно Вам. В Вас, увлечённого некоторыми, действительно огромными положительными достижениями её, она «вселяет бодрость чудесным движением вперёд нашей Родины», меня она, наоборот, очень часто тревожит, наполняет сомнениями.

Думаете ли Вы достаточно о том, что многолетний террор и безудержное своеволие власти превращает нашу и без того азиатскую натуру в позорно-рабскую?.. А много ли можно сделать хорошего с рабами? — Пирамиды, да; но не общее истинное человеческое счастье. Останавливаете ли Вы Ваше внимание достаточно на том, что недоедание и повторяющееся голодание в массе населения с их непременными спутниками — повсеместными эпидемиями подрывают силу народа? В физическом здоровье нации, в этом первом и непременном условии, прочный фундамент государства, а не только в бесчисленных фабриках, учебных и учёных учреждениях и т. д., конечно, нужных, но при строгой разборчивости и надлежащей государственной последовательности.

Прошу простить, если я этим прибавлением сделал неприятным Вам моё благодарственное письмо. Написал искренне, что переживаю.

Преданный Вам —

Ив. Павлов.

10 октября 1934 года».

Кремль, Георгиевский зал. Второй день работы Пленума Центрального Комитета Всесоюзной коммунистической партии большевиков (10 часов 05 минут утра).

— ...Слово предоставляется кандидату в члены Центрального Комитета, наркому здравоохранения Советского Союза Григорию Наумовичу Каминскому.

Он поднялся на трибуну, ощущая слева и немного сзади президиум. Он не видел, но чувствовал Сталина. Сталин сидел у края стола, совсем близко от трибуны. Каминский физически осязал тяжёлый, проникающий, как лезвие кинжала, взгляд.

Григорий Наумович посмотрел в зал, в его завораживающую глубину. Была полная, давящая тишина, лица сидящих там сливались в нечто единое. Но одно лицо он увидел, узнал. Вернее, не лицо — тускло блеснули стёкла пенсне.

«Берия, как всегда, на своём месте, — успел подумать он. — Третий ряд, второе кресло от прохода».

Руки сами, помимо его желания, сжали края трибуны, и его удивила ледяная холодность этих деревянных краёв. Или так казалось?

— Совесть коммуниста, тревога за судьбу партии и страны призывают меня сделать следующее заявление. — Голос обретал силу и уверенность. — На партийные кадры обрушились массовые аресты. Врагами народа объявляются люди, которых мы давно знаем как товарищей, преданных нашему делу, с которыми Mi.i работаем бок о бок многие годы. Людей не только арестовывают. Люди просто исчезают. Да, у социализма а и, врат. Они могут проникать в руководящие органы парши и государства. Но чтобы враги были кругом!.. Чтобы в них превращались товарищи с дореволюционным стажем!.. В это трудно поверить. В это невозможно поверить!

Испуганный шорох разнёсся в зале. Вроде бы некое единое движение колыхнуло всех, кто сидел там. Каминский понял: все смотрят на Сталина. И он, физически преодолев как бы густую осязаемую плотность вокруг себя, тоже повернулся к президиуму — Сталин был невозмутим: он прямо сидел на стуле, глядя вроде бы перед собой в лист бумаги, на котором лежала нераскуренная трубка.

И нарком здравоохранения продолжал:

— Я категорически против физического уничтожения Бухарина и его группы... Я вообще не понимаю, как можно так ставить вопрос — до разбора дела Бухарина в ЦК партии, без юридических обоснований... Я также категорически против предоставления наркому внутренних дел Ежову чрезвычайных полномочий в ведении дела Бухарина и других арестованных руководящих работников партии. Центральному Комитету известно, какие методы допросов культивируются Ежовым в его наркомате...

Движение колыхнуло зал, и в нём он почувствовал поддержку.

— Теперь о массовом разгроме высших партийных кадров в Грузии и в других Закавказских республиках... Я никогда не поверю, что старейшие члены партии, прошедшие революцию и гражданскую войну, стали все, как один, врагами народа! И мои сомнения усугубляются стократ, когда я вижу, от кого исходят обвинения, кто направляет карающую руку...

Невнятный гул, возникший в зале, прервался выкриком с гортанными нотами:

— Товарищ Каминский клевещет на наших славных чэкистов! — Берия вскочил, лицо его было перекошено бешенством, в стёклах пенсне отражалось солнце, свет которого падал из окон сверху. Он говорил с сильным грузинским акцентом. — Это очэнь подозрительно! Защищать врагов народа... Надо бы поинтересоваться настоящим и прошлым товарища Каминского!

Берия сел.

Все — и в президиуме, и в зале — смотрели на Сталина.

Сталин оставался невозмутимым.

— Что же, — спокойно сказал Каминский, и только мертвенная бледность залила его лицо, — поинтересуйтесь, товарищ Берия. Моё настоящее у всех на виду. Что же касается прошлого... Моё дореволюционное прошлое наверняка полно изложено в бумагах московской охранки. Отправляйтесь в архив. А всё, что я делал с семнадцатого года, — на виду у партии! И в этом зале сидит немало людей, которые знают меня по годам революции. Мы — дети того времени. И его у нас не отнимет никто и никогда!

Гул явного одобрения прокатился по рядам Георгиевского зала.

Тишина наступила не сразу...

— Итак, — продолжал Георгий Наумович Каминский, — я утверждаю: разгром партийных кадров Грузии, Армении, Азербайджана спровоцирован первым секретарём ЦК Закавказской федерации Лаврентием Берией!

— В Закавказье разгромлена... — в голосе Берии слышалась истерика, — ...банда троцкистских прихвостней и шпионов! Это доказано!

В зале поднялся шумок, в котором чувствовались протест и несогласие.

Этот шумок как бритвой срезало фразой, произнесённой тихо, но так, что её услышали все:

— Товарищ Берия, нэ пэрэбивайте. — И уже в полной тишине Сталин сказал: — Пусть товарищ Каминский говорит. Продолжайте, Григорий Наумович. Это очэнь интересно.

«До конца! — приказал он себе. — Всё сказать до конца».

— Центральный Комитет неоднократно получал письма о травле Берией старейших и уважаемых членов партии. Известно его возмутительное поведение в быту...

— Я нэ позволю!

— Киров и Орджоникидзе... — Голос Каминского сорвался. — Киров и Орджоникидзе, которых сегодня нет среди нас... Они не подавали руки Берии! Они презирали его как провокатора и проходимца в наших рядах... И я не нахожу объяснений, почему этот человек...

— Клевета! — кричал Берия в исступлении. — Наглая ложь!..

— Я не верю в самоубийство первого секретаря партии Армении товарища Ханджяна. — Григорий Наумович старался творить спокойно. — Я его хорошо знал лично. Непонятна внезапная смерть от неизвестной болезни руководителя абхазских коммунистов товарища Лакобы. Обстоятельства гибели этих людей требуют самого тщательного расследования. Мы должны попять, что же происходит? Что происходит в органах государственной безопасности? И кто действительные враги партии и социализма!..

Он уже несколько мгновений чувствовал за спиной мягкие вкрадчивые шаги. Оглянулся — Сталин прохаживался сзади президиума, сжимая в правой руке нераскуренную трубку. Ощутив взгляд Каминского, Сталин остановился. Вроде бы лёгкая улыбка раздвинула его усы. Неужели улыбка?..

— Григорий Наумович, — голос вождя звучал мирно, дружественно, — так в чём причина ваших сомнений и подозрений? Личная нэприязнь к товарищу Берии?

«Да, да! Только так: всё до конца».

— Нет, товарищ Сталин. Истоки моих сомнений в годах коллективизации. В том, как мы её проводили, отвергнув указания Владимира Ильича. Да, в вашей статье «Головокружение от успехов» была осуждена практика перегибов. Но ведь продолжалось, продолжалось! Я, как председатель Колхозцентра, много ездил, много видел. Репрессии не только против кулаков... Массовые репрессии и выселение середнячества, основного производителя в деревне. Кому это выгодно? И кто направлял волю карающих органов?..

— Очень путаное заявление, товарищ Каминский. — Голос Сталина звучал жёстко. — И, если мне нэ изменяет память... Когда вы возглавляли Колхозцентр, вы нэ расходились с линией партии в вопросах коллективизации и в отношении к кулачеству. Я очень хорошо помню ваше замечательное выступление на Пленуме ЦК в ноябре 1929 года. «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства» — так, кажется, назывался ваш доклад. Верно, товарищи?

Зал хранил тяжёлое молчание... Те, кто сидели в президиуме, согласно кивали головами.

...Из выступления Г. Н. Каминского на Пленуме ЦК ВКП(б) десятого ноября 1929 года:

«Ускоренные темпы коллективизации — вот задача текущего момента в деревне. Стопроцентная коллективизация — вот цель, которая поставлена перед нами товарищем Сталиным! И мы её обязательно достигнем! Главный наш враг в достижении поставленной цели — кулачество. Поэтому беспощадное раскулачивание, уничтожение кулачества как класса в кратчайшие сроки — вот задача, которую мы, следуя указаниям товарища Сталина, будем решать немедленно! Немедленно и неуклонно!»

— ...И вы, товарищ Каминский... — усы Сталина раздвинула быстрая лукавая улыбка, — ...блестяще справились с этой ответственной работой. Мы высоко оценили вашу деятельность на ниве колхозного строительства. Мы поставили вас на должность заведующего отделом агитации и массовых кампаний Центрального Комитета партии. И там вы великолепно работали, закрепляя наши успехи на колхозном фронте. А какой неожиданный лозунг был выдвинут вами тогда в одном из выступлений перед работниками партии с мест, где медленно и нерешительно шло раскулачивание! — И в зале прозвучал, короткий, лающий смех Сталина. — Браво!

...Из выступления Г. Н. Каминского двадцать седьмого мая 1930 года перед партактивом нескольких сельскохозяйственных областей Российской Федерации:

«Запомните: лучше перегнуть, чем недогнуть. Если в некотором деле вы перегнёте и вас арестуют, то помните, что вас арестовали за революционное дело».

— ...Как же вас понимать сейчас, Григорий Наумович?

«Сказать, сказать всё!..»

В Георгиевском зале была полная, застывшая тишина, казавшаяся осязаемо тяжёлой.

— Я, товарищ Сталин, член нашей партии и её боец. Для меня решение партии — закон. Тогда, во время коллективизации, я, подчинившись партийной дисциплине, выполнял волю партии, её решение...

— Вопреки своей совести? — перебил Сталин.

Затянулась тяжёлая пауза.

— Да... Это я особенно понимаю сейчас... Вопреки своей совести... — «Сказать, сказать всё! Успеть!.. Только бы не перебили, не стащили с трибуны». — Но... позвольте мне закончить.

— Продолжайте, товарищ Каминский. — В голосе Сталина прозвучала скука.

— Я возвращаюсь к тому, что происходит в наши дни. Мои сомнения усугубляются стократ... — Он говорил внешне спокойно, даже замедленно, но до предела натянутую струну в голосе ощущали все присутствовавшие в Георгиевском зале. — ...Усугубляются стократ внезапным самоубийством Серго Орджоникидзе!

Рокот коротко взорвал тишину. Протестующий рокот!

— ...Усугубляется тем давлением с самого верха, которое было оказано на меня как на наркома здравоохранения страны: подписать врачебное заключение о смерти товарища Серго якобы от сердечной недостаточности... Номер «Правды» от девятнадцатого февраля, в котором стоит та моя подпись, и сейчас разрывает мне сердце... За несколько дней до смерти Орджоникидзе был у меня... Мы много говорили...

О чём же, интересно? — перебил Сталин, и в голосе его многие услышали тревогу, даже страх.

Дорого им придётся заплатить за это понимание...

Л Григорий Наумович Каминский уже не сдерживал себя: О чём говорили? — Горечь, смятение прорвались наружу. Серго говорил о разгроме его Наркомата тяжёлой промышленности. О людях, с которыми он в труднейших условиях закладывал индустриальную мощь страны. Он не верил в виновность перед партией руководителей крупнейших строек. Один за другим арестованы, исчезли директор Харьковского тракторного Бондаренко, руководитель Кузнецкстроя Франкфурт, Михайлов, бессменный директор Днепрогэса с первого колышка... Я тоже не верю в виновность этих людей. И я не поверю, я никогда не поверю, что стали врагами народа осуждённые и расстрелянные... уже расстрелянные герои гражданской войны, строители наших Вооружённых Сил Тухачевский, Уборевич, Якир!.. Я настаиваю на создании компетентной комиссии Центрального Комитета с привлечением юристов, военспецов, других ответственных товарищей, которая расследует все обвинения против работников партии, фабрикующихся сегодня в Наркомате внутренних дел! Я настаиваю...

— Подождите! — Сталин уже сидел на своём стуле и стучал нераскуренной трубкой по столу. — Вы опять, товарищ Каминский, противоречите себе. Ладно коллективизация... Более семи лет назад. Можно и забыть, кто и что говорил тогда. — Вождь усмехнулся. — Только я ничего не забываю. Но вы, Григорий Наумович, совсем недавно, два месяца назад, выступили в этом зале. Здесь сидят товарищи, которые помнят наверняка, что вы говорили тогда.

...Из выступления Г. Н. Каминского третьего марта на февральско-мартовском Пленуме 1937 года:

«Да, товарищи, многие факты убеждают нас в правоте товарища Сталина: по мере строительства социализма в нашей стране усиливается классовая борьба, и репрессии против внутренних врагов, прежде всего троцкистов всех мастей, неизбежны. Я расскажу вам о реальном факте, с которым лично столкнулся в начале 1933 года. Кстати, этот факт полностью подтверждает правильность анализа и выводов доклада товарища Ежова[1]. В тридцать втором и в тридцать третьем годах я неоднократно получал сигналы из Свердловска о том, что там действует разветвлённая террористическая организация, возглавляемая троцкистами. В январе 1933 года ко мне приезжал из Свердловска известный деятель по обезболиванию родов профессор Лурье. Он сказал мне, что в городе его травят за разоблачение троцкистов. В частности, товарищ Лурье сказал следующее: партийный работник Дерябин, в прошлом активный троцкист, ещё в тридцать втором году вёл с ним переговоры контрреволюционного, открыто террористического характера. Дерябин говорил о провале колхозов, о безвыходном положении страны, о необходимости для её спасения убить Сталина. И Дерябин, говорил мне Лурье, так рассуждает не один. Так думают многие большие люди в Москве. А у них в Свердловске и на Урале имеется большая организация террористов. Лурье обращался в свердловскую областную контрольную комиссию, в управление наркомвнутдела — всё безрезультатно. Его начали травить, называли лгуном, клеветником, доносчиком, дали понять, что его убьют.

11 о поводу всех этих фактов я обратился к тогдашнему наркому внутренних дел Ягоде, передал ему заявление Лурье, обратил его внимание на исключительную серьёзность дела. Сообщил также обо всех свердловских событиях секретарю ЦК партии Кагановичу. Но Ягода проявил политическую близорукость, допустил бюрократизацию и засорение аппарата госбезопасности. Вот почему понадобилось, чтобы ЦК, лично товарищ Сталин, секретарь Ежов занялись вопросами борьбы с троцкистско-зиновьевскими и другими двурушниками и врагами народа, чтобы всё дело борьбы с врагами народа было поставлено так, как это нужно нашей партии и стране».

— ...И опять, Григорий Наумович, мы с товарищами вас нэ понимаем! Как же так? Вы два месяца назад ратовали за бескомпромиссную борьбу с врагами народа, всей душой поддерживали мероприятия, предложенные товарищем Ежовым... А теперь?

— Я и сейчас, товарищ Сталин, за бескомпромиссную борьбу с троцкистами. Подчёркиваю: с троцкистами! А не с выдающимися деятелями партии и государства, всей своей жизнью и работой доказавшими преданность нашему делу. Это во-первых. А во-вторых... — Не хватало воздуха, сердце, казалось, стучит в висках. То, какими методами в «наркомате Ежова» выколачиваются из арестованных «признания» и «показания» на других, стало доподлинно известно только в последнее время. И я ещё раз категорически настаиваю на создании компетентной комиссии, которая займётся проверкой деятельности Ежова в Москве и Берии в Закавказье. Надеюсь, что моё предложение найдёт поддержку у многих товарищей, сидящих в этом зале.

…В шоковой, тяжкой, чёрно-густой тишине он сошёл с трибуны.

И до перерыва сидел в зале, почти не осязая себя, как бы в странном полусне. Он лишь знал: должен выступить Иосиф Пятницкий. И ещё четырнадцать человек, их единомышленников.

«Ещё четырнадцать человек...» — билось в сознании.

Но слово на трибуне получали другие.

Каминский так и не узнает, что на следующий день, на утреннем заседании Пленума, его поддержит Пятницкий. И ещё несколько человек. Всё произойдёт так, как они задумали: будет высказано общее требование о создании комиссии, которая должна рассмотреть и расследовать деятельность Наркомата внутренних дел. И Сталин, побледневший так, что резко обозначатся оспины на его щеках, замрёт на своём стуле в президиуме, круто склонив голову к столу, к листу бумаги, и выражения его рысьих глаз не будет видно. И все в зале заметят, как к вождю из-за кулис — из-за кулис истории — бесшумно подойдёт некто неопределённый, в сером кителе, застёгнутом на все пуговицы, наклонится к уху Сталина, что-то прошепчет. И Хозяин коротко, еле заметно кивнёт. Объявят перерыв на обед.

Да, всего этого уже не узнает Григорий Наумович Каминский, теперь уже бывший нарком здравоохранения Советского Союза. Он не увидит этой страшной картины: у мраморной лестницы, спускающейся вниз, стоит заместитель Ежова Фриновский в окружении крепких молодых людей, чем-то незапоминающимся, но общим похожих друг на друга. Фриновский всматривался в выходящих из зала, говорил тихо, показывая пальцем:

— Этого. И этого.

К тем, на кого он укажет, тут же направлялись два молодых человека и — уводили их.

Уводили своих жертв куда-то в сторону, в небытие, а те будут вести себя абсолютно безропотно.

Лишь Иосифа Ароновича Пятницкого не арестуют прямо в зале — его отправят под домашний арест, на две недели... Подумать.

Так будет двадцать шестого июня 1937 года. А двадцать пятого, после ещё нескольких выступлений, последовавших за Каминским, был объявлен перерыв.

Григорий Наумович беспрепятственно спустился по лестнице, вышел на волю.

В ряд стояли легковые машины, поблескивали чёрным лаком. Он направился к своей «эмке», подумав почти безмятежно: «Поеду на дачу. Там и пообедаю. Успею. До Серебряного Бора рукой подать».

Подходя к «эмке», он с удивлением обнаружил, что за рулём не читает газету (или книгу) его шофёр Фёдор. Непонятно... Такого не было никогда.

«Значит, куда-то отлучился по срочному делу, — ухватился Григорий Наумович за спасительную мысль. — Бывает. Подожду в машине».

Но к нему уже подходили два дюжих молодца с одинаковыми бесстрастными, замершими лицами.

— Вам не сюда, гражданин Каминский, — тихо сказал один из них. — Прошу идти с нами.

— И без глупостей, — тоже тихо сказал второй, оказавшись чуть сзади Григория Наумовича.

Теперь втроём они подходили тоже к чёрной «эмке», только с затемнёнными боковыми стёклами.

«Всё быстро разъяснится, — вопреки здравому смыслу сказал он себе. — От них попробую позвонить Надежде».

Лубянка (22 часа 43 минуты).

...В одиночной камере без окна, под яркой беспощадной лампой (каким же, оказывается, невыносимым может быть прямой электрический свет!..), он сразу потерял ощущение времени, просто никак не мог прийти в себя, опомниться от унижения и бессилия, которые испытал в первые полчаса пребывания на Лубянке.

Меряя камеру короткими шагами — из угла в угол, из угла в угол. — Каминский вновь и вновь переживал всё, что произошло с ним в большой комнате, куда его привели прямо из машины, грубо толкнув на середину, под перекрёстные лучи двух ламп, стоящих на двух столах. Свет слепил, и поэтому он не видел лиц тех, кто всё это проделал с ним — почти молча, точно, профессионально:

— Вопросов не задавать, раздеться догола...

— Как догола?

— Вопросов не задавать!

И уже грубые сильные руки с холодными пальцами «помотают» освободиться от одежды.

— Подойдите к столу. Доктор, приступайте. Нагнитесь.

— Ниже!

— Да вы что?..

— Молчите!

Уже двое держат его за плечи, пригибая голову и туловище к полу.

— Да что же это?

— Откройте рот! Шире! Шире, вам говорят! Одевайтесь!

Из ботинок вынуты шнурки, из брюк ремень, и их приходится подтягивать и придерживать; на пиджаке отпороты пуговицы.

— Да как вы... На каком основании?

— Повторяю: вопросов не задавать.

На столе в куче: его партбилет, другие документы, карманные часы-луковица, бумажник, носовой платок, расчёска с несколькими выломанными зубьями, немецкая авторучка, купленная в Гамбурге в двадцать пятом году; блокнот участника Пленума ЦК...

— Проверьте в протоколе перечисление вещей, денег в бумажнике девяносто рублей. Проверьте. Распишитесь.

— Я требую... Мне надо позвонить жене...

И вот после этих его слов прозвучал смех, который не мог принадлежать человеку. Так люди не смеются...

— Идите! К двери.

Он сам открыл дверь и оказался в длинном тёмном коридоре.

— Вперёд! Идите! Не оглядываться!

Двери, двери, двери с номерами...

— Налево.

— Ещё налево. Остановитесь у лифта.

В кабине лифта тот, кто сопровождал его, сказал:

— Лицом к стене, не оглядываться!

И тогда коротко пронеслось в сознании: «Как покорно я всё выполняю! Повернуться и задушить...» Но Григорий Наумович Каминский стоял, не шевелясь, лицом к стене лифта, который летел куда-то вниз, в бездну, и придерживал сползающие брюки. Сопровождающий дышал ему в затылок, и Каминский ощущал тошнотворный запах гнилых зубов.

Лифт остановился, загремела дверь.

— Прямо! Налево!

Двери, двери, двери...

— Стойте!

На двери цифра «72». Возник второй человек в штатском, пожилой, с безразличным, обрюзгшим лицом. В правой руке — связка ключей.

Дверь распахнулась, и он оказался в «своей» камере. Железный грохот сзади, звук ключа, который поворачивается в скважине.

...Каминский резко обернулся — на двери, с наружной стороны, опустилась на глазок железная заслонка: очевидно, несколько мгновений за ним наблюдали.

Стены густо выкрашены зелёным, потолок белый с ослепительной электрической лампочкой. Узкая кровать, серое протёртое одеяло, табурет. В углу у двери ведро, накрытое деревянным кругом. «Параша», — понял он.

Понял — и заметался в узком давящем пространстве, понимая как бы со стороны, что сейчас похож на сильного дикого зверя, попавшего в клетку.

...Время провалилось, исчезло. Он, всегда умевший владеть собой в любых обстоятельствах, сейчас потерял себя: ненависть, ярость, бессилие, жуткое, чудовищное понимание, что всё пропало, истины нет, — всё это вместе, смешавшись в жаркий, тугой клубок, парализовало волю, ослепило...

Он ходил и ходил из угла в угол, ложился на кровать, смотря, не мигая, на лампочку, и она постепенно превращалась в чёрное пятно, которое всё разрасталось. Вскакивал, опять мерил несколькими шагами камеру из угла в угол, налегая на стены. Мысли путались...

Григорий Наумович почти не обратил внимания на стражника, грубо сказавшего: «Ужин». В алюминиевой миске серая бурда и кусок чёрного хлеба. Он, кажется, не заметил, как миска с нетронутой бурдой и кусок хлеба исчезли за дверью.

Наконец Каминский лёг на кровать, повернулся боком к стенке, подтянул колени к животу — и полная, липкая, густая апатия поглотила его. Он закрыл глаза. Однотонный серый мрак плавал вокруг него, и в нём то тут, то там вспыхивали яркие электрические лампочки, проникая в мозг жалящими укусами.

...В этом странном мраке Григорий Наумович услышал скрежет открываемой двери и бесстрастный голос:

— Выходите! На допрос.

Коридоры, переходы, лестница вниз. Никого. Только он, идущий впереди, и второй — его конвоир, почти бесшумно шагающий сзади.

— Стойте. В эту дверь.

Дверь была обита белым алюминием, без номера.

И, кажется, за ней прозвучало:

— Милости просим!

Комната, и которой он очутился, была огромной. Он увидел письменный стал, стоящий не у стены, а, очевидно, на самой середине. Настольная лампа в металлическом колпаке на эластичной ножке освещала кипу бумаг, чернильный прибор из коричневого мрамора; к чернильнице была прислонена длинная школьная ручка с пером «Пионер». Рядом стоял стакан в серебряном подстаканнике, чай был янтарного цвета, в нём плавал кружок лимона. Холёная рука, запястье которой сжимал манжет белой рубашки с запонкой (в ней чёрной блёсткой отсвечивал драгоценный камешек), серебряной же ложкой неторопливо помешивала чай.

Тот, кому принадлежала рука, был скрыт мраком, лишь угадывался силуэт.

Белый табурет стоял перед столом.

Неожиданно — к чему угодно приготовил себя Григорий Наумович Каминский, пока его вели по лубянским коридорам, но только не к этому... неожиданно довольно приятный баритон пропел:

Если в край наш спокойный

Хлынут новые войны

Проливным пулемётным дождём...

Пение оборвалось, и тот же баритон сказал:

— Табурет для вас. Прошу.

Каминский сел и теперь увидел, хотя и неотчётливо, лицо обладателя баритона: одутловатые щёки, пухлые губы, аккуратный пробор чёрных волос; глаза были скрыты тенью; чёрный галстук, пиджак, кажется, накинутый на плечи.

— На улице жара, а в наших апартаментах собачий холод. — Голос звучал устало и чуть-чуть брюзгливо. — Ладно. Приступим. Фамилия, имя, отчество...

— Товарищ следователь, к чему... — перебил Каминский. Он уже собрался с мыслями. Он уже знал, что сейчас скажет. И на краю стола телефон. Отлично... — К чему эти формальности?

— Во-первых, — и голос уже наполнился ледяным звоном, — гражданин следователь. Я — Родос. Родос Борис Вениаминович. Следователь по особо важным делам. Во-вторых. Здесь вопросы задаю только я. Итак... фамилия, имя, отчество?

— Каминский Григорий Наумович.

Скрипело перо по бумаге, разбрызгивая мелкие фиолетовые точки. Но вот перо остановилось.

— Вы еврей?

— Нет, я белорус.

Каминскому показалось, что следователь по особо важным делам Борис Вениаминович Родос вздохнул с некоторым облегчением.

— В каком году пробрались в партию?

Ослепительный красный свет вспыхнул перед Каминским.

— Если вопросы будут задаваться в такой оскорбительной форме... — он не узнал своего голоса. — ...я отказываюсь от дальнейшего разговора.

— Скажите, какие нежности, — усмехнулся следователь. — Впрочем, понимаю. Для первого раза... Вы, Григорий Наумович, просто ещё не осознали, где находитесь. Ладно! Всё у нас с вами впереди. А вот одного, хоть убейте, я не понимаю. На что вы надеялись? Там, в Кремле? Предположим, что все неопровержимые обвинения, которые мы предъявим вам...

— Какие ещё обвинения?! — яростно перебил он.

— ...Предположим, что все эти обвинения отпадут, — бесстрастно продолжал следователь. — Впрочем, не надейтесь, не отпадут. Раз вы у нас, докажем всё. Но... — Борис Вениаминович коротко хохотнул. — Сделаем немыслимое допущение: все обвинения отпали. Вы чисты. Чисты перед партией и товарищем Сталиным. Да поймите же! Достаточно вашего чудовищного выступления сегодня... — Он взглянул на часы. — Да, ещё сегодня: сейчас без семнадцати одиннадцать. — Да, да! Достаточно того, что вы сегодня сказали на Пленуме... буду с вами откровенен. Первой фразой, произнесённой там, вы поставили себя к стенке! И я хочу понять: зачем? В моём мозгу не укладывается. Я вас спрашиваю... Не для протокола, ист... Я вас спрашиваю: зачем? Цель? Какая цель?

Каминский молчал, тяжко, до конца осознавая всё, что его ждёт. Из этого осознания его вывел бешеный, срывающийся крик:

— Отвечай! Фашистский шпион! Ублюдок! Троцкистская сволочь! Отвечай... твою мать!

Следователь по особо важным делам товарищ Родос сделал так рукой (сверкнул в манжете рубашки драгоценный камешек, украшающий запонку) — и из глубины комнаты возникни два человека в синих галифе и до глянца начищенных сапогах, в белых рубашках с закатанными по локоть рукавами.

Каминский не успел разглядеть их — страшный удар в лицо опрокинул его на пол, рот наполнился густой кровью, что-то захрустело на зубах, захотелось выплюнуть, но он не успел. Теперь его били сапогами, от удара в живот он, наверно, потерял сознание, потому что в клубке боли, гула в голове, во вспышках маленьких молний уже через мгновение он услышал следователя: «С головой осторожней!» И теперь он сам, скорее всего инстинктивно, старался закрыть голову руками. А удары всё сыпались и сыпались... Однако постепенно непостижимым образом боль стала уходить, отступать, и он только слышал удары сапог по своему телу, которые тоже звучали всё глуше и глуше...

Из теоретического наследия И. В. Сталина: «Разве не удивительно, что о шпионской и заговорщической деятельности верхушки троцкистов и бухаринцев узнали мы лишь в последнее время, хотя, как видно из материалов, эти господа состояли в шпионах иностранной разведки и вели заговорщическую деятельность уже в первые дни Октябрьской революции? Как могли мы проглядеть это серьёзное дело?

Чем объяснить этот промах? Обычно отвечают на этот вопрос таким образом: мы не могли предположить, что люди могут пасть так низко, но это не объяснение и тем более не оправдание, ибо факт промаха остаётся фактом. Чем объяснить такой промах?..»

...Он вернулся в реальность из клубящейся багровой мглы, и первое, что увидел, были два его зуба в чёрном сгустке крови совсем рядом — щека была придавлена к полу, он казался раскалённым, хотелось скорее оторвать голову от пола, но первое же движение оглушило его рвущей на части огненной болью, и Григорий Наумович как бы со стороны услышал свой глухой стон.

«Молчи, молчи!» — приказывал он себе, но стон помимо воли исторгало его истерзанное тело.

Совсем рядом он увидел коричневые полуботинки с потёртыми шнурками, аккуратно завязанные бантиком; от ботинок явственно пахло гуталином. По ботинку и серым шевиотовым брюкам ударил пару раз металлический стек, продетый в тонкую кожу, как в ножны. Вверху над ним прозвучат спокойный, даже сочувствующий голос Бориса Вениаминовича Родоса:

— Видишь, ублюдок, эту штуку? Ею я из тебя, фашистская курва, выбью второй орден Ленина. Замаскировались, мерзавцы? Затаились? Ничего! Всё раскопаем... Прошлым твоим поинтересоваться? Вот я и интересуюсь. Повторяю вопрос: в каком году пробрался в партию большевиков?

Стек со свистом рассёк воздух. Режущий удар расчётливо рухнул на шею и ухо. И уже сокрушающий удар сапогом пришёлся между ног.

Григорий Наумович потерял сознание.

Глава первая

18 марта 1917 года

В этот день в Туле вышел первый номер газеты «Голос народа». В статье от редакции говорилось: «Задача нашего органа пропаганда социал-демократических идей, освещение русской революции с социал-демократической точки зрении, организация широких рабочих масс вокруг единого социал-демократического знамени».

В тот день, как всегда, рано утром почтальоны доставили и подписчикам очередной номер газеты «Тульская молва», которую считали своей как в городе, так и во всей губернии самые разные слои общества, приобщённые к грамоте.

«Голос народа», 18 марта. ТРЕЗВОСТЬ НАВСЕГДА. Петроградскому городскому самоуправлению сообщено, что на днях воспоследует опубликование закона об укреплении навсегда всех запретительных мер по продаже алкогольных напитков, которые были введены на время войны. Городская дума избрала особый комитет с участием гласных и представителей рабочих депутатов для лучшего осуществления этих мероприятий. В демократическую эру своего существования Россия вступит трезвой державой.

«Тульская молва», 18 марта. Театр «Двадцатый век» на Киевской улице. Только один день! Фурорная лента с участием знаменитой артистки Елены Маковской и кумира тульских гражданок Полонского: «И угрожала, и ласкала, и опьяняла, и звала» в четырёх частях. Первая — «Заветные грёзы», вторая — «Любовь и деньги», третья — «Миг ласки», четвёртая — «Пепел остывшей любви». Картину иллюстрирует маэстро Пивальди, рояль.

«Голос народа», 18 марта. Новый театр Благородного собрания. В понедельник, двадцатого марта, культурно-просветительной комиссией Совета рабочих и солдатских депутатов дан будет общественный спектакль «Авдотьина жизнь», драма в четырёх действиях, сочинение Найдёнова. Весь сбор поступит в фонд Совета рабочих и солдатских депутатов. Перед спектаклем гражданин Кауль прочитает краткий реферат по поводу пьесы. В антрактах играет оркестр музыки.

«Тульская молва», 18 марта. Ассенизатор, прибывший из Гомеля с собственным ассенизационным обозом, производит по весьма дешёвым ценам очистку клозетов, помойных ям и прочего. Обращаться: Старо-Павшинская улица, дом № 122.

«Голос народа», 18 марта. МИЛИЦИЯ. Запись в милицию идёт довольно оживлённо. До сего времени записалось около 350 человек. По штату будут получать 100 рублей в месяц, а имеющие казённые квартиры 75 рублей в месяц.

«Тульская молва», 17 марта. Сбежал поросёнок, белой масти, весом около двух пудов. Доставившему или указавшему дано будет вознаграждение. Набережная Хомутовки, дом № 15.

«Голос народа», 18 марта. ВОЙНА. Сообщение из Ставки. Западный фронт. В районе деревни Голдовичи, двадцать вёрст юго-восточней Барановичей, в ночь на шестнадцатое марта нами была произведена газовая атака. Одновременно с выпуском газа артиллерия вела огонь по окопам противника химическими снарядами. Румынский фронт. Перестрелка и поиски разведчиков. В районе деревни Бурки, на 35 версте севернее Фоншан, нашей артиллерией сбит германский самолёт. Кавказский фронт. Перестрелка и поиски разведчиков. Действия лётчиков. Наши самолёты бомбили Тульчу.

«Тульская молва», 18 марта. В Туле организуется Союз прогрессивно-демократических групп, выдвигающий следующую программу: 1) поддержка Временного правительства, 2) укрепление нового строя в стране, 3) организация тыла для продолжения войны до победного конца, 4) расширение и углубление политического самосознания населения, 5) достижение полного демократического равноправия и всех свобод для граждан отечества, 6) объединение всех групп населения на основе упразднения классовой розни, 7) подготовка к выборам в Учредительное собрание. Организационный сбор состоится в зале коммерческого училища 21 марта в восемь часов вечера.

«Голос народа», 18 марта. Продаётся тарантас на рессорах, при нём два хода колёс (железныя и резиновыя), заново отремонтированный. Видеть можно в экипажном заведении Флитлер, Петровская улица, 12. О цене узнать в магазине Чугунова, Чулковская площадь.

«Тульская молва», 18 марта. Общественное собрание в Сапуновском переулке. В субботу 18 и в воскресенье 19 марта имеют быть Семейные вечера и сеансы кинематографа: «Муж напрокат», весёлый фарс в восьми частях, «Среди бсзмолвныя пустыни», драма, «Макс повесился», комедия. Начало в восемь с половиной часов. Цена за вход: в субботу — кавалеры 75 копеек, дамы 50 копеек, в воскресенье — кавалеры 1 рубль, дамы 75 копеек.

«Голос народа», 18 марта 1917 года. Гражданки! Сегодня в Новом театре состоится собрание женщин нашего города. Гражданки, обретшие свободу в феврале сего года! Спешите на свой митинг, первый после революции! Каждой желающей гражданке будет предоставлено слово. Ждём вас! Начало в 17 часов 30 минут. В перерывах работает буфет. Мороженое и прохладительные напитки.

* * *

Восемнадцатого марта 1917 года поезд из Москвы в Тулу прибыл в пятом часу дня на Курский вокзал. Отправившись из белокаменной рано утром, он, вне всякого расписания, тащился двести вёрст целый день, долго стоял в Подольске, ещё дольше в Серпухове и часа на дна застрял уже совсем под городом оружейников, на станции Ревякино.

— В чём дело?

— Куды власти глядять? — волновались пассажиры вагона третьего класса, в котором следовал Григорий Каминский, молодой человек в чёрной студенческой шинели нараспашку, с чёрным же бархатным галстуком, который был повязан большим небрежным узлом — точно такой галстук он видел на поэте-имажинисте (имя из головы вылетело) в кафе «Стойло Пегаса», что в подвале Столешникова переулка.

— Едак мы второго пришествия дождёмся!

— Начальника поезда подавай! — шумел пожилой солдат с бледно-жёлтым и донельзя озлобленным лицом. — Мы с германцем бьёмся, а тута всё прахом!

Шумел, возмущался уже весь вагон, дымил самокрутками и папиросами.

Проводник, тучный, невозмутимый, с круглым лоснящимся лицом, на котором, отметил Каминский, ехидцей и непонятным злорадством посверкивали умные глазки неопределённого цвета, не то серые, не то зелёные, «водой налитые» — определил Григорий, — так этот проводник разъяснял гражданам обновлённой России:

— Тихо, любезные, без переживаний. Революция у нас. А при ей всяческие безобразия и возмущения спокойствий даже беспременны.

Напротив Григория Каминского сидела премиленькая барышня с личиком нежным и испуганным, прятала носик в заячий воротник длинного пальто, сшитого по комариной талии.

Рядом с ней здоровая баба в плисовой кацавейке кормила чёрным хлебом и репчатым луком двух сопливых ребятишек, которые все почёсывались. И вообще этот раздерганный старый вагон третьего класса до отказа был набит людом простым: солдатами, ехавшими с фронтов в родимые деревни — кто на короткий отпуск, кто насовсем, без руки ли, без ноги — словом, покалеченные во славу Отечества; мужиками и бабами тульских деревень, коих сорвали с мест революционные события, а может, какая иная нужда гнала в Москву, а кого в Питер — правду сыскать, управу на акцизного чиновника стребовать, а то и на урядника, который до февраля семнадцатого смотрел на тебя, как на пустое пространствие. А нынче — шалишь, братец! К народу образом своим ясным жизнь поворачивается. Детей тоже много в вагоне было — и чего их-то по свету таскать в такие лихие времена? — писк, крик, брань, а то и потасовка прямо на грязном, заплёванном полу в шелухе от семечек. Ещё были в вагоне люди мастеровые, в картузах и косоворотках из тёмного ситца, пожилые из них являли достоинство и неспешность, беседовали в общем гвалте голосами тихими, а молодые взглядом, прямо скажем, охальным, все миленькую барышню обсматривали: ты, мол, нос не очень-то вороти, в мех его не засовывай, нынче порядки революционные — все равны и перед законом, и перед етой... любовью.

А барышня чувствовала себя ужас как стеснённо, неловко, всё поглядывала, смущаясь и розовея, на Григория, ища сочувствия и понимания. Наконец сказала голоском тихим и робким, к нему обращаясь:

— Воздух... Абсолютно дышать нечем.

Каминский улыбнулся ей ободряюще и продекламировал довольно громко, так что и соседи некоторые вместе с барышней послушали:

Здесь русский дух!

Здесь Русью пахнет.

Барышня — вот же беда с ней! — совсем застеснялась, прямо так бы и выпорхнула из вагона, да невозможно. Отвернулась к замызганному окну.

Григорий Каминский испытал некоторый конфуз: «Может, зря я?» Однако тут же подумал: «А так и надо! Чего на тех, кто есть хозяева жизни, смотреть с высоты своего мнимого превосходства?»

Опять Григорий стал слушать разговоры вокруг себя, чем и занимался всю долгую дорогу. Интересно, поучительно.

А говорили вокруг него больше всего о войне: скорей бы конец ей, окаянной, сколько народу перегубила, перекалечила, мужика от дома оторвала, от земли. А весна-то, вот она, не за горами, оглянуться не успеешь, как уже в поле выходи, а кто в нонешнюю весну выйдет, чтоб за плугом идти, борозду поднимать на своём наделе? Безмужичной русская деревня стала по войне этой, чтоб её вовеки не видать. А бабы, само собой, о своём: с каждым днём в лавках и магазинах всё пустеет да пустеет, за хлебом, сахаром, ситцем, керосином с ночи очереди выстраиваются. Когда это стряслось, чтоб очереди в Туле или Москве? То, бывало, приказчики силком к прилавку тянут, разлюбезные, только бы денежки при тебе были — любых товаров и съестного прямо-таки завались. А нынче? Купцы да торговые люди три шкуры дерут, морды злые, нахальные. И нет на них ни управы, ни Бога. Или вправду от революции псе это сподобилось? Вверх тормашками перевернулось?

«Не от революции, — хочется вмешаться в разговор Григорию Каминскому. — Война во всём виновата».

Однако помалкивает наш герой — до времени.

Наконец радостно прокричал паровоз, вагон дёрнуло, лязг прокатился под полом. Поплыла мимо окна деревянная платформа, по которой носилась, беззвучно лая на поезд, шустрая лохматенькая собачонка. Колеса стучали всё быстрее.

На привокзальной площади было людно, шумно, вереницей стояли легковые извозчики, покрикивали: «Куда изволите, ваше степенство? Доставим-с!» Смеркалось. Несло в лицо редким снежком. Из лошадиных ноздрей валил пар; клубы его вырывались также из двери трактира, когда распахивалась она настежь разудало. Зажглись тусклые фонари.

И всё же где-то близко была весна — то ли в густо-сиреневом небе, то ли в ветре, весёлом, порывистом, а может быть, в самом Григории Каминском бродили весенние молодые силы, некие чудотворные токи, предвестники перемен. Так уже бывало с ним на пороге нового ответственного дела: возбуждение, жажда деятельности, сердце бьётся сильнее.

Направляясь к извозчику — шинель по-прежнему распахнута, в руке потёртый саквояж с нехитрым скарбом, а главное, с важными бумагами, — он задержался у афишной круглой тумбы, прочитал с интересом и неким предчувствием, отчего как бы жаркая волна прокатилась по телу (крупные буквы ярко-фиолетовой краской, чуть заваливающиеся набок): «18 марта 1917 года. Новый театр. Первый женский митинг. Протянем руку помощи солдаткам! Выступить могут все желающие. Начало в 17 час. 30 мин.».

«Так-так... Очень интересно! — Каминский вынул из карманчика брюк часы-луковицу, щёлкнул крышкой. — Опаздываю, а надо бы успеть».

Извозчик оказался молодым парнем с разбойным заросшим лицом.

— Куда прикажете, господин студент?

— Посольская улица, дом Коврижина. Рядом с полицейской частью. Знаешь?

— Как не знать? — усмехнулся извозчик. — Мы все полицейские части в городе знаем. Положено.

— Вот и отлично! Гони, братец, опаздываю. За быструю езду прибавлю малость. Хотя, сам понимаешь, не миллионер.

Опять усмехнулся извозчик:

— Сторгуемся как-нибудь!

Пегий жеребец, тряхнув головой с подстриженной гривой, взял с места крупной рысью.

...Это был второй приезд Григория Каминского в Тулу. Первый пришёлся на лето прошлого года, когда в сей град пожаловал наш студент со специальным заданием Московского областного бюро РСДРП, ещё точнее — с заданием его большевистской фракции.

И в тот раз, и сейчас всё облегчалось одним обстоятельством: в Туле под именем Петра Игнатьевича Готлиевского проживал родной дядя Григория — Алексей Александрович Каминский, личность весьма и весьма примечательная, и о ней ещё будет рассказано подробно в своё время.

Сейчас же ограничимся вот чем. Причастен был к революционному делу Алексей Александрович, то бишь Пётр Игнатьевич, потому и проживал в городе оружейников под чужим именем. Притом вот ведь что произвёл, объявившись в Туле в 1915 году: возьми и сними квартиру в двухэтажном доме, неказистом правда, под самым боком полицейской части. Кому тут в голову придёт подозревать сапожника — а мастером сапожных дел был Алексей Александрович, простите, Пётр Игнатьевич, замечательным, — да ещё обременённого многими чадами и домочадцами, инвалида к тому же (деревянный протез вместо левой ноги), кому в голову ударит подозревать этого человека в деятельности, угрожающей императорским персонам и прочим, что пониже, властям предержащим? К тому же с иными полицейскими чинами в приятельстве: и поздороваются, на улице встретившись, поговорят о том о сём, а случается (нынче сказать надо: случалось), что и чарочку пропустят, уединившись в каморке, где Алексей Александрович, он же Пётр Игнатьевич, в каблуки-подковы медные гвозди ловко заколачивает.

Первый приезд в Тулу летом 1916 года был для Григория коротким, задание конкретное — узнать, что из себя представляет местная большевистская организация. И создать из рабочих оружейных заводов, прежде всего молодых, ячейку, на которую в скором будущем можно будет опереться. «А скорое будущее, — сказали ему тогда в Москве, — не за горами».

«Так и получается, — думал сейчас Каминский, подкатывая к дому, где квартировал дядя, — не только не за горами, а вот она уже, на дворе — революция!»

...Дядя, хромая ему навстречу, и усы для поцелуя родственного расправить не успел — племянник, стиснув Алексея Александровича в коротком крепком объятии, заспешил:

— Дядя! Умыться, кусок на ходу сжую, и я — на женский митинг. А все разговоры — вечером.

Однако же, пока под рукомойником плескался, чистую рубаху надевал, потом жевал за столом что-то (вроде вкусное) — непоевшего дядя не отпускал, — за этими занятиями первый разговор состоялся.

Выслушав племянника — зачем приехал, надолго ли, какая главная задача, — дядя почесал за ухом, молвил:

— Получается, ты сюда надолго.

— А пока не одолеем! — засмеялся Каминский, поглощая вроде бы холодец говяжий с хлебом и запивая квасом еду.

— Большевикам силу в Туле взять, — размышлял Пётр Игнатьевич, он же, разумеется, Алексей Александрович, — это, брат, задача... Сам понимаешь. Тут у нас с пролетариатом положение особое. Оружейные заводы работают на оборону. А в условиях войны... Во-первых, заработки, это тебе не на текстильных мануфактурах... Одним словом, рабочая аристократия. А во-вторых, — дядя поднял вверх палец, чёрный от сапожной работы, — и сие самое главное: от военной повинности освобождаются оружейники. Вот и попёрли на заводы детки купцов, чиновников, толстосумов разностных. Тут, племянник, чтоб у станка оказаться, без мзды в лапу не обходится. Известно, на Руси дело привычное. Результат? Разбавляется настоящая рабочая кровь вредоносной водичкой. Это тебе не тот рабочий класс, что, к примеру, на заводе Гужона или на Трёхгорке. Ну и делаем, Гриша, окончательный вывод: эсеры и меньшевики на сегодняшний день полные хозяева на тульских оружейных заводах.

— Вот и поборемся! — дожёвывая уже на ходу, сказал Григорий.

— Это — истинно, — одобрил Алексей Александрович Каминский своего племянника. — Поборемся!

...К началу женского митинга в Новом театре Григорий Каминский опоздал.

Вход был свободным — демократия. Обратил внимание: у театрального подъезда стояло несколько вполне роскошных экипажей и один автомобиль стального цвета английской фирмы «Роллс-Ройс».

«Интересно, что же тут за женщины такие собрались?»

В пустом гардеробе, сдавая свою шинелишку величественному гардеробщику с седыми бакенбардами, заметил на вешалках котиковые шубки, пальто с соболями и прочее такое.

«Или тут вся аристократия Тулы собралась?»

— Опаздываете, милс-дарь! — густо сказал ему гардеробщик. — Уже порядочно, как шумят.

Григорий Каминский быстро взбежал по лестнице, зашагал через просторный вестибюль, где в углу у глухой стены торговал буфет, сейчас совсем пустой — вся публика была в зале. А из зала наплывал шум невнятный, слышались аплодисменты, возгласы, звон председательского колокольчика.

Каминский прошёл к двери, что была ближе к сцене, приоткрыл её и — оказался в зале. Видно, он был не один такой опоздавший: у стены стояли и мужчины и женщины; женщин было больше. Григорий устроился рядом с пожилым господином в строгом чёрном костюме, от которого явственно попахивало нафталином.

Наш герой осмотрелся. Зал был переполнен, и галёрка тоже. Действительно, в партере, в первых рядах, сидели вполне роскошные дамы — высокие пышные причёски, лорнеты, обнажённые плечи, драгоценными камнями поблескивали колье; горжетки, пушистые боа. Рядом со многими из них восседали офицеры в парадных мундирах. «Стало быть, офицерские жёны при супругах...» — определил Каминский. Среди этих высокопоставленных посетительниц женского митинга, однако же, попадались и тёмные жакетки, сатиновые платья и платочки. «Надо полагать, фабричные работницы, прислуга, солдатки», — подумал Григорий.

А дальше, к середине зала и к последним рядам, простых женщин становилось всё больше и больше, а галёрка только ими и была заполнена.

Мужчин в зале было немного. «И солдаты присутствуют, — отметил Григорий Каминский. — Это очень даже хорошо!»

В центре сцены стоял стол президиума, покрытый зелёным плюшем, и за ним сидели двое: представительная дама в декольтированном платье из коричневого бархата, с ниткой жемчуга на полной шее, в боа на плечах, и плотный мужчина средних лет в строгом цивильном костюме, с важным интеллигентным лицом.

В тот момент, когда Каминский появился в зале и быстро осматривал его, прикидывая, так сказать, расстановку сил, дама в боа, стоя, звонила в колокольчик, звонкий голос которого никак не мог перекрыть взволнованный шум.

— Господа! Гражданки! — почти кричала председательствующая. — Соотечественницы! — Постепенно стало тихо. — Я абсолютно согласна с теми, кто говорил с этой сцены: из нашего зала мы обязаны протянуть руку той самой маленькой женщине, которая здесь почти отсутствует, которая осталась там, с нашими детьми, с нашим домашним хозяйством. Да, я говорю о женщине-прислуге, и сердце моё страждет. Эта маленькая обездоленная женщина должна быть нашей сестрой, ея муж нашим другом, ея дети — нашими детьми!

Раздались восторженные аплодисменты в первых рядах партера и в ложах. В середине зала хлопали вяло; задние ряды и галёрка хранили молчание.

«Отлично! — подумал Каминский. — Народ тут разбирается, что к чему».

— Но здесь мы ещё не услышали голоса наших сестёр. — Дама в боа сделала внушительную паузу и патетически воскликнула: — Сёстры! Гражданки! Выступайте! Говорите обо всём, что мучит вас. Кто? Пожалуйста!

В пятом или шестом ряду вскочила молодая женщина весьма разбитного вида в пёстром платочке:

— Я, я скажу!

— Поднимитесь, душечка, на сцену! — попросила председательствующая.

— Да ну её! — откликнулась молодая женщина. — Непривычные мы. — Она повернулась к сцене спиной, пылающим лицом к залу. — Я прямо отсюдова. Что я хочу выразить? Кругом только и крику: повсеместная свобода! Царя-батюшку скинули! Ладно... А наша жизнь разнесчастная поменялась? Как терпели от своих господ, так и терпим. Вот я... Нанялась делать одно — за малыми детьми ходить. А меня заставляют — и полы мой, и дрова коли. Потом... Я женщина молодая. — В её голосе зазвучали кокетливые нотки. — Придёт ко мне друг, хоть и с чёрного хода, а хозяйка его гонит почём зря взашей: пошёл прочь, немытая физиономия, и так далее... И получается: вот тебе и революция! Бывшая царица и та себе друга имела — Гришу Распутина!

Зал взорвался смехом, шиканьем, аплодисментами, слышались иронические возгласы.

Каминский увидел, что мужчина в президиуме наклонился к уху дамы в боа, что-то сказал ей, та согласно закивала, стала звонить в колокольчик.

В зале неохотно установилась тишина. Председательствующая сказала:

— Слово имеет Сергей Родионович Дзюбин!

Представительный мужчина вышел к рампе, поправил рукой копну седеющих волос.

— Кто он? — спросил Каминский у соседа в нафталиновом костюме.

— Комиссар Временного правительства в Туле, — ответил тот, сердито покосившись на Григория. — Вы что, с луны свалились? Не знаете Сергея Родионовича?

— Считайте, что с луны, — усмехнулся Каминский. — А в какой партии Сергей Родионович?

— Господин Дзюбин, насколько мне известно, социал-демократ.

— Граждане! Не мешайте слушать! — зашикали на них.

— Комиссар Временного правительства в Туле уже начал свою речь (голос у него был поставленный, уверенный):

— Гражданки! Русские женщины! Дочери революционной России! Трудное, но великое время переживаем мы! Великое — потому что под натиском свободолюбивых сил отечества рухнул вековой деспотизм Романовых и перед многострадальной Россией открылись необозримые дали свободного демократического развития. Трудное — потому что третий год бушует кровопролитная война...

Зал откликнулся как бы единым вздохом, движением, Каминский увидел: многие женщины и в партере, и в средних рядах вытирают платочками слёзы.

— Да! — продолжал оратор, и в голосе его звучала скорбь. — Многие сыны отечества уже сложили головы на полях сражений. Верно тут говорилось: мы протянули руку всем вдовам, всем солдаткам! Руку благодарности, руку помощи и поддержки!

Сорвался шквал аплодисментов. Из него выплеснулся возглас:

— Кто это мы?

Дзюбин повернулся в сторону, откуда прозвучал этот голос:

— Мы, русские социал-демократы! Партия меньшевиков!

«Вот оно что! — Григорий в нервном возбуждении потёр руки. — Похоже, главный противник!»

Между тем Сергей Родионович, артистическим жестом поправив причёску, продолжал:

— Но не забывайте, соотечественницы: полчища неприятеля несут России старые деспотические порядки. И поэтому от имени Временного правительства я призываю вас, наши сёстры, русские патриотки, в своих помыслах и делах, в письмах на фронт будьте твёрдой поддержкой ратного духа ваших мужей, сыновей, братьев! Доблестное русское воинство исполнит свой долг: раздавит немецкую гадину на российских полях, погонит и турецких супостатов вспять, дойдёт до Берлина, Дарданелл и Босфора! Поэтому мы говорим: война до победного конца!

Шквал аплодисментов обрушился в зале, многие повскакивали с мест, кричали:

— Война до победы!

— Слава русской армии!

— Полная поддержка Временному правительству!

Возбуждённые лица, пылающие взоры, патриотизм, смешанный с жертвенностью — хоть сейчас веди в психическую атаку на вражеские окопы.

«Да, поработали в Туле меньшевики, господа эсеры и, можно предположить, кадеты...»

Дама в боа, председательствующая, звонила в колокольчик, призывая к порядку и тишине, и была, судя по красным пятнам на щеках и сбившейся причёске, чрезвычайно взволнована. Сквозь шум, который постепенно угомонился, она говорила:

— Мы все, как один... как одна... — Голос её прерывался. Стало совсем тихо. — Мы в Туле создадим женский батальон сестёр милосердия! А теперь... Кто ещё? Кто?..

«Пора!» — приказал себе Григорий Каминский и крикнул:

— Прошу слова!

В его сторону дружно повернулись головы.

— Кто? — Председательствующая близоруко вглядывалась в зал. — Вижу, вижу. Прошу, сударь!

Каминский поднялся на сцену. Сотни глаз были устремлены на него, он физически ощущал их прикосновение.

Было абсолютно тихо.

— О войне, — сказал он и помедлил немного. — Вот сегодняшняя московская газета «Телеграф». — Григорий вынул газету из кармана пиджака. — Последние сообщения из Ставки. — И он прочитал ровно и спокойно: — «После сильной артиллерийской подготовки химическими снарядами перешедшим в наступление немцам удалось занять часть наших окопов в двадцати вёрстах южнее Риги. Чёрное море. Наши аэропланы под огнём неприятельских батарей произвели налёт на Босфор, сбросив удачно бомбы на форты. Двум аппаратам не удалось вернуться к своим судам. Пилоты геройски погибли». — Казалось, в зале тишина становится тяжёлой, осязаемой. — Вот как ведётся «победоносная» война, — продолжал Каминский, — так гибнут русские воины. Ваши мужья, сыновья, братья! — И теперь он говорил уже женщинам, собравшимся в Новом театре, голос его набирал силу и страстность. — А что получите вы, работницы и солдатки, пришедшие на этот митинг? Вы слушаете патриотические речи и забываете о том, что дома вас ждут голодные дети, у многих мужья погибли в кровавой мясорубке, а те, что вернулись, — калеки!.. И такая же участь ждёт тех, кто сейчас находится в окопах на передовой. Я спрашиваю вас: ради чего эта война? Ради чего льётся кровь?

Зал хранил тяжкое молчание, как в гипнозе.

«А теперь самое главное!»

— Женщины! Работницы и солдатки! — Голос его звенел. — Прислуги и прачки! Я обращаюсь к вам, сидящим в задних рядах и на галёрке! В первых рядах меня не услышат... — Он увидел, как в третьем или четвёртом ряду протестующе передёрнула плечами смуглая девушка в гимназическом платье. — Тут с пеной у рта говорили: теперь, после свержения царизма, мы ведём революционную войну, ваши мужья, сыновья и братья проливают кровь за дело революции и отстаивают её завоевания... Не верьте! Это — ложь!

Зал закачало движение, поднялся шум, слышались невнятные протестующие возгласы, дама в боа звонила в колокольчик, и вид у неё был чрезвычайно растерянный.

— Повторяю: это ложь! — продолжал Каминский; зал неохотно замолкал. — И после падения самодержавия война выгодна только буржуазии, как русской, так и иностранной. За миллионные прибыли поставщиков оружия умирают в окопах русские и немецкие солдаты...

— Долой! — послышался вопль из зала.

— Да это немецкий шпион!

— Арестовать его! — кричали со всех сторон.

Григорий увидел, как вскочила со своего места гимназистка, голос её был звонок и высок:

— Дальше! Говорите дальше!

Долго звенел председательский колокольчик. Наконец шум в зале смолк.

«Вперёд, Гришка!»

— Женщины, работницы, солдатки! Прямо посмотрите правде в глаза. Что принесла война? Вам и всей стране? Разорение, дороговизну, смерть близких... У вас только один путь к достойной доле русской женщины: объединяйтесь! Нет, не с теми, кто лицемерно протягивает вам руку в этом зале! Объединяйтесь с рабочими, идите в нашу революционную партию!..

— Это что же за партия? — услышал он поставленный баритон комиссара Временного правительства в Туле.

Каминский повернулся к президиуму:

— Российская социал-демократическая партия большевиков, товарищ Дзюбин!

В зале вскочила разбитная женщина в пёстром платочке:

— Какой красивенький! Прямо картинка! Вы, большевики, все такие?

Григорий невольно улыбнулся и в нарастающем шуме прокричал последние слова:

— Мы зовём вас в свои ряды! Вам, вдовам ц сиротам, солдаткам и работницам, захватническая война не нужна! А лозунг нашей партии — долой войну!

Пала мгновенная тишина... И вдруг с галёрки раздался истерический женский голос:

— Да будь она проклята, война!

И оттуда же, с галёрки, всё, нарастая, захватывая задние ряды, центр зала, обрушились аплодисменты. В них тонули негодующие выкрики, и шиканье, и протестующий топот ног.

А Григорий Каминский, упрямо наклонив голову вперёд, быстро пошёл к выходу.

«Всё! Главное произошло. Больше мне здесь делать нечего. Всё равно Дзюбин и прочие склонят зал на свою сторону. Ничего, ничего! Всё впереди. Мы ещё поборемся».

Подавая ему шинель, гардеробщик удивлённо спросил:

— Не антиресно?

— Интересно, отец, — засмеялся Каминский. — Как в театре.

На улице в вечернем тёмно-фиолетовом воздухе кружились редкие снежинки.

Настроение было приподнятое, взвинченное, праздничное.

«Погуляю немного», — решил он.

* * *

ВОЗЗВАНИЕ АРХИЕПИСКОПА ПАРФЕНИЯ К ПРАВОСЛАВНЫМ ЧАДАМ ТУЛЬСКОЙ ЕПАРХИИ

По воле Божией в России свершился государственный переворот. Царь Николай II отказался от престола в пользу Великого князя Михаила Александровича, а Великий князь изъявил готовность занять Всероссийский Престол при условии, если на это будет воля народа.

Высшая власть в России перешла к Временному комитету Государственной Думы.

Благо России и наше личное благополучие требует от нас, братия, чтобы мы спокойно ожидали изъявления воли русского народа, строго и неуклонно исполняя свой долг перед родиной.

Волнение в народе, вызванное переменой власти, произошло в дни великой битвы с нашими врагами.

Было бы великим несчастьем для России, если бы волнение отвлекло наше внимание и силы наши от стремления к победе над врагами.

Воин, ты только тогда страшен для врага, когда в груди несёшь беззаветное мужество и любовь к родине и когда безусловно повинуешься твоим начальникам и строго выполняешь воинский устав.

Работающие на оборону, удвойте вашу энергию и помните, что каждый потерянный для работы час ослабляет нашу армию и усиливает неприятельскую.

Земледельцы, отдавайте ваши запасы хлеба и других предметов продовольствия уполномоченным по закупке хлеба для армии и населения. Озаботьтесь, чтобы предстоящим летом использовать каждый клочок земли, и привлекайте к полевым работам и огородным работам женщин, детей и стариков.

Торговцы, население исстрадалось от дороговизны необходимых для жизни продуктов. Уменьшайте цены, продавайте продукты хотя бы без пользы для себя.

Пасторы церкви, успокаивайте ваших пасомых, руководите ими, наставляйте повиноваться предержащей власти и молитесь с ними, чтобы Господь благословил нас и родину нашу миром и благоденствием.

Порфирий, архиепископ Тульский и Белёвский.

1917 года, марта 7 дня.

НАКАЗ ОБЩЕГО СОБРАНИЯ ЧЛЕНОВ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА РАБОЧИХ ПО МЕТАЛЛУ г. ТУЛЫ И ТУЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ ДЕЛЕГАТАМ СОВЕТА РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ

Избранным делегатам был дан следующий наказ: «Народ проливал свою кровь в революционной борьбе не для того, чтобы заменить правительство Романова правительством Милюкова — Родзянко, он восстал не для того, чтобы буржуазия посылала на убой народные массы для расширения рынков, захвата Константинополя, Галиции и Армении.

В революционной борьбе пролетариат стремится к свободе, чтобы достигнуть конечной цели. Этой свободы он может достигнуть только в демократической республике.

Поддерживать Временное правительство постольку, поскольку оно выполнит поставленные народами задачи революции.

От Временного правительства мы требуем немедленного созыва Учредительного собрания на основе всеобщего равного прямого и тайного голосования без различия пола и национальностей, в обстановке полной свободы печати, слова, собраний, союзов и немедленного проведения восьмичасового рабочего дня. Наши делегаты должны помнить, что братоубийственной войне должен быть положен самый скорый конец.

Он должен содействовать тому, чтобы Российская демократическая революция послужила сигналом к пролетарской революции на Западе.

12 марта 1917 года, Тула.

Из дневника Ольги Розен

«18 марта 1917 года. 23 часа 4 минуты.

Не знаю... Сама не знаю, какая сила подняла меня со стула? Он сбежал со сцены, устремился к выходу, в зале шумели, аплодировали, шикали. Вслед ему какой-то бас проорал:

— Точно! Каналья — немецкий шпион!

Свистели, кричали, топали ногами. Но это в первых рядах. А последние ряды и галёрка неистово аплодировали.

Я же, не помня себя, уже бежала за ним, но фойе оказалось пустым и лестница тоже. Я увидела его в гардеробе, швейцар подавал ему шинель. Я сразу поняла! Тёмная студенческая шинель с медными пуговицами. «Значит, он студент!» — поняла я и обрадовалась, даже не знаю чему.

А он уже выходил из театра! Не помню, каким образом у меня на плечах оказалась моя шубка. Сейчас я вспоминаю себя сразу на Киевской. И вижу его!

Он медленно шёл вниз, к кремлю, что-то насвистывал. Весёлое. Непонятно почему, но я обиделась на этот свист. Сейчас понятно: только что в театре он так говорил! И вдруг — этот легкомысленный свист!..

Он шёл, насвистывал. А я, как заворожённая, как прикованная к нему невидимой нитью, плелась сзади, шагах в десяти. Плелась, плелась, не могла остановиться, и щёки мои пылали, сердце колотилось. «Что я делаю? — и с ужасом, и с восторгом (да, да! С восторгом!) спрашивала я себя. — Зачем я иду за этим студентом?»

Ему под ноги попался кусок льда, и он, к моему крайнему изумлению, стал пинать его ногами из стороны в сторону, потом старался попасть этим куском льда в афишную тумбу. Не попал, лёд пронёсся мимо тумбы, и тогда он забежал вперёд этого куска льда и обернулся.

И увидел меня! Мы оба замерли! Мы смотрели друг на друга... Боже, как он красив! Нет, больше — обворожителен. Он — бог! Не могу найти слова, которыми можно описать его лицо, глаза, его густые волосы, падающие из-под студенческой фуражки на лоб. Но в эти мгновения, в которые мы смотрели друг на друга, я успела увидеть, что Киевская совершенно пуста, ни прохожих, ни извозчиков, что в воздухе кружатся редкие снежинки, фонари горят тускло и от них падают расплывчатые тени, а над крышей губернского суда — мы стояли как раз напротив — небо чуть-чуть розовое. «Весеннее», — успела подумать я, хотя одновременно вроде бы падала в обморок.

И тогда он пнул мне навстречу кусок льда и сказал:

— Принимай пас!

«Какой ещё пас?» — ничего не понимая, подумала я, и ледышка прокатилась мимо моих ног.

— Впрочем, барышни в футбол не играют, — сказал он и засмеялся.

Я молчала, как мумия.

— А я вас только что видел в театре, — сказал он.

— Да, я была на митинге... — еле-еле выдавила я из себя.

— Вы с кем? — спросил он.

— С вами! — выпалила я. И добавила, словно в омут бухнувшись: — Я социал-демократка!

— Вот как? — Он совсем не удивился, а стал вдруг серьёзным. — В таком случае нам надо поговорить.

И я — откуда только нахальство взялось? — ляпнула:

— Здесь рядом Пушкинский сквер. Идёмте?

Ведь мой любимый сквер был в двух шагах — только улицу перейти.

...И мы очутились в Пушкинском сквере.

Кругом — ни души, мы одни. И с нами сугробы, уже подтаявшие, слегка посеревшие. Голые деревья. Было тихо-тихо. Фонари остались на улице, и нас окружили сумерки, по-моему, лилового цвета, но всё равно я совсем рядом с собой отчётливо видела его прекрасное лицо.

— Пусто, — сказал он, мне показалось, смущённо.

Это его смущение как бы расковало меня.

— Время не для прогулок, — сказала я. И спросила: — А вам не холодно?

Шинель на нём была расстёгнута, руки без перчаток.

— Я раскалён, ещё не остыл. — Он внимательно, пристально посмотрел на меня. И я не отвела взгляда! Мне было радостно смотреть в его глаза. — У вас тоже горят щёки, — сказал он.

Я, кажется, прижала руки к щекам (они действительно были горячими) и ни к селу ни к городу прошептала:

— Скоро весна.

— Скоро весна... — повторил он. — Сядем?

Мы сели на скамейку.

И мне показалось... Да, да! Только как бы в отдалении... Или так: музыка падала с неба. Я узнала свой любимый вальс «Увядшие розы». И прошептала:

— Настанут тёплые дни, и тут, в сквере, будет играть военный духовой оркестр. — Он молчал, и я сказала: — Я вас раньше не видела...

— Я приехал сегодня, — почему-то заспешил он. — И, как говорится, с корабля на бал — на ваш митинг. Да! — Он вскочил. — Мы же не познакомились! — Он протянул мне руку. — Григорий Каминский.

Я тоже поднялась со скамейки.

— Оля, — прошептала я. — Ольга Розен.

— Оля... — повторил он. — Снова Оля. — Он заглянул мне в глаза. — Я люблю это имя.

«Значит, — с ужасом подумала я, — у него есть девушка, тоже Оля...» Но я тотчас прогнала эту страшную мысль. Моя рука утонула в его горячей руке.

Мы опять сели на скамейку, так и держась за руки. И... Честное слово! Честное благородное слово! Через его руку ко мне, в самое сердце, переливалось... Что? Не знаю... Но мне так не хотелось отнимать свою руку! Тут я представила нашу классную даму Калерию Вильгельмовну Клайне, будто она из-за деревьев подглядывает. Или залегла за сугробами... С неё станется. Я высвободила свою руку.

— Оля... вы...

Он подыскивал слова, и я пришла ему на помощь:

— Я учусь во второй женской гимназии. В последнем классе.

— Сколько же вам лет? — спросил он.

«Не очень-то вежливо спрашивать вот так, прямо», — подумала я, но ответила без всякой утайки:

— Скоро семнадцать.

— И вы социал-демократка по убеждению? — В его голосе мне послышалось сомнение.

— Я в партии.

— Замечательно! — Он опять стал ужасно серьёзным. — Тогда мы будем встречаться часто. — Помолчал и добавил, засмеявшись: — Хотите вы этого или нет.

— Хочу! — вырвалось у меня. Я ужасно смутилась. И чтобы хоть как-то выбраться из этого смущения, спросила: — А где вы остановились?

— В Туле у меня дядя — сапожник с многочисленным семейством, — сказал Гриша. (Всё! Всё! Решено: я для себя буду называть его Гришей.) — У него и остановился. — Гриша лукаво посмотрел на меня. — Что вы ещё хотите обо мне знать?

— Всё! — потребовала я. Вот нахалка!

А он рассмеялся:

— Вот как? — И мгновенно стал серьёзным. Это у него быстро получается: только что смеялся — и тут же, пожалуйста, серьёзный. — Что же, извольте!

И Гриша рассказал мне о себе. Почему-то с некоторой иронией. Или мне показалось?

На свет произведён (он так и сказал — «произведён») в славном городе Екатеринославе, в семье рабочего-кузнеца. Вероисповедание православное. Гимназию закончил в Минске. Семья переехала туда, когда Грише было десять лет.

Он сказал:

— И вообще... Там — земля отцов. Дед мой, белорусский крестьянин Александр Иванович, в деревне был кузнецом, а отец по этой части пошёл уже в городе, на заводе. Странно... — Голос его стал совсем другим — мягким, нежным. — Видно, совсем маленьким к деду привозили. Помню: кузня, горн пылает, дед у наковальни вроде бы в кожаном фартуке, жарко, смрадно. Я выскакиваю на волю — и передо мной луг, весь в ромашках. Цветы высокие, прямо перед глазами стоят... Жёлтые, ворсистые сердечки в белых лепестках. Так ясно вижу, будто вчера было. Наверное, совсем крохой у деда гостил...

А мне привиделось: ясный летний день, луг на берегу Воронки, где у нас летняя дача. Весь в ромашках! Мы с Гришей, взявшись за руки, бежим к реке, ласковый ветер летит нам навстречу, и в небе поют жаворонки.

— Что дальше? — вернул меня на землю, в Пушкинский сквер, его голос. — Там же, в Минске, вступил в социал-демократическую партию, получается, Оля, в вашем возрасте...

И тут я его перебила:

— Сколько же вам лет сейчас?

— Скоро двадцать два. — Он усмехнулся, мне показалось, невесело. — В общем-то биография заканчивается. После гимназии поступил на медицинский факультет Московского университета. И вот — недоучившийся студент. В феврале сего года по случаю революции пришлось оставить второй курс. Ничего, доучусь потом...

Я видела, чувствовала, что Гриша загрустил, спросила:

— Григорий, а что вы любите?

Он удивился:

— Что люблю? Жизнь, борьбу, друзей. — И снова засмеялся. — Футбол. Кинематограф. Оля, а вы любите кинематограф?

— Нет! — даже резко сказала я, тут же вспомнив картину «Роковые страсти», которая недавно шла в театре «XX век». Там в главных ролях красотка Лисенко и франт с тонкими усиками Мечкин. Ещё в афише было написано: «Сюжет картины — на что способны женщины из высших слоёв общества». Какая пошлость! А все наши старшеклассницы просто помешались на этих «Роковых страстях».

Гриша чрезвычайно удивился:

— Почему же вы не любите кинематограф?

— Там постоянно целуются, — отрезала я. — И вообще... Всё несерьёзно.

— Ну и ну! — Он даже руками развёл. — Тогда, Оля, вы и танцы не любите, верно?

— Сейчас не люблю, — сказала я.

— Почему именно сейчас?

— Потому! — Я почувствовала: щёки мои опять пылают. — Вот недавно... Бал в Дворянском собрании, гимназический. Пошла. Интересно всё-таки. Музыка, блеск. Конфетти, туалеты всякие... А я стою у окна. Снег шёл, все крыши белые. И мостовая на Киевской белая. Только от извозчика два чёрных следа. Я представила: окопы, в них наши солдаты, снаряды рвутся, кровь, смерть... И в это время танцевать?

— Вот вы какая... — Гриша опять внимательно смотрел на меня. — Хорошо, я тоже спрошу. А что, Оля, любите вы?

— Читать книги.

— Повести Чарской? Арцыбашева? А как вам роман Нагрудской «Белая колоннада»? — В его голосе мне послышалась насмешка.

— Понимаю, Григорий, вы меня нарочно дразните. — Я подавила поднимающееся раздражение. — Нет, я читаю другие книги.

— Какие же? — серьёзно спросил он.

— Недавно прочитала Августа Бебеля «Женщина и социализм», — несколько торжественно (чёрт бы меня побрал) сказала я. — Между прочим, революция меня привлекает прежде всего борьбой за равноправие женщин. А сейчас я изучаю «Историю цивилизации в Англии» Бокля...

— Эта работа мне хорошо знакома, — перебил он. — И что же у Бокля вам особенно нравится?

— Многое. — Я старалась говорить медленно и спокойно, но это мне не очень-то удавалось. — Сколько глубины! Какие мысли! Вот, например, он пишет, что революционные преобразования в обществе только тогда плодотворны, когда они осуществляются цивилизованной нацией. Нам есть о чём подумать, верно?

— Согласен. — Но в голосе его я слышала нетерпение. — И всё-таки, Оля, сейчас время не для Бокля. Отложим серьёзное чтение на будущее после нашей победы. Сейчас необходимо делать дело текущего момента. Сегодня, немедленно! И дорого каждое мгновение! Вот я бы с радостью пригласил вас в кинематограф, который вы не любите, а я просто обожаю. Но не могу, нет свободного времени ни часу. — Тут он вынул из кармана часы-луковицу, щёлкнула крышка. — Подарок отца в день совершеннолетия. Скоро должен быть в одном доме. — Он помедлил. — Вы, Оля, живете далеко отсюда?

— Рядом. — Сердце моё заколотилось как бешеное. — Идти десять минут.

— Я провожу вас, — сказал он, — если разрешите.

Я молчала, как последняя идиотка.

— Можно? — В голосе его были неуверенность и просьба.

— Можно... — прошептала я. — Только не до самого дома, а до угла, хорошо?

— Хорошо, — откликнулся Гриша, тоже шёпотом.

И он проводил меня почти до самого крыльца, остановившись на улице Гороховой. Светились все наши окна. Я так боялась... А вдруг нас увидят из окна? Отец, мама, братья... Или кто-нибудь выйдет из дома на улицу. Но никого, слава Богу, не было кругом. Я повернулась — он всё ещё стоял на углу. Я помахала ему рукой. Он мне тоже помахал рукой...

Что-то случилось в моей жизни! Что-то невероятное. Гриша, Гриша! Я ждала тебя всю жизнь! Что будет? Мамочка родная, что будет?..

Боже, уже скоро два часа ночи! Он, наверное, уже спит. Спи, спи, мой любимый! Пусть тебе приснится самый замечательный сон...»

...Но Григорий Каминский в ту ночь долго не мог заснуть. Ворочался на жёсткой кушетке, скрипели пружины, и, хотя дядя поместил его в отдельную «комнату» — это была крохотная каморка с окошком, к которому вплотную подступал ноздреватый сугроб, — он боялся, что разбудит двоюродных сестёр и братьев, спавших за стеной.

Лежал на спине, стараясь не шевелиться. Сон не приходил. На потолке вяло шевелились расплывчатые тени, непонятно отчего возникающие.

«Какой огромный день! — думал Григорий. — Ещё утром была Москва, и вот я здесь, в Туле. Этот митинг... И Оля. Да, это так: вторая Оля в моей жизни. Удивительная, пылкая, ясная! Какая... — Определения не находилось, он видел перед собой её смуглое лицо, большие тёмные глаза, кудрявый локон падает на лоб. — Милая... «Что вы ещё хотите обо мне знать?» — «Всё!» Она хочет обо мне знать всё. А ведь я уже прожил большую жизнь.

Он повернулся на бок, заскрипели пружины. Сугроб в свете уличного фонаря казался голубым.

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ В КОНЦЕ XX ВЕКА

5 января 1997 года

Через два дня православное Рождество Христово. В постсоветской Москве идёт снег, и на завтра, и на рождественские праздники синоптики обещают усиление снегопада и метели.

За окном скромной комнаты в Филях — бело, деревья в снегу, лёгкие, невесомые снежинки касаются стёкол.

Пришла моя любимая кошка Кнопа. Представьте себе: шестицветная, легко запрыгнув на письменный стол, разлеглась под зелёным металлическим колпаком лампы, посматривает на меня, ждёт, когда я включу свет, — у неё здесь, среди милых безделушек, которые накапливались годами, бумаг, книг, газет и журналов, своеобразный солярий.

Сейчас, Кнопочка, сейчас...

Вот так мы с ней вместе и работаем: она, растянувшись и жмуря глаза от удовольствия под электрическим теплом, еле слышно мурлычет, а я, вытесненный на край стола, копаюсь в своей рукописи.

Собирался с утра поехать в центр погулять по Александровскому саду, пройти к храму Христа Спасителя, в котором уже идут отделочные работы, и наружные и внутренние, теперь это мой любимый прогулочный маршрут. Не собрался. Нездоровится немного.

Вот интересно! Если бы мой трагический герой возник из небытия и сейчас, немедленно, оказался в современной Москве, — он бы поверил в реальность происходящего? Сияющий золотом купол храма Христа Спасителя (который они взорвали) в снежной замети и ярких, праздничных лучах прожекторов, колокольный звон Ивана Великого в Кремле, торжественные предрождественские службы в кремлёвских церквах; через Тверскую (опять, опять Тверская! а не улица имени революционного Буревестника...) — огромный плакат: «С праздником Рождества Христова!» Сверкающие нарядные витрины магазинов, невиданное красочное изобилие на прилавках, никаких очередей... (Наши современные коммунисты не без ехидства говорят: «Пережили господ, переживём и изобилие»; следует добавить: и обратно, в социалистические бараки, где хоть и рабская, но гарантированная пайка.) Рекламы зарубежных фирм, и преобладают среди них американские. Банки, фасады частных офисов... Капитализм? Проклятый капитализм вернулся?

Нет! Нет... Всё совсем не так. Стопроцентно не так! Не знал подобного, современного «капитализма» «пламенный революционер» Григорий Каминский...

Как важны, необходимы — смертельно необходимы! — для новой России, свободной, демократической, которая сейчас рождается в муках, — историческая память, исторические знания, историческое мышление.

С этой целью — без осмысления отечественной истории мы Иваны, не помнящие своего родства — и написан исторический роман, который вы только что начали читать. Определение условно — затрудняюсь обозначить жанр предлагаемого на ваш суд сочинения; не теряю надежды: моими читателями будут прежде всего молодые...

В наши дни достаточно часто можно услышать — и от учёных мужей со всяческими степенями в том числе, — что Октябрьская революция явилась всероссийским и всемирным бедствием (и с этим я согласен), что если бы большевики не узурпировали власть, разогнав Учредительное собрание, и революционные преобразования в начале двадцатого века в России закончились бы отречением Николая Второго от престола и февралём 1917 года, то есть победой буржуазной революции, — сегодня, в конце второго тысячелетия от Рождества Христова, мы были бы самой могущественной, процветающей и свободной страной в мире.

Что ж, может быть. Вполне может быть. Но...

Во-первых, история не знает согласительного наклонения.

Во-вторых. В России в 1917 году революция — именно Октябрьская, «пролетарская», «социалистическая» — была, увы, неизбежна. Кажется, вождь мирового пролетариата в ту судьбоносную пору сказал: «Россия беременна пролетарской революцией». Что же — ещё раз, увы, — прав был Владимир Ильич, никуда не денешься: беременна, и именно этим дитятей-монстром. И — это уже третье увы — повивальной бабкой у разрушительной, смертоносной революции (когда она переросла в гражданскую войну) могла быть только одна сила — крайне левоэкстремистская, целеустремлённая, спаянная железной дисциплиной марксистская («экспроприаторов экспроприируют») партия большевиков. Да, уже тогда в руководстве ленинской партии и вокруг него было немало политических авантюристов с уголовным прошлым. Но на первых этапах «борьбы» за власть эта их суть была глубоко сокрыта. Всему своё время, господа.

А сейчас — пока — давайте рассмотрим три тезы, определявшие тактику большевиков в России к марту 1917 года, когда молодой, совсем ещё молодой Григорий Каминский (двадцать один год!) приезжает в Тулу по заданию Центрального Комитета Российской социал-демократической партии (большевиков) — с целью восстановления в славном городе оружейников ленинской фракции в местной социал-демократии, разгромленной властями в начале первой мировой войны. Он везёт с собой три тезиса «программы действия» большевиков.

Первый тезис: «Долой империалистическую войну! Заключение немедленного мира с Германией и её союзниками!* Для разговора с «массами» два уточняющих сузь проблемы лозунга на период текущего момента: «Солдаты! Штыки в землю!» «Возвращайтесь в свои деревни, к семьям! Весна на носу, сев». О перерастании империалистической войны в гражданскую, дабы свершить победоносную пролетарскую революцию и вырвать власть у класса эксплуататоров — капиталистов и помещиков, пока не говорится по тактическим соображениям — рано, хотя стратегически этот лозунг давно взят на вооружение руководством партии во главе с Лениным. Погодите, соотечественники, через несколько месяцев Россия этот лозунг услышит. А сейчас... Нет более популярного в народе призыва, чем призыв: «Долой войну!» Давно ничего не осталось от шовинистического угара ура-патриотов первых месяцев страшной европейской бойни, хотя все прочие партии в России, социал-демократические в том числе, начиная от эсеров и кончая меньшевиками, по-прежнему стоят на великодержавных позициях: «Война до победного конца!» Этот лозунг подкрепляется вторым: «Всемирная поддержка и доверие Временному правительству!» И только одни большевики со своим страждущим отечеством: «Долой войну! Мир народам!» И эти справедливые слова падают на благодатную почву: Россия изнемогает под бременем неимоверных военных расходов, просто они ей экономически не под силу. Резко падает и без того низкий жизненный уровень народа, особенно в деревне, а в промышленных центрах с конца 1916 года начинаются систематические перебои со снабжением продовольствием, резко поднимаются цены на продукты. Армия на фронтах терпит одно поражение за другим — тут и бездарное военное руководство, никуда от фронтов не уйти, как бы ни старались современные «патриотически настроенные» фальсификаторы истории: за всю военную кампанию 1914 — 1917 годов случилась единственная удачная военная операция — знаменитый Брусиловский прорыв; тут и огромные-людские потери (от века на Руси во время баталий с супостатом солдат не считали: держава велика — новые сыны отечества народятся); тут и чудовищные аферы в снабжении армии всем необходимым — вооружением, фуражом, одеждой, медикаментами и прежде всего продовольствием: солдаты в окопах попросту голодают; и всё это — результат коррупции на самом верху, в Петрограде; и циничные дельцы, для которых «война что мать родна», уютно расположились сначала возле трона, а после отречения Николая Второго от престола, никуда не денешься, вокруг Временного правительства, в которое вошли передовые, «демократически настроенные», просвещённые люди России. Так что на солдатских, крестьянских, рабочих митингах, которые бушуют по всей стране, одна партия со своим народом: «Долой войну!»

— Братва! Даёшь большевиков! Штыки в землю! (Скоро, очень скоро на этих пугачёвских митингах солдат-большевик или матрос в легендарной тельняшке будет орать: «Братва! Офицерье, шваль белопогонную, — на штыки!»)

— Долой войну!

И уже звучит следующий большевистский лозунг: «Землю — крестьянам!»

Да, вот и второй тезис, с которым едет в Тулу бескомпромиссный большевик молодой Гриша Каминский: «Землю — крестьянам!» И действительно: есть ли для деревенской России (крестьяне составляют около девяноста процентов населения) более животрепещущая проблема — земля? Лучшие угодья у помещиков и у государства, у монастырей и акционерных обществ. Основная крестьянская масса землю арендует у тех, кому она принадлежит.

Хуторское хозяйство — по блистательной реформе Столыпина — только успело сделать первые шаги на окраинах империи, в Сибири, в Северном Казахстане, и фактически было остановлено убийством великого реформатора, а потом сорвано начавшейся войной. А тут «Землю — крестьянам!». И — уточнение для разговора с крестьянскими массами: без выкупа, сразу! То есть пришли большевики к власти и — сразу! — отбирают землю у ненавистных помещиков и прочих эксплуататоров, тут же её делят между тружениками крестьянами: получи свой надел, размер его едоками в семье определяется — на вечное время, твоя она теперя! Только трудись себе и России во благо. Надо сказать, в программах всех российских социал-демократических партий, включая кадетов, предусматривалась передача земли крестьянам, только эта сложнейшая процедура оговаривалась рядом юридических актов, необходимостью принятия ряда земельных законов, то есть предполагался цивилизованный путь проведения земельной реформы, которая учитывала — и не ущемляла — интересы всех сторон, включая тех, кому до сих пор принадлежала земля. Большевики же «земельную реформу» (если это реформа и если им поверить на слово) собирались осуществить — давайте вещи называть своими именами — бандитским путём, по ленинскому тезису «Грабь награбленное». И — не будем скрывать правды — подобный земельный передел импонировал российскому крестьянству, забитому, невежественному, сильно пьющему (хотя и не до советского беспамятства, всё-таки посты соблюдали...), а в «текущий исторический момент» озлобленному тяготами и бедствиями войны. И посему:

— Мужики! Бабы! Слушай сюда! Большевики землю обещають! Даёшь, большевиков! Ты, кучерявый в коже, пиши в свою партию! Мы за дарёную землю кому хошь горло перегрызём!

И более чем дружно поворачивалась огромная крестьянская лавина России к большевикам, шла за ними. До поры, до поры, конечно. До первых продотрядов, хлебной монополии, а там и военный коммунизм не за горами. Уши-то развесили. Охочь русский человек до халявы и дармовщины. До сих пор охочь. Как иначе объяснить доверчивость миллионов наших соотечественников, «обманутых вкладчиков», которые купились на всяческие финансовые пирамиды? Не умеем, не умеем мы на собственном историческом опыте учиться...

Наконец, третий тезис: «Заводы — рабочим!» И тут надо уточнить, что третья теза, которой партия вооружила Григория Каминского, отправляя его в Тулу, была самой невразумительной, неотработанной. Предназначался лозунг двухпроцентному — от работающего населения страны — молодому российскому пролетариату, и нельзя сказать, чтобы был воспринят фабричным и заводским человеком с великим энтузиазмом: «Как это? Возьмём мы завод — наш он теперь. А дале чо с ним делать? Вот если б трудовой день покороче, зарплату повыше, в лавке товары подешевле да получше — другое дело!» И потому было уточнение: заводы — рабочим! — это на первом этапе означает рабочий контроль. «Вот и будете, контролируя хозяев или государство (как на тульских оружейных заводах), сами определять, сколько часов в день у станка стоять, сколько за каждую работу платить», — «Ну, это, граждане большевики, другое дело!»

Конечно, можно было бы без третьего тезиса обойтись, учитывая демографическую и социальную ситуацию в России, но — никак нельзя. Большевики — марксистская партия, а авангард в социалистической революции — рабочий класс. И социалистическую революцию начинать будем в промышленных городах, опираясь на пролетарский угнетённый авангард. С этим, третьим тезисом и предстояло Григорию Каминскому прежде всего работать в Туле. Он это прекрасно понимал...

И теперь резюме из трёх изложенных ленинских тезисов. Оно конкретно. В той стране, какой была Россия к весне 1917 года, партия большевиков — необходимо подчеркнуть: в своих лозунгах, в провозглашённых целях — была сплочённой экстремистской организацией, полнее всего выражающей интересы крестьянства и рабочих накануне величайшего потрясения, каким стала для нашего загадочного отечества Октябрьская революция. Это факт, который опровергнуть невозможно.

...Так. Пришла вторая кошка, Люся, трёхцветная, но преобладает у неё белый окрас. Между прочим, она, родительница Кнопы, — кошачья хозяйка нашей квартиры и всем тут заправляет. Ведь известно: не мы выбираем кошек, а они нас. Люся несколько лет назад пришла к нам с улицы на сносях, походила по комнатам, всё обнюхала, посмотрела, вроде бы ей понравилось, и она осталась, одарив нас через несколько дней шестью очаровательными котятами.

А сейчас Люся сидит перед письменным столом, посматривает на Кнопу и выразительно мяукает. Всё очень просто: зовёт дочку на кухню, пора обедать. Ну вот... Кнопа прыгает на пол, и обе кошки неспешно отправляются к кухонной двери. Само собой разумеется, что мне надо идти следом, чтобы дать им заранее приготовленный женой обед. Кажется, это будет варёная рыба. Впрочем, может быть, что-то другое, сейчас посмотрю. Инструкция на столе.

Смотрите-ка! Уже третий час, и начинает смеркаться. А какой снег валит за окном! И довольно сильный ветер — снежные шлейфы порывами пролетают мимо окна. В поле, наверное, метель. Настоящая рождественская погода.

Помните, у Бориса Пастернака в «Докторе Живаго»:

Мело, мело во все концы,

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела...

Глава вторая

ДЕТСТВО

В детстве он засыпал мгновенно. И в тот вечер, которым сменился снежный серый день, когда их семья на двух извозчиках с Московско-Брестского вокзала добралась наконец до Госпитальной улицы, где отец, Наум Александрович, снял квартиру из трёх комнат в каменном мрачном доме. — Гриша, не раздеваясь, устроился на овчинном полушубке между узлами со скарбом и сразу провалился в сладкий крепкий сон. Он, уставший, переполненный дорожными впечатлениями, дремал уже, пока ехали по городу, и Минска совсем не увидел. Перед слипающимися глазами только густо кружился снег, покачивалась широкая спина извозчика, где-то рядом звучали голоса отца и брата Ивана, а он был занят только одним: боролся с тяжко навалившимся сном.

...Его разбудил шум, вроде бы крик, кажется, кто-то плакал. Проснувшись, Гриша не мог понять, где он, что происходит. Незнакомая комната, заваленная вещами и узлами, рядом с полушубком, на котором он спал, — медный таз, в нём мама всегда варила малиновое варенье. Там, в Екатеринославе... Он сразу всё вспомнил: поспешные сборы, переезд, долгая дорога в поезде, в вагоне третьего класса. Сердце сжалось. Что ждёт здесь, в незнакомом, чужом городе?

Утренний свет, окрашенный розовым солнцем, наполнял комнату, громко разговаривали за дверью, а плакала, кажется, мама...

Он вскочил, опрометью бросился к двери.

Пофыркивал на голом, без скатерти, столе самовар, белая булка нарезана крупными ломтями, тоже прямо на столе, в блюдцах сыр и масло. Всё семейство во главе с Наумом Александровичем пило чай: братья — старший Иван и Володя, младший, сёстры Люба и Клава, а у мамы, Екатерины Онуфриевны, действительно были заплаканы глаза.

Да что случилось?

— Ополосни лицо, — спокойно сказал отец. — Умывальник вон там, в передней. И — завтракать. Мы тебя не будили, уж больно разоспался.

Странно: холодная, обжигающая лицо вода пахла полынью.

Когда он вошёл в столовую, Иван, шурша газетой, говорил возбуждённо и громко:

— Если поднять рабочих, студентов, выйти с протестом на демонстрации, — его не казнят!

— Тише, Ваня, тише... — зашептала Екатерина Онуфриевна. — Господи, не успели приехать, и тут то же самое!

Отец молчал, а Иван, повернувшись к Грише и блестя глазами, опять заговорил быстро, громко:

— Вот, в сегодняшних «Губернских новостях»... Вынесен смертный приговор студенту Ивану Пулихову!

— За что? — вырвалось у Гриши.

— Он бросил бомбу в минского губернатора, генерала Курлова. Этот Курлов залил улицы кровью в пятом году, когда вывел войска против рабочих...

— И что же? — перебил Гриша.

— Бомба не взорвалась! Представляешь, после воскресной службы губернатор вышел на паперть кафедрального собора, тут из толпы и кинулся к нему Пулихов, бросил бомбу под самые ноги этому мерзавцу, а она не взорвалась!

— Бомбы не умеют делать, — промолвил Наум Александрович, расправив густые чёрные усы и поднося ко рту блюдце с чаем. — Вот народовольцы умели делать.

— Я-то думала, — тихо сказала Екатерина Онуфриевна, — уедем, и не будет в доме этой политики... — По щекам её опять потекли слёзы. — А вы снова, снова!..

— От политики, матушка, никуда не сбежишь, — миролюбиво сказал отец, потягивая с блюдца чай.

— А дальше? — спросил Гриша. — Что со студентом?

— Тут же схватили. Вот написано: «Злодей задержан на месте преступления жандармами и полицейскими».

— Они его сразу до полусмерти избили! — Щёки Клавы, которой совсем недавно исполнилось двенадцать лет, залило яркой краской. — Прямо на паперти собора!

— И эта туда же! — всплеснула руками Екатерина Онуфриевна. — С чего взяла?

— На втором этаже нашего дома швейная мастерская. Пошла за водой, у колодца мастерицы...

— Да об этом весь Минск говорит! — поддержал сестру Иван. — Ходил в лавку за хлебом и сахаром — народ только об одном: смертный приговор студенту.

...В ту пору, в феврале 1906 года, Григорию Каминскому было десять лет, а его старшему брату Ивану шёл шестнадцатый.

В первые же дни новой жизни у Гриши появился друг, Володя Григорьев, сын швеи. Истый минчанин, он знал город как свой дом. Володя был коренастым, шумным, непоседливым. Мать его была полька, пани Мария, с печальным, бледным и озабоченным лицом, на котором чёрными дугами разбегались тонкие брови, а под ними мерцали серые, тоже печальные, глаза. Пани Мария поразила Гришу и своей красотой, и лёгкой летящей походкой, всё она делала быстро и в то же время плавно. Володя был совсем не похож на свою мать, наверно, удался в отца, машиниста на железной дороге.

Володя и Гриша были одногодками, и как-то так получилось — Володя стал главным во всех их затеях. Впрочем, понять можно: для Гриши всё здесь было пока неведомо, казалось чужим, и это вызывало чувство неуверенности.

...Начинало смеркаться, и Гриша засветил керосиновую лампу — впереди захватывающее, любимое занятие: чтение, Фенимор Купер, «Всадник без головы», он остановился на семьдесят третьей странице...

— ...Гриша! — послышался голос матери из соседней комнаты. — К тебе Володя пришёл.

Володя был непривычно хмур, в серых глазах нет озорства и лукавства, он наклонился над ухом друга.

— Нынешней ночью его повесят, — зашептал он, — и это можно увидеть...

— Кого повесят? — оторопел Гриша. — И... что можно увидеть?

— В сегодняшних «Ведомостях»... Царь отклонил прошение родных студента Пулихова о помиловании. Ночью в тюремном дворе он будет казнён. А тюрьма через три улицы от нас!

— Ну? — У Гриши перехватило дыхание.

— Рядом с тюрьмой трёхэтажный дом. По пожарной лестнице можно залезть на крышу, и весь тюремный двор перед тобой! Я только что...

— Лазил? — ахнул Гриша.

— Да! Пожарная лестница со стороны помоек, стена глухая, никого нет. — Теперь лицо Володи пылало азартом. — Так пойдём?

— Ты говоришь, ночью... Ничего не увидим.

— Во дворе тюрьмы горят фонари. Постой! Может, ты боишься?

— Ничего я не боюсь!

Гриша говорил правду: страха не было. Появилось, и он боялся признаться себе в этом... появилось жгучее любопытство: как это казнят человека?..

— Тогда, — прошептал Володя, — встречаемся в десять вечера у аптеки Захарьевской. Сумеешь незаметно выбраться из дома?

— Сумею.

Он решил сыграть в открытую.

— Мама, — сказал Гриша, когда стенные часы с гирей в виде еловой шишки показывали полдесятого, — я немного погуляю перед сном. На всякий случай ключ возьму. Вдруг вы рано ляжете спать.

Екатерина Онуфриевна на кухне была занята стиркой и словам сына не придала никакого значения. Она устало разогнулась над корытом, в котором белыми кучевыми облаками вздымалась мыльная пена, и сказала:

— Ладно. Только оденься потеплее.

Был морозный февральский вечер. Окна домов уютно светились, и, проходя мимо, Гриша видел в них абажуры — малиновые, жёлтые, голубые. На подоконнике одного окна сидел ленивый пушистый сибирский кот и не торопясь, старательно умывался. Проплыло окно, за которым возникла картина, заставившая сильнее биться сердце мальчика: вокруг круглого стола тесно сидели люди в студенческих кителях и барышни, студент с бородкой держал в руках гитару... В раме освещённого окна мелькнула эта картина и исчезла.

«Поют, смеются, — подумал Гриша. — Неужели они не знают, что этой ночью повесят их товарища? И вообще... Всё обыкновенно, как всегда. Кот умывается... Вон горят лампады перед иконами в красном углу...»

Мысли начали путаться. Как всё странно!.. И зачем смотреть на казнь? А вдруг он не выдержит, закричит? Или ещё что-нибудь?..

Улица была пуста, поскрипывал снег под ногами. На перекрёстке у полосатой будки стоял, закутавшись в доху, городовой. Стоял не шелохнувшись, как монумент, и — удивительное дело! — Грише он показался неживым.

А вот и аптека. Окна, задёрнутые марлевыми занавесками, светились голубоватым светом.

Володя возник из соседних тёмных ворот и сказал только:

— Пошли.

Гриша еле успевал за другом.

— Да куда ты спешишь?

— А если они казнь на вечер перенесли? — Володя даже не обернулся. — И надо заранее на крыше устроиться.

Пересекли несколько улиц, нырнули в короткий переулок, в котором не было ни одного фонаря, окна многих домов оказались закрытыми ставнями — и начался пустырь с кучами мусора.

Володя свернул на неприметную тропинку, и они пересекли пустырь.

— Вон этот дом, видишь? — обернулся Володя.

Впереди возвышался трёхэтажный дом, и с него от пустыря начиналась улица, застроенная такими же одинаковыми, унылыми трёхэтажными домами.

— Тут солдатские казармы, — сказал Володя. — А теперь — осторожно! Главное, чтобы никто не увидел.

Они прошли вдоль дома, завернули за его угол и оказались у глухой торцовой стены. Вверх поднималась пожарная лестница.

— Вроде никого, — прошептал Володя.

Гриша, ощутив внезапный озноб, оглянулся. Улица и снежный пустырь с тёмными кучами мусора были пусты, и эта пустота казалась зловещей.

— Давай ты первый. — В голосе Володи послышалась неуверенность. — А я покараулю.

Гриша полез по лестнице. Даже через варежки ощущался холод железных перекладин. Лестница тихо позванивала под его ногами, а Грише этот звон казался оглушительным.

«Скорее! Скорее!» — торопил он себя.

И очутился на крыше. Она была покрыта снегом, покато поднималась вверх к ряду труб, и к одной трубе от лестницы вели следы...

«Да тут кто-то есть!» — с ужасом подумал Гриша.

Но возникла над краем крыши голова Володи и прошептала:

— Иди по моим следам к трубе. От неё всё видно. Только осторожно, не поскользнись.

...У трубы снег растаял, мальчики устроились рядом, прижавшись к тёплому, как показалось вначале, кирпичному боку.

— Теперь смотри! Всё как на ладони.

С трёх сторон длинный, как пенал, тюремный двор замыкали низкие одноэтажные строения, а с четвёртой была высокая каменная стена, поверх её шла колючая проволока, отчётливо видная в свете газового фонаря. И ещё в тюремном дворе торчало три фонаря — по углам. Двор был совершенно гол и пуст.

Только у каменной стены...

— Смотри! — Гриша невольно вскрикнул и, зажав рот рукой, прошептал: — Виселица...

Виселица белела свежими брёвнами, и ветер покачивал верёвку с петлёй.

Страшно! Гриша признался себе: «Страшно! Зачем я только согласился?..» Он взглянул на Володю и понял, что его другу тоже страшно. И тут же понял ещё, что оба ни за что не признаются друг другу в своём страхе и, значит, обречены на зрелище казни.

А дальше? Невероятно, но очень скоро Володя заснул, склонив голову на Гришино плечо, а сам Гриша почувствовал, что его неудержимо клонит в сон.

— Просыпайся! — Он сильно, даже грубо толкнул Володю.

— Что? Куда?.. — Похоже, Володя не понимал, где находится.

— Мы что, спать сюда пришли? — Непонятная злость на друга поднималась в Грише.

— Ой! Да как же я?

Теперь они смотрели только на тюремный двор, и сонливость сменилась нервным возбуждением.

Но время шло, и всё было по-прежнему: пустой зловещий двор, белая виселица — казалось, что она сделана из огромных костей; ветер раскачивал верёвку с петлёй... Было ощущение, что тёмное небо, осязаемо тяжёлое, опустилось совсем низко и давит, давит...

Где-то далеко стали отзванивать мелодичные, густые удары.

— Сколько уже отбило? — спросил Володя, и глаза его в полумраке казались совершенно круглыми.

— Я не считал, — откликнулся Гриша. — А что?

— Да это же в католическом костёле Матки Боски бьёт! Наверно, полночь!..

Последний удар растаял в тишине, которая теперь воспринималась полной, гнетущей.

— Смотри! Смотри! — Володя вцепился в плечо Гриши.

Открылись двери тюремного здания, которое было ближе к каменной стене, замелькали огни, и мальчики увидели шествие, которое Григорий Каминский помнил потом всю жизнь, — оно было для него символом пути человека на свою Голгофу.

Ведь у каждого, кто приходит на эту печальную землю, своя Голгофа.

Впереди шёл человек в красной рубахе, на которую был накинут короткий полушубок. Под мышкой он держал высокий табурет, а в руке не то узел, не то мешок...

— Палач... — прошептал Володя.

Следом двигалось четверо жандармов с фонарями в руках, а за ними два солдата с винтовками наперевес вели высокого человека в длинной нелепой шинели и в квадратной чёрной шапке на голове. За ними следовал священник в рясе поверх дохи, и на его груди в свете фонаря поблескивал золочёный крест. Замыкали шествие трое мужчин в штатских пальто с меховыми воротниками.

У Гриши зубы отбили предательскую дробь.

Возле виселицы сделалось непонятное, суетливое движение, на короткое время все вмешались в единую кучу, хаотически заметались фонари в руках жандармов. Только палач деловито, буднично устанавливал табуретку под петлёй, и рядом с ним, неизвестно откуда, появился ещё один, точно такой же табурет.

Слышались неразборчивые голоса, отчётливо прозвучало, раздражённо и зло:

— Поторапливайтесь!

Солдаты подвели студента Ивана Пулихова к виселице и замерли по её бокам по стойке «смирно». Жандармы стояли в стороне, один из них подошёл к мужчине в штатском и стал светить ему фонарём; тот, не снимая перчаток, развернул лист бумаги.

До мальчиков долетало только невнятное бубнение — голос не повышался и не понижался, звучал на одной ноте, и в этой ноте была неумолимость.

— Приговор читает, — прошептал Володя.

А Гриша не мог понять, что с ним творится: сердце яростно колотилось, вот-вот разорвётся или выпрыгнет из груди, слёзы катились по щекам, туманили взгляд, ужас, тоска, безысходность наполнили всё его существо.

Это ему, ему читают смертный приговор... Это его сейчас повесят!..

А бесстрастный голос всё звучал и звучал.

Подсудимый стоял под виселицей, не двигаясь, подняв голову к низкому тёмному небу. Что он видел там? Или чего ждал оттуда?..

Наконец голос смолк.

К Ивану Пулихову подошёл священник, стал тихо что-то говорить, однако голос у него был густ, внятен и добросердечен, до мальчиков долетали отдельные фразы: «Последний раз, сын мой, покайся...», «Будь спокоен, совсем немного...», «Он всё знает, и Он всё простит...».

Потом голос тоже стал монотонным — священник читал молитву. Отчётливо прозвучала последняя фраза:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа... Аминь!

И он протянул подсудимому крест — для последнего поцелуя.

Студент Пулихов резко оттолкнул крест и отвернулся.

— Он не верит в Иисуса, — прошептал Володя и быстро, суетливо перекрестился.

А дальше...

К подсудимому подошёл, показалось Грише, неторопливо, палач, уже без полушубка, в красной рубахе, подпоясанный узким ремешком, в тёмных штанах, заправленных в сапоги. По походке, движениям можно было предположить (лица всех находящихся в тюремном дворе были неразличимы), что палач молод, силён и совершенно равнодушен к чужим жизням. Он одним ловким движением скинул с плеч студента длинную шинель, помог ему подняться на табурет, потом сам гибко вспрыгнул на второй табурет, в руках его уже был чёрный мешок, который он стал неторопливо надевать на Ивана Пулихова.

Потом он накинул на этот мешок петлю, подтянул её, отчётливо обозначились голова и шея.

Палач спрыгнул с табурета на землю...

И...

Наверно, Гриша отвернулся. Или зажмурил глаза.

Когда он снова посмотрел на тюремный двор, безжизненное тело еле-еле покачивалось под перекладиной виселицы.

Подошли жандармы, готовые помочь палачу вынуть из петли труп.

Гриша почувствовал приступ рвоты, потемнело в глазах.

— Скорее, Володя! Уйдём...

— Да, да... — Гриша не узнал голоса своего друга.

Как они только не сорвались, спускаясь вниз по пожарной лестнице...

И бежали, задыхаясь, по улицам, как будто за ними кто-то гонится.

Они не могли ни о чём говорить и смотреть в глаза друг другу, будто были не тайными зрителями казни студента Ивана Пулихова, а участниками её.

На следующий день между мальчиками возник непонятный молчаливый заговор: они никогда не вспоминали о пережитом в ту ужасную ночь и никому не рассказывали о казни, свидетелями которой стали.

То была первая насильственная смерть, увиденная Гришей в его ещё такой короткой жизни. Нет, тогда он не мог осмыслить её, оправдать или осудить палачей. Безусловно одно: он был потрясён, более того — на некоторое время, пока молодая душа не излечилась, раздавлен увиденным, бытие потеряло гармонию, и, очевидно, ещё смутно, открылась мальчику бездна драмы нашего земного существования.

Новый друг, Алексей Туманский, вторгся в жизнь Гриши своим страстным увлечением: воздухоплавание! Человек легче воздуха! Человек — авиатор, парящий на своём самолёте в необъятной голубизне неба.

Всё произошло в первое же знакомство, в первый день, когда в соседнем доме поселилось семейство Туманских (они переехали на их рабочую улицу из центра города). Гриша и Володя Григорьев с любопытством наблюдали, как с четырёх подвод разгружают вещи. Самого разного скарба было превеликое множество, но друзей особенно заинтересовал рояль шоколадного благородного цвета и книги. Никогда Гриша не видел сразу такого количества книг. Десятки, а может быть, сотни связок (старинные фолианты поблескивали золочёными обрезами и кожаными корешками) дворник и двое грузчиков всё носили и носили в дом.

— Сколько их! — восхитился Володя. — Неужто один человек может всё это прочитать?

— Значит, может, — сказал Гриша. И про себя добавил: «Сможет прочитать, если захочет. Если поставит перед собой такую цель».

Рядом с подводами расхаживал мальчик лет одиннадцати, в матросском костюмчике, в сандалиях, очень чистенький, аккуратный, из-под шапки-матросски с двумя лентами выбивались кудрявые светлые волосы, лицо его было бледно, серые глаза вроде бы насмешливы, губы твёрдо сжаты, и казался он очень умным и недоступным.

Однако, увидев Гришу и Володю, незнакомец без всяких церемоний подошёл к ним и, протянув руку, приветливо сказал:

— Давайте знакомиться. Меня зовут Алексеем Туманским. — Он улыбнулся, и улыбка сделала его лицо ещё привлекательней.

Друзья, непривычные к подобным церемониям знакомства, после некоторого замешательства тоже представились.

— Вы в пятом номере журнала «Природа и люди» статью о братьях Райт читали? — требовательно спросил Алексей Туманский.

Володя и Гриша переглянулись.

— Ещё не успели, — сказал на всякий случай Володя.

— Тогда вот что. — Их новый приятель жёстко сжал губы, о чём-то подумав. — Часа через два я разберусь в своей комнате и — милости прошу! Покажу вам все последние материалы в газетах и журналах об авиаторах. У меня подобрано по годам и по шкале сложности. Итак, до встречи!

Он зашагал от них к дому, похоже ничуть не сомневаясь, что друзья не откажутся пожаловать в гости.

— Гриша, это что же такое — шкала сложности?

— Придём к нему и узнаем.

Они пришли через два часа. Дверь им открыла горничная в белом переднике.

— Проходите, пожалуйста, наверх, Алексей Константинович вас ждут.

«Вот это да! — изумился Гриша. — Алексей Константинович...»

А Лёша уже спешил им навстречу в синей блузе, заляпанной клеем, был он приветлив и прост.

— Поднимайтесь ко мне!

Комната Алексея находилась в мезонине, и первое, что увидели мальчики, была большая картина на стене: возле самолёта с двумя куцыми крыльями и огромными колёсами стоял улыбающийся человек в кожаном шлеме, в квадратных очках, в кожаном костюме и гетрах, с приветливо поднятой рукой.

— Уточкин после удачного приземления на своём «Формане-IV», — сказал Лёша. — Это снимки лучших моделей самолётов: «антуанет», «форман», «блерио». — Мальчики рассматривали снимки. — А вот здесь у меня вырезки из газет и журналы со статьями. — Всё это богатство было аккуратно разложено на диване. — Первая стопка — простейшие статьи, для всех, во второй уже есть схемы самолётов, некоторые расчёты, для любителей. А это... — третья стопка газетных и журнальных вырезок была внушительна, — уже для специалистов, для тех, кто посвятил свою жизнь воздухоплаванию и авиации. — В голосе его прозвучала жёсткость. — То есть всё подобрано по шкале сложности. Вам следует начинать с простейшего. — Лёша внушительно помолчал. — Если, конечно, вас интересует этот феномен двадцатого века — самолёт.

— Интересует! — воскликнул Володя, и по лицу его было видно, что словом «феномен» он просто восхищен.

— А ты уже всё это прочитал? — спросил Гриша.

— Естественно! — Алексей Туманский снисходительно улыбнулся. — Я разбираюсь в чертежах, знаю все модели самолётов. Вот сейчас конструирую модель аппарата, которую сам рассчитал. — Он кивнул на стол, заваленный деревянными рейками, проволокой, уже готовыми крыльями из материи, наклеенной на деревянные каркасы. — Я обязательно буду авиатором!

— Я, может быть, тоже, — неуверенно сказал Володя.

«И я!» — подумал Гриша, но промолчал.

С того майского дня 1906 года всё и началось. Лёша Туманский заразил друзей своей яростной любовью к воздухоплаванию.

Гриша прочитал всё, что было у Алексея: и газетные статьи, и публикации в журналах «Вокруг света», «Природа и люди», «Огонёк». По шкале сложности...

Скоро он уже мог часами рассказывать родителям, братьям и сёстрам — всем, кто был согласен его слушать, о полётах Уточкина и братьев Ефимовых, Васильева и Мацкевича, американцев братьев Райт и француза Пегу, о разных моделях самолётов, летательных аппаратах, как тогда чаще говорили. Он уже разбирался в чертежах и вместе с Алёшей Туманским помышлял о конструировании собственного двухместного самолёта, на котором можно было бы осуществить в голубом океане «мёртвую петлю»...

Но грянуло невероятное событие.

В одно прекрасное утро весь город оказался оклеенным афишами: «Сенсация! На Комаровском поле 15 июня сего года в 18 часов пополудни отважный авиатор-конструктор из Гданьска господин Тадеуш Машевский совершит на летательном аппарате «Зося» собственного изготовления головокружительный полёт. Четыре смертельно опасных круга над головами публики. Билеты продаются в кассе городского театра и при входе на Комаровское поле. Полёт может быть отменен лишь в случае грозы или сильного ливня. Спешите! Спешите! Спешите! Захватывающее, невиданное зрелище!»

Хотя весь июнь действительно перепадали частые грозы с ливнями — обычная погода для здешних мест, — 15 июня день выдался солнечный, ясный, без единого облачка на небе, и народ на Комаровское поле валом валил, хотя билеты на предстоящее зрелище имели баснословную цену: на трибуны два рубля, на поле — семьдесят копеек.

Естественно, у Гриши и Володи таких денег не было, Алексей мог бы купить билет, отец, всячески поощрявший увлечение сына воздухоплаванием, нужную сумму ему выдал, но из солидарности с друзьями юный авиатор решил вместе с ними проникнуть на поле зайцем.

Ещё накануне мальчики обследовали наспех огороженное со стороны города деревянным тыном Комаровское поле и обнаружили, что ограждение тянется лишь до края обрывистого берега Немичи, реки своенравной, непокорной, доставлявшей минчанам много неудобств: два раза в год, во время осенних и весенних паводков, река выходила из берегов и начиналось наводнение, затоплявшее окрестные улицы.

Сейчас река была спокойна и ласкова, но берег у Комаровского поля настолько высок и крут, что — так, очевидно, думали устроители мероприятия — забраться на него не было никакой возможности. Действительно, попробуйте преодолеть прямой срез из утрамбованного песка и рыжей земли аршина[2] в четыре высотой!

Однако такой расчёт не учитывал изобретательности, инженерного ума Алексея Туманского. Задачу он решил простейшим образом: верёвочная лестница с острой металлической кошкой на конце. Он размотал её сильным вращением, как ковбойское лассо, забросил на берег, и кошка намертво вонзилась в почву.

По верёвочной лестнице друзья и взобрались на берег Немичи.

— Лёша, ты гениальный человек! — прошептал Гриша.

Дальше, правда, пришлось довольно долго ползти в густой траве: в том месте, где ограждение примыкало к берегу реки, маячила рослая фигура городового.

Порядочно иззеленили коленки штанов, лица исхлестали твёрдые стебли, пот застилал глаза.

Но вот наконец гул возбуждённых голосов, отдалённые звуки духового оркестра...

Мальчики незаметно слились с толпой.

Богатая знатная публика располагалась на двух трибунах, поблескивающих свежим тёсом. Мужчины там были в светлых костюмах, дамы в шляпах с широкими полями или с зонтиками. Поблескивали бинокли. Прочий народ расположился по бокам трибун, сидели и стояли прямо на траве, но нельзя было переходить широкую красную ленту, натянутую на колышках вдоль всего пространства, которое занимали зрители. За этой лентой расхаживали полицейские в парадных мундирах, с непроницаемыми лицами, и их вид привносил во всё происходящее нечто торжественно-зловещее.

Военный духовой оркестр, занимавший деревянный помост, во всю мощь наяривал: «Славься ты, славься, наш русский царь!»

— Вон самолёт! — прошептал Володя.

Действительно, аршинах в пятидесяти от зрителей, прямо напротив трибуны, где располагалась особенно нарядная публика (как потом выяснилось, находился там сам генерал-губернатор Минской губернии с супругой), стоял двухкрылый самолёт на небольших колёсах — Грише показалось, что они от велосипеда. Пропеллер, заключённый в металлическое кольцо, был похож на лопасти ветряной мельницы маленького размера. Перед самолётом расстилалась широкая выкошенная полоса, уходящая в глубину Комаровского поля.

— Давайте как можно ближе! — Туманский был само нетерпение.

Мальчики протиснулись к красной ленте у самого края главной трибуны и, потеснив группу мастеровых в праздничных картузах, расположились на траве.

Самолёт находился аршинах в шестидесяти от них. Возле него никого не было.

— Чудно всё это, — сказал Лёша. — Совершенно незнакомая конструкция. Колеса непропорциональны корпусу. И фамилия авиатора мне никогда не встречалась. Тадеуш Машевский... Нет, определённо не встречалась...

В это мгновение смолк оркестр, по трибунам и публике, сидевшей и стоявшей на траве, пробежала волна восклицаний, и всё смолкло.

К самолёту шли трое: высокий стройный человек в кожаном костюме, лицо которого скрывали шлем и большие очки (походка у него была стремительная и лёгкая), по правую руку от него колобком катился низенький полный человек, тоже весь в коже, только без шлема, поблескивая лысиной, по левую руку размашисто шагал представительный господин в клетчатом костюме и шляпе-канотье.

Этот господин, не доходя до самолёта, остановился, зашагал обратно, замер напротив главной трибуны и протянул руку вперёд и вверх, требуя абсолютной тишины.

— Внимание! Внимание! — Голос у клетчатого господина был зычным и слегка хрипловатым. — Смертельный трюк (у него получилось «трук») начинается! Полёт несравненного Тадеуша Машевского, связанный с риском для жизни, начинается! Оркестр!

Оркестр грянул туш.

Под его бравурные звуки клетчатый господин сгинул, Гриша не заметил, как и куда, потому что всё его внимание, как и остальных зрителей, было приковано к самолёту.

А у самолёта картинно стоял авиатор-конструктор Тадеуш Машевский, широко расставив ноги в гетрах, правда почему-то всё время поглядывая на небо, особенно на западный край, где громоздились чёрные грозовые тучи. Но до грозы было далеко...

Тем временем толстяк в коже, посверкивая лысиной, возился в моторе, что-то там, внутри кабины, дёргал, подкручивал.

Мотор не заводился...

— Ерунда какая-то, — прошептал Лёша Туманский. — Где же у них зажигание?

И тут мотор, фыркнув раз, другой, третий, наконец завёлся, начал подвывать, нота этого подвыва летела всё выше и выше, а пропеллер, вздрогнув, принялся вращаться, сначала медленно, потом всё быстрее, быстрее, быстрее! И лопасти его слились в сплошное серое кольцо.

Тадеуш Машевский в последний раз посмотрел в сторону грозовых туч, но они прочно сидели на западном крае горизонта. Тогда он помахал рукой в кожаной перчатке трибунам — там зааплодировали, особенно неистовствовали дамы, посылая герою воздушные поцелуи, — и, легко вспрыгнув на крыло, втиснулся в кабину самолёта...

Всё дальнейшее для Гриши и, очевидно, для остальных произошло мгновенно, потом последовательность событий, подробности и детали память отказывалась восстанавливать.

...Мотор самолёта взревел ещё громче и натужней.

Корпус воздухоплавательного аппарата «Зося» (это имя алыми буквами было написано на белом боку самолёта латинскими буквами) мелко задрожал, потом его стало трясти рывками.

Лысый полный механик молниеносно — откуда прыть взялась? — отбежал в сторону.

Наконец самолёт рвануло с места, и он помчался по взлётной полосе, оставляя за собой сизую полосу дыма...

И тут несчастную «Зоею» начало подбрасывать вверх и опускать на землю, она прыгала, как огромный заяц, и вдруг завалилась на левое крыло, которое мгновенно переломилось пополам.

Самолёт тут же развернуло на сто градусов, он, описывая дугу, ринулся со взлётной полосы и, подминая траву, вспахивая искалеченным крылом землю, устремился в самую гущу зрителей возле левой трибуны.

Раздались истерические крики женщин, чей-то бас гремел «караул!», всё смешалось, люди, давя друг друга, бросились в разные стороны.

Гриша, весь охваченный ужасом, увидел, как в последнее мгновение пилот-конструктор Тадеуш Машевский выпрыгнул из кабины и кубарем покатился по траве.

В то же мгновение «Зося» врезалась в толпу...

И самое последнее, что увидел Гриша, был мужчина, падающий, летящий на землю с окровавленным, смятым лицом.

Стремительная сила несла мальчика через густую траву в глубь Комаровского поля, он слышал грохот своего сердца и частое дыхание Володи и Лёши, которые бежали рядом.

Наконец они, не сговариваясь, рухнули в густую траву и долго не могли отдышаться.

Перевернулись на спины. Бездонное, вечное, таинственное небо раскинулось над ними, и там, в недосягаемой высоте, чёрными точками носились ласточки.

— Страшно... — нарушил молчание Володя, и зубы его отбили мелкую дробь.

И навсегда запомнил Гриша слова, сказанные тогда, на Комаровском поле, Алексеем Туманским:

— Я всё равно, что бы ни происходило, стану пилотом[3]. — В голосе его была непоколебимость.

...На следующий день минские газеты наперебой сообщали подробности: на Комаровском поле в результате катастрофы «Зоей» погибло пять человек, было большое число раненых и пострадавших во время паники. «Авантюрист из Гданьска пан Машевский, — писали газеты, — прихватив всю огромную выручку от продажи билетов, скрылся со своими сообщниками в неизвестном направлении».

С того дня у Гриши интерес к авиации и воздухоплаванию пропал. И совсем не из страха, нет. А Тадеуш Машевский — он и самому себе стыдился признаться в этом — непонятное дело! — был Грише симпатичен, интересен. Что он за человек? Всё равно герой. Так рисковать! Так смертельно рисковать, хотя и из-за денег! Нечто особенное в характере этого человека привлекало Григория Каминского.

Но всё равно — авиация не его призвание. Почему? Наверно, для другого дела родился он на этой земле. Уже с осени 1906 года Гришу всё больше увлекало то, чем тайно занимался его старший брат Иван.

Сначала они ехали на извозчике, потом долго шли окраинными улицами, заросшими пахучей густой ромашкой. Перекликались петухи, лениво, через силу побрёхивали собаки — клонился к вечеру знойный августовский день, и оранжевое солнце низко висело над крышами в сиреневом застывшем небе.

Кончился город, перед Иваном и Гришей лёг знакомый зелёный луг, тропинка вела к овражку, в котором протекал безымянный чистый ручей с густой ольхой по берегам. Пересечь его — и начнутся бахчи, покрытые полосатыми шарами созревающих арбузов.

За бахчами — низинка, скрытая от глаз, вся в густом кустарнике. Вот здесь обычно и собирались нелегальные сходки.

На них старший брат часто брал с собой Гришу, и всё тут было мальчику знакомо: вытоптанная поляна, пустая бочка, на которую взбирались ораторы, разгорячённые, непримиримые лица; многих из собравшихся он знал по именам и отчествам. И их все знали. Так и встречали появление братьев:

— А вот и наша гимназия!

В 1907 году Гриша перешёл во второй класс казённой гимназии (в Минске, осенью 1906 года, его приняли только в подготовительную группу, потому что в Екатеринославе он учился в фабричной школе, а подготовка воспитанников там, считало гимназическое начальство, ниже средней, что, впрочем, было близко к истине). Иван к тому времени перешёл в пятый, предпоследний класс гимназии.

То, что старший брат занимается «политикой», Гриша понял ещё в Екатеринославе. В бурном девятьсот пятом году за семейным столом часто велись разговоры о Кровавом воскресенье в Петербурге, о демонстрациях, баррикадных боях в Москве на Пресне. Иван часто спорил с отцом... Впрочем, хотя Гриша смутно понимал смысл разговоров, он чувствовал: Наум Александрович и брат спорят по мелочам, а в главном едины, и мама не одобряет их. Именно в ту пору в сознание запали слова «социал-демократия», «революция», «забастовка»... Хотя, что кроется за этими понятиями, он тогда не постигал, социальная несправедливость жизни не задевала его или, правильнее сказать, почти не задевала...

Первое соприкосновение чуткой души мальчика с тёмными силами действительности произошло в Екатеринославе в том же 1905 году, вписанном в российскую историю раскалёнными красными буквами.

Семья Каминских жила в рабочей слободе, недалеко от Днепра. Обитал здесь трудовой люд самых разных национальностей: украинцы, русские, евреи, татары, армяне. Всех этих людей объединяло одно — тяжкая борьба за существование, кусок хлеба добывался вечной работой. Сапожники, гончары, портные, рабочие речного порта и екатеринославских заводов, рыбаки... Взрослые трудились с раннего утра до вечера, а детвора, оглашавшая своими криками пыльные улицы, была предоставлена самой себе.

У общительного Гриши Каминского было много друзей, как и недругов. Игра, драки, вечерние налёты на сады. Черноглазый Оська, друг, потому что смелый и бесстрашный. Остап Небийконь трус и может предать. Камиль умный, злой, но справедливый: что добыли в садах, делит поровну, а себе оставляет меньшую долю...

В тот сентябрьский день 1905 года с утра прошёл дождь, а потом распогодилось, заднепровская степь дохнула зноем, поднялся сильный ветер.

Ребята, было их человек десять, играли в «соловьёв-разбойников» и, захваченные поединком народных мстителей с войсками, не обратили внимания на шум, крики, движение в конце улицы, возле еврейской синагоги, не обратили внимания на толпу, собравшуюся там.

А к ним уже бежала мать Оськи, тётя Блюма, растрёпанная, с безумными глазами, за ней с рёвом мчались сестрёнки Оськи, Юдифь и Мария.

— Ося! Скорее!.. — Тётя Блюма схватила сына за руку и потащила за собой. — Скорее! Сынок!.. Нас Наум и Екатерина сховают...

Теперь тётя Блюма тащила за собой своих детей к хате Каминских: в одной руке Оську, в другой — Юдифь и Марию.

— Почему? Что?.. — Гриша не понимал происходящего.

— Погром, — со злой усмешкой сказал Остап Небийконь, самый старший в компании мальчиков. — Жидов будут бить.

— А разве Оська... этот... жид?

— Ты шо, Гришуха, з луны звалылся? — Круглое, в крупных веснушках лицо Остапа было самодовольно и грубо. — Колы в Днепри купалысь, нэ бачив, яка у него морковка?

— Чего? — не понял Гриша.

— А! — отмахнулся Остап. — Темнота! Обрезанная у твоего Оськи морковка! — И он захохотал.

Гриша опять ничего не понял и спросил:

— За что же... — Голос отвратительно дрожал. — За что же их бить?

— Воны Христа продалы. И вси социялисты. Мий брат Мыкола...

Остап не успел договорить: по улице на сытых жеребцах ехали двое полицейских и кричали победными, распалёнными голосами:

— Православные! Выставляй в окнах иконы!

— С лампадами! Чтоб видать!

— Где нету жидов, всё ставь в окна иконы!

Улица мгновенно опустела. Только ветер с Днепра, неся в лицо раскалённый жар украинской степи, всё набирая силу, гнул деревья.

А от синагоги уже валила по улице толпа, пока смутно различимая. Над ней колыхались хоругви. Нарастал гул голосов, вырывались из него отдельные выкрики, которые разобрать ещё было невозможно.

Гриша, не помня себя, бросился к дому.

В хате уже было всё семейство Гутманов, которые жили рядом с Каминскими, напротив: тётя Блюма и шестеро её детей, Оська самый старший, родители тёти Блюмы, совсем старые люди — седой старик был абсолютно спокоен, он сидел в углу на корточках, держа в руках толстую книгу в тёмном кожаном переплёте, и что-то шептал, а все дети, кроме Оськи, плакали, и вместе с ними плакали сёстры Гриши, Люба и Клава.

Екатерина Онуфриевна дрожащими руками отодвинула на окне занавеску и поставила на подоконник икону Владимирской Богоматери с мерцающей лампадой.

А отец с братом Иваном открыли крышку погреба на полу, Екатерина Онуфриевна засветила керосиновую лампу.

— Там сухо, — спокойно сказал отец. — Можно сидеть на мешках с картошкой, и я сейчас одеяло дам, чтобы детей накрыть. Спускайтесь.

Старик, закрыв книгу, поднялся, что-то тихо сказал на своём языке, тоже спокойно, даже с достоинством, и первой стала спускаться по лестнице старуха с отрешённым замершим лицом. Её поддерживали под руки Наум Александрович и тётя Блюма.

По щекам тёти Блюмы катились слёзы, чёрные густые волосы растрепались, рассыпались по плечам и спине, она говорила:

— Илья... Он сейчас пойдёт с работы...

— Успокойся, Блюма... — Отец помогал спускаться в погреб старику. — Илья умный человек, на рожон не полезет. И на пристани у него друзья. Если что, спрячут. Да туда эти громилы и не сунутся. Теперь ты, и мы передадим тебе детей.

Тётя Блюма послушно спустилась в погреб, и отец с Иваном стали передавать ей малышей, переставших плакать.

— Я останусь здесь! — сказал Ося.

— Ты что, сынок? Если они войдут... — В голосе тёти Блюмы был ужас.

— Я останусь здесь! — Оська сжал кулаки. — Если они сунутся, я буду защищать вас!

— Правильно, хлопец, — сказал Наум Александрович. — Оставайся. Но в нашу хату они не войдут, не волнуйся, Блюма.

И крышка погреба опустилась. Мама накрыла её половым ковриком.

Нет, Гриша не мог постичь смысл происходящего. Все Гутманы такие хорошие, добрые, весёлые люди! А Оська — его лучший друг. Дядя Илья работает грузчиком в речном порту, и какой он сильный! Иногда, если выпадает свободное время, он возится с детворой, и их любимая игра — «Лезь на гору!». Оська подаёт команду: «Лезь на гору!» — и все ребята бросаются на дядю Илью, повисают на нём, как виноградины на стволике грозди. «Держись крепче!» — кричит дядя Илья и начинает кружить ребят — хохот, радостные крики...

И этих людей хотят убить? За что?.. И не могли они продать Христа. Ведь это было давным-давно: Иисус Христос в Иерусалиме... Батюшка на уроке закона Божьего рассказывал...

Послышался звон разбитого стекла, рёв толпы.

Гриша пулей стрельнул к двери — никто не успел остановить его — и оказался во дворе. Он прокрался к плетню, встал босыми ногами на первую жердину, выглянул на улицу.

Разъярённая рваная толпа стояла у хаты Гутманов: жёлтые рубахи на детинах с красными, бородатыми, пьяными рожами. («Почему так много в жёлтых рубахах?» — успел подумать Гриша.) Был среди толпы молодой высокий священник с красивым опрятным лицом, большой крест на груди слегка раскачивался из стороны в сторону. Присутствие священника среди этих людей особенно поразило мальчика. Толстая баба, по щекам которой тёк пот, держала в руках икону в золочёном окладе с изображением распятого Христа. Колыхались над толпой хоругви, портреты Николая Второго, огромный детина размахивал белым с голубыми полосами Андреевским флагом.

Толпа хаотически перемещалась, тяжко двигалась, орала.

А у калитки с колом в руке стоял Микола, старший брат Остапа Небийконя, кряжистый, зловещий, в жёлтой рубахе, прилипшей к потной волосатой груди, и кричал дурным сорванным голосом:

— Гутманы! Выходь! Усих порешим! Илья, жидовское отродье! Выноси своих гадов!

— Бей! — ревела толпа.

— Спасай мать-Расею!

В хату полетели булыжники. Затрещало разбитое стекло.

— Одного царя-батюшку порешили, теперя за другого!..

— Кровь наших дитёв пьють! — истошно вопила толстая баба с иконой в руках.

— Социялисты проклятые!

— Усю Расею иноземцам продали! — неистовствовала толпа.

Гришу трясло мелкой дрожью, он стал плохо соображать: этого не может быть! Не может...

Микола Небийконь вышиб плечом калитку, ринулся к хате, и за ним, опрокинув плетень, топча палисадник, бросилась, тяжело, угарно дыша, толпа.

— Круши! — ревели нечеловеческие голоса.

Гриша увидел, как несколько человек во главе с Миколой выломали дверь, застряли в тёмном проёме... И все ввалились в дом. Толпа замерла. Прекратились выкрики.

Ждали...

— Ненавижу! Ненавижу!.. — шептал Гриша, и бессильные, злые слёзы туманили его глаза. — Убью!..

На пороге показался Остап с пуховой периной в руках.

— Никого! — гаркнул он. — Поховалысь! — И своими огромными ручищами с хрустом разодрал перину.

Мгновенно ветер набросился на охапки пуха, всё — и ревущая толпа, и кусты жасмина под окнами, и растерзанный палисадник — покрылось белым пухом, его несло, кружило, поднимало вверх...

...В дальнейшей жизни этот сентябрьский снег из перины Гутманов снился Григорию Каминскому в редких кошмарных снах.

— Теперя к Ромбауму! — завопил Остап. — У их дед паралитик! Небось у хати сидять, двери сундуками поприперли!

Гогочущая, изрыгающая ругательства толпа, окутанная облаками белого пуха, повалила к углу соседней улицы, где находился дом аптекаря Ромбаума, лечившего всю округу.

Вечером, за ужином, когда уже всё было позади, когда все знали о мученической смерти аптекаря Ромбаума, о гибели его семьи и в окраинную рабочую слободку Екатеринослава понаехало много полиции, четырнадцатилетний брат Иван, резко отодвинув тарелку с мамалыгой, сказал:

— Так быть не должно! И так жить дальше — нельзя!

— Я согласен с тобой, сын. — Наум Александрович положил на плечо сына тяжёлую руку.

— И я, папа, буду с теми, кто борется с этой мерзостью! Я за социализм!

Отец промолчал. Мама плакала.

«И я с тобой! И я, Иван!» — твердил про себя Гриша.

...Позади остались бахчи, тропа вильнула в заросли кустарника, ещё немного пройти по низине. Уже издали братья услышали возбуждённые возгласы, крики одобрения.

Путь им преградили трое парней. Один из них, смуглый, с рябинками на щеках, улыбнувшись, сказал:

— А, гимназия! Проходи!

Лужайка была заполнена людьми. Преобладали здесь рабочие, и молодые, и пожилые, в их единую массу были вкраплены студенческие кители и светлые цивильные костюмы «господ из благородных» (так, с некоторым недоверием и предубеждением, тут называли учителей, инженеров, служащих контор — словом, представителей интеллигенции).

На бочке стоял пожилой худощавый рабочий в синей сатиновой косоворотке, подпоясанной тонким ремнём, штаны были заправлены в сапоги, в правой руке он сжимал фуфайку.

Двенадцатилетний Григорий Каминский уже многое понимал из того, что говорили и о чём спорили на нелегальных сходках.

— Куда зовут нас меньшевики? — говорил рабочий на бочке, энергично жестикулируя рукой с зажатой в ней фуфайкой. — К парламентской борьбе! Берите пример с рабочих европейских стран, говорят они мам! Мирным путём добивайтесь всеобщих демократических выборов, посыпайте в Государственную Думу своих депутатов... Меньшевики даже против всеобщей забастовки...

— Долой! — закричали в толпе.

— Даёшь забастовку!

— Гони меньшевиков!

— Да здравствует революция!

— Товарищи! — поднял руку оратор, и толпа неохотно стихла. — Российская социал-демократическая партия готовится к своему пятому съезду. Он будет работать в одной из стран Европы. Думаю, на нём позиции меньшевиков и наши, большевистские позиции прояснятся окончательно. Нам, социал-демократии Минска, предстоит избрать на съезд своих депутатов. Я призываю послать товарищей, стоящих на большевистской платформе!

Толпа загудела. Со всех сторон кричали:

— Большевиков — на съезд!

— Долой соглашателей с буржуями!

— Николаич, читай фамилии!

Но в это время раздался пронзительный свист, на поляне появился один из парней, встретивших Ивана и Гришу на тропе к поляне, и закричал:

— Казаки! С трёх сторон жарят! Бахчами уходить надо!

Толпа, на мгновение замерев, ринулась в разные стороны.

Затрещали кусты.

— Товарищи! Прикрывай Николаича! У него документы!

Вокруг Гриши и Ивана всё двигалось, мелькали испуганные решительные потные лица.

— Бежим! — Брат схватил мальчика за руку.

Они мчались, не разбирая дороги, напрямки — к бахчам. По лицу больно стегали ветки, с боков и сзади тоже бежали люди, но постепенно их становилось всё меньше...

Братья вылетели к арбузному полю, и Гриша успел заметить — это чрезвычайно удивило его: в глянцевых боках светлополосатых арбузов отражается заходящее солнце.

— Прямо по бахче! — крикнул Иван. — Вот к тем вербам!.. Там край оврага глубокий... Лошади не пройдут! Швыдче, Гриша!

Они бежали по бахче, ноги цеплялись за арбузные плети.

Гул, тяжкий топот и гиканье нарастали сзади...

Гриша оглянулся — по полю бежали к оврагу рабочие, среди них студент в белом кителе. И за ними намётом шла цепь казаков на, показалось мальчику, огромных лошадях, казаки размахивали нагайками, их лица в густых бородах казались красными пятнами с чёрными кругами орущих ртов.

Один казак на сером, в яблоках, жеребце резко натянул узбечку, так что у лошади задралась морда и с губ полетели клочья пены, гикнул страшно, победно и помчался в сторону Ивана и Гриши!

— Надбавь! — прокричал Иван. — Совсем немного!..

До спасительных верб оставалось аршинов десять.

Ещё раз оглянувшись, Гриша увидел, что казак совсем близко, под копытами жеребца разлетались с треском арбузы, брызгая в стороны кровавыми ошмётками, и у лошади все ноги были красные...

Он успел разглядеть казака. Оказывается, совсем молодой, картинно красивый, в густой рыжеватой бороде, и лицо его было азартно-воспалённым, злобно-восторженным, казак, размахивая нагайкой, склонился на бок, готовясь нанести удар.

«Они травят нас, как зайцев», — подумал Гриша со жгучей ненавистью, целиком захлестнувшей его. И в это время рука брата подтолкнула мальчика, под самым стволом вербы, чуть не ударившись о него, он вслед за Иваном прыгнул с крутого берега и кубарем покатился вниз, на дно балки, в густую траву.

Не чувствуя боли от ушибов, от глубоких царапин на руках, Гриша лихорадочно вскочил, поднял голову и увидел: на самом краю балки нервно топчутся ноги жеребца, кроваво-красные от арбузного сока, вниз сыплются рыжие комья земли, слышится лошадиный храп, но ни жеребца, ни казака не видно, только длинная колышущаяся тень нависает над ним и братом, который на всякий случай схватил мокрую узластую корягу...

— Эй, Мыкола! — послышался отдалённый крик. — Вишь, тры дядька тикають до граду? Ходь за мной, що достанем!

Прозвучал удар плетью, всхрапнула лошадь. Тень исчезла, только топот копыт, удаляясь, таял в тишине. Стало слышно, как на дне оврага успокаивающе лопочет ручей.

— Иди лицо умой, — сказал Иван, сам опускаясь на колени возле мокрого песчаного бережка.

Вода была чистой, студёной, стало саднить пораненные руки. Гриша опустил в воду пылающее лицо...

Фу! Какое блаженство! Где-то рядом бесконечно, мирно тренькала птаха.

Неужели всё это было только что? И... Что же? Этот молодой красавец казак хлестал бы его нагайкой? Может быть, затоптал бы своей лошадью?

«За что? И... получается, моя жизнь ничего не стоит?»

— Вот так, брат, — услышал он голос Ивана, и в нём была непримиримость. — Запомни: или мы их, или они нас. Третьего не дано.

«Третьего не дано...» — звучало в его сознании.

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ В КОНЦЕ XX ВЕКА

6 января 1997 года

Есть чудовищная путаница в понимании терминов «капитализм» и «социализм». Смысловое, социально-экономическое содержание этих слов в разные десятилетия XX века создавало и создаёт некий хаос в человеческом мышлении.

Пожалуй, первое массовое ошеломление советского народного сознания — в постижении этих политических «измов» — произошло в конце второй мировой войны, после того как наша гигантская армия, около восьми миллионов солдат-освободителей, сначала вошла с кровопролитными боями в страны Восточной Европы, оккупированные Гитлером, потом в половину Германии (скоро эти территории, оказавшиеся под советским протекторатом, будут насильственно объединены Сталиным сначала в «лагерь народной демократии», потом в «социалистический лагерь», из бараков которого эти страны разбегутся при первой возможности), а потом те, кто уцелел, но было их, счастливцев, тоже миллионы, — вернулись домой, на родину, в Советский Союз, в «первое в мире государство рабочих и крестьян».

До начала войны с Германией, хотя ещё не существовало понятия «железный занавес», основная, подавляющая масса населения нашей огромной страны жила в полной глухой изоляции от остального мира. Границы социалистической державы каждый год пересекало всего несколько десятков, может быть, сотен, советских граждан: дипломаты, высшие партийные функционеры, учёные, представители литературы и искусства с мировыми именами (единицы), высшие чиновники громоздкой государственной машины; при этом в соответствующих инстанциях с них брались подписки или устные обязательства о неразглашении того, что они увидят в проклятых и враждебных «странах капитализма».

И вот за кордоном, в Восточной Европе оказались миллионы простых советских людей, одетых в солдатские и офицерские шинели: рабочие, колхозники (их большинство), совслужащие. Да, многие города освобождённых от фашизма стран лежали в руинах, весь комплекс материальных послевоенных трудностей — налицо. Но всё равно контраст оказался разительным: и в странах Восточной Европы, и в той части Германии, которая попала в зону советской оккупации, оставались оазисы прежней жизни, которых не коснулась военная разруха, да и осколки порушенного, разбомблённого, например в Будапеште, в Праге, даже в Варшаве и Берлине, давали много пищи пытливому русскому уму. Не говоря уже о тех солдатах, которые оказались в Австрии, почти не тронутой войной, и в Западной и Южной Германии, те, кто встречался с союзниками на Эльбе. Да, контраст был не просто разительным — ошеломляющим: при оплёванном нашей пропагандой капитализме люди жили неимоверно богато (по нашим меркам), удобно, всегда сыто; поражали магазины, заполненные товарами, усадьбы фермеров, заводы в Германии, оборудование которых подлежало демонтажу и вывозу в Россию, — контрибуция с побеждённых. А сельские дороги, все бетонные или заасфальтированные! А простые рабочие, у которых есть своя легковая машина! А квартиры тех же рабочих на уцелевших окраинах Берлина — изолированные, многокомнатные, с холодильниками, радиоприёмниками и телевизорами! И может быть, самое главное — ведь все хозяева собственной жизни! Фермер со своей землёй и скотиной, владелец продовольственного магазинчика, мастер в небольшом цехе, где он с сыновьями ремонтирует велосипеды и швейные машинки. Всё это принадлежит им! И всё заработанное детям их будет передано и завещано. Потом... Свободные они, эти европейцы, обо всём говорят как думают, ничего не боятся. (Разве что подвыпивших освободителей по вечерам на улице — как бы не ограбили или, если женщины, не изнасиловали. Бывало. Мы победители, не обессудьте...)

И на привале во время марша или в «буржуйской квартире», в которой остановились на ночлег, простой русский солдат говорил своим товарищам, оглянувшись по сторонам (как бы парторг или этот, от «смерша», не услышал):

— Братцы! Что же получается? Это и есть тот самый капитализм, который рабочего человека эксплуатирует? А у нас? При социализме «всеобщего счастья»? Да они в сто раз лучше нашего живут!

— В тыщу раз, — тихо откликался кто-то из солдат, тоже оглядываясь назад, на дверь.

— Так за что же... твою мать! мы боролись?

— За что боролись, на то и напоролись...

— Да... — чесал солдат-победитель за ухом. — Дела...

Что их ждёт на родине? Это ведь только в песне распрекрасной поётся: «...Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех!..»

Лучше всех... Там солдат из крестьянского сословия ждут не дождутся нищие колхозы, где за трудодни — одни палочки, кормись со своего участка, в котором каждая яблонька и курица-несушка налогом обложены. И сразу паспорт отберут, никуда от родного колхозного хомута не подашься, считай, крепостной ты на всю оставшуюся жизнь, только у государства, а не у помещика...

— В капитализм хочу, братцы!

— Тише ты! На-ка вот, хлебни из фляги. Не разбавленный. Помогает.

А те солдаты, что из рабочих? Их что ждёт на «родном заводе»? А вкалывать надо до седьмого пота, план давать — за гроши. Жильё, спрашиваете? Комнатуха в бараке ещё дореволюционной постройки, вся семья в ней ютится, пять человек. Нужник во дворе, с утра в очередь вставай, кухня одна на весь этаж, примусы и керосинки чадят — не продохнёшь. А питание? Вот от жены письмо получил: всё по карточкам, она у меня нянечка в детском садике, норма хлеба — четыреста граммов, столько же детям, а мамаше-инвалидке — триста. По рабочей карточке вроде бы восемьсот граммов получать буду, всё полегче. Другие продукты тоже по карточкам — крупа, сахарок, маслице — по мизеру. И во всех магазинах — очереди, очереди, очереди.

А ещё... Страх со всех сторон. Сколько людей в лагерях сидит — безвинно? На работу больше чем на двадцать минут опоздал — получи свой срок. Баб на колхозном убранном поле объездчик перехватил — оставшиеся колоски в мёрзлой земле выбирали, детишкам дома от голода животы подвело, ревмя ревут — за расхищение колхозной социалистической собственности пять лет обеспечено. На портрет вождя всего прогрессивного человечества косо взглянул да ещё — упаси Бог! — злое словцо от тоски и безысходности сорвалось — все, если кто увидел, услыхал и донёс, считай, десятка по какому-то там пункту статьи номер пятьдесят восемь Уголовного кодекса обеспечена: «За контрреволюционную деятельность».

— Да пропади оно всё пропадом! Капитализм на землю нашу вернуть надо!

— Тише ты, Иван! Совсем сдурел...

— Разливай, солдаты! Живы остались, к жёнам, к деткам едем. А холостые, молодняк наш, на второй день переженятся. Невест их по всей державе ждёт — по три на каждого. Или мы не счастливые? Сколько нашего брата полегло!.. И у себя, и в Европе ихней. Ничего... Живы будем — не помрём. Сообразим что-нибудь. Давайте за Россию нашу!

— За неё, матушку!

— Вздрогнули, мужики!

Соединились солдатские алюминиевые кружки со жгучим спиртом в братском соприкосновении.

Ничего... Живы будем — не помрём. Вот уж действительно: загадочная русская душа...

Миллионы, миллионы советских солдат возвращались с таким — или близким к такому — настроением на родину. С великой Победой.

Опасное критическое состояние умов. Это понимает Сталин. И разрабатывается целевая программа превентивных мер. Большинство советских солдат, попавших в плен и освобождённых из фашистских концлагерей своими или союзниками, направляются прямёхонько из плена врага в свои, «родные» исправительно-трудовые колонии обширной империи в империи под названием ГУЛАГ — так спокойней. Генералиссимус, гениальный полководец и военный стратег, не доверяет тем, кто сдаётся противнику: «Советский солдат-патриот не может попасть в плен»... Опускается на всех границах поруганного отечества — и в эфире — «железный занавес»: до критического минимума сведён список подданных коммунистического вождя, которых выпускают за бугор, и списки их, после тщательной проверки и инструктажа, утверждаются на самом верху; беспощадно глушатся «голоса» враждебных радиостанций, а тех, кто тайком слушает эту «гнусную ложь», ждёт один из пунктов статьи номер пятьдесят восемь Уголовного кодекса. Неистовствует огромный пропагандистский аппарат — в газетах, журналах, на радио и набирающем силу телевидении: разоблачается гнусный звериный облик капитализма, империализма, готовых пожрать светлый мир лагеря социализма во главе с Советским Союзом, особенно достаётся агрессивным Соединённым Штатам Америки, этому мерзкому оплоту милитаризма и расизма; внешний враг найден — начинается «холодная война», растёт, как тесто на дрожжах, гонка вооружений, создаётся советская водородная бомба. Но для отвлечения народного сознания от размышлений над собственной судьбой и, в результате, возможных противоправных действий необходимо найти внутреннего врага. И он найден: начинается разнузданная кампания борьбы с космополитизмом, более чем призрачный подтекст которой прост как мычание: «Вот, россияне, кто виноват во всех ваших невзгодах и неурядицах в стране — евреи!» Эта кампания завершается печально знаменитым «делом кремлёвских врачей», позорный провал которой, уже после смерти Сталина, хорошо известен. Однако страна успевает погрузиться во мрак ненависти, подозрений, сгущается атмосфера близкого всероссийского еврейского погрома.

Но есть высшая справедливость: пятого марта 1953 года чёрные силы ада забирают к себе своего посланца в нашей несчастной стране.

Однако дело, считайте, сделано. После 1954 года выросло новое молодое поколение, послевоенное. Оно во многом определяет народное сознание страны. И в него благодаря целенаправленной пропаганде, всему комплексу превентивных мер, о которых говорилось выше, внедрено классическое, с Марксовых времён, понятие капитализма, в эксплуататорской и антинародной сути которого усомнились миллионы солдат-освободителей, вернувшихся с фронтов страшной войны в родные пределы восемь лет назад.

Но время не стоит на месте. Разоблачение культа личности Сталина, хрущёвская «оттепель», расширение контактов с Западом — экономических, политических, культурных и — невиданное дело! — туристических. Да, да! Первые туристические группы, естественно тщательно отобранные, отправляются сначала в «братские страны» социалистического лагеря, а потом, пока единичные, в «страны капитала». За «волюнтаризм» ближайшими кремлёвскими соратниками подло свергнут Хрущев. Во главе государства — миротворец и жизнелюб Леонид Ильич Брежнев; десятилетия «застоя», эра «безбрежного оптимизма». Мрак и беспросветность — экономика страны медленно приближается к состоянию стагнации, в идеологии явный, хотя и тщательно скрываемый кризис коммунистической идеи. Созданное большевиками алогичное, абсурдное, стоящее на фундаменте глобального насилия общество на грани краха. Правда, надо добавить, в историческом времени, ведь человек эгоистично соизмеряет ход событий длиной своей жизни.

В эти десятилетия окончательно рушится миф о капитализме. Только надо обязательно уточнить — миф о современном капитализме... Лавина зарубежных фильмов, книг, всевозможные «враждебные голоса», которые продираются через заглушки (да и слишком велика страна, чтобы заглушить всё и вся). Третья волна эмиграции, в основном еврейская; диссидентское движение, «невозвращенцы», тамиздат и самиздат, книги Александра Солженицына, которого подпольно читают сначала единицы, потом сотни, потом тысячи, десятки тысяч людей; академик Сахаров и его правозащитная деятельность, массовый зарубежный туризм... Всего не перечесть. Но уже реальность: «железный занавес» обрушен, советские люди знают, что такое капиталистическое «загнивающее» общество. (Крылатая фраза того времени: «Да, загнивает, но зато какой аромат!») Российские обыватели — в обыденном, совсем не чванливо-злопыхательском смысле этого слова — знают: «там» живут лучше нас, богаче, комфортнее. В Европе нет более нищих, чем мы, — не по военной мощи, а по тому, как перебивается рядовая советская семья. Жизненный уровень нашего народа приближается к материальному «благосостоянию» стран европейского социалистического лагеря, правда замыкая его. О сравнении жизненного уровня с оным в Соединённых Штатах Америки, в Японии, в Арабских Эмиратах Лучше не говорить. Однако! «У советских собственная гордость», по крылатому выражению «лучшего, талантливейшего поэта нашей советской эпохи» (И.В. Сталин): «На буржуя смотрим свысока».

Действительно, есть чем гордиться! Один оборонительный фактор чего стоит — более девяноста процентов национального дохода на армию и военно-промышленный комплекс. (Уметь надо! Мир от ужаса трепещет. А как же иначе, дорогие товарищи! Соотечественники! Братья и сёстры! Как же быть с практическим осуществлением нашего наипервейшего лозунга: «Да здравствует коммунизм — светлое будущее всего человечества!»? Как, скажем, спесивых япошек с их «экономическим чудом» или зажравшихся янки в наш социалистический лагерь загнать? Согласитесь, не пойдут добровольно. То-то! Тут без военной силы не обойтись.)

Господи! Какая тоска... Единственное утешение: всё это в прошлом. Впрочем... Если в нашем непредсказуемом отечестве не произойдёт коммунистическая реставрация. А в исторической перспективе такой вариант пока ещё возможен.

Ладно... Наконец, девяностые годы двадцатого столетия. Наше — на тот момент, когда пишутся эти строки, — время. Постсоветская (без коммунистов у власти) и постперестроечная Россия на пороге XXI века. Границы и запреты рухнули. Любой желающий при наличии материальных возможностей может отправиться в любую страну «капитала» — туристом, бизнесменом, посланцем своего предприятия или фонда, «челноком», просто так, навестить родственников или знакомых. И поток пересекающих границы любезного отечества неуклонно нарастает, он в последние годы исчисляется сотнями тысяч наших граждан...

И теперь в нашей стране знают все от мала до велика: сегодня России до ведущих стран Запада — по жизненному уровню народа (и это прежде всего), по развитию демократических институтов, по состоянию культуры, образования, медицины, по истинным правам человека, по экологической безопасности — путь предстоит в несколько десятилетий. Путь труда, осмысления прошлого, напряжения всех духовных и материальных сил общества. При непременном условии: стабильности и мира.

После кровавого и разрушительного большевистского эксперимента над Россией, отбросившего нас к задворкам современной цивилизации, мы мучительно возвращаемся на общечеловеческую магистраль развития, для которой земные и небесные законы едины. А третьего не дано.

Ну вот... А теперь к главному, для чего и был затеян этот комментарий, получившийся таким пространным.

Впрочем, нет. Перед главным ещё один, последний пассаж — для моих соотечественников (а имя им легион), к сожалению, кто во всех сегодняшних бедах России, в развале «единого и могучего» Советского Союза, в нашем национальном унижении винит демократов, правительство, президента — словом, тех, кому сегодня принадлежит власть, после того как с ней, не без яростного сопротивления, расстались коммунисты. Впрочем, с надеждой вернуть её себе они не собираются расставаться. Всё, что я сейчас скажу, — отдельная сложная тема. Поэтому не будет анализа, ответов на вопросы «почему?», доказательств. Только декларация пока.

Итак...

Причины, питательная среда всех бед и тяжких проблем сегодняшней России — в коммунистическом прошлом Советского Союза. Развал советской империи, исторически совершенно неизбежный, — результат ленинско-сталинской национальной политики. Вместе с ним рухнула единая экономическая система, что явилось одной из причин паралича экономики всех стран СНГ, включая Россию.

Но первопричина всех наших бедствий — в милитаризме СССР.

Критическое, ужасающее положение армии, развал экономики и прежде всего её кризис в военно-промышленном комплексе — а он был и остаётся основой основ нашего «экономического могущества» — являются последствием внешней политики Советского Союза, глобальная цель которого — завоевание всего мира. Сокращение армии до разумных пределов, конверсия ВПК, доведение его до уровня, необходимого современному, цивилизованному, демократическому и миролюбивому не на словах, а на деле государству, — самая тяжкая и трудоёмкая проблема, которую России придётся решать несколько десятилетий. Локальные военные конфликты, малые войны (Чечня), выходящий из-под контроля государства размах преступности, вооружённые мафиозные группировки — всё это тоже порождение чудовищного советского милитаризма. Необходимо уяснить себе, что СССР являлся невероятным военным монстром, реальной угрозой (она и сегодня в определённом смысле сохраняется) современной цивилизации. Помните у Чехова: если на стене — в пьесе — висит ружьё, оно в последнем акте должно обязательно выстрелить. В исторической драме российского государства, которую поставили коммунисты на одной шестой части суши нашей планеты, они и «развесили» и складировали горы оружия, — оно ещё, к сожалению, долго будет стрелять и взрываться. Все бедствия населения страны — падение жизненного уровня, задержка пенсий и зарплаты, кризис целых отраслей промышленности, остановка предприятий, безработица и т.д. — всё это тоже одна из реалий переходного периода, когда идёт труднейший, невиданный в истории человечества по темпам, срокам и масштабам демонтаж экономики гигантской военной — именно военной! — империи. По-другому подобные империи с карты мира не исчезают. И мы пока, слава Богу, в этом тяжком процессе обходимся малой кровью. Хотя, конечно, капли крови — это уже кровь...

Да, труднее всего сегодня, в переходный период, старшим поколениям. Ведь человек всё соизмеряет — повторюсь — эгоистически — со своей жизнью. Что же, такова судьба. Уточним: российская. За всё надо расплачиваться. Настало время для нас платить долги потомкам за деяния наших дедов и прадедов, свершивших «Великую Октябрьскую революцию 1917 года».

Сегодня россиянин, прежде всего молодой, воспринимает западный, капиталистический мир как историческую данность: «там», у них, всегда было так. Недавняя жизнь на родине нам хорошо известна — по своему детству, рассказам родителей, бабушек и дедушек; имеется в виду, конечно, советское прошлое. А капитализм в России... Когда это было! Да и сведения о нём черпаются (если черпаются) из старых советских фильмов, из произведений советских писателей (впрочем, очень сомневаюсь, чтобы их сегодня кто-нибудь читал, особенно молодое поколение). Советские учебники по истории? Их и в руки не возьмут.

И тем не менее...

Во-первых.

Нет сегодня в Европе, в Северной Америке никаких капиталистических стран, или «стран капитала», о которых писали в середине XIX века Маркс и Энгельс, а на рубеже веков и в начале XX столетия Ленин. За минусом стран «третьего мира»; но это другая тема, скажу лишь одно: они сегодня, по терминологии марксизма-ленинизма, «капиталистические» государства в классическом смысле этого слова. Ну а для Западной Европы и таких стран, как США, Канада, Япония, Малайзия (список можно продолжить), нужна другая, новая политико-экономическая терминология, и тогда всё встанет на место.

В «капиталистических» странах Европы — нет другого термина, что же делать? — вы не обнаружите никакой эксплуатации человека человеком, но действительно есть там частная собственность, частные капиталы, каждый гражданин сам себе хозяин, экономические отношения регулируются свободным рынком; есть в ряде стран государственный сектор экономики; случаются, не без этого, конфликты между трудящимися, на страже интересов которых стоят мощные независимые профсоюзы, и хозяевами предприятий или между трудящимися и государством, но эти конфликты, как правило, разрешаются на основе законов и конституции. В этих странах созданы все необходимые демократические институты, цель и обязанность которых — контролировать и ограничивать власть. Кстати, в большинстве стран Западной Европы у власти стоят социал-демократические партии, те самые, которые во второй половине XIX века создали Второй Интернационал для борьбы с капитализмом за права трудового человека, и сегодня основополагающие пункты программ этих партий там осуществлены: право на труд, свободу слова и собраний, право на демонстрации и стачки, свобода вероисповеданий, многопартийность, независимость судов и судопроизводства от государства и так далее. И всё это можно суммировать таким образом: в этих странах — на сегодняшнем этапе — делается всё возможное (хотя ещё сделано, конечно же, не все) для свободного труда и свободной жизни человека, а в конечном счёте для его счастья. Нет, эти страны нельзя, как ни старайся, записать в капиталистические, если в это определение вкладывать марксистско-ленинское содержание.

Так были ли они, эти классические «страны капитала»? Вот он, долгожданный вопрос! Были, уважаемые дамы и господа! Были. Все сегодняшние передовые «капиталистические» страны, о которых только что говорилось, именно и являлись этими государствами начиная с девятнадцатого века (а самые шустрые и с восемнадцатого — Англия, например) и вплоть до первой четверти двадцатого столетия, а некоторые оставались таковыми до второй мировой войны. А потом проделали стремительный путь к сегодняшнему благоденствию (за исключением, естественно, стран «социалистического лагеря»), учитывая опыт «социалистического строительства» в Советском Союзе, на который они смотрели с ужасом и страхом.

Этот взгляд на Восток был весьма мощным стимулом их экономического, политического и духовного развития, особенно во второй половине двадцатого века.

Во-вторых.

Хотите понять, что такое истинный капитализм, классический? Наш, отечественный капитализм? Изучайте историю России второй половины XIX века и вплоть до 1907 года (после первой русской революции и манифеста Николая Второго начинаются перемены к лучшему). Изучайте по первоисточникам, по архивным материалам, по учебникам и специальным исследованиям дореволюционного времени. (Кстати, в этом смысле очень рекомендую вполне профессиональное, объективное, даже интересное сочинение В.И. Ленина «Развитие капитализма в России».) Да и в художественной литературе обозначенного периода вы найдёте много интересного и впечатляющего по интересующему вас предмету. Лев Николаевич Толстой («Воскресение»), Чехов («В овраге»), Бунин («Деревня»), Глеб Успенский, Гаршин, Андреев... Все, все. Останавливаю себя.

Так вот. Когда большинство европейских стран, уже оставив позади период «первоначального накопления капитала», встало на путь цивилизованного, демократического развития (именно так — демократического), Россия оставалась монархической страной без конституции, мы только начинали свой, русский капитализм, начинали после 1861 года.

Что? Вы спрашиваете почему? А потому, что только после отмены крепостного права мы расстались с рабством, отстав в этом от Европы на триста — сто лет, смотря с какой страной сравнивать. И такова историческая русская судьба.

Так что всё это — варварская эксплуатация человека человеком, десяти-двенадцатичасовой рабочий день, нищенская зарплата, обсчёты, штрафы, обман, рабочие бараки, в которых каждая семья «живёт» за перегородкой из мешковины в полной антисанитарии; никакой медицинской службы, невежество, пьянство, подавление любого протеста силой — полицией, армией, казаками, никакой защиты в судах, нет профсоюзов (они появятся только после 1907 года), позорная «черта оседлости» для еврейского населения, введённая, между прочим, ещё Екатериной Второй и вполне устраивавшая российскую верховную власть при последнем русском императоре, и, как кульминация «капиталистического развития» нашего отечества — 9 января 1905 года, Кровавое воскресенье, расстрел мирной рабочей демонстрации, идущей за правдой и защитой к своему батюшке-царю, трупы рабочих, женщин, стариков, детей на мостовых Петербурга... — всё это было на самом деле, а не выдумано советскими историками. Всё это было русской реальностью в ту пору, когда Григорий Каминский вступил на свой трагический путь революционной борьбы.

Фу... Оказывается, уже без пятнадцати минут десять. Скоро, в двадцать два часа, из Богоявленского кафедрального собора Москвы начнётся трансляция торжественной службы. Надо включать телевизор.

За окном темно, снегопад прекратился, спал мороз. Часа три назад выходил на улицу — тихо, бело, светятся окна домов, за многими — разноцветные огоньки на ёлках. На душе праздник. Неужели Божеское благословение возвращается на русскую землю? Возвращается, возвращается! Провидением мне послано дожить до этого. Спасибо!

Так. Кнопа сидит на телевизоре. Это её излюбленное место. И поза — статуэтка, изваяние, напоминающее древнего сфинкса. Замерев, моя любимая кошка может сидеть часами, глядя в окно. Днём она наблюдает за птицами — голубями, воронами, синичками и воробьями, которые прилетают на наш балкон подкормиться чем Бог послал. Кнопа понимает, что поймать птиц у неё сейчас нет никакой возможности, и только чёрные треугольные зрачки в молочно-кофейной оправе то расширяются, то сужаются, выдавая её эмоции. А вечером она сидит в той же позе и опять смотрит в окно, теперь тёмное, и мне чудится, что кошачий взгляд устремлён в неведомую тысячелетнюю египетскую даль.

Всё, Кнопа, включаем телевизор.

С Рождеством Христовым!

Глава третья

25 марта 1917 года

«Голос народа», 25 марта. В пятницу, 25 марта, в 9 часов вечера в здании Нового театра на Киевской улице состоится повторная лекция доктора Г.Д. Лейтейзена на тему «Монархия и республика». Предварительная продажа билетов в конторе редакции «Голос народа» и в кассе Нового театра. Цена билета — 30 копеек, солдатам 10 копеек. Весь сбор пойдёт в пользу Российской социал-демократической партии.

«Тульская молва», 25 марта. Театр «XX век» на Киевской улице. Сегодня и в воскресенье сенсационная лента на злобу дня текущих событий в четырёх больших частях — «Позор дома Романовых». Часть первая: «Распутин найден!» Часть вторая: «Гришка и Александра». Часть третья: «Николай и блондинка». Часть четвёртая: «Я так люблю цветы».

«Известия Тульского губернского исполнительного комитета», 25 марта. (Издавались нерегулярно, как бюллетень.) Заслушано заявление о члене Исполнительного комитета Кузьминых, во время поездки в Чернь в пьяном виде производившего всяческие безобразия. Постановили: исключить Кузьминых из состава Исполнительного комитета и привлечь его к суду чести.

«Голос народа», 25 марта. Новый театр Благородного собрания. В воскресенье 26 марта лекции известного лектора-писателя Абрамовича-Кармина «Предатели и изменники старого света». Основные тезисы: «Русская интеллигенция и охранное отделение», «Этапы предательства», «Растление души старой России». После лекции состоятся прения. В прениях примут участие все желающие из публики. Начало в 8 1/2 часов вечера.

«Тульская молва», 25 марта. Столичный цирк Рудольфа Труцци! В субботу 25 марта в восемь часов вечера — бенефис японской труппы Ямосаки-сан. Исполняются сенсационные номера. В первый раз харакири — казнь в Японии посредством разреза живота живому человеку. Воздушные упражнения — исполняют летающие японцы. Крест смерти и Перш-монстр исполняют три японца.

«Голос народа», 25 марта. Война. Сообщение из Ставки. Нашими войсками оставлена Рига. Противник местами ведёт преследование. Некоторые из наших частей не оказывают должного сопротивления по причинам морального толка. Мы несём большие потери. Румынский фронт. Перестрелка и действия наших разведчиков. В ночь на 22 марта нашими лётчиками произведён налёт на станцию Барановичи, сброшено до восьми пудов бомб. Станция и окрестные жилые дома объяты пламенем.

«Известия Тульского губисполкома», 25 марта. Журнал заседания Исполнительного комитета 23 марта 1917 года. Из доклада председателя Продовольственного комитета Власова: «Расстройство хозяйственной жизни страны, ошибки и злоупотребления старой власти поставили дело продовольствия в крайне тяжёлое положение. Если не произойдут перемены, мы получим голод. В настоящее время в городском складе имеется: муки пшеничной около 15 вагонов; ржи и ржаной муки закуплено 103 вагона; гречневая крупа поступает в ничтожном количестве ввиду отказа курского уполномоченного представить таковую Туле. Ожидается несколько вагонов гороха из Киева».

«Тульская молва», 25 марта. Сбежал щенок дымчатой масти, трёх месяцев, кличка Брут. Нашедшего прошу доставить: Гоголевская, дом Коржавина, квартира Харитонова, телефон 4-92, за что дано будет вознаграждение в 10 рублей. За укрывательство буду преследовать.

«Известия Тульского губисполкома», 25 марта. ЧУДЕСНЫЙ ИСТОЧНИК ХЛЕБА. На Епифановской улице внезапно открылся богатый запас хлеба. Член Продовольственной комиссии большевик Сухов, проходя по указанной улице, заметил, что несколько обывателей несут полубелый хлеб. «Откуда и почём?» — спросил Сухов. «У Муравлева, — был ответ. — Платили по тридцать копеек за фунт. Дают без всяких карточек». Сухов пригласил двух милиционеров и свидетелей и направился в булочную Муравлева. Торговля производилась со двора. На торговца-злоумышленника составили протокол для привлечения к ответственности, и он под конвоем милиционеров препровождён в тюрьму.

«Тульская молва», 25 марта. Ассенизатор, прибывший из Гомеля, с собственным ассенизационным обозом, производит по весьма дешёвым ценам очистку клозетов, помойных ям и прочего. Обращаться: Старо-Павшинская улица, дом № 122.

«25 марта 1917 г. Тула.

Дорогой Иван!

Получил сразу два твоих письма. Счастлив, что ты на свободе. Дождались, братишка: революция освободила всех политзаключённых. О сахалинских одиссеях пишешь уж больно скучно. Понимаю: воспоминания не из радостных, отложим разговоры о твоей каторге на Сахалине до встречи. Главное — ты жив, здоров, полон сил и жаждешь дела. Я счастлив. А дел нам теперь хватит на всю жизнь. Вот бы ещё узнать, как наши мать с отцом, сёстры. У меня есть сведения, что с немцами через какое-то третье правительство есть договорённость о почтовом сообщении с Польшей. Уповая на успех, написал в Сосновицы. Будем ждать и надеяться.

А теперь... С чего начнём? Так о многом нужно тебе рассказать. Давай с главного. С главного события из пяти дней моей новой тульской жизни. Событие нерадостное для меня, просто поражение. Я писал тебе из Москвы, с какой целью отбыл в Тулу, повторяться не стану. Так вот. Сегодня, можно сказать, несколько часов назад — сейчас поздний вечер, — состоялось собрание всех социал-демократов Тулы, и создана единая организация города, то есть вместе большевики, меньшевики, так называемые интернационалисты. Представляешь? Мой протест ничего не дал, и поддержало меня из большевиков всего несколько человек. Инициаторами объединения были меньшевики во главе с их вождём Сергеем Родионовичем Дзюбиным, он же комиссар Временного правительства в Туле. Личность, надо сказать, сильная, убеждений стойких, авторитетом пользуется огромным — и в своей партии, и у рабочих оружейных заводов, за умы которых и предстоит основная борьба. Сегодня верх одержали Дзюбин и К°. Мы, большевики, биты. Тем не менее вошли в объединённый комитет, всего нас там шесть человек, и я в том числе. Подчинились «партийной» дисциплине. А всего в комитет избрано пятнадцать человек, так что можешь себе представить, каково нам в нём. Абсурд, разумеется. Всюду резкое размежевание большевиков и меньшевиков по всем основным вопросам — отношение к войне, к Временному правительству, к аграрной проблеме, а в Туле объединение и всеобщее ликование по этому поводу. У нас тут всё по Крылову: в телегу революции запряглись лебедь, рак да щука. Уверен: объединение это ненадолго, разрыв впереди неизбежен.

Тебя, естественно, интересует, почему произошла эта катавасия в славном городе оружейников. А вот потому именно и произошла, что пролетариат здесь — оружейники. В рабочем классе города они — основа, около тридцати тысяч человек. И кто же такие тульские оружейники? Тебе известно слово «казюк»? Сие означает: рабочие казённых заводов. Смысл «казюка» — в социальной сути этого словечка, и для меня он отрицательный. Кто такой казюк? На заводах вроде бы пролетарий. Однако пролетарий привилегированный: работает на оборону, государство платит совсем неплохо, особенно сейчас, когда война идёт. И получается, Иван, казюк мой войной кормится, заказов сейчас на заводах — сверх головы. Поэтому в массе своей казюки — пока, пока! — очень большие патриоты, лозунг кадетов-эсеров-меньшевиков «Война до победного конца!» им весьма мил. Так же как и «Полная поддержка Временному правительству!». И вполне безопасна эта программа для жизни: оружейники освобождены от воинской повинности. Такие казюки на заводах. А дома чаще всего это куркули: свои дома, сады и огороды, многие держат коров и прочую скотину. Жилища эти хоть и деревянные, но, как правило, добротные, за высокими заборами с табличками на калитках «Во дворе злая собака» — словом, мой дом — моя крепость. Тут свои обычаи, традиции, правила чуть ли не с петровских времён. Ходил я не раз в Заречье, что за рекой Упой, очень чистой, рыбной, — там основная слобода оружейников. Интересно! По названиям улиц — Курковая, Ствольная, Замковая, Дульная — можно винтовку собрать. Прочная там жизнь, Иван, веками устоявшаяся. Сам понимаешь, трудно нам будет казюков к революции повернуть. Ты им на митинге о грядущем мировом пожаре, о всеобщем счастье трудового народа, о капиталистической эксплуатации рабочего человека, — они в ответ смех да свист, а то и с трибуны стаскивают: «Немецкий шпион!» Вот с таким народом приходится работать, и ты теперь понимаешь, почему на тульских оружейных заводах правят бал меньшевики да эсеры. Но, уверяю тебя, — временно, временно! История сегодня работает на нас.

Такова первая причина сегодняшнего «объединения» тульских социал-демократов и моего поражения. Вторая причина — в самих большевиках города Тулы. Тут необходимы пояснения. Накануне Февральской революции большевистская организация в Туле была фактически разгромлена. Дело в том, что в городе в конце 1916 года началась забастовка на патронном заводе, а в начале семнадцатого бастовали вместе патронники и рабочие оружейных заводов. Обе забастовки организовали большевики, хотя и господа меньшевики, надо сказать справедливости ради, в стороне не стояли. Обе забастовки подавили самым беспощадным образом: война, а тут, сам понимаешь, подрывается оборонная мощь государства. На всех заводах применили локаут[4]. А потом уволенных принимали по спискам в полицейских участках. Забастовщик? Отправляйся, голуба, в окопы, царя и отечество защищать. Большевик вроде? Ну-ка, братец, под микитки его да в каталажку! А дальше в Сибирь на казённых харчах. На большевиков просто была объявлена форменная облава: кому арест и суд, кому высылка, кого под гласный надзор полиции. Только после февраля сего года обстановка стала меняться: легальное положение, кое-кто вернулся из ссылки, есть и вступившие в наши ряды в самое последнее время.

Однако же, Ваня, застал я в Туле пять дней назад большевистскую фракцию весьма и весьма малочисленную: не более сорока человек, притом многие, так сказать, в позициях неустойчивые, есть явные оборонцы, есть те, кто почти смыкается с меньшевиками. Своих убеждённых сторонников если я насчитаю человек пятнадцать, то хорошо будет.

Чтобы ты наглядней представил положение в нашей большевистской фракции, — несколько портретов, беглыми, правда, штрихами. Пожалуй, их будет три. Между прочим, брат, за твоё отсутствие приобщился я к журналистике и ещё в пятнадцатом году в питерском журнале опубликовал большую статью по экономическим вопросам в связи с начавшейся войной. Так что и это письмо в определённом смысле — дань журналистике, которую я ни в коем случае не намерен оставлять.

Итак, первый портрет. Михаил Фёдорович Шурдуков. Вот истинный революционер и большевик! Вот за ним я в огонь и в воду! Он намного старше меня, спокойный, выдержанный, внешне неторопливый. Но разницу в возрасте я не ощущаю. Наверное, потому, что мы единомышленники, мы союзники во всём. Шурдукова тут называют «отцом тульского подполья». И очень справедливо: он фактический руководитель тульских большевиков с начала пятнадцатого года и до разгрома организации в семнадцатом. На его квартире была организована подпольная типография и хранилась печать комитета. Бываю я у него дома. Пьём чай — на столе, конечно, тульский самовар. Михаил Фёдорович, правда весьма скупо, рассказал мне о себе. Из семьи крестьянина-бедняка. Сказал: «девять нас было ртов на печи». Четырнадцати лет пришёл в Тулу на заработки. Сначала патронный завод, потом оружейный. Член нашей партии с 1900 года. Боевое крещение — первая русская революция. Ленину предан навсегда, говорит о Владимире Ильиче, и голос дрожит от волнения. И сейчас Михаил Фёдорович[5] работает на оружейном заводе. Вот уж о ком не скажешь: куркуль и казюк — в отрицательном смысле. Вот каких большевиков побольше бы славному городу Туле!

Второй портрет — Александр Иосифович Кауль. Совсем ещё юн. Имею право так сказать: младше меня на два года. В партию вступил — догадайся когда? Два дня назад! Самый молодой в нашей фракции. И, что принципиально важно, — из интеллигенции: окончил историко-филологический факультет Московского университета, поступил туда шестнадцати лет. Позавидуешь! Встретились с ним здесь и сразу узнали друг друга! Участвовали вместе в обструкции[6] профессорам-реакционерам в актовом зале университета в декабре шестнадцатого года, я — студент второго курса, он — последнего. А знакомы не были. Сейчас Саша преподаёт литературу и историю в частной гимназии господина Петрова. Ничего, Иван, будут, обязательно будут в России гимназии большевистского толка! Да, хочу тебе объяснить, почему считаю вступление в нашу партию таких, как Кауль, принципиально важным. И эту мысль мне постоянно внушает сам Александр. Мы — малограмотная страна, народ, это необходимо признать, тёмен. Сейчас в партию пойдут простые люди, крестьяне, рабочие, далёкие от культуры и просвещения. Кауль говорит: «Революционный порыв масс может стать разрушительным, если он не будет облагорожен культурой народа». Поэтому партии необходимы интеллигентные люди. Я всё больше это понимаю. А уж если говорить о моём идеале, то партии необходимы интеллигентные рабочие и крестьяне. Хотя понимаю: в этом определении заключён некий парадокс. Во всяком случае для сегодняшней России. Так вот, Александр Кауль тот самый большевик-интеллигент, которых не хватает и, если я правильно понимаю дальнейшее развитие событий, всё больше будет не хватать нашей партии.

У Кауля огромная библиотека. Читает он — прорву. И знает — прорву. Прежде всего по русской истории. Говорит: «Без знания своей истории нет народа, а только живущие на земле массы. Это как деревья без корней».

Вот такой молодой тульский большевик Александр Иосифович Кауль. Впрочем, ещё не до конца большевик. Он — за войну до победного конца и в этом вопросе блокируется с интернационалистами, меньшевиками и прочими. Поди ж ты! А сам немец. Впрочем, он из русских немцев: родился в Саратовской губернии, где, как ты знаешь, немцы живут чуть ли не с времён Екатерины Великой. Но — я просто убеждён в этом — изменит Саша свои взгляды на войну под напором фактов и событий.

Третий портрет. Знаешь, Ваня, наверное, он не получится. Гавриил Давидович Лейтейзен. Я не могу понять этого человека! Сейчас не могу. Ведь это самый знаменитый большевик в Туле! Приходится сказать: был самым знаменитым большевиком. Прежде всего его адрес мне дали в Москве вместе с рекомендательными письмами. И я был принят в этом гостеприимном доме, который знают все социал-демократы, принят и обласкан. Но... Сегодня Лейтейзен во главе социал-демократов-интернационалистов, с Лениным и большевиками он разошёлся сразу после Февраля, по главным вопросам — война, партийное строительство, крестьянский вопрос.

Разошёлся с Лениным!.. Это не укладывается у меня в голове. Ведь и ты наверняка знаешь этого человека, во всяком случае слышал о нём. Гавриил Давидович Лейтейзен старейший член Российской социал-демократической партии, до революции он был больше известен под псевдонимом Линдов. А какая биография! Диплом врача получил в Парижском университете, в эмиграции близко сошёлся с Плехановым, был его учеником и последователем. С 1902 года — соратник Ленина, представитель редакции «Искры» в Париже. Ваня, ведь это на его даче Вааза, которую он снимал близ Куоннала, скрывались Владимир Ильич и Надежда Константиновна.

В Туле Гавриил Давидович объявился с семьёй в 1908 году, был выслан сюда под надзор полиции, возглавил местную социал-демократическую организацию. А сейчас... Нет, повторяю: я не могу понять сегодня этого человека, хотя безмерно уважаю его.

Теперь, я думаю, ты понимаешь, что из себя представляет большевистская фракция в Туле, если в самом её ядре такие непохожие люди. Но я не унываю, я верю: мы, то есть те, кто с Лениным, — победим!

Ты просишь написать о Туле и о нашем с дядей житье-бытье.

Город бурлит. Каждый день митинги, шествия, вся Тула оклеена афишами, призывами, лозунгами разных партий и организаций. Особенно много народу собирается в кремле, возле домов женского монастыря, и из узких окошек своих келий на этот кипящий людской котёл с ужасом взирают монашки. Второе место больших митингов — цирк. Впрочем, митингуют и в Петровском парке (кстати, парк тут замечательный, заложил его, как мне говорили, земский врач, кажется, по фамилии Белоусов), митингуют и в Новом театре, на заводах, просто на улицах и площадях. Я выступаю раз по пять в день, сорвал голос, охрип. Однако чаще всего в словесных баталиях с меньшевиками и эсерами одерживаю верх. Насобачился, брат, речи говорить. Да и есть что сказать: правда — за нами!

Что же касается политической ситуации, то она в Туле как и во всех губернских городах: фактическое двоевластие — Исполнительный комитет общественных организаций, созданный сразу после революции (во главе его всё тот же кадетствующий меньшевик Дзюбин), и Совет рабочих и солдатских депутатов. В Исполнительном комитете верховодят кадеты и эсеры, представители буржуазии, хотя есть там и социал-демократы. В Совете полные хозяева эсеры и меньшевики, его председатель — меньшевик Обрезков, бухгалтер по профессии, личность абсолютно бесцветная. Нас там — пока, пока! — несколько человек. Вот тебе и наша стратегическая задача: борьба за Совет, мы там должны постепенно одержать верх, и Совету рабочих и солдатских депутатов в будущем будет принадлежать вся полнота власти. Ничего, брат, свернём постепенно голову Исполнительному комитету, разгоним эту камарилью. Не сразу, конечно. Летом в Туле выборы в Городскую думу, а осенью — уже для всей России — Учредительное собрание. И на этих выборах мы, большевики, должны победить во всей стране. Обязаны — для счастья народа. Теперь понимаешь, Иван, какая впереди грандиозная работа, какие бои!

Дядя наш, Алексей Александрович — он по инерции так и живёт в Туле под именем Петра Игнатьевича Готлиевского, хотя подполье кончилось, — деятелен, полон сил, семью держит в строгости (как ему кажется), располнел немного, однако свои знаменитые усы холит, как и раньше, и посему бравого вида не теряет. По-прежнему сапожничает, и клиентов у него полным-полно. Естественно, принимает дядя Лёша самое активное участие в работе нашей большевистской фракции. Кстати, он был и на сегодняшнем (нет, уже на вчерашнем, — посмотрел на часы, без четверти час ночи) «объединительном» собраний тульских социал-демократов, деятельно поддерживал мою позицию, но, но...

Тем не менее одна его инициатива на собрании получила полную поддержку. Дело в том, что Гавриил Давидович Лейтейзен начал издавать газету «Голос народа» и на собрании предложил сделать её органом комитета Тульской объединённой организации РСДРП. Все дружно проголосовали «за», я — тоже. Партии свой печатный орган необходим. Правда, каким станет «Голос народа», когда большевики выйдут из организации? А это, Ваня, произойдёт неизбежно. И очень скоро. Каким станет, можно догадаться... Да ладно, поживём — увидим, и сейчас я о другом. Лейтейзен сказал: «С одним беда: почти нет средств на издание газеты». Вот наш дядя и предложил: для начала всем социал-демократам отчислить в фонд «Голоса народа» дневной заработок и тут же сделать разовые пожертвования. Положил свой картуз на стол, в него рубль, спрашивает: «Кто следующий?» Собрали 34 рубля 48 копеек. Вот такие дела.

Хотел тебе, брат, подробно рассказать об одном обстоятельстве в своей личной жизни, да, увы, сил нет, вон сколько написал, рука отсохла. В следующем письме. Скажу кратко: её зовут Олей. Ольга Розен. Она учится в последнем классе гимназии. Иван, я влюблён! Жизнь для меня теперь наполнена через край. Я счастлив! Она замечательная девушка. Я просто убеждён: она — моя судьба.

Всё, всё! Ты обязательно пиши.

Крепко обнимаю тебя —

Твой брат Григорий».

«Правда», 23 марта 1917 года. ВОССТАНИЕ КРЕСТЬЯН. В имении графа Владимира Алексеевича Бобринского (Тульской губернии, Богородицкого уезда) во время восстания 8—9 марта крестьяне и солдаты, пришедшие сделать у него обыск, встретили со стороны графа и бывших в его распоряжении военнопленных сильное сопротивление. По ним был открыт сильный огонь из ружей и пулемётов, вследствие чего пришлось потребовать из Тулы артиллерию, и только после этого солдаты и крестьяне могли войти в имение.

Им представилась следующая картина: нашли 40 пулемётов, много оружия, полные амбары хлеба, в омётах нашли около 800 сгнивших овец, которых Бобринский отбирал у крестьян для отправки в действующую армию. Бобринский успел скрыться, а военнопленные сказали, что граф их накануне предупреждал о восстании, что мужики и солдаты идут их бить и чтобы они защищали его, и платил им жалованье по 25 рублей в день.

Из «Резолюции Тульского Совета рабочих и солдатских депутатов об отношении к войне и Временному правительству»:

«Считая, что данная война преследует интересы буржуазии и вредит интересам трудового народа, Совет рабочих и солдатских депутатов будет добиваться скорейшего её окончания, причём мир должен быть заключён без всяких контрибуций, аннексий и насилий над национальностями, которым мирные условия должны предоставить полную возможность распорядиться своей судьбой.

Для этого, не бросая вооружённой активной защиты, необходимо:

Оказывать давление на правительство, дабы оно немедленно, в согласии с союзниками, начало переговоры о мире на названных выше условиях.

Бороться с захватническими стремлениями как в самой России, так и в других воюющих странах.

Призывать трудовые классы всех других воюющих стран к давлению на свои правительства в указанном направлении.

Требовать от Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов немедленного созыва международной социалистической конференции.

Дело обороны страны должно немедленно быть взято под контроль Совета рабочих и солдатских депутатов.

Временное правительство должно вести мирные переговоры с участием Совета рабочих и солдатских депутатов».

23 марта 1917 года.

«Голос народа», 28 марта. Из передовой статьи: «Наша газета выходит с сегодняшнего, десятого номера как орган Тульского Комитета Российской социал-демократической партии. Наша программа, как и наша тактика и наша линия поведения, диктуются как интересами пролетариата, так и интересами революции русского народа. Наш орган будет стоять на позициях международной революционной социал-демократии. Мы видим во Временном правительстве центр государственного механизма, управляющего страной до установления окончательной формы правления; мы будем содействовать ему в деле закрепления победы революции и скорейшего созыва Учредительного собрания. Стремясь к скорейшему окончанию войны, мы в то же время признаем, что пока монархия Гогенцоллернов не низвергнута германским народом, — наш революционный долг отстаивать всеми силами и всей энергией дело нашей свободы и дело революции как от врага внутреннего, так и от врага внешнего».

«25 марта 1917 г. Тула.

Дорогой Морис!

Видишь, как получилось: объединение всех истинных социал-демократов в Туле прошло без тебя. Понимаю — твоя поездка в Москву к друзьям по студенческой поре тоже весьма важна и наверняка интересна, однако жаль, что так совпало. Мой сын, Лейтейзен-младший, не присутствовал на собрании, наверняка историческом, таким я его считаю. Я полон веры, что с Тулы начнётся дело объединения всей социал-демократии России накануне решающих событий, которые определят судьбу нашей родины на многие десятилетия вперёд.

Главная задача — придать революционному процессу организованный, по возможности мирный характер, всеми силами устранять стихийность, выплеск наружу людского гнева, что, по очень точному определению А.С. Пушкина, в условиях России, с тёмным, непросвещённым народом, неизбежно превращается в «бунт бессмысленный и беспощадный».

Однако, увы! — есть в русской социал-демократии силы, которые уже раскололи наш единый фронт, и эти силы — большевики во главе с Лениным. В последнее время я постоянно думаю о Владимире Ильиче. Какой гигантский ум! Какая энергия мысли! Какая полная самоотдача идее! Но... Только сейчас, вспоминая наши долгие разговоры, дискуссии, уже на определённом временном расстоянии, я всё больше вижу, ощущаю одну черту в характере Владимира Ильича, которая несёт в себе разрушительное начало. Это его непримиримость к противникам. Заблуждаются те, кто считает, что Ленин способен на компромиссы. Вернее, он на них способен только по тактическим соображениям: отступить на время, чтобы не проиграть, а потом, в благоприятных условиях, вернуться на прежние позиции. Я окончательно понял: Ленин не знает сомнений, когда принято решение, себя он считает безусловно правым. И вот это ленинское упрямство сегодня стало знаменем большевиков, создало некий феномен большевизма, который, с моей точки зрения, не поддаётся логическому объяснению. Минуя стадию буржуазного демократического развития, к социализму — и точка! Всё, что возникает на дороге к этой цели. — Временное правительство, парламентский путь по западноевропейскому образцу, создание в будущем, после выборов Учредительного собрания, коалиционного правительства из представителей партий, стоящих на социал-демократических позициях, — всё долой, если это препятствие на пути к немедленному русскому социализму.

И эта ленинская психология своей неконтролируемой правоты создала тип революционера, который в русской истории разве что имеет корни в нечаевщине. И больше нигде...

А теперь, сын, о главном. Для этого я и взялся за немедленное письмо к тебе — сразу после исторического объединительного собрания.

Есть в Туле человек, которого можно сегодня назвать стопроцентным ленинцем. Ты его хорошо знаешь, больше того — вы, познакомившись, сразу стали друзьями. Ты догадался — это Григорий Каминский, обаятельный Гриша, частый гость нашего дома. Наверняка личность сильная, целеустремлённая. И — разрушительная. Да, да! Не спорь со мной! Разрушительная. Хотя он, как и Ленин, не осознает в себе этого разрушительного начала. До поры...

Если ты думаешь, что я прямолинейно осуждаю Григория Каминского, — ты глубоко ошибаешься. Я знаю: в своих поступках он абсолютно честен, он убеждён, что действует в интересах пролетарской революции, во благо рабочих и крестьян.

Надо было слышать его сегодня! Один, почти один, против всех. Некоторые из его сторонников — в вопросах о расколе, о том, что большевикам не по пути с русской социал-демократией, — во многом колеблются, не уверены в абсолютной ленинской правоте. А Каминский! Какая страсть! Какое искреннее, глубокое убеждение, что Ленин прав во всём. Убеждение, граничащее с фанатизмом. И тут я хочу сказать тебе, Морис, с полной убеждённостью: сегодня — это фанатизм в страстных речах, в непоколебимой позиции во время партийной дискуссии, когда все оппоненты равны. Но если безоглядную веру в свою правоту, ослепляющий разум фанатизм соединить с полученной властью... Боюсь быть пророком. Но думаю: эти люди, интеллигентные, с набором всяческих достоинств морального качества, обрети они власть, могут встать, по логике занятой позиции, на путь насилия, даже физического уничтожения своих противников. Они применят силу на пути внедрения своих идей в народные массы. Как бы я хотел ошибиться!..

Очень важно, чтобы ты, сын, правильно понял меня. Сегодня вы друзья с Григорием Каминским, я ни в коем случае не выступаю против этого. Однако, согласись, в дружбе двух мужчин всегда кто-то ведомый. Я знаю: сегодня ты разделяешь политические взгляды Каминского. Так вот. Я очень надеюсь, что, взвесив всё, всё обдумав, ты примешь мою точку зрения. Вернее, нашу — точку зрения интернационалистов. И в дальнейшем сможешь оказывать влияние на Григория с наших позиций.

Сегодня Каминский подчинился партийной дисциплине. А завтра? Ты понимаешь: как в ближайшее время пойдёт дело в Туле, во многом зависит от вашей дружбы. И последнее. Не скрою от тебя — в отличие от Ленина и ленинцев, я полон сомнений. А что, если большевики в исторической русской перспективе правы? Убеждён: уже в ближайшее время история, народ, участвующий в истории, разрешат эти мои — и не только мои — сомнения.

В заключенье: знай, Морис, если ход событий подтвердит правоту Ленина и его соратников, я вернусь к ним[7].

Но сегодня я убеждён, что только в единстве русской социал-демократии залог достойного будущего России, в конечном итоге торжество социализма и в нашей стране и во всём мире. Верю, что и ты в конце концов придёшь к этому убеждению[8].

С нетерпением ждём твоего возвращения.

Обнимаю тебя твой отец Г. Д. Лейтейзен».

Глава четвёртая

ОТРОЧЕСТВО. ГИМНАЗИЯ

...Летом тридцать седьмого года, приходя в себя после очередного «допроса», в камере на Лубянке, Григорий Наумович Каминский призывал на помощь далёкие воспоминания из своего детства и юности — другой жизни, на иной планете...

И всё-таки, когда начался его путь в революцию? Брат Иван? Конечно! Но первым человеком, взявшим его за руку и поведшим на эту дорогу, был отец.

Наум Александрович происходил из династии деревенских кузнецов. Но если его деды и прадеды трудились в сельских кузнях, то он, освоив кузнечное дело, оказался в Екатеринославе на металлургическом заводе, в кузнечном цехе, он пополнил армию российских пролетариев — кончался XIX век, неповоротливая империя Романовых громоздко, тяжко, но неуклонно вступала в стадию капиталистического развития.

Да, это воспоминание относится тоже к тому времени, когда они ещё жили в Екатеринославе. Сколько тогда ему было лет? Наверное, восемь или девять.

Матери зачем-то срочно понадобилось видеть отца, и она отправилась на завод. С Екатериной Онуфриевной увязался Гриша.

Впервые он попал в кузнечный цех — мальчику показалось, что земля разверзлась и он непостижимым образом оказался в аду, о котором повествуется в Священном Писании. На него дохнуло нестерпимой, обжигающей жарой, кругом скрежетало, бухало, лязгало металлом, и расслышать в разрывающем слух грохоте даже собственный голос было невозможно. Разверстое чрево печи было похоже на солнце, которое — вот оно, рядом, и сейчас испепелит тебя... Летели огненные искры, по узкому жёлобу струился раскалённый ручей, и в его конце рабочие в кожаных фартуках, с голыми, мускулистыми, лоснящимися потом руками ловили расплавленный металл в огромные ковши, ухватив их длинными щипцами. Гигантский пневматический молот, методически, неумолимо взлетая вверх, радостно-победно устремляясь вниз, ухал по наковальне, через которую протекала, извиваясь, ярко-малиновая лента с бегающими голубыми искорками по краям, эту ленту двое кузнецов ловко двигали крюками, подставляя её под удары молота.

В одном из кузнецов Гриша не сразу узнал отца. Он был в грубой брезентовой робе, прожжённой во многих местах, в брезентовых рукавицах, волосы были подвязаны лентой, как у священников, по лицу струился пот, пропадая в густых чёрных усах. Движения отца были ловкими, точными, но Гриша видел, как при каждом движении тяжёлого крюка напрягается всё его тело, жилы взбухают на шее, шары мышц проступают под брезентовой робой на спине и руках. Наум Александрович заметил Гришу и мать, кивнул им, подозвал молодого рабочего, тоже одетого в робу, что-то прокричал ему на ухо, передал крюк.

— Выйдем! — с трудом расслышал Гриша голос отца, когда он оказался рядом с ним.

Мальчик шагал за родителями, уже весь мокрый от пота, в прилипшей к спине рубахе. Скорее, скорее на свежий воздух! Он посмотрел вверх — высокий потолок цеха терялся в смраде и дыме, и казалось, что нет там никакого потолка, что до самого неба, до настоящего солнца — только смрад, дым, копоть и этот грохот, настигающий тебя со всех сторон, разрывающий голову на части...

Но вот дохнуло навстречу прохладой, стало светлее, впереди обозначились широкие ворота, из которых всё надвигался и надвигался естественный мир с синевой неба и шумом ветра в чахлых тополях, высаженных вдоль дороги, ведущей к цеху.

Наконец они оказались на воле.

Недалеко от ворот цеха в тени тополей было несколько скамеек.

— Сядем, Катерина, — сказал отец. — И ты, сынок, сидай да отдышись.

Гриша действительно не мог отдышаться, прийти в себя. Першило в горле, слезились глаза, и перед ним плавали растянутые замысловатые круги.

— Папа, у вас тут как в аду.

Отец внимательно посмотрел на сына.

— Это и есть ад, Григорий, — ответил он, всё так же внимательно глядя на мальчика. — И работаем мы здесь по десять часов в смену. Соображай, соображай, сынок, можно ли так с рабочим человеком...

Родители тихо разговаривали, а Гриша потрясённо думал: «Десять часов вот так! Да разве же можно это выдержать? Значит, так трудиться их заставляют хозяева завода?»

Он хотел спросить отца: как же так? Почему? Но — постеснялся.

Однако вечером Наум Александрович пришёл с работы, как всегда, аккуратно одетый, чисто вымытый, с причёсанными усами, весёлый... Некоторое разочарование испытал Гриша, возникло даже такое чувство: на заводе, в цехе, отец был богатырём, пролетарием — Гриша уже знал это слово, и оно в его детском сознании ассоциировалось с чем-то грозным, справедливым, с борьбой за счастливую долю простых людей, которые живут на его улице в рабочей слободе.

С тех пор Гриша невольно стал пристальнее присматриваться к отцу, старался вникать в суть взрослых разговоров, и оказалось, что эти разговоры и за обеденным столом, когда собирались всей семьёй, и во время встреч отца с рабочими из цеха (а они часто появлялись в доме Каминских), можно сказать, постоянно касались политических тем.

Запомнил Гриша, как отец за ужином — и было это вскоре после того дня, когда мальчик впервые увидел кузнечный цех и рабочих в нём, — сказал брату Ивану, гимназисту второго класса:

— Пока, Ваня, уразумей одно: труд человеческий всему голова. Всё, что есть на земле нашей ценного, трудом создаётся. Будь то хлеб насущный, машина какая или умная книга. Делаем вывод: кто должен быть хозяином жизни?

— Те, кто трудятся, — ответил Иван.

— Правильно! Молодец. А ты, мать, на меня хмуро-то не гляди. Подрастают сыновья. Надо их к правде поворачивать. И к справедливости. Идём, Ваня, дальше. Как нынче в России? Рабочий человек, будь то крестьянин или мастеровой, спину до седьмого пота гнёт, а хозяева кто? Земля у помещиков, заводы да фабрики у капиталистов. Робят они с нашим братом, что хотят. Несправедливо?

— Несправедливо... — прошептал Гриша.

— Так! — скупо улыбнулся отец. — Вот у нас и общий мужской разговор за столом. А с несправедливостью надо бороться. Не отдадут по своей воле помещики землю, хозяева — заводы. Что делать?

— Революцию! — сказал Иван.

— Верно, сын, революцию. — Наум Александрович помолчал. — И другого пути нету.

— О Господи! — только и сказала Екатерина Онуфриевна и стала убирать со стола самовар.

«Революция!..» — повторил Гриша про себя, и с тех пор это слово и его суровый, беспощадный смысл следовали за ним неотступно.

В конце 1905 года, когда первая русская революция потерпела крах, семья Каминских спешно собралась в дорогу.

...Григорий Наумович, лёжа на жёсткой кровати под яркой голой лампочкой (ночью свет в камере не выключался) и глядя на окованную железом дверь, вспомнил, как в ту осень конопатый наглый Остап Небийконь носился под окнами их дома и истошно вопил:

— Социалисты! Уси Камински — социалисты! С жидами снюхались! Бей социалистов!

Иван рвался к двери, за ним Гриша — Наум Александрович, темнея лицом, удерживал их:

— Сидите! Не надо нам шума.

И они переехали в Минск.

Много позже Григорий понял: отец был активным участником революционных событий в Екатеринославе и, очевидно, после разгрома революции полиция напала на его след.

В Минске, устроившись на работу в железнодорожном депо, отец очень скоро установил связи с местной социал-демократической организацией, включился в подпольную борьбу, но время было тяжёлое: усилилась реакция, свирепствовали суды, увеличилось число перебежчиков в стан врага и провокаторов.

Однажды поздно вечером в дверь их квартиры раздался требовательный стук. Наум Александрович передал матери свёрток бумаг. Оказывается, Екатерина Онуфриевна была в курсе всех тайных дел отца и Ивана. Вот уж, выходит, не знал и не понимал свою мать Гриша! В дверь продолжали грохать сапогами, кричали: «Отворяйте немедленно! Полиция!» Мать быстро и спокойно спрятала свёрток за косяк двери в прихожей. И только после этого впустила непрошеных гостей.

Полицейские, их было трое, произвели обыск, перерыв всю квартиру, и, молча наблюдая эту картину разгрома, безнаказанного насилия, Гриша еле сдерживал себя, чтобы не броситься на ночных посетителей и не бить, бить их чем попало, что попадёт под руку... Слепая ярость, диктующая бесконтрольные поступки, клокотала в нём. Видя состояние брата, Иван стоял рядом, с силой сжимая его руку.

Обыск ничего не дал.

— Одевайся, пойдёшь в нами, — сказал отцу полицейский, очевидно старший по чину.

Екатерина Онуфриевна заплакала. Отец ласково провёл рукой по её плечу:

— Не волнуйтесь. Какое-то недоразумение. Скоро вернусь.

Его увели.

Всю ночь никто не сомкнул глаз.

— Я знала, что этим кончится. — Но в голосе матери не было укора.

Отец вернулся утром.

— Впрямую ничего у них против меня нет, — сказал он, — но... Ходят рядом. Назвали несколько имён. Мол, где встречались? Где подпольная типография? Надо предупредить товарищей и что-то сделать.

Через несколько дней Наум Александрович уехал в соседнюю Польшу, вернулся скоро, радостный и энергичный.

— Нашёл работу в Сосновицах. — Глаза его озорно сверкнули. — Очень симпатичный, чистенький городок. «Металлические мастерские братьев Цембовски и компании». Мастерские! Рабочих всего двенадцать человек, кузнечное оборудование, считайте, времён Петра Первого. Но условия вполне приличные. И квартирку подыскал. Только нет в Сосновицах русской гимназии...

— Как же быть? — перебила Екатерина Онуфриевна.

События эти происходили в конце августа 1908 года. Гриша перешёл в третий класс гимназии.

— Поступим так, — сказал отец. — В Минске останутся наши гимназисты, люди они самостоятельные. Впрочем, гимназист у нас теперь один, Гриша. Ничего! Ваня поживёт с младшим братом.

Действительно, в прошлом году Иван, гимназист пятого класса, как говорил Наум Александрович, «отколол номер».

Это было первого мая. Шёл урок «великого мёртвого»: за учителем воспитанники повторяли на латинском языке звучные строки Лукреция. И в это время за окнами — класс помещался на втором этаже — гимназисты увидели рабочую манифестацию.

Красные знамёна, лозунги, возбуждённые голоса.

К изумлению чопорного педагога, которого между собой гимназисты называли Педантом в галоше, Иван выскочил из-за парты, взял в руки чернильницу, спокойно, не торопясь подошёл к большому портрету Николая Второго, выплеснул в него содержимое чернильницы, так что самодержец тут же стал выглядеть весьма плачевно, и с криком: «Господа! Наше место в рядах демонстрантов!» — побежал к двери, за ним последовало несколько гимназистов.

Вместе с демонстрантами они прошагали по центральным улицам города.

В тот же вечер в квартиру Каминских явились полицейские, последовал обыск, ничего не давший. А риск был: нелегальные бумаги Иван спрятал в постели больной бабушки.

На следующий день был объявлен приказ директора гимназии: «За оскорбление Его Величества императора всероссийского Николая Александровича Романова, за срыв занятий и участие в антиправительственной демонстрации воспитанник пятого класса И.Н. Каминский исключается из гимназии без права ходатайствовать о зачислении в оную впредь».

— Ничего, — сказал Наум Александрович. — Поступок, конечно, мальчишеский, но суть его одобряю. Гимназию закончишь экстерном. Не эту, конечно. На будущий год что-нибудь придумаем. А пока — поработаешь. Поговорю в депо, подберут там тебе дело.

И вот уже два года братья жили в Минске вместе, снимая маленькую квартирку возле Виленского вокзала. Иван работал в железнодорожном депо, Гриша учился в гимназии.

А на летние каникулы он отправлялся в Сосновицы к родителям, и то были самые счастливые месяцы в году.

Польский городок оказался тихим, зелёным, патриархальным. В ласковой речке под древними городскими стенами купали ветви старые ивы с кряжистыми, дуплистыми стволами, в нескольких костёлах с раннего утра начинались службы, и, из любопытства заходя в их сумрачную высокую прохладу, в которой у икон мерцали свечи, глядя на мраморного Христа на кресте с мученическим прекрасным лицом, Гриша ничего не испытывал, кроме любопытства: столько взрослых людей здесь, и неужели они верят, что он был и воскрес, что все люди не умирают совсем, навсегда и их бессмертные души воскресают где-то?

Ничем не отзывалось всё происходящее в костёлах в сознании гимназиста Григория Каминского — он не верил уже тогда ни в Бога, ни в бессмертие. Он рос в атеистической семье, только мать, Екатерина Онуфриевна, ходила в церковь по престольным праздникам, но мальчик чувствовал, что у неё это — дань традиции, привычка.

...Меряя неторопливыми шагами камеру лубянской тюрьмы, Григорий Наумович думал: «Странно... Не было времени проанализировать, а ведь это так: революционер, истинный революционер, и религия, вера в Бога — несовместимы. Потому что наша конечная цель — коммунизм — тоже своего рода религия, только земная. Здесь, на земле, надо рай строить. Но без борьбы его не построишь. Борьба! Война. Вернее, через борьбу, войну, кровь необходимо пройти. Как у Маркса? «Экспроприаторов экспроприируют». И здесь без смертельной схватки не обойтись. Не миновать. А у них? В учении Христа? «Не убий». «Не противься злу насилием». Да, две религии, противостоящие друг другу. И поэтому коммунист не может быть религиозным человеком. А наша уверенность в торжестве конечной цели потому религия, что тоже требует слепой, нерассуждающей веры и преданности, потому что повседневная борьба, грязь и кровь, через которые мы идём, могут, без фанатической убеждённости, сломить волю любого. Любого — без этой фанатической убеждённости в торжестве нашей конечной цели. А та кровь, которая льётся сейчас? То, что происходит в партии? Может быть, всё это и возникло из нашего нерассуждающего фанатизма? Вернее, наша фанатическая вера создала почву для этих людей? Взрастила их? Нет, нет... Не хочу об этом думать, не могу... Не могу! Назад, туда, где ивы купают свои ветви в прозрачной воде, а по утрам одурманивающе пахнет жасмин и его белыми лепестками усыпаны улицы, мощённые звонким булыжником».

...Двухэтажный дом, в котором Каминские снимали квартиру, утопал в зарослях старых разросшихся кустов жасмина. Дом принадлежал пани Ванде Казимировне Бжевской, вдове польского дипломата, погибшего при таинственных обстоятельствах в африканской стране, название которой ясновельможная пани плохо выговаривала. Дом был выстроен буквой «Г» на перекрёстке тихих улиц, целое крыло занимала большая швейная мастерская, собственность Ванды Казимировны, во второй половине на первом этаже размещалась обширная многокомнатная квартира пани Бжевской, где она обитала с двумя дочерьми-курсистками, тоже появлявшимися в Сосновицах только на каникулах, и множеством родственников из Варшавы, Вильно, Львова, которые обожали подолгу гостить у богатой родственницы. На втором этаже были расположены три квартиры, сдававшиеся внаём, одну и занимали Каминские.

Однажды поздно вечером Гриша с Иваном возвращались от знакомых, где под видом вечеринки встретились местные социал-демократы.

Из дверей швейной мастерской выходили девушки-мастерицы — заканчивался их трудовой день. Неожиданно одна из девушек пошатнулась и стала падать... Подруги не успели её подхватить.

Братья бросились на помощь:

— Что случилось?

— Марыся опять в обморок...

— То у неё переутомление.

— Очень слабая наша Марыся, — тихо, испуганно говорили по-польски девушки, вставляя в свою речь и русские слова.

В слабом свете фонаря лицо Марыси казалось особенно бледным. Но вот затрепетали ресницы, открылись глаза.

— Что? Я опять...

— Зайдите к нам! — взволнованно сказал Гриша. — Отдохнёте немного. Мама даст какое-нибудь лекарство.

— Нет-нет! — Девушка поспешно поднялась. — Не можно, пан. Хозяйка увидит, прогонит меня с работы, а я одна на всю семью...

— До видзенья, Панове! — заспешили и остальные девушки.

— Дзенькуемо!

Мастерицы ушли.

За ужином братья рассказали о только что приключившемся.

— А вы не смотрите, что пани Бжевска французскими духами благоухает, — сказал Наум Александрович. — И дочери её в крокет играют на подстриженной травке. Мастерская — что тебе фабрика. Сорок девушек на машинках ручки крутят. Только работницы эти без всяких прав. Десять часов рабочий день. На обед перерыва не полагается, платит им наша Ванда гроши. Но за свои места все девушки держатся, как могут. По всей Польше безработица, а для женщины найти работу вообще, считайте, невозможно. Вот и пользуется пани Бжевска... Впрочем, чему удивляться? Типичная картина...

Четырнадцатилетний Гриша решил отомстить за Марысю и её подруг. Нет, он ещё не расстался с детством...

За Сосновицами прокладывали дорогу. По плану, проходила она через невысокие курганы, заросшие мелким кустарником, — было их всего пять. И когда землекопы стали сносить курганы, вставшие на пути будущей дороги, оказалось, что это могильники: стали попадаться кости, целые скелеты. Жители Сосновиц, особенно мальчишки, приходили смотреть на это диковинное, страшноватое зрелище. Впрочем, сравнивать курганы тут же прекратили, останки неизвестных людей, погребённых туг, снова закопали, дорогу повели в обход скорбным холмам. Однако Гриша успел завладеть откатившимся в траву черепом, испытывая страх и непонятный восторг, прокрался домой и спрятал свою жуткую находку в дровяном сарае, ещё толком не зная, зачем ему она может понадобиться. Всё это было в прошлом году, и вот, оказывается, череп пригодился!

Гриша, естественно тайно от всех, извлёк его из сарая, тщательно, испытывая некоторый трепет, освободил от грязи и земли — и теперь на мальчика из неведомого прошлого слепо смотрели тёмные глазницы... Вооружиться огарком сальной свечи и верёвкой оказалось проще.

Комната, в которой жили братья, помещалась как раз над гостиной пани Бжевской. Гриша знал, что там, у окна, стоит рояль. По вечерам пани Ванда Казимировна обычно музицировала, бравурно исполняя полонезы и мазурки. Всегда в одиночестве. «Под звуки рояля, — говорила пани Ванда, — я уношусь в сладкое минувшее...»

Итак, всё было готово. Оставалось дождаться музыкального вечера.

И он настал. Гриша, сославшись на усталость, отказался идти с Иваном к друзьям. Бархатный тихий июньский вечер укутал Сосновицы, ещё гуще, ещё дурманней запахло жасмином. Мимо редких фонарей бесшумно прошмыгивали тени летучих мышей. Внизу, под окном, возле которого притаился Гриша, мажорно звучал рояль.

Внутри черепа прочно приклеился огарок свечи, сам череп точно по центру привязан к бечёвке. Вспыхнула спичка, и...

И вниз, прямо к открытому окну, из которого лились чарующие звуки рояля, а пани Бжевска, наверное, уже унеслась в сладостную страну грёз и воспоминаний, — прямо к этому окну стал медленно спускаться мерцающий череп, при этом глазницы излучали теперь не тьму, а адский пламень, тонкие, изношенные временем кости смутно-малиново просвечивали, отчётливо были видны зубы...

Вот это адово видение замерло перед открытым в летний вечер окном гостиной. Гриша чуть-чуть подёргал верёвку. Череп плавно закачался, в глазницах заметался живой огонь.

В то же мгновение смолк мажорный музыкальный пассаж, раздался истошный и оглушительный вопль, упало что-то большое и тяжёлое.

Как потом стало известно, бедная пани Бжевская грохнулась в обморок.

Гриша быстро поднял своё изобретение, задул свечу и спрятал череп, края которого были тёплые, как живые... Спрятал его внизу платяного шкафа, прикрыв грязным бельём. Всё было продумано заранее. Разделся, лёг в постель, «заснул».

А внизу, в общей передней, уже слышались голоса, кто-то плакал. Шли к двери комнаты братьев.

Её открыла Екатерина Онуфриевна, пропустила вперёд разгневанных и рыдающих дочерей Ванды Казимировны, сказала:

— Вот, можете убедиться — спит. Да и не способен наш Гриша на такие поступки. Уверяю вас, барышни, привиделось вашей матушке. Бывает.

Так и убедили пани Бжевскую: привиделось.

На следующий день явился в квартиру Ванды Казимировны католический священник, весь в чёрном, кропил углы комнат и окна святой водой, прочитал молитву.

А доля Марыси и её подруг ничуть не улучшилась, всё осталось по-прежнему. Не те, видно, выводы сделала хозяйка швейной мастерской из «явления диавола», как она говорила...

Скоро между Гришей и отцом состоялся такой разговор.

— Проводи-ка меня на работу, Григорий, — сказал Наум Александрович.

Они шли по зелёной улице, под густым шатром каштанов.

— Твой поступок глуп, жесток и безнравственен, — жёстко говорил отец, положив на плечо мальчика тяжёлую руку.

— Но она издевается, мучает своих работниц! — воскликнул Гриша.

— Да, пани Бжевска эксплуатирует их труд, наживается на нём. Всё это верно. Но она поступает как все, как другие владельцы заводов и фабрик, мастерских, как помещики, нанимающие крестьян для обработки своих земель. Такова система. Политическая и экономическая система Российской империи. И менять надо систему в целом. Понимаешь?

— Понимаю... Но папа! — Гриша даже остановился. — А как же революция? Как же девятьсот пятый год? Ведь — война, баррикады. «Смерть капиталистам!» Я сам видел такой лозунг на демонстрации.

— Правильно! Это когда революция. — Голос отца звучал убеждённо. — Когда народ не может добиться своих целей мирным путём, когда правительство, правящие классы отказываются идти на сотрудничество с людьми, не ищут компромиссных решений. И остаётся одно средство — революция, кровавый и тяжкий путь к цели. А у революции свои законы. Но в мирное время мы не можем прибегать к насилию, к беззаконным действиям. Конечно, твой поступок скорее детская шалость. Но представь: у пани Бжевской слабое сердце. Она могла просто умереть от испуга. Ты придумал очень жестокую шутку. И должен тебе сказать, Ванда Казимировна сама по себе вполне порядочный человек, со своими строгими принципами, образованная женщина, честная...

— Честная?! — не выдержал Гриша.

— Да, в тех жизненных правилах, по которым живёт её общество, пани Бжевска — честная... Тебе, сын, предстоит всё это осознать. Что очень важно. Теперь о другом. — Отец помолчал. — Могилы у всех народов священны. И безымянные могилы — тоже. Кто погребён в тех курганах? Мы не знаем...

Но кто бы они ни были — воины, жители города, умершие от чумы или холеры... А такое вполне возможно. Кто бы они ни были, их прах, их останки не предметы для забав. Тем. более для забав жестоких. Уразумей: то, что ты сделал, — кощунство, надругательство над памятью тех, кто там похоронен.

— Я не подумал, папа!

— Вот что, Гриша. Ты возьмёшь череп и закопаешь его в одном из курганов.

— Я сделаю это завтра...

Непонятные, нежданные слёзы подступали к горлу мальчика.

Осенью 1910 года брат Иван переехал в Сосновицы к родителям, стал работать в тех же Металлических мастерских братьев Цембовски и К°, где трудился Наум Александрович.

Гриша, перешедший в пятый класс гимназии, остался в Минске один. Теперь он жил у тётки, старшей сестры отца Анны Александровны Амельгиц, получив в её маленьком собственном доме мансарду под ветхой крышей (ночами было слышно, как голуби возятся под карнизом окна).

Анна Александровна, рано потерявшая мужа, немца по национальности, была суровой набожной старухой с иконописным, замершим лицом, на котором живым умом и вниманием к людям светились глубокие карие глаза. Гришу она любила по-своему, но старалась держать в строгости и делала постоянные попытки приобщить мальчика к религии. Этому Гриша всячески противился и не любил дом Анны Александровны, где в каждой комнате перед иконами мерцали лампадки и устойчиво пахло лампадным маслом, часто появлялись такие же, как тётка, старухи с суровыми лицами, хором читали молитвы или открывали толстую, захватанную на углах страниц Библию и одна из них, водя пальцами по строчкам, ровным голосом, в котором сдерживалось тайное волнение, читала:

— «И вышед Иисус шёл от храма. И приступили ученики Его, чтобы показать Ему здание храма, Иисус же сказал им: «Видите ли всё это? Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне, всё будет разрушено...»

А остальные старухи, сидя за круглым столом с остывающим самоваром, сосредоточенно слушали, опустив головы.

Нет, это не его мир! И Гриша старался как можно меньше оставаться в доме тётки.

Гимназия тоже была нелюбима. Она угнетала казёнщиной, ортодоксальной строгостью, атмосферой верноподданничества, пропитавшей её от подвалов до крыши. И не было в гимназии, в которой учился Гриша Каминский, ярких, самобытных, умеющих увлечь своим предметом педагогов. Так они и вспоминались потом: безликая череда строгих, холодных господ в чёрных казённых мундирах, безусловно знающих своё дело, но руководствующихся в преподавании циркулярами, программами, непререкаемым правилом «от сих до сих». Будто не было у этих застёгнутых на все пуговицы людей своего отношения к жизни, к предмету, который они преподают, к интересам и стремлениям воспитанников.

Конечно, гимназия давала знания. И, как потом убедился Григорий Каминский, прочные знания, застревающие в сознании навсегда, как таблица умножения. Но гимназия не воспитывала — это он понял много позже — гражданских чувств, свободы мышления, самостоятельного взгляда на жизнь, историю отечества. Наоборот, все эти чувства последовательно и целенаправленно подавлялись: Российскому государству не нужны были индивидуальности, свободные граждане, а требовалось некое среднестатистическое единство в умах — и в знаниях, и в восприятии окружающего мира, где безусловно должны были быть преданность существующему политическому режиму, обожание главы империи, помазанника Божия на земле, русского самодержца Николая Второго. Верноподданничество...

И в гимназической среде, особенно в старших классах, такое преподавание и воспитание — неизбежно! — питало и взращивало в юных душах дух протеста.

Но одним была безусловно хороша гимназия — друзьями.

На всю жизнь в памяти остались двое из них — Лёва Марголин и Митя Тыдман.

С Лёвой Гриша сидел за одной партой. Высокий, темноглазый, с широкими бровями вразлёт, Лёва во многом был похож на Гришу. Такой энергичный, стремительный, готовый за друга в огонь и в воду, жадный до новых знаний и книг. В классе их звали: Атос и Портос.

Однако главным открытием для Гриши в дружбе с Лёвой Марголиным был его отец, Иван Николаевич Марголин-старший, пожалуй, с него началась галерея самобытных русских людей, встреченных Григорием Каминским на его жизненном пути, которым российские условия не давали возможности реализовать свои недюжинные способности.

Жили Марголины на рабочей окраине, снимая казённую квартиру, — оказывается, был такой фонд у городской минской управы. Две крохотные комнаты, кухонька с чадящей печкой, терраска. Семья была большой: три брата (Лёва старший), две сестрёнки, бабушка, не встававшая с постели («Ревматизмом, детки, маюсь»), мать семейства, Елизавета Петровна, худая высокая женщина с замученным увядшим лицом и большими, красными от горячей воды и мыла руками — она подрабатывала стиркой. Ну и глава дома, Иван Николаевич, тоже высокий, шумный, с казацкими усами на широком славянском лице, всегда энергичный, деятельный, озабоченный осуществлением очередного «прожекта».

Семья жила бедно и трудно. Но Иван Николаевич не унывал.

— Ничего! — говорил он, широко улыбаясь и блестя крепкими белыми зубами. — Мы ещё пробьёмся к вершинам благоденствия! Главное, чтобы чада учились, получили образование.

...Забегая вперёд, надо сказать, что все дети Марголиных, как бы ни бедствовала семья, всегда, наперекор всему, всем невзгодам, учились, — и здесь действовали упорство и неукротимая воля Ивана Николаевича; уже в советское время все они получили высшее образование.

Гриша любил бывать в доме Лёвы Марголина, любил слушать Ивана Николаевича, охотника порассуждать, однако не оставляя дела, которым был занят в данный момент.

— Вот я, Григорий, открою тебе свой секрет, — говорил Иван Николаевич, умело орудуя перемазанными глиной руками на гончарном станке собственного изобретения: осуществлялся «прожект» домашнего гончарного цеха, продукция коего в ближайшем будущем обогатит семейство Марголиных. — Я родился, может быть, одним из братьев Черепановых. Или Менделеевым. Или Эдисоном. А может быть, самим Леонардо да Винчи! Да, да, мой друг! Это так. Но!.. Вроде бы не состоялся. Впрочем, пока... — Он смотрел на дверь, за которой Елизавета Петровна стирала бельё. — Почему? Ответ прост и ясен. Одних природных данных мало. А моя голова с детства... С детства! — поднимал он вверх руку, серую от глины, — ... была полна — как и сейчас! — всяческих идей, прожектов, гениальных планов. Да, мой друг, да! К природным данным необходимы знания, систематические знания! Помните, юноши! — Он торжественно смотрел на Гришу и Лёву. — Только систематическое глубокое образование ведёт к осуществлению даже самых великих идей. Если они, конечно, есть в твоей голове. Поэтому — учитесь! Упорно, постоянно, всегда! Вот я... У родителя, виневского мужика из Тульской губернии, двенадцать человек потомства. Какая могла быть учёба? Я сумел окончить лишь церковноприходскую школу. Разумеется, блестяще! Наш батюшка рыдал, расставаясь со мной, умолял родителя готовить в гимназию, обещал всяческое содействие. Куда там! Я — старший среди голопузой оравы, надо кормить семью. В поле, за борону... В результате — самоучка. Всё, что знаю, вычитал из книг. Но — хаотическое, бессистемное образование. Отсюда все мои неудачи. Временные, временные! — Он опять смотрел на дверь.

И дверь открывалась, заглядывала в комнату, ставшую гончарной мастерской, Елизавета Петровна:

— Ладно тебе, Ваня. Никак не наговоришься. Я на стол собрала. Зови детей. И ты, Гриша, с нами покушай что Бог послал.

Затея с домашним гончарным делом провалилась: восстали соседи, когда Иван Николаевич стал в тесном дворе класть печь для обжига, тоже придуманную им, и чертежи были сделаны, — пожаловались куда надо, приехали, громыхая колоколом на всю округу, пожарные, посмотрели, составили акт, пригрозили: если к завтрашнему вечеру печь не будет разобрана, последует внушительный штраф.

Пришлось подчиниться.

— Бедные, глупые люди! — негодовал Иван Николаевич. — Я же всё рассчитал! Полная гарантия от пожара. А какой посудой за полцены я обеспечивал бы всех соседей!

Но это был глас вопиющего в пустыне.

Оказывается, это уже рассказывал Грише Лёва, вся жизнь Ивана Николаевича — цепь интересных, оригинальных, неожиданных «прожектов», которые, увы, кончались неудачами. Пока! Пока...

Так, в прошлом году Иван Николаевич затеял организовать на их рабочей окраине детский летний театр. Что организовать! Он сам его построил с помощью местных мальчишек на пустыре — правда, из картона и лёгких досок, но получилось нечто воздушное, лёгкое, похожее на терем из русской сказки. Зал на двести мест, сцена со всяческими приспособлениями, позволяющими быстро и без труда менять декорации, занавес не расходится в стороны, а быстро трубочкой сворачивается вверх. Труппа была собрана из местных ребятишек, изъявили желание принять участие несколько мам и один отец, бондарь Онасовков, личность богатырского сложения в густой кудрявой чёрной бороде. Сам Иван Николаевич сочинил пьесу. Она называлась так: «К солнцу! К свету!» — и имела подзаголовок «драма-фантазия в трёх актах». Уже собирались приступить к репетициям, распространился слух: «Билеты на представление будут совсем дешёвые», но тут грянул гром.

Оказывается, и на театр, и тем более на пьесу собственного сочинения надо иметь разрешение властей. Пожаловал пристав, надо сказать, очень величавый, даже любезный, и препроводил Ивана Николаевича вместе с его сочинением куда следует.

Оттуда создатель театра и доморощенный драматург вернулся на полицейской коляске, и по бокам сидели два стража порядка, за ними прибыл наряд жандармов, который в один миг снёс театральный терем, только треск стоял.

В пьесе Ивана Николаевича Марголина обнаружили совершенно непотребную крамолу, хулу на власти предержащие, чуть ли не призыв к бунту и революции, а самые высокие особы государства, в котором происходит действие пьесы («Но намёк, господин Марголин, ясен, ясен!» — кричали на него и топали ногами), были награждены возмутительными, леденящими кровь эпитетами.

— Если подобное повторится, — было заявлено, — сгноим в Сибири, в рудниках!

— Невежды! Держиморды! — неистовствовал Иван Николаевич. — Это же искусство! Аллегория! Нет там никаких намёков!.. А только борьба добра и зла! Призыв к свету! К знаниям! — Он смотрел на развалины театра, и слёзы стояли в его глазах. — Что за страна? Что за варварская страна?..

— Пойдём, Ваня, пойдём! Что ж теперь делать? — Елизавета Петровна, взяв мужа за руку, как маленького, увела домой. — Ничего. Придумаем что-нибудь!

— Правильно, Лиза! — Лицо Ивана Николаевича уже пылало энтузиазмом. — Придумаем! Обязательно придумаем!

И скоро был придуман водопровод.

Это был совершенно поразительный водопровод! Дело в том, что вся рабочая окраина, где обитали Марголины, пользовалась редкими колодцами. А тут — при минимальных затратах — свежая вода в каждом доме. Иван Николаевич, исследовав самый глубокий колодец на склоне овражка, высчитал направление водоносного слоя, который шёл «по азимуту» и пересекал все окрестные улицы. Было рассчитано, где надо пробурить скважины и поставить совсем небольшую водонапорную башню (весь прилегающий район был одноэтажным), естественно, башня была инженерно рассчитана, прилагались чертежи. Но самым оригинальным способом намечалась подача воды: Иван Николаевич предполагал вместо железных труб под землёй («И дорого, и трудоёмко», — говорил он) провести надземные водостоки из крытых деревянных желобов, поднятых над улицами специальными, тоже деревянными, подпорками.

— Нечто вроде миниатюрных акведуков, — пояснил домашним изобретатель. — В каждый дом вода подаётся тоже по жёлобу с задвижкой у крана. Отодвинул задвижку, набрал, сколько нужно, воды, опять задвинул. — Иван Николаевич посмотрел на жену. — И тебе, Лиза, не придётся тяжёлые ведра для стирки таскать с соседней улицы.

— Хорошо бы, Ваня, — вздыхала Елизавета Петровна и отводила взгляд в сторону.

— За патент, — убеждённо и яростно говорил Иван Николаевич, — нам, конечно, заплатят изрядную сумму, я сам с несколькими мастерами произведу всю работу, а потом, уверен, городская управа даст мне должность смотрителя водопровода. Возможно, понадобится ещё два работника...

Все расчёты, чертежи, а также суть самого предложения под названием «Водопровод Марголина и сыновей» (Иван Николаевич думал о будущем), изложенная на пяти страницах, были отвезены в городскую управу.

И — невероятное дело! — очень скоро пожаловала комиссия из пяти человек во главе с инженером Путейко Дормидонтом Ниловичем. Комиссию водил к колодцу у овражка старавшийся сдержать волнение Иван Николаевич, показывал, где, по его расчётам, проходит водоносный слой (надо сказать, расположение редких колодцев это подтверждало), отвечал на вопросы, давал разъяснения, толковал чертежи.

— А как же зимой? — спросил один из членов комиссии. — Замёрзнет?

— Водопровод будет закрываться на два зимних месяца, — ответил Иван Николаевич. — Декабрь и январь. Но и при температуре минус десять гарантирую бесперебойную подачу воды. Вот расчёты...

Итог, к которому пришла комиссия, подвёл Дормидонт Нилович Путейко:

— Гениально, батенька! — сказал он, почёсывая пальцем с длинным ногтем в седом баке. — Не нахожу слов восторга. Нет, господа, не иссякла талантами земля российская! Доложим генерал-губернатору, обсудим. Думаю, результат будет положительный.

Комиссия отбыла, а Иван Николаевич, все его чада и домочадцы возликовали: наконец-то!

— Ну, Лиза, каково? — только и смог промолвить глава семейства.

Официальный ответ пришёл через месяц. На голубоватой гербовой бумаге с императорским двуглавым орлом наверху и грифом городской управы Минска чётким канцелярским почерком было написано: «Уважаемый господин Марголин! Ваш проект деревянного водопровода для семи улиц г. Минска не может быть принят к исполнению. По двум причинам. Во-первых, дерево супротив железа это что день супротив веку. Во-вторых, властями разрабатывается прожект снабжения водой посредством водопровода всего Минска сроком осуществления оного за двадцать пять — тридцать лет, то есть примерно к 1930 году». Стояло несколько подписей. Среди них росчерка Дормидонта Ниловича Путейко не было.

Иван Николаевич несколько дней пролежал на кровати, отвернувшись к стене, и ни с кем не разговаривал.

Свидетелем ещё одного «прожекта» Марголина-старшего был Гриша Каминский.

Однажды, придя к Лёве (они договорились вместе учить уроки) и открыв дверь в переднюю, Гриша чуть не задохнулся: навстречу ему дохнуло таким зловонием, что он в ужасе отпрянул. Вторая дверь, ведущая в комнату, где обычно Елизавета Петровна стирала бельё, была приоткрыта, там что-то клокотало и булькало, оттуда валил желтоватый пар и слышались голоса родителей Лёвы.

Сам Лёва появился в передней и увлёк друга в другую комнату. Здесь сосредоточились все дети Марголиных во главе с бабушкой, пластом лежавшей на кровати и иногда произносившей тихо, ни к кому конкретно не обращаясь: «Совсем замучил ревматизм окаянный. Уж помереть бы...».

— Что у вас происходит? — закашлявшись, спросил Гриша.

— Папа изобрёл рецепт самого дешёвого в мире мыла, — сказал Лёва. — В той комнате оборудована мыловарня. Будем торговать мылом...

— А отчего так воняет? — не выдержал Гриша.

— Не знаю...

За ужином, на который, как всегда, был приглашён Гриша, изобретатель самого дешёвого в мире мыла, азартно хрустя огурцом и победно сверкая глазами, объяснил:

— Надо кое-что изменить в рецептуре, в дозировке. И я уже знаю что. Завтра же опробуем. Тогда и с запахом будет всё в порядке. Главное в нашем мыле — долгий срок употребления, думаю, раза в три против самых лучших экземпляров, даже французских. — Иван Николаевич лукаво взглянул на жену. — Как мы назовём наше мыло? Я предлагаю «Лиза»!

В ответ Елизавета Петровна только вздохнула.

На следующий день, когда в новоиспечённой мыловарне забулькал котёл, в котором рождалось мыло «Лиза», с соблюдением новой дозировки, задыхаться от зловония стали не только члены марголинской семьи, но и соседи: смрадный дух, призванный перебить ароматы всех сортов французского мыла, расползался окрест...

Поднялся ропот, и к вечеру от городской управы прибыли члены санитарного надзора. Разразился бурный скандал, результатом которого было закрытие домашней мыловарни и взыскание с господина Марголина штрафа в размере пяти рублей.

— Дайте мне три дня! — кричал Иван Николаевич. — Ведь это первые пробы! Первый блин комом! Не может всё новое — с первого разу!

И опять это был глас вопиющего в пустыне...

— Ничего, Лиза, — сказал Иван Николаевич за вечерним чаем. — Я знаю выход! Знаю! Я напишу роман! Роман о своей жизни! Он явится потрясающим произведением! Вся Россия будет зачитываться! А юношам в назидание. — Он трепал по головам своих сыновей. — И получим уйму денег. Вот что! Сначала я напишу о своём замысле Максиму Горькому. Уверен: он одобрит и поддержит.

Гриша видел, что Елизавета Петровна смотрит на своего неистового мужа влюблёнными глазами...

Да, Ивана Николаевича Марголина многие, а под горячую руку или в ожесточении и домашние, называли чудаком, неудачником, соседи даже юродивым. Но Гриша видел, понимал, чувствовал: судьба подарила ему встречу с прекрасным, необыкновенным человеком, постоянно, неуклонно излучающим доброту и веру в её торжество, и самобытным народным талантом, которого окружающие не хотят — или не могут? — понять, не дают ему реализоваться. Почему?..

Второй друг Гриши по гимназии Митя Тыдман был совсем другим человеком, пожалуй, даже полной противоположностью Лёве Марголину, импульсивному, нетерпеливому, энергичному — эти черты характера Лёва наверняка унаследовал от отца. Сосредоточенный, спокойный, всегда выдержанный, Митя, ладный, крепкий, со смуглым лицом, которое удивительно красили глубокие карие глаза под дугами чёрных бровей, до конца обучения в гимназии знал лишь две страсти: чтение книг и спорт.

— Набраться как можно больше знаний и быть сильным — вот мои задачи, — говорил он. — А какое дело избрать, решу в последний месяц в последнем классе. Сейчас меня многое интересует. — Митя смеялся. — Можно сказать, всё.

Гриша был солидарен со своим другом: книги и спорт — это здорово! Но он уже знает, по какому пути идти. Как его старший брат, Иван... Его призвание — политическая борьба. Но об этом он не говорил никому, даже друзьям.

Семья Тыдманов была мало чем похожа на шумное, безалаберное семейство Марголиных. Отец Мити, Павел Емельянович, работал на строительстве телефонной линии инженером, занимали Тыдманы шестикомнатную квартиру недалеко от Московско-Курского вокзала на первом этаже старинного деревянного дома, который украшала большая терраса с колоннами. Матери Мити Гриша никогда не видел: она, страдая слабыми лёгкими, больше жила в Крыму или Италии. В квартире, обставленной тёмной мебелью и увешанной картинами в золочёных инкрустированных рамах, ещё обитали дед Мити, Емельян Алексеевич, благообразный седой старик, в молодости связанный с народовольцами (он больше пропадал в своём кабинете среди книг, рукописей, писем: работал над мемуарами), и девочка Оля, сестра Мити и ровесница мальчиков, хотя училась она тоже в гимназии, но на класс старше их. Ещё жили в доме горничная Клава, смешливая девушка с красными круглыми щеками, и повар Захар, очень мрачный и молчаливый субъект.

В этом доме самым привлекательным местом для Гриши была библиотека. Целую комнату занимали шкафы с книгами, под окнами стоял мягкий диван, обтянутый зелёным плюшем, такие же кресла располагались вокруг круглого стола, над которым висела лампа под зелёным абажуром. В этой комнате друзья часто уединялись — читали, делились впечатлениями о почерпнутом, но больше читали. Именно в эти годы Гриша Каминский по-настоящему познакомился с творчеством русских классиков, начиная с Державина, Радищева — и до Льва Толстого, Чехова. Читали мальчики и современных писателей, и тут по поводу прочитанных книг часто возникали споры.

Принимала в них участие и Оля, спокойная, насмешливая, такая же, как Лёва, смуглая и кареглазая, с длинной косой, переброшенной через плечо.

Гриша часто встречал взгляд Оли и смущался под ним, краснел — ему казалось, что Оля смеётся над ним. И действительно, кривя губы в усмешке, Оля говорила:

— Очень странно, Григорий, что вам нравится Бунин. Злой, всё язвит, отвратительно относится к женщинам.

— Но он правдиво пишет о жизни! — протестовал Гриша, не смея поднять глаз на девочку, которая сидела против него в кресле, вытянув вперёд ноги в белых чулках. — Бунин знает народную жизнь, вскрывает... — Он ещё больше смущался от того, что выражается высокопарно. — ...вскрывает её мерзости.

— И Иван Алексеевич великолепный стилист, — приходил на помощь другу Митя.

— Стилист! — фыркала Оля. — Все эти подробности отношений мужчин и женщин, все эти пикантности! Фу!

— Где все эти подробности, — наседал Митя, — так это у Арцыбашева, а никак, к твоему сведению, не у Бунина!

— Вот уж! — Оля гневно поднимала брови и смотрела... — насмешливо, насмешливо! — на Гришу.

«Она красивая», — с замиранием сердца думал Гриша.

— Арцыбашев мне как раз нравится, — продолжала Оля. — Да, да, не делайте, пожалуйста, круглые глаза! Подумаешь, какие пай-мальчики! Конечно, у этого писателя всё обнажено. Но всё как есть!

— Что — как есть? — спрашивал Митя.

— Всё! — не сдавалась Оля. — Он солидарен с Фрейдом. Вы хоть читали Фрейда? Любовь и голод правят миром!

И во время того разговора щёки девочки вспыхнули ярким румянцем, на глазах выступили слёзы, она вскочила с кресла и бросилась из библиотеки.

— Ну вас! Вы ничего не понимаете в жизни!

Хлопнула дверь.

— Не обращай внимания, — сказал Митя. — Вообще она хорошая. Это в последнее время с ней что-то творится... непонятное.

На дворе стоял 1910 год, Мите, Грише, Оле было по пятнадцать лет.

...Иногда в библиотеке Тыдманов собирались одноклассники друзей — поговорить, обменяться последними новостями, попеть запрещённые песни — в этом доме царил дух свободомыслия.

На такие собрания гимназистов, случалось, приходил Павел Емельянович — он любил побыть в обществе молодёжи, побеседовать с ними о житье-бытье, тайно испытывая беспокойство за будущее сына и дочери.

Павел Емельянович был деятелен, устойчиво жизнерадостен, ходил в серой французской тройке, и весь его облик был скорее европейский: продолговатое, всегда чисто выбритое лицо, аккуратно подстриженная бородка клинышком, мягкие манеры, снисходительная сдержанность в разговоре, голос ровный и доброжелательный.

Спустя многие годы, вспоминая Павла Емельяновича, Григорий Наумович Каминский понял, что, участвуя в их жарких, хаотичных дискуссиях в библиотеке, отец Мити и Оли преследовал одну цель — отвратить юные умы от революции: тут у него была своя историческая концепция.

— Кто-то из вас упомянул имя Маркса. — В комнате, заставленной книжными шкафами, уютно освещённой лампой под зелёным абажуром, становилось тихо: когда говорил Павел Емельянович, все почтительно умолкали. — Правда, упомянуто оно было всуе. Ведь никто из вас не читал Маркса, верно?

«Я читал «Манифест коммунистической партии»!» — хотелось выкрикнуть Грише, но он молчал.

— Если свести к одному тезису учение Маркса, — продолжал Павел Емельянович, — он таков: «Революции — локомотивы истории...»

— Вы против революции? — не выдерживал кто-нибудь из гимназистов.

— Как сказать... — Хозяин дома медлил, пощипывая мефистофельскую бородку. — В Европе, пожалуй. Впрочем... — Он размышлял про себя. — Впрочем, это их дело. А что до революции в России... Да, я против! Вспомните девятьсот пятый год. Что он дал стране?

В другой раз, развивая те же мысли, Павел Емельянович говорил:

— Только не считайте меня, пожалуйста, реакционером. Ведь вы все против самодержавия, верно?

— Верно! — раздались юные голоса.

— Против!

— Долой царя! — Лицо Оли Тыдман пылало.

Павел Емельянович смотрел на дочь, Гриша видел — с тревогой, но продолжал ровно и спокойно:

— Согласен. Самодержавие изжило себя. Дом Романовых — путы на ногах отечества. Но, друзья мои, царизм надо убрать мирным путём, только мирным! И этот путь проходит через парламентаризм, через развитие демократии в России, через настоящую, действующую конституцию, которой, к великому позору, у нас нет до сих пор. Вы должны уразуметь: наша страна — увы, увы! — ещё варварская, русский народ безграмотен, тёмен, в нём с татарских времён сидит раб... Я уже не говорю про народности, живущие на окраинах. Не революция нужна России, а просвещение. Просвещение всего народа! А уж просвещённая нация не потерпит царя на престоле. Тем более в русском варианте. — Павел Емельянович обводил гимназистов внимательным, настороженным взглядом.

— Но на просвещение народа уйдут десятилетия! — не выдерживал Гриша.

— Правильно, десятилетия, — соглашался Павел Емельянович. — И в эти десятилетия вам надо упорно учиться, набираться знаний, строить города, прокладывать дороги, писать книги. Созидать! Созидать!.. И не забывайте, что революция — разрушительная, во многом слепая сила. Материальная и духовная культура, вековые народные нравы, материальные ценности — всё рушится под её жерновами. И знайте: революция развязывает в народе, в каждом её участнике низменные инстинкты!

«Это неправда! Неправда! — кричало всё в Григории. — Рабочие выходят на демонстрации, строят баррикады и умирают на них за светлое, доброе дело: счастье всех трудовых людей!»

Но он молчал...

— Так что, друзья мои, эволюция — вот столбовая дорога российской истории. И для всех вас на этой дороге главное — знания, учёба, работа над собой, а это значит, уверяю вас, — деяния на благо отечества. — Он внимательно, пристально смотрел на Гришу. Потом на своего сына Митю. — А не шествия с красными знамёнами по улицам. И потом булыжники из мостовой...

Уже в последнем классе гимназии Гриша узнал, что Павел Емельянович Тыдман является одним из лидеров минских кадетов, а партия конституционных демократов в Белоруссии, Польше и Литве накануне первой мировой войны была весьма влиятельной и многочисленной.

Но уже тогда, в библиотеке благополучного дома, Гриша смутно понимал, что все эти мысли им внушает человек, который является врагом его отца и старшего брата Ивана...

Естественно, он никогда не говорил о своих догадках Мите, тем более что догадки эти были пока смутны, неясны.

Ничто не омрачало дружбу Гриши, Лёвы Марголина и Мити Тыдмана. И если Лёва не был особым любителем чтения, то спорт, находившийся в России в зачаточном состоянии, объединял всех троих.

«Игра в мяч» — тогда так часто называли футбол, особенно в мальчишеской среде; купание наперегонки в реке; зимой — каток. Все забывалось на зелёном поле с мячом, на берегу реки, поблескивающей солнечными бликами, на катке, где в деревянной раковине духовой оркестр играет томительные вальсы, а по бокам горят разноцветные лампочки... Все забывается: учёба, политика, невзгоды.

Зима 1910 года была в Минске морозной и снежной, и почти каждый вечер друзья отправлялись на каток. Ходила с мальчиками и Оля.

...Он держит её за руку, Оля скользит неумело, часто ойкает, её лицо раскраснелось от мороза, на ресницах иней.

— Гриша, держи меня крепче! Я сейчас упаду!

Он успевает подхватить её, Оля попадает в его объятия, неведомая сила заставляет Гришу сильнее прижать к себе девочку. Их щёки касаются друг друга...

— Пусти! Пусти!.. — Но Оля сама ещё сильнее прижимается к нему.

Так они стоят несколько волшебных мгновений, среди смеха, музыки, разноцветных огней, в окружении снежинок.

Так они стоят — одни посреди огромного мира.

— Пусти! — Оля с непонятным ожесточением отталкивает его.

А ночью Гриша не может заснуть, ворочается под жарким одеялом, слушает, как голуби возятся под карнизом окна. Он думает об Оле, видит её глаза, в которых отражаются бегущие огни катка, чувствует прикосновение её холодной щеки.

В конце года внезапно умерла Анна Александровна Амельгиц. Спокойно заснула под иконами с горящими лампадами, прочитав на сон грядущий длинную молитву, и не проснулась.

Есть судьба: уже несколько месяцев в Минске жил старший брат отца Алексей Александрович, сапожник по специальности, обосновавшийся здесь со своим семейством на постоянное место жительства. К нему и переехал Гриша в начале 1911 года.

Нашему герою как раз исполнилось шестнадцать лет.

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ В КОНЦЕ XX ВЕКА

12 января 1997 года

В каком-то журнале я прочитал об открытии американских учёных, которое потрясло меня. Оказывается, когда рождается человек, первый крик младенца, именно самый первый (он и был подвергнут исследованию, постижению средствами сложнейшей совершенной аппаратуры) — это крик восторга, радости: крохотный человечек пришёл в наш мир, посланный Богом, для счастья и добрых дел, и первым своим возгласом приветствует этот приход.

А потом... Уже через несколько мгновений, когда окровавленное тельце новорождённого попадает в руки взрослых людей, когда он окунается в атмосферу, ауру нашей взрослой жизни, насыщенной эмоциями и флюидами общественного бытия, он разражается горьким плачем: «Господи! Возьми меня обратно... Я не хочу с ними жить!..» Но — поздно...

Тем не менее порыв, стремление к доброй и справедливой жизни — а это не что иное, как искра божественного начала в людях — сохраняется в каждом человеке и в большинстве землян разгорается с новой силой в юности, в пору духовного и физического созревания. Погаснет это пламя в человеке или нет, обратится оно в огонь насилия и злобы или нет, зависит и от личности его, и от житейских обстоятельств.

Вот почему во всех странах, на всех континентах все исторические катаклизмы, ориентированные на борьбу со злом, несправедливостью, гнетом, начинаются в молодёжной среде.

И только одно рассуждение о теоретических учениях, разъясняющих необходимость и праведность этой борьбы. Несколько замечаний о «Манифесте коммунистической партии» Маркса и Энгельса, обосновавших неизбежность коммунистической революции в масштабах земного шара, гибель всемирной буржуазии, уничтожение частной собственности и утверждение пролетарского рая на всей Земле, которым будет руководить сбросивший оковы капиталистического рабства гегемон — пролетариат. История XX века на своём исходе всё расставила по своим местам: бредовое учение под названием «марксизм-ленинизм» в своём практическом воплощении — да и теоретически — в последнем десятилетии уходящего столетия окончательно рухнуло.

И всё же... В 1848 году, когда под перьями Маркса и Энгельса возник этот потрясающий по своей безапелляционности и классовой ненависти манифест, мир был именно таков: он после первоначального накопления капитала (особенно вследствие открытия Америки как сферы приложения этих накоплений) изнемогал от напора активности молодой буржуазии, и «капиталистическая эксплуатация» пролетариата в этот исторический период была классической — по Марксу и Энгельсу. Великая французская революция 1789 года, революционные потрясения в Германии и Италии в середине прошлого века, волны которых раскатились по всей Европе, достигнув и берегов России, стали вроде бы практическим подтверждением правоты теоретиков коммунистической доктрины.

Но время и общечеловеческий инстинкт самосохранения не стоят на месте.

И Великая французская революция, и революционные потрясения в XIX веке в Европе в прямом действии начинались молодым поколением: молодые люди, студенты, мастеровые, крестьяне — словом, представители всех социальных слоёв, но прежде всего молодые, выходили на первые демонстрации, строили первые баррикады на улицах Парижа, Берлина и Милана и первыми погибали на них — за «равенство, братство, свободу».

Сделаем бросок из того времени — длиной почти в полтора века — в наше время, точнее, в моё, когда я пишу эти строки в вечерней заснеженной Москве и Кнопа, вот же бесцеремонная кошка, так развалилась под лампой, что я буквально повис на кончике стола. Это происходит сейчас, в эти дни, и для читателей моего романа, когда он появится на книжных прилавках, все грандиозные события в Белграде и Софии будут уже историей. Недавней, но историей.

А происходит следующее: сейчас в Европе на грани краха коммунистический режим Милошевича в Сербии (можно сказать, в Югославии) и посткоммунистический в Болгарии, который стараются удержать парламентарии Болгарской республики, перекрасившиеся в социалистов бывшие коммунистические руководители страны, последыши Живкова, то есть неминуемо скоро канут в небытие два последних режима в Европе, основанных на «нетленном» учении марксизма-ленинизма.

И кто же в первых рядах более чем двухмесячного противостояния в Белграде, кто в многотысячных колоннах демонстрантов и на ночных митингах? А в Софии? Кто в толпе, до предела заполнившей площадь перед парламентом, скандирует: «Красную мафию — вон!»? И в Белграде, и в Софии, на бурлящих площадях и улицах, — прежде всего молодёжь и студенты. И они обязательно победят. Но есть одно — принципиальное! — отличие этих молодёжных демонстраций и митингов в Белграде и Софии от тех революционных событий в Париже, Берлине, Милане, которые тоже воплощало молодое поколение конца XVIII и XIX веков, — сегодня вы не услышите и не прочтёте на транспарантах в Белграде и Софии ни одного лозунга с призывом к насилию, к «ниспровержению» несправедливости насильственным путём. Это мирные революции, хотя терминология сомнительна.

История учит... И к этой теме — история учит — мы ещё вернёмся.

А теперь назад, в Европу второй половины XIX века. Вернее, на этот раз в Россию.

После отмены крепостного права и вообще великих — в прямом смысле этого слова — реформ Александра Второго Россия вступила на путь капиталистического развития, и было оно, в экономическом воплощении, быстрым, даже стремительным, с воистину русским размахом, и менее чем за полвека, до русско-японской войны 1904 — 1905 годов, до первой русской революции, результаты оказались более чем впечатляющими (но это отдельная, большая тема). Сейчас необходимо подчеркнуть ещё раз, что развитие капитализма в России — в смысле эксплуатации трудящихся масс, их бедствий — было абсолютно по Марксу и Энгельсу и уже в шестидесятых — семидесятых годах началось сопротивление передовых сил русского общества, вставших на защиту «страждущего народа». Основой этих сил являлось молодое поколение.

И опять ненадолго в Европу. История учит. Исторический опыт... Революции, потрясшие ведущие европейские страны в первой половине XIX века, ужаснули общественное сознание размахом насилия, классовой ненависти, убийствами, кровью, залившей улицы и площади европейских городов. И раньше были люди, понимавшие, что насилием, революционным путём, через кровь создать справедливое общество невозможно: пролитая кровь в конечном итоге ведёт к ещё большему кровопролитию. Но до революционных потрясений голоса эти звучали одиноко и почти не были слышны.

Во второй половине XIX века возникло социал-демократическое движение и его теория. Задачи и у марксистов (коммунистов), и у социал-демократов были одни: построение справедливого социалистического общества; вопросы о частной собственности, о профсоюзах, о формах государственного устройства и проч. дебатировались. Но было одно принципиальное разногласие: путь к намеченной цели. Марксисты: революционная борьба, насильственное ниспровержение буржуазного строя («Революции — локомотивы истории», К. Маркс); социал-демократы: эволюционное, ненасильственное развитие, парламентский путь, ибо — «насилие порождает насилие». И этих разногласий, споров, открытой борьбы, нередко переходящей в выяснение отношений на баррикадах, расколов партий (большевики — меньшевики) хватило на вторую половину девятнадцатого века и на всё двадцатое столетие...

По грубой схеме, в каждой стране, едва успев зародиться, социалистическое (или социал-демократическое) движение раскалывалось на два, увы, непримиримых лагеря. То же самое, с самого начала, с первых шагов, было в Российской империи, естественно, со своей российской спецификой.

...После отмены крепостного права в 1861 году и проведения других реформ Александра Второго (среди них следует выделить судебную и земскую) в России началось бурное развитие капитализма — об этом уже говорилось: вырвались на простор сдерживаемые крепостничеством накопившиеся экономические силы могучего государства. И... тут же проявилась эксплуататорская суть первоначальных капиталов, пущенных в дело, проявилась в русском варианте: на ситуацию налагали свой тяжкий отпечаток невежество, забитость и — никуда от этого прискорбного факта не уйти — скажем так, генетическое чувство рабства в душе русского народа. (Кстати, неистребимая тоска по «сильной руке» уже в наши дни — не что иное, как отголосок этого чувства; ну а в ту пору, о которой идёт речь, оно выражалось классической фразой: «Вот приедет барин, барин нас рассудит».)

И через двенадцать лет — в ответ на новую ситуацию в обществе — в России возникло движение, окончательно оформившееся к концу 1873 года, которое с полным правом можно назвать русским феноменом.

«Хождение в народ»... Вот уж воистину проявление русского национального характера, «русской совести» нашей интеллигенции, выпестованной двумя веками мучительной отечественной истории. Не забудем, что этот теперь ставший интернациональным термин появился в России: он был введён в литературу шестидесятых годов прошлого века Петром Дмитриевичем Боборыкиным, притом в понятия «интеллигенция», «интеллигент» вкладывался не только социальный, но и нравственный смысл.

В народ! Нести знания, передовые идеи, пробудить к активной свободной жизни убогих и сирых, задавленных нуждой и невежеством. Сначала сотни, а потом тысячи молодых людей откликнулись на этот призыв: интеллигенты-разночинцы, дети сельских священников, городских мещан и чиновников, выходцы из дворянских семей, студенты, гимназисты старших классов.

Один из участников этого доселе неизвестного мировой истории похода С. М. Степняк-Кравчинский писал: «Ничего подобного не было ни раньше, ни после. Казалось, тут действовало скорее какое-то откровение, чем пропаганда... Точно какой-то могучий клик, исходивший неизвестно откуда, пронёсся по стране, призывая всех, в ком была живая душа, на великое дело спасения родины и человечества. И все, в ком была живая душа, отозвались на этот клик, исполненные тоски и негодования на свою прошлую жизнь, и, оставляя родной кров, богатства, почести, семью, отдавались движению с тем восторженным энтузиазмом, с той горячей верой, которая не знает препятствий, не меряет жертв и для которой страдания и гибель являются самым могучим, непреодолимым стимулом деятельности...»

Свыше тридцати губерний Российской империи было охвачено невиданным походом: Поволжье, Дон, Днепр. Шли как на битву, как на правый бой — из Петербурга и Москвы, из Киева и Одессы...

...Раскол, первый раскол в русском социал-демократическом движении произошёл в 1879 году. За предыдущие годы «хождение в народ» было разгромлено правительством, да и в крестьянской среде идеи социализма, которые проповедовали народники, не находили отклика. На осколках этого жертвенного похода возникла партия «Земля и воля», которая почти мгновенно раскололась на две организации: «Чёрный передел» — в неё вошли так называемые «деревенщики», сторонники мирной, длительной пропаганды социалистических идей в деревне; эта партия, никак не проявив себя, скоро сошла с исторической сцены; и — «Народная воля». Её тактика — активная политическая борьба, и наиболее действенная мера в ней — индивидуальный террор... Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов. Все они после восьмого покушения на Александра Второго первого марта 1881 года, наконец удавшегося (государь скончался от ран), третьего апреля того же года были повешены на Семёновском плацу в Петербурге. Не тогда ли в России родился тот метод борьбы за свои идеалы — малой кровью, — который сегодня известен как мировой терроризм?..

Но одно бесспорно: народовольцы не преследовали никаких карьерных целей. Одна страсть сжигала их души — свобода и счастье своего народа. Это были мужественные, честные, фанатически преданные своей идее молодые люди, готовые за неё без колебаний отдать жизни. И — отдавали. Это были — в классическом смысле этого слова — первые русские революционеры. У них не было исторического опыта, подтверждающего неопровержимую истину: на крови, пусть малой, и насилии, пусть в отношении одного только человека, никогда не может быть построено общество справедливости, свободы и народного счастья. Их жертвенная жизнь была этим первым опытом для следующих поколений. Но как трудно и медленно усваивается подобный опыт! Если вообще усваивается...

И ещё одно, историческое, наблюдение. Если вникать в биографии, в личностные характеристики руководителей «Народной воли», есть одна общая черта, присущая всем этим людям, — склонность к авантюризму, который в политической деятельности проявляется в нетерпении. В нетерпении насильственным путём ускорить исторический процесс. Пожалуй, только Николай Кибальчич здесь — исключение. Но этому есть объяснение: «инженер» «Народной воли», сконструировавший метательный снаряд, которым был смертельно ранен Александр Второй, жил ещё в одном, для него главном, измерении: в космическом. А космосу противопоказана земная суета.

...Авантюризм с детства был присущ Григорию Каминскому. Можно сказать помягче: элементы авантюризма, к которым надо приплюсовать стремление к лидерству, к руководству окружающими. И то и другое качество — неотъемлемая черта характера революционера-руководителя в любую эпоху, на любом континенте.

Бесспорно, это роднит Григория Каминского с народовольцами: он начал революционную борьбу со злом капитализма в России, свято веря в правоту своего дела, он всей душой желал свободы и счастья российским крестьянам и рабочим, его не обуревали корыстные цели; он, как и мученики «Народной воли», готов был — тогда — отдать жизнь за лучшую долю своего народа. Как и для народовольцев, для него были святы слова русского поэта, кумира первого поколения русских революционеров:

Иди и гибни безупречно.

Умрёшь недаром: дело прочно,

Когда под ним струится кровь...

Какое ошибочное, роковое напутствие!

Зато насколько точно, божественно воплотил в поэтических строках нравственное состояние лучших представителей русского молодого поколения, вступающего в самостоятельную жизнь, светлый гений России Александр Сергеевич Пушкин:

Пока свободою горим.

Пока сердца для чести живы, —

Мой друг, Отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Эти слова в полной мере относятся к юному Григорию Каминскому.

Глава пятая

30 апреля 1917 года

«Тульская молва», 30 апреля. Театр «XX век». Сегодня, в воскресенье, состоится грандиозный благотворительный вечер сеансов. 25% валового сбора со всех сеансов поступит в пользу сельскохозяйственных дружин реального училища. Будет показан потрясающий боевик «Кокаинистка». Участвуют: Лесенко, Орлов, Панов и Гайдаров. Ночью в 4 часа дня. В антрактах играет и иллюстрирует картины салонно-концертный оркестр под управлением Г. Обычайко.

«Голос народа», 30 апреля. От Тульского комитета РСД РП. Товарищи рабочие! На днях будут выборы в Тульский Совет рабочих и солдатских депутатов. Товарищи! Ваш долг ясен: ваша партия — это рабочая социал-демократическая партия. Вы должны голосовать только за социал-демократические списки кандидатов. Товарищи рабочие! Все, как один человек, голосуйте за социал-демократов!

«Тульская молва», 30 апреля. Объявления. Открыто — Специальное производство дамских причёсок и театральных париков М.Н. Кондратьева. Киевская ул., дом Матвеева, телефон 1-98. Заготовили большой выбор причёсок, шиньонов, кос. Театральные парики и грим. Причёска дам. Мытье и окраска волос. Парфюмерия и гребни.

«Голос народа», 30 апреля. От Тульской городской управы. Для предстоящей 7-го мая сего года переписи населения гор. Тулы требуются регистраторы. Желающие принять участие в переписи в качестве регистраторов благоволят подать об этом заявление в городскую управу в присутственные дни и часы. Труд регистраторов оплачивается.

«Тульская молва», 30 апреля. Объявления. Доктор Рубинштейн. 15 лет практики в Одессе. Сифилис, венерические и мочеполовыя болезни, половая слабость. Лечение триппера вакциною. Внутривенный вливания 606 и 914. Приём ежедневно (кроме воскресенья) от 5 час. вечера. Петровская уд., дом № 8 (против Учётного переулка), тел. 9-06.

«Голос народа», 30 апреля. От Тульского комитета РСДРП. Сегодня, 30 апреля, в 6 часов вечера в помещении большого зала Дворянского собрания состоится общее собрание тульской организации РСДРП и ея военной секции. Порядок дня: 1. Обсуждение муниципальной программы городского самоуправления. 2. Намечение списков кандидатов в Городскую думу. 3. Аграрный вопрос. Вход на собрание по членским карточкам или спискам организации.

«Тульская молва», 30 апреля. Объявления. Требуется интеллигентная бонна, также и кухарка, умеющая хорошо готовить. Приличное жалованье. Петровская улица, дом Шрейдармана, № 33.

Ищу занятий. Знаю канцелярское дело, пишу на машинке. Могу занять место конторщика. Адрес узнать в конторе «Тульской молвы».

Покупаю: все антикварные художественные вещи прошлых столетий. За сообщение буду благодарен, Киевская улица, 5, Виктор Невернов.

«Голос парода», 30 апреля. Спектакль в пользу районных библиотек. 2-го мая сего года культурно-просветительская комиссия 76-го пехотного запасного полка устраивает в Новом театре спектакль, чистый сбор с которого пойдёт на устройство районных библиотек для воинских чинов. Кружком солдат профессиональных артистов и любителей под руководством господина Дёмина представлена будет комедия в двух действиях Леопадова «Одолжи мне свою жену».

«Тульская молва», 30 апреля. Война. Сообщение из Ставки. Западный и румынский фронты. Обычная перестрелка и поиски разведчиков. Кавказский фронт. В Саккизском районе курды пытались снять наши посты, но были своевременно обнаружены, частью уничтожены и частью рассеяны. На остальном фронте перестрелка. Бельгийский фронт. Гавр, 28 апреля. Происходила артиллерийская деятельность различного напряжения во многих частях фронта, особенно в районе Дикрлинда.

«Голос народа», 30 апреля. Сегодня, 30 апреля, Центральный комитет учащихся открывает Бюро труда. В нём сосредотачивается спрос и предложение репетиторского труда. Бюро открыто в воскресенье, вторник, четверг и субботу от 12 — 2 час., в здании 2 женской гимназии.

«Тульская молва», 30 апреля. Продовольствие. В непродолжительном времени в городской склад поступит восемь вагонов подсолнечного масла из Воронежской губернии. Город, собственно, имеет наряд на 12 вагонов, но воронежский уполномоченный четыре вагона задержал до последних чисел мая. Пшеничную муку управа предполагает раздать населению по два фунта на человека, приблизительно 4 или 5 мая. В счёт нарядов на апрель месяц муки не получено ни одного вагона и раздавать будут муку из прежних закупок.

«Голос народа», 30 апреля. Доводим до сведения тульских еврейских рабочих и старых членов Еврейской рабочей партии социалистов-террористов и Еврейской социалистической рабочей партии, что 27 сего месяца состоялось первое собрание объединённых групп вышеуказанных партий, на котором выбран Временный комитет. Запись членов производится ежедневно в помещении Еврейского бюро труда — Жихалинская ул., 6, от 7 до 8 1/2 часа вечера у дежурного члена Временного комитета.

«Тульская молва», 30 апреля. Объявления. Срочно продаётся усадебное место на Александро-Невской улице, с 2-мя новыми домами, флигелем, 2-этажным сараем, конюшней, подвалом. Фруктовый сад. О цене узнать от 5 до 7 часов вечера, Старо-Дворянская улица, дом № 37.

Утеряна сахарная карточка, выданная Тульской городской управой за № 4939 на имя Александры Михайловны Адамотовой. Прошу считать карточку недействительной.

Пропала корова красная, с белыми пятнами, небольшая. Александро-Невская ул., дом № 21.

«Голос народа», 30 апреля. Копенгагенский институт изучения социальных последствий войны так определяет людские потери за три года всех воюющих государств: убитых и раненых — двадцать четыре миллиона, из них убитых семь миллионов. Если бы из этих семи миллионов убитых устроить похоронную процессию, она растянулась бы на четырнадцать тысяч километров — на расстояние от Парижа до Владивостока.

«Тульская молва», 30 апреля. Ассенизатор, прибывший из Гомеля с собственным ассенизационным обозом, производит по весьма дешёвым ценам очистку клозетов, помойных ям и прочего. Обращаться: Старо-Павшинская улица, дом № 122.

Ещё двадцать девятого апреля Евдокия Заикина с самого ранку, с первыми петухами, протопила печь, наварила большой чугун щей, растолкала старшего сына Егорку:

— Ты вот что, Егор... Я в Тулу, к отцу. Ты тут по хозяйству остаёшьси. Мотри у меня! Клавдия приходить будет Зорьку доить. Ты сарай чисть, корм задавай. А коли Захарка, чёрт лысый, стадо соберёт, выгоняй кормилицу в стадо. Вон на взгорках-то, по солнышку, травка пошла. Слышь, что ль?

— Да слышу! — Егорка, десятилетний мальчик, топтался босыми ногами на холодном земляном полу, теребил руками длинную холстяную рубаху и никак не мог проснуться. Ужасно хотелось юркнуть опять на печь, где в тёмном тепле сладко спали братишки и сестрёнки, мал мала меньше, а всего их там было ещё пятеро. — Слышу, мам...

— То-то! Курям пышано сыпь, знаешь... — Евдокия не ведала, сколько пробудет в Туле и удастся ли задуманное, потому тревогой и беспокойством полнилась душа. — Сыпь-то не дюже, пущай сами землю гребут, она щас, по весне, добрая. И петух у нас башковитый, сведёт их куда надо. Знает, иде разгребать.

— Ладно, мам...

— Щей я вам наварила, дня на три, считай, хватит. Вчерась ишо хлебы испекла. Молочком малых корми. Если у Сони опять живот схватить, Клавдию кликни, она к хвелынеру снесёт, родная тётка всё же.

— Хорошо, мам. — Егорка всё топтался на холодном полу и не чаял, когда же мать сызнова отпустит его на печь.

А Евдокия думала, чего бы ещё наказать старшему сыну, потому что тяжко ей было оставлять одних деток. Вот и тянула.

— Дружку щей у миску раз в день плесни, корки какие кроши, Дружок собака справная, сторожить вас будет. — Она уже хотела отпустить сына на печь, но вспомнила, даже руками всплеснула: — И на реку — упаси Боже! Ишо вода большая. Унесёть! Так и знай — унесёть! Будут ребяты кликать, не иди и Данилку не пускай, смотри за ним в оба глаза. Ты слышишь аль нет?

— Слышу, мам...

— Ну, ладно! — Евдокия пригорюнилась. — Вроде всё обсказала. Давай на дорожку сядем. — Она загребла сына большой рукой, прижала к себе, и оба они сели на лавку под окошком, которое голубело ранним апрельским утром. Евдокия почувствовала дрожь маленького худого тельца и, чуть не заплакав, сказала сурово: — Ладно. Иди поспи ишо.

Егорка мигом стрельнул на печь, а Евдокия немного посидела на лавке одна, опустив между ног натруженные крестьянские руки, потом взглянула на ходики, висевшие у двери.

Маятник шмыгал туда-сюда бесшумно, и стрелки показывали четверть шестого.

Она поднялась, перекрестилась на красный угол, где перед иконостасом, перед тёмными ликами Христа и святых теплилась лампадка, и вышла из избы.

Деревня Луковка ещё спала, накрытая знобким туманом, розовым от вставшего солнца. Тянуло низовым ветерком, и туман на глазах редел, расползался клочьями. Проступали плетни, голые кусты у колодца, избы...

По деревне перекликались петухи, тянуло дымком, уже топились печи. Запах дыма смешивался с духом тёплых коровников и весенней сырой просыпающейся земли. Евдокия постояла на крыльце, вдохнула родимый воздух глубоко и радостно, даже в груди закололо.

«Господи! Благодать-то какая!» — подумала она, и пришло убеждение, что в Туле всё у неё получится хорошо, заберёт она своего непутёвого мужика из солдат, привезёт домой.

Вывернулся из-за угла Дружок, молодой весёлый кобелёк серой масти, радостно взлаял, кинулся к Евдокии, неистово крутя хвостом и приседая на передние лапы, в руки ткнулся мокрым холодным носом.

— Ишь ты, — сказала Евдокия и потрепала собаку за густую холку. — Тоже, поди, весне радуешься? Пошли, Дружок, Бурана запрягать.

Она решила не подходить к корове, не тревожить её, подумала: «Пускай на энти дни к Клавдии привыкнеть».

Застоявшийся Буран, степенный пегий мерин, встретил хозяйку тихим ржанием, пока она выводила его к телеге, приткнутой во дворе под навесом у сарая, косил влажным тёмным глазом, пофыркивая, от него крепко пахло конским потом, и это был запах труда на своём малом поле, он заставил Евдокию с вновь нахлынувшей тревогой подумать, что сев — вот он, рядом, не успеешь оглянуться, так что, как ни крути, Прохора надо вернуть скорее. И ещё она подумала, что до новины муки не хватит и придётся в ножки кланяться или Илье Зипунову, старосте, самому богатому мужику в Луковке, или деверю — у мельника всегда мучица про запас имеется. Евдокия как раз и намеревалась заночевать на мельнице у деверя Василия — на полпути к Туле, а дорога предстояла немалая — до губернского города сто сорок вёрст с гаком.

Евдокия привычно, умело запрягла Бурана в телегу, под слежавшееся сено ткнула полмешка с овсом да две корзины со снедью, и себе в дорогу, и гостинцы Прохору, и сестре Лукерье. Лукерья жила в Туле — повезло старшей сестре: поехала на ярмарку на весенний праздник ритатуйки, и там углядел её Иван Заворнов, вдовец, хозяин колбасной лавки. Углядел и не отпустил от себя боле. Ладно живут Лукерья с Иваном, сестра, считайте, как сыр в масле катается. Однако ж всё это до недавнего времени было, до революции ентой, когда царя-батюшку с престолу скинули. Как теперя жизнь обернётся? Одному Богу ведомо...

Евдокия тяжело вздохнула и пошла отворять ворота.

Вывела Бурана со двора на улицу, задвинула ворота, посмотрела на свою избу под ветхой соломенной крышей, присевшей на левый бок по самые слепые оконца, и опять захолонуло сердце: «Ой, царица небесная, да как же они без меня, кровинушки махонькия?..»

У её ног крутился Дружок, поскуливая, чуя разлуку.

— Ладно тебе! — строго сказала Евдокия, гоня тревожные мысли. — Ты давай сторожи тут!

Пёс понял и, поджав под тощий живот хвост, поплёлся под крыльцо.

— С Богом! — Она последний раз посмотрела на избу, перекрестила её и, запрыгнув в телегу, взяла вожжи: — Пошёл, Буран!

Мерин взял размашистой рысью, затрясло на ухабах.

Деревня Луковка невелика, дворов шестьдесят. Скоро уже показалась околица, и последний двор у пологого спуска к Вдовьему ручью со студёной вкусной водой принадлежал Николаю Пряхину, который как с германской возвернулся, так и дома, ни в какую революцию не встревает, вторую лошадь купил, избу подновил и теперь крышу железом кроет — первая изба в Луковке будет под железной крышей.

Евдокия ревниво взглянула на эту крышу — тёмными железными листами она была покрыта лишь наполовину, и Николай Пряхин, кряжистый, дюжий, лохматый, уже тюкал топором, подгоняя кровельную перекладину, широко расставив ноги в солдатских сапогах.

— Утро доброе, Евдокия! — крикнул он, вгоняя топор в свежую лесину. — Далеко ль собралась?

— До Тулы, Николай, — охотно откликнулась Евдокия, натянув вожжи. Буран неохотно встал, перебирая передними ногами. — За своим еду. Весна вон уже на пятки наступать.

— Дело надумала, Евдокия, — одобрил Пряхин. — И братана свово, Семена, кличь. Неча им по казармам ошиваться. Тут делов по горло. Привет им передавай и скажи: сход собирать будем, надоть Илье Зипунову окорот дать. И ишо кой-кому из богатеев. Все лучшие земли себе заграбастали. А мужиков нашего достатку раз-два — и обчёлся.

— И то верно, Николай, — сказала Евдокия. — Ладно уж, поехала я. Трогай, Буран! Ишь, разленился!

— Счастливо тебе, Евдокия! — Николай легко выдернул топор из лесины.

Ещё некоторое время она слышала за спиной звонкие удары железа по дереву. Постепенно они становились всё тише и тише и наконец совсем утонули в необъятной, глубокой тишине, накрывшей великую русскую равнину.

Именно так чудилось сейчас Евдокии: ничего нет на земле-матушке, кроме этой тишины над бескрайними чёрными полями, парующими под уже высоко поднявшимся солнцем. Кроме дальних перелесков, берёзовых рощ, сквозных, голых, слюдяно, девственно поблескивающих белыми стволами. Кроме глухих просёлочных дорог, которые ведут от таких же, как её Луковка, деревень к грунтовым трактам. Вот и эта её дорога сольётся через пятьдесят вёрст с Епифанским трактом, а тракт впадёт в Орловское шоссе. И покатится, покатится шоссе, ныряя со склона на склон. Куда ведёт оно деревенскую русскую женщину Евдокию Заикину? И её непутёвого мужа Прохора?

По шоссе будут ехать на своих лошадях другие крестьяне, мужики и бабы, каждый со своими заботами, тревогами, нуждами. Евдокия затеряется в их неудержимом потоке. Будет мгновение — покажется ей: из этого потока не вырваться, если захочешь даже, не свернёшь в сторону...

Ранним утром 30 апреля 1917 года предстанет вдали Тула, и сначала увидит Евдокия дымы, трубы, кауперы Косогорского металлургического завода, он будет надвигаться на неё грохочущей безжалостной мощью, огнями, хаосом железа и грохота, и почудится Евдокии Заикиной: рушится, падает в бездну её жизнь...

* * *

РЕЗОЛЮЦИЯ СОБРАНИЯ КРЕСТЬЯН СИМОНОВСКОЙ ВОЛОСТИ АЛЕКСИНСКОГО УЕЗДА ТУЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ

1. Мы, крестьяне Симоновской волости, Алексинского уезда, Тульской губернии, собрались на волостном сходе 30 апреля, обсудив положение, признали, что революция ещё не закончена, и решили поддерживать революцию вплоть до завоевания всех политических прав всего трудового народа всей России.

2. По отношению к Временному правительству — мы поддерживаем его постольку, поскольку оно будет идти в тесном контакте с Советами рабочих и солдатских депутатов и не будет расходиться с требованиями крестьян в земельном вопросе.

3. По отношению к войне постановили приветствовать воззвание Совета рабочих и солдатских депутатов г. Петрограда ко всем воюющим народам о свержении ими своих правительств, о заключении мира на основе равенства и братства.

30 апреля 1917 года

РЕЗОЛЮЦИЯ ПЕРВОГО КРЕСТЬЯНСКОГО СЪЕЗДА ТУЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ О СОЦИАЛИЗАЦИИ ЗЕМЛИ

Считая, что частная собственность на землю противоречит народным интересам, съезд высказывается за социализацию земли, то есть за изъятие её из товарного оборота и обращение из частной собственности отдельных лиц и групп в общенародное достояние на следующих началах: все земли поступают в заведование центральных и местных органов народного самоуправления, начиная от демократических организованных бессословных сельских и городских общин и кончая областными центральными учреждениями. Пользование землёй должно быть уравнительно-трудовым, то есть обеспечивать потребительскую норму на основании приложения собственного труда — единоличного или в товариществе; рента путём специального обложения должна быть обращена на общественные нужды; пользование землями, имеющими не узкоместное значение (обширные леса, рыбная ловля и т.п.), регулируется широкими органами самоуправления; недра земли остаются за государством, земля обращается в общенародное достояние без выкупа; за пострадавшими от этого имущественного переворота признается лишь право на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления к новым условиям личного существования.

6 апреля 1917 года

ИЗ ПРОШЕНИЯ ПОМЕЩИКА В. А. БАЛАШОВА ТУЛЬСКОМУ ГУБЕРНСКОМУ КОМИССАРУ

Сего 15 апреля я послал Вам письменное заявление об оказании мне защиты против самовольных действий крестьян, чьи надельные земли окаймляют моё имение при селе Ржеве и пустоши Ясенках, и присылки от Вашего имени уполномоченного для вразумления крестьян и прекращения их самовольных выступлений. Ржевский волостной старшина, единственное лицо, коему доверено ныне наводить порядок в деревне, уже более недели тому назад уехал в Тулу, и неизвестно, когда вернётся. Таким образом, никакой власти на месте нет, и царит безудержный произвол.

Из моей Ясенковской рощи выжит лесной сторож, под влиянием угроз ушедший оттуда, лесная сторожка растаскивается по частям, равно как и двор при ней; выбраны двери, оконные рамы, перегородки, потолок, расхищен омшаник, где хранились пчелиные ульи и колоды, а также забор вокруг пасеки, порублено и увезено несколько сажаных берёз; народ безвозбранно ходит в мой лес за хворостом и дровами, и лес мой теперь остался без всякой охраны.

Крестьянская скотина пасётся, вопреки моему письменному запрету, на моих угодиях, вытравливая корма, причём пренебрежение к чужому достоянию настолько безгранично, что крестьянские лошади и коровы пускаются на выпас даже на мои поля, засеянные пшеницей и рожью, и мои посевы озимого хлеба вытравливаются и вытаптываются крестьянской скотиной.

Крестьяне запахали мои пахотные земли под посев овса, причём худшие десятины бросили необработанными, а выбирали только лучшие земли. Они запахали даже мой клевер на соседнем клине. Теперь мне негде будет кормить свою рогатую скотину и лошадей.

Я прошу вразумить крестьян, с коими до сих пор всегда жил душа в душу, по-добрососедски, и остановить расхищение моего леса и уничтожение моих посевов, остановить вспашку и засев овсом моего парового клина. Прошу о принятии решительных мер. Ибо если сейчас не будет сделано, потом поздно будет для всей России.

20 апреля 1917 года.

Владимир Андреевич Балашов.

* * *

...Весна была поздняя. Стоя у перил моста над Упой, Григорий Каминский смотрел на бурную мутную воду, по которой изредка проплывали последние льдины — ледоход прошёл, зато всё прибывала и прибывала вешняя вода, грозя затопить улицы Заречья на левом, низком берегу, который полого спускался к реке. Дул сильный влажный ветер; ему было приятно подставлять разгорячённое лицо.

Только что закончился митинг в казармах 30-го пехотного запасного полка, расквартированного в Туле, Каминский выступил там, яростно споря с меньшевиками и эсерами, — основные вопросы, естественно, отношение к власти и войне, и сейчас Григорий заново переживал все подробности этого азартного поединка. Перед глазами возникла возбуждённая, орущая солдатская масса на плацу, который замыкали серые унылые казармы; в этой толпе было много женщин, солдатских жён или невест, и сейчас Каминский подумал: «Они все были на моей стороне. Вот уж кому ненавистна война, так это женщинам».

Он вынул из кармана часы-луковицу, щёлкнула крышка. Без пяти шесть.

«Не должна опоздать, Оля никогда не опаздывает».

И действительно, уже быстро шла, почти бежала к нему по мосту Ольга Розен, придерживая на голове шляпку с широкими полями, — её, того и гляди, сорвёт и унесёт в реку шальной весенний ветер.

«Как она спешит ко мне! И какая она прекрасная!»

— Простите, Григорий! — Дыхание её было частым. — Я не опоздала?

— Нет, нет.

— Еле убежала из гимназии. Там у нас торжественный молебен.

— По какому случаю?

— Разве вы не знаете? — Глаза её сияли, устремлённые на него. — На фронт отправляют женский батальон сестёр милосердия. Среди них много наших старшеклассниц...

— Вот этот квасной патриотизм, — перебил Григорий, — и погубит революцию.

Похоже, Ольга не обратила внимания на эти его слова, она спросила:

— Почему свидание на мосту? Мы куда-то идём?

— Да. В трактир Соборнова. Здесь рядом, на Луговой улице. Вполне демократическое заведение, с хозяином мы приятели. Я там часто бываю, когда оказываюсь в Заречье, есть где перекусить. Вы, Ольга, голодны?

— Нет... И я никогда не хожу в трактиры.

— У Соборнова я назначил встречу с одним человеком. Вам будет интересно. Идёмте, идёмте! — Он взял Ольгу за руку, увлекая девушку за собой.

Трактир был совсем рядом — спуститься с моста, немного пройти по Московской, свернуть направо за угол. Двухэтажный опрятный дом с широкими окнами на реку. Вывеска: «Трактиръ Соборнова» с лубочными самоварами по краям.

Зал бы просторен, чист, безлюден в этот час. Лишь у среднего окна за столом вокруг самовара сидели трое: два солдата и деревенская женщина с озабоченным усталым лицом.

Хозяин трактира, высокий, худой, с лысеющим черепом и гибкой спиной, провёл Григория и Ольгу мимо этого стола, и Каминскому показалось, что солдата и женщину он только что видел на митинге; те вроде бы тоже узнающе взглянули на него и о чём-то тихо заговорили.

— Вот-с, прошу-с, гос... — Соборнов тут же поправился: — Прошу-с, граждане. Мы очень даже сочувствуем новой власти. Очень-с!

— Мы не власть, — засмеялся Каминский. — Ещё не власть.

— Понимаем-с! Здесь вам будет удобно. — Стол был тоже у окна, близко от того, за которым чаёвничали солдаты и женщина. — Что подать-с?

— Пока ничего, — сказал Каминский, взглянув на Ольгу, и она ему согласно кивнула. — Мы ждём одного человека.

— Как изволите. — Соборнов легко, бесшумно удалился.

Его остановила женщина за соседним столом:

— Хозяин! Нам ишо самовар. Ентот испили.

— Момент-с! — Он забрал пустой самовар и на ходу сделал знак гармонистам.

Оказывается, в дальнем углу на маленькой эстрадке сидели, замерев, три гармониста в ярких подпоясанных рубахах и блестящих сапогах-бутылках. Они сидели так неподвижно, что их не заметили ни Григорий, ни Ольга. Сейчас гармонисты задвигались, переглянулись, приняли живописные картинные позы, разом рванули мехи своих инструментов и согласно, лихо запели частушечным речитативом:

Гармонист, гармонист,

Ягодка-калинка!

Кучеряв и речист,

Прямо как картинка.

Революция у нас —

Послабленье вышло.

Нынче царь не указ —

В душу ему дышло!

Пропели гармонисты, посмотрели друг на друга и опять замерли, просто окаменели. Здорово это у них получалось!

— Как тут интересно! — прошептала Ольга. — Знаете, на кого они сейчас похожи? На филимоновскую игрушку. Видели на базаре филимоновские игрушки?

— Не приходилось, — сказал Каминский.

— Ой! Это же прелесть! Я вас в воскресенье обязательно на базар сведу. — Она помолчала. — Григорий, а кого мы ждём?

— Придёт Прокофий Николаевич Мигалов, редактор газеты «Свободная мысль». Он сам попросил о неофициальной встрече, без свидетелей. Звал к себе, а я, раз уж так, предложил этот трактир. Вполне нейтральная территория...

— Подождите! — перебила Ольга. — «Свободная мысль» — кадетская газета! И сам Мигалов — кадет. Сидеть за одним столом и беседовать с врагом?

— Врага надо знать... — Каминский помедлил, внимательно глядя в глаза Ольги. — Потом, он сам предложил встречу. Любопытно — зачем? И Мигалов человек стоящий... Стоящий нашего пристального внимания. Профессор истории, два университетских образования. Нельзя, Оля, просто отмахнуться от конституционных демократов.

— Ну и ну! — Ольга Розен даже развела руками. — Или я чего-то не понимаю...

Между тем за соседним столом, на котором появился кипящий самовар, принесённый молодым половым, и миска с сероватыми бубликами, разговор шёл достаточно громко, и Каминский сказал:

— Давайте послушаем. Интересно!

Женщина разливала чай по чашкам, а солдат с дёрганым, подвижным лицом говорил:

— Семён, а Семён! Слышь, Семён?

Второй солдат, постарше, покрупнее, с белым шрамом на левой щеке, от уха до рта, помалкивал.

— Ты ай оглох, Семён?

— Да чо тебе? — откликнулся наконец Семён.

— Чудно мне!

— Сызнову ему чудно! — завелась с полуоборота Евдокия Заикина, потому как это была именно она, и, поставив перед супругом чашку с чаем, грозно спросила: — Ты скоро ль домой вернёшься, бесстыжи твои глаза! Уж, считай, все мужики повертались! Только ты с Сёмкой, — зло кивнула на солдата со шрамом на щеке, — охламоны... Сарай нечиненый, детям нихто давно ремнём не стращаить, совсем от рук отбилися. Скоро сеять — усе на моём горбу, да?

— Служба, — сурово перебил Прохор — так звали, как уже известно читателям, мужа Евдокии, за которым она приехала в Тулу.

— Ты глянь — служба у яво! — Евдокия шумно отпила чай из своей чашки. — Служба у мужика на земле, по хозяйству своему. Вон Николай Пряхин дом железом кроить...

— Постой, сестра, — перебил её Семён, тот, что со шрамом, и всем тяжёлым корпусом повернулся к Прохору Заикину. — Так чо тебе чудно?

— А то самое! — Прохор даже пристукнул кулаком по столу. — Вот мы с тобой с одной деревни, с Луковки, сестру твою в жёны взял...

— Аль недовольны? — перебила Евдокия. — Али я тебе плоха?

— Идём дале, — не обратил внимания на супругу Прохор. — Я большевик, а ты меньшевик. А одно стерегём — оружию в арсенале. Чудно! Отчо так, а, Семён?

Семён задумался, насупив лоб, потом сказал тяжко:

— Откель нам знать?..

— Откель? А я те скажу! — возбудился Прохор. — Тёмный ты, Семён, хошь и приходскую отгрохал, вроде грамотный, однако ж ничо не кумекаешь. Ты к нам отшатнись. Твои меньшевики чо? А ничо! А наш Ленин? Землю крестьянам! — грит. Стал быть, дадуть большевики, мы то ись, землю...

— Дадуть они! — зло, непримиримо перебил Семён. — Держи карман.

— Семён, да ты ета чо? — чрезвычайно удивился Прохор Заикин. — Везде, повсеместно объявлено!

— Объявлено... — Снова долго, тяжко подумал Семён. — Вон к твоему братану на мельницу большевики заявились... У Евдокии спроси, она про дела своего деверя обскажет...

Опять Евдокия на подхвате:

— Заявилися! — чуть не запричитала она дурным голосом. — Ох уж и заявилися!..

— Дуло в рожу! — перебил её брат. — Всю муку последнего помола подчистую вымели. Расписку в зубы... А на кой она ляд? Куды с ей? Ты погодь... Отшатнись к вам... Поглядеть ишо надо, за кем сила.

— Ну, Семён, — возмутился Прохор Заикин, — ты прям тёмный. Дык народ голодует, наш брат рабочий. Накормить всех — текущий момент дня. Тут мы всем миром, дети труда. Видать, у старшого мово братана Василия нетути... ентой... революционной сознательности.

— Ох, Господи! — рубанул рукой трактирный воздух Семён по фамилии Воронков. — Я б на тя поглядел! Вот вам большевики землю дали...

— Ета как? — опешила Евдокия.

— Ну, вроде бы... Дали вам землю. Ты, Проша, её вспахал посеял, собрал хлебушко. А большевики твои приходят и грят: отдай задарма всё подчистую на дело революции...

— Дык, Семён... — Прохор Заикин круто поскрёб пятерней в голове. — Не дали ишо землю-то. Ты чо тако мелешь, а, Семён?

— От дурни! — совсем тут раззадорилась Евдокия. — От два дурня! Нет шоб крестьянску работу справлять... Ладно, Сёмка... Яму б тольки на сходках глотку драть, на работу не дюже злой. Сказано, семейства голопузая.

— Сестра, ты ета... — смутился Воронков.

— Шо «ета»? Али неправда? И мово сманул. Туды ж — абы языком молоть.

— Цыть! — проявил мужскую власть Прохор.

— Вы на яво поглядитя! — И Евдокия даже оглянулась на стол, за которым сидели Каминский и Ольга Розен, как бы приглашая их принять участие в конфликте. — Вы только на ентого охламона поглядитя! Я те покажу «цыть»! Я тя научу! — И она ловко схватила муженька за ухо. — Совсем от рук отбился с революцией своей! Я тя отутюжу!..

— Окстись, Евдокия! — угомонил сестру Семён Воронков, освобождая от цепкой руки женщины ухо товарища, вмиг покрасневшего. — Не дома, в обчественном месте. — И миролюбиво добавил: — Нет, Прохор, ишо глядеть будем, за кем идтить...

И все трое молча продолжали чаепитие.

А к столу, за которым сидели Григорий и Ольга, в сопровождении хозяина трактира подходил высокий человек лет сорока пяти в безукоризненном тёмном костюме-тройке, с галстуком, скреплённым брошью; интеллигентное, волевое лицо, густая копна седеющих волос, внимательные, глубокие серые глаза, во всём облике — напряжение, скрытое полуулыбкой.

— Вот-с! Вас ждут-с! — Соборнов отодвинул стул.

— Спасибо, любезный! — Пришедший, отбросив в стороны фалды пиджака, сел. — Добрый вечер! И за опоздание извините. На Киевской ни одного извозчика. — Он повернулся к Соборнову. — Раз уж аудиенция здесь... Немного водочки и что-нибудь закусить.

— Слушаюсь!

— А нам чая и бубликов, — сказал Каминский.

— Один момент-с! — Хозяин трактира бесшумно исчез.

Возникла неловкая пауза.

— Да! — спохватился Григорий. — Я же вас не представил. — Прокофий Николаевич Мигалов. А это Оля... Ольга Розен.

— Гимназистка второй женской гимназии! — с вызовом сказала Ольга.

— Весьма рад. — Мигалов еле заметно усмехнулся. — Новые времена: гимназистки в трактирах...

— И на демонстрациях! — перебил Каминский.

— Да, да... — Прокофий Николаевич отбил по краю стола дробь длинными белыми пальцами. — На демонстрациях. — И он вдруг продекламировал нараспев: — «Юноша бледный со взором горящим! Ныне тебе я даю три завета... Первый завет: не живи настоящим...»

— «Только грядущее область поэта»? — подхватил, перебив, Григорий. — Прокофий Николаевич, если вы предложили встречу для того, чтобы я выслушивал...

Мигалов протестующе замахал руками:

— Что вы! Что вы! Простите великодушно! Просто не могу преодолеть... Чёрт знает! Некоторой робости. И — не могу скрыть: вы для меня — загадка. С самого начала. Я был на женском митинге, когда состоялось, так сказать, первое явление народу...

— Это было замечательное явление! — перебила Ольга и — смутилась: румянец залил её щёки.

— Не спорю, замечательное. — Прокофий Николаевич с понимающей улыбкой посмотрел на девушку, Ольга смутилась ещё больше; Мигалов повернулся к Григорию. — Потом я вас много раз слышал на всяческих митингах. Невероятно! За месяц в Туле воссоздана большевистская организация, и во главе большевиков — студент! Ведь вы студент?

— Бывший студент.

— Бывший студент... — повторил Мигалов. — Тот факт, что вы незаурядный, талантливый человек, господин Каминский, чувствуется сразу. Я увидел в вас страстного, умного гражданина новой России, искренне желающего блага обществу, преданного революции...

— Позвольте уточнить, — перебил Каминский, — социалистической революции!

И тут у стола появились двое: молодой половой с самоваром в одной руке, с чашками и тарелкой с сероватыми бубликами в другой — то и другое на подносах. А хозяин трактира ставил перед Мигаловым гранёный штоф водки, тарелку с квашеной капустой, другую — с варёной картошкой и жирной селёдкой, посыпанными бледно-фиолетовыми дольками репчатого лука, ворковал:

— Прошу-с! Закусочка, уж извините — революция...

— Спасибо, голубчик! — Прокофий Николаевич потянулся к штофу. — Разберёмся.

— Приятного аппетита и доброй беседы-с!

Соборнов и молодой половой, за всё время звука не проронивший, ушли.

— У меня есть тост! — бодро сказал Мигалов.

— Я не пью алкоголь. — Каминский стал разливать чай по чашкам. — Мы вот чайку. Оля, вы не против?

— С большим удовольствием! — Ольга уже откусила бублик. — Хоть и из плохой муки, а тёплые, недавно испекли.

— Ладно, — вроде бы вздохнул редактор газеты «Свободная мысль». — Тогда я, с вашего позволения, в одиночестве. — Он налил себе рюмку водки. — Словом, так... Страна идёт к выборам Учредительного собрания, созыв которого назначен на ноябрь сего года. В нём будут представлены все партии России. Впереди первые в российской истории демократические выборы. И мой тост краток: за демократию в России!

Мигалов опрокинул рюмку в рот, стал закусывать.

Ольга и Каминский пили чай с тёплыми бубликами, которые оказались очень даже вкусными. Затягивалось молчание. Григорий сказал:

— Провозглашённый вами тост не наш. Уж извините... Если вы согласны на единственную поправку: за социалистическую демократию...

— Такую поправку принять не могу! — перебил Мигалов, налил себе ещё, усмехнулся невесело. — И... Что делать? Вторично пью в одиночестве. — Выпил, стал закусывать. Вдруг резко отодвинул от себя тарелку. — Значит, хотите, используя Советы как инструмент власти, перешагнуть через стадию буржуазно-демократического развития — сразу в социализм?

— Именно так! — подтвердил Каминский.

— Не выйдет. — В голосе Прокофия Николаевича зазвучала твёрдость. Твёрдость убеждения. — Во всяком случае, мирным путём — не выйдет!

— Почему? — спросила Ольга Розен.

— Буржуазия, которая не последняя сила в революции, будет защищать свою власть. А ведь сейчас Временное правительство — это и есть прежде всего власть буржуазии.

— То есть, — голос Каминского был полон напряжения, — вы, кадеты, будете защищать свою власть?

— И мы тоже. — Мигалов прямо смотрел на Григория. — Но не только мы. — Он помедлил. — Однако же главное в другом. Вы, господа большевики, уверены, что наш неграмотный, ожесточённый вековой рабской долей народ способен взять в свои руки политическую власть? А ведь именно этот грандиозный акт в конечном итоге предполагает социализм...

— Да! — перебил Каминский. — Именно так: народ способен взять политическую власть в свои руки. И это доказал Ленин!

— Поразительно! — От волнения лицо Мигалова порозовело. — Откуда это прямолинейное мышление? Русской интеллигенции всегда были свойственны сомнения, поиск истины вёлся мучительно... Почему вы, господин Каминский, не допускаете, что ваш Ленин может ошибаться? Он просто плохо знает политическое положение в стране — ведь совсем недавно вернулся в Россию после долгой эмиграции...

— Ленин не ошибается! — перебил Каминский. — И в той борьбе, которая началась, мы, большевики, не можем колебаться, прикидывать варианты, заниматься словоблудием. А именно так ведут себя прочие партии... Простите, пожалуйста! Надо действовать, надо идти до конца к намеченной цели.

— Понятно... — Чувствовалось, что Прокофий Николаевич сдерживает себя, стараясь говорить спокойно. — Как сказал предшественник вашего кумира? «К топору зовите Русь!» И — ату! Ату думающих иначе!

— Простите. — Каминский, наоборот, не смог укротить раздражения в голосе. — Честно говоря, я не могу взять в толк, зачем вам понадобилась эта встреча?

— Да, действительно, мы увлеклись спором, а самое важное... — Мигалов подыскивал слова. — Понимаете... Повторюсь: я вижу в вас честного, самоотверженного молодого человека, искренне преданного русскому народу. Если искать исторические параллели... Вы мне напоминаете народовольцев.

— Народовольцы ошибались! — резко сказал Григорий. — Их тактика индивидуального террора...

— Вот! — поспешно перебил редактор «Свободной мысли». — Совершенно верно! А сейчас ошибаетесь вы! Трагически ошибаетесь! Вы и сотни, может быть, тысячи честных молодых людей, подобных вам, которых увлекли за собой большевики-эмигранты... Для этого я и искал с вами встречи. Предостеречь, убедить, пока ещё не поздно...

— Может быть, поздно? — насмешливо перебил Каминский.

— Да, да! — Страстность и убеждённость звучала в голосе Мигалова. — Может быть поздно... За вами идёт всё больше простых людей, крестьян, рабочих. Вернее, за вашими демагогическими призывами... Поймите, наш народ ещё дитя, он только очнулся от многовекового рабства, у него нет никакого опыта политической жизни. Я призываю вас осознать эго. Сейчас, сегодня вы, большевики, создаёте беспрецедентную ситуацию в России, когда одна ваша партия борется за немедленный социализм... его идеи, естественно, привлекают народ. На практике — это борьба за власть, вы рвётесь к ней, прикрываясь социалистическими лозунгами. В народной среде вы провоцируете, вы уже разбудили самые низменные инстинкты...

— Самые низменные инстинкты?! — с возмущением перебил Григорий.

— Протрите глаза, и вы в этом убедитесь. Что происходит в деревне? К чему призывают многие рабочие на митингах ваших площадей? К вселенскому погрому! К попранию закона. И в этой обстановке ваша борьба за власть... получается, за единоличную власть, в вашей же партии неизбежно породит, может быть, уже породила, авантюристов, которые пойдут ради этой власти на всё. И это будет драмой не только большевиков — это станет драмой всей России. Ах, если бы вы меня услышали! Достучаться бы в ваше сердце!..

ВОСПОМИНАНИЕ О БУДУЩЕМ

Лубянка (ночь с 25 на 26 июня 1937 года)

...Он пришёл в себя уже на белом табурете, ощущая, как по раскалённому телу, упоительно охлаждая его, стекает вода. В голове волнами накатывал гул. Глаза с трудом разлепились — перед ним стоял некто в белой рубашке, в синих галифе и надрезанных сапогах с пустым ведром в руке.

Вокруг белого табурета, на котором сидел бывший нарком здравоохранения Советского Союза Григорий Наумович Каминский, растеклась лужа. Вся одежда на нём была мокрой.

Приятный баритон пропел:

Смело мы в бой пойдём

За масть Советов!

И, как один, умрём

В борьбе за это!

Каминский, преодолевая острую боль, пронизывающую шею и жалящим ударом отозвавшуюся в затылке, повернул голову. Яркий круг света падал на стопку белых листов бумаги и чернильный прибор из коричневого мрамора; к чернильнице была прислонена длинная школьная ручка с пером «Пионер». Холёная рука серебряной ложкой помешивала в стакане, удобно утонувшем в серебряном же подстаканнике; янтарного чая в нём оставалось меньше трети, и там плавал бледно-коричневый разлохматившийся кружок лимона.

— Повторяю вопрос, — сказал Борис Вениаминович Родос, следователь по особо важным делам. — В какому году... — он помедлил; позванивала ложка в стакане, — в каком году вы вступили в партию большевиков?

— В тысяча девятьсот тринадцатом. — Каминский не узнал своего голоса: он был хриплым, сдавленным.

— Так-с... — Скрипело перо по бумаге, разбрызгивая точки маленьких фиолетовых клякс. — Пропустим вашу так называемую революционную деятельность в Минске. — Родос порылся в бумагах на столе, извлёк лист, убористо исписанный. — И в Москве тоже, в студенческую пору. Кто в младые годы... Так! Сейчас меня интересует в вашей жизни Тула. Упростим процедуру. Перечисляю занимаемые вами посты с марта семнадцатого и до конца двадцатого года, когда вы отбыли из Тулы в Баку со своими приспешниками...

— Я протестую! — перебил Каминский, и слепая ярость огненно-красного цвета чуть не сорвала его с табурета.

Сильные цепкие руки сзади надавили на плечи, и снова оглушительная боль чуть не лишила его сознания.

— Итак, перечисляю посты. До октября во главе тульской большевистской организации, затем, с восемнадцатого года, — председатель Тульского губкома партии, председатель губисполкома. Всё верно?

— Да...

— Далее. Редактор газеты «Пролетарская правда», которая по вашему предложению скоро стала называться «Коммунар». Кстати, интересно, почему не «Коммунист»? Понимаю... Вам милее буржуазная революция французского образца.

— Какая чушь! — вырвалось у Григория Наумовича.

— Молчать! — заорал Родос. Возникла долгая пауза. Следователь по особо важным делам отхлебнул из стакана остывший чай. — Следующий вопрос. — Теперь он говорил спокойно. — Когда в семнадцатом году вы вступили в сговор с руководством кадетской организации в Туле с целью перевести социалистическую революцию на рельсы буржуазной?

Григорий Наумович Каминский не смог сдержать короткий смех.

— Ну, это уж совсем бред, — отсмеявшись, сказал он, одновременно подумав: «Значит, материалы на меня у них собраны давно».

— Бред, говорите? — Родос многозначительно молчал. — Вы отрицаете свои встречи накануне Октября с лидером тульских кадетов, редактором газетёнки «Свободная мысль» господином Мигаловым?

— Не отрицаю. Только не встречи. Была всего одна встреча, и я о ней, вернее о нашем политическом споре, опубликовал статью в «Пролетарской правде». Мигалов мне ответил в своей газете. Возникла полемика...

— Ах, полемика! — с насмешкой перебил Родос. — Накануне решающих боев? Дымовая завеса, чтобы плести сети против руководства большевиков в Туле...

— То есть... — перебил Каминский, воспалённым мозгом понимая весь абсурд происходящего, но не в силах сдержаться, — против самого себя?

— Вам не удастся, гражданин Каминский, — спокойно и убеждённо сказал Борис Вениаминович, — запутать следствие, факты о вашем преступном сговоре с тульскими кадетами у нас в руках!

— Факты? — Он не смог подавить в себе наивного удивления. — Это уже интересно! Какие же?

— Когда на покушение товарища Ленина, — голос Родоса звенел торжественностью, — мы ответили красным террором, в Тулу и в другие губернские города была послана директива Свердлова. Вы получали её, верно?

— Да, мы её получили.

— Прекрасно! — В руках следователя появился лист серой обёрточной бумаги, и Каминский узнал его... — Вот у меня в руках список расстрелянных тогда в Туле кадетов. Список скреплён вашей подписью. И в нём нет редактора газеты «Свободная мысль» господина Мигалова. Как прикажете это понимать?

— «Свободная мысль» прекратила своё существование ещё в семнадцатом году... — Голову всё заполнял и заполнял горячий гул, и требовалось неимоверное напряжение воли, чтобы преодолеть его. — С Мигаловым я после единственной встречи в трактире Соборнова не виделся. Скорее всего, он уехал из Тулы...

— Разумеется, уехал! — быстро, уже поспешно перебил Родос. — С вашей помощью! Уехал и объявился в Париже, где возглавил армию писак, поливавших нас грязью и гнусной клеветой. Притом в статейках господина Мигалова всячески обыгрывались факты и лица из тульской жизни в период с семнадцатого по двадцатый год. Через каких лиц, по каким каналам вы передавали информацию в Париж? — И следователь по особо важным делам сорвался на истерический ор: — Отвечать! Отвечать, белогвардейская сволочь!

— Я не понимаю одного... — Если бы нашлись силы — вскочить и успеть вцепиться в ненавистное горло! Но сил не было. — Я не могу осмыслить...

— Так, так! Уже горячо! — Родос обмакнул ручку в чернильницу. — Уже ближе к делу. Записываю...

— Мне не хватает рассудка, чтобы осмыслить... Когда? Почему? Как?.. Как мразь, подобная тебе, и все вы проникли в аппарат, созданный Феликсом Эдмундовичем? Как это могло произойти?..

Он не успел договорить — оказывается, Борис Вениаминович был уже рядом. Металлический стек рассёк воздух, удар пришёлся по голове, задев ухо.

Каминский услышал вопль, исполненный боли и ужаса, и не понял, что это его тело исторгло его. Сильные беспощадные руки сорвали Григория Наумовича с белого табурета, он пролетел тёмное пространство пыточной комнаты, ударился о стену и стал тяжело оседать на пол, осознавая, что сейчас существуют отдельно его большое, в прошлом сильное, безукоризненное тело и душа или сознание, которые приготовились к сопротивлению...

Из теоретического наследия И. В. Сталина: «Кадры партии — это командный состав партии, а так как наша партия стоит у власти, они являются также командным составом руководящих государственных органов. После того как выработана правильная политическая линия, проверенная на практике, кадры партии становятся решающей силой партийного и государственного руководства. Что значит правильно подбирать кадры? Правильно подбирать кадры это ещё не значит набрать себе замов и помов, составить канцелярию и выпускать оттуда разные указания, это также не значит злоупотреблять своей властью, перебрасывать без толку десятки и сотни людей из одного места в другое и обратно и устанавливать нескончаемые реорганизации. Правильно подбирать кадры это значит: во-первых, ценить кадры как золотой фонд партии и государства, дорожить ими, иметь к ним уважение. Во-вторых, знать кадры, тщательно изучать достоинства и недостатки каждого кадрового работника, знать, на каком посту легче всего развернутся способности работника. В-третьих, заботливо выращивать кадры, помогать каждому растущему работнику подняться вверх, не жалеть времени для того, чтобы терпеливо «повозиться» с таким работником и ускорить его рост. Вот что значит правильно подбирать кадры!»

* * *

...В трактире Соборнова прибавилось народу, почти все столы были заняты, бесшумно сновали половые с самоварами и подносами. Прохор Заикин, потягивая час с блюдца, с лицом уже мокрым от пота, говорил брату своей жены, которая понуро молчала:

— Слышь, Семён! Вот большевики дадуть землю... Я чо посею, отгадай? — Семён Воронков молчал отрешённо, потирая большими пальцами белый шрам на щеке. — Гороха посею, вот чего! Нихто яво у нас в Луковке не садит, а я... Уж больно горох люблю, ежели со свининой в печи томить...

На эстраде гармонисты — филимоновские игрушки — как раз ожили и пели дружно, в лад растягивая мехи своих инструментов:

Гармонист, гармонист —

Шёлковый платочек!

Молодеческий свист,

Медный кистенёчек!

Нам свобода дана —

Отпирай лабазы!

Выгребай всё до дна,

Выноси всё разом!..

— Что же, Прокофий Николаевич, должен констатировать. — В голосе Григория Каминского появилась горечь. — Факт есть факт — мы с вами по разные стороны баррикады.

— И всё же давайте договорим! — Редактор газеты «Свободная мысль» был полон решимости. Решимости и отчаяния. — Сделайте... Прошу вас, сделайте последнюю попытку понять меня! Очевидно, нужно как-то переключить сознание. Не знаю... — Мигалов повернулся к Ольге Розен. — Я рассчитываю на вас. Женское сердце более чуткое. Итак... Самое великое завоевание свершившейся в России Февральской революции — демократия. Она только становится на ноги... Мучительно и трудно становится на ноги. И вот сейчас наша молодая демократия под угрозой. Угроза эта — вы, большевики!

— Но почему? — ужаснулась Ольга.

— Я уже говорил... — Прокофий Николаевич резко рубил рукой воздух. — Потому что вы — партия крайних левых убеждений. При этом для вас не существует мнения других. Правы только вы, те, кто с Лениным. А кто не с вами, тот против вас! — Он повернулся к Каминскому. — Ведь так?

Возникла тяжкая пауза, заполненная невнятным гулом трактира — народ всё прибывал: закончилась смена на оружейном заводе.

— Так... — сказал наконец Григорий.

— Но неужели вы не понимаете, что это путь к анархии? — воскликнул Мигалов. — К гражданской войне! А такая война у нас — самоубийство нации! Надо знать русский национальный характер. Или мало нам в прошлом Разина, Пугачёва и иже с ними? Нет, достаточно крови... Россия не должна оказаться в состоянии гражданской войны! Россия не должна преступить свою клятву Временному правительству и оставить без поддержки людей, взявших на себя всю тяжесть и проклятие власти! Ни один класс в России не смеет претендовать отныне на диктатуру власти и, основываясь на праве захвата, объявлять себя новым привилегированным сословием!

— Весь трудовой народ — не сословие! — непримиримо сказал Каминский.

— Да поймите вы! — Прокофий Николаевич говорил громко, и его уже слушали за соседними столами, два солдата и Евдокия Заикина — тоже. — Государству, где классовые организации стремятся вырасти в болезненно раздувшиеся бюрократические опухоли, грозят неминуемая смерть и разорение. Россия нуждается не в классовой борьбе, а в исцелении всех классов общества, не в господстве одних над другими, а в бескорыстном и самоотверженном сотрудничестве всех во благо всем. Иначе — пропасть, гибель и нескрываемое проклятие народов, поверивших в нашу революцию и связавших свою судьбу с ней.

— Сначала революция должна победить! — убеждённо сказал Каминский.

— Боже мой! — Теперь в голосе Мигалова было одно полное отчаяние. — Что же делать? Я чувствую, что стучусь в глухую стену!.. Да уразумейте же! Ваша программа — это система социальных реформ, которые вы хотите осуществить силой, грубой силой! Навязать их России! Осознайте тысячелетнюю истину: широкие социальные реформы есть дело знания, опыта, осторожности и ответственности! Социальная жизнь складывается веками, она вся пропитана многолетними традициями, внедрявшимися в характер народа. Она покоится на слишком стихийных, бессознательных основах, чтобы можно было ломать и перекраивать её в пылу борьбы, под стимулом зависти, ненависти и мести!

— Наверно, это так... — прошептала Ольга Розен.

— Социальную жизнь недопустимо ставить на карту, — продолжал Прокофий Николаевич Мигалов, — в угоду прямолинейной программе, чтобы её можно было бессовестно приносить в жертву сомнительным экспериментам. Социальные реформаторы не смеют выдавать неоплатных векселей, не смеют быть демагогами, играющими на слепых вожделениях возбуждённой толпы!..

— Всё это абстракция, — перебил Григорий Каминский. — Народ, который вы называете слепой толпой, ждёт конкретных дел. Ждёт именно социальных реформ. Там всё просто: долой войну, землю крестьянам...

Теперь перебил, в крайнем нетерпении, Мигалов:

— Народ нуждается прежде всего в разумном освещении того, что свершается, в сознательном отношении как к своим нуждам, так и к силам, средствам и возможностям реформ. Социальных революций ещё не было в России, и то, что воспалённому уму фанатиков рисуется как социальная революция, в глазах историка и социолога является только погромом и гибелью культуры!

— Мы революционеры-практики! — воспалённо сказал Каминский. — Выйдите со своими общечеловеческими проповедями к рабочим, крестьянам. — За соседними столами прозвучало несколько одобрительных возгласов. — Что они вам скажут?

— Верно... — тяжко вздохнул Прокофий Николаевич. — Тут вы правы. Непросвещённому уму и тёмному народу... А сегодня русский народ... Не только русский, все народы, населяющие огромную империю, — это тёмная, озлобленная нуждой и гнетом сильных мира сего многомиллионная масса.

Опасная, непредсказуемая стихия, без всякого опыта политической жизни, без демократического мышления...

— Как вы боитесь собственного народа! — перебил Каминский и посмотрел по сторонам, ожидая поддержки.

Но за соседними столами молчали.

— И однако же я постараюсь закончить. — Теперь голос Мигалова звучал спокойно. — Естественно, большевистские лозунги такому народу близки и понятны. Главное — понятны... Земля — крестьянам! И, значит, силой забрать её у землевладельцев. Заводы — рабочим! Смерть буржуям! Словом, «грабь награбленное». Ведь так? Штыки в землю, и не надо защищать отечество. А ещё лучше — направить штыки против внутренних врагов... Да минует нас чаша сия. Но если... если это произойдёт... Россия будет залита реками крови. Русской крови...

— Но ведь невозможно, — перебил Каминский, и голос его был полон страсти, — завоевать социализм без насилия, без борьбы и крови.

— Социализм как великое будущее мировой демократии неоспорим! — Десятки напряжённых взглядов были устремлены на редактора газеты «Свободная мысль»; его голос звучал в полной тишине. — Но социализм не вводится в результате насилия, запуганности и растерянности! Он — дело органического совершенствования всей жизни и каждой человеческой личности в отдельности, он — вопрос вековой эволюции и постоянного прогресса разума и гуманности!

— Вы правы... — тихо сказал Каминский. — Может быть, вы правы. Но у истории каждой страны, очевидно, свои законы. Их не переделать, их действия не отменить. Сегодня, сейчас Россия жаждет социалистических преобразований. Народ не может ждать ещё десятилетия. Он изнемог... Его уже не остановить...

— Вот-вот!.. — перебил Мигалов. — Не остановить! И вы хотите возглавить эту поднявшуюся народную стихию, в которой сейчас разбужены все самые низменные инстинкты и жажда мести за вековые унижения, подчинить её себе, своим целям, а в конечном итоге использовать для захвата власти...

— Для захвата власти? — перебила на этот раз Ольга в крайнем изумлении.

— А разве не так? — усмехнулся Прокофий Николаевич. — Ведь это ваш Ленин говорит: «Главный вопрос всякой революции — вопрос о власти». И самое трагическое... трагическое для России — это то, что ваши цели и методы борьбы за них не разделит ни одна отечественная партия. Разве что левые эсеры.

Григорий протестующе замахал рукой:

— Мы готовы сотрудничать с любой партией, принимающей нашу программу и тактику борьбы!

— Добавляйте уж... — Мигалов невесело рассмеялся, — и конечную цель этой борьбы. Надеюсь, вы всё-таки понимаете: партия, принимающая вашу программу, тактику и конечную цель, перестаёт быть самостоятельной партией. И если предположить невозможное... Но сделаем такое допущение: вы получили власть. Завоевали! В этом случае вы остаётесь одни! И — неизбежно! — диктатура вместо демократии. Потом... Что вы сможете одни? Вы неизбежно начнёте совершать одну ошибку за другой. Вас некому будет поправить. Ваши вожди перегрызутся, пожрут друг друга, как пауки в стеклянной банке. И может создаться среда для любого исторического авантюризма...

— Ну, — нетерпеливо перебил Григорий Каминский. — Эти мрачные предсказания господ кадетов мы слыхали. И не раз.

— Значит, только наши предсказания... Один момент! — Прокофий Николаевич достал из внутреннего кармана пиджака несколько листков бумаги. — Готовлю статью, собираюсь полемизировать с Ульяновым-Лениным. Скажите, для вас Фридрих Энгельс авторитет?

— Безусловно! — поспешно сказал Каминский.

— Прекрасно... Вот что он писал Вайдемейеру в 1853 году. — Мигалов начал читать: — «Мне думается, что в одно прекрасное утро наша партия вследствие беспомощности и вялости всех остальных партий...»

— Очень верные слова! — с напором перебил Каминский.

Редактор «Свободной мысли» продолжал читать:

— «...вследствие беспомощности и вялости всех остальных партий вынуждена будет встать у власти, чтобы в конце концов проводить всё же такие вещи, которые отвечают непосредственно не нашим интересам, а интересам общереволюционным и специфически мелкобуржуазным...»

— Мы не мелкобуржуазная партия! — сказал Каминский.

— А вот здесь позвольте с вами не согласиться! — сказал Прокофий Николаевич. — Ведь, как вы утверждаете, большевики борются за интересы рабочего класса и крестьянства. Крестьянская же среда, преобладающая сегодня в России, — мелкобуржуазная по своей психологии и социальной сути. Кстати, это не устаёт повторять ваш Ленин. Однако дослушайте. Далее Энгельс пишет: «В таком случае...» — то есть когда коммунисты одни остались у власти — «...в таком случае под давлением пролетарских масс, связанные своими собственными, в известной мере ложно истолкованными и выдвинутыми в порыве борьбы печатными заявлениями и планами, мы будем вынуждены производить коммунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами знаем, насколько они несвоевременны. При этом мы потеряем головы — надо надеяться, только в физическом смысле, — наступит реакция, и, прежде чем мир будет в состоянии дать историческую оценку подобным событиям, нас станут считать не только чудовищами, на что нам было бы наплевать, но и дураками, что было бы гораздо хуже. Трудно представить себе другую перспективу». — Мигалов свернул листы бумаги и спрятал их в карман. — Вот такое, молодые люди, пророчество. — Он повернулся к Каминскому. — У вас есть что мне, вернее, Энгельсу, возразить?

— Это теория, — сказал Григорий. — Предположение...

— Извините! — перебил Мигалов. — Приведённые слова — выводы, основанные на анализе революции в Германии в 1848 году.

— Пусть! — упрямо сказал Каминский. — Тогда в Германии была определённая историческая обстановка. Энгельс, очевидно, исходил из неё. Сегодня у нас другая обстановка. Мы — партия практического действия. Мы исходим из той ситуации, которая сейчас сложилась в России. Что же прикажете делать, если прочие партии отказываются от сотрудничества с нами? Медлить? Ждать у моря погоды? И у нас есть союзник — народ. А народ — высший судья истории.

— Народ постепенно разберётся, что к чему, — убеждённо сказал Мигалов. — Его невозможно долго держать в угарном плену самых соблазнительных лозунгов!..

— Вот здесь вы заблуждаетесь! — Каминский поднялся со своего стула. Его слушали все, кто был в зале трактира. — Народ всегда будет с нами. Пролетариат в массе своей уже сегодня с партией большевиков. Можете судить по Туле.

— Правильно! — послышались голоса.

— Студент дело говорит!

— И с нами будет крестьянство! — продолжал Григорий Каминский. — Потому что мы, большевики, сделаем то, на что не способна сегодня ни одна партия в России: мы осуществим вековую мечту мужика — безвозмездно, без всяких условий и выкупа передадим ему землю! Это одна из самых главных целей нашей социальной программы!

Шум поднялся в трактире — Прохор Заикин, весь в восторженном возбуждении, толкал в плечо то Семёна Воронкова, то супругу свою, Евдокию:

— Ну? А я чо говорю? Дадуть большевики, мы то исть, землю... Дадуть! Вот рай-то настанет, Господи, владыко небесный! Ты слышь, Семён, ай нет? Дадим мужикам, нам то исть, землю! И без етого, выкупа!

Семён Воронков хмуро молчал, Евдокия — сказано, баба существо неразумное — тихо плакала, а гармонисты на эстраде разливались вовсю:

Гармонист, гармонист —

Будут девки рады,

Коль пожалуешь им

Барские наряды!

Гармонист, гармонист!

Одели, обули...

Нынче наш гармонист —

Первый парень

в Туле!..

— Мне пора, — отчуждённо сказал Прокофий Николаевич Мигалов. — Неотложные дела в редакции. — Он ждал, что глава тульских большевиков что-то ответит, но Каминский молчал. — Прощайте!

— Прощайте, — сказал Григорий.

— До свидания, — сказала Ольга Розен.

Редактор газеты «Свободная мысль» горько усмехнулся:

— Свидание вряд ли состоится. — И он зашагал к двери.

Григорий, Ольга, Прохор и Евдокия Заикины, Семён Воронков и ещё многие смотрели ему вслед.

За окнами трактира совсем стемнело, половые ставили на стол керосиновые лампы — электростанция в этот вечер из-за нехватки топлива не работала.

* * *

...Была уже майская ночь, потому как за дальним горизонтом нарождался первый денёк самого зелёного месяца в в году — там, на востоке, бледнело небо, еле заметной розовостью окрашивало его, заволакивало. Однако над головой пока была тёплая, безветренная ночь, вся весенняя, с густым чарующим духом прогретой солнцем земли, первых трав и раскрывшихся почек; ночь была полна таинственных шорохов, звуков; перекликались птицы, в тёмной дубраве слева от дороги раз щёлкнул соловей, кинул короткую трель и смолк — видать, настраивался.

Буран плёлся шагом, наверно, спал на ходу, и Евдокия Заикина не понукала его, забылась. Иногда она поднимала кверху заплаканное лицо — небо над ней было звёздным и бездонным, вечный вселенский покой струился оттуда, из бездн мироздания, но не приносил он успокоения смятенной душе Евдокии. Ещё бы поплакать, но слёзы кончились...

Нет, не увезла она в Луковку, к родному очагу, к детишкам, к своему земельному клину, непутёвого мужа Прохора Заикина. Поди ж ты, вон как упёрся, настырный, куда её власть над ним подевалась? Выходит, громадной силы революция ихняя: совсем мужика завертела, не отпускает. Только и сказал на прощанье: «Вернусь, когда всех помещиков порешим и на земле наша, большевистская власть будет!» И весь сказ. Прямо как околдованный.

И у старшей сестры не погостила Евдокия — беда в доме Лукерьи: по-чёрному запил её Иван, хозяин колбасной лавки. «Все прахом! — кричал. — Все пропадёт! Забирайте, антихристы! Чур! — кричал. — Вон уж и лезут из печи, с тряпками своими красными. Сокрушу!..» Ихний работник Фёдор Зайцев с дворником Ильёй к кровати ремнями привязали Ивана, а он своё: «Лезут, из-под пола лезут, из всех щелей! Чур! Чур! Отворяй им амбар, Лукерья. Всё одно кончился закон в Расее».

— Вот так уже вторую неделю, — заливаясь слезами, говорила сестра. — Отойдёт — и опять за водку, опять они у него скрозь лезут. Как с Совета пришли и колбасы в амбарах описали... Ад у меня дома, Евдокия, ты уж не обессудь.

Выходит, и дня не пробыла в Туле деревенская женщина Евдокия Заикина, вдова при живом муже. Одна теперь радость: уже сегодня к вечеру деток своих увидит, обласкает. Как они там, кровинушки, без «её?

— Ты, Буран, совсем обнаглел. Ай спишь? — Евдокия подёргала вожжи, мерин недовольно фыркнул, затряс головой, звякая удилами, хлестнул хвостом и перешёл на неторопливую рысь. — Бежи, бежи! — подбадривала его Евдокия, и думы о доме, о ребятишках, о скором севе постепенно стали отогревать её душу.

«Ничего, — думала она. — Все как-нибудь образуется, с нами Бог. И революция ихняя не на века же! Вернётся к нам Прохор, куды денется?..»

Орловское шоссе было пустынно. Давно осталась позади Тула, растаяли вдали бессонные огни Косогорского металлургического завода. Только мерный стук Бурановых копыт по накатанной твёрдой дороге. Только звёздное небо над головой. Только поднявшийся предутренний ветерок, который сушит на щеках последние слёзы.

«Всё, всё образуется, — думает Евдокия Заикина. — Будем живы, не помрём».

* * *

«30 апреля 1917 г. Тула.

Дорогой Арнольд!

Уж и поверить не могу, что из нашего российского пожара и вавилонского хаоса это письмо попадёт в благословенный Париж, что будешь ты читать его в своём доме на авеню Клобер.

Итак, первое, о чём просишь сообщать, — о вашем имении. И ты и Анна — все вы оказались правы, продав в прошлом году Батурине за полцены и поспешно — уж не сердись — бежав из России. Да, наверно, твой рациональный немецкий мозг помог тебе заглянуть вперёд и всё это предвидеть. Словом, Батурино разорено крестьянами с чудовищным вандализмом, я был там неделю назад. Новый хозяин купец Копаев успел лишь вывезти мебель, рысаков с конюшни, несколько сельскохозяйственных машин, ещё что-то. Я же застал полный разгром. Ходил и глазам своим не верил: бильярдная сожжена, остались одни головешки, ваш чудесный яблоневый сад наполовину варварски и бессмысленно вырублен, деревья валяются тут же, они им не нужны, рубили просто так, вымещая злобу... Все теплицы порушены, кругом битое стекло, истоптанные гряды, кучи мусора. А в вашем цветнике, где было столько благоухающих роз — как они цвели в конце мая! — помнишь? — я нашёл изуродованный труп горного козла, доверчивого и ласкового Геракла. Мне рассказывал ваш садовник, старый Игнат Фатеевич — он только один и остался из прислуги, живёт в своём флигельке, чудом уцелевшем. Рассказывал, плача: пьяные мужики и солдаты затащили Геракла на второй этаж и, раскрутив за рога, сбросили на клумбу и уже на клумбе добили его дубинами, приговаривая: «Вот те, барская забава!» Нет и в помине павлинов и фазанов, что величаво разгуливали перед домом...

Понимаю, как невыносимо читать всё это, но правду нам с тобой необходимо знать до конца. Дом тоже весь разорён дотла, даже рамы и двери повынимали, в нижнем зале выломали паркет, а белый рояль, на котором так дивно играла Катенька, исковеркан, искромсан топором, и на полу возле него нагажено...

Всё, всё, Арнольд, больше не буду. Помнишь, в начале 16-го года, когда в Петербурге начались бесконечные демонстрации и митинги и один за другим следовали поражения на фронтах, ты сказал: «Всё. Россия, в которой мы живём и которую любим, кончилась». Я спорил с тобой: «Кончается не Россия, а российское самодержавие». Сейчас я убеждён: правы мы оба. Кончилось самодержавие, кончается и Россия. Прежняя Россия, которая стала подниматься на диво миру после реформ императора-освободителя Александра Второго. Но как мало, Боже, как мало нам было отпущено для свободного развития! То, что в Англии началось в двенадцатом веке, с Хартии вольностей, в большинстве европейских стран в пятнадцатом — шестнадцатом веках и завершилось Великой французской революцией, — у нас в России свершилось лишь во второй половине девятнадцатого века. Только первые шаги! Всё равно в Двадцатый век мы вступили если не рабами, то с рабской психологией. И от этого не уйти — таков рок российской истории.

Что же сейчас происходит в России? Куда мы идём? Вот, Арнольд, как я всё это понимаю. У России два пути. Первый: путь европейского парламентаризма, эволюционный путь к демократии, к демократическому устройству общества. Мы встанем на него, если в конце года состоятся, не будут сорваны выборы в Учредительное собрание, которое создаст коалиционное многопартийное правительство. Сейчас в стране около двадцати партий, из них пять по крайней мере имеют реальную силу и вес. Но есть второй путь — и, увы, с каждым днём он становится всё реальней — это революционное развитие событий. Ломка, экспроприация, насилие, уничтожение «эксплуататоров», и в результате должна родиться новая Россия, где «хозяином» будет — какая иллюзия! — народ. Разгром вашего Батурина — зримый образ этого второго пути, и на него уже становится Россия, вернее, готова встать.

А самое ужасное — есть конкретная сила, возглавившая всероссийский бунт, да, да! — «бессмысленный и беспощадный» — он и есть второй путь, о котором я говорю. Эта сила — партия большевиков во главе с Ульяновым-Лениным. В этой партии до конца осуществился тип русского революционера, который наша история начала формировать на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.

Сегодня у меня была встреча с ярчайшим представителем этой новой плеяды российских революционеров, но, прежде чем рассказать тебе о нём, несколько соображений.

Где причины появления в России партии большевиков, партии революционеров-максималистов? И кто конкретно виноват, что эта партия уже есть, уже мощная данность нашей действительности?

Причина её появления одна: многовековое рабство русского народа. Большевики, если представить в голом виде конечную цель их борьбы, — яростные противники этого рабства, разрушить его — их главная задача, разрушить всеми средствами, и насилие, революция, считают они, из всех средств самое действенное, что, увы, подтверждает и отечественная, и мировая история. В этой яростной борьбе, туманящей разум, у них нет понимания, что уничтожение рабства насилием ведёт к новому насилию и, в конечном итоге, к новому рабству. То уже доказано историей нашей цивилизации. Заколдованный круг...

Теперь — кто же виноват, что они теперь не только данность, но и действующая данность? Виноваты в этом, на мой взгляд, две силы — русское самодержавие и русская так называемая передовая интеллигенция.

Монархи большинства европейских стран ещё в средние века встали на путь компромиссов с новыми социальными силами, ремесленниками, купцами, конечно, с буржуазией прежде всего. (Знаю твои возражения, однако по-прежнему готов утверждать: первая буржуазия в современном понимании появилась у нас ещё при Екатерине Второй, а уж при Петре Первом в марксистском толковании она становится классом.) Без насилия или в результате локальных революций, как, например, германская 1848 года, которой я сейчас занимаюсь, рождались демократические, парламентские формы правления, где монархи или короли постепенно, сохраняя определённые династические и материальные привилегии, становились лишь символами государства, нации, притом символом, скрепляющим их, как это имеет место сегодня в Англии или Испании.

А наше тупое самодержавие, наши цари, монархи, помазанники Божии, вплоть до последнего, кровавого Николая? Кстати, представь, если бы в январе 1905 года он вышел к народу, а не встретил его пулями и казаками? Если бы не было Кровавого воскресенья, а разговор, поиск компромисса? Ведь «царский манифест» — это уже постфактум, от животного страха перед начавшейся революцией. История России могла бы развиваться мирно, не было бы сегодняшней кошмарной действительности. Словом, и последний русский самодержец был по психологии своей рабовладельцем. И все они — русские цари, начиная с князей, были рабовладельцами, один меньше, другой больше, отсюда всё: культ цезарианской власти, нежелание с кем-то делиться ею, пренебрежение к новым социальным силам, страх перед любым компромиссным решением и просвещением нации (рабами легче управлять), чванство, спесь, скрытый ужас перед «тёмным» народом. Словом, все наши самодержцы — сами порождение многовекового русского рабства, которое для них было единственной родимой средой. Даже Александр Второй, даже он не исключение. Я занимался его эпохой, и у меня есть твёрдое убеждение: он сам испугался своих реформ, испугался проглянувшей в результате их русской свободы — иначе он не тянул бы почти четверть века с принятием Конституции, пошёл бы за блистательным Лорис-Меликовым, не оглядывался бы на Победоносцева, и я утверждаю: он сам стал причиной своей гибели от метательного снаряда первомартовцев, потому что он и породил «Народную волю». То есть, Арнольд, русское самодержавие на протяжении всего своего существования, укрепляя в России рабство (крепостничество — рабство, и ничто другое), провоцировало народ — справа — на бунты, акты насилия, революцию, само формировало в стране целые поколения революционеров, если хочешь, совершенствовало их, и вот, в конечном результате, мы имеем партию большевиков.

А что же русская интеллигенция? Её передовые светочи? Вместо того чтобы быть посредником между самодержавием, властью и народом, революционерами от народов — в поисках компромиссных решений, конституционной монархии (как первый шаг к демократии это было бы прекрасно!), в поисках мирного решения развития демократической государственности, вместо всего этого призыв к борьбе и крови, в конечном счёте к революции. И это после всей нашей предыдущей истории! После Разина, Пугачёва, Болотникова, всяческих бунтов и погромов, которые ни к чему не привели, кроме взаимного ожесточения.

Стоит только вспомнить Некрасова: «...Дело прочно, когда под ним струится кровь!» Что-то не видно этого дела — доброго дела! — скреплённого русской кровью. А Чернышевский: «К топору зовите Русь!» Дозвались... Вон как порезвился мужицкий топор в вашем Батурине. А знаменитый Буревестник?

«Буря! Скоро грянет буря!..» И грянула. Сегодня сотрясает эта сатанинская буря многострадальную Россию.

В общем, я хочу сказать: все революционные силы России, наша «передовая» интеллигенция, едва возникнув в тёмной безграмотной стране, провоцировала народ на активные насильственные действия — слева. Своим «правдивым» словом она на протяжении двух поколений воспитывала их, совершенствовала. Тип русского революционера рос на глазах общества: декабристы, народники, первомартовцы, анархисты, уже в наше время — эсеры, наконец — процесс завершился! — большевики.

И вот уже их партия рвётся к политической власти, чтобы вести борьбу за русский социализм, вернее, возглавить в России социалистическую революцию.

Кто же они, большевики? Что это за новый — окончательный, стопроцентный — тип русского революционера, созданный отечественной историей, а ещё точнее — самодержавием справа и «революционной, передовой» и ещё как угодно русской интеллигенцией слева?

И вот теперь о конкретном представителе этой новой разрушительной породы людей, с которым, как я уже писал, у меня была встреча.

Григорий Каминский, студент Московского университета, кажется, медик. Недоучившийся, конечно, студент — революция призвала на улицы и площади из академических аудиторий. Красавец, копна густых волос, жгучие глаза (есть в них некий блеск, какой бывает в глазах кокаинистов), артистизм в манерах и в поведении, эрудиция, напор, огромная жизненная энергия. И — потрясающе молод. Двадцать один — двадцать два года, не больше. Приехал в Тулу месяц назад, возглавил местную большевистскую организацию. А она накануне Февральской революции была разгромлена, жалкая кучка. И вот — прямо на глазах — растёт, приобретает авторитет, завоёвывает, как они говорят, пролетарские массы. С крестьянами хуже, но и в деревне большевики не дремлют. И всё он, Каминский. Все крутится у них вокруг него, бывалые заматерелые подпольщики, прошедшие не через одну царскую каторгу, в рот смотрят этому мальчишке. Знаешь, Арнольд, есть в этом студенте какая-то магия, чёрные чары. Я много раз слушал его на митингах. Он блестящий оратор и полемист.

11о именно для сегодняшней русской толпы на улицах и площадях. Он знает психологию этой толпы, её примитивные чувства и стремления. И его уже знают в Туле: «Каминского! — кричат на всех митингах и собраниях, где выступают большевики. — Даёшь Каминского!» В первые дни, случалось, стаскивали его с телеги или помоста, теперь — на руках носят к трибуне. И тут надо признать: большевики — народная партия, вернее, толпе импонирует их погромная программа, их лозунги, насквозь проникнутые русским бунтом. Другое дело, что с этими лозунгами и программой станет, если, упаси Боже, большевики захватят власть, к чему они стремятся совершенно откровенно.

И вот, наблюдая, изучая Григория Каминского как врага своего дела и той России, которую я хотел бы увидеть в будущем, я для себя попытался определить основные черты этого нового в нашем обществе человека, а через него и черты поколения молодых русских революционеров, исповедующих большевизм.

Получилось, Арнольд, у меня следующее.

Главное в Григории Каминском — абсолютная, всепоглощающая преданность идее, которой он служит. И здесь он до конца честен, искренен, не знает — увы, увы! — компромиссов. За свою идею он готов, не дрогнув, отдать жизнь. В этом люди типа Каминского сродни первомартовцам, таким фанатикам, как Желябов, Перовская, Кибальчич. Резюме: главное в характере Григория Каминского — он фанатик своей идеи.

Из этой черты как бы логически следует вторая его черта. Он, а значит, они — не знают сомнений. Они, только они, большевики, правы, всегда и во всём, и даже нет смысла добиваться в споре, в дискуссии с ними изменения их позиции, предлагать компромисс. Бесполезно! Стена! В этом я окончательно убедился сегодня, пытаясь растолковать Каминскому, в чём могут быть трагические для России последствия заблуждения большевиков. Все напрасно. Я разговаривал с пустотой...

Наконец, последнее. Григорий Каминский, как истинный большевик, свято верит, что путь к светлому, достойному свободного человека будущему нашего отечества пролегает только через насилие, через революцию и иного не дано. Мы с: тобой много говорили об этом. Моя точка зрения тебе известна: эволюция вместо революции, постепенность, никакого насилия. Ибо пролитая кровь неизбежно и неотвратимо ведёт к новому, более страшному кровопролитию.

И ты представляешь, какая разрушительная, чёрная сила заключается в большевизме, если соединить фанатическую преданность идее с основным методом достижения её — через насилие и революцию? Сегодня Григорий Каминский так и сказал мне: социализма невозможно достигнуть без крови и насилия. Сказал, может быть, другими словами, но суть такова. Они, не дрогнув, к своей цели пойдут по трупам, а витать над их железными колоннами в этом марше будет всеобщая любовь к будущему свободному, в их понимании, человечеству, и этой любви нет дела до тех индивидуумов, тела которых кромсают победные сапоги.

Да, сейчас невозможно Гришу Каминского, красавца-юношу, недавнего студента-медика с почти нежным интеллигентным лицом, представить в подобных победных колоннах. Но мы с тобой, Арнольд, изучали логику, а у неё неумолимые законы...

Всё. Заканчиваю это нерадостное письмо. Только последнее. Ты и из парижских газет, в том числе русских, знаешь, что происходит у нас. Я, может быть, лишь дорисовал картину. Главное — показал тебе силу, которой нам в борьбе за русскую демократию предстоит противостоять. Я остался здесь — для этого противостояния. Нас немало, патриотов России. Да поможет нам Бег.

Письмо будет идти долго, окольным путём, через Финляндию и Швецию, но, надеюсь, дойдёт. Посему — жду от тебя ответа.

Всем-всем привет! Если встречаешь князя Андрея Александровича Воловского — кланяйся ему от меня и скажи, что мы с ним ещё обязательно доспорим о скифах в каком-нибудь уютном кафе на Елисейских Полях.

Обнимаю — твой П. Мигалов».

Глава шестая

НАКАНУНЕ

Дядя Гриши Алексей Александрович Каминский оказался человеком удивительным. Он был младше Наума Александровича на несколько лет, во время русско-японской войны воевал в пехоте, под Мукденом, где осколок снаряда угодил ему в ногу, в полевом госпитале молодой врач в окровавленном прорезиненном фартуке отпилил ему ногу под самое колено почти без наркоза — начиналась гангрена.

К семье — жене, женщине суровой и крикливой, тёще, старухе ещё более суровой и крикливой, и к чадам своим — в ту пору их было пятеро — вернулся Алексей Александрович с деревянным протезом вместо левой ноги, в потрёпанной солдатской шинели, с Георгиевским крестом, с китайским подарком — диковинным драконом с выпученными зелёными глазами и хвостом из разноцветной пакли. Вернулся убеждённым ненавистником существующего политического строя России и личным врагом русского самодержца Николая Второго.

В кругу семьи в первый же день по прибытии, выпив чарку и грохнув кулаком по столу, Алексей Александрович, отставив в сторону деревянный протез, на который с полуужасом и полувосхищением взирали самые малые его дети, сказал в полной торжественной тишине:

— Кто проиграл войну япошкам? — Семейство за незнанием ответа помалкивало. — Царские генералы проиграли! Царь, чтоб он сгинул, проиграл! — Тёща перекрестилась на иконы в красном углу. — А солдат русский воевать умеет... — Глава семьи выпил вторую чарку водки и смахнул скупую слезу, набежавшую на глаза. — Сколько там нашего брата зазря полегло!.. Сколько по госпиталям сгнило... Отседова какой вывод? — Опять все за столом как язык проглотили. И что удивительно — тёща тоже ни слова. — Свергать надо к чёртовой матери царя и его генералов с министрами!

— Лёша, ты хоть не громко... — осмелилась было жена на возражения.

— Цыц! — грозно гаркнул Алексей Александрович, а самые малые дети заревели в голос. — Объявляю вам своё решение: отныне на дело революции кладу жизнь!

Надо сказать, что до отправки на японский фронт Алексей Александрович Каминский сапожничал на окраинной улице Екатеринослава, где и обитал со своим семейством. От клиентуры, правда всё больше люда небогатого, отбоя не было. По понятиям рабочей слободки, жила семья вполне сносно.

Вернувшись с войны, опять засел Алексей Александрович в своей комнате, пропахшей деревянным клеем, привычно застучал молотком, выбирая медные гвозди с языка. Однако изменения в жизни и сапожника, и его чад и домочадцев произошли. Теперь часто по вечерам исчезал куда-то сапожник, возвращался поздно, случалось, за полночь, и на вздохи жены отвечал кратко:

— Не твоего ума дело. Ты за детьми гляди.

Стали и в доме Каминских появляться люди, тоже по вечерам, всё больше мастерового вида — запрутся в комнате Алексея Александровича, и разговоры там тихие, споры, но тоже голосами приглушёнными. Откроется дверь, хозяин скажет:

— Жена, ещё самовар. Этот простыл.

А как-то, уже совсем в ночь, услышали женщины — тихо, но складно поют за дверью сапожной мастерской:

Вихри враждебные веют над нами,

Чёрные силы нас злобно гнетут...

Тут самый старший из сыновей, Николка — двенадцатый год ему шёл, — оказывается, не спит, объясняет матери и бабушке:

— Это они про революцию!..

Враз на него женщины свистящим шёпотом накинулись: а ну, в постелю, оголтелый!

Необходимо одно разъяснение: суровость и охота покричать у жены Алексея Александровича и его тёщи больше проявлялись в общении между собой и в совместном воспитании чад. Авторитет же главы семьи был в доме непререкаем. И жило это семейство Каминских дружно, весело, правда, несколько шумно и бестолково.

После первой русской революции вслед за Наумом Александровичем покинул Екатеринослав и Алексей Александрович. Можно предположить, и у него неприятности с полицией и властями произошли.

Ещё одна черта характера была у Алексея Александровича весьма характерная: непоседлив, а может, неуживчив. Вот только с кем? Не с клиентами же своими, которые ему тачать сапоги заказывают. Получается опять — с местными сильными мира сего, властями предержащими...

Словом, к 1911 году сменил Алексей Александрович несколько мест и вот оказался в Минске, предварительно со старшим братом списавшись, и Наум Александрович оказал ему протекцию по устройству с жильём в рабочей слободе у Брестского вокзала.

Небольшой домик в четыре комнаты с садом и огородом за высоким забором, двор с сараем для дров, кусты сирени под окнами, а летом в палисадничке расцветают алые и белые мальвы. Улица немощёная, зимой в сугробах у домов, летом заросшая пахучей мелкой ромашкой.

В этом доме и появился в январе 1911 года гимназист Гриша Каминский.

Приняли его тут радушно, по-родственному, без лишних слов.

— Вот твоя комната, Григорий, — сказал Алексей Александрович. — Старших девок к тёще переселил. Ничего! Ей веселее будет... — В ту пору в семействе Каминских было уже не то шестеро, не то семеро детей, — младших Гриша путал. — Тесновато, зато тихо. Занимайся! — Хлопнув племянника по спине сильной рукой, сказал: — Эко ты, брат, вымахал в последние годы!

Действительно, и сам Гриша в крохотной комнатушке ощутил себя великаном. Казалось, повернётся — и обязательно что-нибудь заденет. Однако всё ему здесь нравилось: окно выходит в сад, сейчас утонувший в снегу; кровать у тёплого бока печки, столик, на котором стоит круглый будильник с циферблатом в виде солнца. На глухой стене он приспособил полку для книг, под кровать — гантели и коньки.

Но главное — это рабочая слобода. Молодец дядя! Поселился в таком замечательном месте.

Район вокруг Брестского вокзала был особым в Минске. Железнодорожный мост соединял Брестский вокзал с Виленским, и был этот мост своеобразной границей.

От Виленского вокзала рукой подать до городского центра. Здесь несколько мощённых булыжниками улиц, которые по вечерам освещают — нововведение! — электрические фонари, следуют один за другим роскошные особняки местной аристократии, администрации и богатых купцов, всё больше в стиле «русского модерна», на Питер и Москву минская знать оглядывается. Несколько улиц деловых: здесь ведут торговлю оптом и в розницу самые разные фирмы, и отечественные, и иностранные, и смешанные; торговые дома рекламируют самые разные товары — от корсетов новейших французских фасонов, брюссельских кружев и всемирно знаменитых ароматических сигар фабрики «Катык» до венской мебели, германских станков для текстильных фабрик и локомобилей. Совсем рядом знаменитый рыбный рынок (сюда ещё с первых гимназических классов любил приходить Гриша со своими друзьями — поглазеть): ежедневно выкладывают рыбаки на длинные прилавки из плетёных корзин серебристых карпов, остромордых щук, пучеглазых раков, выловленных в Свислочи и Немичи. Особая улица предназначена для развлечений: тут в электротеатре «Гигант» идут «лучшие боевики синематографического сезона»; к игорным домам, в дверях которых стоят величественные лакеи в ливреях с лампасами жутко неприступного вида, съезжаются поздними вечерами господа в костюмах «чёрная тройка» и белоснежных манишках («Чем они там занимаются?» — пытался угадать гимназист); а в ресторанах «Чикаго» и «Альказар» кутят провинциальные дельцы, и даже через зашторенные окна слышно, как поёт цыганский хор:

Наши гости!

Вам здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте!..

Совсем другой мир в рабочей слободе возле Брестского вокзала. Он милей Грише Каминскому, и люди, которые живут в слободе, милее и понятней. Здесь он свой среди своих. Ещё раньше, когда Гриша жил в Минске с родителями, он часто бывал тут у своих друзей. С каждым годом их у мальчика становилось всё больше и больше.

... Улицы немощёные, дома всё одноэтажные, построенные большей частью давно. Обитает в этих домах рабочий и конторский люд, почти все знают друг друга. Свои нравы и обычаи, дух независимости и демократизма. В слободу не очень-то любят заезжать и заходить по вечерам полицейские, а жандармским ищейкам, сыщикам с незапоминающимися физиономиями лучше не появляться. Предпочитало сюда не заглядывать и гимназическое начальство и классные воспитатели, а строгости в гимназии изрядные. Среди всяческих ограничений и это: воспитанники не имеют права появляться на улицах города после семи часов вечера.

Однако для гимназистов, живших в слободе, этот закон не писан.

И не было у Гриши Каминского большего удовольствия, чем независимая прогулка вместе с друзьями по слободе, по главной её улице, Московской, которая ведёт к железнодорожному мосту, два мира разделяющему.

Особенно любили друзья подниматься на этот мост. Под ним жила своей жизнью железная дорога: горели на путях разноцветные огни, перекликались маневровые паровозы, с грохотом проносились поезда, исчезая вдали... Дух странствий, путешествий, мираж неизведанного. Чаще билось сердце Гриши, он сжимал руку Лёве Марголину, говорил возбуждённо:

— Всё у нас с тобой впереди. Мы обязательно увидим весь мир! Как замечательно жить, правда?

— Правда... — отвечал его верный друг.

...Шестнадцать лет. Какая дивная пора жизни! Время телесного и духовного созревания, первые увлечения, обнажённость чувств в восприятии мира, мучительные вопросы: «Зачем я пришёл на эту землю? В чём смысл существования?..» И жажда знаний, стремление к новизне во всём, энергия действия, переполняющая тебя до краёв. И жизнь кажется бесконечной, смерти нет... А если уже в эти годы появилась высокая цель — приступы счастья почти постоянны: я знаю, для чего живу! У меня есть цель, и ей я полностью посвящу себя.

Именно так ощущал себя Гриша Каминский в 1911 году, поселившись в доме своего замечательного дяди Алексея Александровича. Первый ученик в классе, и преподаватели все в один голос прочат ему золотую медаль. Он выделяется среди сверстников — высокий, косая сажень в плечах, густая тёмно-русая шевелюра падает на большой, выразительный лоб, в темноватых глазах светится ум, доброта, напряжение мысли. Гриша полон физической силой, которую, однако, постоянно развивает в себе: по утрам обливается ледяной водой, занимается с гантелями, на катке нет ему равных среди конькобежцев. Идёт в толпе гимназистов — невольно выделяется среди своих сверстников: стремительный шаг, гимназическая шинель нараспашку даже в самый лютый мороз, слышен его энергичный, сильный голос — всегда что-то рассказывает друзьям. Или спорит.

И одно определённо: авторитет Григория Каминского и в гимназии, и в рабочей слободе вокруг Брестского вокзала был весьма велик.

Да, жизнь заполнена до краёв: учёба, книги, музыка, спорт, дружба... Но было ещё что-то в этом юноше — сильное, цельное, делающее его личностью среди своих товарищей. Он не мог открыть друзьям, что делает его жизнь осмысленной, яркой, именно цельной, — это было не только его тайной.

Революционная борьба — вот главный смысл его жизни. Как всё здорово получилось: дядя сам член социал-демократической партии, его неприметный дом давно стал местом нелегальных встреч революционеров — удобно: к сапожнику каждый день приходят клиенты. И нет у Алексея Александровича секретов от племянника. Наоборот, Григорий в курсе всех дел местных социал-демократов и постоянно выполняет самые разные задания (благо ещё с тех пор, как с братом Иваном ходил на сходки, знает он много людей в рабочем Минске): разнести подпольную литературу по адресам, которые держатся в цепкой памяти, ночью в депо разбросать листовки, проводить товарища, приехавшего из Вильно, на конспиративную квартиру.

Зимой 1911 года в доме дяди Григорий особенно сблизился с Ильёй Батхоном. Этот белокурый, сутуловатый человек с впалыми щеками появился однажды, держа в руках дырявые сапоги, спросил, как он сказал, «господина мастера» и пробыл в комнате Алексея Александровича несколько часов. Скоро он опять появился и снова с дырявыми сапогами. На этот раз дядя кликнул к себе Гришу, представил его незнакомцу:

— Вот он какой у нас, племянник мой.

— Наслышан, наслышан. — Рукопожатие гостя было горячим и сухим.

Так они познакомились.

В первую встречу Гриша узнал, что Батхон только что вернулся из ссылки, из Туруханского края, а туберкулёз у него ещё давний, с первой ссылки, которую он отбывал в Тобольске.

— Опасности, юноша, нет, — сказал он, усмехнувшись. — Фаза закрытая.

— Да я и не опасаюсь, — смутился Григорий.

— Для начала скажу следующее... — Гость деликатно покашлял в кулак. — Основная сила в будущей и неминуемой... подчёркиваю: неминуемой революции — молодёжь. Вы, Григорий, и ваши товарищи.

— Вы говорите, — нетерпеливо перебил Григорий, — революция неминуема. Почему?

— Такова судьба России, — последовал ответ. — На этот путь, безусловно кровавый, страну толкнуло русское самодержавие ещё в восьмидесятые годы прошлого столетия, когда Александр Третий окончательно отверг конституцию Лорис-Меликова... — Илья Батхон внимательно посмотрел на Каминского. — Вы вникали в этот пласт отечественной истории: хождение в народ, «Народная воля», убийство Александра Второго, «новые» люди при его дворе во главе с графом Михаилом Тариэловичем Лорис-Меликовым?

— Откровенно говоря, подробно не вникал, — признался Григорий.

— Вникните! Обязательно! — В голосе Батхона не было и тени упрёка, а только доброжелательность. — Молодой революционер должен, больше того — обязан знать историю своей страны. Борьба без знаний и чётких позиций — дело даже опасное. Вы меня понимаете? Просто увлечение самой борьбой... Так сказать, романтика...

— У меня не слепое увлечение, — с обидой сказал Каминский. — И не романтика.

— Я знаю. — На плечо Григория легла горячая дружеская рука. — Но учиться необходимо. И особенно вашим друзьям.

Вот что... Для начала — возьмите-ка несколько брошюр. Дайте почитать своим друзьям. — Илья Батхон помедлил. — Кому доверяете.

— Спасибо... — Григорий держал в руках тонкую книжицу в сером переплёте: «Манифест коммунистической партии».

С того дня Каминский часто встречался со своим новым старшим товарищем по борьбе: через него попадала к Григорию и его друзьям революционная литература, издаваемая за границей и тайно перевозимая в Россию.

Однажды Илья Батхон сказал:

— Гриша, я передаю вам предложение минского подпольного комитета социал-демократической партии... Почему бы здесь, в слободе, не организовать кружок молодёжи? Легальный.

— Легальный? — вырвалось у Гриши.

— Именно. Легальный... Скажем, литературный кружок. Ведь, разбирая литературные произведения, говорить можно о многом...

— И я знаю, — нетерпеливо перебил Каминский, — кто у меня в этом кружке будет! Ведь по вечерам я занимаюсь в библиотеке имени Толстого!

— Я знаю эту библиотеку, — сказал Илья Батхон. — Публика там самая разная.

— Не беспокойтесь! — засмеялся Гриша. — Своих я там всех знаю.

— Тогда, Григорий, действуйте!

* * *

Воздадим славу российским библиотекам, которые создавались в конце прошлого века и в начале нынешнего земствами, благотворительными обществами, меценатами в больших и малых городах, в казацких станицах, в крупных сёлах обширной империи. Очаги знания, очаги света и разума среди тьмы всенародного невежества и безграмотности. Скольких людей, и прежде всего молодых людей, приобщили они к кладовым познания, к высотам искусства, сколько юных сердец окрылили высоким порывом к справедливости, гуманизму, братству на нашей маленькой прекрасной планете!

Именно такой была библиотека имени Льва Николаевича Толстого в рабочей слободе около Брестского вокзала в Минске. Она была открыта по инициативе и на средства благотверительного общества «Просвещение» при городской управе; членами общества были местная интеллигенция, прогрессивные учителя гимназий и реальных училищ, врачи, инженеры, служащие государственных контор.

Скоро эта библиотека, занявшая капитально отремонтированный двухэтажный дом — в нижнем этаже сама библиотека, книжный фонд, в верхнем — читальный зал, — стала любимым местом для молодёжи рабочей слободки, главным образом гимназистов старших классов. Впрочем, сюда приходили и молодые рабочие депо, служащие местных контор, работница швейной фабрики, расположенной неподалёку.

Молодые люди появлялись здесь не только для того, чтобы обменять книгу, но и для встреч и знакомств — библиотека, а в большей степени читальня, на втором этаже, стала своеобразным молодёжным клубом.

Уютный небольшой зал с портретами классиков русской и мировой литературы на стенах. Лампы под зелёными абажурами на столах. (Тогда считалось: зелёный отсвет полезен для глаз во время чтения.) Свежие газеты и журналы специально выписывались для читального зала: «Русское богатство», «Мир Божий», научно-популярные журналы, даже горьковская «Летопись». Всегда здесь было тепло, встречают каждого приветливо, заинтересованно. Из читального зала дверь ведёт в небольшую комнату, где стоят удобные кресла, диваны, — здесь не читают, а беседуют, обсуждают прочитанное, не обходится, естественно, без жарких споров.

До девяти вечера приветливо горят зелёные лампы на столах читального зала библиотеки имени Толстого. Но и когда закрывается библиотека, молодые люди не спешат расходиться — уже появилась традиция: идут гулять по слободе, продолжая споры, начавшиеся в библиотеке. Правда, разбившись на несколько компаний. Например, у Станислава Бжаковского, юноши с бледным нервным лицом и тонкими усиками-стрелками над капризной верхней губой, своя, а у Гриши Каминского, широко шагающего в серой гимназической шинели нараспашку, — своя...

Григорий Каминский постоянный посетитель библиотеки имени Толстого, её читального зала. Приходит он сюда и за книгами — вся русская классика в библиотечных фондах, а гимназический курс отечественной литературы крайне ограничен... Жажда знаний обуревает гимназиста. Приходит в читальный зал, и у него там даже своё место у окна — прочитать последние газеты, перелистать журналы — знать, знать всё! Или как можно больше. Впрочем, недавно Илья Батхон сказал ему:

— Невозможно знать всё. Мир современных знаний необъятен. Поэтому, занимаясь образованием и самообразованием, надо руководствоваться правилом: знать всё об одном и понемногу обо всём.

«Как это точно! — думает Григорий Каминский. — Но что для меня всё? Политическая борьба? Разве есть точная наука — политическая борьба? Необходимо разобраться. И вопрос остаётся — что для меня всё? О чём я должен знать всё?..»

И ещё приходит Григорий Каминский в библиотеку имени Толстого для знакомств с людьми и бесед с ними.

Какой же разный народ собирается в читальном зале, освещённом лампами под зелёными абажурами. И все они интересны нашему юному герою...

Вот Станислав Бжаковский. Вокруг него всегда особая публика: молодые люди с длинными волосами, некоторые из них ходят с тростями, деланно прихрамывая; барышни изломанны, всегда нервно возбуждены, у некоторых странно блестят глаза (Грише кто-то сказал: «Нюхает кокаин»). Когда эти люди заполняют комнату с мягкими креслами и диванами, там споры о последних произведениях Арцыбашева, Соллогуба, Андреева, Вербицкой. Там в почёте стихи символистов, и сам глава этого круга Станислав Бжаковский, откинув со лба длинную прядь волос, нараспев читает стихи Бальмонта, Игоря Северянина, Апухтина.

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж...

Королева играла — в башне замка — Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил её паж...

Но чаще он ведёт со своими слушателями разговоры о смысле жизни. Вернее сказать, о её бессмыслии:

— Мир непознаваем. Человек гадок и омерзителен. Если сейчас отменить законы, суды, разрушить тюрьмы, — завтра на земле не останется ни одной неизнасилованной женщины. — Почему-то у слушательниц эти пророчества вызывают крайнее возбуждение. — А посему живите сегодняшним днём...

— Любовь и деньги правят миром! — вставляет кто-то.

И опять Станислав Бжаковский декламирует:

Она отдалась без упрёка,

Она целовала без слов.

Как тёмное небо глубоко,

Как дышат края облаков!

Нет, не по пути с этими людьми Григорию Каминскому. Он даже не ввязывается в споры с Бжаковским — неинтересно. И бессмысленно — считает он. Есть люди, которых он не поймёт никогда. И они его не поймут — тоже никогда.

...Совсем другая компания собирается вокруг гимназистки Тани Гурвич, в которой привлекательно всё: быстрая лёгкая походка, карие глаза, наполненные, кажется, солнечным светом, заразительный смех. Вокруг Тани всегда не только гимназистки, её сверстницы, но и молодые портнихи со швейной фабрики, конторские служащие. И разговоры в этом кругу другие.

Гриша Каминский с Таней Гурвич в дружеских отношениях и поэтому со своими друзьями часто принимает участие в литературных разговорах и спорах, которые возникают в этой компании, собирающейся в читальном зале библиотеки имени Толстого.

А спорят здесь о последних рассказах Горького, о недавних выступлениях в Минске молодого поэта Владимира Маяковского и писателя Вересаева, вождя акмеистов Брюсова и критика Когана.

— Маяковский в своей бунтарской поэзии, — говорит, страстно жестикулируя, Таня Гурвич, — зовёт к революционной борьбе! Он — певец улиц, городских окраин...

— Он просто хулиган в своих стихах, — не соглашается кто-то. — И совсем непонятен! Твой Маяковский, Татьяна, нарочно дразнит и своих читателей и слушателей. Недаром его освистали в зале Коммерческого училища!

— Позвольте не согласиться, — вступает в спор Григорий Каминский. — Владимира Маяковского освистали первые ряды, занятые сытой буржуазией. Её он действительно раздражает. Это не для них: «А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?» Господам буржуям уже чудится, что в их квартирах ломают ванные комнаты, чтобы эти трубы достать. Нет, я -полностью согласен с Таней: своей поэзией Маяковский зовёт к действию против зла!

— И я поддерживаю Таню, а также Гришу, — включается в разговор Лёва Марголин. — Лично мне Маяковский по душе. Было такое ощущение прямо там, в зале Коммерческого училища: встать и идти на демонстрацию!

— А какой он красивенький, Володечка Маяковский! — говорит кто-то из портних.

Все смеются. Однако скоро литературные дебаты возобновляются.

— И вот, если сравнить яркого, темпераментного Маяковского, — опять берёт слово Таня Гурвич, — с Валерием Брюсовым... Сух, вял, академичен. В цивильном костюме, а посмотришь на него, когда поэт на сцене, — будто он в генеральском мундире и все пуговицы застёгнуты...

— Решительно возражаю! — поднимается с дивана молодой человек, и на нём мундир железнодорожного служащего, застёгнутый на все пуговицы. — Вы напрасно судите по одежде. Брюсов читал блестящие стихи, проникнутые демократическим духом свободы! Согласен, читал несколько монотонно, без выкрутасов Маяковского, но зато какой смысл! Надо вникать в смысл! Помните? — И молодой человек декламирует с волнением в голосе:

— Каменщик, каменщик в фартуке белом,

Что ты там строишь, кому?

— Эй, не мешай нам! Мы заняты делом...

Строим мы... Строим тюрьму...

Глядя на разгорячённые молодые лица, на горящие глаза собравшихся в комнате, на Таню Гурвич, которая вся — порыв и устремление к действию, Григорий Каминский думает: «Вот из этих ребят мы и образуем наш литературный кружок! На них можно положиться».

* * *

...Гаснут лампы под зелёными абажурами в читальном зале. Молодые люди гурьбой выходят на улицу — лепит мокрый снег, который в свете редких фонарей кажется серым; резкий ветер лезет за ворот, промозгло, сыро. Но скверная погода не помеха для тех, кто только что покинул тёплую приветливую комнату.

— Ребята, погуляем?

— Конечно! Пошли на мост!

...Они шагают тесной гурьбой по Московской улице — смех, шутки, звонкие голоса.

— Таня, отстанем немного. — Григорий берёт девушку за локоть. — Есть серьёзный разговор.

Вся шумная ватага ушла вперёд, и они остаются одни. Крупные снежинки тают на разгорячённых щеках.

— Я слушаю тебя, Гриша. — Голос Тани непривычно тих, и в нём ожидание...

Григорий, поборов непонятное внезапное смущение, говорит деловито, даже сухо:

— Понимаешь, Татьяна... конечно, хорошо нам в читальном зале. Народ славный, разговоры интересные. И всё-таки всего не скажешь...

— Что ты имеешь в виду? — тоже переходит на деловой тон Таня Гурвич, подавив вздох.

— Есть книги, которые числятся в списках запрещённых. А это замечательные книги! Их нам необходимо знать. Сама понимаешь, в читальном зале о таких книгах не поговоришь. Потом... Ведь литературное произведение даёт возможность, оттолкнувшись от него, порассуждать о многом.

— О чём, например? — Девушка остановилась и теперь прямо, внимательно смотрит на Григория.

Они совсем одни на улице. Мартовский снег летит навстречу сплошным потоком.

— Например? — Каминский тоже открыто, не отводя взгляда, смотрит в глаза Татьяны. — Например, о революции, о положении рабочих на минских заводах, о последних событиях в Московском университете, когда студенты освистали реакционных профессоров и отказались слушать их лекции!

— Что же ты предлагаешь? — тихо спрашивает Таня, оглянувшись по сторонам.

— Да ничего особенного! — смеётся Каминский. — Ничего противозаконного. Давай организуем свой литературный кружок. Легальный. Законом это не возбраняется. Будем собираться и говорить о книгах... — Он помедлил. — И о жизни.

— Это замечательно, Гриша! — Татьяна хлопает в ладоши. — Какой ты молодец! Как здорово придумал!

— Только необходимо решить два вопроса. Во-первых, на занятия кружка должны приходить люди, которым мы доверяем. Наши люди. Я приведу гимназистов из старших классов, ты их всех знаешь. Ты — из своей гимназии. Очень важно, чтобы в нашем кружке занимались молодые, работницы со швейной фабрики...

— Там есть замечательные девушки! — нетерпеливо перебивает Татьяна Гурвич. — Да ты их многих знаешь, они ходят в библиотеку. Аня Прайс, Зина Зигайло, Катенька Ширмакова... Погоди! — останавливает себя Таня. — Это во-первых. Людей в кружок мы, конечно, соберём. А во-вторых?

— Во-вторых, надо найти квартиру, где мы будем собираться. Понимаешь, Таня, нам не нужно постоянных ушей. Да если что — у нас литературный кружок, потребуется — зарегистрируем его в городской управе. Но лучше обойтись без регистрации. И получается, квартира нам нужна, можно сказать, конспиративная.

Таня не отвечает, думает. Её молчание Григорий истолковывает по-своему:

— В конце концов, нам главное — начать.

— Первое занятие мы можем провести у нас, — говорит Таня. — Я договорюсь с родителями, они уйдут куда-нибудь. Но дальше... — Теперь она говорит быстро, торопясь. — Я, кажется, придумала! Меня Зина Зигайло недавно познакомила со своей подружкой, Соней Фукс. Она тоже работает на швейной фабрике, а живёт совершенно одна, квартира небольшая, две комнаты. На Ляховской улице. И Соня абсолютно наш человек! Я думаю, она согласится...

— Вот и отлично! — Григорий берёт девушку за плечи и легко кружит её вокруг себя. — Так и поступим. Первое занятие проведём в твоей квартире, потом ты меня познакомишь с Соней Фукс. Но для первого занятия надо как следует подготовиться. Вот что! Ты можешь зайти ко мне после гимназии?

— Могу... — И опять в голосе Татьяны Гурвич ожидание.

— Отлично! Тогда все подробности обсудим. А сейчас — пошли на мост!

— Пошли.,

...На железнодорожном мосту, который соединяет Брестский и Виленский вокзалы, никого нет. Они стоят рядом, молчат. Вечерние смутные дали тонут в клубящемся снегу, сквозь него пробиваются огни на стрелках — зелёные, красные, фиолетовые.

Издалека нарастает грохот — приближается поезд, и уже видны огни паровоза.

Письмо Татьяны Гурвич в Петербург старшей сестре Марии

«Минск, 18 марта 1912 года.

Дорогая Машенька!

Получила твоё письмо, в котором ты пишешь о студенческих волнениях в Императорском университете. Какая ты молодец — участвовала в студенческой демонстрации! Завидую.

Но и у нас интересных событий тьма. И главное из них — мы создали свой литературный кружок, можно сказать, почти подпольный. Да, да! Представь себе! И завтра будет первое занятие. Знаешь, где оно произойдёт? Никогда не догадаешься! У нас на квартире! Маман и папа я соблазнила пойти в театр, а наши братики-реалисты приглашены в гости к своему товарищу. Тут тоже проделана соответствующая работа.

Теперь я должна рассказать об одном человеке. Его зовут Григорий Каминский, он гимназист предпоследнего класса. Родители Гриши живут где-то в Польше, а он до окончания гимназии остался в Минске и сейчас живёт у своего дяди-сапожника. Их маленький дом почти напротив нашей квартиры. Представь себе! И по утрам я вижу, как он стремительно выходит из калитки, высокий, мужественный, обворожительный. Нет, нет, Маша, не подумай ничего такого! Мы — друзья. И товарищи по борьбе. Не скрою, Гриша мне нравится, но сейчас не время для всяких чувств, когда в России надвигается революционная буря. Как говорит наш Максим Горький? «Буря, скоро грянет буря!» Ох, скорей бы она грянула!

Так вот, сестричка, Григорий Каминский руководитель нашего литературного кружка, он и предложил его создать. И вчера вечером я была у него дома — он меня пригласил, и мы обсуждали первое занятие. Решили, оно будет посвящено разбору пьесы Островского «Гроза», и вступительный доклад сделает друг Гриши, Лёва Марголин, они учатся в одном классе. Сначала я не соглашалась: зачем «Гроза»? Ведь драматургию Островского мы изучаем в гимназии. К тому же у нас блестящий учитель словесности и истории, Нил Александрович Яблонский. Что мне о нём говорить? Ты ведь тоже у него училась. Но Григорий возразил: пьеса «Гроза» даёт возможность поговорить вообще о положении женщины в России, не только во времена Островского, но и сейчас. И доклад Лёвы Марголина называется «Женский мир в «Грозе» Островского».

Но я тебе хотела рассказать о своём визите к Григорию. Прихожу в назначенный час. На мой стук в дверь выбежала целая ватага ребятишек, шумная, горластая, потащили в мастерскую: «Мы знаем, — кричат, — тебя ждут!» Вхожу, маленькая комнатка, у печи на табурете сидит Гришин дядя. Очень у него смешные усы, как у Тараса Бульбы. Вбивает гвозди в каблук сапога, ловко у него получается. Только тут я заметила, что у дяди Гриши — его зовут Алексей Александрович — вместо левой ноги деревянная культяпка. Я невольно уставилась на неё. И тут же ужасно неловко стало. На помощь пришёл Гриша, он был тоже в комнате, поднялся мне навстречу, я увидела, что у него в руках толстая книга. Мы все трое поздоровались, Гриша одобряюще улыбнулся мне, сказал: «Вот, пока тебя ждал, читал дяде Ибсена». И мы заговорили о произведениях этого писателя. Оказалось, что Ибсен любимый автор Гриши, а доктор Штокман его любимый герой. Гриша сказал: «В литературе меня привлекают сильные, волевые характеры. Я у них учусь жить и бороться». И ещё он сказал об Ибсене: «Он пишет просто, ясно. А где простота, там и красота».

Алексей Александрович тоже принимал участие в разговоре, но больше слушал нас, и я видела, что ему интересны наши речи и он гордится своим племянником. В самом деле, Маша, Григорий Каминский — выдающаяся личность. Это я тебе говорю совершенно объективно, такого же мнения все мои друзья. Он ужасно много читает, всегда с книгами, знает буквально всё, о чём ни спроси, он постоянно закаливает свою волю, занимается гимнастикой, иногда по утрам я вижу, как он выходит на крыльцо по пояс голый и обливает, себя из ведра ледяной водой. Представляешь? Что ещё характерно — на всё у Григория своя точка зрения и в спорах он всегда, отстаивая её, выходит победителем.

Так вот, скоро в этой сапожной мастерской я чувствовала себя очень просто, свободно, даже как-то радостно. Нам дети принесли чай, калачи с маслом. Так было мило! А потом мы с Гришей ушли в его комнату, она совсем крохотная, и стали обсуждать подробности завтрашнего первого занятия нашего литературного кружка, говорили о тех, кто придёт. Всем, кто собирается, мы полностью доверяем. В основном это гимназисты и гимназистки старших классов, девушки-портнихи с соседней швейной фабрики, несколько молодых людей из контор нашей слободы и из управления железной дороги. Всего человек пятнадцать.

Как-то пройдёт наше первое занятие? Ужасно волнуюсь. И в то же время почему-то чувствую себя абсолютно счастливой.

Обо всём, что будет происходить в нашем кружке, я регулярно стану писать тебе подробно. И ты мне, сестричка, пиши почаще о столичной жизни, о всех новостях в Питере, особенно о том, что происходит у вас в университете.

Родители здоровы, папа стал больше интересоваться, чем я занимаюсь вне гимназии, и похоже, у нас назревает конфликт. Как у тебя в последнем классе, помнишь? Братишки наши тоже здоровы, учатся весьма средне, вообще шалопаи они порядочные, но я их люблю.

Всё. Уже поздно, а у меня не выучен латинский.

Целую тебя, Машенька! Пиши.

Твоя сестра Татьяна».

...В комнате были задёрнуты шторы, на столе горела лампа под розовым абажуром с японскими фигурками, вышитыми разноцветными шёлковыми нитками. В кругу света Лёва Марголин разложил листы своего доклада «Женский мир в «Грозе» Островского», однако в них он совсем не заглядывал...

Собравшиеся на первое занятие литературного кружка разместились на двух диванах, на стульях, троим гимназистам не хватило место, и они устроились прямо на полу, на ковре, скрестив ноги по-турецки.

Григорий Каминский полусидел на подоконнике, внимательно слушая друга, наблюдая за происходившим. Одним он удивил всех (а все собравшиеся на занятия его знали): пришёл к Гурвичам в тёмных очках.

— Гриша! — изумлённо спросила Татьяна. — У тебя болят глаза?

— Да нет, — неопределённо ответил Каминский. — Так спокойней.

И во время доклада Лёвы он так и не снял свои тёмные очки, которые придавали ему таинственность с налётом романтичности, и непонятно было, на кого он смотрит.

Между тем Лёва Марголин с волнением и страстью говорил:

— ...Да, невыносимо было положение женщины во времена Островского. И — никакого просвета. Вот почему Добролюбов назвал героиню замечательного драматурга «лучом света в тёмном царстве». Но для российской империи исчезло ли тёмное царство в наше время?

— Мы и сейчас живём во мраке! — заговорила девушка, которой очки в тонкой оправе придавали учёный, даже академический вид. — В мастерской жара от утюгов, никогда комната, где мы работаем, не проветривается. А нас там тридцать пять человек!

— Правильно, Аня! — послышались голоса.

— И работаем десять часов! А настанет день получки — треть вычитают в качестве штрафов.

Девушка в очках встала со стула и оказалась высокой, крупной, от волнения она нервно потирала руки.

— И поэтому я считаю, — продолжала она, — что тёмное царство, в котором жили женщины в нашей стране при Островском, ничуть не стало светлее. А каково современной девушке из простой семьи, если она хочет учиться, поступить в институт? Сплошные ограничения! И где взять средства, если заработанных денег еле-еле хватает на жизнь?

Григорий Каминский подошёл к Тане Гурвич, спросил на ухо:

— В библиотеке видел, а как зовут, не знаю, кто это?

— Анна Прейс, — тихо ответила Татьяна. — Портниха с фабрики, я тебе говорила.

— Аня, скажите. — Каминский повернулся к только что говорившей девушке, — как по-вашему, есть разница между Катериной из «Грозы» Островского и современной молодой женщиной? Я имею в виду таких, как вы.

— Конечно есть! — ответила Анна. — Катерина не видела выхода из тёмного царства своей жизни. Я понимаю: её самоубийство — вызов обществу, протест. Но я не согласна с таким протестом! По-моему, он пассивный. С несправедливостью жизни надо бороться! Я убеждена: современная передовая женщина, если она осознала ужас того тёмного царства, в котором живёт, должна с ним бороться! Активно бороться! А головой в Волгу или в омут — это не выход...

— И всё-таки героиня «Грозы», — перебил кто-то, — замечательная русская женщина! Она просто была одинока, никто её не понимал.

— Её бы в наш кружок! — сказал молодой человек в железнодорожном кителе, застёгнутом на все пуговицы.

— У нас в гимназии, в старших классах, — включилась в полемику гимназистка с копной густых русых волос, — мало кто способен на поступок, равный тому, который совершила Катерина. Решиться так протестовать против насилия, мерзостей жизни — тоже подвиг!

— Не согласна! Нам такие подвиги не нужны!

— Предлагаю проголосовать: кто считает Катерину женщиной подвига?

Заговорило сразу несколько человек, начался общий спор.

А Григорий Каминский присматривался к Анне Прейс, слушая её доводы в споре, и в конце концов пришло окончательное решение: «Вот кого надо сделать нашим библиотекарем».

Когда расходились, Таня Гурвич тихо спросила у Григория:

— Всё-таки почему тёмные очки?

Каминский усмехнулся:

— Конспирация. — Помедлил и добавил: — Понимаешь... я ещё веду кружок, тоже вроде бы литературный, с молодыми рабочими депо. Вчера расходились — вижу, за мной увязался какой-то тип. Поводил я его в железнодорожном посёлке по переулкам, убедился: точно, по мою душу. Отрубил я этот «хвост», конечно. Однако впредь надо быть предусмотрительным. Лучше будет, если меня мои опекуны от жандармов будут на улице не узнавать. И вот — чёрные очки. Для пробы. А там что-нибудь ещё придумаем.

Его уже слушало несколько человек.

— Мы гордимся тобой, Григорий! — сказала Таня Гурвич.

На улице Каминский догнал Анну Прейс:

— Аня! Можно, я вас провожу немного?

Девушка после некоторой заминки ответила сдержанно, даже, пожалуй, сурово:

— Проводите. Если надо.

— Надо! — засмеялся Григорий.

Некоторое время они шли рядом молча.

С крыш звонко капали тяжёлые капли. Воздух был влажен, густ — дуновение близкой весны ощущалось вокруг...

— Так вот, Аня, какое у меня есть к вам предложение...

Из дневника Анны Прейс

«23 марта 1912 года.

Надо же! Вот уж не думала, что этот хлопец из рабочей семьи. Мы на фабрике все так и считали: в гимназиях учатся буржуйские дети или там отпрыски всяких важных чиновников. Ещё — дети купцов. Оказывается, в гимназии могут учиться и простые, рабочие люди. Если бы мне об этом узнать раньше!

Ладно, время твоё, милая Аннушка, миновало. И написать сегодня я хочу об этом Григории Каминском. И о том, что я теперь библиотекарь подпольной библиотеки.

Дело обстояло так. После первого же занятия литературного кружка Гриша на улице и говорит мне: «Разрешите вас проводить». Вот те раз! Такой серьёзный на вид, всякие замечательные речи. Мне, правда, очень понравилось, как он говорил и, главное, — что. А тут — проводить. Я тогда подумала: или этот гимназист-красавчик хочет за мной поухаживать? Однако согласилась, пусть проводит. Даже интересно стало, чего это он? Идём рядом, молчим. И тут он говорит: «У меня к вам, Аня, предложение. Мы создаём подпольную библиотеку. В ней книги, которые для открытого распространения запрещены правительством. Вы, говорит, конечно, понимаете, какие это книги?» «Понимаю». Тут он засмеялся. «Очень хорошо, говорит, что вы такая понятливая. А что, Аня, если вы станете библиотекарем нашей подпольной библиотеки? Ведь для того мы её и создаём, чтобы книги, которые в ней будут находиться, читало как можно больше людей. Но те, кому будут попадать книги, должны быть надёжными людьми. Вы понимаете?» «Да, понимаю!» — говорю. Я уже начала злиться: чего он со мной как с маленькой? Всё равно Гриша гнёт своё: «Нет, Аня, вижу, что не всё вы понимаете. Дознаются власти, попадут в их руки наши книги, — можно получить три года тюрьмы. Не боитесь?» «А вы не боитесь?» — спрашиваю. Он снова засмеялся: «Я, представьте, не боюсь». Говорю: «И я, представьте, не боюсь». «Значит, согласна?» «Согласна!» — тут и я засмеялась. Хорошо мне стало с этим гимназистом. Я спросила: «А где будет храниться библиотека?» «Я об этом думал, — говорит Гриша. — Пожалуй, лучше всего у меня дома. И договоримся, Аня, так: как только мы соберём минимум нужных книг, мы с вами тут же начнём работать. А пока подбирайте людей, которым вы будете давать книги, прежде всего молодых работниц с вашей фабрики, за которых вы можете поручиться. Договорились?» И он проводил меня до дому.

Прошла неделя. Мы дважды встречались на занятиях нашего кружка. Теперь мы собираемся на квартире Сони Фукс. Не очень-то она мне нравится. Все молчит, надутая какая-то, будто одолжение делает, что пустила нас в свою квартиру. Ладно, Бог с ней. Главное — есть где заниматься и всё до жути интересно. На последнем занятии Гриша сказал: «В нашей библиотеке уже кое-что есть. Приходите ко мне завтра к трём часам дня, не забудьте о мерах предосторожности».

И вот сегодня в три часа дня я оказалась в доме, где живёт Григорий Каминский. Нашла маленький неказистый дом, постучала в дверь. И я попала в сапожную мастерскую: в углу всякая обувь свалена, для ремонта, на столе раскроенные голенища сапог, я ещё подумала: какая точная рука у этого сапожника, край прямо-таки образцовый. Но, главное, подумала: не сюда попала. А сапожник и говорит: «Вы, наверно, к Грише? Он мой племянник, сейчас придёт. Проходите, подождите немного». Вот те раз! Прошла, села на табурет, не знаю, что и сказать. Тут, слава Богу, Гриша объявился, запыхавшийся, на щеках румянец, как у красной девицы, говорит: «Простите, Аня, задержался немного. Здравствуйте и — пошли. Времени у меня в обрез».

И мы оказались в маленьком дворе за высоким забором. Гриша провёл меня к сараю, ключом открыл большой замок на двери. «Заходите», — сказал. С деревянной полки он снял мешок, вынул из него большой кусок сала, завёрнутый в белую тряпку, узелок, как я поняла, с крупой, ещё какие-то свёртки с продуктами. Наконец извлёк несколько книг, все в мягких серых переплётах без названий. «Вот, Аня, — сказал он, — начнём с простого и необходимого — эти две книжки об Интернационале, вот эта — о положении рабочих в Германии. А это посложнее». Я не удержалась, раскрыла обложку. На первой странице было написано: «В. Ульянов. Шаг вперёд, два шага назад». «Чтение сложное, — сказал Гриша. — Так что, Аня, сами решайте, кому дать на предмет изучения. Всего вот вам пять книг, а на следующем занятии нашего кружка расскажете мне, кому дали книги. И не забывайте — это не игра, а война». Я положила книги в плетёную корзинку — с такими кухарки ходят на базар, прикрыла их сверху пакетами со всякой снедью, купленной в нашей фабричной лавке. Тут я всё заранее продумала и увидала, что Гриша одобрил мои действия, хотя ничего и не сказал.

В моей жизни начинается что-то новое».

* * *

...Тёплым майским днём 1912 года во дворе, под кустом буйно расцветшей белой сирени был поставлен стол, на нём кипел, потрескивая угольками, медный самовар; чаёвничали три человека — Алексей Александрович Каминский, сапожных дел мастер, семнадцатилетний гимназист Григорий Каминский и постоянный клиент сапожника Илья Батхон — у него быстро стаптывались каблуки, такая уж походка непутёвая.

Потягивая крепкий чай из чашки, Батхон говорил:

— Что же, Григорий, могу сказать одно: молодец! Сколькими кружками самообразования ты руководишь?

— Тремя, — отвечает Григорий. — И мы с Лёвой Марголиным ещё один наметили — в реальном училище среди старшеклассников, сами реалисты просят. Назовём его тоже литературным. — Каминский засмеялся.

— Только ты, хлопец, не в ущерб занятиям, — сказал Алексей Александрович. — А то Наум с меня голову снимет. Он такой.

— Не подведу, дядя.

— Ну, а как с библиотекой вашей? — спросил Илья Батхон.

— В фонде сто шестнадцать книг, — ответил Гриша. — Читателей семьдесят два человека. И пока — никаких неприятностей.

— Не сглазь, — серьёзно сказал Алексей Александрович.

— У нас чёткая конспирация. Теперь решили: сначала с новым читателем или читательницей я встречаюсь сам. Кстати, раздают книги две библиотекарши, Аня Прейс и Татьяна Гурвич. Девушки просто замечательные!

Некоторое время пили чай молча. Потом Илья Батхон сказал:

— Значит, в вашей библиотеке много читательниц со швейной фабрики. Отлично... Там назревают важные события, есть для тебя, Григорий, ответственное поручение от нашего комитета...

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ В КОНЦЕ XX ВЕКА

17 января 1997 года

Только что прочитанная вами глава весьма благостна, розова или, если угодно, написана в советских традициях. Согласен. Но и вы согласитесь со мной: я мог бы сейчас переделать двадцать страниц текста, написать их жёстко, критично, с позиций неприятия и молодого Каминского, и его окружения, и его взрослых наставников, но я умышленно не делаю этого. Потому что всё в этой главе — правда. И в этом ужас...

Есть один горький исторический опыт, который приобрело человечество к концу двадцатого столетия своего развития после Рождества Христова. Суть этого опыта конкретна и нелицеприятна: социализм в марксистско-ленинском толковании (прежде всего ленинском — диктатура пролетариата, однопартийная система, уничтожение демократии и частной собственности, тотальное распределение всего и вся верховной властью) — удел стран и народов, погрязших в невежестве, стоящих на удручающе низком культурном уровне.

Увы, Россия и российский народ в начале двадцатого века были именно таковыми. Только одна убийственная цифра — около семидесяти пяти процентов населения неграмотно. А из двадцати пяти процентов оставшихся россиян — двадцать три, умеющих читать и писать, окончили церковноприходские школы, и на этом их образование закончилось. И лишь два процента взрослого населения гигантской страны шло в своём образовании дальше — гимназии, институты благородных девиц, университеты, другие высшие учебные заведения. Основное наполнение этих двух процентов — представители дворянства, промышленников, купечества, словом, по Ленину — «господствующих классов».

Простые, ясные, а по существу примитивные идеи ленинского социализма — экономическое равенство (всё отобрать у богатых и поделить между всеми поровну), народная власть — сам народ будет управлять государством (знаменитая ленинская кухарка), всё принадлежит всем, и «от каждого по способности, каждому по труду», уничтожение эксплуататоров, а на практике, уже после захвата власти большевиками, «грабь награбленное» — все эти страшные истины, особенно в своём практическом применении, могли вдохновить и повести за собой только невежественную, тёмную массу озлобленного населения, задавленного нуждой и к тому же в своём генофонде несущего бациллы многовекового монголо-татарского ига и крепостного рабства.

Стоит только перелистать всю «социал-демократическую» популярную литературу, которая тайно распространялась среди крестьянства и нарождающегося российского пролетариата со времён «Народной воли» и вплоть до Февральской революции 1917 года — с целью социалистического просвещения народа — какой же это убогий примитив, какая «простота жанра» на уровне базарного лубка или сказки для современных первоклашек. Но расчёт был точен: только такую «литературу» и мог воспринять неграмотный крестьянин и полуграмотный пролетариат в «первом поколении».

И вот что ещё совершенно необходимо осознать: общий культурный уровень народа (точнее сказать, бескультурный) отражался, аккумулировался в тех людях, которые были образованны, окончили институты и университеты и — в силу своих устремлений — занимались политическим «просвещением» крестьян и рабочих.

И в этом смысле весьма характерны для России и сам Григорий Каминский, и его «учителя», и его литературные и прочие полулегальные кружки в Минске в первом десятилетии двадцатого века, и члены этих кружков — гимназисты, фабричные девчонки, молодые рабочие. Увы, увы! Это хотя и передовые молодые люди своего народа, но народа невежественного, неграмотного, бескультурного, а они — кость от кости его...

В передовых странах тогдашней Европы — в Англии, Франции, Германии — подобные просоциалистические кружки — с ленинскими установками, с крайне левым социалистическим мышлением — в молодёжной среде были уже попросту невозможны.

Только не следует переносить эту ситуацию на Европу после прихода к власти большевиков в России — с октября 1917 года у социалистической и коммунистической пропаганды, уже в масштабах всего мира, появились и другие задачи, и другие материальные и прочие возможности. Но это — другая тема.

Следует также сказать, что и «угнетатели», капиталисты и помещики, и их политические представители во власти на всех уровнях, начиная с самого верха, тоже в своём сознании, осмыслении российской действительности зеркально отражали «культурный уровень» своего народа, только со знаком, противоположным социал-демократии и марксистам-ленинцам. Во всяком случае, не нашлось в России в канун «Великого Октября» государственных мужей, которые, наделённые всей полнотой власти, осознавали бы губительность для России большевистского, ленинского марксизма и употребили данную им власть для уничтожения в зародыше большевизма, сразу после первой русской революции 1905 — 1907 годов. А все возможности и законные, юридические основания для этого у властей предержащих тогда были. И повод был: во время «революционных боев» на улицах Москвы и Петербурга большевики не скрывали своих взглядов и целей. Но... С ними после «победы» власть хотя и боролась, но вяло, без концептуальной основы, особо не выделяя большевиков из прочих социал-демократических партий и группировок левой радикальной ориентации, которых после «Манифеста» Николая Второго появилось в Российской империи с десяток. Проглядели, не осознали, не читали внимательно ленинскую «Искру», ни дышащие «духом классовой борьбы и революции» тогдашние многочисленные статьи и произведения Ульянова-Ленина с призывами «свергнуть и уничтожить».

Хотите конкретное подтверждение сказанному? Извольте!

1905 год. Россия накануне первой революции. Кровь на баррикадах ещё не пролилась, но скоро, скоро...

В благополучной спокойной Женеве Владимиру Ильичу не терпится. Адресую читателя к одиннадцатому тому «полного» — пятого — издания произведений вождя мирового пролетариата. Прочитайте директивные письма «В Болевой Комитет при Санкт-Петербургском комитете» и «Задачи отрядов революционной армии». А пока несколько выдержек из этих впечатляющих документов.

Кстати! Сегодня наши коммунисты, наследники «бессмертного» Ленина, защищают своего кумира от нападок ненавистных — для них — демократов на «величайшего гуманиста», которые обвиняют вождя мирового пролетариата в жестокости. Утверждают, что красный террор, санкционированный вождём, был лишь ответом на белый террор, что все чрезвычайные меры борьбы — расстрелы заложников, кулаков, буржуев, священнослужителей и прочих контрреволюционных элементов, тоже всячески поощряемые Ильичём, — всё это продиктовано ситуацией, «текущим моментом», то есть гражданской войной. Самое время обратиться к названным ленинским эпистолам. Итак...

Повторюсь: канун Декабрьского восстания 1905 года в Москве.

Две основополагающие установки вождя (который, сочиняя их, попивает кофе в каком-нибудь уютном ресторанчике на берегу Женевского озера): первая — «...не требуйте никаких формальностей, наплюйте, Христа ради, на все схемы». То есть действуйте, не считаясь ни с какими законами и нравственными критериями. Вторая установка: вооружайтесь всем, чем только возможно — «... кто чем может (ружьё; револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, верёвка или верёвочная лестница, лопата для стройки баррикад, пирокселиновая шашка, колючая проволока, гвозди против кавалерии и пр. и т.д.)». Представляете уличную бойню, которую готовит вождь на улицах и площадях русских городов?

А кто же будет вооружаться таким свирепым, варварским образом? Вернее, кого вооружать так? Из кого будет состоять «революционная армия», которой грозит молодой вождь русских марксистов?

Читаем дальше...

«Работы тут масса, и притом такой работы, в которой громадную пользу может принести всякий, даже не приспособленный к уличной борьбе, даже совсем слабые люди, женщины, старики, подростки и проч.». Как говорится, комментарии излишни. Однако весьма характерно это — «и проч.».

Речь, выходит, идёт не о живых людях во плоти и крови, а о её «революционном материале».

Но — читаем:

«Идите к молодёжи, господа! Вот одно-единственное, всёспасающее средство!.. Идите к молодёжи. Основывайте тотчас боевые дружины везде и повсюду и у студентов, и у рабочих особенно, и т.д. и т.п.». И далее: «Военное обучение на немедленных операциях: одни сейчас же предпримут убийство шпика, взрыв полицейского участка, другие — нападение на банк для конфискации средств для восстания... Пусть каждый отряд сам учится хотя бы на избиении городовых... случайно отбившегося казака... избивая черносотенцев, убивая их, взрывая их штабы-квартиры... осыпая войско камнями, обливая кипятком», при использовании «кислот для обливания полицейских...».

Господи! Да не кровавый ли это бред сумасшедшего, маньяка-убийцы, которому грезятся горы изуродованных трупов? Нет, господа, вернее, товарищи сегодняшние российские коммунисты, — это откровения вашего вождя в 1905 году, и до красного террора, «чрезвычайных мер» гражданской войны ещё тринадцать лет...

Но вернёмся к нашим баранам.

Когда большевики уже взяли власть, «завоевали Россию», по весьма точному определению Владимира Ильича, общественное мнение изумлённой страны, содрогнувшись от ужаса, вызванного первыми преступлениями новых «народных» правителей, было убеждено в одном: «Эти антихристы и пару месяцев не удержатся у власти». И такое восприятие бывшей интеллектуальной улитой российского общества свершившегося исторического катаклизма было тоже, увы, своеобразным отражением «культурного состояния» России и российского народа.

Ну а победители? Они понимали, что свершили в своей стране и что делать дальше? Нет, не понимали, кроме Ленина и нескольких его ближайших соратников, и не знали, что делать. Опять же кроме Ленина, вот он знал, что и как вершить дальше. Однако все его коммунистические прожекты очень скоро натолкнулись на отчаянное сопротивление русских мужиков, отравленных, по словам пролетарского вождя, «идиотизмом деревенской жизни», и Ленин быстро понял, что внедрять социализм в тёмном российском обществе можно только силой: революционной армией и красным террором.

Однако главное, основополагающее заблуждение «победителей», на местах осуществлявших первое мероприятие советской власти (реквизиции, конфискации, хлебную монополию, первые расстрелы буржуев, заложников и прочих контрреволюционных элементов), — а в подавляющем большинстве «победители» — это безграмотные, необразованные люди, ослеплённые «великой» коммунистической идеей и опьянённые свалившейся на них бесконтрольной властью, — их главное сладострастное заблуждение «кремлёвский мечтатель» и его коллеги по верховной власти разделили полностью. А именно: после триумфа в России — были убеждены они — немедленно начнётся победоносная пролетарская революция во всём мире, и прежде всего в передовых капиталистических странах, где «революционный пролетариат» многочислен. Начала этой замечательной революции ждали со дня на день в буквальном смысле слова: в Кремле торопили своих агентов в Европе: «Почему не рапортуете?» В губкомах партии, в губернских городах сидели у телефонов, заключали пари: где вперёд начнётся, в Германии или в Англии? «А я говорю, во Франции!» — и пролетарским кулаком по столу. Но — не начиналось...

И это было первым разочарованием, но революционного жара не охладило. В течение всей гражданской войны предпринимались неимоверные усилия разжечь пожар мировой революции и в Европе и в Азии, правда, пока силами «угнетённых народов» при содействии эмиссаров из Москвы, — и это огромная отдельная тема.

А на исходе кровавой братоубийственной войны в собственном отечестве — «победоносной! — неугомонный Ильич, однажды собрав своих ближайших соратников, изрёк, посверкивая монгольскими глазками и засунув большие пальцы рук за края жилета:

— Что же, пора, судари мои! Наша доблестная армия под ружьём, от боев ещё не остыла, самое время. Поможем европейским товарищам, ускорим неизбежный исторический процесс!

А практический и теоретический фундамент для этой «братской помощи» был создан ещё в марте 1919 года, когда в Москве на Первом конгрессе вожди мирового пролетариата провозгласили образование Третьего — Коммунистического — Интернационала, объединявшего все коммунистические партии и группировки земного шара для совместной борьбы с общим врагом — мировым капитализмом. И с того окаянного марта Коминтерн стал кухней, естественно тайной, экспорта русской социалистической революции во все уголки планеты, где для этого открывалась хоть малейшая предпосылка, возникал, пусть мизерный, повод.

Итак... Осень 1920 года. «Германский молот и русский серп победят весь мир!» — под этим искромётным лозунгом Ленин двинул Красную Армию сначала на Европу, определив первую тактическую задачу (стратегическая — завоевание всего мира) тоже лозунгом, доступным красноармейцам, в массе своей полуграмотным и безграмотным, но окрылённым романтической мечтой о скорой мировой пролетарской революции: «Даёшь Варшаву! Даёшь Берлин!» Да... В десятку попал Михаил Светлов своими пронзительными поэтическими строками:

Я дом свой покинул, ушёл воевать, —

Чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать...

Невиданный поход возглавили лучшие советские военачальники: Троцкий, Сталин (особенно отличившийся в военной операции по потоплению в Волге баржи с пленными офицерами белой армии), Тухачевский, Егоров, Смилга.

На подступах к Варшаве польская армия, возглавляемая Пилсудским, нанесла «красному крестовому походу» из Москвы сокрушительное поражение, поляки перешли в мощное контрнаступление, польская армия пересекла советскую границу.

В Риге восемнадцатого марта 1921 года руководству «первого на планете государства рабочих и крестьян» были продиктованы позорные условия мира: Россия уступала Польше Западную Украину и Западную Белоруссию и выплачивала контрибуцию — 30 миллионов золотых рублей. (Это во время всеобщей экономической разрухи!..) Генерал Пилсудский стал польским национальным героем. Советские горе-полководцы были посрамлены (и среди них мстительный и ничего не забывающий Сталин, аукнется этот его военный позор полякам — массовым расстрелом польских офицеров в Катыни). Описание и анализ одной из первых акций Страны Советов на международной арене — «Весь мир насилья мы разрушим до основанья! А затем...». А что затем — мы теперь хорошо знаем.

Но «кремлёвский мечтатель» с товарищами, как известно, не угомонился, отныне вся деятельность Коммунистического Интернационала, финансируемая нищей Советской Россией, была подчинена одной цели: экспорту революции, но более изощрёнными, иезуитскими методами.

...Необходимо сделать из всего сказанного вывод: социализм, теперь надо уточнить — в ленинско-сталинском варианте, — удел ущербных стран, ущербных прежде всего в культурном, нравственном развитии общества, в просвещённости народа; практическое «строительство» подобного «социализма» возможно только в среде невежественного, несвободного населения, преобладающая масса которого задавлена материальной нуждой.

Увы! Именно таким государством была Российская империя накануне октября 1917 года, обескровленная и разрозненная несколькими годами империалистической войны.

Что же касается европейских стран так называемого социалистического лагеря, то им наш социализм был навязан военной силой, держался исключительно на советских штыках и рухнул там при первой возникшей возможности — как только в буквальном смысле слова рухнула Берлинская стена.

Кто же сегодня в мире остался верен великому марксизму-ленинизму? («Учение Ленина бессмертно, потому что оно верно». И. Сталин.) Давайте взглянем на карту. Куба и Северная Корея, народы которых под лучезарным солнцем грядущего коммунизма влачат жалкое, недостойное конца XX века существование. Китай? Но эта могучая страна сегодня ничего общего не имеет ни с ленинско-сталинским социализмом, ни с учением солнцеликого кормчего Мао. Экономика в ней бурно развивается по законам капитализма. Просто в силу исторических обстоятельств — с нашей помощью — коммунистическая партия этой страны, однажды придя к власти, с этой ничем не ограниченной, сладостной властью никак не хочет расстаться. Таков сегодня исторический парадокс, таящий в себе для Китая в недалёком будущем немалую опасность...

И наконец, ещё одно замечание — теперь о главном герое этого повествования Григории Каминском.

Если вы вникнете в биографии активных русский революционеров, имена которых вошли в отечественную историю, начиная с народовольцев, то обязательно обнаружите одну грань, которая определяет характер их деятельности и, в конце концов, формирует их личность в этой деятельности, диктует формы революционной работы, определяет поступки и поведение в обществе. Грань эта проста: был ли данный индивидуум арестован, судим, прошёл ли этапом по русским равнинам к месту своей ссылки и отбыл в ней свой срок. Словом, познал ли он российские тюрьмы, суд, ссылку, а то и каторгу.

Григорий Каминский в этом смысле оказался счастливчиком. Он, например, в отличие от своего старшего брата Ивана, избежал подобной участи. До «Великого Октября», надо добавить. Его первой тюрьмой были камера и пыточные подвалы Лубянки, а «судом» — пресловутая советская «тройка», штамповавшая — пачками в один день — свои приговоры без всяческих буржуазных судебных процедур и следствия.

Но до победы пролетарской революции в России мой герой был везунчиком: ни одного ареста! Отсюда — при наличии в характере некоторых авантюристических черт — его поведение в революционной подпольной деятельности определяется лёгкостью, изяществом, присутствуют в нём элементы некой азартной, захватывающей дух игры, наличествует ощущение неуязвимости и чувство превосходства над дураками жандармами и прочими, власть охраняющими и предержащими. Повезло, повезло пареньку. Хватил бы он «на заре туманной юности» арест, тюрьму и ссылку — наверняка поведение его в смертельной схватке с царизмом — а она, именно так, смертельна... — наверняка было бы другим.

Но миновала чаша сия моего героя. А раз так, он и остался везунчиком и счастливчиком в своей революционной деятельности. До поры. До роковой черты. А эта роковая черта, которая свалится на Григория Каминского в возрасте двадцати одного года, в Туле. Притом власть неограниченная.

* * *

Фу!.. Какая всё-таки угнетающая душу работа — писать всё это.

А ведь было время, сорок лет тому... Мои первые книжки для детей. И среди них сборник рассказов о животных «Жизнь и приключения Кубышки». Кубышка — это кошка, с которой у меня связаны воспоминания о далёком детстве.

Давайте о кошках, а? Чтобы немного отвлечься от тяжкой российской истории. Я расскажу вам о дружке моих кошек Люси и Кнопы. Этого удивительного кота зовут в нашем подъезде Федей. А ещё так: бомжик Федя.

Он появился года полтора назад — жалобно замяукал в подъезде тощий, пугливый котик тёмно-серого полосатого окраса. Естественно, страдалец был накормлен, но к себе не подпускал: давясь и спеша, проглотил еду и тут же юркнул в подвал. Живём мы в хрущёвской пятиэтажке, вокруг такие же дома, и в подвалах ютится немало беспризорных кошек, которых сердобольные жильцы — далеко не всё, естественно, — подкармливают. У этих кошек своя, сложная и довольно загадочная, жизнь. Главное — зимой в подвалах у них есть тёплые спальни: толстые трубы парового отопления, обмотанные мягкой изоляцией.

На следующий день серый котик опять пришёл — и прямо к нашей двери. И произнёс свою первую речь: он издал несколько красноречивых рулад разной тональности, со множеством оттенков, модуляций, переходов, с восклицательными и вопросительными знаками. Безусловно, это был рассказ о его явно нерадостной жизни, и в нём доминировала одна тема.

— Понятно, Федя, — сказала моя жена (так кот стал Федей), — ты пришёл обедать. Сейчас. Только, пожалуйста, — это уже было сказано мне, — в квартиру его не пускай. Три кошки — это уже слишком. Будем кормить его на лестничной площадке.

Федя постепенно привык к нам, он оказался ласковым, приветливым существом, большим любителем поговорить — повествования его о своей жизни становились всё длиннее и разнообразнее. Я раньше никогда не встречал таких разговорчивых котов и совершенно не удивлюсь, если однажды утром Федя, появившись из своих подвальных апартаментов, скажет мне по-человечески:

— Здравствуйте! Вчера рыба оказалась немножко с душком, наверно, залежалась. Нельзя ли чего-нибудь посвежее?

Наверно, за эту необыкновенную разговорчивость Федю полюбили и другие обитатели нашего подъезда — на нескольких этажах появились у дверей миски и пустые консервные банки, в которых его ждала еда.

— Бомжик! Бомжик! — звала его соседка с верхнего этажа (так наш кот стал бомжиком Федей). — Иди, иди, маленький. Я тебе молочка налила.

И Федя мчался на верхний этаж, уже на ходу начиная что-то рассказывать, возбуждённо-темпераментное и жалобное одновременно.

— Ты знаешь, — сказала мне однажды жена, — наш Федька и в соседнем подъезде дань собирает. Оказывается, он там со всеми перезнакомился, всем всё рассказывает, сплетничает.

Представь себе, он заявил, мы его плохо, однообразно кормим. Не наглец, а?

Словом, Федя стал любимцем двух подъездов и через несколько месяцев превратился в упитанного, вальяжного кота с густой сверкающей шёрсткой, с великолепными изумрудными глазами — просто два живых драгоценных камня дружелюбно сияют вам навстречу. И конечно же, произошло знакомство с Федей наших кошек Люси и Кнопы. Они давно стремились к этому знакомству, выбегая к двери каждый раз, как только за ней Федя начинал произносить свои монологи.

Короче говоря, однажды, когда жена была на работе, я впустил Федю в квартиру. Знакомство состоялось: кошки понюхали друг друга, Федя что-то сказал тихо нашим девочкам, по-моему, ласковое. Быстро, деловито обежал все комнаты, уже не торопясь направился к блюдцам, в которых после кошачьего обеда кое-что оставалось, и приступил к еде. Надо заметить, что Федя обжора. А может быть, сказалось голодное трудное детство. Пока Федя ел, Люся и Кнопа сидели по бокам и внимательно наблюдали за происходящим. Вылизав оба блюдца, Федя произнёс короткую, явно благодарственную речь, обращаясь к кошкам, будто это они накормили его. Потом потянулся, прогнув спину, вышел на середину комнаты и блаженно растянулся на ворсистом паласе. Я катнул к нему теннисный мячик. Тут же в игру включилась Кнопа, кошечка ещё молодая, а за ней и Люся, что случается с ней крайне редко. Люся уже дама в годах, с кровями ангорки, очень сдержанная, гордая, важная, ей бы содержать литературный салон. А игры? Неудобно как-то. И всё-таки она иногда разыгрывается — так было и в день знакомства с Федей. Все три кошки гоняли теннисный мяч, отнимая его друг у друга. При этом у Люси на мордочке, как всегда в подобных случаях, было написано: «Ой! Что же я делаю? В мои-то годы и в моём положении... Конфуз! Неудобно... Что скажут люди и кошки!»

Федя оказался очень деликатным джентльменом: недолго поиграв с новыми подругами, он, взглянув на меня и сказав коротко по-кошачьи только одну фразу, которую я легко перевёл: «Пора!» — сам направился к двери.

Теперь, случается, я его впускаю в квартиру — в отсутствие жены естественно, это наша кошачья тайна, — и у нас начинается маленький весёлый праздник, подобный тому, о котором я только что рассказал.

Вам никогда не хотелось родиться на этой горестной земле кошкой?

Глава седьмая

28 мая 1917 года

К концу мая семнадцатого года в Туле выходило уже четыре газеты; помимо «Тульской молвы» и «Голоса народа» начала издаваться газета «Свободная мысль» (первый номер увидел свет 27 апреля) — орган партии конституционных демократов, или кадетов, и газета «Земля и воля» — орган партии социалистов-революционеров, или эсеров, её первый номер появился 28 мая 1917 года.

«Тульская молва», 28 мая. Театр «XX век» на Киевской улице. 28 и 29 мая. Из жизни порочных людей шантанного мира. Сильная драма в трёх больших частях «В царстве шансонетки».

«Голос народа», 29 мая. Война. Официальное сообщение Ставки. Западный фронт. В Карпатах северо-западнее Рафаиловки две наши разведывательные партии под командой поручика Моркжанского и прапорщика Брагина, преодолев проволочные заграждения, атаковали австрийцев, выбили их из окопов, захватили одиннадцать человек в плен, а остальных перекололи. На остальных участках фронта — перестрелка. На Румынском и Кавказском фронтах без перемен. Действия лётчиков. Нашими лётчиками штабс-ротмистром Казаковым и штабс-капитаном Артсевым сбит германский самолёт, упавший в районе Козова. Самолёт сгорел. Лётчики взяты в плен.

«Тульская молва», 28 мая. Отстала от стада белая коза с ярлыком номер 13. Прошу сообщить: Киевская улица, дом номер 17.

«Известия Тульского губернского исполнительного комитета», 28 мая. Объявления. Продовольственный комитет городской управы сим извещает, что выдача карточек на продовольственных пунктах будет происходить в воскресенье, 28 мая, как и в будущие дни.

Предупреждаю лиц, у кого реквизирован на станции Тула Московско-Курской железной дороги овёс в корзинах, и не явившихся до сих пор за получением денег по установленной таксе, что овёс будет пересыпан в мешки и сдан по назначению, а корзины проданы с торгов. Срок настоящего предупреждения истекает 30 мая сего года. Прошу поторопиться.

Уполномоченный Тул. Губ. Прод. комитета А. Пестун.

«Тульская молва», 28 мая. Группа членов Тульского общества поощрения рысистого конезаводства приглашает господ членов общества пожаловать на частное совещание, имеющее быть двадцать восьмого сего мая в семь часов вечера в помещении ресторана гостиницы Чайкина.

«Голос народа, 28 мая. Нижне-Кремлевский сад. Сегодня, в воскресенье, состоится первое грандиозное народное гуляние «Карнавал свободы». В этом гулянии примут участие специально приглашённые артисты из Москвы.

«Земля и воля», 28 мая. Правительственные распоряжения. От губернского комиссара Тульской губернии. Министр внутренних дел Временного правительства сообщил мне телеграммой о том, что по имеющимся у него сведениям в разных местах государства и в Тульской губернии в том числе имели место и продолжаются доныне случаи самовольных захватов крестьянами помещичьих земель, арестов землевладельцев, самовольного распределения зерна и имущества, — и эти акты ставят под угрозу подготавливаемую правительством земельную реформу, долженствующую передать землю крестьянам. Так телеграфирует министр. От себя добавлю: старое правительство не приучило русских людей к законности, и поэтому нам, представителям Временного правительства, необходимо доделать то, что не делалось веками. Участившиеся за последнее время обращения ко мне лиц, пострадавших от самоуправства не граждан, а взбаламученных рабов, вынуждают меня сказать, что в случае необходимости я вынужден буду прибегнуть к военной силе, потому что иначе к Учредительному собранию подойдут не граждане, а именно взбунтовавшиеся рабы.

Губернский комиссар С-Дзюбин.

«Тульская молва», 28 мая. Продаётся имение в Алексинском уезде, в 116 вёрстах от Москвы, 58 вёрст от Тулы, 2 1/2 версты от станции железной дороги. Земли 140 десятин, рассадник швицкого скота. Полный живой инвентарь, обширный мёртвый. Экипажи, автомобиль. 20 хозяйственных построек. Новый дом, двухэтажный. Доплата к долгу банку 6300 рублей. Спросить: Площадная улица, дом Черёмушкиной.

«Свободная мысль», 28 мая. Из передовой статьи. Граждане! Отечество в опасности! Вот ключ, который должен гореть в сердце каждого русского! Граждане! Демократии грозит немецкий империализм — вот памятка, которая должна врезаться в наш мозг. Не мир, а меч несёт нам демократия!.. Свобода — это патент на благородство, демократия — это социальный идеализм: таков наш пароль и наш лозунг... Россия не должна очутиться в состоянии безысходной анархии и гражданской войны!

«Тульская молва», 28 мая. Набежала свинья, около трёх пудов. Ломовский переулок, дом № 9, квартира Медведева.

Ассенизатор, прибывший из Гомеля с собственным ассенизационным обозом, производит по весьма дешёвым ценам очистку клозетов, помойных ям и прочего. Обращаться:

Старо-Павшинская улица, дом № 122.

«Голос народа», 28 мая. От Тульской организации РСДРП.

В воскресенье, 28 мая в 4 часа дня в помещении бывшего Дворянского собрания состоится общее собрание членов организации Российской социал-демократической партии.

* * *

...К концу мая в Туле ещё доцветали сады, а сирень только разбушевалась, её белым и фиолетовым разливом были окрашены палисадники, городские скверы; душистые гроздья тянулись из-за высоких заборов.

В тот день — двадцать восьмого мая — Григорий Каминский, забежав по срочным делам в комитет партии (думал пробыть там совсем немного, а застрял на два часа), отправился на базар, который поразил его обилием товаров и баснословными ценами на них, находился там самую малость, оставив всю наличность и в два часа — в одной руке огромный букет сирени, в другой скромный узелок — входил в ворота городской больницы.

Тропинка, окаймлённая низкими кустами жёлтой акации, привела его к двухэтажному кирпичному зданию. Надпись на дверях всегда как бы заново пугала его: «Тифозное отделение». И сейчас ёкнуло и чаще забилось сердце. Хотя, казалось бы, давно можно было привыкнуть: скоро два месяца, как Оля здесь.

«Только бы дежурила Татьяна, — думал он. — Она не откажет».

Сестра милосердия Татьяна, высокая, худая, со строгим монашеским лицом, называла Каминского «господин студент», явно симпатизировала ему, вернее, не ему, а их с Олей отношениям.

Он постучал в дверь, и, слава Богу, дверь открыла Татьяна.

— Здравствуйте, сестричка, — заспешил Григорий. — Я только...

— Снова вы, господин студент? — Её тонкие брови сурово сошлись к переносице. — Прямо беда с вами! Ведь знаете: к нам нет посещений!

— Сестричка! Танечка! Я вас умоляю: только передайте! Вот... — Каминский протянул ей букет сирени и узелок. — И пусть в окно выглянет. Очень, очень прошу!

— Ну, хорошо, давайте. В последний раз. — «Танечка, милая, вы прелесть! Каждый день — «в последний раз». — Ваши цветы, господин студент, во всех палатах стоят, вянуть не успевают.

Сестра милосердия ушла. Хлопнула дверь, послышался металлический звук закрываемой щеколды. А Григорий Каминский стал нетерпеливо ждать.

И вот наконец открылось окно на втором этаже и в нём возникла, как в раме на чёрном фоне, Ольга Розен, его Оля. В сером больничном халате, в белой косынке, плотно повязанной на голове. Исхудавшее лицо она прятала в букет сирени, тёмные глаза, казавшиеся огромными, светились счастьем.

— Оля! Здравствуй! Как ты?.. — Голос его сорвался от волнения.

— Гриша, родной! Все хорошо, спасибо! Зачем ты тратишься? Мне же из дома приносят. Яблоки! С ума сошёл! Ведь дорого...

— Что говорит доктор? — спросил он.

— Почти здорова! — Оля засмеялась. — Карантин остался. Недели три...

— Как долго! — вырвалось у него. — Скорей бы!

— Скорей бы!.. — как эхо, повторила она. — Знаешь, нам принесли газеты. Сегодня в кремлёвском саду «Карнавал свободы»! Как хочется пойти!..

— Мы пойдём, Оля! Мы с тобой ещё везде побываем! — Он смотрел, смотрел на неё и не мог оторваться. — Оля!

— Да?

— Я люблю тебя.

— И я... — Она спрятала запылавшее лицо в сирень. — А... А что нового в партии?

— Есть новость! — И мгновенно иные силы и страсти захватили его. — Есть просто потрясающая новость! Сегодня в четыре часа в Дворянском собрании сбор всей организации тульской социал-демократии. Исторический день! В принципе мы решили...

— Что решили? — нетерпеливо перебила она.

— Большевистская фракция выйдет из организации. Мы больше не можем вместе. Это просто невозможно, абсурдно...

— Я понимаю, — опять перебила Оля.

— Меньшевики и интернационалисты, которые идут у них на поводу, проводят буржуазную политику... — Он говорил уже не только Оле: все окна первого и второго этажей были, оказывается, открыты, и в них стояли и сидели на подоконниках больные, слушали этот не совсем обычный разговор двух влюблённых — об их отношениях знали во всех палатах: Каминский приходил к Ольге почти каждый день. — В Совете по всем главным вопросам они с эсерами. Мы же проводим пролетарскую политику. И после этого быть вместе в одной организации? Да это измена революции, измена рабочему классу! Ведь что говорит Владимир Ильич в «Апрельских тезисах»?

— Ты -хочешь меня проэкзаменовать? — вторглась в его пламенную речь Ольга.

— Прости! — опомнился Григорий. — Тогда... Второй пункт.

Это была их полуигра-полудело: ещё в начале мая он передал Оле номер большевистской газеты «Социал-демократ» с ленинскими «Апрельскими тезисами». Договорились: она выучит наизусть их основные пункты, будет потом выступать на собраниях и митингах — очень даже пригодится.

— Значит, второй пункт? — И Ольга оттараторила, как прилежная ученица на уроке: — «Своеобразие момента в России состоит в том переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, — ко второму её этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоёв крестьянства». — Она перевела дух. — Правильно?

— Правильно! — нетерпеливо сказал Каминский и, обращаясь уже ко всем, продолжал страстно: — То есть, товарищи, вы понимаете, что это значит? Какая грандиозная задача? Мы сразу делаем рывок в социалистическую революцию! Мы минуем стадию так называемой буржуазной демократии. И в этой ситуации центральная задача русских революционеров во главе сознательного пролетариата — вывод России из войны. Только в условиях мира возможны социалистические преобразования. И поэтому наш лозунг — никакой поддержки Временному правительству!..

Раздались аплодисменты, правда не очень дружные.

Конопатый парень с белыми бровями в окне первого этажа крикнул:

— Бей буржуев!

Однако дед, тоже в окне первого этажа, сивый, с ввалившимися щеками, с бородкой клинышком, молвил скрипучим злым голосом:

— Тьфу на вас с ентой революцией окаянной! Весь спокой в России перевернули. Уже и Бога у них нетути — на площадях долдонят. Антихристово время наступает, истинно говорю вам!

Ольга смотрела на Григория, ловила его взгляд, но он не чувствовал этого — Каминский порывался что-то возразить деду.

Однако тот демонстративно захлопнул створки окна и растаял в его темноте.

Вышла сестра милосердия:

— Господин студент! Опять митинг? Я вынуждена...

— Простите! — перебил Григорий, смешавшись. — Само собой получилось.

— Как всегда, само собой. — Но глаза её открыто улыбались. — Убедительно прошу вас, впредь...

— Безусловно, сестра, безусловно!

— Валериан Петрович гневается: больных нельзя волновать. — И всё-таки она сдержанно улыбнулась. — До свидания, господин студент.

— До свидания...

Хлопнула дверь, послышался металлический звук закрываемой щеколды.

Григорий Каминский поднял глаза — Ольга, замерев, смотрела на него. Букет сирени лежал на подоконнике.

— Ты прости меня...

— Ну что ты? За что?

Он вынул из кармана брюк часы-луковку, щёлкнул крышкой.

— Мне пора. До собрания осталось меньше часа.

— Иди...

— Я завтра всё расскажу тебе.

— Хорошо.

Григорий сказал очень тихо:

— Я люблю тебя...

Оля не ответила, опустила голову.

...Каминский быстро шагал по Киевской: до начала собрания необходимо переговорить с несколькими товарищами, решили встретиться без четверти пять.

Его трепала знакомая лихорадка нетерпения, всё отодвинулось на задний план, ничего не существовало, кроме главного. Он уже не думал об Оле, просто забыл о ней, как будто только что не стоял под окнами тифозного отделения больницы. А главным было — сегодня, через полчаса, расколоть тульскую социал-демократическую организацию, вывести из неё большевистскую фракцию. И — действовать самостоятельно.

«Мы правы, правы! — говорил он себе сейчас. — Другого пути нет. Объединение ведёт в болото».

Всё было ясно ещё накануне Апрельской конференции партии.

Тульский комитет объединённой социал-демократической организации большинством голосов, причём подавляющим большинством, выступил против посылки своих делегатов на конференцию, считая её («И совершенно справедливо!» — подумал сейчас Григорий) ленинской. Другими словами, комитет проголосовал против Владимира Ильича. Куда же дальше?

Да, за два месяца проделана огромная работа: созданы большевистские ячейки во многих цехах оружейного и патронного заводов, главным образом из молодых рабочих (не напрасен был его приезд в Тулу летом шестнадцатого года!), значительное число депутатов в Тульском Совете начинает разделять их взгляды. Основная проблема, однако, остаётся острой и сейчас: молодые члены партии, вступившие в неё недавно. Многие колеблются в понимании решающего вопроса: отношение к войне. Вон и Саша Кауль упёрся: «В войне с Германией надо победить. Революция в стране, потерпевшей поражение, превратится в хаос».

...У подъезда Дворянского собрания толпится народ. Много знакомых. Пожимают руки. Улыбаются. К нему подошли Шурдуков и Кауль.

— Вот текст нашей резолюции об отношении к войне, — сказал Михаил Фёдорович. — Мы добавили один пункт. Посмотри.

— Я подчиняюсь партийной дисциплине, — холодно сказал Кауль, — но остаюсь при своём мнении.

— Ладно, Саша! — хлопнул его по плечу Каминский. — Пошли! Все постепенно встанет на место... — Он помедлил. — В твоей голове.

Белоколонный зал оказался заполненным до отказа — пришли не только члены объединённой социал-демократической организации Тулы, но и сочувствующие, среди них преобладала молодёжь.

«Тем более важно, — подумал Григорий, оглядывая зал, — довести дело до конца».

Именно сегодня.

Большевики занимали несколько средних рядов с левой стороны.

Вёл собрание Сергей Родионович Дзюбин. Держался он, как всегда, уверенна, подчёркнуто корректно, чувствуя свой вес, влияние на людей, интеллигентное обаяние.

На повестке дня стоял один вопрос: текущий момент и сегодняшние задачи. Потом прения.

— Слово для основного доклада, — сказал Дзюбин, установив тишину стуком карандаша по графину с водой, — предоставляется товарищу Лейтейзену. Прошу вас, Гавриил Давидович!

Доклад был коротким, тезисным. Главная идея его заключалась в следующем: чтобы революция победила, необходима единая социал-демократическая партия, в которую должны слиться все организации страны, исповедующие социалистическую идею. Для создания такой партии нужна общая платформа.

Вот эта платформа, говорил Лейтейзен, три её составные части: самостоятельная борьба пролетариата, исключающая его сотрудничество с буржуазией; свои задачи пролетариат осуществляет революционным путём, не допуская решения их половинчатыми мерами, которые предлагает мелкобуржуазная среда; интернациональная борьба пролетариата, которая положит конец империалистической войне, после чего начнётся восстановление Интернационала.

Если же платформа устраивает социал-демократические фракции России, уверял докладчик, есть все основания объединиться в монолитную партию.

Доклад Лейтейзена, судя по реакции зала, не удовлетворил никого, ни правых, ни левых.

«Эх, Гавриил Давидович, Гавриил Давидович! — сокрушался Каминский. — Надо же так умудриться: обойти все, буквально все вопросы, по которым мы ломаем копья!»

Начались прения. Было много эмоций, восклицаний, призывов, но в целом острых выступлений не было, особых разногласий тоже не обнаруживалось — большевики не выступали.

Правда, большинство ораторов, возникавших на трибуне, или критиковали Лейтейзена, или вовсе отвергали его тезисы.

Приступили к голосованию. Против тезисов доклада поднялась сто шестьдесят одна рука, «за» — сто тридцать одна, шестнадцать человек при голосовании воздержалось.

На невозмутимом лице Дзюбина всё-таки читалась некоторая растерянность.

— Что же, товарищи, — сказал он в вялой тишине, — к вопросам, поставленным в докладе Гавриила Давидовича, мы ещё вернёмся. Их надо бы обдумать. А теперь... Перейдём к текущим делам. Кто хочет получить слово?

— Пора! — прошептал Каминский на ухо Шурдукову.

— Я хочу получить слово, — спокойно, но громко сказал Михаил Фёдорович, поднимаясь со своего места.

— Прошу! — В голосе Дзюбина прозвучало плохо скрытое беспокойство.

Шурдуков появился на трибуне.

— Наша большевистская фракция, — сказал он, — предлагает уважаемому собранию принять резолюцию об отношении к войне...

Шумок прокатился по залу.

— Вы на каждом собрании предлагаете ваши резолюции о войне! — прозвучал негодующий возглас.

— Верно, предлагаем, — невозмутимо откликнулся Михаил Фёдорович. — И будем предлагать. Думаю, теперь уже не вам, товарищи дорогие, а, скажем, Совету, когда к нему перейдёт власть.

— Провокация! — послышались крики.

— Большевики специально заводят в наших рядах склоки!

Шум нарастал. Сергей Родионович Дзюбин стучал карандашом по графину.

Неохотно установилась тишина.

— Итак, «Резолюция о войне, — начал читать с листа Шурдуков, и голос его был подчёркнуто крепок и спокоен. — Первое. Настоящая война была начата командующими классами воюющих стран за преобладание на внешних рынках...»

В средних рядах затопали ногами, зашикали; шум в зале нарастал.

А Михаил Фёдорович читал...

Его демонстративно не слушали, громко переговариваясь, раздавался смех; не мог укротить зал и председательствующий карандаш, барабанящий по графину с водой.

— «...Четвёртое, — перекрывал шум громкий голос Шурдукова. — Настоящая война не может быть закончена ни дезорганизацией армии, ни заключением сепаратного мира, ни поддержкой захватнической политики командующих классов...»

— Демагогия!

— Пустая трескотня!

— Большевикам наплевать на воинскую честь России!

— «...но только общими революционными усилиями международной демократии, то есть прекрашением так называемого гражданского мира и восстанием народов воюющих стран против своих империалистических правительств...»

Григорий Каминский наблюдал в третьем ряду в профиль Лейтейзена, — похоже, лишь он один да ещё сосед Степанов, кроме большевиков конечно, внимательно слушали Шурдукова; на породистом аристократическом лице Гавриила Давидовича отражались страдание и растерянность.

— «И пятое, последнее, — с железным самообладанием продолжал Михаил Фёдорович уже в полном хаосе и шуме. — Необходима неустанная и последовательная борьба за международный мир. Необходимо вести самую усиленную агитацию за создание Третьего Интернационала, отказывать в поддержке военным займам правительства, требовать перемирия и начала мирных переговоров, а также опубликования и расторжения договоров царя и Временного правительства с империалистическими правительствами союзных с Россией стран. Революционная оборона совершенно немыслима, когда власть находится в руках буржуазного министерства. Только переход власти в руки революционной демократии может решительно начать борьбу за мир».

Михаил Фёдорович Шурдуков сошёл с трибуны под аплодисменты большевиков, многих молодых рабочих, пришедших на собрание (и это обстоятельство с радостью отметил Каминский), под иронические возгласы, выкрики, шиканье большинства зала.

Поднялся за своим председательским столом Дзюбин.

И мгновенная тяжёлая тишина пала на зал.

— Что же, товарищи, — сказал Сергей Родионович, — будем голосовать. — Кто за то, чтобы принять резолюцию о войне, предложенную большевиками? Прошу поднять руки.

Руки взметнулись в той части зала, где сидели Каминский, Шурдуков и его единомышленники.

— Посчитаем... — Дзюбин пытался скрыть радость в голосе, всеми силами стремясь продемонстрировать демократическую объективность.

— Восемьдесят девять — за, — констатировал председательствующий. — Кто против?

Взметнулось множество рук. Подсчёт длился долго.

— Против, — сказал в торжественной тишине Сергей Родионович, — двести семнадцать. Кто воздержался?

Поднялось две руки. Воздержались двое, сидящие рядом: Гавриил Давидович Лейтейзен и Сергей Иванович Степанов.

...Этого человека не мог понять Григорий Каминский: в дни, когда решается судьба революции, идти против Ленина, оставаться в одной партии с меньшевиками?! К Степанову он относился с не меньшим уважением, чем к Лейтейзену, хотя был знаком с Сергеем Ивановичем очень поверхностно: разговаривали и непримиримо спорили — всего несколько раз.

Степанов вернулся из ссылки, которую отбывал в Верхнеленском уезде Иркутской губернии, в конце марта и, таким образом, появился в Туле почти одновременно с Каминским. Он, как и Григорий, был введён в редколлегию газеты «Голос народа», которую начал издавать Лейтейзен на свои средства. В редакции новой газеты они и познакомились — старейший член тульской социал-демократической организации — Сергею Ивановичу шёл сорок первый год — и совсем юный большевик Каминский. Познакомившись, тут же жестоко заспорили о партийном строительстве. В этих вопросах Степанов был единомышленником Лейтейзена, которого знал ещё со времён Второго съезда партии в Лондоне, — теперь Сергей Иванович стоял на платформе интернационалистов. И этого не мог понять Каминский! Соратник Ленина во время раскола партии на большевиков и меньшевиков, искровец, и сегодня он с объединенцами! Но Григорий видел, с каким уважением относятся рабочие-оружейники к Сергею Ивановичу (ведь с оружейного завода ушёл Степанов в подпольную революционную борьбу), каким авторитетом пользуется он у всего пролетариата Тулы.

«Но и Гавриил Давыдович и Сергей Иванович не против нашей резолюции о войне, они воздержались... — думал сейчас Каминский. — Это уже много значит».

— Что же, — подвёл итог Дзюбин, и теперь в его голосе звучало нескрываемое торжество, — комментарии, как говорится, излишни.

«Всё! Час пробил!» — сказал себе Каминский и встал.

— Комментарии есть! — громко сказал он. — Прошу слова!

И, не дожидаясь разрешения, пошёл к трибуне. Поднявшись по ступенькам, посмотрел в зал — преобладали враждебные лица; были и такие, на которых запечатлелось ироническое выражение. Однако Григорий успел увидеть и лица своих единомышленников, встретить их одобряющие взгляды; было тут много молодых людей, которые смотрели на него с восторгом...

— Я хочу остановиться ещё раз на тех принципиальных разногласиях, которые разделяют большевистскую фракцию и меньшевиков. С нами по ряду вопросов солидарны интернационалисты во главе с доктором Лейтейзеном... — В зале стояла полная тишина. — Первое разногласие выявлено только что. Отношение к войне. Лозунг всех буржуазных партий России известен: война до победного конца! Такова же позиция наших меньшевиков, только у них другая терминология — революционное оборончество. Недаром в Совете господа меньшевики с эсерами вопят: «Дойдём до Берлина!»

— И дойдём! — закричали в зале.

— Да здравствует русское доблестное воинство!

По залу прокатилась волна аплодисментов, одобрительных возгласов, шума.

— Вот, вот! — продолжал Каминский, и голос его набирал силу. — Только господа патриоты не спросили у народа, у солдат в окопах — каково их мнение! — Григорий выдержал паузу. — Наша большевистская фракция имеет другую позицию, и она вам известна...

— Долой войну! — разорвал тишину молодой звонкий голос.

— Штыки в землю! — выкрикнул солдат с балкона.

Поднялся невообразимый шум. Дзюбин долго призывал собравшихся к порядку.

Наконец зал угомонился.

— Таково наше первое принципиальное расхождение с меньшевиками, — продолжал Каминский. — Второе расхождение — отношение к Временному правительству. Кто из вас будет отрицать, что сегодня оно проводит политику буржуазии?

— Правильно!

— Плевать правительству Керенского на интересы рабочих!

Каминский повысил голос:

— И наш лозунг всем известен: «Никакой поддержки Временному правительству!»

Шум, топанье ног, многие повскакивали с мест.

— Вся власть Советам! — Он узнал голос Кауля. «Молодец, Саша».

— Долой!

— Авантюристы! Большевики проводят политику авантюр!

— Позор Временному правительству!

В зале царил хаос. Сергей Родионович Дзюбин уже ничего не мог сделать, несмотря на весь свой авторитет.

Как ни странно, тишину восстановил смех. Громкий смех.

Озадаченно смолкали голоса, прекращался шум. А смех звучал... Постепенно все увидели источник этого смеха — на трибуне неудержимо хохотал Григорий Каминский.

Теперь все смотрели на него в полной недоумённой тишине.

Каминский провёл рукой по лицу и как бы стёр свой неуместный смех.

— Ну? — спросил он у настороженного зала. — Я спрашиваю вас: можем мы все вместе находиться в одной партии? Мало вам разногласий в позициях по войне и Временному правительству? Хотите ещё? Извольте! Разрешение аграрного вопроса. Или меньшевики согласны с нами: передать землю крестьянам без всякого выкупа, экспроприировав её у помещиков? А национальный вопрос? Есть у нас единство точек зрения в его решении? — Зал хранил молчание. — Наконец ещё два вопроса: о власти и о немедленном перерастании буржуазной революции в социалистическую... — Послышались протестующие возгласы, опять нарастал шум. — Всё! И я понимаю: довольно! По всем этим вопросам мы никогда не договоримся. — Опять Григорий Каминский выдержал долгую паузу. — Мне поручено сделать заявление от имени нашей большевистской фракции... Мы выходим из объединённой организации тульских социал-демократов и образуем свою...

Буря разразилась в зале: аплодисменты, крики протеста, многие снова повскакивали с мест.

— Товарищи большевики! — Шурдуков уже был на сцене, ему что-то пытался сказать Дзюбин, но он грубо отмахнулся от него. — Товарищи большевики! Нам нечего делать в этом зале! Выходи!

— Пошли отсюда! — крикнул и Каминский.

Они вдвоём — Григорий и Михаил Шурдуков — уже шагали между рядами. За ними поднимались со своих мест их единомышленники, уже большая толпа шла к выходу.

Смело, товарищи, в ногу! —

прорезал шоковую тишину зала зычный густой бас.

Подхватили другие голоса:

Духом окрепнем в борьбе...

Пели уже все покидающие зал:

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе!..

И опять зал взорвался криками, шиканьем, аплодисментами, топаньем ног. Вслед кричали:

— Раскольники!

— Дезорганизаторы!

— Сектанты!

...Хлопнула дверь, и этот звук, как выстрел, прервал шум и движение в зале.

Сергей Родионович, лицо которого залила мертвенная бледность, постучав по графину с водой карандашом, сказал нарочито буднично, спокойно:

— Продолжим, товарищи, нашу работу. Поступило предложение обсудить финансы организации... Слово имеет товарищ Пастухов...

Работа в белоколонном зале Дворянского собрания — теперь всё чаще говорили — бывшего — продолжалась.

Скоро стало известно: собрание покинуло восемьдесят девять человек; большевики собрались рядом, в малом зале: провозглашено образование независимой самостоятельной организации большевиков в Туле; избран её комитет во главе с Григорием Каминским. После этого ошеломляющего известия слова попросил Гавриил Давидович Лейтейзен.

— Произошло событие, которое несёт в себе разрушительное начало... — голос Лейтейзена дрожал от волнения, — ...не только для нашей организации, но и всей российской социал-демократии. Тула после Февраля оставалась, может быть, последним оплотом единства социал-демократических сил отечества. Мы могли бы послужить примером для всех. И вот... — Оратор беспомощно развёл руками. — Но мы будем бороться до конца. Считаю: необходимо сделать всё, чтобы вернуть большевиков в наши ряды. — По залу прокатился неодобрительный рокот. — Да, да! Сделать всё! Давайте не будем подозревать их в сознательном стремлении развалить социал-демократию. Они заблуждаются. Так поможем им! — Гавриил Давидович закашлялся. — Я предлагаю создать Согласительную комиссию, скажем, из трёх человек... Выработаем предложения, может быть, компромиссные, которые послужат фундаментом для объединения.

После бурных дебатов Согласительная комиссия была выбрана. В неё вошли Лейтейзен, Степанов и Александров. Разработали предложения, которые могли бы послужить основой для договорённости с большевиками о новом объединении.

Согласительная комиссия отправилась в малый зал, где заседала большевистская фракция, а теперь самостоятельная организация тульских большевиков-ленинцев.

...Было без четверти двенадцать ночи.

Дверь в малый зал оказалась закрытой. Постучали. Их впустил молодой рабочий с лицом, на котором все прочие чувства подавило одно — азарт. «Азарт борьбы!» — так определил Лейтейзен.

Каминский, Кауль, ещё несколько человек облепили стол, заваленный листами бумаг. Остальные кучно сидели в первых рядах. Появление комиссии оборвало гвалт, разноголосицу. Все смотрели на них.

— Не ждали? — улыбнулся Лейтейзен, хотя голос его прерывался от напряжения.

— Признаться, не ждали, — холодно ответил Каминский. — Чем обязаны?

— Мы — Согласительная комиссия, — сказал Сергей Иванович Степанов твёрдо и спокойно. — Мы уполномочены вступить с вами в переговоры о выработке платформы для объединения...

— Необходимо преодолеть раскол! — страстно воскликнул Гавриил Давидович. — Я не сторонник резких формулировок и не стану повторять то, что говорят о вашей акции в зале...

— Эта акция — предательство! — перебил Александров, и его узкое лицо с бородкой клинышком нервно задёргалось.

— У вас, Александров, — сказал Михаил Фёдорович Шурдуков, — как что, сразу предательство и измена.

— Да! — запальчиво воскликнул Александров. — Измена! Вы раскалываете единство социал-демократии, ведёте фракционные интриги, разъединяете рабочий класс, в конце концов предаёте революцию! Вы...

— Погодите, Александров, — резко оборвал его Лейтейзен. — Мы не с обвинениями сюда пришли. И, кстати, я ваши обвинения не разделяю.

Александров[9] оскорблённо отвернулся к окну.

— Мы вас слушаем, доктор, — сказал Кауль.

— Товарищи! — убеждённо заговорил Гавриил Давидович. — Нас больше соединяет, чем разъединяет...

— Простите! — перебил Каминский. — Кого — нас? Вы, интернационалисты, одно, и у нас с вами во взглядах действительно много общего. Например, на войну как на империалистическую. Да и Временное правительство вы считаете буржуазным, верно?

— Да, это так, — согласился Лейтейзен.

— Но у меньшевиков-то на эти вопросы другая точка зрения! — продолжал Каминский. — И вообще, Гавриил Давидович... У меньшевиков, по крайней мере, есть чёткие позиции по всем вопросам тактики и стратегии. А у вас? Просто многое непонятно. Вы вроде против продолжения войны, хотя сейчас при голосовании по нашей резолюции воздержались. Как это понять?

— Мы против войны... — Доктор Лейтейзен побледнел. — Но мы и против вашего лозунга о превращении империалистической войны в войну революционную! Мы против вооружённого восстания, к которому вы так целеустремлённо готовитесь.

— Почему? — тихо спросил Кауль.

И абсолютная напряжённая тишина воцарилась в зале.

— Почему? — Гавриил Давидович заглядывал в лица собравшихся здесь людей, стараясь найти понимание. — Неужели вы не видите? Сегодня пролетариат России изолирован от остальных классов страны, прежде всего от крестьянства. Ведь рабочий класс — малый, просто ничтожный процент от населения бывшей империи! Он в такой же степени изолирован от действительных сил демократии...

— Кого же, — перебил Григорий Каминский, — вы считаете действительными силами демократии?

— А вы, конечно, — не удержался Александров, — считаете ими только себя! Себя, и больше никого!

— Демократические силы. — Лейтейзен старался говорить спокойно, — это многие партии, борющиеся за демократическую и социалистическую Россию. Прежде всего, конечно, партии с социалистическими программами. И в этом смысле первая из них — партия крестьянства — эсеры! Социалистов-революционеров не принимать в расчёт, думая о будущем России, просто невозможно! Нонсенс! Поэтому, говоря о новом правительстве страны, которое будет создано Учредительным собранием, мы, социал-демократы, уже сегодня должны думать о том, каким оно будет. Убеждён, что необходимо бороться за однородное социалистическое правительство, состоящее из альянса партий с социалистическими программами. Сегодня в России три таких партийных силы: эсеры, большевики и меньшевики. Четвёртая сила — мы. Интернационалисты в ближайшем будущем организуются в свою партию...

— Постойте, доктор! — снова перебил Каминский. — Вы, если я правильно вас понял, зовёте нас на совместную предвыборную кампанию с эсерами и меньшевиками и, в случае победы на выборах в Учредительное собрание, потом вместе с вами заседать в правительстве...

— Именно так! — воскликнул Лейтейзен. — Поэтому то, что вы сейчас предприняли, — ошибка! Трагическая ошибка. Раскол, в который ввергнута сегодня социал-демократия, — путь к гибели социализма в России! Поэтому мы предлагаем...

— Остановитесь, Гавриил Давидович! — Каминский вышел с листами бумаги в руке. — Остановитесь... Видите, мы не можем даже с вами договориться, с интернационалистами. А вы хотите, чтобы с меньшевиками...

— Я говорил, говорил! Большевики — узурпаторы, которые стремятся к единоличной власти! — истерически закричал Александров. — С ними мы никогда не найдём общего языка!

— Вот здесь Александров прав, как никогда, — сказал Шурдуков.

— На все сто процентов. — Григорий помедлил. — Наш ответ, Гавриил Давидович, тем, кто вас послал сюда, — в этих листах бумаги. Мы составили тезисы доклада Московскому областному бюро Российской социал-демократической организации большевиков. С ним завтра я поеду в Москву. Я прочитаю вам выводы, которые будут сделаны в конце доклада. Слушайте внимательно. — Он прочитал в тишине, незримо заполненной непримиримостью и враждой: — «Объединение, состоявшееся в марте не на основах определённой платформы, партийной программы и партийного Устава, а только на благих намерениях, привело организацию объединенцев... — В голосе Каминского всё сильнее звучали металлические ноты. — Первое. К неопределённости и шаткости организации. Второе. К слабости и оппортунистичности организации. Третье. К постоянному колебанию организации и отсутствию всякой дисциплины. Четвёртое. К измене рабочему классу. Вспомните воззвания к армии, где подписались вместе с кадетами тульские эсдеки. Пятое. К отсутствию всякого единства». — Каминский оторвался от чтения, поднял голову и встретил взгляд Лейтейзена, полный такой горечи, что на миг сердце его сжалось. Но он продолжал: — Вывод наш таков: «Раскол не случаен, а следствие длительного процесса разложения объединённой организации и страшного опыта объединения социал-шовинистов и истинных социал-демократов». — Григорий опустил листы бумаги.

Было слышно, как за открытыми окнами ночной майский ветер шумит в тёмных кронах лип.

— Значит, всё напрасно... — сокрушённо сказал Гавриил Давидович Лейтейзен.

Ему никто не ответил.

Согласительная комиссия вышла из малого зала Дворянского собрания. Бывшего, бывшего!

Из Резолюции об отношении к войне, предложенной большевиками на собрании Тульской объединённой организации РСДРП 28 мая 1917 года:

1. Настоящая война была начата командующими классами всех воюющих стран за преобладание на внешних рынках. Все заверения капиталистических классов Англии, Франции, Германии, России, Австрии, Америки, Японии и др. воюющих стран, что война эта ведётся ими во имя права и справедливости, ради защиты и освобождения мелких народностей, против империализма, лживы и прикрывают империалистические стремления этих классов.

2. Война привела и ведёт дальше к колоссальному истреблению людей и богатства и разрушает производительные силы воюющих стран, обогащая капиталистов всего мира. Пролетариат и крестьянская беднота, носители производительного труда и созидатели всех богатств, не могут поддерживать империалистическую войну.

3. Ещё до русской революции передовые рабочие всех стран протестовали и боролись против этой империалистической войны. Разразившаяся во время войны русская революция решительно поставила вопрос о мире и усилила во всех странах борьбу против империалистической войны, за мир без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов...

«Голос народа», 30 мая. Из статьи Лейтейзена «Драма раскола»: «С чувством глубочайшего волнения берёмся мы за перо. То, что начиналось давно, стало свершившимся фактом: люди, которые горят одним и тем же желанием, у которых впереди одна и та же цель — восстановление Интернационала, — оказались по разные стороны баррикады. Судьба русского пролетариата глубоко трагична: он сам себя разрывает на части, в то время, когда нужно употреблять все усилия на то, чтобы сплотиться в единое целое перед лицом общего врага... Единой партии угрожает опасность расколоться на две фракции. Но мы твёрдо стоим на том, что раскол не может быть допущен, нужно употребить все усилия для того, чтобы восторжествовало центростремительное течение, чтобы найти ту линию поведения, которая дала бы возможность партии сделаться действительно единой... только единая социал-демократическая партия сможет повести за собой русскую пролетарскую армию. Мы твёрдо верим в то, что соглашение будет достигнуто, потому что таково всеобщее желание. Эта жажда единства партии, эта вера в достижение единения и дают нам бодрость для продолжения работы!..»

Отрывок из ненаписанных мемуаров С.И. Степанова:

Оказывается, момент смерти для сознания неуловим. Я, Сергей Иванович Степанов, председатель Московского областного суда, не помню мига катастрофы. И теперь мне понятно, что уже тогда, утром девятнадцатого июля 1935 года, смерть могла забрать меня полностью. Сейчас я лишь вспоминаю дорогу от дачи: сосны Серебряного бора, по бокам гладь воды, в которой играют солнечные блики, ржаное поле, начинающее желтеть. Я сижу рядом с шофёром, у меня на коленях внук Володя. Сзади жена, сын Борис, сестра Вера, второй внук Серёжа. Все мы едем по своим делам в Москву, разговариваем, смеёмся...

И всё. Больше никаких воспоминаний. Я открываю глаза и вижу палату в Кремлёвском отделении Боткинской больницы. Нет боли — только невозможно пошевелиться.

— Всё будет в порядке, Сергей Иванович, — слышу я ласковый мужской голос (это мой лечащий врач, профессор Готье). — Двигаться не надо, вы в гипсе, сломано четыре ребра. Все ваши целы...

Я ничего не могу понять, ничего не могу вспомнить. Уже потом, когда приходят близкие, узнаю: наш лимузин столкнулся с встречным грузовиком-бюсингом. Шофёр, недавно демобилизовавшийся танкист, пытался обогнать автобус. Я вспомнил: впереди пылил по неасфальтированной дороге неуклюжий, медленный итальянский автобус жёлтого цвета. Да, когда дочь Соня рассказывала подробности автомобильной катастрофы, я вспомнил, вернее, увидел впереди этот автобус. А вот встречный грузовик... Нет, не помню...

Ещё профессор Готье сказал:

— Поставим вас на ноги, голубчик, только извольте слушаться. — Но что-то такое прозвучало в его голосе... Или мне показалось? Не знаю, как объяснить. Только я понял, почувствовал: я не выйду из этой палаты, я умру... А доктор между тем говорил: — Однако лечение займёт порядочно времени. У вас ещё осколком ребра повреждено правое лёгкое. — Профессор Готье улыбнулся. — Самое время писать мемуары. Уйма свободного времени.

Писать мемуары...

Я закрыл глаза и, кажется, опять провалился в небытие, потому что, когда снова вернулся в реальность, палата была пуста. На белом столике горела лампа под синим стеклянным колпаком, и о него билось несколько серых бабочек.

Почему-то опять в сознании прозвучала эта фраза: «Писать мемуары».

«Какой из меня писатель? — подумал я. — И времени совсем не уйма, — продолжал я рассуждать про себя, находя в этом странное успокоение. — Потом... Чтобы писать мемуары, наверно, должна быть спокойной совесть. Спокойна ли у меня совесть? Нет...»

Я снова закрыл глаза. И новая пронзительно-радостная и страшная мысль поразила меня: больше никогда я не войду в зал Областного московского суда в качестве его председателя. Какое облегчение! Какая тяжесть падает с плеч! Не прозвучит указующий звонок сверху. Не войдёт без стука в мой кабинет человек неопределённого возраста, куратор НКВД...

Спасительный сон снова наваливался на меня.

...Нет, это был не сон, а небытие. Шли дни, лечение не давало результатов. Что-то с лёгкими. Не ощущая никакой боли, я слабел, постоянно был в испарине, дыхание стало свистящим, и я сам ощущал его гнилостный запах. Всё чаще я проваливался в бессознательное состояние: сон не сон... Небытие.

И однажды, открыв глаза, я увидел, что рядом с кроватью, на белом табурете, сидит красавец мужчина, показавшийся мне огромным.

Я сразу узнал его, хотя мы не виделись многие годы. Сколько? Наверно, с 1920-го, когда он уехал из Тулы в Азербайджан, в Баку.

Да, я сразу узнал его: Гришка. Григорий Наумович Каминский, теперешний нарком здравоохранения страны.

Потом мне стал понятен этот визит: дочери Соне показалось, что профессор Готье неправильно меня лечит, у неё возникли какие-то подозрения... Тогда, после недавнего убийства Кирова, подозрение становилось незримым знамением нашей жизни. В семье, естественно, знали о нашей совместной работе с Каминским в Туле во время революции и гражданской войны. И вот...

Я всматривался в его лицо. Всё тот же красавец, только заматерел, раздался в плечах, исчезла юношеская хрупкость, отличавшая его в ту пору, когда он стоял во главе тульской большевистской организации, и... Как определить это? В чертах лица появилась жёсткость, даже... Не могу найти нужного слова. Непримиримость, что ли? Или властность? И я поймал себя на мысли, что эти черты возникали на лицах многих крупных партийных и государственных работников, с которыми мне приходилось встречаться. Знак нашего сурового времени?

Пришёл Готье, чрезвычайно нервный и взволнованный, с целой свитой людей в белых халатах, начались медицинские разговоры с непонятными мне латинскими терминами. В конце концов было решено назначить консилиум с привлечением всяческих светил.

— Все необходимое, — сказал нарком здравоохранения, — медикаменты, лекарства — достанем.

Потом мы остались одни.

— Как время-то летит, Сергей Иванович! — сказал Каминский. — А помните... Тула, революция, восемнадцатый год...

Мгновение одна картина мелькнула перед моим внутренним взором. И я тут же усилием воли разрушил её. Я не хотел вспоминать восемнадцатый год.

Мы поговорили ещё. О разном. Нейтральном. Недолго — нарком здравоохранения спешил, у него, как всегда, как и у нас всех, было много дел и неотложной работы.

Однако во время нашего короткого разговора я всё рассматривал Григория Наумовича и вдруг понял, почувствовал: от народа, который бедствует в жёсткой хватке карточной системы, от страны, которой отданы все наши силы, мы, партработники высшего этажа, тем не менее отделены стеной. Эта стена — наши городские квартиры, госдачи, личные машины, ложа в Большом театре, продовольственные пайки, спецобслуживание во всём — медицина, отдых... И всё вроде бы произошло незаметно, постепенно и теперь воспринимается как должное. Однажды на даче за завтраком зашёл об этом разговор, и сын, будущий военный командир, сказал шутливо:

— Отец! За что ты боролся, то и получил. А как ты работаешь сейчас? День и ночь. Все справедливо.

Получил я, а народ?

Кажется, я даже не заметил, как ушёл из палаты нарком здравоохранения. Или опять незаметно провалился в свой сон?

...Проснулся ночью. Над дверью горела слабая синяя лампочка. Окно было открыто, ласковый летний ветер играл занавеской.

Гипс сняли, я повернулся на бок и теперь мог смотреть в окно. Там была светлая июльская ночь. Наверно, светила невидимая мне луна. Ничего не болело. Только отвратительная слабость, трудно дышать, я весь липкий от пота.

Если писать мемуары...

Тогда, в июле 1918 года, стояли такие же тёплые ночи. Я уже был переведён на работу в Москву, в Высший совет народного хозяйства РСФСР, назначен председателем Центрального правления медеообрабатывающей промышленности. По долгу службы мне часто приходилось бывать в Туле, да я и сам, не скрою, стремился к своим домой — трудно я вживался в Москву.

Наш ветхий дом стоял на Полевой улице, недалеко от тюрьмы, рядом с богадельней, вокруг которой рос старый сад.

Летом восемнадцатого этот сад был вырублен, вытоптан. В нём по ночам при свете фонарей, которые были у конвоиров, арестанты рыли длинные глубокие ямы. Нет, нет сил вспоминать! Я всё это видел своими глазами единожды. И слышал от других много раз. Когда приезжал из Москвы в Тулу.

Потом эти страшные картины преследовали меня.

Кто были арестанты? В сводках, отправляемых в Москву, — контрреволюционеры, часто — в газетных отчётах — заложники. Все жители нашей Полевой улицы видели их: много обыкновенных мужиков с покорностью на измождённых лицах, молодые парни, старики в обтрёпанных пиджаках и рубахах. Под грубые окрики охраны в мигающем свете фонарей они вяло, но методично орудовали лопатами: яма становилась всё глубже, вырастали холмы свежей земли... Занимался рассвет. И длинная яма была уже готова.

От Толстовской заставы по Киевской уже шли на работу рабочие, из пригородных деревень на базар ехали на телегах крестьяне. В какой-то миг из ворот тюрьмы быстро выбегали красноармейцы, цепью преграждали Киевскую.

Скапливалась толпа. На глазах людей, которых сковывало жуткое оцепенение, арестантов, только что рывших яму, строили в колонну. Из ворот тюрьмы выводили других заключённых со связанными за спиной руками. Их тоже строили в колонну. Раздавалась команда: «Беги!» Арестанты, как в гипнозе, подчинялись ей. И тогда раздавался дружный залп, а за ним стрельба шла беспорядочно: добивали раненых, охотились на тех, кто успел далеко отбежать. Беспорядочная стрельба, стоны, крики: «Спасите! Изверги! Мама!..» И на эту расправу с ужасом, не веря своим глазам, смотрели люди.

Считалось: политику красного террора лучше проводить на виду у толпы обывателей — устрашает, вселяет уважение к новой власти.

...Оцепление снимали, люди скорее спешили разойтись подальше от этого страшного места, чтобы разнести весть о казни по всему городу.

Красноармейцы деловито сбрасывали окровавленные трупы в яму, засыпали её землёй, ровняли, затаптывали сапогами.

Следующей ночью выведут новых арестантов, они будут при свете фонарей рыть новую яму.

Я видел всё — расстрел, акт террора, как говорили тогда, — сам только один раз, но этого раза мне хватило на всю жизнь.

Да, массовый террор был признан, узаконен — если уместно здесь это слово — в ту страшную пору утверждения советской власти. Он проводился по всей стране, а не только в Туле, считался жестокой, вынужденной, но необходимой мерой.

В ту пору я работал в Москве, но знал, что среди нового руководства в Туле далеко не все согласны с тактикой массового террора. Тем не менее большинство руководителей являлись сторонниками террористической тактики, среди них и члены президиума губисполкома: Григорий Каминский, чрезвычайный уполномоченный по продовольствию Александр Кауль и комиссар имуществ в Совете народных комиссаров Тульской губернии Дмитрий Прокудин. Между двумя группировками возник конфликт, из Москвы приехала специальная комиссия. Её выводы были в пользу Каминского, Кауля, Пронякина и их многочисленных сторонников. А выводы комиссии одобрил уже ЦК партии.

* * *

«Ваш план считаю вполне целесообразным. Предлагаю немедленно провести в жизнь.

ЦК. Свердлов».

Из письма С.С. Степановой, дочери С.И. Степанова, журналисту и писателю С. Щеглову, 10 октября 1972 года:

«В 1918 г., особенно летом, почти каждую ночь в Туле производились массовые расстрелы. А осуществлялись они напротив тюрьмы, примерно в 40 — 50 метрах от домов по Полевой улице, где был и наш дом. Днём туда приходили родные расстрелянных, рыдали и причитали, а по ним стреляли и, настигая их у калиток и окон домов, расстреливали. Я не помню, чтобы в то время дома отец высказывал возмущение. Но, конечно, он не мог не переживать всё происходящее. Значительно позднее я поняла, чего ему это стоило. Поняла я также и то, что отец никогда не был против красного террора, он был против такой формы его осуществления... Все эти мысли возникли у меня значительно позднее и вызваны были одним замечанием моей матери, что перевод отца в то время в Москву был не случаен (со слов Альперовича). Кто знает, может быть, действительно, зная цену кристально чистому, честному и преданному партии человеку, понимая причину его ошибки[10] и веря в него, его отозвали из Тулы, помогая в работе пережить внутреннюю трагедию».

Из выступления Г.К. Каминского на 5-й губернской партийной конференции в феврале 1919 года:

«Дело заключается в том, что Октябрьская революция, как и Февральская революция, в Туле была встречена пролетариатом не так, как была встречена московским или питерским пролетариатом. Там действительно шла борьба, было пролетарское восстание, были сражения, проливалась кровь, там шла жесточайшая борьба с буржуазией за диктатуру, за жизнь рабочего класса. В Туле это могло быть, но этого не произошло. В Туле на это шли, но этого не случилось. В Туле пытались создать кровопролитие, но оно не произошло».

* * *

С. И. Степанов. Я не видел своими глазами. Мне рассказывали... На следующий год, весной девятнадцатого, несколько уцелевших яблонь и вишен в богадельническом саду зацвели красным, даже пунцовым цветом и, распустившись в одну ночь, к вечеру следующего дня все облетели, укрыв землю лепестками кровавого цвета.

Да, красный террор. Расстрелы, массовые расстрелы контрреволюционеров, заложников... То есть врагов? Но ведь в заложники часто брались тогда — я это знаю, знаю, знаю!.. — люди прямо с тульских улиц. Соблюдалось лишь одно: заложниками должны быть «социально чуждые элементы». Так говорил Каминский, руководитель тульских большевиков. Ладно... Пусть: красный террор — ответ на выстрел Каплан в Ленина. Но ведь большевики в Туле пролили рабочую, пролетарскую кровь через полтора месяца, почти сразу после того, как в городе оружейников седьмого декабря 1917 года была провозглашена советская власть!..

Хроника событий в Туле 8 — 16 января 1918 года

После провозглашения советской власти в Туле седьмого декабря 1917 года сразу же при Совете рабочих, крестьянских и солдатских депутатов был создан Военно-революционный комитет, который возглавил Григорий Каминский. Под командованием этого комитета находилась Красная гвардия, военная сила новой власти.

Но были свои боевые отряды и у других партий и организаций, прежде всего у меньшевиков, противостоящих большевикам-ленинцам, по существу узурпировавших власть в городе (о том, как это происходило, будет рассказано в последней главе повествования).

И самая большая, хорошо организованная дружина была у железнодорожников. На своём многолюдном собрании восьмого января 1918 года, которое состоялось на Курском (ныне Московском) вокзале, железнодорожники выразили недоверие советской власти: «Нет большевистским Советам!» — 1200 голосов, «Да — Советам» — 2 голоса. На этом же собрании был смещён со своего поста командир военной дружины Кожаринов, эсер-максималист, человек авантюристического склада и по существу агент и ставленник большевиков в среде тульских железнодорожников. Сразу же после смещения Кожаринов примчался в Военно-революционный комитет к Каминскому и доложил «об измене».

— Кто вместо вас возглавил военную дружину железнодорожников? — спросил Григорий Наумович.

Присутствующие при этом разговоре (и среди них Сергей Иванович Степанов) отметили разительные изменения, которые произошли с молодым большевистским вождём буквально в последние дни: Каминский стал резким, нетерпимым, голос его теперь звучал твёрдо, непреклонно, не принимались никакие возражения; лоб пересекла глубокая морщина, губы жёстко сжались, в глазах появился сухой лихорадочный блеск. (Сергею Ивановичу кто-то шепнул на ухо: «Гришка кокаином балуется».)

— Вместо меня, — сказал Кожаринов, преданно глядя на фактического советского правителя Тулы и Тульской губернии, — поставили Сошникова.

— Понятно... — Каминский задумался, наморщив лоб. Все молчали. — Вот что, товарищ Кожаринов... Готовы ли вы послужить делу пролетарской революции и советской власти?

— Так точно, готов!

— Тогда будет вам боевое задание... Хорошо дело сделаете, отметим, не забудем.

— Рад стараться, товарищ Каминский!

— Кроме Красной гвардии, стоящей в Туле на защите завоеваний революции, никакой другой военной силы в городе быть не может! Поэтому необходимо прежде всего обезглавить военные отряды меньшевиков. Начнём с дружины железнодорожников. Надо её распустить. Но сначала — обезглавить! — Голос Каминского звучал как неумолимый приказ. — Давайте все вместе подумаем, как лучше товарищу Кожаринову решить поставленную задачу...

На разработку плана ушла неделя, хотя оказался он прост, как арифметическое действие дважды два...

В ночь с тринадцатого на четырнадцатое января 1918 года Кожаринов появился в казарме военной дружины железнодорожников — боевик Илларионов, дежуривший при входе, пропустил его, ничего не подозревая, ведь бывшего командира все в дружине знали...

Новый командир дружины Сошников был застрелен Кожариновым из нагана спящим — в упор. Услышав выстрел, в казарму вбежал Илларионов — и получил свою пулю прямо в сердце. Началась паника, и убийца благополучно скрылся.

Через час Кожаринов докладывал Каминскому о том, что задание успешно выполнено.

...Только светало. Начиналось утро четырнадцатого января 1918 года.

— Партия благодарит вас, товарищ Кожаринов, — сказал Григорий Каминский, щуря воспалённые бессонницей глаза. — Но сделано пока полдела. Они там, на вокзале, наверняка начнут митинговать. Если уже не митингуют. И посему... Отряд красногвардейцев во главе с командиром Максимовским под ружьём и только ждёт команды. Вы назначаетесь помощником товарища Максимовского. Отправляйтесь на Курский вокзал. Митинг разогнать, зачинщиков арестовать... — Молодой большевистский вождь смотрел на Кожаринова в упор, хмуро, не мигая. — Если митинга нет, взять казарму дружинников под охрану, бойцов распустить. Будут оказывать сопротивление — применить оружие. Всё! Выполняйте!

— Есть! — Кожаринов рвался в «бой».

...Действительно, на Курском вокзале бушевал митинг железнодорожников. В это утро ударил сильный мороз с порывистым северным ветром, и поэтому потрясённые убийством товарищей железнодорожники собрались в здании вокзала. Зал был переполнен возбуждёнными людьми.

— Идти на Совет! — кричали со всех сторон.

— Поднимать оружейный!

— Под суд ленинских ставленников!

И вдруг кто-то закричал:

— Нас окружают красногвардейцы!

Как бы в ответ на эти слова, прозвучала пулемётная очередь, разлетелись стёкла в окнах, несколько человек, стоящих к ним близко, упали. Послышались стоны, и кровь запятнала стены и пол...

В зал ворвались красногвардейцы во главе с Кожариновым (он стрелял из нагана в потолок) и Максимовским, который орал, перекрывая шум:

— Николаев! Всех, кто в президиуме, к стене, обыскать! Против советской власти выступаете, сволочи? Всех контрреволюционеров расстреляем!

Крики, стоны, люди, давя друг друга, бросились к выходу — паника.

— Дружина распускается! Все оружие сдать немедля!..

...Семь рабочих было ранено, двое тяжело. Убитых, только по счастливой случайности, не было. Казарму дружины железнодорожников красногвардейцы взяли под охрану. Началось изъятие оружия.

Пятнадцатое января 1918 года было отмечено двумя событиями.

Утром началось заседание Тульского Совета, на котором по требованию фракции меньшевиков предстояло обсудить кровавые события четырнадцатого января на Курском вокзале.

Народный дом был битком набит. Галёрку заполнили железнодорожники и рабочие оружейного и патронного заводов.

Первым слово взял меньшевик Беркович.

Пала мгновенная тяжёлая тишина. И в ней звучал молодой страстный голос:

— Вчера на Курском вокзале пролилась рабочая кровь. Двое наших товарищей подло убиты, семеро ранены. Кто повинен в этом ужасном преступлении? Штаб Красной гвардии, руководимый Военно-революционным комитетом во главе с узурпатором власти в Туле Каминским — вот истинные убийцы, кровопийцы нового режима! Вот кто расстреливает рабочих!

— Позор! — закричали с галёрки.

— Под суд!

— Палачи! Опричники!

К самому краю сцены от стола президиума выбежал Григорий Каминский, и был он страшен, неумолим, безумная чёрная энергия источалась его большим, сильным, молодым телом.

— Мерзавцы! — закричал он в зал и галёрке. — Мерзавцы! Вы обвиняете нас, большевиков? Для нас нет других интересов, кроме интересов рабочего класса! Мы защищаем вашу власть! Вашу! И никому не позволим посягать на неё! Мы уничтожим всех, кто пойдёт против нас! Всех! Слышите? Всех пересажаем в тюрьмы!.. А кто не образумится... Мерзавцы!.. — Каминскому не хватало воздуха.

— Тюрем не хватит всех пересажать! — крикнули из зала. А с галёрки белыми птицами летели листовки.

Вот что было в них:

«Свершилось. Тульские красногвардейцы приступили к исполнению своих кровавых обязанностей.

Группа насильников расстреляла рабочих-железнодорожников, разогнала штыками пролетарское собрание, обыскивала, как банда свирепых жандармов, товарищей рабочих.

Рабочие и работницы! Ваш долг протестовать против виновников кровавых преступлений. Провозглашайте с нами: «Под суд убийц!»

Тульский комитет РСДРП (меньшевиков)».

— Провокация! — кричал Каминский. — Охрана! Немедленно в зал! Вывести всех посторонних!

Между рядами загрохотали красногвардейские сапоги. Фракция меньшевиков вместе с «посторонними» (а ими были рабочие, чьи интересы для новой власти — «превыше всего») покинули зал.

В нём остались только большевики. Через час была уже принята соответствующая резолюция.

...А во второй половине дня по улицам Тулы прошла грандиозная рабочая демонстрация, молчаливая и скорбная. Похоронная процессия. Она началась на площади у Курского вокзала. Два открытых гроба с телами Сошникова и Илларионова, сменяясь, на руках несли железнодорожники и рабочие тульских заводов.

Мороз уменьшился, стих ветер, шёл снег.

Суворовская улица (ныне Красноармейский проспект). Посольская (ныне всё ещё Советская), Киевская (ныне — до сих пор! — проспект Ленина). Народ всё прибывал и прибывал. Молча, грозно, скорбно...

На Киевской демонстрация заполнила уже всю улицу — от бывшей официальной резиденции губернаторов до Всехсвятского кладбища. Над демонстрацией колыхались редкие плакаты: «Вы жертвою пали в борьбе роковой!», «Долой кровавые Советы!», «Красных убийц под суд!», «Боже! Спаси Россию!», «К ответу Каминского, Кауля и их подпевал!». Кто-то нёс бело-синий Андреевский флаг...

Это была первая в Туле и единственная антисоветская и антикоммунистическая демонстрация.

* * *

Ордер Тульского Военно-революционного комитета на разоружение боевой организации меньшевиков

15 января 1918 г.

Согласно постановлению Военно-революционного комитета Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов разоружаются все партийные организации и организуется единая Советская гвардия, на основании чего предписываем начальнику отряда тов. Клинову отобрать всё имеющееся оружие в помещении клуба «Интернационал», у дружины железнодорожников и других боевых организаций партии социал-демократов (меньшевиков) как партии, не признающей власти Советов.

Председатель Кауль, член Военно-революционного комитета».

«Голос народа», 16 января 1918 года:

«Товарищи рабочие и работницы!

В Туле Красной гвардией, находящейся под руководством Военно-революционного комитета, совершено ужасное и гнусное преступление.

Собирайтесь все, устраивайте общие собрания и требуйте суда над насильниками, расстрелявшими железнодорожное собрание.

Не доверяйте Шемякиным большевистским судам. Ворон ворону глаз не выклюет».

Увы! Призывы остались призывами. Во-первых, Россия ещё не осознала, какая «новая народная власть» поработила страну. Во-вторых, с военной силой, наглой и фактически неподсудной, с винтовками и пулемётами, воевать словом и протестами?.. Над невооружённым митингом или мирной демонстрацией всегда витает естественный инстинкт самосохранения.

* * *

С.И. Степанов. ...Господи, Господи! Может быть, всё, что происходит сейчас в стране, уже с нами, с партией, началось тогда? Было заложено тогда?

Не хватает воздуха, нечем дышать.

Скорее бы! Скорей...

* * *

Сергей Иванович Степанов умер четырнадцатого августа 1935 года.

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ В КОНЦЕ XX ВЕКА

3 февраля 1997 года

...Был неделю в Туле — в областном архиве открыли ещё несколько раньше «засекреченных» фондов. Да, именно так: тайное да будет явным. Рано или поздно, но обязательно будет явным.

Всегда поездка в этот город для меня томительна, полна волнений, воспоминаний: студенческие годы (волею судеб Тула — родина моей мамы, дед, Иван Васильевич Сафронов, был купцом второй гильдии, почётным гражданином города; как странно, что можно об этом сегодня сказать открыто...), первая сокрушительная любовь (Маша Бурмистрова, ты иногда вспоминаешь меня? Впрочем, ты давно не Маша, а Мария такая-то, и я не знаю твоего отчества...), первые очерки, репортажи, рассказы в областных газетах и альманахе «Литературная Тула», женитьба, рождение дочери, первые книги. И одна из них о революции в городе оружейников — повесть «Костры на площадях», Приокское книжное издательство, 1965 год, с посвящением: «Дочери моей, Инне...»

Позвольте один абзац из авторского вступления к этому сочинению, от которого я никогда не откажусь (таким я был тридцать два года назад, так думал, так верил):

«...Для художественного произведения нужны подробности быта, аромат времени. Я запасся воспоминаниями туляков — участников октябрьских событий, пошёл в архив, стал листать пожелтевшие комплекты газет за 1919 год, и вдруг дохнула на меня революция, как живая предстала перед глазами Тула тех лет, зазвучал в ушах пламенный голос Григория Каминского, — в мою тихую комнату ворвалось дыхание великого и прекрасного времени, и я понял, что не могу не написать об этом».

Господи, Господи!., «...великого и прекрасного времени...»

Только так, и никуда от реальности не уйти: люди моего поколения — мутанты коммунистической ленинско-сталинской эпохи. Теперь, тридцать два года спустя, я тем более не могу не написать об этом.

В Туле я остановился у своего давнишнего друга, журналиста, литературного критика, историка, человека нелёгкой судьбы, — он за «контрреволюционное мышление» отмотал свой срок в норильских лагерях и — для меня загадка — сохранил веру в социалистические идеалы и — это уж совсем непостижимо — в правое дело КПСС.

Естественно, до глубокой ночи дискуссии, споры, конечно же ни к чему не приводящие.

Я давно теоретически понимаю — не следует их и начинать. Впрочем, мы всё равно остаёмся друзьями...

На этот раз я рассказал ему о последнем своём комментарии, в котором речь шла о культурном уровне российского общества накануне «Великого Октября».

— Вот видишь! — взорвался мой друг. — Большевики, в этом ты прав — получили в наследство от проклятого царизма безграмотную, тёмную страну. И что уже через два десятилетия? — Глаза его вдохновенно сверкали. — Я тебя спрашиваю: что через два десятилетия?

— Что? — вздохнув, спросил я, уже зная, о чём он заговорит сейчас.

— А то самое! Поголовная, стопроцентная грамотность всего населения! Открывается огромное количество школ, профессиональных училищ, техникумов, институтов. По подготовке специалистов с высшим образованием мы выходим на первое место в мире! И все эти грандиозные преобразования под руководством нашей партии. Или ты не согласен с историей и фактами, которые я привожу?

— Пока согласен. Продолжай.

— Наконец-то! Он — согласен! — Мой друг восторженно всплёскивает руками и разливает в опустевшие рюмки водку. Какая же политическая дискуссия на нашей кухне без водки? Традиция. — А дальше — в Советском Союзе, по существу, происходит культурная революция! Мы выходим на первое место по ковке кадров с высшим образованием, мы становимся самым образованным обществом в Европе, самым культурным и интеллигентным...

— Интеллигентным? — перебил я. — Нет уж, извини! И теперь послушай меня.

Я разражаюсь краткой речью и вижу с первых слов, что мой друг превратился в некий агрегат отторжения — мои «аргументы и факты» вызывают у него лишь скептическую улыбку.

Говорю же я ему следующее (более сумбурно, чем сейчас будет изложено, потому что волнуюсь)...

Да, верно: большевики победили неграмотность в стране, открыли достаточно много и школ, и техникумов, и высших учебных заведений. Цель была конкретна: для строительства коммунизма нужны грамотные, квалифицированные кадры. Элементарная грамотность — для рядовых рабочих на «великих стройках», высшее образование («спецы» — по первоначальному определению, и первыми «спецами» были кадры, доставшиеся большевикам от старорежимной России) — для руководства многочисленными стройками, прежде всего — инженерный корпус.

Но в результате этой «культурной революции» рождалось не свободное интеллектуальное и интеллигентное общество, а нечто совсем другое. Это «другое» не получило ещё терминологического определения. Разве что Александр Исаевич Солженицын назвал то, что создавалось в СССР в результате деятельности школ, техникумов, институтов, университетов, достаточно ёмким словом — «образованщина».

Образованщина ничего общего не имеет с интеллигенцией и интеллигентностью, с истинной культурой и образованностью в европейском понимании.

Образованщина — это знания (для рабочих и колхозников элементарные, для специалистов «спецов» с высшим образованием — достаточные на мировом уровне в узкой конкретной специализации. И здесь мы преуспели, особенно во всём, что касается военно-промышленного комплекса и армии.

Все «образованны» — и рядовые и «спецы» — объединены на гуманитарном поле единой верой — марксистско-ленинским учением, которое вдалбливалось в головы (прежде всего «спецам») целым набором «предметов»: теория марксизма-ленинизма, политическая экономия, ленинская эстетика, исторический материализм и так далее.

Уход с этой философско-теоретической тропы карается (в зависимости от степени отступничества и измены «великому учению»): расстрелом, тюрьмой, лагерями на различные сроки, психушкой (не может не быть счастливым и радостным нормальный советский человек), выдворением за пределы любезного отечества, изгнанием с работы без права устроиться куда-либо по своей профессии.

Результат такой «культурной революции» конкретен: вырастает — на любом образовательном уровне — в лучшем случае циник и прагматик, в подавляющем большинстве — нечто среднее между рабом и роботом, которому безразлична судьба Родины, неинтересна отечественная история, безразлична политика. Человек замыкается в мирке своих узких семейных, профессиональных, дружеских интересов. Он не гражданин страны, он знает: от него, от его мнения, голоса ничего не зависит в этом государстве.

И вот — в идеале — то, что нужно архитекторам и стратегам нового «социалистического» мира.

На заре «культурной революции», в середине двадцатых годов, нарком просвещения первого в мире государства рабочих и крестьян Анатолий Васильевич Луначарский в одной из своих лекций сию истину изложил весьма доходчиво и цинично:

— Такого рода человек (находящийся вне политики. — И.М.) тем ценнее при данных условиях, чем он безыдейнее. Так и мы: если у спеца какого-нибудь, например инженера, много идей, это хуже, ибо эти идеи мешают использовать в достаточной мере для работы такой элемент. А вот когда у него нет никаких идей, его можно пустить в работу.

Элемент-робот, без всяких самостоятельных идей в голове, пускают в работу. Откровеннее и точнее не скажешь.

Общество, состоящее из таких «элементов-роботов», обречено — оно постепенно погружается в спячку, апатию, деградацию, прежде всего духовную.

Истинное образование всегда свободно. Свободно от государственных догм и диктата, от государственной идеологии, от руководства образованием властями предержащими. Недаром уже в средние века европейские университеты получали полную свободу и самостоятельность от государственной власти.

Только в атмосфере такой свободы развивается культура народа, создаётся национальная интеллигенция в подлинном, российском, смысле этого слова, расцветают искусство и литература. И создаётся благотворная среда для духовной оппозиции власти, которая необходима для любого нормально развивающегося общества.

Впечатляющий пример такого животворного — культурного, нравственного — развития государства — Россия после отмены крепостного права в 1861 году и до первой русской революции 1905 — 1907 годов. Всего сорок лет! Но какой гигантский скачок в культурном развитии страны! Однако по этой дороге культурно-просветительского развития России предстояло пройти сто шагов, — она успела сделать лишь один шаг: большевики вмешались в начавшийся — в атмосфере свободы — естественный процесс культурного развития нашего общества.

А вот им, новым правителям страны с 1917 года, духовная оппозиция была противопоказана с первых дней воцарения. Никакой оппозиции! «Кто не с нами, тот против нас!» Все исповедуют марксизм-ленинизм, отвергаешь «великое учение» — значит, ты враг. В результате для большевиков неприемлемы и подлинные культура и искусство (а оно немыслимо без свободы творчества), и интеллигенция — всегда носительница оппозиционности власти, благотворной, оплодотворяющей прогресс во всех сферах жизни.

В этом смысле символом «культурной политики» большевиков в самом начале их господства, ещё при Ленине, стала крупномасштабная акция 1922 года: высылка из России выдающихся учёных, писателей, философов — за «контрреволюционность». А если говорить современным языком — за инакомыслие. Только за инакомыслие... Из страны изгонялась духовная оппозиция коммунистическому режиму. Кстати, весьма характерно: осенью, когда началась эта позорная акция, Ленин болел уже два месяца, и советская пропаганда долго поддерживала миф о том, что великий «гуманный» Ильич был непричастен к происходящему. На самом же деле именно он был инициатором этого беспрецедентного изгнания из страны лучших представителей русской интеллектуальной элиты. Вот документ, найденный в закрытых архивных фондах, впервые опубликованный историком А.Г. Латышевым в 1991 году.

Письмо Ленина от 17 июля 1922 года

«Т. Сталин!

К вопросу о высылке из России меньшевиков, народных социалистов, кадетов и т.п. я хотел задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция, начатая до моего отпуска, не закончена и сейчас. Решено ли «искоренить» всех энесов? Пешехонова, Мякотина, Горнфельда? Петрищева и др.?

По-моему, всех выслать. Вреднее всякого эсера, ибо ловчее. То же А.Н. Потрясов, Изгоев и все сотрудники «Экономиста» (Озеров и многие другие. Меньшевики Розанов (врач, хитрый), Вигдорчик (Мигуля или кто-то в этом роде). Любовь Николаевна Радченко и её молодая дочь (понаслышке злейшие враги большевизма); Н.А. Рожков (надо его выслать; неисправим); С.Л. Франк (автор «Методологии»). Комиссия под надзором Манцева, Мессинга[11] и др. должна представить списки, и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистим Россию надолго.

Насчёт Лежнева (бывший «День») очень подумать: не выслать ли? Всегда будет коварнейшим, насколько я могу судить по прочитанным его статьям. Озеров, как и все сотрудники «Экономиста» — враги самые беспощадные. Всех их — вон из России.

Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать несколько сот, и без всяких мотивов — выезжайте, господа!

Всех авторов «Дома литераторов», питерской «Мысли»; Харьков обшарить, мы его не знаем, это для нас заграница.

Обратите внимание на литераторов в Питере (адреса, «Новая Русская книга», № 4, 1922 г., с. 37) и список частных издательств (стр. 29).

С коммунистическим приветом — Ленин».

Это чудовищное письмо-инструкция к действиям не нуждается ни в каких комментариях. Именно в 1922 году в ГПУ был создан отдел, в который стекаются сведения обо всех инакомыслящих, заводятся досье на потенциальных «врагов» советской власти — писателей, учёных, философов, деятелей искусства... А на закате советской эпохи начинание «гуманиста» Ильича завершается созданием в КГБ во времена Юрия Андропова Пятого управления, знаменитой «Пятки», стыдливо названного управлением по работе с интеллигенцией; этот всепроникающий монстр занимался борьбой с диссидентством на всех необъятных просторах Советского Союза.

Деятельность «Пятки» на памяти у нескольких поколений советских людей. Назову лишь две операции этого детища госбезопасности: «выдворение» (каково слово!) из страны Александра Исаевича Солженицына и ссылка в Горький под домашний арест академика Андрея Дмитриевича Сахарова.

— ...Или ты мне хочешь возразить? Ничего этого не было? — Мой тульский друг молчит, потупя взор в пустую рюмку. — И неужели ты не понимаешь, какие люди вырастают в массе своей на ниве советского образования? Оглянись окрест.

— А писатели? — протестует он. — Кинематограф пятидесятых — шестидесятых годов? Театр Любимова и «Современник»? А наши учёные — нобелевские лауреаты?

— Не вали всё в одну кучу! — Я чувствую, что начинаю злиться, и это очень плохо, просто недопустимо. Но я ничего не могу с собой поделать. — Писатели, которых ты имеешь в виду, театр, кино... Это ведь власти вопреки, это и есть духовная оппозиция режиму. Просто с хрущёвских времён и особенно в эпоху «безбрежного оптимизма» помягчало немного, не всех подряд судили и сажали, прятали в дурдомах. Да и на Запад в те годы оглядывались, зависимость у нас от него появилась, прежде всего экономическая. А учёные — нобелевские лауреаты... Что же, ты прав. Науку они финансировали, внешняя разведка на неё работала. Покровительствовали: работайте, ребята, создавайте. Только несколько условий: трудитесь на базе марксизма-ленинизма, никаких в этом плане философских отклонений, и с благодарностью родной Коммунистической партии на устах.

— Ладно, ладно! Завёлся. — Мой друг дрожащей рукой разливает по рюмкам остатки водки. — Знаешь, есть главное, что нас с тобой объединяет и не разлучит никогда. Это — Россия, русский народ... Давай выпьем за нашу Россию!

— Спасибо... Давай... За Россию!

Мы чокаемся, пьём. По щекам старинного друга текут слёзы.

За окном чёрная февральская ночь в редких бессонных огнях.

Сердце сжимается от любви и тоски.

Глава восьмая

ВСТРЕЧИ

Стояла осень 1912 года.

Поздние сентябрьские грозы грохотали над Минском. Было ещё по-летнему тепло, с юга дул влажный ветер, собирал чёрные тучи над городом, и вдруг всё замирало, ветер стихал до поры, тучи спускались, казалось, на самые крыши... И вот пробегала по зловещему небу ослепительным зигзагом молния, оглушительно рушился гром, и эхо многократно повторяло его. Первые капли пулями ударяли в землю, по крышам домов, по листве деревьев, уже окрашенных осенними красками. Ветер срывается с новой неистовой силой, гонит по улицам пыль, завевая её воронками на перекрёстках, темнеет ещё больше, будто наступил вечер. Ещё мгновение — и рухнет ливень, всё потонет в его шуме...

Такая сентябрьская гроза застала Григория и Анну Прейс, когда они шли на окраинную улицу в дом, где должны были собраться новые читатели их подпольной библиотеки, подобранной Анной. Это были четверо портных-мужчин со швейной фабрики.

Начавшаяся гроза загнала молодых людей под крышу, повисшую над крыльцом двухэтажного старого дома. За прошедшие месяцы Анна и Гриша стали друзьями.

— Аня, — заговорил Каминский, — гроза кстати. Есть о чём поговорить. — Он помолчал.

— О чём?

Григорий посмотрел на девушку, засмеялся:

— Твои очки все в брызгах дождя. Ты, наверно, ничего не видишь?

— Вижу! В конце концов! Почему ты тянешь?

— Я жду, когда ты сама мне всё расскажешь.

— Что расскажу?

— У вас на фабрике, в мастерской, где ты работаешь, одну за другой увольняют молодых портних...

— Откуда ты узнал об этом? — перебила Анна.

— Узнал. Уволили Катерину Заславскую, Елену Плучек, а вам хоть бы что. — Анна молчала. — Или их справедливо уволили?

— Нет конечно! У Елены отец работает машинистом на железной дороге, а Катя живёт со стариками родителями. И ещё сестрёнка. Её заработок — единственный источник существования всей семьи.

— Аня! — перебил на этот раз Григорий. — Прости, ты меня удивляешь! Ты не знаешь, что делать? Для чего тогда все наши занятия, книги? Помнишь, у Августа Бебеля? Женщина, которая осознала себя равноправной с мужчиной в борьбе за социалистический образ жизни, должна от него не отставать в поступках и действиях. Вот и действуйте в своей мастерской!

— Как? — спросила Анна Прейс.

— Надо вернуть на работу уволенных портних!

— Но каким образом вернуть, Гриша?

— Ты не знаешь каким?

Анна опять молчала. Вокруг них неистовствовал ливень, ветер врывался под крышу, неся дождевую пыль; становилось холодно. Молнии вспыхивали реже, гром лишь глухо, сердито урчал — гроза уходила за город, но тёмное небо по-прежнему висело низко, тяжело, и ливень, похоже, собирался перейти в затяжной осенний дождь.

— Уволенных портних вернуть на работу можно только одним способом, — заговорил Григорий, и в голосе его была жёсткость. — Бастовать! Забастовка вашей мастерской, а еше лучше всей фабрики, если остальные вас поддержат. Главное требование забастовщиков — вернуть на работу уволенных. Можно подумать и о других требованиях, пока экономических. — Каминский зло усмехнулся. — Пока!

— Гриша, но на нашей фабрике никогда не бастовали!

— На многих фабриках Минска никогда не бастовали. Но ведь когда-то всё начинается в первый раз! И, Аня, для чего тогда мы? Мыс тобой знаем многих портних и портных с вашей фабрики, они ходят на занятия нашего литературного кружка, читают книги из нашей библиотеки. Разве они не поддержат забастовку?

— Поддержат!

— Тогда вот что. Завтра собери человек пять-шесть самых надёжных людей, все вместе встретимся, можно у нас. Обсудим, как и что. Вместе напишем требования, которые вы предъявите администрации. И — вперёд! Надо действовать, Аннушка!

Девушка смотрела на Григория, и хотя стёкла её очков покрылись дождевой влагой, всё равно было видно: глаза Анны сияют.

— А сейчас... Вот тебе, Аня, мой пиджак, набрасывай на голову, и побежали. Похоже, дождь зарядил надолго. Твои хлопцы нас наверняка заждались.

— Но ведь ты сразу промокнешь в одной рубашке!

— Ерунда! Пробежаться под дождём — одно удовольствие. Ну? Давай руку!

Из дневника Анны Прейс

«Надо же! Мы бастуем пятый день! Притом нашу мастерскую поддержали вторая и четвёртая мастерские, и получается, бастует почти вся фабрика, больше восьмидесяти человек. Требования к администрации помог написать Гриша Каминский. Так у него всё это быстро получилось. Собрались мы у него, еле втиснулись в каморку, всего пять человек, а он говорит: «Ну, вот и весь стачечный комитет в сборе». И тут же мы написали свои требования. Вернее... они уже были у него все в голове, он сам их предложил, и вот — удивительно! — ведь он не работает на нашей фабрике, а требования были именно наши. И первым пунктом стояло: не возобновим работы, пока в мастерскую не будут возвращены Катерина Заславская и Елена Плучек. Потом ещё несколько пунктов: об улучшении санитарных условий, о штрафах, чтобы каждый из них был обоснован и объяснён портным. Получается так, что Гриша давно всё это знает, и я думаю: не первую забастовку он помогает организовать. Вообще я должна признаться себе, что Григорий Каминский мне нравится всё больше и больше. Он бесстрашный, прямой, с ним удивительно свободно себя чувствуешь, об этом мне в один голос говорят все наши работницы и портные. Но тут я ещё должна признаться: на меня Гриша не смотрит как на женщину, я для него товарищ по борьбе, хочу верить — надёжный товарищ. Что же, так и должно быть в наше революционное время.

Но я отвлеклась. Интересно! Никогда не думала об этом. Вот если мой дневник попадёт кому-нибудь в руки через пятьдесят или через сто лет... Можно ли будет по моим запискам представить наше время, нас, нашу борьбу? И Григория Каминского? Наверное, нет, слишком неумело моё перо.

Ну как описать тот первый день, когда мы пришли в контору, забастовочный комитет из пяти человек, и я положила на стол управляющему Зацейло Геннадию Павловичу лист бумаги с нашими требованиями? И он, всегда такой важный, надменный, в своём наглаженном клетчатом костюме, вдруг остолбенел, прочитав наши требования, потом налился кровавым цветом, затопал ногами в лакированных ботинках, заорал: «Как? Забастовка? Забастовка на нашей фабрике?» «Да, — сказала я, — забастовка. И она будет продолжаться до тех пор, пока вы не удовлетворите все наши требования». «Да я всех в Сибирь! Сейчас же полицию...» Наш управляющий прямо задохнулся. А ему Алесь Садович и говорит: «Всех, кто у вас на фабрике работает, в Сибирь не загоните. И законы надо знать, забастовки разрешены царским манифестом девятьсот пятого года». Об этом нам Гриша растолковал. Геннадий Павлович прямо дара речи лишился. А мы спокойно вышли из его кабинета, над письменным столом там висит огромный портрет Николая Второго в мундире с золотыми погонами, уж не знаю, кто там в них русский самодержец, генерал или ещё кто.

Потом... опять, как выразить всё это словами? Особое, захватывающее чувство: мы в своей мастерской не работаем, мы все вместе, и мы — сила, которой страшится начальство. А наша старшая, Мария Ивановна Звягина, и сам управляющий придут в мастерскую, уже смирные, никакого тебе гнева, голосами умильными просят: приступайте к работе, мы ваши требования рассмотрим, постараемся дать положительный ответ. Мы в ответ своё: «Сначала дайте положительный ответ, тогда мы и к работе приступим». И молчат наши швейные машинки, утюги холодные. А я... Как сказать? Представляю, что всю эту картину нашей забастовки Гриша видит. Ну, что ли, в окно глядит, никем не замеченный. Наверняка он рад, что мы так держимся.

День проходит, второй. Мы в мастерскую являемся, а к работе — ни одной рукой. На третий день Мария Ивановна привела двух столяров, и они на окнах очень скоро форточки сладили. Сколько мы об этом управляющему в ножки клонились, — только брезгливо отмахивался. И вот — извольте бриться! Одно из наших требований удовлетворено. А вечером явился Геннадий Павлович в своём клетчатом костюме, правда не очень-то отглаженном: каждый штраф будет объявлен всем работающим в мастерской. Так! Он своё: «А теперь, господа, приступайте к работе. Вы прежде всего сами себя обкрадываете». Я в ответ: «Работу возобновим, как только вы восстановите в правах двух наших подруг, несправедливо уволенных». Опять налился кровью управляющий Зацейло, однако никакого крика и топанья ногами. Вышел молча и даже дверью не хлопнул.

Каждый вечер я встречалась с Гришей и рассказывала обо всём, что происходит на фабрике. Вчера он сказал: «Они уже почти сдались. Главное — вы должны всегда помнить и осознавать: за вами правда. И сила. Держитесь! Выполнят все ваши требования, никуда не денутся». Я и сама чувствую всем своим существом: хозяева боятся нас, и правильно Гриша говорит: никуда они не денутся!

Гриша, Гриша! Как жаль, что ты не работаешь портным в нашей мастерской!»

...Установились ясные звонкие дни. Тепло, блестит на солнце невесомая паутинка. Но нет времени даже на часок выбраться на природу, просто так побродить по улицам, пойти на Немич, погулять по её высокому берегу — воздух здесь особенно чист, пропитан запахами белорусской осени — запахом опавших листьев, влажной земли, дымком от костров ботвы и мусора, которые жгут на огородах. Напряжённые занятия в гимназии — Гриша подумывает об экстернате, занятия в нескольких нелегальных кружках, которыми он руководит; поручения Минского комитета РСДРП, и это уже подпольная работа. Не только дня не хватает, зачастую и ночи.

Он открыл окно в маленький сад, где на старой яблоне ещё висели розовобокие плоды, а листья почти все облетели. Четыре часа дня. Приготовить уроки — остались латинский и история; закончить конспект третьей главы «Капитала» Маркса — предстоит разговор об этой уникальной работе на занятиях кружка с молодыми рабочими депо. Написать прокламацию для солдат гарнизона и, перед тем как её передадут в подпольную типографию, показать текст Илье Батхону. Если успеют напечатать, ночью листовки передать...

Дверь открылась, заглянул Алексей Александрович:

— Гриша, к тебе пришли.

И тут же в комнате появилась сияющая Анна Прейс.

— Прости, что я в неурочное время! — Она не могла отдышаться. Бежала, что ли? — Я на минутку. Гриша! Мы победили! И Катю и Лену восстановили на работе!

— Я не сомневался, что так именно и будет. Вы молодцы. — Григорий говорил спокойно, даже сухо.

Но Анна не замечала этого.

— Все передают тебе привет. Все благодарят, понимают, что ты...

— Погоди, Аня, — перебил он. — Сядь, успокойся. — Каминский усадил девушку на стул, а сам присел на своей кровати. — Вы победили, и это замечательно. Но...

— Какое может быть «но»? — замахала руками Анна Прейс, и в голосе её послышалась обида.

— Есть «но». Выслушай меня внимательно. Да, сегодня вы победили. Однако предположим, что завтра или послезавтра на вашей фабрике снова уволят кого-нибудь, уволят несправедливо. Что делать?

— Как что? Опять бастовать!

Григорий усмехнулся.

— Не набастуешься, Аня. Каждый раз бастовать...

— Я тебя не понимаю, Гриша.

— Сейчас поймёшь. Ты согласна со мной, что и на других швейных фабриках и в мелких мастерских Минска, а их десятки, хозяева могут несправедливо уволить человека?

— Согласна.

— Так вот, Анна, тут действительно не набастуешься. И решение вопроса только одно. — Григорий помолчал. — Необходимо создать в Минске профессиональный союз портных. Такие союзы уже есть в Москве, Питере, Варшаве. Союз будет защищать интересы всех портных города, бороться за их права. Членские взносы создадут денежный фонд, который позволит в случае забастовки оказывать помощь бастующим...

— А нам разрешат создать такой союз? — перебила Анна.

— Разрешат! Разрешат, если власть крепко взять за горло... И надо опираться на закон о свободе организации легальных профсоюзов, объявленный в девятьсот пятом году. Благо этот закон ещё не отменили.

— И с чего же надо начинать?

— Вопрос точный. Начинать надо с городского собрания портных, на котором и будет создан союз. Но на такие собрания надо получить разрешение губернатора. К нему пойдёт делегация портных, в неё включим людей самых крупных швейных фабрик, возглавят её для солидности старейшины портняжного дела, есть два замечательных старика. И тебе, Аня, надо быть в этой делегации.

— Мне? — ахнула Анна.

— Тебе, тебе! Привыкай общаться с властями. — Григорий помедлил. — Пока мирно. И на собрании ты тоже скажешь речь.

— Я?! — Анна Прейс даже вскочила со стула. — Гриша, милый! Да какой я оратор? Я в жизни не произнесла ни одной речи! Да я там умру от страха, прежде чем скажу хоть слово!

— Ерунда, Аня! Все получится. Я абсолютно уверен. Речь я помогу тебе составить, ты её выучишь наизусть. А ещё лучше — скажешь, что сердце подсказывает. Да, да! Выступишь. И не думай отказываться. — Каминский засмеялся. — А то поссоримся. Но сначала надо получить разрешение на собрание. Вот что... Сейчас мы с тобой сочиним письмо к губернатору...

Из дневника Анны Прейс

«23 сентября 1912 г.

Какие события! Какие грандиозные события! Два дня назад с делегацией портных я была у губернатора Минска. Мы вручили ему письмо с просьбой о разрешении провести городское собрание портных. Письмо очень вежливое. Когда мы его сочиняли, Гриша сказал: «Не надо дразнить гусей зря. И вообще в разговоре с властями привыкай быть дипломатом».

Не знаю, кто задумал нашу делегацию, но её точно создавали люди, знающие толк в этих делах. Перед тем как мы отправились к губернаторской резиденции, с нами беседовали двое: Гриша Каминский и пожилой, очень симпатичный человек, говорил и всё покашливал. Они нам втолковывали, как там себя вести, как держаться. «Главное, — сказал тот человек, что всё покашливал в кулак, — соблюдайте достоинство, говорите спокойно, помните, что вы пришли не просить, а требовать удовлетворения своих законных прав. Но требовать в том доме надо без агрессии».

И мы, нас было двенадцать человек во главе с двумя представительными стариками, отправились к губернатору.

Что сказать? Я никогда не была в таких роскошных домах, видела их только снаружи. Честно говоря, обалдела от мраморных лестниц, белых колонн, ковров, позолоты, картин на стенах. Какие же надо деньги затратить, чтобы всё это иметь!.. А ведь вся роскошь, среди которой мы очутились, покупается на средства, которые создали мы, народ.

И всё-таки я должна признаться: мне понравился генерал-губернатор Минска! Себе признаюсь: понравился. Грише да и другим я никогда не признаюсь в этом: ведь губернатор — наш классовый враг. Он к нам вышел в большой светлый зал. Я от волнения этот зал не рассмотрела и сейчас даже не помню, как он выглядит. Белые колонны, кажется. Вышел губернатор в простом цивильном костюме, седой, неторопливый, улыбнулся, сказал приветливо: «Здравствуйте, господа! С чем пожаловали?» И пока мы вразнобой говорили: «Здравствуйте! Добрый день!», молодой человек с надменным презрительным лицом что-то шептал на ухо губернатору. Тот согласно кивал головой и потом сказал: «Превосходно. Где ваше прошение?» Один из стариков с поклоном, правда небольшим, передал ему письмо. Губернатор быстро прочитал его, помолчал и сказал: «Что ж, с моей стороны нет никаких препятствий. — А то, что он сказал дальше, меня, не скрою, просто поразило! — Я, господа, приветствую ваше начинание. Народ вправе использовать свои конституционные права. Более того! Профессиональный союз портных, если вы его создадите, позволит нам спокойно, мирно решать те конфликты, которые могут возникнуть между хозяевами-предпринимателями и рабочими. Не придётся, да поможет Всевышний, прибегать к крайним мерам ни с той, ни с другой стороны. Что, увы, имеет место быть. К сожалению, к великому сожалению, господа! Словом, в создании профессионального союза минских портных я ваш союзник. С Богом, господа!»

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вот тебе и генерал-губернатор! Когда всё это я рассказала Грише, он задумался, потом сказал: «Наш генерал-губернатор из кадетов. Что же, посмотрим. Мягко стелет. Но вот как он себя поведёт, когда ваш союз предъявит господам фабрикантам свои требования, и не только экономические, но и политические». «Какие, Гриша?» — спросила я. «Какие? — Григорий как-то зло засмеялся. Мне даже не понравилось. — Например, упразднение монархии Романовых и установление в России республиканского управления. Посмотрим, посмотрим, что будет дальше. Время покажет». Я даже не знала, что ответить...

А вчера состоялось собрание. Городское собрание портных, и на нём был провозглашён, правильнее сказать — создан, наш профессиональный союз. И меня выбрали в его правление!

Однако постараюсь изложить всё по порядку.

Собрание проходило в помещении городской управы. Оказывается, в этом мрачном сером доме большой зал. И он был переполнен. Собралось человек шестьсот, тут были портные всех национальностей, работающие на фабриках и мастерских Минска: белорусы, поляки, русские, евреи. У всех было праздничное, приподнятое настроение. Одно обстоятельство омрачило его: как только на трибуну поднялся первый оратор, мы увидели в окно — здание управы оцепили полицейские, а в дверях появился околоточный надзиратель и стал записывать фамилии всех выступающих.

А на сцену, где за столом сидел председательствующий и выкликал по фамилии очередных ораторов, устремились люди, которых не было в списке, — прорвало! Люди хотели высказаться, поделиться со своими товарищами наболевшим. Как же много невысказанного, выстраданного накопилось во многих душах! Люди говорили, говорили... И каждую речь встречали аплодисментами, выкриками одобрения. Про околоточного надзирателя забыли, но я, несколько раз посмотрев в его сторону, поняла: он делает своё дело — сосредоточенно, с бесстрастным лицом записывает и записывает.

И вот председательствующий — пожилой представительный мужчина, мне незнакомый, говорил он с польским акцентом — выкликнул мою фамилию. Меня будто обдало раскалённым жаром. Я совершенно не помню, как очутилась на сцене. Тут же забыла свою речь, которую мы составили вместе с Гришей, — всё вылетело из головы. Но я произнесла свою речь! И мне долго хлопали, что-то кричали из зала, одобряюще. Я не помню сейчас, что именно. О чём я говорила? О бесправном положении женщин и на наших фабриках, и вообще в Российской империи. Я рассказала о том, как несправедливо, без всякого предупреждения из нашей мастерской были уволены Катя и Лена и возвращены хозяевами на работу после забастовки. Тут зал устроил просто овацию. От грохота аплодисментов, казалось, потолок рухнет. И потом я сказала ещё, что в требования нашего профессионального союза необходимо записать: труд женщин на швейных фабриках должен оплачиваться одинаково с мужским трудом. А то почти всегда мы получаем на треть меньше. Я сказала: «Работаем мы совсем не хуже мужчин, а даже лучше, потому что шить рубашки, костюмы, пальто — это, по-моему, прежде всего женская работа!» В зале опять хлопали, смеялись, хотя и послышалось несколько протестующих мужских голосов. Я уходила со сцены, и мне казалось, что крылья выросли за спиной — взмахнуть ими и полететь. Я была счастлива.

Села на своё место, стала слушать других ораторов, но как-то не могла сосредоточиться, всё переживала свою речь. Первая в моей жизни публичная речь!

И тут мне передали записку. Я сразу узнала почерк Гриши. Вот эта записка: «Умница! Браво! Сразу после собрания ко мне не приходи. И в ближайшие дни не приходи. Я сам найду тебя. Не исключено, что за всеми, кто сегодня выступает, увяжутся жандармские хвосты. Околоточный надзиратель тут не зря старается. Записку порви. Г.». Там, в зале, я не порвала эту записку, сейчас порву. Тогда, прочитав записку, я просто обомлела. Гриша здесь, в зале! Я стала искать его глазами и одновременно думала: вот это да! Так что же получается? Губернатор — одно, полицейские и жандармы — другое? Как же это понять? Не успела я тогда додумать — увидела Гришу. Вернее, узнала! У стены стоял высокий молодой человек в костюме мастерового, в чёрных очках, — по ним я и узнала! — на голове фуражка, из-под которой торчат рыжие волосы. Я поняла: парик. Да ещё в руках трость. Показалось: Гриша встретил мой взгляд и незаметно кивнул. Конечно, это он!

Начались выборы правления нашего союза. Из зала кричали фамилии, и кто-то в зале громко крикнул: «Анну Прейс!» Меня опять будто кипятком обдали. А в зале хлопали. Словом, меня выбрали в правление, и послезавтра мы собираемся, чтобы избрать председателя союза, утвердить устав, определить, какие будут членские взносы, и выработать требования к хозяевам, единые для всех фабрик и мастерских. Кто-то сказал: «Наши требования будут только экономические. Политики не касаемся».

Как всё интересно! И как это замечательно: ты чувствуешь себя нужным своим товарищам, у нас общее святое дело — борьба за лучшую долю трудового народа. И всё это — Гриша. Благодаря ему так круто изменилась моя судьба. Но кто он? Гриша уже несколько раз на занятиях нашего кружка сказал: «Мы, социал-демократы...» Значит, он социал-демократ? Ужасно хочется скорее увидеть его. Так многое нужно спросить, понять. И в этом разобраться тоже: генерал-губернатор, его приём нашей делегации, его ласковые слова — и полицейские, оцепившие здание управы, околоточный надзиратель, который записывал фамилии выступающих. Как всё это совместить? Только Гриша знает. «Я сам найду тебя».

Скорее найди меня, Гриша!»

* * *

1913 год. Мокрый слякотный февраль. Начальник департамента полиции по Минской губернии полковник Мстислав Николаевич Всесвятский стоял у широкого окна своего кабинета и хмуро смотрел на мокрую улицу с серым снегом на обочинах. Февральская оттепель.

«Совершенно не чистят улицы, — думал полковник. — Деятели в городской управе не деятели, а бездельники. И вообще в этой стране, с нашим народом никогда порядка не будет. Другое дело — Европа!»

Мстислав Николаевич стал было вспоминать летнюю поездку с семейством сначала в Ниццу, а потом на Капри («Даже этого чёртова буревестника, Пешкова-Горького довелось лицезреть на набережной»), но вид мокрой городской улицы возвращал к нерадостной российской действительности, и полковник проследовал к своему огромному письменному столу из красного дерева, погрузился в обширное кресло, тоже красного дерева, побарабанил пальцами по лакированному краю, и отбарабанился ритм на мотив «Боже, царя храни!».

«Вот сохраним ли?» — подумал полковник Всесвятский. Он был убеждённым монархистом, непоколебимо считал, что Российская империя может стоять только на могущественной власти монарха и любви к нему верноподданных.

И вот монарх оказался не могущественным и не мудрым (Мстислав Николаевич считал втайне души своей, что «Кровавое воскресенье» в пятом году и недавний — в двенадцатом году — расстрел рабочих на Ленских золотых приисках не сила Николая Второго, а слабость. Слабость и недальновидность), нет и верноподданных, обожающих государя.

«Да, — думал жандармский полковник, — империя трещит по швам, трон слаб, и ещё эта немецкая императрица, которая ненавидит Россию, юродивый расстрига-поп при царской семье, Гришка Распутин, который, похоже, крутит там делами. — Мстислав Николаевич опять нервно побарабанил пальцами по столу «Боже, царя храни!». Но, конечно, и социалисты, социалисты! Вот главная опасность для русского престола. В программе их партии — свержение самодержавия. Ах, мерзавцы! Впрочем, в Петербурге понимают эту опасность».

Полковник Всесвятский ещё раз прочитал депешу из столицы, полученную утром: «Примите все меры по установлению деятельности социал-демократов и их лидеров в Минске, их явочных квартир. Не прибегайте к случайным арестам. Надлежит выявить всю организацию и только затем её обезвредить...» Далее шли инструкции, как и что делать.

Раздражение поднималось в полковнике: им, видите ли, оттуда виднее, как и что...

Но действовать надо, это Мстислав Николаевич понимал, тут Петербург прав. Он придвинул к себе папку, на которой старательной рукой писаря, с нажимом и завитушками, значилось: «Деятельность РСДРП».

Полковник Всесвятский раскрыл папку.

Агент Старый: «Установлено наблюдение за Александром Колодным для выяснения партийных связей. Прибыл из Вильно, по проверке установлено: там якшался с социалистами».

«Якшался»! — хмыкнул Мстислав Николаевич. — Ну и агенты у меня. Кто же такой Старый? — Нет, не вспомнился облик тайного осведомителя. И настоящая фамилия в памяти не всплывала. — Странно, старею, что ли? Надо в картотеку заглянуть».

Агент Крыса («А! Пан Тадеуш Яновский. Давнишний знакомый!»): «Снова прибыл из Москвы член РСДРП Борис Рубаха по кличке Голубь. Проследил его связи в минском депо железной дороги и в третьем пехотном полку гарнизона. Продолжаю наблюдения».

«Умелец в своём деле этот пан Яновский! Надо к награде представить. Нет, но каковы мерзавцы эти социалисты! Армию совращают!»

Полковник изъял из папки донесение Крысы, решив, что сам займётся проверкой дела о социалистической агитации в минском гарнизоне. И — незамедлительно!

Агент Красавица: «Конторщица службы движения Любаво-Раменской железной дороги Киселёва Софья, библиотекарша, принадлежащая к минской организации РСДРП, выехала в Москву».

«Красавица... — стал вспоминать жандармский полковник. — Так, так! Классная дама из женской гимназии Мария Павловна Сафьянова. Любопытно, однако: эту какая страсть в сыск привела? Надо сообщить коллегам в белокаменную о Киселёвой Софье...»

Агент Шило («Жив, курилка! Тебе, Митрофан Нилыч Шилин, поди, уже за шестьдесят, а всё по следу ходишь. Профессионал. Ну-ка, что у тебя?»): «Мною взяты под наблюдение сапожник 24 лет Стефан Любко по кличке Бодрый и сапожник 16 лет Шмул Штейнбов по кличке Ясный, которые являются членами РСДРП. Ранее оба устраивали сходки, имеют при себе револьверы, ведут агитацию среди сапожников. Всех, с кем встречаются оные, беру на заметку. В последнее время стал мучить ревматизм, трудно ходить по объектам. Прошу прибавить к жалованью рублей несколько на лекарства».

«Ах ты старая бестия! Ладно, прибавлю, хорошо служишь. А этих сапожников брать бы немедля, да Питер за руки держит. Всю организацию ему подавай...»

Агент Гвоздь: «Мною наблюдено («Наблюдено»! — зло хмыкнул полковник Всесвятский): в реальном училище, в обеих гимназиях, как в мужской, так и в женской, среди старшеклассников имеет место распространение литературы социал-демократического содержания. Предполагаю, что в оных заведениях распространением крамольной литературы занимается кто-то из старшеклассников. Не исключено, что действует в означенных учебных заведениях социал-демократическая организация из нескольких членов. Принимаю все меры для выявления последних».

«Только этого не хватало! — Мстислав Николаевич уже тяжело расхаживал по своему кабинету — был он весьма грузен и страдал одышкой. — Только этого мне не хватало: гимназисты — социал-демократы!»

В волнении он даже забыл установить для себя (таково было давнишнее профессиональное правило), кто такой агент Гвоздь, какова настоящая фамилия этого человека. Его младшая дочь Елизавета училась в последнем классе минской женской гимназии. Что, если?.. Нет, нет, этого не может быть! Лиза девочка благоразумная, религиозная... Нет!

Жандармский полковник опять подошёл к окну. По мокрой грязной улице тащился крестьянский обоз — подвода за подводой, груженные дровами. Мужики, понукая лошадей, шагали рядом.

«Чёрт знает что за страна! — раздражённо думал Мстислав Николаевич Всесвятский. — Вот и эти, совершенно не удивлюсь, скоро станут социалистами. Пусть безобразных книг не читают, к ним в село придёт социалистический агитатор: «Земля должна принадлежать крестьянам!» Это им очень понятно. А для захапывания землицы — красного петуха в помещичий дом. — Полковник окончательно расстроился. — Но гимназисты, гимназисты! Если моя Лиза?.. И что за книги там распространяются? Наверняка среди прочих и сочинения этого Максима Горького. Как же, как же, заглядывал в его так называемое произведение «Мать», специально рекомендовано было прочитать высоким столичным начальством. «Чтобы правильно действовать, надо знать мысли противника», — любимое изречение генерала Самохвалова. Однако же какая подлая, просто мерзопакостная книженция эта «Мать»! Какая огульная хула и клевета на русскую жизнь и русских людей! И чтобы подобные сочинения читала моя Лиза? Кошмар!..»

Помимо воли полковнику снова увиделся Горький на набережной Капри — высокая сутулая фигура в длинном сером пальто, несмотря на тёплый день, фетровая шляпа, трость. И с ним человек пять сопровождающих, дамы, очень миловидные, аристократического вида, один дюжий детина в косоворотке и сапогах, с круглым лицом. Наверняка недавно пожаловал из России. Шутили, смеялись. Не очень-то вся эта публика походила на революционеров, подпольщиков, терпящих нужду.

«А народ подстрекают! — просто уже с яростью и бессильной злобой подумал Мстислав Николаевич. — И самое возмутительное — совращают молодые души, низвергают их в геенну огненную. Так! И гимназиями сам займусь!»

Приняв решение, жандармский полковник стал успокаиваться.

«Ерунда! — сказал он себе. — Глупость. Не может социалистическая зараза привиться в гимназиях. Что это я совсем... Нервы. Поддался настроениям! Гимназисты — социал-демократы! Абсурд! Преувеличивает этот, как его? Гвоздь. Цену себе набивает».

Однако тайный осведомитель по кличке Гвоздь ничего не преувеличивал...

Именно в это время, в середине февраля 1913 года, в жизни Григория Каминского произошло замечательное событие.

Действительно, в последние месяцы социал-демократическая организация Минска усилила свою работу среди учащейся молодёжи, и главным проводником этой деятельности партии в гимназиях и реальном училище был Каминский с несколькими своими товарищами; среди них первый помощник Гриши — Лёва Марголин.

На занятиях литературных нелегальных кружков всё чаще разгорались политические споры, и книги, которые обсуждались там, всё больше подбирались определённого содержания; прав был жандармский полковник Всесвятский — среди них значилась «Мать» Максима Горького, вызвавшая жадный интерес и старшеклассников реального училища, и гимназистов. Распространений книг подпольной библиотеки продолжалось — её фонд по-прежнему хранился в сарае, в доме дяди Гриши, Алексея Александровича. В начале учебного года — первые сходки старшеклассников за городом, куда Григорий приходил в толпе рабочих депо, портных загримированный, и его не узнавали сначала: появлялся на берегу реки или на лужайке мастеровой из депо в рабочей робе, заляпанной машинным маслом; конторщик в щегольских брюках и начищенных до блеска башмаках с подвязанной белой тряпицей щекой — зубы разболелись, вроде даже флюс; страховой агент в тёмных очках и надвинутой на лоб шляпе-канотье, сочувствующий идеям социал-демократии.

Григорий даже от себя старался скрыть, что захватывает его эта конспирация, риск, постоянное противостояние с жандармскими ищейками.

От себя скрывал, а от старших товарищей, оказывается, скрыть невозможно.

Однажды, в очередную встречу, Илья Батхон, как всегда негромко покашливая в кулак, сказал:

— Вот что, Григорий. Малость ты пережимаешь в играх с господами жандармами и их ищейками. Ловко у тебя всё это получается, согласен. Но... Не забывай, за тобой не только твоя судьба, но и наше общее дело, множество других людей. Необходимо больше серьёзности и ответственности.

— Понятно, — несколько хмуро сказал Каминский.

— А в целом, Гриша, Минский комитет Российской социал-демократической партии тобой доволен. Более того, ты один из лучших наших бойцов. — Батхон помолчал несколько мгновений. — И есть такое к тебе предложение... Оно, думаю, и ответственности прибавит. Давно ты с нами, работаешь на социал-демократию. Короче говоря, от имени комитета я предлагаю тебе вступить в нашу партию. Как ты?

Вначале Григорий не мог ничего сказать от захлестнувшего его волнения.

— Да я... — наконец вырвалось у него. — Я...

— Понятно, — улыбнулся Илья Батхон. — Поступим так. Предлагаю тебе стать членом ячейки РСДРП сапожников. В ней и Алексей Александрович состоит.

— Дядя Лёша? — ахнул Каминский. — Он мне никогда не говорил.

— Есть, Григорий, партийная дисциплина. И ты никому ничего не говори. Наша партия находится в подполье со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Но почему в ячейке сапожников?

— Безопасней. Депо, швейные фабрики, гарнизон... Совершенно ясно: жандармское недреманное око бодрствует денно и нощно и скрытые осведомители там действуют весьма энергично. А среди сапожников ячейка только создана. Риск меньший. — Илья Батхон внимательно смотрел на Каминского. — Думаю, Гриша, приближается, может быть, самый важный день в твоей жизни...

— Это наверняка так! — со страстью воскликнул юноша.

— Запоминай. В субботу, послезавтра, в шесть часов вечера, ты отправляешься на дружескую вечеринку. Ну, соответственно оденься.

— Это не сомневайтесь! — засмеялся Каминский.

— Адрес: Ново-Московская улица, дом двадцать семь. Спросить Стефана Любко или Шмула Штейнбова. Запомнил?

— Разумеется!

...Митрофан Нилович Шилин, значившийся в сыскном отделении под кличкой Шило, нервничал. Обычно ранним утром он появлялся на Ново-Московской улице, неторопливо прохаживался на ревматических ногах неподалёку от дома номер двадцать семь, по противоположной стороне естественно. Благо тут было несколько бакалейных лавок и в витринах можно лениво рассматривать товары. Ждал... Обычно, кто первый из них выходил — Стефан ли Любко, стройный, стремительный, Шмул ли Штейнбов, совсем ещё мальчик, смуглый, вертлявый, всё время озиравшийся по сторонам, — за тем и шёл Митрофан Нилович, употребив всю свою умелость, многолетний опыт в деле слежки. Очень ему понравилось новое слово, сказанное недавно полковником Мстиславом Николаевичем Всесвятским на инструктаже: «Объект». «Идти за объектом». И теперь слово это агент и тайный осведомитель Шило постоянно употреблял в своих донесениях.

А ходить за «объектом» он умел! Сами посудите: более тридцати лет на службе в тайной полиции, с тех пор как ироды народовольцы царя-батюшку Александра Второго, Освободителя, порешили своей сатанинской бомбой. В ту достопамятную пору появились и в Минске народовольцы, или народники, как их ещё называли, а почему называли — молодой тайный агент Шилин не внихал, не его ума дело. Главное — получить человека и идти по следу. Постепенно эта охота, преследование, поединок, если хотите, стала главной, даже, пожалуй, единственной страстью в жизни Митрофана Ниловича Шилина. Азарт! Какой же азарт берёт тебя, когда идёшь за ним. А если он что-то почувствовал или даже заподозрил тебя, увидел — тут уж настоящее искусство требуется. Искусство преследования.

Правда, последнее время ноги стали сдавать, ревматизм проклятый, да и возраст не тот.

Впрочем, два его нынешних «объекта» (славное, славное словцо! К тому же научное) — Стефан Любко и Шмул Штейнбов особых хлопот не доставляли: молодые, дурачки, ещё не попадали в переделки, этапов не нюхали, неопытные. За ними след держать — даже и удовольствия особого нет. К тому же никогда вместе из дома, где они снимают две комнаты под сапожную мастерскую, не выходят. Всегда кто-нибудь из них остаётся сапоги тачать. Конечно, понимает Митрофан Нилович: под видом клиентов тут не исключишь социалистов этих, приходящих по своим тёмным делам. Но... За каждым не проследишь, хотя клиентура у опекаемых Шилиным небогатая. Впрочем, главная его забота — проследить, куда ходят его подопечные, с кем встречаются. И здесь агент Шило на высоте: в последнее время четыре адреса выведал.

Но вот сегодня, в этот субботний, по-летнему тёплый апрельский день!.. Все переменилось: никуда не выходят из своего дома сапожники Любко и Штейнбов. Наоборот! К ним идут и вдут люди. Уже семерых насчитал Митрофан Нилович; когда первые пошли — считал так, по привычке, потом спохватился: «Запоминать надо! Похоже, «объекты»!» А глаз у агента Шило цепкий, намётанный.

Совсем недавно прихромал на деревянном протезе вместо левой ноги здоровенный усач, в калитке незаметно оглянулся. Значит, дело нечисто, никак, слежки опасается.

«А этот? Похоже, и он к моим сапожникам направляется».

К дому номер двадцать семь по улице Ново-Московской подходил хлопец-красавец: густой чуб из-под фуражки, какие носят мастеровые, ситцевая рубаха тонким ремешком подпоясана, сапоги собраны в гармошку, через плечо гармонь. Лихой, видать, хлопец, таким в слободке у Брестского вокзала вечером лучше не встречаться. Безо всякой оглядки калитку ткнул ногой, зашагал к двери.

«Точно! И этот к ним. Что же они затевают? Побечь бы в полицейский участок, враз бы всех накрыли. Но... — вздохнул Митрофан Нилович, — нет приказа начальства — брать. Следи, и только.

Прошло ещё некоторое время. Больше к дому сапожников никто не шёл. Агент Шило, рассматривая в витрине ближайшей лавки круглые головки сыра и большие банки с китайским чаем, на круглых боках которых были изображены ажурные пагоды, вынул из кармана брюк часы-луковицу на серебряной цепке, щёлкнул крышкой: десять минут пятого.

«Вот что, — решил Митрофан Нилович, — одно мне остаётся: запомнить портреты всех, когда расходиться будут. А одного какого-нибудь выберу и пойду. Только что у них там? Ещё до ночи просидят. Провались ты, служба собачья!»

...В это самое время, поздоровавшись со всеми, Григорий Каминский сел на табурет и, сняв фуражку, поудобней устроил гармонь на коленях, рванул мехи — раздалась лихая «Камаринская»:

Ах ты сукин сын, камаринский мужик!

Ты не можешь мому барину служить...

Развесёлая музыка была слышна и на улице.

«Это что ж получается? — в некотором смятении рассуждал Митрофан Нилович Шилин, по-прежнему созерцая сыры в витрине бакалейной лавки. — Получается, гулянка у них там? Может, выпивают и закусывают?!»

Совсем тоска обуяла тайного осведомителя Шилу.

...А Гриша, отыграв «Камаринскую», сказал:

— Напротив дома, чуть наискосок, у лавок старик довольно гнусного вида ошивается. Не шпик ли?

— Он! — засмеялся Стефан Любко, сверкая крепкими белыми зубами. — Мы его давно пасём. Наш хвост. Нарочно ко всем благопристойным домам приводим, а потом потихоньку смываемся, как говорится, огородами.

Однако Илья Батхон забеспокоился:

— Чего же молчали, что вы на крючке? Ладно Шмул, он только начинает борьбу. А ты, Стефан? Уж одну тюремную школу имеешь, мало тебе? Ведь вы можете подставить под удар всю минскую организацию нашей партии!

Стефан Любко молчал.

— Хлопцам нужно срочно сменить квартиру, — сказал Алексей Александрович Каминский и миролюбиво добавил: — Я помогу. И сделаем это сегодня ночью. Есть у меня надёжный адрес.

— На том и порешим. — Батхон закашлялся. — А теперь главный вопрос нашего собрания... Кстати, Гриша, ты иногда поигрывай что-нибудь на твоей гармони. В коротких перерывах. Может, и споем чего вместе. А сейчас... Да, главный вопрос. Товарищи! Сегодня мы принимаем в свои ряды, в ряды Российской социал-демократической партии, в её фракцию большевиков Григория Наумовича Каминского... Все, кто здесь собрался, — в комнате было девять человек, — знают Григория. Если не лично, то слышали о нём, о его делах. Я горячо рекомендую его в нашу партию. Я за него ручаюсь... — Кашель прервал голос Ильи Батхона. — С такими молодыми людьми, как Григорий Каминский, мы обязательно победим! Есть вопросы к товарищу Каминскому?

— Расскажи, парень, свою биографию, — сказал кто-то.

— Да какая у меня биография? — удивился Григорий.

— Расскажи, расскажи! — Батхон одобряюще хлопнул его по плечу. — А потом музыкальный привет наружному наблюдателю.

Биография уместилась в несколько минут.

На улицу, где от деревьев и домов левой стороны уже лежали длинные тени, спускался ласковый апрельский вечер. — Митрофан Нилович Шилин, изнывавший у витрины с сырами и китайским чаем, услышал: в комнате дома номер двадцать семь, за окнами, задёрнутыми ситцевыми занавесками, дружно пели под гармонь:

Есть на Волге утёс, диким мохом оброс

От подножья до самого края-а...

«Точно гуляют», — с тоской подумал агент Шило.

— ...А за дело революции ты умереть можешь? — спросил Шмул Штейнбов, до сих пор молчавший.

Все с некоторым удивлением посмотрели на него.

— Если в этом будет необходимость, — спокойно ответил Григорий, — могу. Но просто так рисковать жизнью и умереть — не хочу. Считаю, что если уж смерть, то в бою, на баррикадах. Но лучше — не умирать!

— Я совершенно согласен! — поддержал Гришу пожилой человек с большими руками, потемневшими от сапожной работы. — Смерть революционера — это последний аргумент в борьбе.

Был задан следующий вопрос:

— Григорий Каминский работает среди учеников старших классов гимназий и реального училища. Хотелось бы узнать об этом поподробней.

Тут Гришке было что рассказать.

...Начало смеркаться. За ситцевыми занавесками зажглась лампа, мелькали тени. Опять заиграла гармонь, дружные мужские голоса запели:

Рэвэ тай стогне Днипр шырокый,

Сэрдытый витэр завыва...

«У, — с ненавистью думал Митрофан Нилович, переминаясь на больных ногах уже под окнами дома номер двадцать семь и норовя заглянуть хоть в какую щёлку — чего там? Но занавески были задёрнуты плотно. — У, мерзавцы! Сейчас бы наряд полиции, войти, перехватать всех».

Давно хотелось есть, пересохло во рту. А ещё пуще — невмочь хотелось по малой нужде. Тайный осведомитель Шило, постанывая, сбегал за угол, оглянувшись по сторонам, малую нужду справил, быстро вернулся на свой пост. Полегчало. Но долго ли ещё ждать?

Щёлкнула крышка карманных часов — пятнадцать минут девятого.

На ближнем перекрёстке зажёгся фонарь.

«В ентой темноте я и рож их окаянных не разгляжу. Поперевешать бы вас всех, губители отечества».

Чтобы отвлечься от тяжких рассуждений, Митрофан Нилович стал про себя рассуждать на более приятный предмет: прибавит ли Мстислав Николаевич Всесвятский к зарплате рублей несколько на лекарства от ревматизма? Должон прибавить: агент Шило службу сполняет добросовестно. За минувшие годы уже сколько социалистов проклятых проследил, властям с рук на руки передал.

... — Что же, товарищи, ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы Григория Наумовича Каминского принять в ряды РСДРП, прошу поднять руки. Так... Семь человек. Кто против?

Руку поднял Шмул Штейнбов.

— Почему, Шмул, объясни? — тихо сказал Илья Батхон.

— Если человек, не задумываясь, не готов умереть за дело революции, — непримиримо, жёстко сказал юноша, — он не должен быть в рядах нашей партии.

— Что же, — несколько растерянно сказал Батхон, — твоё право думать и считать так. — Он помедлил в задумчивости. — Хотя я не могу принять такую максималистскую формулировку. Итак, большинством голосов товарищ Каминский принят в нашу партию.

— Спасибо! — вырвалось у Григория.

— А теперь чай! — сказал Стефан Любко. — Самовар у меня готов.

— Шмул, — сказал Алексей Александрович, — ты незаметно выгляни на улицу. Как там наш старичок?

Юноша бесшумно вышел из комнаты.

На столе появился кипящий самовар, хлеб, на тарелках масло и нарезанный сыр (наверно, из той самой бакалейной лавки, возле витрины которой с утра изнывал Митрофан Нилович Шилин). Вернулся Шмул, сказал:

— Под окнами гуляет и шепчет чего-то.

— Тогда вот что я предлагаю, — сказал Алексей Александрович Каминский. — Чайку попьём и разойдёмся. Поступим так: всем разом выйти и быстро в разные стороны. Кроме меня.

— Это почему же? — спросил кто-то.

— Он обязательно за кем-нибудь увяжется. А я со своей деревяшкой от него не очень-то упрыгаю. Надо, чтобы кто-то из вас его увёл, а я подожду, когда хозяева вернутся... Через часок примерно и отправимся на новую квартиру.

— Старикашка за мной пойдёт! — азартно сказал Григорий.

— Что же, так и поступим, — заключил Илья Батхон.

...Уже совсем стемнело. Звёзды высыпали на весеннем небе. Становилось прохладно. Совсем невмоготу стало бедному агенту, тайному осведомителю Шилину по кличке Шило: ноги подкашиваются, хоть на землю садись, перед глазами розовые круги плывут, от голода живот окончательно подвело.

И тут... Наконец-то! Дверь хлопнула, голоса громкие, смех («Ишь, нехристи! Веселие у них...»). Митрофан Нилович, можно сказать, на полусогнутых на другую сторону улицы дунул.

Калитка открылась, и всей галдящей ватагой на улицу высыпали. Пересчитать бы, да куда там! В один момент в разные стороны зашагали.

«Стой! Стой!» — заорать хотелось, и рука в карман за полицейским свистком сама нырнула (он у всех жандармских агентов имеется — на крайнюю ситуацию) — еле сдержался.

«Да что же делать-то?» — заполошно, затравленно думал Митрофан Нилович. Никогда он в таком идиотском положении не был. — А! Вот ты, голубчик, мне в самый раз!» — возликовал агент Шило, и профессиональный подъём обуял его, вернул силы.

Оказывается, гармонист этот в фуражечке, лихо на ухо сдвинутой, вроде бы никуда особо не спешит, покачивается — похоже, пьянёхонек. «Очень даже одобряю! Вот мы с тобой и погуляем, хлопче...»

Гармонист в самом деле не спеша побрёл по улице, перекинув свою гармонь через плечо.

За ним, отпустив «объект» на привычное расстояние, сажен на двадцать — двадцать пять, последовал Митрофан Нилович, весь подобравшись, и про голод забыл, боль в ногах отпустила.

Погоня! Охотничий азарт... Служба ответственная во благо и спасение отечества от социалистической заразы.

Гармонист за угол свернул, не оглянулся. Агент Шило поприбавил шагу. Тоже за угол бредёт его «объект», не торопясь, даже, стервец, насвистывает что-то. Опять свернул за угол. И торопиться особо не надо, никуда не денется.

И Митрофан Нилович за угол свернул — нет «объекта»! Да как же? Глухие заборы. В окнах домов свет потушен. Что он, сквозь землю провалился? Тайный осведомитель туда, тайный осведомитель сюда — нет «объекта»! В один миг всё навалилось: живот свело, ноги подламываются, во рту кошки нагадили, по большой нужде приспичило — хоть кричи.

Потерял себя Митрофан Нилович Шилин, вынул из кармана полицейский свисток, заиграл во всю ивановскую, с переливами получилась. Пуста улица, ничьих шагов не слышно. Только собаки стали, да и то лениво, брехать.

Впереди, аршинах в пятидесяти, был совсем тёмный переулочек. Туда и помчал агент Шило.

И когда его поглотила темнота, высокий забор со стороны сада легко перемахнул Григорий Каминский со своей гармонью и, перевесив её через плечо, быстро пошёл к перекрёстку улиц, где тускло светил одинокий фонарь.

...Был сдан последний экзамен — по истории (естественно, получена пятёрка). Итак, впереди лето, каникулы и с осени пятый, предпоследний класс гимназии.

Июнь, как обычно в этих местах, начался тёплыми грозами, ливнями, которые чередовались с влажной жарой, ветрами с юга, ослепительными солнечными днями. Белорусская земля буйно зеленела, изумрудный цвет преобладал во всём: в лесах, на полях, в сёлах, да и в самом Минске — в городе было много скверов, бульваров, окраины утопали в садах.

Июнь Григорий Каминский намеревался провести в Минске — намечалась забастовка в кузнечно-слесарных мастерских, и Гриша принимал активное участие в её подготовке. А в Сосновицы, к родителям, решил он, — в июле.

...Сходка кузнецов и слесарей за городом кончилась поздно, и домой Каминский возвращался в десятом часу вечера. Странно! Все окна освещены, похоже, никто не спит.

«Что-то случилось!..» От дурного предчувствия сильнее забилось сердце, бросило в жар. Он рывком открыл дверь.

Да, всё семейство было в сборе, бестолково толкалось вокруг Алексея Александровича, который сидел на своём рабочем стуле, отставив в сторону деревянный протез. Все смотрели на него, молчали.

— В чём дело? — вырвалось у Гриши.

— Письмо от твоих, — сказал Алексей Александрович, и говорить ему было трудно. — Тебе нужно срочно ехать в Сосковицы.

— Что-нибудь с мамой?..

— Нет. С Екатериной всё в порядке. — Алексей Александрович поперхнулся. — Арестован Иван.

Григорий ринулся в свою комнату — собираться. В дверях спохватился.

— В письме есть подробности? За что брат арестован? Какие обвинения?

— Никаких подробностей. Да на, прочитай сам.

Письмо написала сестра Клава. Оно было совсем коротким. Строчки прыгали перед глазами:

«Здравствуйте, дорогие родные!

У нас беда: арестовали Ивана. Гриша, приезжай скорее. Мама хотя и здорова, но очень переживает. Врач говорит, у неё депрессия. Она всё не может Любу забыть, и вот теперь Ваня. Остальные все здоровы, шлют вам привет. И я шлю.

Клава».

Два года назад умерла сестра Люба, ласковая, весёлая девочка, любимица всей семьи, а Екатерина Онуфриевна в ней просто души не чаяла. Может быть, потому, что последний ребёнок, роды были тяжёлые, малышку тогда еле спасли. Потеряв Любу, мать убивалась так, что опасались за её жизнь.

И вот теперь — арест Ивана.

Рано утром Григорий отправился в путь, и всю недолгую дорогу мысли его были о старшем брате. Он любил Ивана и гордился им. Именно Иван приобщил его к революционной борьбе, дал прочитать первые подпольные книги о классовой борьбе, от него он услышал имена Маркса, Энгельса, Ленина, Каутского, Розы Люксембург, Бернштейна. И сколько разговоров было у них о работах этих авторов, прочитанных Григорием в последние годы. Даже споры порой разгорались.

Иван арестован... Но ведь арест революционера всегда возможен, он как бы присутствует подспудно в его судьбе.

«И меня могут арестовать», — с внезапным холодком в груди подумал Григорий Каминский.

Удивительное дело! Он знал об арестах, постоянно случавшихся среди минских социал-демократов. Но почему-то казалось, что с ним-то этого не произойдёт, он всегда улизнёт от полиции и жандармов. Илья Батхон постоянно внушал ему: «Революционное дело — не игра. Зря никогда не рискуй. Постоянная бдительность, предельная конспирация. Мы имеем дело с опытным и умелым противником». Григорий в душе не соглашался: откуда в полиции и у жандармов умные люди? И — сейчас он признавался себе в этом — во всём, что он делал по поручению партии, были элементы азартной, захватывающей игры.

«Нет, это не игра, — думал он сейчас, покачиваясь в извозчичьем тарантасе, вёзшем его в Сосновицы. Прозрачный берёзовый лес ещё в молодой листве стоял по бокам дороги, рябея бело-серыми стволами. — Это не игра... Трижды арестовывался Батхон, бежал из сибирской ссылки Стефан Любко (каким же он оказался замечательным парнем!), дядя Алексей, оказывается, еле-еле ускользнул от ареста в одиннадцатом году, срочно выехав с семьёй, можно сказать, бежав из Екатеринослава, для полиции — «в неизвестном направлении». А брат Иван? Ведь сколько раз он уходил от, казалось бы, неминуемого ареста. Почему я серьёзно не задумывался об этом?..»

Григорий стал вспоминать о случае, происшедшем в прошлом году. Когда всё было позади, сам Иван за семейным столом рассказывал об этом шутливо, легко. Все смеялись, и он, Григорий, тоже. Только мама молчала, хмурилась.

...Иван работал на заводе Тульчинского, на закалке пружин. Однажды он и несколько его товарищей социал-демократов проводили прямо в цехе во время обеденного перерыва беседу с рабочими. Речь, конечно, шла «о политике». Говорили о варварском расстреле рабочих на Ленских приисках. Судя по всему, нашёлся доносчик: внезапно на заводе появились конные казаки, оцепили его плотной стеной, началась паника, рабочие бросились врассыпную. Иван тоже выбежал из цеха. Как потом выяснилось, искали именно его. Иван заскочил в рабочий двор — казаки были где-то рядом, слышался цокот копыт, лошадиный храп, выкрики. Перед Иваном была уборная, и он нырнул туда. Казаки обыскали цех, рабочий двор, все сараи, заглянули в уборную — и никого не обнаружили. Иван, оказывается, ухватился руками за балки и, упёршись ногами в выступ, висел над выгребной ямой.

Да, полиция давно охотилась за старшим братом Григория Каминского и вот настигла его.

...Впереди показались в зелени садов красные черепичные крыши, замаячили две высокие колокольни католического костёла. На перекрёстке шоссе с просёлочной дорогой под деревянным навесом с крестом стояла скорбная фигура Матери Божией, и перед ней мерцали огоньки нескольких свечей. Сосновицы...

Дома он сразу попал в объятия заплаканной матери и ужаснулся переменам, которые обнаружил в ней. Ведь в этом году Екатерине Онуфриевне исполнится только сорок пять лет, а его обнимала старая поблекшая женщина, совершенно седая, со скорбными складками у рта, глаза лихорадочно, странно блестели, она ничего не могла говорить.

Наум Александрович держался молодцом, всё такой же широкоплечий здоровяк с бравыми усами, только, заметил Григорий, погас взгляд, нет в нём прежнего задора и веселья.

— Свидания не дают? — спросил Гриша отца, когда они остались одни.

— Не дают.

— Где он сейчас?

— Через знакомого, у него сын в местной тюрьме работает, узнали: пока Иван здесь. Но вроде бы собираются отправить в Минск, и суд будет там, закрытый...

— Постараюсь сегодня же узнать все подробности у местных товарищей, — сказал Григорий. — Наверное, в тюрьме содержится ещё кто-нибудь из социал-демократов. Что-нибудь придумаем, отец! Но вот как быть с мамой?

— Прямо не знаю, Гриша, — вздохнул Наум Александрович. — Одно заметил: когда вспоминаем с нею Ваню, всякие ваши проделки, шалости, ей становится лучше, утешается. Даже, бывает, забудется и смеётся. Редко в последнее время я слышу её смех.

Теперь, когда семья собиралась за столом, все наперебой начинали вспоминать всякие забавные истории, происходившие с Иваном, украдкой поглядывая на Екатерину Онуфриевну.

— Помните, — начинает Клава, — лет пять или шесть назад, какой Ваня с Гришей устроили переполох в первый день Пасхи?

— Что-то на ум нейдёт, — неуверенно говорит Екатерина Онуфриевна, но уже в ней проснулся интерес, в глазах засветилось ожидание.

— Да как же! — продолжает Клава. — Отрезали у двух папиных шляп поля, напялили их на самые глаза, нарисовали себе усы, приклеили бороды, закутались в какие-то плащи и прямёхонько явились в столовую, ну вроде бы служители церкви. А в столовой были одни мы, девочки. И представляете!

Мы совсем не узнали братьев. Они же, охальники, поздравили нас с Пасхой, на красный угол старательно перекрестились, освятили стол, сели, закусили как следует и удалились. А через некоторое время настоящий священник пришёл. Мама, да вспомни! Мы — к тебе, говорим: у нас уже были из церкви. А батюшка всё слышит...

— Вспомнила, вспомнила! — уже улыбается Екатерина Онуфриевна. — Я тогда батюшку Кондрата Платоновича еле за стол усадила!

— А помните ещё? — включается в разговор Наум Александрович. — На Рождество что шалопаи наши сотворили? У нас полон дом гостей, а Ваня и Гриша прокрались в переднюю и у всех пальто рукава зашили.

— Было, было! — смеётся Екатерина Онуфриевна. — И когда гости собрались уходить, какой переполох поднялся! А бедная Мария Станиславовна Цимбаловская! Помните? Она дама тучная, стала в своё пальто залезать, рукава не пускают, она и завалилась от испуга на пол. И смех и грех...

— Я ещё вспомнила! — хохочет Клава. — В день крестин Володи... Или забыли?

— Что же такое было? — говорит Наум Александрович, поглядывая на жену.

— А вот и было! — хлопает в ладоши Клава. — Ваня и Гриша знатной парой нарядились и здрасьте-пожалте! — поздравлять заявляются! Иван — важный господин, приклеенные усы нафабрены, шляпа набекрень, сюртук модный. И откуда он его взял? Ведёт господин даму, под руку осторожно держит. Дама в длинном платье до пят, вся в завитых белых локонах, вовсю задом виляет. И дама сия — Гриша!

— Правильно! Вспомнил! — говорит Наум Александрович. — Я ещё подумал, на эту пару глядючи: кто же такие? Вроде незнакомые. Направляюсь к ним, думаю: сейчас познакомимся. А дама подол своего платья подхватила, господин шляпу в руки, чтоб с головы не упала. И как они дунули! Вмиг след простыл!

Теперь за столом смеются все.

— А помнишь, Клава, — спрашивает Григорий, — какой мы с Ваней однажды маскарад устроили? В беседке?

— Помню, помню!

— Мы в саду в беседке играли, — рассказывает Клава. — И вдруг заявляются два городовых! Все ребята от испуга разбежались. Городовые, конечно, наши братики. Собрали они нас снова, прикатили пустую бочку, по очереди взбирались на неё — и давай речи произносить!

— Про что речи? — спрашивает Наум Александрович.

Григорий поднимается из-за стола, выпячивает живот, вытаращивает глаза и хриплым голосом говорит:

— Господа! Мы, жандармы, значица, дубины стоеросовые и обжоры. Нас необходимо, значица, свергать! Господа, мы призываем вас к свержению жандармов, значица, с престола этой бочки!

Снова все смеются...

Однако только за семейным столом во время подобных воспоминаний оживлялась совсем ненадолго Екатерина Онуфриевна. В остальное время была она задумчива, рассеянна, плохо спала, совсем лишилась аппетита, ходила по комнатам бесцельно, как в воду опущенная.

Как-то раз Григорий застал её за странным занятием: она, открыв шкаф, перебирала детские вещи Ивана, рубашки, трусики, рукавички, ласково гладила их, целовала и плакала.

Он сказал отцу:

— Надо бы маму увезти куда-нибудь, хоть ненадолго. Все ей тут Ивана напоминает. Отвлечь бы.

— Я думал об этом, — ответил Наум Александрович. — Только Ваня здесь. Может быть, ещё свидание дадут...

— Не дадут, — перебил Григорий. — Вчера всё узнал. Его уже нет в Сосновицах. Увезли в Минск. Никому из наших товарищей связаться с ним не удалось. Его в одиночке содержали и одного выводили на прогулки. Маме обо всём этом лучше не говорить.

— Согласен. — Наум Александрович задумался. — Тогда вот что. У меня как раз отпуск. Есть в Поронине знакомый крестьянин, пан Домбровский. Дом у него большой, сад. Давно на лето к себе зовёт, приезжайте, говорит, всей семьёй. А места там — только больную душу лечить. Да и вы все отдохнёте. Как тебе такое предложение?

— Я обеими руками «за». Лишь бы мама согласилась.

— Если мы все «за», — сказал Каминский-старший, — она согласится.

* * *

Лето 1913 года выдалось дождливое, пасмурное, редко выпадали солнечные деньки, но всё равно — правы оказались Наум Александрович и Григорий: в Поронине Екатерина Онуфриевна ожила, как бы очнулась, посветлело лицо, чаще теперь слышался её смех. Об Иване однажды за ужином Екатерина Онуфриевна сказала:

— Сон видела. Идёт Ванечка по лугу, трава высокая, цветы, бабочки порхают. А он весёлый, в рубашке белой-белой, как тутошние крестьяне носят. Хороший сон, вещий. Чует моё сердце: скоро вернётся к нам Ванечка, вот увидите!

Никто её, конечно, разубеждать не стал.

Дом пана Домбровского был деревянным, просторным. Каминские занимали две комнаты и террасу, из окон открывшая величественный вид на Татры, и горный пейзаж наверняка врачевал душу, особенно в вечерние часы, когда все собирались за чаем и было видно, если распогоживалось, как за горы, покрытые лесом, садится оранжевое солнце, окуная мир в волшебное, нереальное освещение.

Поронино было большой деревней, населённой гуралями. Так называли польских крестьян — горных жителей. Незатейливый деревенский быт, чистейший воздух, пропитанный запахами татрских лесов. Соломенные крыши, босые женщины и детишки, степенные мужчины в неизменных белых суконных штанах и таких же накидках. Мычание коров, петушиная перекличка, струи неторопливого дыма из труб по ранним утрам и вечерам.

Наум Александрович и Григорий (Клава больше занималась домашними делами) старались почаще уводить Екатерину Онуфриевну на дальние прогулки — в горы, к озёрам, в соседние деревни.

Впрочем, скоро в этих прогулках сопровождал Екатерину Онуфриевну только муж — у Григория появились новые заботы и интересы...

Дело в том, что через Поронино, а дальше Краков, шла из Закопане железная дорога на Варшаву и далее — в Петербург. В Поронине было почтовое отделение, и по утрам и вечерам к поездам, доставлявшим почту и свежие газеты, собирался на станцию прелюбопытный народ, спешивший поскорее узнать последние новости из двух столиц.

...Ещё в Сосновицах местные социал-демократы дали Григорию Каминскому несколько рекомендательных писем «к своим» — в Поронине, соседнем Закопане, даже в Кракове (вдруг случится и там побывать).

Было у Григория письмо к Борису Вигилёву, человеку, как потом оказалось, удивительному. Русский эмигрант, убеждённый сторонник большевиков, Вигилёв происходил из семьи революционной в прямом смысле слова: его старший брат погиб в тюрьме, сестра умерла в ссылке, вот тогда их отец вынужден был оставить Москву, приехать в Вильно. Борис попал в среду польских социал-демократов, легко и с удовольствием овладев польским языком.

В 1904 году Борис Вигилёв на IV Объединительном съезде РСДРП представлял виленскую партийную организацию, вернувшись со съезда, угодил в тюрьму, где заболел туберкулёзом. Освобождение, поездки для лечения сначала в Финляндию, потом в Италию, на Капри; там жить случилось по соседству с виллой Максима Горького. Вернувшись в Польшу, Борис оказался в Кракове, закончил филологический факультет Ягеллонского университета.

Болезнь лёгких привела Вигилёва на постоянное жительство в Закопане. Свободно, как бы само собою, усвоил он местные обычаи (видно, таково было свойство его натуры), превратился в типичного жителя Галиции, навсегда полюбив чудесный горный край. Борис стал страстным почитателем Татр, геологию которых скрупулёзно изучал — в ту пору эти таинственные горы были ещё мало исследованы. Собирал он также изделия местных мастеров, и дом его постепенно превратился в своеобразный этнографический музей; им была создана первая здесь метеорологическая станция.

Но и общественную, политическую деятельность не оставил Борис Вигилёв: в его небольшом скромном домике на улице Сенкевича в Поронине, в котором он поселялся на весну и лето, постоянно собирались и местные социал-демократы, и русские политические эмигранты; бывали здесь и проводившие отдых в горах польские писатели Стефан Жеромский, Ян Касирович, Владислав Оркан, Анджей Струк.

Всё это о Борисе Вигилёве Григорий узнал позже, когда они стали, несмотря на разницу лет, друзьями.

А началось всё с их знакомства на станции Поронино, возле почтового отделения, где оба дожидались вечернего поезда из Петербурга. Когда Григорий узнал, что высокий худощавый человек с бледным нервным интеллигентным лицом, которое окаймляла рыжая бородка, и есть пан Вигилёв, он ему тут же передал, представившись, рекомендательное письмо.

Прочитано оно было мгновенно; быстрый изучающий взгляд карих глаз, исполненный доброты, крепкое пожатие немного влажной руки.

— Прекрасно, Гриша... Вы не возражаете, если я к вам без отчества?

— Да ради Бога! — Каминский невероятно смутился: его ещё никто и никогда не величал по имени и отчеству.

— Вот что... — Вигилёв внимательно осмотрел публику, собравшуюся в ожидании поезда. — Вам непременно и срочно надо познакомиться с одним человеком. А он, похоже, не приехал из своего Белого Дунаеца.

— Как не приехал? — не понял Каминский.

— Да на велосипеде! — засмеялся Вигилёв. И немного задумался. — Поступим так. Завтра он обещал у меня быть. У нас шахматный турнир. Приходите и вы, познакомлю.

Уже слышался шум приближающегося поезда.

— Часика эдак в три. Улица Сенкевича, двенадцать. Договорились?

— Договорились.

Жаркий паровоз, окутанный паром и грохотом, тормозя, плыл мимо платформы.

«Надо было спросить, с кем он хочет меня познакомить», — подумал Григорий Каминский, устремляясь, как и все тут собравшиеся, к почтовому отделению: свежие петербургские газеты расхватывали быстро.

...Следующий день, двадцать седьмое июля, капризничал: то солнце, то порывистый ветер, вместе с ним тучи, брызгавшие внезапным тёплым дождём. И опять солнце, чистая голубизна неба, всё мокро, зелено, сверкает; на вершинах Татр сидят тяжёлые облака с фиолетовыми ажурными краями.

В доме на улице Сенкевича, двенадцать, Григорий Каминский появился ровно в три часа, и хозяин, Борис Вигилёв, встретил его у калитки:

— Добрый день, Гриша! Вы точны, что весьма похвально. Идёмте, идёмте! Мы вас ждём!

Вигилёв провёл Григория через небольшую террасу; за неплотно прикрытой дверью в комнату слышались возбуждённые мужские голоса.

Непонятное волнение охватило Каминского. Волнение, предчувствие. Предчувствие важнейшего события в его жизни...

Он оказался в просторной комнате. Большой круглый стол, заваленный книгами и газетами, шахматная доска с хаосом фигур. На диване, в креслах — несколько мужчин... но взгляд Григория как бы помимо его воли приковал человек, который склонился над шахматной доской. Коренастая фигура, пиджак накинут на плечи, белая рубашка, чёрный галстук. В момент, когда Вигилёв и Григорий появились в комнате, он оторвался от шахмат, вскинул лысеющую голову. Огромный мощный лоб, чётко очерченные скулы, резкий прищур глаз, которые прямо, изучающе смотрели на Григория.

— Это и есть тот самый Гриша Каминский. Знакомьтесь, Владимир Ильич.

«Ленин!» — ахнул про себя Григорий, сказав всей комнате осипшим голосом:

— Здравствуйте, товарищи!

И все засмеялись, непринуждённо и просто. Пожимая руки, Григорий Каминский сразу ощутил эту атмосферу простоты и дружественности, царящую в комнате. Имена и фамилии, названные Вигилёвым, не запомнились, наверно, от волнения. Он лишь отметил: поляки, русские, один, кажется, немец. Всего в комнате было человек пять или шесть.

Каминский выделил рукопожатие Ленина — крепкое, короткое. Властное.

— Вот что, дружок Боря, — сказал Ленин, делая ход ладьёй. — Таким образом, и я предлагаю почётную ничью. — Он быстро повернулся к Каминскому. — В шахматы играете?

— Да нет, Владимир Ильич... — Смущение вернулось к Каминскому. — Не приходилось.

— Обязательно, батенька, обучитесь. Шахматы тренируют мозги, приучают логически мыслить. — Ленин в упор, Григорию показалось, насмешливо, разглядывал его. — А сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Отличный, отличный возраст! — Владимир Ильич счастливо засмеялся. — Время наступает для самых решительных, энергичных действий, и из сего следует, что у таких молодых людей, как вы, всё самое главное впереди. Поступим так. У нас тут один интересный разговор, сейчас мы его завершим, и вы нам наиподробнейшим образом расскажете о минских делах. Заодно обсудим, как пошире да попроворней нашу большевистскую «Правду» распространять и в самом Минске, и в губернии.

Все смотрели на Ленина, и Григорий, которого усадили в кресло у круглого стола, понял, ощутил, что Владимир Ильич — центр собравшихся в комнате. Или магнит. Он и сам ощущал это непонятное, даже тягостное притяжение: хотелось неотрывно смотреть на Владимира Ильича, и в этом была некая неловкость и даже насилие над собой...

— Ввожу нашего юного друга в курс дела, — продолжал Ленин. — Обсуждаем статейку в газете «Промышленность и торговля». Вот она. — Владимир Ильич с явным отвращением стукнул пальцем по газете, лежащей перед ним. — Издают её сатрапы нашего промышленного капитала. Заголовок статейки весьма демократичен, прямо за душу берёт: «Как увеличить размеры подушного потребления в России?» О благе народа пекутся господа капиталисты. Сначала они чрезвычайно удивляются: как же так? На сегодняшний день Россия по уровню производства чугуна, нефти и других продуктов занимает одно из ведущих мест среди великих и передовых держав, а по душевому потреблению становится соседкой Испании, одной из самых отсталых стран Европы. В то же время в явном противоречии с российской действительностью хозяева нашей промышленности прямо-таки заходятся от восторга по поводу индустриального развития страны после отмены крепостного права. Однако вынуждены сами себе задать вопрос: каковы результаты этого развития? И сами же приводят примеры. В одиннадцатом году в Американских Соединённых Штатах на душу населения потреблялось чугуна двести тридцать три килограмма, в России всего двадцать пять! Мы, несмотря на весь наш промышленный бум почти за полвека, остаёмся невероятно, невиданно отсталой страной, нищей и полудикой, оборудованной средствами производства вчетверо хуже Англии, впятеро хуже Германии, вдесятеро хуже Америки!

Для Григория все эти сведения были ошеломляющим открытием, он слушал, боясь пропустить хоть одно слово. Так же внимательно и напряжённо слушали Ленина все остальные.

— Тут есть некоторое оправдание такого положения, — сказал кто-то. — Всё-таки Россия — крестьянская страна...

— Правильно, крестьянская! — сердито, непримиримо перебил Ленин. — Вот и наши сатрапы о том же: пять шестых России составляет крестьянское деревенское население. Где, мол, на такую прорву напасёшься железа и всяких современных орудий? — Владимир Ильич побарабанил пальцами по шахматной доске. — Впрочем, воротилы капитала выход предлагают, и с ними в унисон поют наши сладкоголосые либералы всех мастей. Добавлю: в этой же компании и черносотенцы, и народники. Что надо сделать, чтобы россияне перестали быть нищими, стали наконец хоть сколько-нибудь людьми? Извольте! Дружный хор всей этой публики поёт: необходимо культурное развитие страны, дальнейший рост промышленности, городов, подъём производительности труда и прочая, и прочая. Да пустое всё это фразёрство, жалкие отговорки! Давайте поставим вопрос прямо: почему при всём своём вроде бы достаточном промышленном развитии Россия остаётся нищей страной, а народ бедствует? — Ленин обвёл всех, кто был в комнате, жгучим воспалённым взглядом. — Ответ прост, даже элементарен. Наши капиталисты-сатрапы не представители свободного и сильного капитала, вроде американского, а кучка монополистов, защищённых государственной помощью. К тому же они тысячами проделок и сделок связаны с теми именно черносотенными помещиками, которые своим средневековым землевладением и землепользованием — а в их лапах миллионов семьдесят десятин лучшей земли, — своим гнетом обрекают пять тысяч населения на нищету, а всю страну на застой и гниение. — Ленин вдруг встал, быстро заходил по комнате. — Разумеется, и господам помещикам, и господам капиталистам при таком мирном, эволюционном, видите ли, развитии России, которое они имеют наглость называть демократическим, живётся вполне вольготно. По существу, страна вместе с нищенствующим народом принадлежит им. При таком положении почему бы не порассуждать об общем культурном развитии и демократии в тиши своих усадеб и городских дворцов? Тем более к их услугам продажные либеральные писаки вроде того, что настрочил эту гнусную статейку в «Промышленности и торговле». Нет, друзья мои, путь к народному благоденствию есть только один...

— Революция! — вырвалось у Григория.

— Именно! — Ленин подошёл к Каминскому и положил ему на плечо руку. Даже через рубашку ощущался жар этой руки. — И другого пути нет. Кабинетная и редакционная демократия — фетиш. Есть одна демократия — демократия масс, вышедших на улицы, на митинги и демонстрации со своими требованиями. Второй шаг, если власть имущие упорствуют, — забастовки, дальше — всеобщая стачка. И наконец, когда мирные средства исчерпаны, — революция! Кто хочет нам с Гришей Каминским возразить?

Комната была наполнена согласным молчанием.

— И отлично! — Ленин азартно потёр руки. — Есть что ответить господам из «Промышленности и торговли» в нашей «Правде». Она теперь у нас называется...

— «Северная правда», — подсказал Борис Вигилёв.

— Так! — Возбуждение не покидало Владимира Ильича. — А теперь — минские дела. Слушаем вас, молодой человек!

...Через несколько часов Вигилёв провожал Каминского до дома. Некоторое время, переполненный впечатлениями, Григорий молчал. Накрапывал тихий тёплый дождик. Борис Вигилёв раскрыл над их головами большой чёрный зонт с ручкой, которая могла служить и тростью.

— Владимир Ильич в Поронине давно? — наконец спросил Каминский.

— С апреля. Собственно, они живут не в самом Поронине...

— Кто — они?

— Владимир Ильич переехал сюда на лето из Кракова с женой Надеждой Константиновной и тёщей Елизаветой Васильевной. Поселились они в деревушке Белый Дунаец, недалеко от станции. Есть там так называемая вилла Терезы Скупень, скромная, но очень симпатичная летняя дача. Думаю, визиты туда вам предстоят. Вы Ленину понравились, он мне успел об этом шепнуть.

— А вы давно знакомы с Владимиром Ильичём? — спросил Григорий.

— С девятьсот четвёртого года. Особенно мы сблизились во время работы Четвёртого съезда партии.

— Счастливый! — сказал Каминский.

— Не завидуйте, — усмехнулся Борис. — У вас действительно всё впереди. И наверняка не одна встреча со Стариком. — Хозяин дома на улице Сенкевича помолчал. — Только одно знайте, Гриша: работать с Лениным — это значит идти только с ним и за ним. Ни вправо, ни влево. Иначе...

— Что иначе? — с заколотившимся сердцем спросил Григорий.

— Иначе вы уже не с ним.

...Летом 1913 года в Поронине Григорий Каминский встречался с Лениным ещё несколько раз — и у Вигилёва, и в почтовом отделении, дожидаясь свежих газет, куда Владимир Ильич приезжал из Белого Дунаеца на велосипеде, и — эта встреча особенно запомнилась Каминскому — во время дальней прогулки в горы.

В Поронине, как, впрочем, и везде, Ленин работал без передышки. Спасением от крайнего переутомления были прогулки в горы.

В середине августа, 14-го или 15-го, Каминский оказался на «вилле» Терезы Скупень, он пришёл рано утром, как и договорились с Владимиром Ильичём: надо было передать партийные вести из Минска, сведения о доставке туда большевистской «Северной правды».

Григорий поднялся на второй этаж, где в небольшой комнате, которой стены из добротных тесовых брёвен придавали особый тёплый уют, был рабочий кабинет Ленина.

В комнате кроме Владимира Ильича находился высокий смуглый человек лет тридцати с продолговатым лицом, густая борода делала его суровым; весь облик незнакомца можно было определить двумя словами: сдержанность и внимание.

— А вот и Гриша! — обрадованно сказал Ленин. — Подайте друг другу руки. Наш юный друг Григорий Каминский. И Иосиф... — Владимир Ильич коротко усмехнулся. — Мы называем его Иосифом Пятницей. У Робинзона Крузо был свой Пятница, и у нас свой. Между прочим, большой специалист по доставке и транспортировке нелегальной литературы. Вообще товарищ Пятница — великий конспиратор!

— Вы преувеличиваете, Владимир Ильич. — Голос звучал буднично и спокойно.

— Так, так! — настаивал Ленин. — И я просто убеждён, что у вас впереди много встреч и совместной работы...

...Последняя встреча в этой жизни Иосифа Пятницкого и Григория Каминского произошла утром 25 июня 1937 года в Кремле, во время работы Пленума ЦК ВКП(б). В холодно сверкающем мраморном вестибюле Георгиевского зала, в атмосфере нервного ожидания, в сутолоке, перед началом утреннего заседания они крепко пожали друг другу руки. Григорий Наумович сказал тихо: «Как и условились — я начинаю, беру слово сейчас». «Да», — ответил Пятницкий.

А потом...

До перерыва из «их» товарищей никто не поднялся на трибуну, хотя все передали в президиум записки: «Прошу слова».

Да, всё было подготовлено: накануне Пленума, 24 июня 1937 года, Пятницкий у себя на даче собрал единомышленников, с которыми, с каждым в отдельности, заранее были оговорены выступления.

А в тот душный июньский вечер все они, восемнадцать человек «заговорщиков» — секретари обкомов, старые большевики, соратники Иосифа Ароновича по Коминтерну, сидели на открытой веранде старинной дачи в Серебряном бору. На длинном столе кипел большой самовар, Юлия Иосифовна, жена Пятницкого, разливала в фарфоровые чашки крепкую заварку... Это вечернее сидение потом стали называть «чашкой чаю» (и на следствии, во время допросов, так и писалось в протоколах: «заговор за чашкой чаю»).

Больше молчали, обмениваясь короткими репликами. Им просто было необходимо накануне решающего дня, когда они предпримут отчаянную попытку спасти — как они думали — партию и страну, побыть вместе.

Но предатель всегда найдётся...

Им оказался секретарь Московского областного Совета Филатов. Той же ночью, прямо с секретного собрания за «чашкой чаю» он помчался в Кремль, к Сталину — доносить.

Вот почему 25 июня 1937 года на Пленуме ЦК после самоубийственного выступления Григория Каминского никто из заговорщиков не получил слова — до перерыва.

Но можно предположить, не все фамилии запомнил Филатов, докладывая вождю об участниках заговора...

После перерыва слово получил Чудов, Хотаевич, Любченко, ещё несколько человек. (Их имена пока неизвестны, стенограмма Пленума «не найдена». Скорее всего, она до сих пор засекречена, и все сведения о событиях 25 — 26 июня 1937 года в Кремле собраны по самым разным каналам и источникам...)

Эти люди знали, на что они идут, — в перерыве уже были арестованы многие их товарищи. И первый из них — Каминский.

...После перерыва в Георгиевском зале в качестве «гостей» Пленума появились все руководители НКВД (Ежов сидел в президиуме): Фриновский, Курский, Заковский, Бельский, Берман, Литвин, Николаев-Журид. На Соборной площади, в переходах и тупиках Кремля возникла, как из-под земли, целая армада оперативных работников государственной безопасности...

После того как Пленум ЦК «закончил свою работу», заговорщики, оставшиеся в зале, были арестованы.

Только одному из них, Панасу Любченко, председателю Совнаркома Украины, чудом удалось вырваться из Кремля. Не заходя в гостиницу, он на такси домчался до Киевского вокзала, торопя водителя, с первым ночным поездом уехал в Киев, в полдень 26 июня 1937 года был уже дома... Панас Любченко застрелил свою жену, детей, застрелился сам, оставив записку: «Режим Сталина в нашей стране — это фашизм». Уцелел его старший сын — студент. Он после занятий раньше чекистов оказался дома, и посмертная записка отца оказалась у него. Уже в лагере, осуждённый на десять лет «исправительно-трудовых работ» как сын «врага народа», он рассказал своим товарищам по бараку о трагедии в его семье...

...Пятницкий и Каминский покинули террасу и спустились в тёмный сад, влажный от росы. Сквозь ветви яблонь виднелось тёмно-синее небо в редких звёздах. Душно благоухали ароматом цветов клумбы. Прошли по смутной дорожке, посыпанной песком. Остановились у белой беседки.

Да, прав оказался Ленин, знакомя их в 1913 году в Поронине: за прошедшие почти четверть века у них было много и встреч, и совместной работы, особенно в последние два года, когда Пятницкий из Коминтерна был переведён в ЦК и занимался партийными кадрами.

— Надежда знает? — тихо спросил Пятницкий.

— Ещё нет, — ответил Каминский. — Сейчас приеду домой — скажу.

— А я не могу... — Голос Иосифа Ароновича прервался. — Моя Юлия... Не могу! Словом, пусть будет как будет... Узнает потом.

Неожиданный порыв бросил их друг к другу. Они крепко обнялись и так стояли молча несколько мгновений...

... — И вот что, Гриша! — Владимир Ильич был радостно возбуждён. — Мы затеяли с Иосифом замечательную прогулку к озеру Морское Око. Я уже там бывал. Сказочная дорога через горы, хотя и не из лёгких. Путь займёт весь день, вернёмся поздно вечером. Так вот, сударь, — Ленин с хитрым прищуром смотрел на Каминского, — не изволите ли отправиться с нами?

— С удовольствием, Владимир Ильич.

— И отлично! И просто замечательно! — Ленин нетерпеливо прохаживался по комнате. — Наденька нам провизию организовала, сейчас быстро попьём чайку и — в путь!

— А в пути, — сдержанно улыбнувшись, — сказал Иосиф Пятница (его настоящая фамилия была Таршис. Таршис Иосиф Аронович), — никаких разговоров о политических делах. Иначе я не иду.

— О политике ни полслова, обещаю! — засмеялся Ленин. — Любуемся горами, дышим полной грудью, физическая нагрузка — идём, идём, всё вперёд, всё выше! Ах, в какие дивные места я вас поведу! Впрочем, сначала на местном поезде мы добираемся до Закопане, путь к Морскому Оку начинается оттуда. А до поезда — полтора часа. Так что поспешим!

...Потом, много лет спустя и на пороге смерти, в своей одиночной камере на Лубянке, Григорий Наумович Каминский вспоминал во всех подробностях эту дальнюю прогулку, но особенно один эпизод из неё, как при вспышке молнии. Именно — при вспышке молнии!

Путь к горному озеру Морское Око был труден, долог, узкая тропа круто поднималась в горы, делая причудливые повороты, и вдруг открывался дикий, величественный пейзаж: крутой обрыв вниз, в густые заросли леса и кустарника, каменные утёсы, вздымающиеся к пасмурному небу, влажный ветер в лицо...

В скалы были вбиты железные скобы, за которые надо было хвататься, чтобы удержать равновесие, так узка была тропа, и шедший впереди Ленин часто говорил:

— Осторожно! И не смотрите вниз.

Морское Око было одним из пяти горных озёр среди Татр, до него путешественники добрались во второй половине дня — за очередным поворотом тропы вдруг открылась внизу голубая сверкающая чаша, вправленная в обрывистые скалы — действительно Око...

Глаз было невозможно оторвать от этой волшебной и совершенной картины.

И тут внезапно, неестественно быстро стало темнеть, порывистый сильный ветер из-за вершин Татр вываливал, казалось, невидимой могучей рукой громады чёрных туч, они стремительно заволакивали небо. Вдруг оказалось, что и Морское Око уже погрузилось в тучи, только не чёрного, а серо-белого цвета. Всё двигалось, менялось, ураганный ветер гнул книзу кроны деревьев, волнами пробегал по густым кустарникам. Округа наполнилась шумом и стоном. Темнело всё больше и больше...

Первая ослепительная молния мгновенным зигзагом рассекла чёрное небо, и тут же оглушительный гром, многократно повторенный горным эхом, грохочущей колесницей прокатился вверху.

— Сейчас ливанёт! — громко сказал Иосиф Пятница. — Смотрите, впереди навес, прямо горная хижина. И скамейка есть!

Они едва успели укрыться под скалой, которая надёжным каменным потолком нависла над ними, как рухнул ливень, и всё потонуло в его мощном однотонном гуле.

Сели на широкую низкую скамью. Сюда долетала только дождевая пыль, несомая ветром. Молнии следовали одна за другой. Гром сотрясал вселенную.

— Люблю грозу! Чрезвычайно люблю! — прокричал Ленин. — Поступим так. Кончится это великолепие, спустимся вниз, там есть гостиница, единственная, как вы понимаете, в этих местах. Придётся тут заночевать. А в обратный путь, милостивые государи, раненько утром. — Владимир Ильич засмеялся. — Грохочет! Как славно грохочет!

А Григорий Каминский, совсем недавно буквально потрясённый красотой Морского Ока, гор вокруг него, величием и совершенством мира, в центре которого оказался, вдруг ощутил некий потусторонний ужас... Все изменилось вокруг, преобразилось ужасным образом: реальность жизни растворилась в хаосе, шуме, завывании ветра, раскатах грома, следовавших без передышки. Молнии полосовали чёрное, клубящееся небо, выхватывая из серой дождевой мглы уродливые фигуры скал, вершины деревьев ураган разрывал на части, и они казались живыми существами, прикованными злыми силами к земле и терзаемыми ими.

Но буря продолжалась недолго. Гроза начала отодвигаться за горную гряду, невидимую путешественникам, — каменный грот, в котором они укрылись, закрывал то пространство, куда смещалась разбушевавшаяся стихия. Внезапно, будто его отрубили, стих ветер, раскаты грома становились всё глуше и глуше, постепенно превратившись в отдалённое урчание. Молнии тоже вспыхивали в той стороне, куда ушла гроза, и только их отсветы, то малиновые, то фиолетовые, всё ещё ярко озаряли окрестность.

Ливень перешёл в ровный дождь, и в его монотонном шуме было умиротворение.

— Да, да! Только таким образом!

Каминский и Иосиф Пятница одновременно повернулись, услышав резкий голос Ленина.

И Григорий не узнал Владимира Ильича: упёршись локтями в колени, он вскинул голову, лицо было напряжено, яростно-хмуро, прищуренные глаза, казалось, через пелену дождя видели нечто враждебное, требующее уничтожения. Столько непримиримости, упорства и воли к борьбе было в них.

— Тут одна славная молния мне и название статьи высветила: «Российская буржуазия и российский реформизм»...

— Владимир Ильич, — перебил Иосиф Пятница, — мы же договорились!

Ленин на эти слова не обратил никакого внимания.

— Весьма характерно! Теперь на реформы уповают не только наши господа либералы всех мастей, кадетствующие журналисты, эти продажные писаки, вожди октябристов и прочая сволочь. Нынче за реформы и наши миллионеры из купеческого сословия, эти новые нувориши, хозяева современной России. — Ленин смотрел на Каминского, но Григорий понимал, чувствовал, что Владимир Ильич, захваченный своими яростными мыслями, не видит его. — Извольте радоваться! На Нижегородской ярмарке миллионер Салазкин от имени всего российского купечества выступает с требованием немедленных реформ, провозглашённых в Манифесте семнадцатого октября и, естественно, оставшихся на бумаге. Согласен, реформы великолепны, буде они осуществимы: «Незыблемые основы гражданской свободы», «действительная неприкосновенность личности», «свобода совести, слова, собраний и союзов», «дальнейшее развитие начала избирательного права». Прямо дух захватывает! — Злая ирония звучала в голосе Ленина.

— Салазкин говорил и о необходимости земельной реформы, — уже с интересом и нетерпением включился в разговор Иосиф Пятница.

— Вот, вот! — подхватил Ленин. — Земельная реформа! Правда, вещалось нечто невразумительное. Купец Салазкин раскорячился между нашим доморощенным земельным преобразователем Столыпиным и народниками. Позиция у него размытая: крестьянство должно получить землю в собственность путём реформы. Какой? Пусть господин миллионер нам объяснит.

— Но ведь мы тоже за то, чтобы землю передать крестьянам, — решился сказать и Каминский.

— Правильно! — Ленин крепко потёр руки. — Мы за то, чтобы земля перешла к крестьянам. Однако давайте разберёмся. Маркс давно доказал, что смелые буржуазные экономисты могут требовать и требовали частной собственности на землю. Но это — буржуазное преобразование, расширяющее поприще капитализма. Да, мы поддерживаем крестьян, как буржуазную демократию, в их борьбе за землю и за свободу против крепостников-помещиков. — Ленин помолчал, резкая морщина пересекла его лоб. — Но это сегодняшняя тактика на пути к социализму, потому что, милостивые государи, единство пролетарской организации наёмных рабочих с мелкобуржуазной крестьянской демократией есть величайшее нарушение великого лозунга марксизма. А посему в социализм наших дремучих крестьян, задавленных вековой нуждой и невежеством, придётся, когда настанет срок, тащить за уши, за уши!

— О наделении крестьян землёй, — сказал Иосиф, — посредством проведения реформы и в Государственной Думе говорят...

— Ещё как говорят! — азартно перебил Ленин. — В Думе наши доморощенные парламентарии всех мастей криком кричат в поддержку всех реформ, предлагаемых господином Салазкиным, включая земельную. Я согласен: перед нами действительно список коренных политических реформ. Ясно, что осуществление даже одной из этих реформ в отдельности означало бы крупнейшую перемену к лучшему. Но, уверяю вас, дальше говорильни в Думе дело не пойдёт!

— Почему? — спросил Григорий.

— Потому что преобразования такой глубины в любой стране не решаются путём реформ. Неужели это непонятно? — Раздражение и негодование были в голосе Ленина. — Оттого требования реформ в среде тех, кому принадлежит реальная власть и капиталы, встречаются с полным равнодушием, даже раздражением, кажутся просто несерьёзными. Уверяю вас, так не говорят, а думают все из властей предержащих, начиная от премьер-министра. Вот он объявился в Думе, послушал разглагольствования о проведении коренных реформ в России правительством, выпил в буфете, закусил, поблагодарил и уехал в своё подмосковное имение...

— Так зачем же купцу Салазкину ратовать за проведение реформ? — удивился Каминский.

— А нашим новым миллионерам, — ответил Ленин, — мало экономической власти. Они рвутся к политической. Вот и заигрывают с российской либеральной демократией.

— В таком случае где же путь к коренным преобразованиям? — спросил Иосиф.

Ленин быстро поднялся со скамьи, сделал несколько стремительных шагов взад-вперёд внутри грота. Остановился. Весь облик — сарказм и ирония: руки в карманах брюк, покачивание с носков на пятки.

— Не лукавьте, товарищ Пятница! Вы прекрасно знаете этот путь! — Ленин выдержал паузу. — То, что не могут вдолбить в свои медные головы наши высокообразованные либералы, сегодня понятно каждому сознательному российскому пролетарию! Для современной России особенно верна та истина, которую сотни раз подтверждал исторический опыт Англии, Франции, Германии, опыт всей новейшей истории человечества в Европе и Азии. А именно: реформы возможны лишь как побочный результат революционного движения народных масс, совершенно свободного от всякой узости реформизма. — Ленин зорко, колюче смотрел то на Каминского, то на Пятницу. — От этого так мёртв, нежизнен либеральный реформизм. Отсюда недоверие и даже презрение рабочего класса к реформизму. — Теперь Владимир Ильич смотрел только на Каминского. — Гриша, вам, молодому революционеру, надо это понять и усвоить на всю жизнь. Те коренные преобразования России, которые заложены в реформах, предлагаемых миллионером Салазкиным, могут быть осуществлены только самими народными массами в результате революционного движения. — Ленин язвительно усмехнулся. — Мне было бы крайне любопытно знать, осознает ли это сам господин Салазкин. А если осознает, понимает ли сей новый миллионер-реформатор, что его ждёт в результате победного завершения этого движения? Да, да! — Ленин уже снова расхаживал по каменному гроту. — Инициатива коренных преобразований страны должна исходить снизу. Если верхи пойдут навстречу этому движению... В чём я сильно сомневаюсь. Власть, капиталы, привилегии добровольно не отдают. Но — предположим. Верхи поддерживают революционное движение народа. Хотя, согласитесь, даже сделать такое предположение — абсурд. Но... допустим. Вот тогда может возникнуть питательная среда для мирных реформ глубокого преобразования страны. Однако уверяю вас, подобного не будет. Поднимется народ, его в революционной борьбе поведёт вперёд новая организованная сила — партия. Наша партия, друзья! — Внезапная молния вспыхнула очень ярко, и Григорий Каминский увидел, что алый, ослепительный свет отразился в глазах Ленина, сжатых резким прищуром. — И вот когда мы победим, в новом революционном правительстве новые люди, опираясь на волю народа, осуществят реформы коренного преобразования России революционными методами. — Ленин захохотал, и хохот его слился с отдалёнными раскатами грома. — Очень будет любопытно встретиться в тех обстоятельствах с господином Салазкиным. Если, конечно, он к тому времени не удерёт, каналья, от народного гнева за границу, прихватив награбленные миллионы...

— Владимир Ильич! — перебил Иосиф Пятница, правда не очень уверенно.

— Согласен, согласен! Больше о политике ни слова! — Чувствовалось, что у Ленина прекрасное настроение. — И, судари мои, уже смеркается! Эдак нам придётся ночевать на этой скамье. Давайте-ка спускаться вниз, к гостинице. Шут с ним, с дождём. В гостинице премилые хозяева — и обсушат, и накормят, и спать уложат.

...Под несильным, моросящим дождём, взявшись за руки, они осторожно спускались по скользкой тропе вниз, к Морскому Оку, накрытому сейчас туманом, к гостинице — там уже приветливо мерцали огни, дымок неторопливо струился из трубы, лаяла собака, прокукарекал перед сном петух. Пронзительно пахло умытым ливнем горным краем, свободным и вечным.

Впереди шёл Ленин, за ним Каминский.

Рука Ленина была горяча и крепка.

Григорий ощущал силу и властность этой руки, душу наполнял непонятный восторг, сердце полно и мощно стучало в груди.

«Я всю жизнь буду с вами, Владимир Ильич! — преданно, фанатично думал он. — Я никогда не сверну с нашего пути. И, если понадобится, я умру за вас!..»

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ В КОНЦЕ XX ВЕКА

12 февраля 1997 года

Есть нечто непостижимое — для России и всего мира — в феномене под названием «ЛЕНИН». Как могло случиться, что самый страшный, кровавый тиран, которому равного по злодеяниям не было в истории человечества начиная с библейских времён, стал действительно вождём огромной страны, его «учение» обрело фанатичных последователей на всём земном шаре, а большинство ближайших соратников, лично знавших Владимира Ильича («ленинская гвардия») и среди них из последнего призыва — Григорий Наумович Каминский), оставались преданными ему безоглядно, безрассудно — до конца? Порвали с ним из ближайших — единицы; среди них Н. Валентинов (Николай Владимирович Вольский), Георгий Соломон (прочитайте его интереснейшие воспоминания «Среди красных вождей»), однако характерно: это случилось с людьми, которые знали Ленина до Октябрьского переворота или в самые первые годы после него. Порвали с ленинизмом десятки, прозрев уже в «сталинскую эпоху», и трагический мятеж их был скорее против первого «верного ученика» Ильича, «вождя всего прогрессивного человечества»; среди них, к чести его, мой герой, в 1937 году нарком здравоохранения СССР Каминский.

Так что же? Может быть, прав «лучший, талантливейший поэт нашей советской эпохи» (И. Сталин): «Ленин жил!» (Бесспорно: облагодетельствовал своим присутствием несчастную Землю этот непостижимый человек.) «Ленин жив!» (Приходится согласиться: жив. И особенно ему хорошо живётся в нашей стране, им же ввергнутой в кошмар более чем семидесятилетнего коммунистического ига. Но, увы!.. Это соответствует сегодняшней действительности. Парадокс загадочной России...) «Ленин будет жить!» (Если так, современная цивилизация обречена на самоуничтожение).

Как понять всё это?

Давайте начнём с цитаты. Маяковский («лучший, талантливейший...») в знаменитом стихотворении: поэт сидит в одиночестве в своём кабинете, смотрит на портрет Ленина, который висит на стене, и все мысли Владимира Владимировича об этом великом человеке, озарившем своим светлым гением путь человечества ко всеобщему благоденствию: он — «самый человечный изо всех прошедших по земле людей». Невероятно! Или певец революции никогда не заглядывал в сочинения своего кумира? Наверняка заглядывал. Все мы заглядывали... Ведь уже давно были написаны коммунистом номер один (по совокупности «самым человечным») вот такие бессмертные откровения и директивы, на следующий день становившиеся практикой, — ведь приказ любимого вождя:

«Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев. Сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Телеграфируйте об исполнении. Ленин».

«Покончить с Юденичем (именно покончить — добить) нам дьявольски важно. Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать ещё тысяч 20 питерских рабочих... (Пятое, «полное» собрание сочинений, том 51, стр. 68; а далее в этом письме идёт текст, выпущенный издателями, дабы не разрушать образ «самого человечного» руководителя державы, созданного гигантской советской пропагандистской машиной)... плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулемёты, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича».

Каково? Изыскания историка А.Г. Латышева в книге «Рассекреченный Ленин»; горячо рекомендую её читателям. А заодно разыщите книгу «Вождь, которого мы не знали»; это сборник интереснейших материалов, статей, воспоминаний, эссе, изданный в Саратове в 1992 году.

«Если не будут приняты героические меры, я лично буду проводить в Совете Обороны и в ЦК не только аресты всех ответственных лиц, но и расстрелы. Нетерпимы бездеятельность и халатность.

С коммунистическим приветом, Ленин». (28.07.1920)

«Обязательно найдите виновных, чтобы мы этих мерзавцев могли сгноить в тюрьме. Ленин». (13.09.1921)

«Гласность ревтрибуналов (уже) не обязательна. Состав их усилить Вашими людьми, усилить их всяческую связь с ВЧК, усилить быстроту и силу их репрессий. Поговорите со Сталиным, покажите ему это письмо. Ленин». (31.01.1922)

«Христа ради, посадите Вы за волокиту в тюрьму кого-нибудь. Ваш Ленин». (11.02.1922)

Да, в последнее время появилось немало публикаций, исследований, книг, из которых предстаёт перед нами подлинный, неурезанный и непринуждённый вождь мирового пролетариата. Но и раньше, в советское время, можно было его разглядеть и понять — подлинного; вышло пять собраний сочинений Ленина, хотя и «отредактированных» соответствующим образом. Но всё равно в них присутствует людоедский, хитрый, беспринципный, однолинейный, нетерпимый (к «врагам», а враги все, «кто не с нами») Владимир Ильич — всё античеловеческое «вычистить» из трудов теоретика (и практика) коммунизма невозможно.

Конечно, мало кто в Советском Союзе читал труды своих вождей, начиная с Ленина. Очень сомневаюсь, что найдётся хоть один «простой советский человек», проштудировавший его «полные собрания сочинений» от корки до корки. Наверно, сей тяжкий труд — удел узких специалистов. Но ведь и нескольких ленинских работ, входивших в обязательный курс марксизма-ленинизма в высших учебных заведениях, вполне достаточно для понимания подлинного Ленина, для прозрения. Ведь мы не только читали эти труды, но и конспектировали их, разбирали нетленное наследие вождя на семинарах. Тем не менее уже в человеконенавистническую эпоху Сталина в народе, во всех социальных слоях общества была глубоким убеждением расхожая фраза: «Если бы был жив Ленин...»

Сегодня можно с полной уверенностью сказать: если бы Владимир Ильич осчастливил нас ещё двумя десятилетиями своего пребывания в этой жизни (достигнув возраста Иосифа Виссарионовича Сталина), Россия — да и весь мир — содрогнулась бы от его преступлений: программа действий начертана в бессмертном ленинском теоретическом наследии.

Впрочем... Это непререкаемая истина: история не имеет «если бы...» — сослагательного наклонения.

Так всё-таки что и почему с нами произошло? Общее затмение и помутнение разума? Всенародный гипноз? Наваждение?

Да, убеждён я, наваждение. Только надо уточнить: дьявольское наваждение, потому что марксизм-ленинизм — это религия. Религия от дьявола, от Сатаны. В 1917 году в Российской империи победили силы тёмного князя мира сего, его апостолы стали нашими вождями, Голгофа для Христа и людей Христовой веры была перенесена в Россию. И хотя сегодня в нашей стране антихрист сокрушён, его паствы достаточно по городам и весям русской земли, их ещё — увы!.. — тьмы и тьмы. И пока это бесовское учение — марксизм-ленинизм — не будет объявлено вне закона, пока пасторы ленинского воинства, допущенные к власти, не будут устранены из неё, пока не предадут тело Ленина земле (а душа его принадлежит дьяволу) — не будет покоя, мира и согласия в России.

Теперь вернёмся к двум персонажам отечественной истории — Ленину и Каминскому в аспекте их взаимодействия и взаимопроникновения.

«Я всю жизнь буду с вами, Владимир Ильич! Я никогда не сверну с нашего пути. И, если понадобится, я умру за вас!»

Наверняка восемнадцатилетний Каминский был искренен, когда так мысленно обращался к Ленину, после их прогулки в Польские Татры, к озеру Морское Око.

Он сохранил фанатическую — именно фанатическую — преданность вождю, всеохватывающую и безоглядную, до конца жизни. Или, может быть, почти до конца — до горького и окончательного прозрения, пришедшего к нему в два последних года жизни.

Ленин наверняка обладал гипнотической силой, вручённой ему теми, кто послал его на нашу землю, в Россию. Этот парализующий волю и свободное мышление гипноз испытали на себе его соратники и близкие люди. Одни не осознавали, как бы теперь сказали, его экстрасенсорного воздействия на себя и слепо подчинялись ему (наверняка в этом ряду — Григорий Каминский), другие (Инесса Арманд) осознавали и осмысленно, с радостью подчинялись вождю, шли за ним «в огонь и в воду». Чаще — в огонь.

Эта гипнотическая сила Владимира Ильича соединялась с двумя качествами его натуры. Первое качество: убеждённость в своей абсолютной, стопроцентной правоте всегда и во всём (отсюда нетерпимость к любым оппонентам и возражениям, вызывавшим гнев, ярость, ненависть, желание немедленно уничтожить несогласного — «расстрелять», «сгноить в тюрьме», «привязать к позорному столбу» и проч.). Второе качество: полное отсутствие чувств, эмоций: жалости, страданий, сочувствия чужому горю, любви.

В этой связи одно потрясающее свидетельство. Художник Юрий Анненков («Дневник моих встреч. Цикл трагедий», том второй, страница 253, Ленинград: «Искусство», 1991), Юрий Павлович, до эмиграции в Европу в 1923 году был художником, приближённым ко двору советских вождей, писал их портреты, Ленина в том числе. После смерти вождя его пригласили в Институт Ленина, для ознакомления с документами и фотографиями — готовился выпуск нескольких книг о почившем кумире, и Ю.П. Анненкову предложили их иллюстрировать. «Ознакомление с документами продолжалось около двух недель. В облупившемся снаружи и неотопленном внутри Институте Ленина меня прежде всего поразила стеклянная банка, в которой лежал заспиртованный ленинский мозг, извлечённый из черепа во время бальзамирований трупа: одно полушарие было здоровым и полновесным, с отчётливыми извилинами; другое, как бы подвешенное к первому на тесёмочке, — сморщено, скомкано, смято и величиной не более грецкого ореха. Через несколько дней эта странная банка исчезла из института, и надо думать, навсегда. Мне говорили в Кремле, что банка была изъята по просьбе Крупской, что более чем понятно. Впрочем, я слышал несколько лет спустя, будто бы ленинский мозг был перевезён для медицинского исследования куда-то в Берлин».

То есть у Владимира Ильича напрочь отсутствовало то полушарие, которое управляет эмоциональной, чувственной деятельностью индивидуума. Любовь, нежность, сострадание, жалость... — да он просто не знал, что существуют на свете такие и подобные им чувства; он «не виноват». Кстати, полным отсутствием эмоциональной, чувственной жизни был отмечен и Иосиф Виссарионович; в этом смысле Ленин и Сталин — сиамские близнецы с общим и единым сердцем. Интересно, что оказалось под черепной коробкой у генералиссимуса, когда его снаряжали в Мавзолей, под бок к Учителю?..

Итак, триединство: гипнотическая сила, стопроцентная убеждённость — всегда и во всём — в своей правоте и отсутствие эмоционального восприятия мира — вот что в конце концов создало феномен под названием «Ленин», превративший своих ближайших соратников в послушных, самостоятельно не рассуждающих роботов — для них любая директива вождя, любой тезис его «учения», любая тактическая или стратегическая задача — руководство к действию, безусловному и немедленному.

Увы! Таким был — до 1935 года — Григорий Наумович Каминский.

Если бы — опять это «если бы!..» — история в доступном человечеству измерении знала обратный ход! И восемнадцатилетний Гриша Каминский после первой встречи с Лениным в Польше, окончательно определившей его жизненный путь, мог бы прочитать тогда такие слова замечательного русского писателя Александра Ивановича Куприна («Ленин. Моментальная фотография, 1919 год»; писателю удалось добиться короткой встречи с вождём в его кремлёвском кабинете):

«В сущности, — подумал я, — этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, — гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всём своём душевном уродстве, были всё-таки люди, доступные капризам дня и колебаниям характера. Этот же — нечто вроде камня, вроде утёса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая всё на своём пути. И про то подумайте! — камень, в силу какого-то волшебства, мыслящий! Нет у него ни чувств, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая — уничтожаю».

Глава девятая

23 июля 1917 года

23 июля 1917 года в Туле вышел первый номер газеты «Пролетарская правда», орган большевистской организации. Теперь главные противоборствующие силы в Тульской губернии имели свои газеты: у эсеров — «Земля и воля», у кадетов (они именовали себя ещё «партией народной свободы») — «Свободная мысль», у меньшевиков — «Голос народа», у большевиков «Пролетарская правда». «Тульская молва», пятая и старейшая газета города, старалась сохранить внеполитическую, независимую позицию, оставалась рупором широкого общественного мнения.

«Пролетарская правда», 23 июля. Из передовой статьи «К рабочим, солдатам и крестьянам»: Товарищи! В тяжёлые, тревожные дни перелома русской революции и окончательного обнагления контрреволюции, в дни, когда безумно-радостно и преступно хрюкают кадетствующие и торжествующие третьеиюльскис зубры, требующие перехода власти к буржуазии и возглавления революции (читай: «самой заядлой контрреволюции») Государственной Думой, — в эти дни начинает выходить наша газета. Не нужно, конечно, и говорить о том, как необходима такая рабочая газета в эти дни неимоверного обнагления буржуазной печати и закрытия многих органов революционной социал-демократии. «Пролетарская правда» появляется на свет в эти дни контрреволюционного похода против пролетариата и солдат, выходит, когда пролетариат ещё молчит, но имея много тяжких дум в голове, много скрытых пока чувств в душе...

«Тульская молва», 23 июля. Кинотеатр «Свет». Мировой боевик «Тайны Нью-Йорка». Четыре замечательных эпизода: «Поцелуй смерти», «Платиновый браслет», «Китайский разбойничий притон», «Человек в маске».

«Голос народа», 23 июля. 30 июля выборы в Городскую думу. Голосуйте за список № 3! Все рабочие, солдаты, трудящиеся, — голосуйте за список социалистического блока! Если вы рабочий, работница, стоящая у станка или машины, голосуйте за список № 3! Если вы солдат тульского гарнизона или отпущенный в недолгий отпуск или лечащийся в лазарете, — голосуйте все, как один, за список № 3! Если вы дворник, швейцар или домашняя прислуга, то голосуйте за список № 3! Если вы легковой или ломовой извозчик или посыльный, носильщик, газетчик, — то голосуйте за список № 3! Если вы приказчик или приказчица, конторщик или конторщица, служащий или служащая, — то голосуйте за список № 3! Если официант, барышня в кафе, ресторанная прислуга, — то голосуйте за список № 3!

«Тульская молва», 23 июля. Циклодром тульского кружка любителей спорта. 29-го сего июля Велосипедные гонки с участием лучших местных гонщиков. Бег на дистанцию 1000 метров. Открытие чемпионата французской борьбы за звание чемпиона города Тулы. Парадный выход всех борцов. Оркестр военной музыки. Начало в 4 1/2 часа. При циклодроме чайный буфет.

«Голос народа», 23 июля. Война. Западный фронт. Между Дюпьером и Прутом наши войска продолжали отходить в восточном направлении. В ночь на 21 июля оставили Черновцы, взорвав мост через Прут. На Карпатах наши войска отходили к востоку. Противник ведёт местами преследование, причём некоторые из наших частей не оказывают никакого должного сопротивления по причинам морального порядка. Румынский фронт. Северо-восточнее Кимполунга наши войска вели бой с наседавшим противником. Ратрамельдзвица занята противником. Кавказский фронт. Без перемен.

«Тульская молва», 23 июля. Граждане! 29 июля уходит на фронт из учебной команды и рот 76-го пехотного запасного полка «Батальон смерти». Граждане! Они уходят на смерть. Они идут исполнять свой долг до конца! Многие из них живут, может быть, последние дни. Граждане! Проводите их! Пусть они увидят, что они не оставлены, что вы с ними! Они идут умирать за свободу и ваше счастье! Не оставляйте их одинокими! Помоги им Господь! А мы проводим их. Граждане, и покажем им, что мы с ними. С тёплым чувством они уходят от нас!..

«Свободная мысль», 23 июля. Голосуйте за список № 1! Голосуйте за «партию народной свободы»! Единственной демократической националистической партии!

«Тульская молва», 23 июля. Объявления. Продаются револьвер и шашка. Воронежская ул., дом № 6, спросить госпожу Конюхову.

Пропала коза и козлёнок. У козы рога выкрашены жёлтой краской. Доставившему дано будет вознаграждение. Чулково, Полевая улица, дом № 143.

«Свободная мысль», 23 июля. Тульский городской Продовольственный комитет объявляет, что ввиду израсходования овса выдача разрешений на получение такового прекращена впредь до особого объявления.

«Голос народа», 23 июля. Закрытие «Окопной правды». Рига. 24.VII. По распоряжению командующего армией согласно приказу Керенского, закрыта газета «Окопная правда». В помещении издательства произведён тщательный обыск, редактор и сотрудники привлекаются к судебной ответственности.

«Свободная мысль», 23 июля. Партия «Народной свободы» вопиет: к гражданам-дачникам! 30-го выборы. Ваша обязанность приехать и исполнить свой гражданский долг! Пожертвуйте же одним днём дачного покоя!

«Тульская молва», 23 июля. Голосуйте за список № 6! Граждане и гражданки! Если вы торговец, домовладелец, промышленник, кустарь, солдат, железнодорожный чиновник, приказчик или служащий в каком бы то ни было учреждении или предприятии, — по долгу Ваших интересов голосуйте за список № 6! Эта группа беспартийная, деловая и стремящаяся упорядочить хозяйство при справедливом обложении.

«Свободная мысль», 23 июля. Голосуйте за список № 6! Блока Торгово-промышленного общества и домовладельцев. Кандидаты в гласные от этого блока не принадлежат к составу прежней Городской думы.

«Тульская молва», 23 июля. Летний театр и сад. Товариществом русских драматических артистов под режиссёрством Николая Грель 25 июля будет дан прощальный спектакль. Бенефис артиста и главного администратора Евгения Ивановича Таирова. Представлено будет — «Госпожа пошлость», драма в 4 действиях, сочинение Ходокова. Участвует вся труппа. Начало с 8 1/2 часов.

«Пролетарская правда», 23 июля. Товарищи рабочие и работницы! Солдаты и солдатки! Близится время выборов в Городскую думу. За кого голосовать? Кто против грабительской войны и за скорейшее приближение мира, — голосуйте за список № 4! Кто против соглашений с капиталистами, против царской черносотенной Государственной Думы, желающей подавить революцию, — голосуйте за список № 4! Кто за единую народную власть, которая должна выйти из недр Советов рабочих, солдатских, крестьянских депутатов, — голосуйте за список № 4! Кто против неимоверных аппетитов спекулянтов, кто за рабочий контроль над производством и банками, тот голосует за список № 4! Кто за скорейший мир и хлеб, за свободу, землю народу, тот голосует за список № 4! Голосуйте за список социал-демократов — большевиков! № 4!

«Свободная мысль», 23 июля. Граждане и гражданки! Даже Совет рабочих и солдатских депутатов предлагает голосовать не только за списки №№ 3 и 2, но и за список № 4, в который входят большевики, преследующие страшную цель: единоличный захват власти. Из партий, которые защищают трудящихся, только одна «партия народной свободы» не идёт с большевиками. Кто против большевиков — голосуйте за список № 1!

«Тульская молва», 23 июля. Ассенизатор, прибывший из Гомеля с собственным ассенизационным обозом, производит по весьма дешёвым ценам очистку клозетов, помойных ям и прочего. Обращаться: Старо-Павшинская улица, дом № 122.

* * *

«23 июля 1917 года, поезд Москва — Петроград

Дорогой Иван!

Пишу тебе в вагоне... Представь, первый раз в жизни оказался в вагоне первого класса, в купе на двоих. Мой сосед из Орла, тоже делегат VI съезда партии, отправился в ресторан за папиросами, да что-то застрял там. Нет, надо же! Вот как, оказывается, буржуи ездят: мягкие диваны, занавески на окнах с царским двуглавым орлом (уберём!), проводник в белых перчатках: «Не желаете ли чайку?!» Ничего, братишка, теперь мы в этих вагонах поездим.

Да, Иван, представь себе, выбран на съезд, делегат от тульских большевиков, увижу многих своих друзей по борьбе. Жаль, что Ильича не будет, — загнали-таки мерзавцы из Временного правительства в подполье нашего вождя. Ничего! Он и там будет с нами, а курс ленинский мы стараемся проводить твёрдо: «Да здравствует вооружённое восстание! Вся власть Советам!»

Что-то мысли разбегаются. Уже второй час ночи, то есть двадцать третье июля только началось, и сегодня, а для туляков, которые сейчас дрыхнут и ничего не ведают, так вот для них — завтра произойдёт грандиозное событие! О нём я и собрался написать в этом письме, да вот, как всегда в посланиях к тебе, растекаюсь по древу.

Но всё же сначала о другом — о том, что меня сейчас распалило. В Московском бюро мне передали «Опросный лист для делегатов VI съезда РСДРП(б)», который надо заполнить, отвечая на вопросы. Ты спросишь, для чего? Я тебе процитирую начало этого «Опросного листа». Изволь: «КП РСДРП чрезвычайно важно иметь постоянную полную картину того, что делается на местах; поэтому мы обращаемся к вам с просьбой регулярно сообщать нам о положении дела». Тебя интересует, каким это образом делегат съезда будет «регулярно сообщать»? Авторы «Листа» предлагают: «Лучше всего будет, если вы поручите это какому-либо определённому лицу из своей среды, которое возьмёт на себя обязанность писать нам не реже 2 раз в месяц, не считая тех случаев, когда в жизни организации что-либо происходит, о чём важно сообщить немедля». Каково? А дальше следуют вопросы, уже адресованные делегату съезда. И сколько, ты думаешь, этих вопросов? Не догадаешься — сорок! Я начал отвечать на них, когда поезд стоял в Твери и ещё солнышко не село, и вот закончил совсем недавно, сразу взявшись за письмо к тебе, и ещё не остыл от этого безобразия.

Знаешь, Ваня, что-то мне тревожно. Это какая же бумажная душа всё сие придумала? И кому это надо? Отвечая на бесконечные вопросы, прямо в сыщика какого-то превращаешься. И потом... Если так дальше пойдёт, мы просто утонем в бумаготворчестве, времени не останется для живого дела, для работы с людьми. Если это не случайность (можно допустить: пролез в аппарат ЦК бюрократ из какого-нибудь царского ведомства с оловянными глазами), а тенденция — тогда с ней надо беспощадно бороться. Я об этом буду обязательно говорить на съезде. И вопросы-то в массе своей незначительные, расплывчатые. Вот тебе пример. Одиннадцатый вопрос: «Подразделена ли работа на функции: агитаторскую, пропагандистскую, литературную и пр.?» Мне бы автора этого вопроса на митинг в оружейный завод или к солдатам 30-го пехотного полка из тульского гарнизона. Там бы он получил надлежащий ответ.

Дельных вопросов пять-шесть, не больше. Прямо, братец, я рассвирепел, пока возился с этим «Опросным листком».

Однако в последнем письме ты просил поподробнее рассказать о положении в Туле в связи с июльскими событиями в Петрограде и о том, что сейчас представляет наша большевистская организация в соприкосновении с организациями других партий. Примеры, как ты выразился.

Так вот, я тебе отвечу на три вопроса «Опросного листа», и ты получишь полную картину. Свои ответы я прокомментирую.

«2. Какие другие партийные организации существуют в вашей местности?» Мой ответ: «Эсеровская, меньшевистская, народных социалистов[12], кадетская, бундовская, латышская, польско-литовская». Да, вот такая у нас весёлая компания. К тому же 30 июля выборы в Городскую думу, идёт, прямо скажу, яростная предвыборная кампания. На нас, большевиков, нападки со всех сторон, но мы не лыком шиты. Рассматриваю всю эту катавасию как полезную репетицию к предстоящим осенью выборам в Учредительное собрание. И ты не думай, что нас бьют, что нас мало. Что я имею в виду? Пожалуйста!

«6. Число членов вашей организации?» Мой ответ: «Около 1000 человек. Последние списки не уточнялись». Вот такие дела, Иван! Когда, ровно четыре месяца назад, я появился в Туле, было большевиков примерно сорок человек. Теперь — тысяча. И тут тенденция: с каждым днём у нас всё больше и больше авторитета. Я уже не могу сказать: оружейники сплошные казаки и куркули. Я, наверно, и раньше ошибался. Вообще, Ваня, тебе сделаю признание: ошибаюсь я часто... Но, думаю, по мелочам, а в главном — прав! Так вот, самые крупные большевистские ячейки создали на Оружейном заводе. И на Патронном тоже. В деревне дела похуже, там пока верховодят эсеры. Но мы ещё поборемся! Словом, на выборах в Городскую думу намереваемся дать своим противникам отменный бой!

И наконец, последний вопрос из этого чертовского «Опросного листка».

«39. Отношение к событиям 3 — 5 июля». Действительно, принципиально важно, как к этим трагическим событиям относятся граждане того или иного города, той или иной губернии. Произошло ведь то, что в прямом смысле определяет дальнейшую судьбу нашей революции. На улицы Петрограда выходит грандиозная демонстрация рабочих, солдат, кронштадтских моряков, главный лозунг её «Вся власть Советам!». И Временное правительство расстреливает демонстрацию из пулемётов! У господина Керенского с компанией нет больше иных доводов в разговоре с народом. Иван, это же самый настоящий кризис подлого Временного правительства! Оно к тому же коалиционное: в компании Керенского и иже с ним теперь меньшевики и эсеры. Вот их подлинное лицо, вот их суть! Предательство интересов рабочего класса, открытый переход на сторону буржуазии. Начинается реакция: громят редакции наших газет, Ленина клеймят как немецкого шпиона, он объявлен вне закона, за ним рыскают наёмные убийцы. Ильичу приходится скрываться в подполье. Реакция наступает по всему фронту, под угрозой демократические завоевания народа, добытые в феврале, после падения царского трона. А русский обыватель в провинции? Что же он? Увы, в эту категорию я записываю значительную часть тульских пролетариев. Вот тебе, Иван, мой ответ на 39 вопрос «Опросного листа». Отношение к событиям 3 — 5 июля:

«1. Наши организации ничего не успели подготовить к поддержке, для нас была ясна стихийность событий 3 — 5 июля.

2. Советов — отрицательное, клеветническое.

3. Рабочих — большинство обывательски отнеслись.

4. Солдаты — обывательски.

5. Остального населения — клеветнически, резкое».

Вот такие дела, дорогой брат. Получается, русского человека в царство свободы, в социалистическое будущее придётся тащить если не насильно, то употребив порой и силу. Видно, такова уж российская история. Вспомни Петра Великого.

Отсюда вытекает вывод, впереди — тяжкая борьба. И на съезде будет, надо полагать, жарко. Особенно учитывая то обстоятельство, что не участвует в его работе Ильич. А противники курса на вооружённое восстание и в ЦК имеются. Ладно, поживём — увидим.

Так... Теперь о грандиозном событии, о котором собирался написать тебе в самом начале. Сегодня, Ваня, 23 июля 1917 года, в Туле выйдет первый номер нашей большевистской газеты. Название её — «Пролетарская правда».

Ты даже не представляешь, какая колоссальная работа нами проделана, чтобы эта пока маленькая газетка на плохой обёрточной бумаге появилась на свет.

Начать надо с того, что, как только мы вышли из Объединённой социал-демократической организации в конце мая, встал, естественно, вопрос о своём печатном органе. Раньше газетой тульской социал-демократической организации был «Голос народа», издаваемый на свои средства доктором Лейтейзеном. Я, кажется, писал тебе об этом? Кстати, в редколлегию, кроме самого Гавриила Давидовича, входили я и Сергей Иванович Степанов, о котором я тебе рассказывал в последнем письме. Так вот. После раскола 28 мая я, как большевик, вышел из редколлегии. Но самое любопытное, вернее печальное, это то, что из газеты ушли Степанов и Лейтейзен, её создатель, ведь оба интернационалисты. Вот так всё обернулось. Теперь «Голос народа» принадлежит нашим меньшевикам, и что они там -пишут, можешь себе представить.

Итак, нам нужна была своя газета. Начинать надо было с финансов. В нашей партийной кассе — копейки. Обратились к рабочим Оружейного завода. Есть, есть в среде оружейников настоящие пролетарии! Откликнулись, собрали средства, их примеру последовали патронники, рабочие более мелких предприятий. Словом, для первых номеров, для покупки бумаги и оплаты типографских расходов, деньги появились.

Но ведь этого ещё мало! Где купить бумагу? Как попасть в типографию? А типографские рабочие для чего? К тому же руководитель профсоюза печатников и он же заведующий губернской типографией Абрамович — наш товарищ. Словом, получили мы и типографские станки, и бумагу.

Тут же встал следующий вопрос: помещение для редакции. Газету, как сказал Саша Кауль, надо делать хотя бы за одним столом. Такого стола у нас не было. Нет и по сей день. Может быть, без меня товарищи что-нибудь придумают.

Объясняю ситуацию. В Туле июльские события тоже аукнулись. Правда, у нас не было арестов большевистских лидеров, как в Петрограде, — не решился комиссар Временного правительства господин Дзюбин, думаю, учёл тот авторитет, который завоевали большевики у пролетариата. Однако одна репрессивная акция по отношению к нам была совершена: Тульский комитет большевиков выселили из помещения на Киевской улице — это дом рядом с бывшей официальной резиденцией бывшего губернатора. А помещение было просторное, там мы и намеревались разместить редакцию «Пролетарской правды», когда замыслили её издавать. Куда деваться? Но, как говорится, мир не без добрых людей. Приютил нас союз металлистов. Правда, они и сами сидят друг на друге, тем не менее потеснились. Это, Иван, окраина города, Заречье, Миллионная улица, дом бывшего ресторана «Хива» (владелец, прихватив свои капиталы, отбыл во Францию. Предусмотрительным оказался эксплуататор!). Мы, то есть тульский комитет большевиков, получили в своё распоряжение кухню. Обстановка? Единственное окно забито досками, столом служит старая плита, правда огромная.

Вот эта плита и стала нашим редакционным столом — на ней рождался первый номер. Рождался в спорах, в творческих муках, однако ж родился, и сегодня его получают туляки.

А настоящее помещение и для комитета и для редакции мы ещё отвоюем у буржуазии. В этом можешь быть уверен.

Редактор нашей газеты — Александр Кауль. А так — мы все редакторы, кто участвовал в создании первых номеров. Да, Ваня, мы уже подготовили несколько номеров «Пролетарской правды», и в одном из них — ближайшем — будет напечатана большая статья с нашей предвыборной программой: за места в Городской думе мы тоже поборемся!

Статью писали коллективно, спорили, чуть не подрались! Кауль молодец: умеет всех объединить — доказательством, логикой, знаниями. Вообще могу ещё раз повторить: нам в партии просто смертельно необходимы культурные, интеллигентные работники.

А ещё, брат, моя личная радость от нашей газеты вот какая: есть возможность заниматься журналистикой. Представь себе, в последние месяцы меньшевистский «Голос народа» отказался напечатать несколько моих статей. Теперь — извините-подвиньтесь! Хотя времени нет фактически никакого, но на работу в газете я его выкрою. Мне есть что сказать.

Вернусь со съезда в Тулу, обязательно тебе всё вышедшие номера «Пролетарской правды» вышлю.

Какие ещё важные новости в Туле? Пожалуй, следующая. Мы создаём в губернии свою молодёжную рабочую организацию. Уже образован её комитет. Тут всё предельно ясно: будет с нами молодое поколение — победим. Перетянут его на свою сторону прочие, — проиграем. В Туле идёт настоящая борьба за молодое поколение. Меньшевики, эсеры, кадеты тоже не дремлют; у них свои молодёжные организации, иногда дело доходит до открытых столкновений на улицах.

Всё, пожалуй, давно глубокая ночь, и даже вроде бы близко утро: за окном нашего купе сквозь деревья и над ними — нежно розовеет небо. Мой сосед давно спит, вернувшись из ресторана, где, похоже, не только накурился всласть: храпит, подлец, на всю Ивановскую.

И одно признание, Ваня. Я влюблён и, кажется, любим. Не исключено, что в ближайшее время ты получишь письмо от женатого младшего брата. Я тебе писал о ней. Да, да, да, это она — Ольга Розен.

Как замечательно жить! И всё у нас впереди! Я счастлив.

Обнимаю тебя — твой брат Григорий».

* * *

Из воззвания Тульского комитета Союза рабочей молодёжи:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Ко всем мальчикам и девочкам!

Ко всем юношам и девушкам!

Ко всей трудящейся молодёжи!

В дни тягчайших испытаний нашей страны, в дни великой российской революции кто из вас может, кто из вас смеет остаться безучастным зрителем? Буржуазный строй — мир во власти капиталистов — ведёт к гибели человечества. Он ввергнул народы в кровопролитную бойню. Он изрезал, измучил весь мир. Он нещадно скосил уже миллионы жизней. Он безжалостно кромсает и топчет жизнь целых народов.

Мир надрывается от голода, нищеты и болезней, ему грозит гибель. Выход только один: международная революция, беспощадная борьба с капиталом...

Великие задачи стоят перед пролетариатом и молодым его поколением. Так неужели же мы, товарищи, окажемся недостойными этой великой эпохи борьбы?

В дни, когда наши отцы, матери, старшие братья и сёстры ведут отчаянную революционную борьбу, когда разрастается международная революция, всякий должен найти своё место. И наше место, товарищи, в рядах пролетарских борцов. Идёмте же их дорогой, идёмте смело, как подобает юным!..

...Но все эти задачи и многие другие исполнимы только в единении со всею рабочею и переходящей на сторону рабочих молодёжью Тулы, России и всего мира. Нас много. О, как много нас побросала нужда по фабрикам, заводам, мастерским! Мы и под сводами фабрик, мы и у прилавка, и у сапожного верстака, мы и на извозчичьих козлах, на побегушках, в парикмахерских, трактирах — и где только нет нашего труда!..

Всюду, без различия пола, возраста, веры, языка, — капитал без жалости пожирает наши силы, бездушно топчет нашу молодость, здоровье и радость жизни. Нас много... Так скорей же за работу! Ни минуты промедления! Время не терпит, жизнь идёт, уходит, молодость уходит понапрасну, бесполезно, горько и скучно...

Товарищи! Все в один Союз рабочей молодёжи! Все в братскую семью рабочей молодёжи! Все, как один человек, к зрелой творческой работе, к борьбе за лучший мир и святую свободу! За нами старый отживающий мир. Перед нами море работы, борьбы и радости.

Впереди нас великое будущее. За дело, товарищи! Вперёд! Вперёд! К заветной цели. На зов мелькающих огней. Пусть не скажут о нас: «Они умерли, но не жили». К жизни, товарищи! К борьбе!

Да здравствует Российская и международная революция!

Да здравствует Союз рабочей молодёжи России!

Да здравствует Интернационал молодёжи — братское единение революционной молодёжи всех стран!

Тульский комитет Союза рабочей молодёжи России.

Запись происходит ежедневно с 3 час. дня до 8 час. вечера в помещении Союза металлистов (ул. Георгиевской и Миллионной).

Записывайтесь в Союз рабочей молодёжи!

23 июля 1917 года».

Из редакционной статьи «Пролетарской правды» 29 июля 1917 года:

«...Борьба идёт из-за общей позиции, занимаемой той или другой партией, в развернувшейся российской революции. Отношение к войне, отношение к Временному правительству, оценка текущего момента, меры в борьбе с экономической разрухой — вот вопросы, которые интересуют избирателя, вот вопросы, на которые он требует ответа от представителей той или другой партии.

...Завтра решительный бой. За кого же голосовать?

Наша партия прямая противоположность партии кадетов. Кадеты — партия контрреволюционных буржуа и помещиков. Наша партия — партия революционных рабочих города и деревни. Это — две непримиримые партии, победа одной означает поражение другой. Наши требования известны. Наш путь ясен. Мы против войны, потому что она есть война грабительская, захватническая. Мы за мир, мир общий и демократический, потому что такой мир — самый верный выход из хозяйственной и продовольственной разрухи.

Жалуются на недостаток хлеба в городах. Но хлеба нет потому, что посевная площадь сократилась из-за недостатка, рабочих сил, угнанных на войну. Хлеба нет, потому что даже имеющиеся запасы не на чем привезти, так как железные дороги заняты обслуживанием войны. Жалуются на недостаток товара в деревне. Но товара не стало потому, что большая часть фабрик и заводов обслуживает войну. Соглашательство с буржуазией оттягивает войну, обостряет разруху и голод.

Мы против политики соглашательства потому, что она, охраняя барыши капиталистов, срывает дело революционного вмешательства рабочих в хозяйственную жизнь страны.

Мы против политики соглашательства с помещиками потому, что она, мешая крестьянским комитетам распоряжаться помещичьей землёй, срывает дело освобождения деревни от помещичьей власти.

Мы за то, чтобы вся власть была передана в руки революционных рабочих, солдат и крестьян. Только такая власть способна положить конец затянувшейся грабительской войне, только такая власть способна положить руку на барыши капиталистов и помещиков для того, чтобы двинуть вперёд революцию и уберечь страну от разрухи...

Без этих условий «коренная муниципальная реформа» — пустой звук».

«Голос народа», 2 августа 1917 года. О результатах выборов в Тульскую городскую думу:

Получили мест в городской думе:

1. Список блока социалистов-демократов[13] и социал-революционеров (эсеры) № 3 — 85.

2. Список партии народной свободы (кадеты) № 1 — 7.

3. Список социал-демократов-большевиков № 4 — 5.

4. Список Союза домовладельцев № 5 — 2.

5. Список блока «Т-во промышленников и домовладельцев» № 6 — 2.

6. Список Союза объединённых еврейских организаций № 7 — 2.

7. Список трудовой народно-социалистической партии[14] № 2 — 1.

Итого — 104.

Исповедь, унесённая в могилу

А.И. Кауль[15]. Я знал, Гриша, что тебя реабилитируют тоже. Когда ко мне пришла эта весть, я уже был на свободе, лагерь остался позади, 19 лагерных лет... Можно было вернуться в Тулу, или в Москву предлагали. Вернуться, чтобы дожить отпущенное судьбой время там. Но я отказался. Я решил умереть в Караганде. Здесь навсегда отныне прописана моя душа. Если она у меня осталась.

Нет, я не собираюсь рассказывать тебе, как я жил в лагере по ту сторону колючей проволоки. Скажу одно: когда я узнал — совсем недавно, — что ты получил вышку, ещё в тридцать седьмом или в тридцать восьмом, — я позавидовал тебе: ты не испытал этого ада, у тебя не было барачных ночей, тысяч, десятков тысяч барачных ночей. Когда ты думаешь обо всём, задаёшь себе проклятые вопросы: почему? за что? И нет ответов. Впрочем, на вопрос «за что?» я знаю ответ. Теперь, на пороге могилы, знаю. Мне не с кем поделиться своими мыслями. Меня сегодня не поймёт никто — ни сыновья, ни так называемые соратники, ни современники. Сегодня — это седьмое октября 1958 года.

И вот я обращаюсь к тебе — услышь!

Ты не знаешь, конечно, что они взяли меня как твоего единомышленника ещё с семнадцатого года, когда ты в Туле, «снюхавшись с кадетами», готовил заговор. Дабы окончательно уничтожить тульскую большевистскую организацию. Ну, и дальше в следственном деле я проходил как твой «агент» (если ты немецкий шпион), как сообщник в «право-троцкистском заговоре». Только не подумай, что я хоть в чём-то упрекаю тебя. Я прекрасно знал, как всё это делается. Прекрасно знал, увы...

Сейчас я о другом. Совсем о другом. Ответа на вопрос — почему всё это случилось — с партией, со страной, с народом, — я, очевидно, не дождусь, не хватит жизни для анализа. А жизни мне осталось, Гриша, совсем немного, я это знаю.

Смерти не боюсь. Перестал бояться. Ответ на этот роковой вопрос — почему? — наверно, найдут уже другие поколения, идущие за нами.

Но вот второй вопрос — за что?.. Это возмездие, Гриша. Возмездие за пролитую нами невинную кровь. Не спеши возражать, не спеши! Я знаю твои аргументы. Теперешние мои рассуждения надклассовы, вне исторического времени.

Моим соседом по нарам был священник из-под Рязани, отец Никодим. У нас были долгие, бесконечные беседы. Когда его насмерть завалило породой в шахте, я понял, что лишился последней опоры в этой жизни. Отец Никодим был молод, ещё не исполнилось и сорока. И знаешь, кого он мне напоминал своим обликом? Священника, который вёл крестный ход к Упе, на водосвятие. Помнишь? Январь 1919 года. Ты, конечно, помнишь, это невозможно забыть. Мы расстреляли тот крестный ход. Акция устрашения. И ещё мы были убеждены тогда: только тактикой террора можно убить в обывателе тягу к религии, этому мракобесию, «опиуму для народа», и приобщить его к светлым идеалам социалистического общества.

Ты помнишь ту картину? Толпа верующих спускается к реке, впереди священник с золотым крестом, колышутся хоругви, свечи, пение. И — наш первый залп. Кровь на белой простыне снега. Нет, не могу! Не могу вспоминать...

Почему мы были такими? И — вспомни! — не сомневались: иначе нельзя, другого пути в утверждении социализма нет. Насилие — наше знамя. Почему? Почему? Потом, уж в лагере, я многое понял. Я понял громадность и безнравственность цены, которая платится за власть. Но тогда... Гриша, ведь мы с тобой не стремились к власти в её классическом понимании. Мы сражались за идеалы пролетарской революции. Но какими средствами! Почему мы тогда не задумывались над этим?..

«К реализации нового урожая.

Со всех концов губернии поступают в Тульский губернский продовольственный отдел сведения о том, что деревенское население, вопреки закону о хлебной монополии, вопреки требованиям продовольственных органов, продолжают продавать хлеб мешочникам, самогонщикам, скармливать свиньям, скоту и т.д.

Несмотря на то что строгое проведение в жизнь хлебной монополии, строгое распределение хлеба по нормам всему населению является неотразимым требованием жизни, несмотря на всё это, всё ещё находятся люди, которые не хотят считаться ни с требованием закона, ни с мольбами голодающего населения нехлебородных губерний и городов, а продолжают наживать себе капитал на голоде и страдании других.

Никакая государственная власть этого допустить не может; тем менее это может допустить власть рабочих и беднейших крестьян.

Поэтому Тульский губернский продовольственный отдел ещё раз повторяет, что право распоряжаться хлебом, согласно закону о хлебной монополии, принадлежит исключительно государству. Никто помимо государства или учреждений, которым этим поручено ведать, хлеб продавать не имеет права. Всякая продажа хлеба частным лицам в зерне, в муке или печёном виде или же расходование на хозяйственные нужды в большем количестве, чем это определяется законом, является безусловно недопустимым.

Граждане, скрывшие, истратившие, или продавшие свои хлебные избытки и не предъявившие их к учёту учётным комиссиям, или не сдавшие их по первому требованию продовольственных органов, будут караться по всей строгости революционного времени, согласно декрету от 13 мая 1918 года, по которому все имеющие излишки хлеба и не вывозящие его на ссыпные пункты, а также расточающие хлебные запасы на самогонку объявляются врагами народа, придаются суду революционного трибунала и заключаются в тюрьму не менее чем на 10 лет. Имущество их подвергается конфискации, и они изгоняются навсегда из общины. Самогонщики, сверх того, присуживаются к принудительным работам.

В случае обнаружения у кого-либо избытка хлеба, не заявленного к сдаче, хлеб отбирается у него бесплатно, а причитавшаяся по твёрдым ценам стоимость незаявленных излишков выплачивается в половинном размере тому лицу, которое укажет на сокрытые излишки, после фактического поступления их на ссыпные пункты, и в половинном размере — сельскому обществу. Заявления о сокрытых излишках делаются местным продовольственным органам.

Должностные лица, замеченные в бездействии или упущении в связи с реализацией урожая, будут смещаться и предаваться суду революционного трибунала.

Чрезвычайный уполномоченный по продовольствию Тульской губернии А. Кауль.

27 августа 1918 года, Тула».

А.И. Кауль. Была у отца Никодима главная тема в наших бесконечных беседах. Он толковал мне библейские истины. И конечно, Христовы заповеди. Помнишь? «Не убий!» По жалуй, больше всего разговоров велось вокруг именно этой заповеди — «Не убий!».

Я попробую коротко сформулировать главную мысль отца Никодима. Господи! Она так проста, даже элементарна! Убивать нельзя — вот и всё. Никого. Даже самого страшного преступника. А уж строить новое, справедливое общество на насилии, на терроре, на убийствах... Отец Никодим говорил: кровопролитие приводит к ещё большему кровопролитию, насилие поражает новое, ещё более ужасное насилие, и только химеры и фантомы произрастают на почве, удобренной бесчисленными братскими могилами убиенных. Он так и говорил: «убиенные».

А помнишь, Гриша, осень 1918 года в Туле? Известие о выстреле Фанни Каплан в Ленина к нам пришло первого сентября...

Из выступления Григория Каминского второго сентября 1918 года на заседании бюро губернского исполкома:

«Необходимо принять меры к тому, чтобы отбить у буржуазии всякую охоту к её преступной деятельности. Очередная задача — проведение массового террора организованно и планомерно.

...Сущность политики в следующем. Необходимо немедленно взять на учёт всю буржуазию. Наиболее вредные и активные её представители должны быть сконцентрированы в отведённых для этого местах в качестве заложников. Мародёры, спекулянты, контрреволюционные буржуа и попы должны быть обезврежены самыми радикальными мерами. Разоружение преступного и подозрительного элемента должно быть проведено полностью, под страхом расстрела. Подробности конкретных мер, записанные в протоколе, оглашению не подлежат.

...Время слов окончено. Заведующие отделами обязаны немедленно привести в боевую готовность свои отделы для активной работы и для выполнения всего вышеуказанного. Объявлена национализация домов по декрету, и мы должны немедленно приступить к этому. В первую очередь должны быть национализированы самые лучшие дома на главных улицах города.

...Отдел управления должен взять на учёт всё население, выявить элементы трудящиеся и паразитические. Паразитическая буржуазия должна зарабатывать свой продовольственный паек трудом в поте лица. Отдел военный будет проводить свою важную работу, и в первую очередь — учёт буржуазии и привлечение маменькиных сынков к грязной работе.

...Отдел юстиции. В первую очередь этот отдел берёт на себя преследование контрреволюционной буржуазии за её деятельность, проводит террор против неё окончательно и в безапелляционном решении. Отделы труда и просвещения могут тоже со своей стороны оказать содействие, соответствующую помощь делу проведения террора против буржуазии. Быстрое исполнение всего вышеизложенного, составление воззваний в этом смысле будет самым лучшим приветствием Владимиру Ильичу Ленину».

А.И. Кауль. Красный террор... Сейчас у меня перед глазами массовый расстрел анархистов в Петровском парке. Среди них было много совсем ещё мальчиков, гимназистов старших классов. Они не могли поверить, осознать, что их сейчас убьют. И только после первого залпа... Тебя там не было, ты не видел, только подписал приказ. А я его исполнил. После первого залпа они бросились врассыпную, и никакая сила не могла их остановить. Они разбежались среди молодых берёз, и красноармейцы с гиком преследовали их, как диких зверей на охоте, добивая среди густой травы. Да, да! Сейчас я констатирую это: в них проснулся кровавый охотничий азарт. И — непостижимо! — я был в те мгновения холодно-спокоен, чувства мои молчали, совесть отсутствовала: мы уничтожаем классовых врагов, противников пролетарской революции.

Отец Никодим говорит: за любое убийство воздастся сторицей, за безвинно пролитую кровь — втройне. Возмездие неотвратимо. Или в этой жизни, или на небесах. Не знаю, как после смерти. Я атеист. Может быть, к сожалению. Нас с тобой, Гриша, возмездие настигло в этой жизни. И вот тебе ответ на вопрос: за что?..

Но — «Почему?»

Нет ответа... Я не нахожу его. Должен признаться тебе: лишь одним я был поражён, выйдя на свободу. Ведь я был убеждён, что я, ты, тысячи, сотни таких же, как мы, коммунистов — жертвы контрреволюционного заговора, возникшего в недрах органов внутренней безопасности. И, оказавшись на свободе, я приготовил себя к тому, что увижу страну с восстановленным буржуазным строем, другие люди правят ею, ведь я был на все годы заключения лишён права переписки (оказывается, это «право» тоже существовало и не для всех означало расстрел). И вдруг меня восстанавливают в партии, на здании обкома, где мне возвращают партбилет, висит огромный лозунг: «Да здравствует коммунизм!». Гриша! Я не понимаю! Я ничего не понимаю!.. И самое страшное: во всём, оказывается, виноват Сталин.

В это я никогда не поверю! Никогда! Я несколько раз видел и слышал Иосифа Виссарионовича, для меня он был и останется верным ленинцем, истинным борцом за идеалы социализма. Значит, всё-таки заговор? Но ведь по-прежнему наша партия стоит у руля государства? Не понимаю... Я ничего не понимаю. Всё-таки что произошло? Почему?

Через год, немного подлечившись, я поехал в Тулу. Меня неудержимо тянуло в город нашей революционной молодости.

Что сказать? Меня встретили уцелевшие ветераны партии, и мы, давно разучившиеся плакать, не стыдились своих слёз. Я увидел те же улицы, площади, Тульский кремль... И, Гриша... Как точно выразить всё это? Ещё в Караганде, выйдя из лагеря, я вроде бы невольно включился в некую страшноватую игру, в театральное действо. А в Туле свою роль я уже играл сознательно, видя, чувствуя, что и все остальные вокруг меня играют свои роли. Сейчас я постараюсь объяснить. Одно дело лагерь. Но, Гриша! Я увидел страну бедную, разорённую, тоже похожую на огромный лагерь, потому что, помимо тяжкой материальной жизни, все люди были объединены одним — страхом. Страхом перед властью, которая в любой момент может тебя покарать. Похоже, многие так свыклись с этим своим страхом, что уже не ощущают его, он стал образом их жизни, средой обитания. Но я-то мог сравнивать! Я всё видел и понимал. Однако, чтобы жить «на свободе», вынужден был принять правила игры, суть которой — верноподданство, восторг от наших «побед» и «достижений». «Да здравствует светлое будущее...» и т.д.

Как невыносимо всё это!

Я возвращался из Тулы в Караганду совсем больным, разбитым.

И вот — больничная палата, слабость, в висках я чувствую частые удары своего истерзанного сердца. Гриша, Гриша! Неужели ради этой, такой жизни мы пролили столько крови, работали дни и ночи, сверх всяких человеческих возможностей?

Почему? Зачем?

Нет ответов...»

Глава десятая

ЛЮБОВЬ И СТРАНСТВИЯ

1914 год — особый год в жизни Григория Каминского. Предпоследний класс гимназии — пятый. Гриша много, упорно занимается: надо получить золотую медаль. И он её получит. Зачем? С золотой медалью открывается путь во все высшие учебные заведения Российской империи. Пора подумать о выборе профессии. Наверно, прав Илья Батхон, который сказал ему однажды:

— У революционера-профессионала должно быть два диплома. Один для постоянной работы. И лучше, чтобы она была такой, где ты всегда с людьми, среди них: учитель, врач, юрист. Второй диплом — политический, и его ты будешь зарабатывать всю жизнь. Если ты настоящий революционер. Но профессия, притом любимая профессия, необходима каждому из нас.

— А вы кто по профессии? — спросил во время того разговора Григорий.

— Я учитель, преподаватель истории, — ответил Илья Батхон. — Во всех своих ссылках детишек учил.

«Профессия, — думал Каминский. — Диплом... Ведь мне восемнадцать лет. А я не чувствую никакого призвания. Вернее, меня влечёт очень многое: история, техника, юриспруденция... Но больше всего меня влечёт политика! Вернее, я отдан только ей!»

И это было именно так: политическая борьба — особенно после прошлого лета в Поронине, после встречи с Владимиром Ильичём Лениным — полностью поглощала его.

...В апреле 1914 года забастовали рабочие кузнечно-слесарных мастерских Минска, на этот раз всех семнадцати. Грандиозная стачка продолжалась почти месяц. В её подготовке и проведении принимал самое активное участие Григорий Каминский: распространял среди рабочих большевистскую «Правду» и листовки, был связным между стачечным комитетом и руководством минских большевиков, переодевшись, как всегда с артистическим блеском, в подмастерья, возглавлял уличную демонстрацию.

А поздними вечерами — в своей крохотной комнатке сидел над учебниками до глубокой ночи.

И ещё одно грандиозное событие в жизни нашего героя в том году. Грандиозное, но внешне почти незаметное. Во всяком случае, незаметное постороннему глазу.

Оля Тыдман... Конечно, все прошедшие гимназические годы он постоянно виделся с ней, бывая в доме своего друга Мити Тыдмана. Встречались за обеденным столом, в библиотеке под зелёным абажуром, иногда, зимой, ходили на каток. Правда, редко: у Гриши свободного времени почти не было, его полностью поглощала учёба и, главное, политическая борьба.

Между тем Оля Тыдман превратилась в очаровательную девушку: высокая, стройная, всё так же тяжёлая коса переброшена через плечо, смуглое лицо, немного впалые щёки, быстрые движения, полные грации, в глазах живость, лукавство, тайна. Оля заканчивала гимназию, училась в последнем классе и, может быть, поэтому и с братом Митей, и с Гришей говорила несколько насмешливо, порой высокомерно.

Но в апреле произошла их неожиданная встреча, которая всё изменила. Оля увидела Григория на главной улице Минска, в первом ряду демонстрации рабочих кузнечно-слесарных мастерских. Она сразу узнала его, хотя костюм подмастерья абсолютно менял облик.

— Гриша! — изумлённо крикнула она ему, прижавшись к фонарному столбу. — Гриша, это ты?

Он встретил её взгляд и — отвернулся.

Всё это длилось одно мгновение — грозно и молча шагающая демонстрация, заполнившая всю улицу, катилась мимо Оли Тыдман, над головами сотен людей колыхались красные знамёна и транспаранты. В её память врезалось: «Долой самодержавие!»

Вечером она сама пришла к Григорию, села на его узкую кровать, вытянув ноги так, что кончики туфелек торчали из-под подола длинного светлого платья, спросила:

— Это был ты?

— Да, — ответил он.

— Я знала, я чувствовала, — задумчиво сказала Оля. — И Дмитрий с тобой.

Каминский молчал.

— Клянусь, я ничего не скажу отцу.

— И всё-таки ты сама спроси у Мити.

— Хорошо...

Всё изменилось: теперь, бывая у Тыдманов, Григорий постоянно ощущал на себе взгляд Оли, в разговорах с ним она уже никогда не говорила насмешливо и высокомерно. И однажды, когда они оказались одни в библиотеке, сказала:

— Гриша, ты на меня всегда можешь рассчитывать. Как на товарища. Как на друга. Я полностью разделяю твои взгляды.

— Но ведь ты их не знаешь! — перебил он.

— Знаю. — В голосе Оли послышалось раздражение. — Я всё знаю! И скажи мне, пожалуйста: ведь тебе нужны помощники... Ну, например... в нашей гимназии?

— В каком смысле помощники?

— Гриша, прошу, не считай меня ребёнком. Я знаю: ты ведёшь в мужской гимназии литературный кружок. Теперь я понимаю какой! Так вот, почему бы и у нас...

— Скоро конец учебного года, — опять перебил он. — Но с осени... Впрочем, тебя уже не будет в гимназии. Кстати, Оля, куда ты думаешь поступать?

— Зубы заговариваешь? — Девушка сердито засмеялась. — Тогда... возьми меня на занятие какого-нибудь своего кружка. Возьмёшь?

— Возьму, — сказал он.

— Нет, правда, возьмёшь? — Оля порывисто поднялась с дивана, обтянутого зелёным плюшем, вплотную подошла к Григорию, так что он ощутил на лице её лёгкое дыхание. — Правда?

— Обещаю.

— Спасибо, милый! — И она быстро поцеловала его в щёку, выпорхнула из комнаты, заставленной молчаливыми книжными шкафами.

...Он привёл её на занятие кружка по самообразованию, в котором занимались рабочие депо, и, представив, сказал:

— Оля выпускница женской гимназии. Разделяет социал-демократические взгляды. Замечательно знает современную отечественную литературу. Вот её мы и попросим рассказать о новых публикациях в питерских и московских журналах.

— Я не готова... — пролепетала она.

— Речь идёт о следующем занятии, в первую субботу мая. А сейчас садись, слушай, если что-то захочется сказать или спросить — изволь!

...И Оля Тыдман начала новую жизнь.

Для Григория Каминского бытие тоже приобрело глубину, новое измерение: Оля если не затмила всё остальное, то заняла первый план в его жизни. Раньше он редко видел сны. Теперь ему постоянно снилась Оля, он часто просыпался ночью и думал о ней. Только о ней...

С отличием был окончен пятый класс гимназии. На этот раз на летние каникулы он не поедет к родителям в Сосновицы. Дальние странствия манят его. Так хочется увидеть весь мир! Но сначала Россия, его огромная родина, её просторы ждут Григория Каминского. Первая дальняя экскурсия в его жизни, организованная благотворительным обществом «Просвещение» для лучших учеников-старшеклассников мужских гимназий и реальных училищ Минской губернии. Сначала — в Смоленск, потом — по Волге до Саратова, на пароходе.

...Его провожала Оля Тыдман. Она не пошла на вокзал — конспирация. Кто знает: может, её или его выслеживает полиция, а Оле Григорий поручил несколько ответственных дел. Да ещё провести занятия в двух кружках — вместо него.

Они стояли на железнодорожном мосту, соединяющем Брестский и Виленский вокзалы. На перрон уже подали поезд, который увезёт Григория в дальнее путешествие; паровоз пускал струи белого пара.

Стояли и молчали... Начинался вечер, мир вокруг них тонул в сиреневых летних сумерках, городские окраины уже растворились в них. Было начало июня.

— Я буду писать тебе, можно? — нарушил молчание Григорий.

— Можно... — И неожиданные, непрошеные слёзы потекли из глаз Оли. Она резко отвернулась. — Прости... У меня такое чувство, будто я тебя уже никогда не увижу.

— Что ты придумала! — Он взял Ольгу за плечи и повернул к себе. — Не на войну же ты меня провожаешь? — И Григорий стал целовать её глаза, солёные щёки. — Оля, я люблю тебя...

— И я! — Оля прижалась к нему и замерла. — И я люблю тебя, Гриша...

На перроне протрубил паровоз.

— Твой, — сказала Оля и сама отстранилась от него. — Тебе пора. Да иди же! Опоздаешь!

У него больше не было никаких слов, ликование, счастье, восторг переполняли его. Григорий побежал вниз по лестнице, прыгая через две ступени, услышал её голос:

— Я буду ждать тебя!

«7 июня 1914 года. Смоленск.

Милая, славная моя Оленька, здравствуй!

Пишу тебе из Смоленска, куда мы прибыли сегодня утром, а сейчас уже вечер. Разместили нас в дешёвой, но очень удобной гостинице «Московская». В комнате по три человека. Сегодня не буду описывать тебе своих попутчиков. Как-нибудь в другой раз. Пока скажу одно: мне с ними не очень интересно, у них какие-то детские интересы, мало они читали. Словом, я чувствую себя гораздо старше их. Ты не думай, что я хвастаюсь. Так оно и есть. К тому же я не могу с ними говорить о главном, что составляет смысл и цель моей жизни. Может быть, постепенно, когда присмотрюсь.

Гуляли по городу, были в Смоленском кремле, любовались Днепром, который уже и здесь полноводный. Какое величие! Какой простор! И какая, Оля, могучая история у нашего народа! И какое у него может быть прекрасное будущее, если падут оковы. Как в песне — помнишь, мы слушали Фёдора Шаляпина в городском театре?

Но настанет пора, и проснётся народ.

Разогнёт он согбенную спину!..

Оля! Я всё время думаю о тебе. Всё время! И вспоминаю, как впервые попал в ваш дом, как мы познакомились. Оказывается, у нас есть воспоминания. Помнишь, ваша библиотека, лампа под зелёным абажуром? Наши литературные споры? Ты уже тогда, девочкой, была красивой, самой-самой красивой! И уже тогда (дальше в письме зачёркнуто).

А помнишь — каток, музыка, разноцветные огни? И я в первый раз обнял тебя. И сейчас чувствую прикосновение твоей холодной щеки к моей, наверно тоже холодной, и опять, как тогда, сильнее бьётся сердце. Впрочем, это и было единственный раз. Второй раз я обнял тебя позавчера, на мосту, и это теперь будет самым дорогим воспоминанием. А ты? Ты запомнишь позавчерашний вечер?

Оля, Оля! Я вспоминаю те твои слёзы, и хочется всё бросить, вернуться в Минск! Только бы никогда не видеть твоих слёз.

Я очень прошу тебя: во всех делах, которые я поручил тебе, будь предельно осторожна. Это не игра, проникнись этим. Это война. На занятиях в кружках говори о тех книгах, которые свободно можно взять в библиотеке или купить в книжной лавке. А ещё лучше (дальше в письме зачёркнуто).

Оля, я никогда не чувствовал себя таким счастливым. Во мне бушует прямо какой-то вулкан! Столько сил я ощущаю в себе. Хочется действовать, действовать! У меня есть моё дело, и у меня есть ты. Восемнадцать лет, вся жизнь впереди! Мы многое успеем, Оленька! Ведь всё только начинается, всё самое главное и в нашей с тобой жизни, и в судьбе Отечества только начинается. Ты понимаешь меня?..

Мои соседи по комнате уже спят, одиннадцатый час вечера. Окно открыто; напротив, через небольшую площадь — между булыжниками растёт трава, — церковь. Сейчас там звонят колокола, кончилась какая-то вечерняя служба, прихожане, их очень много, расходятся по домам. Нет, я не верю во всемогущего Бога. Если бы он был, он не должен бы допустить ту несправедливость, насилие, угнетение человека человеком, которые пока ещё царят в нашем мире.

Всё. И у меня глаза слипаются. Дальше путь наш таков. Утром поездом до Москвы, в Москве пересадка до Твери, а от Твери пароходом до Саратова или Казани по Волге. Дух захватывает! Обо всём буду подробно писать. Сейчас говорю тебе: спокойной ночи!

И — целую (можно?).

Григорий».

«15 июня 1914 года. Казань.

Здравствуй, Оленька!

Два дня наш пароход «Александр Второй» простоял здесь. Два дня в Казани. Ты уже, конечно, получила мои открытки из Москвы, Твери, Углича, Саратова? Правда, какие красивые виды, и заметь, все разные, со своим колоритом. Дивными городами украшена Россия. Но как темно, забито, тяжело живёт народ, который всё это создал, построил своими руками. В Нижнем Новгороде ходили на пристань, смотрели, как грузятся баржи и пароходы самыми разными грузами. Все вручную, на спине и плечах, сотни, десятки сотен оборванных, в большинстве босых людей, по шатким сходням, бегом, обливаясь потом. Кишащий муравейник, ругань, спешка, десятники, все в одинаковых поддёвках, кричат, подгоняют: скорее, скорее! И получают грузчики за свой труд гроши, только бы не сдохнуть с голоду. И тут же, на пристани, несколько кабаков, где торгуют водкой. Кругом пьяные, матерщина, драки. На перекрёстке пыльных улиц стоит пузатый городовой, на всё, что творится кругом, взирает с олимпийским спокойствием, как будто так и должно быть всегда.

А где-то под Кинешмой мы видели бурлаков, представь себе, как на картине Репина! Только что песню свою не пели: «Эх, дубинушка, ухнем!», тянули баржу молча. А я-то думал, что бурлаки давно стали достоянием истории, Некрасова. Помнишь, у него:

Выдь на Волгу. Чей стон раздаётся

Над великою русской рекой?

Стон по-прежнему раздаётся, Оля! И над Волгой, и над всей державой. Только не каждый его слышит. И так не должно оставаться! Я верю, верю всем сердцем: скоро всё изменится. Все народы Российской империи разогнут свои согбенные спины. Так будет! Так непременно будет! Но для этого надо многое сделать. Ты, конечно, догадываешься, о чём я говорю.

Здесь, на пароходе, я постепенно собрал вокруг себя восемь человек — и гимназистов, и реалистов. Надёжные хлопцы и, главное, — рвутся к действию. Нет, я ошибся: многие из них кое-что читали, знают, думают. Просто некому их повести за собой, нет организации. Собираемся чаще всего по вечерам в нашей каюте. Разговариваем, спорим. Думаю, с этим народом у нас ещё будут встречи в Минске.

Что тебе рассказать про Казань? Пёстрый, шумный, грязный город. Но очень интересный, неповторимый, как, впрочем, все волжские города. Много в Казани мечетей с высоченными минаретами. Вчера вечером наблюдал, как мулла сзывает правоверных на молитву. Ну и завывал он! И что любопытно: у православных церквей колокольни вытянуты вверх, чем-то очень похожи на минареты, а купола обязательно украшены полумесяцем со звездой. Таких церквей я не видел ни на Украине в детстве, ни в Минске, ни в русских городах.

Ещё чем удивительна Казань, так это торговлей. Такое впечатление, что торгуют все жители города, прежде всего татары: везде деревянные открытые ряды, вынесенные прямо на улицы, огромное количество лавок, небольших магазинчиков, просто торговцев, которые, как коробейники, носят свои товары на лотках, прикреплённых ремнями к поясу. Чего здесь только нет! Всевозможные изделия из металла, золота, серебра, обувь, яркие ткани, всяческая посуда, ковры, тюбетейки, женские украшения, отделанные драгоценными камнями, оружие, кинжалы и ещё Бог знает что — просто в глазах рябит, голова начинает кружиться. Все темпераментно, громко кричат, расхваливают свои товары, зазывают покупателей. С ума сойти можно! И в то же время тебя охватывает непонятный азарт, хочется что-нибудь купить. Хотя с деньгами у меня негусто.

Ещё одно казанское впечатление. Только ты, Оля, не ревнуй, пожалуйста. Здесь очень много именно восточных красавиц — татарочек, тонких, гибких, грациозных, в ярких национальных нарядах, в шароварах. И ходят они — будто плывут. Но всё равно: нет ни одной казанской красавицы, которая могла бы сравниться с тобой.

Оля, какое было бы счастье, если бы это путешествие мы совершали вместе! Я иногда это представляю так реально! Наши опекающие обитают на верхней палубе, в каютах первого класса. Был я в одной из них. Каюта на двоих, со всеми, как тут говорят, удобствами. Широкое окно, на которое опускаются жалюзи. И вот я представил (дальше в письме зачёркнуто).

Всё! Дали отплытие, пробили последние склянки. Наш «Александр Второй» дрожит мелкой дрожью, сейчас отвалим. Я открываю иллюминатор — он круглый, с чуть-чуть затуманенными стёклами. Как свежо пахнет водой, рыбой, слышны крики чаек.

До свидания, Казань!

Где мы будем останавливаться на обратном пути, ещё неизвестно. Отовсюду буду писать.

Я очень тоскую по тебе, Оля! Скорее бы увидеть тебя! Ещё примерно две недели. Скорее бы!

Твой (можно так?) Григорий».

«23 июня 1914 года. Жигули.

Оленька!

Ты и вообразить не можешь, где я сейчас нахожусь и пишу тебе это письмо. На макушке кургана! Представь себе — здесь мы провели ночь. Еду готовили на костре, спали под открытым небом, над нами стояли редкие звёзды, а под утро, когда уже начало светать, над горизонтом появилась яркая Венера. Я спал плохо, чего со мной никогда не бывало раньше. Наверно, от переизбытка впечатлений. Весь день ходили по окрестным местам, по крутым жигулёвским берегам, и к вечеру от ходьбы даже устали ноги. Так вот. Просыпался, смотрел на светящееся небо, слушал голоса птиц (их тут, наверно, тысячи). Узнавать бы их всех по голосам! Ласковый ветер касался лица. И, Оля, встало солнце! В Жигулях, на кургане, я встретил восход солнца! У меня нет слов передать тебе эту красоту, это величие. Простор, воля, беспредельность. Не знаю, поймёшь ли ты меня. Какая-то неземная, очищающая душу красота. И опять, — я просто задыхался от счастья, переполнявшего меня. Потому что во всём, что окружало меня, незримо присутствовала ты, я чувствовал тебя рядом каждой своей клеточкой.

Наверно, самое сильное впечатление от моей первой дальней поездки по Руси, впечатление на всю жизнь — это Волга, се берега, русские города, стоящие на ней. Кстати, я не послал тебе открытки из Нижнего, потому что мы, не причаливая, прошли мимо. Но какая величавая картина города развернулась тогда перед нами! Сплошные золотые купола соборов, дворцы на набережной, в крестах отражалось солнце. Волей-неволей при виде этой картины и величия начинаешь думать о Боге (видишь, всемогущего даже с большой буквы написал).

И русская природа на волжских берегах и за ними! Леса, бескрайние степи. Нет конца и предела. И всюду жизнь: на полях трудятся крестьяне, кипит работа на всех пристанях, по Волге в оба конца — пароходы, баржи, рыбацкие парусники, везде работают люди. Да! Мы — великая страна, и какой же она станет, когда свободный трудовой человек сделается её хозяином!

А история? Оля, ведь Волга в буквальном смысле слова течёт через российскую историю. Орды Чингисхана и Батыя, Степан Разин, Пугачёв, русское вольное казачество — все здесь. Было и есть! Да вот этот курган, на котором я сейчас пишу тебе письмо. Внизу — широкая, могучая Волга, противоположный берег тонет в лиловой знойной дымке — жаркий, безоблачный день. Внизу, у причала, наш пароход кажется белой букашкой. Сильный ветер в лицо, он крепко настоян на густом аромате степных трав, они и здесь, на макушке кургана, мне выше пояса. Может быть, это тот самый курган? Это о нём поёт народ в своей песне:

Есть на Волге утёс,

Диким мохом оброс

От подножья до самого края...

Оля, какое счастье, что мы родились в России! Оля, я люблю тебя!

Всё! Внизу трубит наш «Александр Второй». Пора спускаться. Обнимаю тебя.

Твой Григорий».

«30 нюня 1914 года. Златоуст.

Дорогая Оля!

Да, да, не удивляйся: я пишу тебе из Златоуста. Как я в числе небольшой группы экскурсантов попал на Южный Урал, — расскажу при встрече. Молодцы наши попечители: на неделю они предложили нам несколько дорог, опять где на поезде, где на пароходе, на выбор. Мы — а это всё та же компания, которая собиралась в нашей каюте, — выбрали этот город. У нас за старшего преподаватель физики из реального училища, Николай Николаевич Селищев. Совсем не старый, ему и тридцати нет, мы коротко сошлись, он дал мне согласие в нескольких рабочих кружках рассказать о последних технических достижениях в развитых странах Европы и у нас. В этом смысле Николай Николаевич знаток и эрудит необыкновенный. Но, уверен, на его занятиях будем говорить не только о технике, ты понимаешь... У Николая Николаевича бородка клинышком, соломенная шляпа с широкими полями, он носит пенсне и очень похож на Антона Павловича Чехова, знаешь такую фотографию писателя: в летнем костюме, в шляпе, в пенсне?

Что-то я заболтался. С чего бы? Просто, Оля, хочется с тобой обо всём поговорить. Скоро, скоро мы увидимся! Думаю, дней через десять, крайний случай — через две недели. Из Москвы, перед тем как сесть в поезд, дам телеграмму. Встретишь?

Итак, мы добрались до Златоуста, не без некоторых приключений. Но о них — уже в Минске. Собственно говоря, весь город — это придаток к огромному механическому железоделательному заводу. В его цехах трудятся тысячи рабочих. Не знаю сколько, может быть, десять тысяч. Есть ещё несколько мастерских, заводов поменьше, например оружейный, но все производства подчинены одному — металлу, работе с ним.

Между прочим, здесь мы познакомились с замечательным человеком, Данилой Епифановичем Середой. Он уже глубокий старик, работал всю жизнь на заводе инженером, теперь получает небольшую пенсию. У себя дома, в двух комнатах, он организовал нечто вроде музея — история Златоустовского завода. Мы были у него — с ним наш Николай Николаевич переписывается, у них общие интересы на технической почве. Собственно, Николай Николаевич и надоумил нас отправиться в Златоуст. В домашнем музее у Данилы Епифановича мы побывали. Узнали много интересного. Например, о том, что в Златоусте были изготовлены первые в России булатные клинки и придумал их мастер Аносов. Здесь были отлиты первые пушки из русской стали, ещё в 1860 году, представляешь? А рабочие-златоустцы? В городке живёт, может быть, одна из первых революционных традиций русского пролетариата. Рабочие завода участвовали в восстании Пугачёва, тут в 1903 году произошла грандиозная стачка оружейников, подавленная войсками, тогда погибло более семидесяти рабочих, и местные жители называют это событие «Златоустовской бойней». И в революции девятьсот пятого — седьмого годов пролетарии местных заводов принимали самое активное участие. Данила Епифанович сказал — яростное. Ещё в своём музее он нам показал несколько замечательных изделий местных мастеров, которые занимаются художественной гравировкой из металла. Оля, какая же это красота! На стальных пластинах золотой и серебряной насечкой, а также золочением выполняются различные композиции: сюжеты из русских сказок и уральских сказов, всякие местные обычаи. Прелесть! Отсюда и название города. Ещё у Данилы Епифановича целая коллекция металлических чайников, блюд, кубков с инкрустацией, а также самоваров. Оказывается, самовары делают не только в Туле.

Но главное, что я увидел в Златоусте и о чём прежде всего хотел рассказать тебе, — другое. Отвлёкся в начале письма. Вообще это интересно: собираешься написать одно, а получается — другое. Главное, Оля, — это рабочие Златоуста. Вернее, рабочие и хозяева. Данила Епифанович водил нас на завод, побывали мы в нескольких цехах. И я раньше бывал на заводах — ещё в Екатеринославе, где работал отец, в Минске на паровозоремонтном. В какой-то степени был подготовлен. Мои же новые друзья были буквально ошеломлены, подавлены, растоптаны увиденным. Да и я увидел то, что знал, в удесятерённом масштабе, ведь Златоустовский завод огромный.

Оля, какой же это ад! В каких невыносимых условиях работают люди! Жара, смрад, дышать нечем, никакой заботы о человеке, оглушительный грохот. И есть цеха, где рабочие на своих местах трудятся по одиннадцать часов. Жесточайшая система штрафов. А как люди живут! Мы были в двух рабочих слободках. Главное жильё — бараки, где в невероятной тесноте, в грязи ютятся рабочие семьи. Всё — как описано у Горького в повести «Мать», ничто не изменилось с тех пор. Народ угнетён и озлоблен. Есть тут (дальше в письме зачёркнуто). И надо только спичку, чтобы пороховой погреб взорвался. Он взорвётся, Оля! Так ещё долго продолжаться не может. Люди не скоты. Ведь это они создают здесь мощь и красоту Российского государства. А с ними обращаются именно как со скотом. Я чувствую всем своим существом, что приближается то, чему посвящена вся моя жизнь!

До скорой встречи, Оленька! Из Москвы жди телеграмму.

Обнимаю и целую тебя — твой Григорий».

...Четвёртого июля 1914 года в Минске на Виленском вокзале остановился скорый поезд «Москва — Варшава». Из вагона второго класса быстро вышел Григорий Каминский с небольшим саквояжем в руке — загорелый, казалось, ещё больше раздавшийся в плечах, стремительный, весь — олицетворение порыва. В шумной толпе на перроне он нетерпеливым взглядом искал Олю Тыдман. Среди встречающих её не было.

«Неужели не получила телеграмму?»

Навстречу ему шли Митя Тыдман и Илья Батхон. Григорий сразу заметил: у обоих какой-то растерянный вид.

«Что-то случилось...»

Пожали друг другу руки, обнялись.

— Тебя не узнать, — сказал Илья Батхон.

— Ты как с курорта, — сказал Митя и отвёл взгляд в сторону.

— Где Оля? Что с ней?

— Ничего... — сказал Митя.

— Она получила мою телеграмму?

— Я получил твою телеграмму. — Митя подавил вздох. — Оли нет в Минске, она в Италии.

— В Италии? — ахнул Григорий.

— Да, в Италии. — Митя заговорил быстро, ему необходимо было всё скорее сказать. — Её туда отправил к матери отец. Он каким-то образом узнал о том, что она ходит на занятия кружков, делает там доклады... Потом нашёл в её комнате листовки, которые она должна была передать в депо...

— Кто нашёл? — перебил Григорий. — Павел Емельянович в комнате Оли делал обыск?

— Нет конечно! Как ты мог подумать? Отец зашёл к ней, а на столе эта стопка листовок...

— Да как можно! — вырвалось у Каминского. — Сколько раз ей говорил о предельной осторожности!

— Всё равно бы это произошло, Гриша, — сказал Митя. — Отец почти сразу начал догадываться, ещё весной.

— И о тебе он всё знает? — спросил Каминский.

— Думаю, знает. Но со мной на эту тему разговоры не заводит. А про Олю сказал, когда её на вокзале провожали: «Дочь социал-демократам, ведущим страну в бездну, я не отдам». Вот такие дела...

— И Оля безропотно согласилась поехать?

— Безропотно? — Митя задумался. — Не знаю. В последние дни отец часто уединялся с Олей в библиотеке. Для долгих бесед. Меня на эти беседы не допускали.

— Ладно! — не сумев подавить ожесточение, сказал Григорий Каминский. — Пошли!

И тут заговорил молчавший до сих пор Илья Батхон:

— К дяде тебе возвращаться нельзя. Вернее... Алексей Александрович уже не живёт там, его вообще нет в Минске...

— То есть как нет? — Григорий ничего не понимал.

— Мы устроили его вместе с семьёй в Витебске, у надёжных людей. Временно...

— Да что случилось? — перебил Каминский.

— Среди наших товарищей идут аресты. Нависла угроза над твоим дядей. — Батхон вздохнул. — После ареста Стефана Любко и Шмула Штейнбова.

— Их арестовали?

— Не только их. Можно предположить, что и тобой заинтересовались. Поэтому...

— Поэтому, — перебил Митя, — поживёшь у нас. Комната для тебя готова, и дом Тыдманов вне подозрений у полиции и жандармов.

— А как же Павел Емельянович? — в некотором замешательстве спросил Григорий.

— Он согласен, я с ним говорил.

— Ничего не понимаю! — Каминский был в полной растерянности. — Он обо мне ничего не знает?

— Думаю, отец знает главное. И о тебе, и обо мне.

— Ладно, поехали! А там разберёмся.

— Вы отправляйтесь вдвоём, — сказал Илья Батхон. — У меня здесь есть дела. Пока, Гриша, никакой инициативы, постарайся быть как можно незаметней. Все занятия твоих кружков мы отменили. Не волнуйся — до времени. Через несколько дней встретимся. Я сам найду тебя.

...Молча ехали на извозчике. Наконец Григорий сказал:

— Я поживу у вас неделю, пока не подыщу квартиру попроще.

— Живи сколько надо. — В голосе Мити прозвучала обида.

«Оля, Оля! Что ты наделала!..»

Глава одиннадцатая

30 — 31 октября 1917 года

Воззвание Военно-революционного комитета «К гражданам России!», написанное В.И. Лениным:

«Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства — это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов.

25 октября 1917 г., 10 часов утра».

«Тульская молва», 30 октября. Театр «XX век» на Киевской улице. Рекордная драма в шести больших частях с участием знаменитого артиста Бонар — «Пляска любви — пляска смерти».

«Земля и воля», 30 октября. Расследование о захвате мельницы. Министр внутренних дел предложил местному комиссару произвести расследование по делу о захвате крестьянами деревни Рябово Венёвского уезда у члена Союза мукомолов Любимова мельницы, арендуемой у гражданина Бетринского. И, в случае установления данного факта, срочно принять меры к возврату мельницы арендатору, при необходимости употребив силу. Принято из Петрограда по телеграфу 24-го числа сего октября.

«Тульская молва», 30 октября. Гастроли Смирновой, Юрьева и других переносятся. О дне гастролей будет объявлено особо.

«Голос народа», 30 октября. Совещание Продовольственной комиссии. Под председательством члена городской управы А.П. Ванинова состоялось совещание Продовольственной комиссии. Обсуждался вопрос о проведении в жизнь постановления Городской думы об изменении способов использования тех или иных суррогатов, могущих собой заменить муку для выпечки хлеба. Мера эта вызвана недостатком муки и несвоевременным подвозом ея в связи с аграрными беспорядками в губернии.

«Тульская молва», 30 октября. Спектакли в Новом театре труппы знаменитых актёров под главным режиссёрством Лайна «Дни нашей жизни», сочинение Леонида Андреева, и «Война», сочинение Арцыбашева, отменяются.

«Земля и воля», 31 октября. Из передовой статьи: «Большевики-ленинцы с первого дня своей власти спешат спрятаться под покров ночи. Ночью они расстреливали Зимний дворец, теперь они хотят создать ночь трудового народа, чтобы обследовать свои дела. Они закрыли почти все петербургские газеты, они ввели цензуру, захватили телеграф и в нём тоже установили свою цензуру. Они организовали прослушивание частных разговоров по телефону. Зато они завалили столичные улицы своими «Правдами». Они боятся света, боятся критики? Разве трудовому народу уже не нужна сознательность, которая складывается лишь после знакомства с разными взглядами на один и тот же вопрос?»

«Тульская молва», 31 октября. Продаются с торгов дома. Громадный выбор! В центре города: каменные, доходные, деревянные особняки с садами, а также земля 1700 кв. сажен с постройками. За всеми справками обращаться: Тула, Киевская улица, дом Грибанова, телефон 3-52.

«Голос народа», 31 октября. Электротеатр «Триумф», 31 и 1 ноября: «Вампиры, или Кровавая свадьба», драма в четырёх больших частях. 1 и 2 ноября: «Шальная» — роскошная боевая драма в шести больших частях. Картину иллюстрируют пианист Ян Ландер и пианистка Шереметьева.

«Земля и воля», 31 октября. Без заголовка, вне очереди, циркулярно. Из Москвы по прямому проводу. В Москве идёт бой. Центр уже в руках правительственных войск. Вокзалы заняты большевиками. Потери правительственных войск — около тридцати человек убитыми и около ста ранеными.

«Голос народа», 31 октября. Театр «XX век». Сенсация! Невиданно! «Маска, которая смеётся, или Железный Коготь». Кинороман в 32 частях. Эта картина в 100 раз лучше картины «Тайны Нью-Йорка». (Такой картины мир не видел). Такие захватывающие моменты и ужасы, где американские актёры рискуют жизнью каждую минуту, мир не видел! Эта картина сейчас идёт в Москве в кино «Арс» 30 дней подряд при переполненном зале. Премьера в Туле 10 ноября.

«Тульская молва», 31 октября. Сегодня Исполнительный комитет учащихся в здании Боровиковской гимназии — Жуковская улица — устраивает лекцию Марцинековского «Революция духа — новый строй и нравственные задачи молодёжи». После лекции беседа-спор.

Ассенизатор, прибывший из Гомеля с собственным ассенизационным обозом, производит по весьма дешёвым ценам очистку клозетов, помойных ям и прочего. Спешите до морозов сделать заказы. Обращаться: Старо-Павшинская улица, дом № 122».

«Земля и воля», 31 октября. Постановление центрального комитета партии эсеров. Все члены партии, которые принимали участие в большевистской авантюре и не ушли со съезда Советов после расстрела Зимнего дворца, ареста членов партии и других мер насилия, принятых Военно-революционным комитетом во главе с большевиками против демократии, — за грубое нарушение партийной дисциплины исключаются из партии. 27 октября 1917 года.

«Тульская молва», 31 октября. Продаётся ослик, цена двести пятьдесят рублей. Справиться: ватная фабрика Эффа, близ Курского вокзала.

...Весть о падении Временного правительства, о Втором съезде Советов пришла в Тулу двадцать седьмого октября — телеграф работал со сбоями. Два дня город оружейников бурлил митингами, шествиями, никогда центральные улицы и площади не знали такого великого скопления народа. Красные флаги, плакаты, лозунги, призывающие поддержать большевиков, и лозунги, предающие большевиков анафеме, листовки всех направлений, которыми буквально была засыпана Тула. Яростные споры ораторов, иногда переходящие в драки. Всеобщее возбуждение, радость, растерянность, гнев... Хмурые осенние дни, небо в тяжёлых тучах, дождь, иногда с мокрым снегом, грязь, порывистый ветер, тревожный колокольный звон. Закрыты все продовольственные лавки и магазины. Электростанция работает с перебоями, на Курском вокзале на запасных путях скопились поезда, и пассажирские и товарные, — машинисты, железнодорожники на митингах...

30 октября в два часа дня откроется заседание Тульского Совета рабочих и солдатских депутатов третьего созыва, на котором будет решаться вопрос о власти: поддержать или отвергнуть решения Второго съезда Советов в Петрограде.

А в ночь с 29 на 30 октября во двор бывшего ресторана «Хива» на Миллионной улице в Заречье еле втиснулись четыре грузовых автомобиля, прибывшие из Москвы. Тут же состоялось краткое совещание. Грузовики сопровождал Нацаренус, представитель Московского военно-революционного комитета; с ним, кроме шофёров, было ещё трое, все, как и Нацаренус, в чёрных кожаных куртках, с воспалёнными бессонницей глазами, стремительные и нетерпеливые. «Скорей!» — вот что было написано на их лицах.

— Необходимо оружие, — сказал Нацаренус. — Как можно быстрее. Не привезём из Тулы винтовки и пулемёты, патроны — восстание в Москве захлебнётся. Сейчас все решают уже не дни, а часы. Вот письмо Ногина. Просил, товарищ Каминский, передать вам лично.

На этом совещании были Кауль, Степанов, Шурдуков, Иван Михеев, бывший унтер-офицер, огромный, медведеподобный, но быстрый в решениях — в последние недели он работал от большевиков среди караульных частей арсенала.

— Оружие будет, — сказал Григорий Каминский, — любым путём достанем. Недавно командиром арсенала стал наш человек, Павел Сергеев, мы его недавно в партию принимали.

— Трудность одна, — сказал Александр Кауль, как всегда невозмутимый и спокойный, — среди солдат караула много меньшевиков...

— Надо подавить! — сказал Нацаренус. — Преодолеть любое сопротивление, если оно возникнет!

— Подавим. — Каминский повернулся к Степанову. — Верно, Сергей Иванович?

— Сейчас обмозгуем, как всё это провернуть. — Степанов потёр большой лоб ладонью. — Пока ясно одно: оружие надо вывозить ночью. Это раз. А второе — меньшевики и эсеры в Совете ничего не должны узнать. Поэтому сегодняшнее заседание надо затянуть до глубокой ночи.

— Затянем! — засмеялся Григорий. — В этом деле опыт у нас имеется.

— Тем более, — сказал Кауль, — что дебаты предстоят жаркие. Хотя наша фракция на этот раз и самая представительная, имеем сведения: меньшевики и эсеры объединились, они предложат совместную резолюцию о власти, заранее можно сказать какую...

— И всё-таки, — опять перебил Нацаренус, — сегодня дело пролетарской революции решается в Москве. Поэтому действуйте, товарищи! И немедленно.

— Операцию по изъятию оружия из арсенала, — сказал Сергей Иванович, — предлагаю поручить Ивану Михееву.

...Ещё с утра в Народном доме, где заседал Тульский Совет, под самыми стенами оружейного завода, набилось народу — не протолкаться. Кроме делегатов тут было много приглашённых рабочих, солдат, демократической интеллигенции, и люди всё шли и шли.

В половине второго уже, как говорится, яблоку негде было упасть. Стоял возбуждённый гул голосов, чувствовалось крайне нетерпение — ждали...

В боковой комнате рядом со сценой, с единственным окном, за которым большими серыми хлопьями лепил мокрый снег, уединились два человека — Сергей Родионович Дзюбин, лидер тульских меньшевиков, и глава тульских эсеров Константин Александрович Восленский, высокий, представительный брюнет лет сорока, с офицерской выправкой и бледным лицом, на котором глубоким светом мерцали умные внимательные глаза.

До начала заседания оставалось десять минут.

— В целом, Константин Александрович, — говорил Дзюбин, — абсурдная ситуация. Меньшевиков в Туле — две тысячи триста тридцать человек...

— Эсеров по всей губернии, — перебил Восленский, — более пяти тысяч.

— Но от вас откололись левые...

— Ерунда! — отмахнулся Константин Александрович. — Их ничтожная кучка!

— Большевиков в городе еле наберётся тысячи полторы, и то с натяжкой. — В голосе Дзюбина смешались возмущение и негодование. — И поди ж ты, верховодят в Совете!

— Да, их фракция насчитывает около ста человек. Но, Сергей Родионович... — Восленский скупо улыбнулся, его щёки чуть-чуть порозовели. — Сегодня мы окончательно вместе. Потом... В ближайшие дни многое будет решаться. Увы, увы! Военной силой. Сейчас я вам покажу, какова ситуация. — Он достал из внутреннего кармана карту Тулы, выполненную от руки умело и точно. — На данный момент мы имеем вооружённую дружину, эсеровскую, а у нас, батенька, и кадровые офицеры, и члены групп экспроприаторов. Молодцы своё дело знают. Дружина уже взяла под свою охрану банк, почту и телеграф. — Он показал на карте: — Здесь, здесь и здесь. Далее. Наш бронированный поезд с вооружённым отрядом патрулирует Курский вокзал и железнодорожный узел...

— А в гарнизоне? — перебил Дзюбин.

Константин Александрович помрачнел.

— В гарнизоне хуже. На собраниях полковых и ротных комиссаров прошла большевистская резолюция о поддержке Петроградского военно-революционного комитета. Притом — восемнадцатью голосами против восемнадцати. Факт, будем правде смотреть в глаза, тревожный...

— А что у нас в арсенале? — спросил Дзюбин.

— Вам, Сергей Родионович, лучше знать. Эсеров среди солдат караула там нет, а вот меньшевики, если я правильно информирован, имеются.

— Да, да! — поспешил Дзюбин. — Положение в арсенале мы надёжно контролируем, хотя я и не знаю подробностей. Надо спросить у Астахова, он ведает военными делами.

Восленский взглянул на часы:

— До начала заседания остаётся три минуты. Я убеждён... — Голос Восленского дрогнул от волнения. — Коли мы вместе, большевики не устоят. И у нас в руках два козыря, на пленарном заседании цеховых комитетов оружейного завода резолюция большевиков о поддержке Советов Петрограда отклонена семьюдесятью шестью голосами против пятидесяти трёх. То же на патронном заводе: там мы провалили резолюцию большевиков ста шестьюдесятью тремя голосами против семидесяти трёх...

— Но в низовых партячейках, — перебил Дзюбин, — картина совсем иная: там главенствуют большевики.

— Не будем сейчас, Сергей Родионович, — поморщился Восленский, — вдаваться в эти подробности. На этот исторический час мы имеем пусть формальный, но козырь: рабочие оружейного завода и патронного — против перехода власти к Советам. К это — главное!

Явственно прозвенел колокольчик, послышался зычный голос:

— Товарищи депутаты! Прошу занять свои места!

...На последнем заседании Тульского Совета Константин Александрович Восленский был избран председательствующим, и сейчас ему предстоит вести заседание.

— Пора! — сказал он дрогнувшим голосом.

Дзюбин молча пожал ему руку, и оба вышли из комнаты.

Стол президиума был длинный, во всю сцену. Его освещало несколько керосиновых ламп. Меньшевики, эсеры, большевики сидели кучно и в президиуме, демонстрируя раскол Совета на фракции. Впрочем, Восленский оказался рядом с Дзюбиным, а по бокам Каминского сидели Кауль и Степанов.

Рядом со сценой, уже в зале, два справа, один слева, стояли небольшие столы для секретарей основных трёх фракций Совета, и за столом, который стоял слева, сидела Ольга Розен, разложив перед собой чистые листы бумаги и отточенные карандаши; она неотрывно смотрела на Каминского, надеясь встретиться с ним взглядом, но Григорий о чём-то горячо говорил с Сашей Каулем, упрямо встряхивая головой.

...Посмотрев на наручные часы, Восленский зазвонил в колокольчик. Переполненный зал, слабо освещённый керосиновыми лампами, поставленными на стульях в проходах, неохотно смолк.

— Слово для доклада о событиях в Петрограде и Москве, — сказал председательствующий, — предоставляется товарищу Максимовскому, члену Московского комитета Российской социал-демократической партии... — Константин Александрович выдержал паузу. — ...Фракция большевиков. — По залу прокатилась волна невнятных голосов, и непонятно было, что в ней преобладает: одобрение или осуждение. — Затем для оглашения текста резолюции большевиков о власти будет предоставлено слово товарищу Каминскому.

На трибуну поднялся совсем молодой человек, которому очки на длинном носу и густая чёрная борода придавали строгий академический вид. Он зашуршал стопкой листов бумаги, потом отложил их в сторону, посмотрел в глубину зала, тонущего в тусклом желтоватом свете.

Была полная тишина, казалось таящая в себе угрозу.

...А в это самое время Иван Михеев стремительной походкой шагал в Тупиковый переулок, который был вторым от угла на улице Ствольной, подошёл к калитке с медной затейливой вывеской «Злая собака», сдвинул старую доску, засунул, с трудом правда, в образовавшуюся щель свою внушительных размеров ручищу; звякнула металлическая щеколда, калитка открылась.

Загремела цепь по проволоке, радостно взлаял лохматый пёс и, неистово крутя хвостом, кинулся к Ивану с объятиями.

— Ладно, ладно, Полкан, — успокаивал собаку Михеев. — Очумел, что ли? С ног свалишь!

— Тебя свалишь!.. — К нему от дома с тремя подслеповатыми окошками уже шёл молодой статный человек в офицерской шинели без погон, накинутой на плечи. Его чисто выбритое лицо светилось доброжелательностью. — Как раз самовар вот-вот закипит. Погоняем кипяточку. И порошок сахарина имеется.

Это был Павел Сергеевич, комендант Тульского арсенала.

— Кто у тебя сегодня в карауле? — сразу приступил к делу Михеев. — Необходимо, чтобы были только наши...

— Не тарахти, не тарахти! — перебил Сергеев. — Давай в дом, за самоваром обо всём поговорим. Я уже в курсе. У меня человек от Каминского был.

...В пять часов вечера, после доклада Максимовского и дебатов по резолюции о власти, предложенной фракцией большевиков, которую зачитал Каминский, на заседании Тульского Совета был объявлен перерыв на тридцать минут.

В маленькой комнате за сценой собрался весь комитет тульской большевистской организации. Теперь в нём было около трети новых товарищей, недавно избранных. Первые мгновения — толкотня, все говорили разом... И в хаотическом, нервном, воспалённом разговоре прошли почти все полчаса. Вдруг кто-то сказал:

— Посмотрите в окно!

Окно под углом смотрело на далёкий берег Упы, и сейчас над рекой и над Заречьем странно, неестественно очистилось небо, ставшее зловеще фиолетовым, по нему неслись разорванные, клочковатые тучи, и сквозь них, над самым краем земли, вернее, над низкими, путаными зареченскими крышами стояла, то возникая на фиолетовом холсте, то исчезая в топких тучах, но всё равно просвечивая сквозь них, большая белая луна с левым замутнённым, как бы выщербленным краем.

— Какое-то библейское небо, — сказал Александр Кауль.

И неожиданно стало тихо.

В этой тишине, казалось наполненной электрическими разрядами, прозвучал высокий нервный голос:

— Я должен сделать заявление!..

Все оглянулись на голос.

Пётр Вепринцев, служащий конторы оружейного завода, совсем недавно принятый в партию и введённый в комитет как представитель трудовой интеллигенции, высокий, худой, сейчас с пылающим от смущения и решительности лицом, повторил в полной тишине:

— Я должен сделать заявление... От себя... И ещё... Нас пятеро. Кроме меня, Найденкин, Лобанов, Орлов...

— Что за заявление? — перебил Каминский.

— Мы против перехода власти в руки Советов, — уже твёрдо, убеждённо сказал Вепринцев. — Мы не справимся! Получается, мы против всех революционных сил России. Действительно может начаться гражданская война. А это...

— Что? — резко, яростно перебил Григорий Каминский. — Вчера мы на общем собрании приняли решение... А сегодня... Это — предательство! Удар в спину! Я требую, чтобы вы немедленно отказались... — Ему не хватало слов. — Если вы с нами...

— Я не могу отказаться от своих убеждений, — сказал Вепринцев. — И если так ставится вопрос... Я выхожу из партии.

Уже несколько секунд требовательно звенел колокольчик председательствующего.

— Ладно, — проговорил Каминский, стиснув зубы, — пошли. Потом разберёмся...

...Зал по-прежнему был переполнен.

— Слово предоставляется от блока фракций меньшевиков и эсеров, — сказал Вепринцев, когда собравшиеся в Народном доме наконец угомонились, — товарищу Дзюбину.

Сергей Родионович поднялся на трибуну.

— Итак, — начал он спокойно, сдержанно, но нервное напряжение оратора мгновенно передалось залу, — резолюция, предложенная большевиками о переходе всей власти к Советам, оглашена. Прежде чем будет зачитана резолюция блока меньшевиков и эсеров, я имею честь сделать заявление от комитетов партии социалистов-революционеров и меньшевиков... Товарищи! Товарищи по борьбе за свободную Россию! Нас приглашают поддержать переворот в Петрограде, утвердить единоличную власть большевиков, которые с первого дня встали на путь насилия...

Каминский вскочил со своего места в президиуме, крикнул:

— Революция всегда насилие по отношению к свергнутым классам!

В зале поднялся шум, движение зыбью прокатилось по рядам.

И в это время из-за кулис появился молодой человек в чёрном парадном костюме, за спинами президиума. быстро подошёл к Дзюбину и передал ему записку, что-то шепнув на ухо.

— Простите, Константин Александрович. — Дзюбин повернулся к Восленскому. — У меня экстренное сообщение. Только что из Москвы передано по телефону в редакцию «Голоса народа». — Мгновенно стало тихо. Дзюбин развернул записку и прочитал: — «Всем! Всем! Всем! Положение в Петрограде. Войсками комитета «Родина и революция» освобождены все юнкерские училища, казачьи части, занят Михайловский манеж, захвачены броневые и орудийные автомобили, занята телефонная станция и стягиваются силы для занятия оказавшихся благодаря принятым мерам совершенно изолированными Петропавловской крепости и Смольного института, последних убежищ большевиков...»

В разных концах зала загремели аплодисменты, послышались протестующие возгласы, крики «Ура!» и «Позор!». Многие повскакивали с мест, всё смешалось...

Константин Александрович Восленский звонил в колокольчик.

Зал не мог утихомириться несколько минут.

Дзюбин читал дальше:

— «Всем военным частям, опомнившимся от угара большевистской авантюры и желающим послужить делу революции и свободы, приказываем немедленно стягиваться в Николаевское инженерное училище и Инженерный замок. Всякое промедление будет рассматриваться как измена революции и повлечёт за собой принятие самых решительных мер. Председатель Совета республики Аксёнов. Председатель комитета «Родина и революция» Гоц...»

У Константина Александровича Восленского, всё ещё стоявшего за столом президиума, вырвалось:

— Слава тебе, Господи!

А Дзюбин повысил голос:

— Господа! — Он поправился без всякого смущения. — Товарищи! Вторая телеграмма из Москвы. — Голос Сергея Родионовича звучал торжественно: — «Кремль в руках юнкеров. В центре, на Пресне, в районе Патриарших прудов — ожесточённые бои. Правительственные войска теснят большевиков!»

Странно — после этого сообщения в зале сохранялась полная, казалось, тяжёлая тишина.

В президиуме поднялся Григорий Каминский, отбросил рукой прядь волос, упавших на лоб; лицо его было мертвенно-бледным. Ольга Розен не отрываясь смотрела на него, чувствуя, как холодеют кончики пальцев, и не осознавая, что такая же бледность заливает и её лицо.

— Что же. — Голос Каминского был полон горечи и сарказма. — Как тут было правильно сказано... Что же, господа, гражданская война? И кто её развязал? Кто выступил против народной власти? Большевики?

— Да! Большевики! — раздался голос из зала.

— Полно! — продолжал Каминский. — Я думаю, здесь всем понятно, чьи интересы защищают так называемые правительственные войска!

— Они защищают революцию и демократию от деспотии однопартийной власти! — опять закричали из зала.

— Сейчас на улицах Петрограда и Москвы, — твёрдо и, казалось, спокойно говорил Григорий, — льётся русская кровь... И эта кровь на совести тех, кто предал интересы восставшего народа! А разве в деревне по вине Временного правительства, по существу, не идёт гражданская война? Кто от пробудившегося крестьянства военной силой защищает интересы помещиков и прочих землевладельцев?

— В этом виноваты вы, — повернулся к Каминскому Восленский. — Именно большевики провоцируют несознательные слои крестьянства на бунты и погромы!

Каминский не обратил внимания на эти слова.

— Если вы, меньшевики и эсеры, революционеры, то чему радуетесь? — Он обращался к залу и к президиуму. — Что революция может утонуть в крови народа? Но революция не погибнет! Она — победит!

Григорий Каминский сел, а зал пришёл в движение, взорвался возгласами:

— Да здравствует социалистическая революция!

— Долой большевиков!

— Мы не раз погибали на баррикадах!

— И сидели в тюрьмах за народное дело!

— Вся власть Советам!..

...Восленский звонил в колокольчик. Когда установилась относительная тишина, он сказал Дзюбину, и торжество звучало в его голосе:

— Продолжайте, пожалуйста.

— Да, да! — Сергей Родионович зашуршал листами бумаги. — Блок тульских организаций меньшевиков и эсеров по вопросу о власти предлагает Тульскому Совету рабочих и солдатских депутатов следующую резолюцию. — И он стал читать, стараясь за монотонностью голоса скрыть своё волнение: — «Правительство, созданное частью съезда Советов на почве свершившегося переворота, является чисто большевистским. Оно не может встретить поддержки во всей организационной демократии и, признанное одной партией, лишено достаточной опоры в стране. Раскол в рядах демократии толкает правые элементы к новому сближению с имущественными классами. И теперь контрреволюция под предлогом подавления большевистского восстания мобилизует свои силы для удушения революции...»

Тишина в зале была такая, что слышно было потрескивание фитилей в коптящих керосиновых лампах.

— «...Гражданская война, грозящая стране неслыханными потрясениями и кровопролитиями, — читал Дзюбин, — ведёт к бессилию демократии и гибели революции. В этих условиях справиться с хозяйственной разрухой, привести страну к миру, разрешить вопрос о земле, обеспечить созыв Учредительного собрания может только демократическая власть, созданная и признанная всеми частями организованной демократии. Фракция меньшевиков и эсеров, отвергая захват власти большевиками, обращается ко всем лагерям демократии с решительным требованием восстановить единый революционный фронт, чтобы революция не захлебнулась в крови солдат, рабочих и крестьян».

Сергей Родионович Дзюбин покинул трибуну.

Зал хранил молчание.

Кауль и Восленский обмолвились несколькими фразами.

Константин Александрович поднялся на трибуну.

— Приступаем к голосованию, — сказал он. — Голосование будет поимённым и, вместе с подсчётом голосов, займёт много времени. Поэтому гости заседания, которые желают, могут покинуть зал.

Ни один человек не поднялся со своего места...

— Ставится на голосование резолюция большевиков. — Восленский поднёс к глазам (он был близорук) лист бумаги. — Первой голосует фракция интернационалистов. За или против... — И он начал читать с листа: — Емельянов!

— Против! — прозвучал голос из зала.

— Лейтейзен!

— Против! — сказал Гавриил Давидович, он одиноко сидел в президиуме, единолично представляя там свою малочисленную фракцию.

— Николаев!

— Против!..

...Прохор Заикин и Семён Воронков и в казарме были соседями по нарам, и в караул всегда их вместе ставили — так уж повелось: односельчане, неразлейвода, хотя споры у них и разногласия постоянные, всё больше на политической основе: Прохор — большевик, Семён — меньшевик, вот вам и полемика, раздоры и выяснения отношений. Впрочем, словоохотлив да задирист Прохор Заикин. Воронков же Семён всё больше отмалчивался, особенно в последнее время, какая-то большая дума его одолевает, а может быть, настиг разлад с самим собой: не может в чём-то важном, ответственном определиться — и вот хмур, задумчив, на себя не похож. Ведь поначалу, как революция грянула, — первый был Воронков на митингах и сходках, во всё встревал, глотку драл, где надо, а где и помолчал бы, — первое дело, хлебом не корми, только допусти с народом потолковать, душу выкричать. И вдруг примолк, всё в себе переживает.

А Прохор большой охотник до разговоров, впрочем, и не обязательно политических.

Вот и сейчас — а заступили они в караул в ночь с тридцатого на тридцать первое октября 1917 года — вторые ворота арсенала Тульского оружейного завода охранять, — покалякать бы... С боков у них ещё двое ворот, и там тоже по паре солдат караула — прикладами винтовок гремят, тихо переговариваются, иногда цигарка раскурится, подбородок солдатский коротко осветит. Чуть в стороне — небольшой домик о двух комнатах с чуланом, однако ж там и печка тебе топится, и диван мягкий, и самовар горячий — помещение для коменданта арсенала или его заместителей. Обычно в ночь заместитель какой — их три всего — и дежурит, а сегодня сам товарищ Сергеев Павел Панкратович, начальник караула, на ночное дежурство пожаловал, всех караульных обошёл, за руку с каждым поздоровался, в лица внимательно вглядываясь. К чему бы?.. И вот что интересно Прохору Заикину — сегодня в карауле четыре большевика, один беспартийный и всего один меньшевик, Семён Воронков, как вы догадываетесь.

«Отчо так, а?» — думает Прохор Заикин и уже в молчании оставаться не может.

— Семён, а Семён? Слышь, что ль, Семён?

— Ну чо тебе? — неохотно откликается Семён Воронков.

— Видать, совсем мы, большевики, то исть, власть взяли?

— Ета откель же видать? — неохотно спрашивает Семён, перекладывая винтовку с левой руки в правую.

— Дык гляди! — возбуждается Прохор. — Нынче в карауле одне мы! Большевики, другими словами ежели. Только ты из меньшевистского лагеря. Да Егорка Пахомов — беспартийный. С него какой спрос? После контузии к нам, голова чугунная, не работаить... И выходит, Семён, скрозь нас, большевиков то исть, боле: и в карауле, и в Совете, и, должно, по всей Расее. От чо ты на ета скажешь, меньшевистская твоя натура?

Молчит Семён Воронков...

— Ну, ладноть, — говорит обиженно Прохор Заикин и вдруг продолжает с некоторым даже восторгом: — Давай тады об луне!

Действительно, в ясном небе белёсом, кажется замершем, стоит большая бело-розовая луна с щербинками на круглом загадочном лике. Вот ведь перемены в погоде: с утра — пасмурно, хмуро, низкие тучи, дождь со снегом, а к вечеру поднялся ветер, и пожалуйста: над головой ни облачка, зыбкий бело-голубой свет, в котором, между прочим, ни хрена не различить, всё странно слилось: дома со слепыми оконцами, заборы, деревья... очень даже легко подкрасться к арсеналу и караул разом снять, если, конечно, у противника человек двадцать. Представил Прохор Заикин эту кровавую историю при лунном свете, даже в животе похолодело, потому и пристал опять к напарнику по караулу:

— Слышь, Семён, вот как ты соображаешь? На луне люди живуть?

Семён повозился, повздыхал тяжко и сказал наконец:

— Откель нам знать?

— А я так полагаю. — Прохор, прищурившись, всмотрелся в невозмутимое ночное светило. — Беспременно живуть! Ты, Семён, мозгами-то шевельни: земля наскрозь круглая, шар то исть. Учёные определили и взвесили. И мы на ей обретаемся. Идём дале: луна, гляди, тоже круглая! Смекаешь? Делаем беспременный вывод: живуть там люди! Должно, и у их — большевики, меньшевики. Вот антиресно, кого там боле? Ты как предполагаешь, а, Семён?

Не успел ответить Семён Воронков: за углом улицы послышался натужный рокот моторов, по забору, по окнам домов пробежала полоса яркого электрического света, и тут же возникли два ярких глаза, за ним — ещё два и ещё...

К арсеналу приближались одна за одной грузовые машины, покачиваясь на колдобинах дороги.

— Тревога! — закричал Семён Воронков, вскидывая винтовку и щёлкая затвором. — Стой! Кто вдеть?

Его примеру последовал Прохор Заикин, ощутив отвратительную дрожь в коленях. Суетились солдаты караула и у других ворот арсенала.

А четыре грузовых машины остановились одна за другой, фары поумерили свет, однако продолжая светить перед собой, и прямо к Прохору и Семёну шли три человека, двое в чёрных кожаных куртках и один в штатском, огромный, без шапки, с лохматой головой, похожий на медведя.

— Стой! — отчаянно закричал Семён Воронков. — Стрелять буду!

— Погоди, погоди, солдат, — спокойно и, показалось, насмешливо сказал тот, что был похож на медведя, тем временем подходя всё ближе. — Бумагу вот привезли. Давай нам старшого! Кто тут у вас?..

Оказывается, от тёплого помещения, где комендатура помещается, уже шагал к ночным гостям Павел Панкратович Сергеев, комендант арсенала, большевик, в шинели без погон, на плечи накинутой.

— В чём дело, товарищи? — сказал он очень даже спокойным и бодрым голосом. И добавил уже шутливо: — Что за шум, а драки нет?

— Мы от Тульского Совета, — сказал похожий на медведя Иван Михеев, непроницаемо, отчуждённо глядя на Сергеева. — А вы...

— Комендант арсенала! — козырнул с лёгкой небрежностью Павел Панкратович.

— Тогда это вам. — Михеев протянул бывшему поручику лист бумаги. — Постановление Совета... — Он помедлил. — ...Его большевистской фракции. Отгрузить в Москву товарищам по борьбе четыре машины винтовок, пулемётов, патронов.

Сергеев в свете фар прочитал «постановление».

— Всё в порядке, — сказал он. — Будем сразу грузить?

— Да! — резко, даже воспалённо сказал человек в чёрной кожанке, передёрнув плечами. — Немедленно! Надеюсь, солдаты караула помогут? Время...

— Помогут, товарищ Нацаренус, — перебил Иван Михеев, покосившись на Прохора Заикина и Семена Воронкова. — Как могут солдаты не помочь делу революции?

В тот же миг произошло непредвиденное: Семён Воронков быстро отступил в темноту, под стену арсенала, вскинул винтовку вверх, грохнул выстрел. Все шарахнулись в стороны, и проворнее всех — Прохор Заикин.

— Отыди! — кричал Семён. — Караульцы! Сполняй приказ! Есть разъяснения! Без приказа начальника оружейного завода — никому... ета... Ни винтовки, ни патрона! Али присягу не давали? Сполняй, говорю, приказ... — Щёлкнул затвор. — По моей команде...

Не докричал Семён Воронков — сильный удар в ухо сбил его с ног, загремела винтовка, выпавшая из рук, медведь по имени Иван Михеев сидел на нём, тяжело, азартно дыша, и руку до жгучей боли за спину свернул.

— Что с ним делать? — спросил.

— В караулку! — приказал комендант арсенала. — И в чулан. Заикин, Федорков! Тащите его туда! И дверь шкафом приприте!

Всё в момент получилось: Семёна Воронкова, меньшевика, односельчанин Прохор Заикин, большевик, и солдат Егорка Федорков, беспартийный, контуженный, в чулан караульного тёплого помещения поволокли — ноги по земле скребут мелкими шажками, из уха чёрная кровь капает, глаза очумелые, никак не очухается, сообразить не может: чего эта с ним? Только в дверях упираться стал. Тут ему по физии Егорка Федорков съездил, и Прохор Заикин по второму уху добавил, в большом возбуждении и азарте:

— Ты шо, Семён, ай сдурел? Супротив революции? Говорил же: отшатнись к нам! Не слухал...

Затолкали Семена Воронкова в тёмный чулан, а в нём мышами воняет, дверь тяжёлым шкафом припёрли: сиди, контра!

Побежал, весь в революционном энтузиазме, Прохор Заикин к воротам арсенала. А там уже суета: створки ворот открыты, один грузовик задом подкатил, борт отбросили; в глубине помещения с каменными влажными сводами огни мелькают, солдаты, шофёры и те, что в чёрных кожанках, в ряд выстроились, друг дружке ящики передают.

«Пулемёты в разобранном виде», — определил Прохор Заикин, в ряд вставая, и оказался у самого кузова с открытым бортом.

— Шевелись, ребятки! — кричал Иван Михеев, принимая ящики в кузове. — Революция торопит.

От машины, чуял Прохор, натруженно, ново, тревожно пахло бензином...

...Семён Воронков тем временем окончательно очухался в тёмном вонючем чулане. Правда, в голове гудело, левое ухо, похоже, ничего не слышало, и в нём временами что-то щёлкало, отдаваясь болью в зубах и в нижней челюсти.

«Ну, паскуда Прошка! — наперво подумал Семён, пытаясь корявым мизинцем выковырять глухоту из уха. — Сродственник называется. Погоди! Я те попомню... — Но тут новые мысли обуяли Семёна Воронкова. Товарищ Пестун, руководитель их ячейки среди солдат караула, на тайном сходе говорил: «Обнаружите, что большевики пытаются оружие заполучить, — сразу в Совет, ко мне. Знайте: если так, значит, они контрреволюционный мятеж замышляют». «Получается, уже замыслили, — ужаснулся Семён Воронков. — На машины оружию грузят. Вокруг пальца обвели!..»

Заметался в тесном чулане, мышами провонявшем, Семён, налетая на стены. Что делать? Толкнул дверь — не поддаётся. Толкнул посильнее, вроде там, снаружи, что-то тяжёлое сдвинулось... Навалился на дверь Семён Воронков всем телом, ногами в пол по-бычьи упёрся — поддалась дверь! Ещё и ещё... С грохотом опрокинулся тяжёлый шкаф. Из последних сил поднатужился Семён, сначала плечо, потом голову в образовавшуюся щель просунул и — вышел вон.

«Али не слышали, как грохнуло тута?»

Крадучись вышел Семён на крыльцо караульного помещения, к стене прижимаясь. Выходит, не слышали! Да и где им! Вон какая суматоха у ворот арсенала: уже вторая машина к ним пятится, мотор фыркает, и Прошка, змей ползучий, среди прочих суетится, длинный ящик — с винтовками — на плече тащит.

«Ну, большевички, погодитя...»

Шмыгнул Семён Воронков за угол, в тень — от луны этой окаянной. Вроде не заметили.

«Слава те, Господи!»

Теперь — ноги в руки. Однако далеко бечь до Народного дома, где Совет заседает.

Было без четверти двенадцать ночи, кончилось тридцатое октября 1917 года. На заседании Тульского Совета рабочих и солдатских депутатов только что закончилось поимённое голосование за резолюцию меньшевиков и эсеров.

Зал по-прежнему был полон — никто не уходил.

На трибуне стоял взволнованный и торжественный Сергей Родионович Дзюбин с поднятой рукой, призывая собравшихся к тишине.

И тишина — в который раз! — неохотно наступила.

— Итак, товарищи, — сказал Дзюбин, — подводим окончательную черту. Таким образом, голосование показало... За резолюцию фракции большевиков подано сто девять голосов. За резолюцию блока меньшевиков и эсеров — сто сорок восемь голосов. Принимается, следовательно, резолюция меньшевиков и эсеров! — Шквал аплодисментов, негодующих и восторженных выкриков слились воедино. Сергей Родионович уже кричал сорванным голосом: — Наше последнее, окончательное слово: революционная Тула против единоличной однопартийной власти большевиков!

В зале многие повскакивали с мест, кричали, в конце зала, у выхода, началась драка. В общем гвалте, хаосе, сумятице мало кто заметил солдата с размазанной по щеке кровью, который вбежал в беснующееся столпотворение и стал искать кого-то...

И его увидел тот, кого он искал: меньшевик Валентин Павлович Пестун, постоянно работавший с солдатами караула арсенала, членами партии меньшевиков. Расталкивая людей, он бросился к Семёну Воронкову, который от долгого бега никак не мог отдышаться, вытирал руками потное лицо.

— Что?.. Что там?

Семён Воронков нагнулся к уху Валентина Павловича, быстро зашептал, заикаясь от волнения.

Через минуту Пестун уже ворвался на сцену, встал перед президиумом как раз у середины длинного стола, и вид его был столь негодующ, что зал очень быстро стих, замер.

— Мы тут разговоры, дебаты, голосования... — Голос у Пестуна был хриплым, но слышали его всюду. — А большевики тем временем свои дела обделывают... Мы рассуждаем, всякие высокие материи... А большевики в арсенале оружие грузят! В Москву своим отправляют!

Буря разразилась в зале Народного дома. Кричали, свистели, топали ногами, опять многие повскакивали с мест, с разных концов неслись возгласы:

— Кто позволил?

— Бонапартисты!

— Лишить большевиков депутатских мандатов!

— Требуем объяснений!

На трибуну, покинутую Дзюбиным, поднялся Григорий Каминский.

Наверно, прошло не менее четверти часа, прежде чем зал успокоился. Глава тульских большевиков, похоже, не очень-то был огорчён этим обстоятельством.

Наконец он заговорил, спокойно и твёрдо:

— Итак, нужны объяснения. Что же, извольте. На изложение нашей позиции по данному вопросу мне нужно около часа...

Негодующий рокот прокатился по рядам. Кричали:

— У нас регламент!

— Укладывайтесь в двадцать минут!

— Чего тут долго разговаривать?

И тогда в зале поднялось сразу несколько большевиков, заранее записавшихся в прения:

— Мы отдаём товарищу Каминскому своё время!..

Григорий Каминский откашлялся: в зале давно было душно, спёртый воздух пропитался керосиновой вонью, несколько ламп уже еле чадили.

— Тут уже не раз было сказано... — Оратор повернулся к президиуму, потом обвёл неторопливым взглядом первые ряды. — Все мы, собравшиеся в этом зале, революционеры. И вот восставшие пролетарии и крестьяне берутся за оружие, чтобы защищать власть, вырванную из рук эксплуататоров. А оружия не хватает. Как в этой ситуации поступают настоящие революционеры и как предатели революции, соглашатели и капитулянты? Рассмотрим психологию и действия последних...

...Часом раньше у ворот арсенала была загружена ящиками с патронами, винтовками и наганами последняя машина.

— Всё! — еле разгибая спину, сказал комендант арсенала Павел Сергеевич. — Да, будет у меня сегодня денёк... Как бы под трибунал не угодить.

— Не угодишь! — перебил его Нацаренус, уже садясь в кабину машины. — Революция все грехи спишет. Спасибо, товарищи! Передайте оружейникам: Москва не забудет!..

...Все четыре машины тронулись разом.

Огромная луна стояла в зените, и рассеянный свет машинных фар тонул в её нереальном свете.

Павел Сергеев и Иван Михеев молча проводили взглядами последний грузовик, пока он не скрылся за углом. Некоторое время ещё слышен был натужный, со сбоями, рокот моторов; наконец его поглотила осенняя тишина. Только в русских провинциальных городах бывает она такой полной и глухой...

— Убёг! — К ним спешил Прохор Заикин с отвратительной дрожью в коленях. — Убёг Сёмка! Шкаф завалил и...

— Так... — перебил комендант арсенала, недобро глядя на Прохора. — И куда же он подался? Как соображаешь, Заикин?

— Соображаю, что в Совет...

— И я такого мнения, — сказал Иван Михеев. — Значит, мне тоже туда надо.

— Правильно! — согласился Сергеев. — А мы тут порядок наведём. — Он повернулся к обступившим их молчаливым солдатам: — Караул! По местам!..

...Было без двадцати два ночи.

Григорий Каминский находился на трибуне третий час...

Он говорил:

— ...Таким образом, как я показал на примерах Великой французской революции, революции в Германии в одна тысяча восемьсот сорок восьмом году, а также подкрепил свои аргументы ссылками на труды Маркса и Энгельса... Словом, восставший народ всегда имеет право на оружие. А какими средствами он его получает — это уже вопрос тактики. И в связи с этим я хочу заявить следующее...

Зазвонил председательствующий колокольчик. Сергей Восленский пылал негодованием, но тем не менее сдерживал себя.

— Товарищ Каминский, — сказал он, — мы вас довольно слушали. — Он посмотрел в почти наполовину опустевший зал: оставались делегаты Совета и самые терпеливые гости; посмотрел, ища там поддержки, и получил её — на трибуну и президиум дохнуло рокотом и шиканьем. — Теперь послушайте нас. И я предлагаю вам прервать затянувшееся выступление.

— Раз предлагаете... Подчиняюсь. — Каминский не спеша вернулся на своё место в президиуме.

Сергей Константинович появился на трибуне.

— Блок меньшевиков и эсеров, интернационалистов, предлагает Совету принять следующую резолюцию о возмутительном поступке большевиков... — Восленский зашелестел листами бумаги.

В это время в зале появился Иван Михеев, быстро прошёл к сцене, неся боком своё медведеподобное тело между рядами, оказался возле стола, за которым сидела Ольга Розен, что-то тихо, кратко сказал ей, и Ольга уже побежала к боковой двери, чтобы через несколько мгновений возникнуть на сцене...

Сергей Константинович Восленский начал читать предлагаемую резолюцию:

— «В связи с тем, что большевики встали на прямой путь обмана Совета, всех революционных трудящихся Тулы, действуют сепаратистски, в духе ленинского революционно-военного комитета в Петрограде, мы решительно требуем возвращения машин с оружием в арсенал и привлечения к революционному суду лиц, причастных к этой противозаконной акции...»

...Ольга Розен уже была на сцене, за спинами президиума она подошла к Григорию Каминскому, что-то быстро сказала ему на ухо и убежала.

— «Притом мы настаиваем, — читал Восленский, — на публичном суде, чтобы сами рабочие, солдаты...»

Каминский взял председательствующий колокольчик, лежавший на столе, зазвонил в него.

Сергей Константинович удивлённо прервал чтение.

— Простите, — сказал Каминский, — но нет практического смысла читать дальше вашу резолюцию и тем более принимать по ней решение. В повестке дня сегодняшнего заседания Совета есть ещё несколько практических вопросов, которые требуют безотлагательного решения.

— Я не понимаю... — растерянно сказал Восленский.

— Чего тут понимать! — Каминский с приветливой, обезоруживающей улыбкой достал часы-луковицу; в полной тишине щёлкнула крышка. — Семь минут третьего. Ночь... Уже тридцать первое октября. Как летит время! Что же касается машин с оружием... они для нас в данный момент, увы, недосягаемы: час назад прошли Окский мост под Серпуховом. Так что... — Григорий развёл руками.

Зал Народного дома, в котором заседал Тульский Совет рабочих и солдатских депутатов, сковала шоковая тишина...

* * *

Из отчёта Ефремовского уездного комиссара о положении в уезде в октябре 1917 года:

«На циркулярное предложение от 12 сентября 1917 года за № 5880 сообщаю Вам нижеследующее о положении дел в уезде за октябрь месяц с.г.

Ещё в сентябре месяце начались порубки экономических лесов, и это правонарушение, не имевшее прекращения за отсутствием к тому средств, а затем постановление съезда крестьянских депутатов уезда от 28 сентября о передаче имений в ведение волостных земельных комитетов послужило началом самовольных захватов имуществ частных владельцев и разгромления их экономий.

Погромы начались с 4 октября и продолжаются до сего времени. Всего разгромлено в уезде 46 имений. Разгромы совершались всем населением соседних к экономиям селений, как мужчинами, так и женщинами. Скот, инвентарь и всякое имущество расхищалось, постройки ломались или разбивались и в немногих случаях поджигались. Дома владельцев подвергались полному разгрому: окна, двери выбиты, вся обстановка или уничтожена, или расхищена, полы и потолки выломаны, а некоторые дома уничтожены до основания. Расхищенный рогатый скот, свиньи и овцы в большинстве прямо же резались, а частью сбывались на рынках. Сельскохозяйственные машины, как-то: паровые и конные молотилки, сеялки, жатки и прочее разбивались и разбирались по частям. В имениях Навродского, кн. Шаховского, Унковского и Хлюстина разгромлены крахмальные заводы, все машины разобраны, части расхищены и вообще приведены в совершенную негодность; в имении Игнатьева в селе Куркине Куркинской волости разгромлен винокуренный завод, а на заводе Вознесенского в пределах всё той же волости расхищено 24 ведра спирта.

При разгроме имений очень много хлеба расхищено и много же погибло его совершенно. Привести в известность количество и стоимость всего расхищенного и уничтоженного пока не представляется возможным, т.к. милиция занята исключительно прекращением и предупреждением дальнейших погромов, а следственная власть не производит следствий за отсутствием охраны.

...В общем положение в уезде тревожное. Кроме погрома владельческих экономий, в некоторых местах уезда стали появляться шайки в 10—12 человек, которые под угрозой погрома вымогают деньги у населения, а в Хорошеводской волости разгромили хозяйство одного крестьянина; такие шайки грозят самосудом чинам волостных управ, а также разгромом почтовых отделений. Сельские власти и учреждения никаким авторитетом не пользуются; бессудность и неимение средств прекратить самочинства и преступные действия отдельных лиц и групп создают убеждение в полной безответственности и отсутствии правопорядка; уездная милиция перегружена работой как по городу, так и командировками в уезд в связи с беспорядками, волостная же милиция совершенно бессильна.

...Выборы гласных уездного земства полностью не прошли, и поэтому земское самоуправление ещё не образовано. Из преступлений по уезду за октябрь месяц считаю долгом отметить: убийство члена волостного исполнительного комитета Замарайской волости двумя солдатами той же волости, тяжёлое ранение ножом милиционера Силинской волости буйствовавшими жителями той же волости, убийство человека в пределах Староказачьей волости, личность которого ещё не установлена, и похищение из Долгопесковской волостной земской управы в ночь с 29 на 30 октября 29 000 руб. денег, полученных для раздачи пайка семьям солдат.

Уездный комиссар Андреев».

Телеграмма помещика Тепелева Тульскому губернскому комиссару.

Из Рассошного, 27 октября 1917 года:

«Убедительно прошу прислать казаков для спасения экономий от погрома. Крестьяне с. Лазовки Судьбищенской волости Новосельского уезда самочинно произвели опись моего имения, отобрали ключи и поставили свой караул.

Тепелев».

Резолюция большевистской фракции Тульского Совета рабочих и солдатских депутатов «О власти», предложенная для голосования 30 октября 1917 года:

«В дни решительной борьбы, когда в Петрограде уже установилась новая народная власть, созданная Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов и делегатов крестьянских, а в Москве идёт бой революционных солдат и рабочих против вооружённых сил буржуазии, в эти дни Тульский Совет рабочих и солдатских депутатов открыто и честно становится на сторону нового правительства и считает своим революционным долгом всеми силами поддерживать общероссийское движение, закрепляющее петроградскую победу народа.

Для организации этой поддержки Совет избирает из своей среды военно-революционный комитет 7-ми и передаёт ему все полномочия по ведению борьбы за укрепление народной власти Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов».

Из дневника Ольги Розен

«31 октября 1917 г., 4 часа 20 минут дня.

Господи! Господи!.. Как страшно. И какая я счастливая! Гриша мой! Мой навсегда... Ещё никто ничего не знает, только я и он. И мама. Нет, она не знает, но, кажется, догадывается... Ведь недавно, за обедом она спросила: «Оля, что с тобой происходит? Почему у тебя так сияют глаза?»

Неужели у меня сияют глаза? Сейчас посмотрю в зеркало. Правда сияют!

Но — по порядку. Попробую всё описать по порядку.

...Мы выбрались наконец из душного Народного дома, и он, как всегда, пошёл провожать меня. И, как всегда, все наши друзья незаметно отстали, мы оказались одни посреди ночной Тулы.

Меня поразила луна. Какая огромная луна стояла в эту ночь над городом! В эту нашу ночь!.. Всё в голубом сказочном свете. Всё какое-то волшебное.

Мы долго молчали. Я уже к этому привыкла: после какого-нибудь важного события ему надо помолчать: он обдумывает всё происшедшее. А потом сам заводит разговор или что-нибудь спросит. И он спросил, когда мы почему-то, не доходя до губернского суда, свернули в тёмный переулок, хотя мой дом совсем в другой стороне... Вернее, он свернул, а я — за ним. Да, он остановился и спросил, вернее, задал вопрос, как бы кому-то третьему:

— Интересно, который час? — Взглянул на циферблат, щёлкнул крышкой. — Вот это да! Двадцать минут четвёртого! Сколько же заседал Совет?

— Почти тринадцать часов, — сказала я.

— А сколько времени ушло на моё последнее слово? — спросил он.

— Два часа сорок пять минут, — сказала я. — Тебе отдали своё время в прениях семь наших товарищей.

Гриша засмеялся:

— Здорово мы всех этих Дзюбиных...

И тут я выпалила... Правда, правда: это меня мучило ещё в зале Народного дома. Я сказала:

— Значит, меньшевиков и эсеров в Совете мы попросту обманывали, дурачили?

— Дурачили? — Он даже остановился. — Ладно, пусть так! — И голос его стал жёстким, непримиримым. — Но что нам оставалось делать? Если они против отправки оружия в Москву! Пойми, Оля, на календаре истории — пролетарская революция! В Москве наше вооружённое восстание задыхается без оружия. Неужели ты не понимаешь, что у нас просто не было другого выхода?

— Понимаю... — неуверенно сказала я.

Гриша, похоже, даже не услышал меня: он сделал несколько стремительных шагов вперёд, остановился, подбежал ко мне, обнял за плечи. И у меня закружилась голова — от восторга, от счастья.

— Очутиться бы сейчас в Москве! — воскликнул он. — Как ты думаешь, наше оружие...

— Из него уже стреляют, — перебила я, освобождаясь от его рук.

Никак я не могу победить в себе этих приступов обиды. Ведь понимаю: для него главное — революция, можно сказать, смысл жизни. И — хоть убейте! — всё равно ревную его к революции! Идиотка какая-то...

А Гриша ничего не заметил!

— Да! — возбуждённо, даже как-то лихорадочно сказал он. — Уже стреляют! Оля, ты осознаешь, что эта ночь — историческая?

— Осознаю, — подтвердила я, стараясь проникнуться этим чувством: вокруг нас — историческая ночь.

Гриша засмеялся, сказал торжественно, даже театрально:

— В эту ночь в Туле светит большая луна, обыватели спят и не ведают... — Он заглянул мне в глаза. — Твои тоже спят?

— Конечно! — ответила я, представив сонное царство в своём доме. — Давно спят и видят сны про свою блудную дочь. А может быть, не видят. — Порыв, который я не смогла сдержать, толкнул меня: я провела рукой по его щеке. — Ты замёрз... — Щека была холодной. — Пора. Твои тоже спят?

— Наверно! — Гриша засмеялся. — А дядя храпит. У него храп! Во всех комнатах слышно. — И тут он как-то странно огляделся по сторонам. — Постой! Почему мы здесь?

— Где здесь? — спросила я, и сердце моё яростно заколотилось в сладостном и страшном предчувствии неизбежного.

— Понимаешь, Оля... — Я чувствовала: он тоже ужасно волнуется. — Ведь у меня и второй дом есть. Мы оказались... Тут рядом штаб нашей красной гвардии. Бывший полицмейстер сбежал, бросил свои апартаменты. Вот мы и обосновались. Часто приходится поздно возвращаться... Каждый раз своих беспокоить... Вот я...

— Идём! — перебила я, взяв его за руку. И в лунном небе протрубили трубы. Трубы нашей судьбы. — Идём!.. — повторила я.

— Куда? — прошептал он.

— К тебе! — сказала я.

— Но, Оля... — Мне. почудилось, что Гриша хочет высвободить свою руку.

— Идём, идём! — Я уже сама вела его вперёд.

...Мы очутились возле тёмного кирпичного дома. У крыльца стоял солдат с винтовкой. Он молча козырнул Грише, едва покосившись на меня без всякого удивления.

Загремел ключ в скважине замка, дверь распахнулась, и тёплая темнота поглотила нас.

— Осторожно, тут четыре ступени. — Теперь он вёл меня. Коридор был застелен ковром, в нём утонули наши шаги. — Теперь сюда.

Открылась дверь. И мы оказались в большой комнате с тремя окнами, и как раз в среднем из них стояла светло-голубая луна, уже клонившаяся к земле.

— Сейчас... — Гриша выпустил мою руку. — Света, конечно, нет. Керосина тоже нет. И мы тут по ночам при свечах. В подвале навали целый ящик свечей.

Чиркнула спичка, и одна за другой на большом столе зажглись пять свечей в тяжёлых бронзовых подсвечниках.

Гриша задёрнул окна тяжёлыми бархатными портьерами. И осветилась комната. Вернее, сначала осветился стол, и он поразил меня: старинная посуда, простой деревенский кувшин, бумаги, стопки книг. Но главное — на середине стоял пулемёт «Максим», и его воронёное дуло с мушкой тускло сверкало в трепетном свете свечей.

— Как интересно! — вырвалось у меня.

И я стала всё рассматривать, осторожно ступая по паркету, будто боялась, что кто-то остановит меня. Или прогонит.

Вокруг стола стояли кожаные кресла, просто огромные, у глухой стены — тоже кожаный широкий диван, на нём лежал тулуп мехом вверх и белели подушки. Шкафы из тёмного дерева. В красном углу — иконостас, я обратила внимание на то, что лампады перед иконами в дорогих окладах не зажжены и лики святых совсем неразличимы, только в золотых нимбах нежно отражается свет свечей. На стенах в тяжёлых инкрустированных рамах портреты людей, кажется, в парадных мундирах, на одном — в золотых погонах тоже затрепетали отсветы жёлтого огня. Но лица на картинах были неразличимы... Не знаю, как всё это передать? Мне стало жутко... Нет, не то. Тревога, даже смятение заполнило душу.

— А кто на этих портретах? — спросила я.

— Не знаю, — беспечно сказал Гриша. — Дворяне какие-нибудь. Оля, ты хочешь есть?

— Ужасно! — призналась я.

— Сейчас. — Гриша стал заглядывать в тарелки, две или три из них были закрыты газетой. Я заметила, что у него суетливые движения, и это обстоятельство как-то странно покоробило меня. — Товарищи что-нибудь оставили. Так! Картошка в мундире.

— Замечательно! — сказала я.

— Немного хлеба. Кусок жмыха. Ну, это... — Он хотел серый кусок с круглыми краями отодвинуть подальше, но я запротестовала:

— Оставь. Грызть жмых — одно наслаждение!

— Изволь. — Он заглянул в кувшин. — Вот это да! Молоко...

— У нас будет просто пир, — сказала я.

И тут увидела в дальнем углу рояль, подошла к нему, подняла крышку, тронула пальцем белую клавишу — вспорхнул к потолку, растаяв там, звук «ля».

— Можно? — спросила я.

— Ты играешь? — удивился Гриша.

— Дорогой мой! — Я села на круглый стул и, прокрутившись несколько раз вокруг оси, подняла стул до нужного мне уровня, подумав: «Дама, которая играла на этом рояле, была высокого роста. А может быть, это был высокий молодой человек, какой-нибудь юнкер... — Дорогой мой, ведь я почти буржуазная барышня. Класс фортепьяно — у мадам Венуа. Потом... Гимназию заканчиваю. Там, как тебе известно, многому учат. Бальным танцам, например. — Я проиграла первую фразу полонеза Шопена, спрыгнула со стула — играть расхотелось.

Я сделала три бальных «па» и оказалась у стола. Гриша молча наблюдал за мной. Непонятное нервное, взвинченное состояние овладело мной.

Я сначала машинально стала перебирать стопку книг. «Капитал» Маркса, том Плеханова. Библия.

— Интересно! — воскликнула я. — Библия! Кто же у вас читает Библию?

— Кауль, — сказал Гриша. — Саша у нас всё читает.

— Скажи, — прошептала я. — Ты знаешь десять заповедей Христа?

Он немного отстранился от меня, пожал плечами.

— Знал. — В голосе его было напряжение. — Сейчас забыл, наверно.

— Эх ты! — И я выпалила одним духом: — Аз есмь Господь Бог твой! Не сотвори себе кумира! Не приемли имени Господа твоего всуе, да благо ти будет и да долголетен будете на земле. Не убий!.. — И спазм сдавил мне горло.

Гриша пришёл на помощь — стал говорить быстро-быстро:

— Не прелюбы сотвори! Не укради! Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна! Не пожелай жены ближнего твоего...

Я подхватила, как в лихорадке:

— Ни осла его, ни раба его, ни рабыни его, ни всякого скота его, елика суть ближнего твоего... — И я не могла говорить дальше — рыдания душили меня. — Гриша! Гриша! — закричала я. — Мне страшно! — Я бросилась к нему на шею, он прижал меня к себе. — Мне страшно!.. — И слёзы, неудержимые слёзы затуманили всё передо мной.

— Успокойся, успокойся! — ласково говорил он, целуя мои мокрые щёки, глаза. — Что с тобой? — Он подвёл меня к роялю. — Ну? Чему тебя учила мадам... Как её?

— Мадам Венуа. — Я вырвалась из его объятий. — Нет. Я не хочу играть!

Я сама ужаснулась резкости, враждебности, которые прозвучали в моём голосе.

— Да, конечно! Ведь ты хочешь есть! — Гриша засуетился у стола, загремел тарелками, стал расставлять их перед двумя креслами. — Ну вот! Всё готово. Прошу!

Я подошла к столу, хотела сесть в кресло и тут увидела, что ствол пулемёта смотрит прямо на меня. Я с трудом отодвинула его в сторону и невольно посмотрела, куда оно направлено теперь.

Ствол пулемёта «Максим» нацелился в красный угол, на иконостас...

Некая сила, могучая сила, просияв передо мной малиново-огненным светом, сорвала меня с места, я в два стакана разлила из кувшина молоко...

— Это наше вино, — сказала я Грише, стоя перед ним. — А теперь слушай меня и не перебивай! Перебьёшь, я уже не смогу сказать... Я пришла к тебе навсегда... Если ты меня любишь... Я пришла к тебе навсегда... А я... Если ты только скажешь мне когда-нибудь «уйди!» — я уйду...

— Я не скажу!.. — перебил он.

— Молчи! — Я подала ему стакан с молоком. — И сейчас, Гриша, наша свадьба... Горько! — И опять неудержимые слёзы хлынули из моих глаз. — Горько!..

Всё та же сила малиново-огненного цвета толкнула нас в объятия друг друга, полилось молоко на паркетный пол. Он стал целовать меня, всё поплыло вокруг. Я вырвалась...

— Погоди!.. Погоди, любимый... Не так. Мы не можем с тобой венчаться в церкви, — говорила я сквозь слёзы. — Если есть Бог, он нас туда не пустит. Я еврейка, ты атеист, мы революционеры... Ведь мы собираемся разрушить их храмы, в которых обманывают народ. И их веру мы тоже разрушим. Мы создадим свою, коммунистическую веру... — Григорий смотрел на меня заворожённо. — И поэтому... Нас венчает с тобой эта лунная ночь... Эта чужая комната...

— Нас венчает революция! — перебил он.

— Верно, революция! Постой... — Новое решение поразило мою душу. — Подойди сюда!

Я подвела моего избранника к пулемёту «Максим», положила его руку на воронёный ствол. — Григорий Наумович Каминский! Согласны ли вы взять в жёны эту женщину и любить её всю жизнь?»

ЧЕРЕЗ ТРИ С ПОЛОВИНОЙ МЕСЯЦА…

15 февраля 1918 года

Было без четверти десять, и за окном еле светлело: утро начиналось пасмурное, серое: оттепель. В комнате штаба Тульского военно-революционного комитета на длинном голом столе стояли две керосиновые лампы, и фитили их чадили — электростанция из-за перебоев с топливом не работала.

Лица всех собравшихся здесь были хмуры, напряжённы, все смотрели на Григория Каминского. Он сидел во главе стола, накинув на плечи свою студенческую шинель, в которой почти год назад приехал из Москвы в Тулу (неужели с того мартовского вечера прошло всего одиннадцать месяцев?..), и тоже был хмур, сосредоточен, тяжёлый воспалённый взгляд скользил по лицам соратников, и не все выдерживали этот прямой, испытующий взгляд.

— Итак, товарищи, — говорил в полной тишине вождь тульских большевиков, которые третий месяц были властью — притом уже властью почти единоличной — и в городе и в губернии, — сегодняшняя наша задача — не допустить черносотенного крестного хода...

— Не допустим! — азартно перебил Кожаринов. — Мы всё предусмотрели... — И умолк, встретив взгляд Каминского.

— Мы знаем, — продолжал Каминский, — что десять дней контрреволюционные силы готовили крестный ход и цель их не только протестовать против декрета советской власти об отделении церкви от государства... А именно к этому призывает свою паству патриарх Тихон. Нет, у нас в Туле крестный ход собирается от кремля дойти до тюрьмы, и контрреволюционеры, которые будут среди верующих, намерены освободить крупных торговопромышленников, которых мы недавно арестовали за то, что они отказались платить революционный налог и таким образом не подчинились рабоче-крестьянской власти.

— До тюрьмы крестный ход не дойдёт! — опять не выдержал Кожаринов (по примеру Каминского свою тёмную кожаную куртку он тоже только накинул на плечи, хотя в комнате было прохладно и сизо от махорочных самокруток).

Брови Григория Каминского нахмурились, сдвинулись к переносице: «Заставь дурака... — подумал он. — Совершенно не умеет молчать». Однако продолжал Каминский совершенно спокойно, но жёстко:

— Тула объявлена на военном положении, всякого рода шествия запрещены. Нами выпущено воззвание к населению, объясняющее сущность возможного крестного хода...

— Вряд ли это воззвание возымеет положительное действие, — сказал Александр Кауль, глядя в стол перед собой. — Те, кто сегодня в храмах на молебнах, слушают своих духовных отцов и верят им.

— А раз так... — Каминский старался победить волнение, которое жарким костром охватило его. — Раз так... Мы будем действовать решительно и беспощадно. Вся эта контрреволюционная сволочь и толстопузые попы должны на своих шкурах испытать крепость советской власти в Туле! — Григорий Наумович выдержал паузу, успокаивая себя. — Если, конечно, они вынудят нас применить силу.

И, как бы в ответ им на его слова, совсем близко зазвонили колокола.

— С колокольни Успенского собора, — сказал кто-то.

В ответ послышался отдалённый колокольный звон — тревожный набат летел над городом: звонили во всех тульских храмах.

В комнату ворвался красногвардеец, грохнул прикладом винтовки об пол, заорал шалым и радостным голосом:

— Идуть! Попёрли! Из храма попёрли! С хоругвями! И из других церквей идуть! В кремле собираются!

Каминский быстро поднялся. Шинель упала с плеч, и он не обратил на это внимания.

— Что же, товарищи... — Желваки гуляли на похудевшем лице Григория Наумовича. — Они сами бросают нам вызов.

— Может быть, крестного хода не будет? — сказал Александр Иосифович Кауль. — Всё ограничится митингом в кремле?

— Если так... — И досада прозвучала в голосе Каминского. — Подождём. Не выйдут из кремля... Пусть пошумят. Вмешиваться не будем. Но если пойдут... Во всяком случае, мы должны быть готовы. На Киевской патрули на местах?

— Так точно, товарищ Каминский!

— Тогда пусть каждый займётся своим делом.

Задвигались стулья, люди стали выходить из комнаты.

Было уже совсем светло, и кто-то задул керосиновые лампы.

— Кожаринов, — тихо сказал Григорий Наумович, — задержитесь.

...Они остались в прокуренной комнате вдвоём.

— Надо меньше готовить и больше делать, — зло сказал Каминский.

— Слушаюсь!

— А лучше совсем не говорить, когда в комнате битком народу.

— Виноват, товарищ Каминский.

— Где у тебя пулемёт?

— На колокольне кафедрального. — Кожаринов сгорал от нетерпения, нетерпения действовать. — Да Федька всё знает. Он там с ночи. Над звонницей затаился. Потеха! Сейчас звонарь в колокола бьёт, а ни хрена не видит. Федька по людям — ни-ни. Только одну очередь, чтоб напугать, в воздух. Ну, а сводный отряд на углу Киевской и Посольской... А дальше патрули на перекрёстках. Ежели пойдут, тогда уже без стрельбы не обойтись.

— Главное, чтобы пошли, — прошептал Каминский.

— Пойдут! Можете не сомневаться! У меня там, среди этих, с хоругвями, свои людишки, знают, как народ подогреть.

— Ладно! Действуйте!

— Слушаюсь, товарищ Каминский!

...Было двенадцать часов дня. В кремле, вокруг Успенского собора и величественной колокольни с позолоченным шлемом, выдающегося творения архитектора Прове, собралась огромная толпа верующих с хоругвями и иконами. Были среди них монахи в чёрных длинных одеяниях.

Всё было спокойно, пристойно. На паперти собора стоял епископ Иувеналий в полном облачении и с крестом на груди. Он говорил негромко, но все его слышали:

— Чада мои возлюбленные! Дети Христовы! Этим нашим богоугодным собранием мы, с молитвою на устах, заявляем новым властям, что не можем принять декрет об отделении церкви от государства! Потому что государство российское — это жизнь нашего народа, а душа народная — это вера Христова! И нет без этой веры ни отдельного человека, ни народа!

— Воистину!

— Воистину так! — слышалось из толпы.

Люди истово крестились. Колыхались над головами хоругви.

— Молви дале, владыко!

— Об одном прошу вас... Только об одном... Мы сказали власти своё слово. Верую: нас услышат! Об этом и молитва моя сегодняшняя. Но нам запретили крестный ход, которым мы собирались пройти по Киевской до храма Всех Святых... — Шумок прокатился по толпе. — Власти опасаются беспорядков. Что же... Подчинимся, братья и сёстры. Ибо всякая власть — от Бога!..

— Нет, владыко! — вдруг разрушил тишину высокий женский голос. — Ихняя власть от антихриста! Веди нас в крестный ход!

— Крестный ход! — закричали с разных сторон.

Был среди кричащих молодой монах, ветром завернуло чёрную рясу, а под ней — солдатская шинель!

Но — некому разобраться, понять, что к чему: всё смешалось, двинулось. Толпа повалила к воротам.

— Крестный ход!

— Кто с иконами! Выходи в первый ряд!

— Бей жидов-коммунистов!

К изумлённому, в первые мгновения растерявшемуся епископу Иувеналию выбежало из храма несколько священнослужителей.

— Как быть, владыко?..

Уже всё понял епископ, сказал тихо:

— Это они народ вывели. Крови жаждут. Ладно... Теперь уже не остановить. Кто из вас успеет... Скорее! С хоругвями и крестом — впереди хода. А я за вами. Поспеть бы...

— Владыко! Нельзя! Опасно!..

— Богу служить никогда не опасно. И, может быть, рука у них не поднимется...

Но сказал он это не для себя — для других, кто спешил с ним вместе в первый ряд крестного хода. Знал владыко, предвидел: поднимется... У них и на Христа рука поднимется.

...Перед епископом Иувеналием и теми, кто шёл с ним, расступались.

— Владыку! — летело над толпой. — Пропустите владыку!

Но — не успели...

Крестный ход уже шёл по Киевской, приближаясь к перекрёстку с Посольской. И там, на перекрёстке, выстроились цепью красногвардейцы с винтовками наперевес. В сером свете дня поблескивали штыки. Перед цепью защитников революции бегал коренастый человек в чёрной кожанке, с наганом в руке и что-то кричал.

Пока не слышно: ещё аршин тридцать до перекрёстка Киевской и Посольской.

И в это время с самой вершины колокольни Успенского собора, из-под позолоченного шпиля, оглушительно грянула пулемётная очередь, многократным эхом прокатившись над низкими крышами.

Замерла толпа, остановился крестный ход. На несколько мгновений пала полная ошеломляющая тишина.

Все, подняв головы, смотрели на колокольню, на круглые окна-проёмы над шпилем.

И все увидели: со звонницы по деревянной лестнице быстро карабкается вверх человек в чёрном длинном одеянии — звонарь.

— Христопродавцы! — кричит он страшным густым басом. — Богоотступники!..

Звонарь не успевает добежать до самой верхней площадки колокольни, где скрывается пулемётчик, — звучат револьверные выстрелы, три выстрела почти подряд, — и большое тело звонаря, замерев, падает и, уже невидимое, застревает где-то на лестничном переходе...

Вопли ужаса, гнева, смятения разрывают толпу. Крестный ход возобновляет своё движение вперёд — некая неуправляемая сила движет им.

— Христо-про-давцы! — летит над крестным ходом многоголосо. — Анти-христы!..

Хоругви, иконы, искажённые лица — всё смешалось. Звучат выстрелы. Кажется, из окон домов, а может быть, из толпы. Паника...

— Назад! Назад!.. Будем стрелять!

— Стреляйте, изверги!..

Они сближаются, сближаются...

— Залпом! Над головами! Пли!

Гремит нестройный залп.

Первые ряды крестного хода на миг замирают, но тут же опять устремляются вперёд — на них напирают идущие сзади.

— Убийцы!.. — отчаянный женский крик.

— Залпом! По контрреволюции! Пли!

Гремит залп. Пороховой дым. Рёв обезумевшей толпы. Крики, стоны. Люди в ужасе шарахаются в разные стороны. Топот ног, брошенные хоругви и иконы. Раздавленное стекло иконы Владимирской Богоматери, и не может она укрыть от большевистской вакханалии своего младенца.

Пуст перекрёсток Киевской и Посольской. Только трупы на мостовой, только лужи крови. Стоны раненых. Кто-то из них пытается встать, ползти. К стене прижалась молодая женщина с крохотной девочкой на руках — через одеяльце сочится кровь. Глаза женщины безумны, разум уже никогда не вернётся к ней... Потом на папертях уцелевших церквей Тулы и районных городов эту женщину с блаженной улыбкой на чистом лице будут называть Пелагеей-великомученицей, а иные бесстрашные старушки, шёпотом правда, поведают любопытному: «Это та самая Пелагеюшка, у которой большевики на крестном ходе дите застрелили».

...17 февраля 1918 года в официальном извещении советской власти будет сказано, что во время запрещённого крестного хода 15 февраля возникли беспорядки, спровоцированные контрреволюционерами, реакционными попами и пьяными черносотенцами. Красногвардейцы в целях самообороны вынуждены были применить оружие. «В результате на месте столкновения оказалось 5 убитых, 7 раненых. Из них ранен один красногвардеец и один солдат сводного отряда».

И убитых, и раненых, по свидетельству очевидцев (с ними ещё можно было поговорить лет пятнадцать назад...), было гораздо больше. Точное количество жертв этой бессмысленной бойни — «для устрашения» — мы теперь не узнаем никогда.

* * *

...В 1939 году ночью внезапно возник пожар на колокольне Успенского собора. Одновременно вспыхнули все деревянные переходы, и в короткое время колокольня выгорела дотла, обрушились деревянные переходы; в том же году колокольня была разобрана.

Есть одно историческое свидетельство той далёкой ночи. Вот оно:

«Уже многие годы я страдаю бессонницей. С гражданской войны, когда получил тяжкую контузию головы. Удаётся поспать несколько часов днём, а ночью — хоть стреляйте. Вот с давних времён я и пристрастился к ночным прогулкам. Живу я в центре, возле магазина «Филипповский». И маршрут выработался: по Советской до моста над Упой у оружейного завода, обратно по Советской до второго моста над Упой. Возвращаюсь уже по улице Менделеевской, захожу в сад ТОЗ[16], по его аллейкам погуляю, потом до площади Челюскинцев вдоль кремлёвской стены, назад по улице Коммунаров и — домой. Не спеша, с остановками... Ещё астмой я маюсь. Где и на лавочке посижу... Часа три получается. Меня уже давно все постоянные милиционеры знали.

Так вот... В ту ночь, когда колокольня Успенского собора загорелась, я как раз с Советской на Менделеевскую свернул. Смотрю — впереди зарево! Бегом до угла, прямо задыхаюсь. И вот впереди колокольня вся в огне, огонь бушует, вырывается из всех пролётов и окон. Светло как днём. Помню: на кремлёвской стене все зубцы отчётливо видны, каждый кирпичик. А ведь ворота в кремль закрыты, не пускают туда — «запретная зона». Стою смотрю, от страха и ужаса обмираю: полыхает колокольня, как огромная свеча. Треск, жар, языки пламени. Вот не помню, был ли ещё кто рядом со мной, видел ли это?..

Вдруг, представляете, слышу сквозь треск пламени — пулемётная очередь, с самого верха, из-под шпиля колокольни, правда, глухо так, неотчётливо. И — вижу... Побожиться могу — вижу! По горящим лестницам бежит вверх монах не монах... Словом, человек в чёрном, полы длинные развеваются, и — удивительное дело! — пламя их не берёт. Бежит! Вверх карабкается. И слышу я крик страшный, громовой, вот как будто небеса разверзлись:

— Христопродавцы! Богоотступники!..

А дале — не помню. Наверно, чувств лишился. Глаза открыл — знакомый милиционер Егор Иванович Строгов флягу с чаем мне сует: «Глотни, полегчает». Вот такие обстоятельства...»

...Ничто не исчезает на нашей земле бесследно, господа!

Из дневника Ольги Розен (продолжение)

«— Григорий Наумович Каминский! Согласны ли вы взять в жёны эту женщину и любить её всю жизнь?

— Да, согласен! — со страстью и нежностью повторил он. — Любить всю жизнь...

— Теперь я! — требовательно сказала я.

Он взял мою руку, положил её на ствол пулемёта. Металл был мертвенно-холоден.

— Ольга Борисовна Розен! — Голос звучал торжественно. — Согласны ли вы стать женой этого мужчины и любить его всю жизнь?

— Да! — громко сказала я. — Согласна! Любить всю жизнь.

— А теперь поклянёмся вместе, — требовательно сказал он, и обе наши руки с крепко переплетёнными пальцами легли на ствол пулемёта «Максим». — Повторяй за мной! В эту ночь...

— В эту ночь... — с радостью, восторгом, непонятной, сладостной горечью повторила я.

— Мы клянёмся любить друг друга до гробовой доски!

— Мы клянёмся любить друг друга до гробовой доски... — как эхо, повторила я.

— И ещё клянёмся быть верными нашей революции всю жизнь!

— Быть верными нашей революции всю жизнь, — повторила я.

— Только смерть может отобрать эту веру!

— Только смерть... — Слёзы не дали мне говорить.

— Оля! Любимая! Единственная...

Он подхватил меня на руки, закружил по комнате, и наша первая ночь рассыпалась тысячами сияющих огней...

Боже мой! Идёт мама... Прячу, прячу дневник...»

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ В КОНЦЕ XX ВЕКА

15 марта 1997 года

Любите врагов ваших, и не будет у вас врагов.

Учение 12 апостолов

На суде истории, который когда-нибудь обязательно состоится, среди множества обвинений, которые будут предъявлены Коммунистической партии и её вождям, прежде всего Ленину и Сталину, одним из первых прозвучит обвинение в преступлениях против Русской Православной Церкви.

Вдохновителем чудовищного, кровавого похода под знамёнами антихриста против веры русского народа, которая есть становой хребет нации, был Владимир Ульянов-Ленин.

Воистину этот человек (но был ли он человеком?..), вообще переполненный ненавистью к своим врагам — к Богу, к церкви, к её служителям, духовенству, просто исходил бешенством только при упоминании слов: Бог, Христос, богоискательство, церковные иерархи.

Ноябрь 1913 года. Из письма Ленина Максиму Горькому:

«Дорогой А.М! Что же это такое Вы делаете? Просто ужас, право!.. Всякий боженька есть труположество... всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничание даже с боженькой есть невыразимейшая мерзость... самая опасная мерзость, самая гнусная «зараза». Миллион грехов, пакостей, насилий и зараз физических гораздо легче раскрываются толпой и потому гораздо менее опасны, чем тонкая, духовная, приодетая в самые нарядные «идейные» костюмы идея боженьки».

В одной из своих статей в том же 1913 году воинственный, бескомпромиссный атеист, вождь мирового пролетариата писал:

«Мы должны бороться с религией. Это — азбука всего материализма и, следовательно, марксизма».

Пока — до захвата власти в России четыре года — в письме к Горькому лишь увещевательный тон, хотя ненависть и злоба к «боженьке» прорывается в каждой строке. В статье только пожелание: «должны бороться с религией». Должны, но не можем, пока...

Но вот — большевики у власти, Ленин в кремлёвском кабинете.

И сразу же начинается беспрецедентная война с Русской Православной Церковью. В буквальном смысле слова второй фронт: ведь уже идёт братоубийственная гражданская война.

Из книги А.Г. Латышева «Рассекреченный Ленин»:

«Ленин явился прямым инициатором четырёх массовых кампаний, направленных против православия. Первая — ноябрь 1917 года — 1919 год: начало закрытия монастырей, некоторых храмов, реквизиция их имущества, лишение церквей прав юридического лица. Вторая: 1919 — 1920 годы: вскрытие святых мощей, лишение духовенства политических прав. Третья — начиная с конца 1920 года: раскол Православной церкви, её «разложение» изнутри. И четвёртая — с начала 1922 года: разграбление, или, употребляя ленинский термин, «очищение» всех церквей и расстрел при этом максимального числа православных священнослужителей».

Самой драматической и кровавой кампанией в войне с церковью была четвёртая. В 1922 году в Советской России начинается страшный голод, первый искусственно вызванный большевиками (второй — сталинский голод на Украине в конце 30-х годов), с одной стороны, он результат политики военного коммунизма и продразвёрстки, с другой — «фактор необходимости»: нехватка продовольствия, прежде всего хлеба, который, насильственно изъятый у крестьянства по продразвёрстке, — сосредоточен в руках государства, это даёт возможность «распределять» хлеб из центра и таким образом держать народ в голодной узде. А ведь в не до конца разграбленной России, ещё совсем недавно богатой и хлебосольной, продовольствия достаточно: стоит только пересечь любой фронт гражданской войны, оказаться на Украине, например в Харькове, или в Крыму, или на Кавказе, — и поражает счастливца, сумевшего вырваться за линию огненного красного кольца, полное и разнообразное продовольственное изобилие. Недолго, недолго это будет продолжаться: они — идут! И с ними разруха, запустение, всё исчезает из магазинов и лавок, как по злому волшебству. Но пока — ещё два мира, две власти, две планеты.

...А в совдепии, «в первом в мире государстве рабочих и крестьян», — от голода погибают тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч граждан.

Этой ситуацией и решает воспользоваться неистовый атеист Ленин, чтобы нанести окончательный победный удар церкви, а заодно решить и некоторые финансовые проблемы.

Декретом советской власти церковь отделена от государства, а школа от церкви — ещё в январе 1918 года. Этот декрет уже тогда вызвал сопротивление и русского духовенства, и верующих. Иерархи церкви особенно восстали против 12-го пункта этого зловещего декрета: «Никакие церковные и религиозные общества не имеют права владеть собственностью. Прав юридического лица они не имеют».

И вот теперь, 2 января 1922 года, в голодающей России Президиум ВЦИК[17] принимает постановление «О ликвидации церковного имущества», это постановление конкретизируется вторым постановлением ВЦИК: изъятию подлежат все церковные ценности, реализация которых пойдёт на закупку продовольствия для голодающих.

Четвёртая Ленинская кампания против Русской Православной Церкви начинается. У Владимира Ильича нет сомнения, что «изъятие» церковного имущества вызовет сопротивление «реакционного» духовенства и «черносотенных» элементов общества. Этим надо воспользоваться.

Вождь не ошибся — повод представился быстро: 15 марта 1922 года в городе Шуе, когда прибывший вооружённый отряд приступил к разграблению главного собора («изъятию ценностей»), на Соборной площади собралась возмущённая толпа верующих, люди пытались воспрепятствовать грабежу. И тогда по толпе был дан залп из винтовок. Четверо убитых, десять ранено...

...Этот потрясающий ленинский документ — письмо руководителя государства В.М. Молотову для членов Политбюро ЦК РКП (б) — от советской общественности скрывался до 1990 года. На Западе он был опубликован в 1971 году.

Вот самые характерные выдержки из этого письма. (Известия ЦК КПСС, № 4, 1990 год, страницы 190 — 193):

«Строго секретно.

Просьба ни в коем случае копий не снимать, а каждому члену Политбюро (тов. Калинину тоже) делать свои заметки на самом документе.

Ленин.

По поводу происшествия в Шуе, которое уже поставлено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твёрдое решение в связи с общим планом борьбы в данном направлении...

...Именно теперь, и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления...

...Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантское богатство некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы. (Получается: не ограбите церкви — и государственная работа, хозяйственное строительство прекратятся. — И.М.) Взять в свои руки фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и в несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А делать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать нам это не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения крестьянских масс, который либо обеспечил нам сочувствие этих масс, либо, по крайней мере, обеспечил бы нам нейтрализование этих масс в том смысле, что победа в борьбе с изъятием ценностей останется безусловно и полностью на нашей стороне.

Один умный писатель по государственным вопросам (эрудит Ильич имеет в виду Макиавелли. — И.М.) справедливо сказал, что, если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в кратчайший срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут...

...Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий.

...В Шую послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК... причём дать ему словесную инструкцию через одного из членов Политбюро. (Обратите внимание: словесную. Не хочет вождь оставлять кровавых следов. — И.М.) Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше чем несколько десятков, представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии по подозрению в прямом или косвенном участии (вы только подумайте: лишь подозрение и... косвенное участие!.. — И.М.) в деле насильственного сопротивления декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей. Тотчас по окончании этой работы он должен приехать в Москву и начнёт делать доклад на полном собрании Политбюро... На основании этого доклада Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную («Тоже устную»! Как же иначе?! — И.М.), чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, был проведён с максимальной быстротой и закончился не иначе как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров... (Современные коммунисты! Ау! Вы ученики и последователи этого параноидального циника? Не тогда ли зародились наше советское беззаконие и пресловутое «телефонное право»? — И.М.)

...На съезде партии (имеется в виду XI съезд КП(б), проходивший в Москве с 27 марта по 2 апреля 1922 года. — И.М.) устроить секретное совещание всех или почти всех делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ[18] и Ревтрибунала. На этом совещании провести секретное решение съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее количество представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

...Изъятие церковных ценностей было, естественно, осуществлено на всей территории Российского государства, доступной в начале 1922 года большевикам. Осуществлено кровавыми, варварскими методами, сопоставимыми с теми, которые применялись при уничтожении первых христиан правителями Римской империи в первом веке нашей эры накануне распада этого некогда могущественного государства.

Двадцать седьмого ноября 1995 года на пресс-конференции председатель Комиссии при Президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрессий Александр Яковлев говорил:

— Священников и монахов распинали на царских вратах храмов, расстреливали и душили, делали из них ледяные столбы, обливая холодной водой. В начале двадцатых годов, под предлогом помощи голодающим Поволжья, было изъято церковных ценностей на два с половиной миллиарда золотых рублей. Однако на покупку продовольствия, по нашим данным, ушёл только один миллион. Остальные деньги осели на зарубежных счетах партийных боссов или были направлены на нужды мировой революции.

То есть на «помощь голодающим» Ленин со товарищи истратил сотые доли процента от суммы, полученной в результате продажи награбленного церковного имущества.

Так завершилась четвёртая кампания Ленина в войне большевиков с Русской Православной Церковью.

Но и предыдущие три отличались не меньшими изуверствами и варварством. Вот свидетельство генерала А. Деникина («Очерки русской смуты»):

«После занятия нами Харькова была создана Особая комиссия, которая установила: забравшись в храм под предводительством Дыбенко, красноармейцы вместе с приехавшими любовницами ходили по храму в шапках, курили, ругали скверно-матерно Иисуса Христа и Матерь Божию, похитили занавес от церковных врат, разорвав его на части, похитили церковные одежды, подризники, платки для утирания губ причащающихся, опрокинули Престол, пронзили штыком икону Спасителя. После ухода бесчинствующего отряда в одном из притворов храма были обнаружены экскременты».

Умер Ленин — гонения на церковь, война с ней продолжались при Сталине с не меньшим остервенением, и знаком, символом атеистической деятельности коммунистического режима в ту пору стал взрыв храма Христа Спасителя 5 декабря 1931 года, духовной святыни русского народа. Обращение вождя всех народов к церкви, ослабление репрессий против духовенства и верующих в годы Великой Отечественной войны было продиктовано инстинктом самосохранения: вождь обратился к «братьям и сёстрам» с призывом спасти отечество, апеллируя к самому сильному и святому чувству россиян — вере в Бога. Пришла победа над фашистской Германией, а с ней и прежние атеистические времена: закрытие уцелевших храмов, аресты священнослужителей, преследование верующих.

Преуспел в борьбе с «религиозным дурманом» и безграмотный, невежественный Хрущев. Всё продолжалось...

По разным источникам, за годы советской власти было расстреляно и погибло в лагерях около 300 тысяч священнослужителей, начиная от иерархов и кончая простыми монахами и служителями церкви; было разрушено, разграблено и осквернено около девяноста процентов церквей и храмов; закрыто (и тоже, естественно, разграблено) девяносто восемь с половиной процентов монастырей; осквернены все святые мощи Православной церкви.

Антихрист воцарился в России.

Со времён крещения Руси христианство, обрастая чисто национальной русской плотью (свои мученики веры, отцы церкви, проповедники, религиозные философы, один феномен русского монастырства чего стоит!), — на протяжении всего этого исторического времени основная религия нашего народа стала стержнем, держащим хребтом русского национального характера. Народная нравственность, в основе которой лежат Христовы заповеди, отношение к жизни как к делу, работе духовной и физической, цель которой — служение не только себе, своей семье, но и ближним, милосердие, страх за земные грехи перед Всевышним — такова самая краткая характеристика этого стержня и держащего хребта.

Если оперировать религиозными понятиями, то с Октября семнадцатого года в России воцарился князь мира сего, носитель вселенского зла и — прямо по Фёдору Михайловичу Достоевскому — его слуги, бесы, стали править бал в поверженной державе.

И то, что за десятилетия советской власти Христианская церковь была повержена, распята на кресте, что Голгофа возникла для Православия на русской земле, — всё это абсолютно естественно и логично. Коммунистические властители страны хотели создать «нового человека», послушный и одновременно восторженный винтик в гигантской машине Зла, призванной утвердить на всей планете «светлое будущее» по образу и подобию того «земного рая», который мы создали в Советском Союзе.

Так кто же виноват в этой трагедии, в духовной драме целой нации? Новые коммунистические правители страны, пастыри атеистической армады, внезапно возникшей на русской земле и обрушившей свой чёрный гнев на Православную церковь?

Да, конечно, главная вина — на правителях страны, на вторых и третьих эшелонах советской власти. И среди полководцев атеистического кровавого похода, увы, трагический герой моего повествования, верный ученик Ленина Григорий Наумович Каминский...

Ну а рядовые этого смертоносного воинства, кто они?

Уже в зубах навязли рассуждения о жидомасонском заговоре против России (большевики в руках заговорщиков — лишь их слепое оружие), о «малом народе», совратившем великую богоносную нацию.

Давайте вглядимся в лица.

Кто они, эти люди в чёрных кожанках, которые врывались в храмы, протыкали штыками иконы, волокли священника на колокольню, чтобы сделать ему «ласточку» — сбросить на землю? Неужто злобные масоны, проникшие в русскую глухомань из-за океана? Да нет же!.. Это наши соотечественники, россияне, и толпа, которая собралась на площади и в оцепенении наблюдает за бесчинством, половину погромщиков знает — свои, соседи: «Вон Ванька Ходаков своей Маруське ризу с каменьями поволок!»

Посмотрите внимательно старую кинохронику: рушатся православные храмы, летят наземь колокола, разбиваясь на куски. А вокруг если не ликующая, то азартно-возбуждённая толпа. Да, старые люди крестятся в смятении и ужасе, но остальные!.. Молодые мужчины и женщины, русские крестьяне и городские обыватели — бездумные, весёлые, бесшабашные лица. Пылает костёр из церковной утвари и икон, горят священные книги монастырских библиотек. Кто же устроил пляски и хороводы вокруг этого дьявольского пожара? Неужто в деревенских мужиков и баб нарядились евреи, съехавшиеся со всего света на этот чудовищный бал сатаны? Нет, это мы, русские, наши прадеды и деды.

Да, в трагедии Русского Православия при большевиках и в «победе» Октябрьской революции, в утверждении на протяжении более семидесяти лет её «идеалов» в попранной стране повинен прежде всего русский народ. Как тут не вспомнить слова Александра Исаевича Солженицына: «Дело каждого человека рассказывать о своей вине, и дело каждой нации рассказывать о своём участии в грехах». И пока мы не осознаем это, не примем на себя грехи своих прадедов и дедов, не покаемся в них — перед Россией, перед жертвами октябрьского смерча, перед своими потомками и перед всем человечеством, — не будет покоя и мира на русской земле. Ведь только покаяние выводит отдельного человека и целый народ — на путь добра, свободы, созидательного труда и счастья.

...Однажды с замечательным русским писателем Робертом Александровичем Штильмарком, ныне покойным, автором теперь особенно знаменитого приключенческого романа «Наследник из Калькутты» (хотя главная его книга, автобиографическая хроника «Горсть света», пока не нашла своего пути к читателям), ещё в советские времена мы бродили по окрестностям его любимой Купавны и вдруг оказались среди, увы, привычного «пейзажа»: дымящаяся миазмами огромная свалка, нагромождения ржавеющего металла и искорёженных бетонных конструкций, на.горизонте разрушенная церковь с каркасами сквозных куполов, и на одном из них уцелел тёмный от времени (правильнее сказать — от безвременья), покосившийся крест.

— Земля без божеского благословения, — сказал Роберт Александрович. Помолчал, добавил: — И без хозяина.

Воистину так!..

В середине восьмидесятых годов казалось: все, коммунисты победили, возврата нет, русская нация растворяется (как и другие нации, облагодетельствованные «Великим Октябрём») в безликом и аморфном понятии «советский народ». На одной шестой суши земного шара рождается новая «цивилизация», милитаристская и бездуховная, которая в конце концов погубит весь мир.

Но есть Бог, и он, наверное, увидел, что русский народ, пройдя через муки и страдания на свою Голгофу, устоял, сохранил в сердце своём духовную мощь, завещанную великими предками, он нашёл в себе силы сбросить с плеч коммунистическое иго, и в августе 1991 года божеское благословение — сначала над Белым домом, а потом над всей Россией — воссияло.

И символом духовного, христианского возрождения нашей многострадальной родины стал поднявшийся из небытия храм Христа Спасителя в центре столицы государства российского.

Самое время вспомнить строки забытого русского поэта Николая Берга:

На святой Руси петухи поют,

Скоро будет день на святой Руси!

* * *

...Какой весенний денёк за окном! Пронзительно синее небо сквозь голые, ждущие тепла деревья, звонкая капель с крыш, синицы возбуждённо тренькают, перелетая с ветки на ветку; как угорелые носятся во дворе псы по мокрой земле.

И за ними наблюдают мои кошки — Люся и Кнопа, сидя рядом на подоконнике, напряжённо замерев, еле заметно поводя мордочками, и их волнение выдают зрачки глаз, то сужающиеся, то расширяющиеся. Кошки ждут, они полны нетерпения и радостного предвкушения перемен: скоро переезд на дачу. И я с не меньшим нетерпением жду наступления дачной жизни и дачной работы.

Все вместе только на даче мы бываем полностью счастливы.

Какое им там раздолье!

Кнопа превращается в азартную, неутомимую охотницу. Обычно на всю ночь она уходит на место добычи, и рано утром на веранде под дверью мы обнаруживаем аккуратно сложенных в рядок несчастных задушенных мышей, кротов, землероек и прочую живность. Кнопа, шёрстка которой пропитана утренней росой, ласковым мяуканьем приглашает нас с женой полакомиться плодами её охоты и чрезвычайно удивлена тем обстоятельством, что мы отказываемся.

Люся не охотница — она готовится к очередным родам и воспитанию детей. Вот и недавно она успела погулять с мартовскими котами, потомство появится уже на даче. Не кошка наша Люся, а фабрика котят. Кстати, шестицветная Кнопа — тоже её дочка. Скоро Люся станет медлительной, осторожной и раздражительной дамой, а в конце мая или в начале июня наша дача станет весёлым кошкиным домом, пока котята не подрастут и не обретут своих хозяев. У Люси рождаются очаровательные котята, и на некоторых дачах нашего садового товарищества «Московский литератор» летом живут Люсины — и наши — воспитанники.

А я без наших кошек просто не представляю свою работу. Окно моего кабинета на втором этаже выходит в лес: молодые берёзы, ели, ров канавы, по которой уходят паводковые и дождевые воды, и края его покрыты густой травой и цветами. Тишина. Полная тишина... Только ветер может нарушить её.

Рабочий стол на даче у меня большой, не заваленный книгами, рукописями и прочим, как в Москве. На нём достаточно места не только мне, но и кошкам.

После завтрака я раскладываю на столе свои бумаги, распахиваю окно (если тепло) — свежесть раннего сельского утра, ветер ласково перебирает ветви берёз, щебет птиц...

Сейчас кошки придут. Они ждут, когда я всё на столе приготовлю для работы, и мягко запрыгивают: Люся с правой стороны, Кнопа с левой, каждая из них знает своё место. Они, умывшись, укладываются, вытянувшись, на боку и некоторое время наблюдают за мной. Случается, Кнопа норовит лапкой отобрать у меня ручку. Постепенно кошки засыпают... И нет у меня более счастливых рабочих часов. Мои любимицы — я чувствую — помогают мне, сочувствуют, передают свою энергию. Я знаю: они тоже любят меня.

А для отдыха нет лучшего занятия, чем наблюдение за ними на нашем участке. Половина его — лужайка с высокими травами, небольшой берёзовой рощицей, крохотным прудом, подернутым ряской; в нём обитают лягушки, жуки-плавунцы, водомерки. И всё это — любимый мир Кнопы и Люси (и её котят — каждое новое потомство она обучает здесь премудростям кошачьей жизни: охоте, умению прятаться от опасности, принять оборонительную позу, если, например, появится собака).

Луговые цветы, порхание пёстрых бабочек, шелест берёзовой листвы под лёгким ветерком — и среди этого летнего раздолья кошки, их игры, преследование друг друга, грациозные прыжки, стремительный взлёт на берёзовый ствол: хвост распущен, в глазах расширенные от восторга и радости бытия зрачки, мгновенный резкий пластичный поворот — и прыжок вниз, в густую траву. Где Кнопа? Наверно, затаилась. Люся, ищи! Но Люся на одеяле, расстеленном в тени под берёзами, занимается котятами: вылизывает их, холит, а один, с белой грудкой, заснул, насосавшись материнского молока, и Люся осторожно обняла, прикрыла его лапкой.

Кошки в естественной среде природы — какая это гармония, какое совершенство!

Нет здесь социальных бурь, людской зависти, злобы, всё естественно, по законам божеского естества. Если бы мы умели так жить!..

А ещё есть у нас на даче «кошкина комната». Это кладовка под крышей, без окна, свет сюда проникает только через щели под карнизом. Здесь жена сушит всяческие полевые и лесные травы, висят лук в сетках, берёзовые веники для бани, на полу — матрац, наполненный свежим сеном, — для кошек. Сюда обычно Люся недели через две после родов перетаскивает своих котят. Да и обе они, Люся и Кнопа, любят проводить время в этой комнате или прятаться здесь, если надвигается «опасность». А опасность бывает одна — непогода: сильный дождь, гроза, ураганный ветер. Приближение стихии кошки чувствуют заранее — начинают волноваться, ходить кругами друг за другом, нервно шевелятся кончики хвостов. В природе всё ещё спокойно, за окном безоблачное небо, а кошки уже одна за другой отправляются в свою комнату.

И действительно, в отдалении, пока еле слышно, гремит гром. Я тоже протискиваюсь в «кошкину комнату», ложусь на матрац со свежим сеном. Люся и Кнопа жмутся ко мне, чутко прислушиваются, резко поворачивая головки в ту сторону, откуда грозит опасность. Первый порыв сильного ветра, первые капли барабанят по крыше. Оглушительный раскат грома. Резко темнеет...

И обрушивается стихия: блеск молний, оглушительный гром, плотный, ровный, умиротворяющий шум дождя по крыше, сокрушительные порывы ветра; в «кошкину комнату» проникает резкий, наполненный озоном запах мокрой земли.

Трусишка Кнопа прыгает мне на грудь и норовит головку спрятать в моих руках. Люся устроилась рядом и не сводит с меня глаз.

Так мы, устроившись, пережидаем натиск стихии — и, странное дело, невероятное, почти мистическое чувство переполняет меня: я тоже кошка, только, может быть, очень большая, и все мы вместе, Люся, Кнопа и я, постепенно растворяемся в этой бушующей над нами грозе, в грохоте грома, всплесках молний, в могучем шуме ливня, в первозданном запахе умытой небесными водами земли.

Прекрасное и божественное состояние души!..

Глава двенадцатая

«ЛЮБОВНАЯ ЛОДКА РАЗБИЛАСЬ...»

Ольга Розен. Тот разговор... Сейчас у меня нет логического объяснения, почему я решилась на него именно накануне отъезда в Берлин. Наверное, у любви нет логики.

Число впечатано в память навсегда: 18 августа 1925 года.

Ещё ночью разразилась гроза, которая к утру перешла в ровный тёплый дождь. Мы жили в старинном московском доме в Мало-Кисловском переулке, в трёхкомнатной квартире. Высокие потолки с лепниной, в большой комнате, «зале», кафельный голубоватый бок голландской печи, отвратительные рыжие тараканы на кухне, их не брали никакие порошки, даже перетрум, и ядовитые смеси из аптеки. В комнате было сумрачно, хотя я и раздвинула шторы. За распахнутыми окнами монотонно шумел дождь, и пахло мокрыми липами.

Свекровь ушла в магазин, Лена после позднего обеда заснула в своей комнате, а я рассеянно укладывала чемодан, всё валилось из рук, мысли путались... Я думала о нашей жизни, о Григории, и, должна признаться, злые ожесточённые слёзы ползли по щекам.

Хлопнула входная дверь. Его быстрые, тяжёлые шаги в коридоре. Предчувствие заполнило до краёв всё моё существо. Предчувствие неотвратимого: сейчас что-то произойдёт... Даже не что-то, а нечто, способное перевернуть всё в наших отношениях.

Он вошёл шумный, бодрый, со свёртками в руках. Остановился передо мной.

— А вот и я! — В голосе Григория, мне послышалась фальшь. — На улице прямо потоп. — Он смотрел на меня ласково и с тревогой. Может быть, он тоже чувствовал приближение краха? Краха всего-всего... — Ты ещё не уложила вещи? Поезд через три часа. Машина придёт к шести. — Теперь Григорий ходил по комнате и говорил, говорил... — Молодец Леворский: добыл-таки два билета в литерный. В лицах изображал, как начальника вокзала взял штурмом: «Нет мест на восемнадцатое? А вам из Кремля звонили: два билета для заместителя председателя Всероссийской сельскохозяйственной кооперации...

Прямое авторское вмешательство...И здесь я, автор этого повествования, вынужден прервать рассказ Ольги Розен, чтобы полностью перепечатать одну свою газетную статью. В ней приведён материал, без которого рассказ о Г.Н. Каминском был бы неполным.

Перипетии событий в моей исторической версии (а таинственные законы сюжета достаточно часто неподвластны воле писателя) не позволили пластично ввести этот материал в повествование. Вот почему я прибегнул к этому — признаю — противоестественному для художественной прозы приёму.

Одно пояснение. Когда в Туле — ещё при советской власти — я работал в партийном и областном архивах, мне было сделано предложение написать пьесу о Каминском для Тульского драматического театра. Пьесу я написал. Её четвёртый вариант, возникший уже в результате работы с театром и его главным (в ту пору) режиссёром Алексеем Малышевым, стал спектаклем.

Премьера состоялась девятого октября 1988 года...

Итак...

«Коммунар», 7 ноября 1988 года

«АЛЬТЕРНАТИВА КАМИНСКОГО»

Пьеса «В июне тридцать седьмого», спектакль по которой — премьера Тульского драматического театра, открывшего свой 212-й сезон, возникла из материала, собранного мной для повести о Григории Каминском. Поскольку работа не окончена, она, можно сказать, в самом разгаре — появляются всё новые сведения о жизни и борьбе моего поразительного, драматического, противоречивого героя, и многое найденное и постигнутое буквально в последнее время осталось, естественно (правильнее сказать, к сожалению), за бортом и пьесы, и повести.

В наше время, переломное, полное трагизма, по накалу борьбы сил перестройки и антиперестроечных сил, круто, принципиально меняется ситуация в сельском хозяйстве, в колхозах и совхозах, меняется статус крестьянина, которому возвращается его главное естественное право: право быть хозяином на своей земле.

С конца 1921 года по 1928-й Григорий Наумович Каминский был заместителем председателя Всероссийской сельскохозяйственной кооперации, фактически возглавлял всю её правленческую деятельность в течение восьми лет — с момента провозглашения программы новой экономической политики и до начала «сплошной» коллективизации, санкционированной Сталиным и его ближайшим окружением.

Сегодня продолжается полемика о том, была ли историческая альтернатива сталинской коллективизации, варварские методы и катастрофические последствия которой ныне знает вся страна. Находятся историки, теоретики и просто рядовые граждане, которые и сейчас упорно твердят: «Альтернативы не было», «Сталин прав». Однако всё больше появляется публикаций об альтернативах — без насилия, без массового выселения середнячества, о других путях, которые, руководствуясь ленинским кооперативным планом, привели бы наше крестьянство и сельское хозяйство к социализму. Естественно, не за три «победных года». В специальной литературе можно прочитать об «альтернативе Бухарина», которая, правда — во всяком случае, в изложении авторов этих публикаций, — носит больше теоретический характер.

Однако была и из года в год становилась делом миллионов крестьян ещё одна альтернатива (по теоретическим положениям она смыкалась с бухаринской) — её следует назвать «альтернативой Каминского».

Публикуемые материалы — результат кропотливой работы в архивах дочери Каминского Светланы Григорьевны и её сына Григория, который продолжает дело деда, — он аспирант Первого московского медицинского института.

Теперь слово Григорию Наумовичу.

В журнале «Коллективист», органе Всероссийской кооперации (Григорий Наумович его редактор), в 1926 году опубликована большая статья Каминского; в ней есть, в частности, следующее:

«У Владимира Ильича была намечена общая линия движения через кооперацию к социализму. Наша задача — правильно истолковать это. Неверно было бы стремиться к поглощению крестьянского хозяйства государственными, нам нужно найти пути добровольного вхождения в общую систему социалистического строительства. И мы не только идём по этому завещанному Лениным пути, но уже нащупываем конкретные формы того, о чём Владимир Ильич говорил лишь в общих чертах».

Российская кооперация, возглавленная Каминским, «нащупывала конкретные формы» этой работы, практически претворяла в жизнь ленинский план кооперации сельского хозяйства. И это был воистину гигантский труд.

Десятого июня 1927 года состоялся Учредительный съезд Союза Союзов сельскохозяйственной кооперации. Только одно пояснение.

Правильнее было бы сказать: съезд Союза центров сельскохозяйственной кооперации. Кооперация, которая функционировала в деревне, делилась на «центры»: «Льноцентр», «Колхозцентр», «Книгоцентр» (вся — и обширная — издательская деятельность кооперации), «Маслоцентр» и т.д. Теперь на съезде все эти «центры» объединялись в Союз, который избирал орган, координирующий многогранную деятельность сельской кооперации. На этом учредительном съезде Г.Н. Каминский сделал доклад. Вот несколько цитат из него:

«Опыт показал, что в настоящее время мы получили полное подтверждение той основной позиции, что единственной формой организации крестьянского населения и связи этого населения с социалистическим хозяйством... является сельскохозяйственная кооперация, которая может привести нас к социалистическому земледелию».

Итак, всё идёт по намеченному Лениным пути — «к социалистическому земледелию». Это показал опыт, то есть кооперативная работа...

«Современное сельскохозяйственное кооперирование может двигаться и развиваться только при совместном взаимодействии промышленности с сельским хозяйством в кооперативных формах».

«...Может двигаться и развиваться только при...» В этом «только при» — вы чувствуете? — ощущается возражение некоему оппоненту, который, можно предположить, не считает обязательным (для «социализации» деревни — тогда это слово было в моде) взаимодействие промышленности с сельским хозяйством в кооперативных формах.

Однако у Каминского и его единомышленников есть важные аргументы в свою пользу:

«То, что происходит сейчас в деле кооперирования, развития сельскохозяйственной кооперации, — это большое достижение, если, несмотря на структуру хозяйств, разрушения гражданской войны, кооперация в такой короткий срок поднимается и складывается в колоссальную систему, в движение, охватывающее семь миллионов крестьянских хозяйств и большое количество разносторонних организаций, если она увязывает эту работу с потребностями крестьянских хозяйств, — значит здесь налицо соединение активности и заинтересованности крестьянского населения с общегосударственной машиной и социалистической промышленностью. Здесь на деле происходит сочетание, связь между интересами двух важнейших классов в нашей стране — пролетариатом и крестьянством».

Сочетание интересов «двух важнейших классов в нашей стране». Кто же против этого сочетания? В словах Каминского звучит явная тревога: интересы одного из этих классов — пролетариата и крестьянства — могут быть ущемлены. Кем? И с какой целью? Увы, скоро, через два года, ответы на эти роковые вопросы будут даны.

А Каминский говорит далее:

«За все эти годы сельскохозяйственная кооперация преодолевала целый ряд затруднений, приспосабливаясь ко всему народному хозяйству, выявляя все методы и формы, которые были бы приняты самим крестьянством, а не были бы навязаны ему, такие формы, где заинтересованность крестьянского населения была бы той основой, на которой только и возможно было бы кооперирование крестьянского населения».

«Заинтересованность крестьянского населения» — вот основа социалистического сельского хозяйства! Не в сегодняшние ли двери в инстанциях стучится Григорий Наумович Каминский?

Но — дальше:

«Надо ещё иметь в виду также и то обстоятельство, что в самом развитии сельскохозяйственной кооперации мы с самого начала встретились с огромным непониманием и значительным сопротивлением со стороны самих государственных органов и даже целого ряда партийных и советских организаций. Я вспоминаю период обвинения сельскохозяйственной кооперации в том, что эта организация должна привести к капитализму...»

Ну, это уж точно для сегодняшнего дня, адресовано тем борцам за «принципы», кто в современном кооперативном движении, в аренде, семейном и арендном подряде, хозрасчёте, создании кооперативных предприятий с зарубежными фирмами видит возврат к капиталистическим формам хозяйства. Уверен: ярые поборники «военного коммунизма», ополчившиеся против нэпа и кооперации в 20-х годах — это двойники наших сегодняшних поборников и приверженцев «принципов» и «устоев», той скрытой армии, которая грудью готова встать в борьбе за «манифест» Нины Андреевой. И они, естественно, клянутся именем Ленина, правда ставя за ним второе — «вождя всех народов». Неужели история их ничему не учит?

Но вернёмся к речи Каминского 10 июня 1927 года. И опять — как современно! — будто звучит сегодня с самой высокой трибуны страны:

«Бесспорный факт, что ни о каком развитии сельскохозяйственной кооперации не может быть и речи вне развития товарности крестьянского хозяйства и вне развития её в условиях рынка... Сейчас важнейшей задачей является задача организации длительной борьбы за рынок, который бы создал известные стимулы развития самого кооперирования.

Тогда эти стимулы при правильной политике цен (а без правильной политики цен не только в сельскохозяйственной кооперации нельзя жить, но вообще в советском государстве нельзя жить, ибо это означает разрыв соотношения между рабочим классом и крестьянством) будут окончательно проведены в жизнь».

Проходит год. Летом 1928-го собирается Второй съезд Союза Союзов (центров) сельскохозяйственной кооперации. На нём Г.Н. Каминский выступает с программной речью. Вот что он, в частности, говорит:

«Когда на нас возлагаются большие задачи по производственному кооперированию, когда мы вплотную подходим к этому новому виду работы, то ни в коем случае нельзя её отделять от работы по линии товарооборота и по линии сбыта. Если вы здесь сделаете разрыв, то тем самым подорвёте всю нашу работу. Для нас, кооператоров, это уже ясно. Мы в своей работе развивались и переходили от одной трудности к другой, от одного кризиса к другому, и сейчас, на нашем новом этапе, мы встречаемся с непониманием этого дела. Начинают ставить вопрос так: вы будете контрактовать, а хлеб сдавайте другим — Союзхлебу. Как видите, сбытовая функция должна будет отойти. Это есть по-настояшему, если хотите, пересмотр ленинского плана. Если бы мы с вами не имели того, что имеем по линии товарооборота, разве бы мы понимали всю конъюнктуру и вообще всё то, что происходит в сельском хозяйстве? Разве у нас были бы те увязки и связи, которые имеются с крестьянством? Безусловно нет».

Да... «Кооперация будет контрактовать...», то есть заключать контракты с земледельцами, поставлять им технику, фураж, снабжать семенным фондом, а хлеб сдавать крестьяне станут государственному учреждению. Союзхлебу, государство будет определять нормы сдачи зерна и цены на них... «Это есть по-настоящему, если хотите, пересмотр ленинского плана...»

Далее Каминский говорит:

«Надо нам прямо сказать: мы производственное кооперирование можем вести только на базе понимания всего ленинского плана во всех областях, начиная с организации товарооборота, обращения... Кто хочет одну форму уничтожить, забрать, тот срывает весь наш план, подрывает всю нашу работу, это неумелый, неправильный подход к решению вопроса о кооперации».

И ещё:

«Мы сейчас должны поставить вопрос об организационной связи кооперации с населением и о самодеятельности и активности крестьян в области кооперирования. Последние меры, которые были связаны с хлебозаготовками, привели к тому, что сейчас получилось довольно странное положение в смысле командования. Командовать сейчас легче, чем раньше. И часто на местах это командование принимает «анекдотический характер».

С кем полемизирует Г.Н. Каминский? Не полемизирует — яростно спорит? С Молотовым и Сталиным. Загляните в стенограмму XV съезда ВКП(б), прочитайте доклады Сталина и Молотова. Ещё не разработан план «сплошной» коллективизации, суть которой — надо называть вещи своими именами — ограбление деревни. На съезде речь идёт об индустриализации и дискутируется вопрос, где взять для неё деньги. У крестьян — настаивают Сталин и его ближайшие соратники. «А Каминский защищает мужика», — в открытой полемике говорит Молотов о руководителе Всероссийской кооперации.

Григорий Наумович был дальновидным политиком и стратегом. Он видел, куда поворачивается стрелка на барометре советской истории. Он делает отчаянные усилия, чтобы отстоять ленинский путь деревни к социализму и то, что кооперацией сделано на этом пути.

«В нынешнее время очень многие спорят о вопросе индивидуального хозяйства. Мы об этом не спорим, потому что знаем, что это есть основная база для всего нашего хозяйства на значительное время».

В заключительном слове он говорит:

«Наши производственно-бытовые системы не делают из отдельных крестьянских хозяйств какие-то другие хозяйства, они только дают им преимущества крупных хозяйств и направляют их в сторону такого развития, которое будет затем приближаться к развитому социалистическому земледелию, то есть при успехах нашей кооперативной политики, как говорил об этом Ленин, на известной стадии, в известный срок, как он говорил, мы получим общественное сельское хозяйство на добровольных началах».

Но Сталину нужны были другие сроки, и «общественное сельское хозяйство на добровольных началах» его диктаторскому мышлению было просто противопоказано.

Декабрь 1928 года. Порог сталинской коллективизации. В стране фактически уже свёрнута новая экономическая политика, запланированная Лениным «всерьёз и надолго», уже идёт разгром детища Каминского — сельской кооперации. Партийные кадры на всех уровнях сориентированы на сплошную коллективизацию сельского хозяйства в кратчайшие сроки.

...В декабре собирается II сессия Совета Колхозцентра. Это уже не Колхозцентр в системе сельскохозяйственной кооперации — он выделен из неё и пристегнут к Наркомату земледелия с одновременным подчинением ЦК партии.

На сессии коммунист Г.Н. Каминский, верный партийной дисциплине, делает доклад «Очередные задачи колхозного движения».

Каминский на трибуне, голоса с которой, естественно, слышны в Кремле, говорит:

«При решении задач по развёртыванию массовой широкой коллективизации... надо ставить дело таким образом, чтобы здесь не было бюрократического подхода. Если мы подойдём к делу так, что начнём решать вопрос, нельзя ли дать задание, чтобы двадцать пять процентов селений перевести на общественную запашку земли, столько-то процентов перевести на устав коммуны, артели — одним словом, будем действовать методом заказов, я скажу, что это циркулярное творчество будет блестящим, а в жизни не будет никаким. Так можно погубить движение... В порядке приказном, в порядке циркулярном, перерастание одних форм в другие иметь невозможно...»

Однако «циркулярное творчество» началось: грянула сталинская коллективизация, ставшая очень скоро всенародным бедствием.

Григорий Наумович Каминский ушёл с поста председателя Колхозцентра. С ним ушли многие работники, его единомышленники. В Колхозцентре появились другие люди — железные, нерассуждающие исполнители директив сверху. Такие всегда найдутся...

Так в конце 20-х годов была разгромлена «альтернатива Каминского», воплощавшая в себе ленинский план кооперирования сельского хозяйства.

...Кульминация конфликта Г. Н. Каминского со Сталиным — в драме «В июне тридцать седьмого».

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ В КОНЦЕ XX ВЕКА

22 марта 1977 года

...Ещё об одном тяжком преступлении российского ленинского коммунизма. Это — раздвоение, даже раздробление личности, а ещё точнее — уничтожение индивидуальности «отдельно взятого» человека. Советской системе всегда был нужен «человеческий материал», лишённый самостоятельности суждений, никакого инакомыслия, которое, по Ленину, — преступление против революции и народа. Поэтому (правда, в условиях гражданской войны): «Расстреливать (имеется в виду думающих — только думающих!.. — не «по-большевистски»), никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты»; «Надо поощрять энергию и массовидность террора!». Кровожадным, маниакально кровавым был наш вождь.

Но — не получалось. Всех превратить в бессловесных роботов не получалось. И глобальный террор оказался бессильным перед человеческой индивидуальностью.

Уже во времена брежневского застоя возник тезис, точно характеризующий советского «гражданина»: «Говорим одно, думаем другое, поступаем по-третьему».

Однако в этом тезисе заключена огромная драма советского общества: раздвоение личности, растроение её ведёт к травмированию, разрушению психики индивидуума.

Из неотправленного письма Григория Наумовича Каминского врачу-нейрохирургу В.К. Глехбергу, с которым сохранились дружеские доверительные отношения ещё с дореволюционных студенческих лет (апрель 1935 года):

«...Невыносимо! Не могу больше. Выступаю в аудитории академиков и говорю, что предписано сверху, о чём принято соответствующее решение. Вы помните, Вадим Константинович, речь, идёт о приобретении новейшего медицинского оборудования в Германии по вашей специализации для рядовых, даже сельских больниц. «Обойдёмся своим оборудованием». И ещё мне Маяковского цитируют: «У советских собственная гордость, на буржуев смотрят свысока!» Собственная гордость... Я-то знаю: у нас просто этого оборудования не производят, не до гордости. Пока. В перерыве останавливаю двух академиков в коридоре, оглядываюсь, будто ворую: «Мы эту проблему решим через некоторое время, проведём закупки по другой статье. Придётся немного замаскировать». Какая гадость! Академики в глаза не смотрят, голосами еле слышными: «Всё понимаем, товарищ нарком. Спасибо, не подведём».

Ночью заснуть не могу, голова раскалывается. Перебираю варианты, возможности — не получается! Обманул академиков... Но что-то надо придумать. Что? Пока не знаю... Когда же у нас ответственные решения — да и любые решения! — принимать будут профессионально, специалисты, а не...» (дальше зачёркнуто).

Вспомните полемику Каминского со Сталиным (если это полемика) на июньском Пленуме ЦК в 1937 году. Партийная дисциплина, решение партии для коммуниста, особенно коммуниста-функционера, облечённого властью, — незыблемый, непререкаемый закон, решение надо «проводить в жизнь» без всяких сомнений, хотя совесть, понимание проблемы сопротивляется этому решению: коллективизация по-сталински, «уничтожение кулачества как класса» (в которое записан середняк, основной производитель хлеба и всего, что даёт в русской деревне земля) и недавний опыт кооперирования сельского хозяйства — по ленинскому плану (знаменитая статья вождя «О кооперации»), Каминский, недавний руководитель Колхозцентра, через который и осуществлялся этот план, знает, видит, что директивная, стопроцентная коллективизация — гибель сельского хозяйства страны, только начавшего вставать на ноги после гражданской войны, разрухи и «военного коммунизма». Вставать на ноги с помощью ненасильственной коллективизации. Но Григорий Наумович подчиняется «мудрому решению», одобренному лично товарищем Сталиным. Мучительный компромисс, раздвоение личности, бессонные ночи...

Впрочем, этот компромисс, понимание, что деревенскую кооперацию в будущем ждёт крах (если только не произойдёт чудо), были с самого начала работы в Колхозцентре: ссылаясь на Ленина (нэп — это «всерьёз и надолго»), а кооперирование сельского хозяйства в начале 20-х годов было возможно только в условиях новой экономической политики, прикрываясь Лениным, Каминский прекрасно знал стратегическую позицию вождя в этом вопросе: он был давно и хорошо знаком с Владимиром Ильичём...

«Всерьёз и надолго» — это, по-ленински, на несколько лет; успокоить крестьянство, прекратить «мужицкие бунты» против советской власти, а главное — поднять экономику, влив в неё частный капитал презренных нэпманов. Выжить. А потом... Ленин всеми фибрами души (если она у него была) ненавидел «частный капитал», его трясло при словах «частник» и «частная торговля», а тем более «частная собственность»; интересно было бы собрать на одной странице — впрочем, страницы не хватит, — все ленинские определения и ругательства в адрес этого словосочетания.

Короче говоря, Ленин ненавидел своё вынужденное детище нэп и, безусловно, как только бы появилась первая возможность, прикрыл бы эту экономическую лавочку, сквозь двери которой — обратный путь в капитализм. (И это верно.) Можно не сомневаться, что вождь мирового пролетариата поступил бы именно так. В этой связи только одна цитата из «бессмертного» наследия неистового Ильича:

«Не спит ли у нас НКЮст[19]? Тут нужен ряд образцовых процессов с применением жесточайших мер. НКЮст, кажись, не понимает, что новая экономическая политика требует новых способов, новой жестокости кар.

С коммунистическим приветом. Ленин».

Написано это было в феврале 1922 года. Не успел Владимир Ильич расправиться со своим незаконным экономическим дитятей, — помер.

Дело сделал умело и с размахом, по правилам «жестокости мер» верный ученик и продолжатель задуманного Лениным переустройства мира Иосиф Виссарионович Сталин: к концу 1929 года с нэпом в основном было покончено, частный сектор в советской экономике был уничтожен полностью. В повестку дня коммунистические хозяева страны «поставили» коллективизацию деревни, то есть и там искоренение частника. К чему это привело страну и народ — известно.

Прозрение — в разные годы — приходило ко многим руководителям Советского Союза. Одни, большинство, подчинялись «партийной дисциплине», смирившись с раздвоением своей личности и постепенно перестав замечать её, превратились в некую новую популяцию верховных олигархов противоестественного государства, в советских мутантов. Другие, пройдя через это раздвоение, окончательно прозрев, делали тяжкий выбор, пытаясь или свергнуть, или модернизировать коммунистический режим. Таких были единицы. «Заговор» Пятницкого, Каминского и их единомышленников против Сталина — тому пример. Единицы, потому что в раздвоенном сознании — мутанты, всё равно мутанты! — было понимание, что их отчаянные попытки спасти страну обречены на провал. А они сами обречены на мучительную смерть. Но предполагаю — они принимали решение: «Лучше смерть...»

...И я ловлю себя на страшной мысли: все мы, дети чудовищной сталинской эпохи, тоже мутанты «советского образа жизни» в той или иной степени. Все мы жили в постоянном раздвоении сознания, в тяжкой атмосфере компромиссов — с собой и с системой. Даже на грани её неминуемого краха, во время горбачёвской перестройки.

Первый вариант повести о Каминском и пьеса о нём писались ещё в советское время, при полном и безраздельном господстве КПСС в стране. Для повести, правда, в 1987—1988 годах только собирался материал, а вот пьеса была уже написана. И она — это сейчас я особенно понимаю — была полна компромиссов, уступок власти, мучительных переделок текста уже во время работы с театром. Пришлось убрать единственный эпизод о «красном терроре», в котором Каминский исполнял ленинские директивы, был тем, кем он был тогда. Но всё равно и в оскоплённом виде спектакль чудом «вышел», был принят художественным советом: в нём было немало представителей «общественных организаций», и обкома КПСС в том числе. Однако новые свежие ветры уже веяли над страной.

Перечитав свою статью «Альтернатива Каминского», я вижу, что и она отражает мой тогдашний компромисс с системой, «игру с властью»: я в ту пору уже почти всё знал и о самом Григории Наумовиче, и о нэпе, и о ленинском плане кооперации. Я в статье тоже прикрывался именем вождя. А попросту — лукавил. Лукавил, чтобы сказать главное. Но всё равно это «правда» из пяти букв.

Да, никуда от этого не уйти: все люди моего поколения — мутанты того страшного времени.

Конечно, без особого ущерба для повествования я мог бы изъять из текста статью «Альтернатива Каминского». Но я специально оставляю её: есть в ней то, что характеризует не только моего главного героя, но и нашу с ним эпоху, хотя и в разные временные периоды.

...Этот комментарий — коли в нём речь зашла и о театре — я хочу закончить весьма характерной ленинской цитатой, вернее, фразой Владимира Ильича; в письме наркому просвещения Луначарскому 26 августа 1921 года он писал:

«Все театры советую положить в гроб».

* * *

... — И вот, представь, Леворский вырвал из правительственной брони два билета...

— Что, действительно звонили из Кремля? — перебила я Григория.

— Нет, конечно, — засмеялся он.

— Доиграется твой Леворский, — сказала я.

— Обошлось! — Он всё ходил по комнате. — Зато поедете с Ленкой как заправские дипломаты: двое в купе мягкого вагона Москва — Берлин. Или ты не рада?

— Рада... — выдавила я из себя.

— А где Ленка? — спросил он.

— Заснула в бабушкиной комнате. Ты не кричи — разбудишь. Впрочем... — Я чувствовала, чувствовала: надвигается чёрная волна и сейчас она накроет меня с головой... — Впрочем, шумом её разбудить трудно...

— Оля! — перебил меня Григорий. — Всё будет отлично! В Германии замечательные врачи. В нашем посольстве помогут, да и рекомендательные письма ты везёшь. Будет Ленка слышать, как все нормальные люди!

— Хорошо бы, — вздохнула я.

...Наша дочь Лена родилась в Баку двадцать первого августа 1921 года. Родилась с дефектом слуха, но обнаружили мы недуг гораздо позже, уже в Москве.

А рухнуло всё в моей жизни там, в Баку. Ненавижу этот город!

Первый приступ моей идиотской ревности произошёл раньше, в пути, в поезде. Ведь никогда ничего подобного не было в Туле.

Да, позади было три года нашей тульской жизни, счастливой, опьяняюще счастливой, бурной, мятежной, нет у меня каких-то точных слов, чтобы определить её. Надо признаться, уже тогда для Гриши главным, всепоглощающим была его работа, его дело. Какое время, какое неповторимое, потрясающее время! Трудная победа советской власти в Туле, гражданская война — Деникин уже приближается к Новосилю, и на пути белой армии только город оружейников... Боже, каким он был в ту пору! Секретарь губкома партии, председатель губисполкома, редактор газеты «Коммунар», член Военного совета, мой двадцатитрёхлетний муж... Как его только хватало на всё! Но он был мой, мой! Он любил меня всегда — я это чувствовала на расстоянии, днём и ночью. Днём и ночью...

Довольно, довольно об этом! Летом двадцатого года его срочно вызвали в Москву, в Центральный Комитет партии, к Ленину.

...И вот новое ответственное назначение. В апреле 1920 года в Азербайджане, в Баку, была свергнута власть мусаватистов — в результате вооружённого восстания бакинских рабочих, которое поддержала военной силой 11-я Красная Армия.

Вернувшись из Москвы, Гриша сказал: «Едем в Баку ставить советскую власть».

Григорий позвал в Азербайджан верных тульских соратников: Леонида Рузова, Ивана Севастьянова, Романа Синогейкина. Так мы и ехали — дружной, шумной, молодой коммуной. Ехали в раздрызганном вагоне, зато купейном, даже, помню, со шторками на окнах.

Это был долгий, утомительный путь, суток пять или шесть. Медленно, натужно тащился паровоз, подолгу стояли на узловых станциях. В Ростове к поезду прицепили два вагона с охраной, состоящей из матросов довольно анархического вида, — на пассажирские составы часто нападали всяческие банды...

После Ростова началась невыносимая жара, и меня замучила мигрень, такая головная боль, что я пластом лежала в нашем купе, обливаясь потом и часто теряя сознание.

Вот тогда Лёня Рузов и привёл «доктора — мага и волшебника», как сказал он, из соседнего вагона. Передо мной появился рослый красавец с тонкими ухоженными усами на бледном лице. Позже такие лица я видела на картинах, изображающих польских шляхтичей, — сдержанность, скрытая надменность, пристальный, изучающий взгляд. Он представился: «Александр Фадеевич Михайлов-Станкевич». Сказал: «Головка недужит, сударыня? Один момент!» Его белые прохладные руки опустились на мои виски и лоб, потом медленно проплыли перед глазами, один раз, второй. И терзающая мою голову боль сначала как бы отступила в непонятную глубину, куда-то в затылок, а потом исчезла. Я почувствовала невероятную слабость. «Вот и славно, — сказал Александр Фадеевич, скупо улыбнувшись. — Теперь, сударыня, вам надо немного поспать, а к вечеру милости прошу к нам в гости. Такой путь коротать в компании — и легче и любопытней. Верно, сударь?» — повернулся он к Грише.

Мой целитель-волшебник говорил ещё что-то, но я уже не слышала — утонула в сладком сне.

А вечером мы пошли в гости, в соседний вагон.

Александр Фадеевич Михайлов-Станкевич следовал в Баку со своей женой, он её представил: «Моя супруга Ядвига. Ядвига Санковская, актриса». Я была поражена — впервые в жизни я видела такую абсолютную, совершенную женскую красоту. Вот странно... Сейчас я не могу восстановить в памяти образ Ядвиги Санковской. Помню одно: ослепление, восторг, невозможно оторвать взгляда. Они вдвоём занимали купе, мы, трое или четверо, стояли в дверях, и возникла долгая пауза, наполненная какой-то завораживающей тишиной (только колеса поезда мерно перестукивались в ней), — мы не могли оторвать глаз от этой ослепительной женщины. А она скромно, но с достоинством улыбалась нам, как бы говоря: «Я вас понимаю». И тогда я увидела, как мой Гриша смотрит на неё... О, это тёмная сила — ревность... Первый раз в жизни я испытала её испепеляющий приступ. Никакого повода. Только его взгляд — на эту женщину...

Не знаю, как всё это объяснить и возможно ли тут объяснение? Да!. Вспомнила: у Ядвиги были чёрные глубокие глаза. Кто-то из наших сказал: «В таких очах повально тонут все мужчины». Чёрные цыганские глаза. Иногда я встречала их спокойный снисходительный взгляд. Ничего плохого не сделала мне Ядвига, наоборот, была ласкова и внимательна ко мне. Как, впрочем, и ко всем. Я вроде бы видела, что она никак не выделяет из других мужчин моего Гришу. И он ведёт себя обыкновенно, как всегда. Но мне казалось, я воображала, придумывала... И — ревновала, ревновала, черно, тупо и бессмысленно.

Оставшиеся два или три дня мы проводили много времени в их купе. Было весело, непринуждённо, Александр Фадеевич играл на гитаре, они вдвоём пели русские романсы и томительные польские песни. У них с собой были изысканные вина в длинных тёмных бутылках, много всякой еды, о существовании которой мы давно забыли. Вообще оба они были загадочные, непонятные. Зачем едут в Баку, в Азербайджан, где сейчас всё вверх дном, почти война? Об этом, кажется, были разговоры, смутно вспоминается даже, что Григорий предлагал доктору работу, а тот отшучивался... Нет, не помню. Помню одно: мне было и бесконечно интересно у них в гостях, в их купе с неведомыми винами и запахом французских духов, и страшно, и... Глядя на Ядвигу, на лёгкое порхание её рук над столом, когда она сервировала его, раскладывая серебряные вилки и ножи, встречая, казалось, приветливый взгляд её чёрных глаз, я испытывала ужас, непонятный страх. «Она колдунья, — твердила я себе. — Она мне наколдует беду, отнимет Гришу. Зачем она едет с нами?»

Я боялась неведомого Баку, я не хотела туда приезжать. И — признаюсь, я ненавидела, теперь понимаю, без всякой причины, Ядвигу Санковскую, а заодно и её гостеприимного мужа, который осязаемо излучал могучую жизненную энергию и жажду деятельности. Но так было лишь во время приступов моей ревности.

Я не желала им зла и тайно любовалась ими.

«Коммунист» (орган Коммунистической партии Азербайджана), 19 июля 1921 года. По советскому Азербайджану. Ленкорань. От нашего корреспондента.

11 июля закончилось слушание в выездной сессии бакинского революционного трибунала громкого дела политического авантюриста А. Ф. Михайлова-Станкевича по ряду обвинений, как-то: незаконное присвоение звания доктора медицины и медицинское шарлатанство, ряд подлогов официальных документов, присвоение яркого имущества, растрата народного достояния и др.

Перед судом прошло более двадцати свидетельских показаний лиц самого разнообразного общественного положения. Умный и ловкий, с широко развитой фантазией, обвиняемый сумел импонировать своей самоуверенностью и твёрдостью характера, — он даже втёрся в компанию, которая в 1920 году назначает его на должность заведующего лекторским отделом здравоохранения. Выходец из Литвы, сын известного политического деятеля шестидесятых годов, он, по его словам, будто бы окончил краковскую Ягеллонскую академию, защитил в Варшаве диссертацию, но потом, оставив медицину, бросился в политическую работу в самых разнообразных партиях: анархистов, польских националистов, польской социалистической и, наконец, коммунистической. Со своей супругой, артисткой Санковской, он объехал немало мест и наконец прикатил на Мугань, в Покровку, где и начал свою «медицинскую» карьеру. Эта карьера его продолжалась почти полгода и сходила с рук «доктору» довольно удачно при обширной клиентуре, хотя экспертизой было установлено отсутствие у него необходимых знаний.

Кроме врачевания и политического шантажа Станкевич занимался артистической и литературной деятельностью, имея несколько печатных трудов.

Суд, после долгого совещания, вынес приговор о высшей мере наказания. Таким бесславно-печальным и глубоко справедливым аккордом закончилась богатая различными приключениями ловкая авантюристическая деятельность этого преступника. Приговор приведён в исполнение.

* * *

Ольга Розен

— ...Да, да! — напористо повторил Григорий. — С Ленкой всё будет в полном порядке. А сейчас... — Он уже суетился у стола, появилась бутылка шампанского, шуршала обёрточная бумага. — В Елисеевском миноги взял, копчёные языки. — Он прямо-таки захлёбывался словами от возбуждения. — Если хочешь знать, Оля, завидую: Германия, Берлин! А со знанием языка ты там будешь чувствовать себя свободно... Почти свободно. — Он уже достал из шкафа тарелки, ножи, вилки. — И работа у тебя интересная: технический секретарь акционерного издательства «Книга» при торгпредстве. Всяческие рауты, приёмы...

— Только раутов мне не хватает! — зло перебила я.

Но Григорий на моё раздражение, казалось, не обращал никакого внимания:

— Так! Всё готово. Что ещё? Ясно! Нам нужна музыка...

Этот старый граммофон с огромным медным раструбом подарил кто-то из его друзей в прошлом году на мой день рождения. Граммофон стоял на неуклюжей дубовой тумбочке у окна, на подоконнике — стопка рыжих пластинок. Григорий покопался в них, поставил пластинку, покрутил ручку музыкального ящика...

Господи! И сейчас слышу этот романс! Вадим Козин? Или кто-то другой?

В общем, мужской голос — через потрескивания, шорохи, всхлипы саксофона:

Я поднимаю бокал

За нашу встречу,

За переполненный вокзал

И поздний вечер...

И тут он подлетел ко мне, подхватил на руки, закружил по комнате:

— Да здравствуют путешествия! Да здравствует Европа, в которой мы обязательно дождёмся революции!..

— Пусти! Не надо!.. — Я вырвалась из его рук, подлетела к граммофону, сорвала с жёлтого диска головку с иглой — мужской завораживающий голос оборвался. — Не надо...

Мы стоят и у празднично сервированного стола.

«Сейчас! — приказала я себе. — Сейчас!»

— Сядь, Гриша, — спокойно сказала я.

И он послушно сел на диван. Со страхом, с непонятной мольбой смотрел на меня.

— Лучше сейчас... — сказала я, не узнавая своего голоса. — Лучше я скажу всё сейчас. Из Германии я не вернусь к тебе. Молчи, молчи!.. Мне трудно говорить. Я — до конца. Скажу до конца. Я не люблю тебя! С тех пор... В Азербайджане, в Баку...

— Что — в Баку? — перебил он, и отчаяние было в его голосе.

Баку. Ноябрь 1920 — август 1921

«Бакинский рабочий» (Орган Бакинского Совета рабочих и солдатских депутатов), 27 ноября 1920 года. Из речи первого секретаря Коммунистической партии Азербайджана Г.Н. Каминского на конференции партячеек Азербайджанской железной дороги: «Советской власти в Азербайджане по существу нет. Особенно в провинции, в деревне, и причина тому — глубокая отсталость мусульманских крестьянских масс. Ещё нет полной экспроприации ханов, беков и кулаков. Для внедрения советской власти на местах огромное значение имеет железная дорога, но она находится в катастрофическом состоянии: крушения поездов происходят чуть ли не каждый день. Нужно повести решительную борьбу со взяточничеством, которое имеется и которого мы не станем скрывать. Нам известно также о бедственном положении партийцев и рядовых железнодорожников в смысле продовольственного снабжения. Не поправим тут дела — потерпим поражение...»

«Коммунист», 16 января 1921 года. Из речи Г.Н. Каминского на пленуме Бакинского Совета с повесткой дня «Состояние партийного хозяйства и наши задачи на хозяйственном фронте»: «Положение с нефтью отчаянное. Надо добывать 170 миллионов пудов в месяц, в декабре прошлого года добыто 10 миллионов пудов. Мировая буржуазия ждёт, что трудности разрешения хозяйственных забот задавят пролетариат своею колоссальностью. «Чумазый не выдержит» — вот на что рассчитывает наш враг. Глупцы перегрызутся — вот что ждут вчерашние хозяева бакинских промыслов. Может ли бакинский пролетариат хоть на минуту допустить выбор: «За полуголодную Москву или за сытый Париж»! Наше спасение и выход к лучшей, красивой жизни, по которой стосковалось всё человечество, — труд, труд коммунистический, всепобеждающий».

«Бакинский рабочий», 6 февраля 1921 года. В городском театре состоялась конференция «Неделя красной казармы». Из приветственной речи Г.Н. Каминского: «Пролетариат с ружьём в одной руке и с молотом в другой руке выдержит последнюю трудную борьбу. Великий союз рабочих и красноармейцев будет лучшим ответом нашим врагам. Пусть же лозунгом нашей сегодняшней конференции будет: мы победили Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля, — мы победим нищету и разруху. Все на помощь красному бойцу, все на борьбу с разрухой!»

«Коммунист», 8 февраля 1921 года. Разное. Икра рабочим. Продсовещание Баксовета постановило распределить между рабочими частиковую икру.

У пищевиков Баку. На заседании президиума правления союза принято постановление: предложить правлению сократить громоздкий состав президиума, члены которого получают особпайки, до пяти человек.

Гонят отовсюду. В Китае состоялась грандиозная демонстрация китайских граждан, требующих изгнания из пределов Китая белогвардейских банд и колчаковского генерала Каппеля.

На железной дороге. Дербентский участок. Станция Акстара. Число прогулов резко сократилось — до пяти процентов. Дезертирство методом расстрелов совершенно искоренено.

* * *

...14 декабря 1920 года на Каспийском море бушевал шторм, ураганный холодный ветер нёсся над Баку, наполняя пустые улицы прерывистым завыванием и стонами.

В кабинете первого секретаря Коммунистической партии Азербайджана, просторной комнате, обстановку которой составили: массивный письменный стол с тремя телефонами, сейф в углу, несколько разномастных стульев, широкий кожаный диван с протёртыми валиками по бокам, маленький столик секретарши у голого окна с громоздкой пишущей машинкой, — в этой аскетической комнате было прохладно, хотя топилась печь.

В кабинете находилось двое — его хозяин и Серго Орджоникидзе. Орджоникидзе стоял у окна с газетой в руке, казалось прислушиваясь к завыванию ветра. Каминский прохаживался из угла в угол, и весь его облик являл нетерпение и сдерживаемый гнев.

— Вот изволь! — нарушил молчание Орджоникидзе, ударив рукой по газете. — «Бакинский рабочий» пишет... — Он прочитал: — «Причина пожара на промыслах остаётся невыясненной». — И спросил, стараясь казаться спокойным: — Сколько мы их ждём?

Каминский достал из кармана часы-луковицу, щёлкнула крышка:

— Скоро час.

— Безобразие! — взорвался Серго. — Что себе позволяют Багиров и его заместитель? Вообще в ЧК творится чёрт знает что! Я говорил по прямому проводу с Дзержинским. Феликс Эдмундович сказал: если вас Центральный комитет поддержит — Москва пришлёт комиссию...

— Надо бы самим понять, — нетерпеливо перебил Каминский, — что происходит. Знаешь, Серго, от тебя не скрою: трудно мне в Баку. Этот чёртов языковой барьер! Я привык говорить прежде всего с рабочими, а тут... Первый секретарь партии — и на собраниях, митингах через переводчика. А комиссия... Да, похоже, без неё не обойтись, хотя приезд товарищей из Москвы осложнит обстановку. И ты прав: в ЧК что-то не так, чую нутром.

— В органах безопасности. — Орджоникидзе не мог скрыть тревоги в своём голосе, — мы упускаем из-под контроля некую силу... Особенно на местах. Нет механизма проверки... Разобраться! Понять, в чём дело. Пока не поздно...

И опять нетерпеливо перебил Каминский:

— Спешим всё. Кто — да здравствует революция! — уже наш. Ты знаешь, Серго, я всё больше понимаю... Ещё в Туле. Да и не один наш маленький опыт... Во все времена. Революция развязывает в народе не только высокие чувства. Если бы... Её волны поднимают наверх не одних ратоборцев за людское счастье. И в хаосе борьбы получается, что революция и контрреволюция рядом! Переплетаются! Как отделить одно от другого? И, Серго, какая ответственность! Какая безмерная ответственность ложится на нас!

— Именно так! — Орджоникидзе теперь говорил спокойно. — Задача конкретна: оружие для защиты революции мы должны, мы обязаны вручать лучшим из лучших. Только с чистыми руками... Как это сделать? Где решение? Ведь не залезешь в душу каждого. А время не ждёт!

— Ответственность!.. — В отличие от Серго Каминский не мог справиться со своим волнением. — Давит на плечи, на душу... Всё может погибнуть в самом начале. И история нам не простит... Не скрою от тебя: иногда мне кажется, что мы не владеем ситуацией ни в Баку, ни в республике. Неразбериха, всё перемешалось. И каждый в этой неуправляемой обстановке делает свою игру...

«Бакинский рабочий», 7 января 1921 года. В революционном суде. Особым отделом армии за превышение власти преданы суду реввоентрибунала военком 59-й бригады Шевяков и начпоставок особотделения дивизии Мишин. Оба приговорены к расстрелу. Приговор приведён в исполнение.

Почтовый ящик. Гвоздильный завод. Завкому. Редколлегия просит сообщить: был ли случай отобрания обуви у рабочего вашего завода членом коллегии и какие были к тому основания?

Армейский театр «Форум». Сегодня, 7 января, четвёртый художественный вечер профессора Б.Сибора при участии аотистки-гастролспши Старостиной, лектора Каплана, пианистки Гордон. Программа посвящена французской музыке.

Румыния и Советроссия. Лион, 5 января. Чичерин получил ноту от румынского правительства, в которой последнее обращает внимание Советроссии на скопления большевистских войск на румынской границе.

«Коммунист», 3 февраля 1921 года. Латвия, 1 февраля. В Латвии установлена государственная винная монополия. Частные винокуры могут изготовлять только ликёр и сладкие водки.

Планы хищников. 2 февраля. Японское правительство постановило вывести войска из Сибири, но удержать за собой грабительски захваченный Сахалин.

Сводка Азнефтепрома. За 31 января добыто за сутки на всех площадях: 119 000 пудов нефти. В том числе собрано — 10 000 пудов. Сведений о перегонке и очистке не получено. Вывоза не было.

Местная жизнь. Нуха. 2 января на рассвете нухинские рабочие под руководством более опытных бакинских товарищей организованно приступили к экспроприации буржуазии, находя колоссальные богатства. У рабочих настроение революционное, и они твёрдо убеждены, что только коммунистическая партия может быть их руководителем.

Театр и музыка. Свободный Сатир-Агит-Театр. Основными номерами второго цикла, идущего в театре, являются две инсценировки: стихотворение пролетарского поэта Алексея Гостева-Дозорова «Мы посягнули» и сказка Максима Горького «Мать».

* * *

...Открылась дверь, и в кабинет осторожно вошла Ольга Розен, в руках у неё был поднос, на котором помещались фарфоровый чайник, чашки, блюдца. Она поставила поднос на край необъятного письменного стола, повернувшись к мужчинам, сказала приветливо:

— Чай, пожалуйста! Сахара, к сожалению, нет. Вот изюм.

— Спасибо, Оленька! — Орджоникидзе уже спешил к ней на помощь — разливать горячий чай по чашкам. — Хорошо заваренный чай и надо пить без сахара. А где же третья чашка?

— Нет, нет! — заспешила Ольга. — Я уже пила. И вообще... У меня теперь режим.

— Замечательно! — Серго хитро улыбнулся. — То-то я смотрю, Оленька у нас хорошеет с каждым днём. И когда ждать?

— Вроде летом, — смущённо сказал Каминский.

— Летом, летом! — засмеялась Ольга. — Да разве, Серго, он может знать точно? Лето велико... В августе.

— Чур, я крёстный отец! — сказал Орджоникидзе.

Ольга в благодарность порывисто сжала руку Серго, зардевшись, отошла к окну, за которым неистовствовал ветер с моря, села за свой столик. Через мгновение кабинет заполнил мерный стук пишущей машинки.

Григорий и Серго неторопливо пили чай, пристроившись у края письменного стола. Оба старались хоть ненадолго отодвинуть заботы, обступившие их со всех сторон, но — не получилось.

— Каков ущерб от пожара? — спросил Орджоникидзе.

Каминский пожал плечами:

— Сейчас трудно сказать. Двое суток тушили. Вот последний пиджак в ста местах прожёг.

Ольга забарабанила.

— И не ври! — прекратив печатать, деланно строго сказала молодая женщина. — Как не стыдно!.. Все дыры я заштопала и залатала.

— А ущерб... — Каминский отпил глоток чаю. — Подсчитаем, дадим отчёт. Говорят, зарево от пожара на промыслах было видно во всём городе...

— Значит, диверсия? — перебил Орджоникидзе.

— Убеждён! — сказал Каминский. — И все нефтяники в один голос — умышленный поджог.

— А республика задыхается без горючего! — Серго ожесточённо рубанул рукой воздух.

— Да! Я не сказал тебе, — вспомнил Григорий. — Утром сообщили: на Барючьей косе замёрзло море, караван нефтефлота, который шёл в Астрахань, затёрт льдами. И опять же... — Он выдвинул ящик стола, порылся в бумагах. — Вот! Лоцманская служба предупреждала, а караван кто-то направил...

— Кто? — перебил Орджоникидзе.

— Сейчас нет связи, но — выясним. Хотя не наша это прямая работа.

За дверью, в коридоре, послышались быстрые энергичные шаги.

«Коммунист», 7 февраля 1921 года. Из передовой статьи «Первая в мире держава»: Неужели наше слово пропадает зря? Неужели с нами происходит то же, что с крыловским поваром? Мы пишем, бичуем, указываем, требуем, а в пыльных канцеляриях и учреждениях завтра будет делаться то же, что сегодня, а сегодня то же, что вчера? Неужели?!

Порою заглядываешь в эти конторы и замечаешь: пыль, разгильдяйство, преступное равнодушие. Ты всё это отмечаешь на страницах печати, требуешь исправления. Проходит день, другой, неделя, месяц — и всё по-старому, по заведённому кругу. Поневоле теряешь веру в силу печати, в искреннее рабоче-крестьянское слово.

...Буржуазия полагала, что её печать — «седьмая держава». Наша же печать, честная, пролетарская, — первая держава в мире! Должна такой быть! Труженики печати должны проникнуться этой мыслью, должны ею руководствоваться. Рабоче-крестьянские органы найдут в себе достаточно сил, чтобы кое-кого заставить считаться с волею пролетариата, с его справедливыми указаниями. Печатное слово не пасынок республики, а плоть от плоти и кровь от крови самого пролетариата.

Такая печать имеет право на власть, имеет право диктовать свою волю.

«Бакинский рабочий», 10 февраля 1921 года. Красный Дон. Меры против труддезертирства. Ростов, 8 февраля. В Ростове приняты самые суровые меры по отношению к труддезертирам, которые будут отправляться на работы в шахты.

Почтовый ящик. Редакция отвечает. Исаю Писману. Вместо мяса кости? А требовал ли товарищ выяснения этого случая у своего комрабслужа? или комиссии при столовой? Или он полагает извещать об этом через газету? Нет. Надо самим научиться действовать и искоренять наши недостатки, а в газету идти в последнем случае.

В революционном суде. От районной чрезвычайной комиссии паспортов и азербайджанских железных дорог. Постановлением судебного заседания коллегии районной транспортной чрезвычайной комиссии в ночь на 8 февраля сего года расстреляны бандиты Владимир Емельянов, Евдокия Зубкова и Рихард Гельба, совершившие ряд грабежей с убийствами мирно трудящихся граждан. Революционные законы и впредь будут беспощадно карать паразитов, терроризирующих граждан республики.

Объявления. В понедельник, 12 февраля, членам Центрального бюро Евсекции тов. С. Доманштейном в помещении Центрального дома красной молодёжи будет прочитана лекция на тему: «Коммунизм и сионизм». После лекции прения. Начало в, 6 часов вечера. Вход свободный.

Герои труда. Москва. Слесарь депо Актарска тов. Дерюгин, отказавшийся два раза от разрешённых ему по болезни отпусков и всё время работавший в депо, занесён на Красную доску.

Царицын. Рабочий Желтков царицынского металлургического завода поправил мотор, от починки которого отказались инженеры завода.

* * *

...Дверь распахнулась резким уверенным движением, и в кабинете оказался плотный молодой человек в чёрном плаще с поднятым воротником и в серой фетровой шляпе, которую он тут же снял, обнажив голову, покрытую густыми чёрными волосами, коротко постриженными; на слегка одутловатом смуглом лице поблескивали стёкла пенсне, скрывавшие глаза.

Вошедший быстро окинул взглядом комнату, улыбнулся.

— Э-э-э! — обрадованно воскликнул он. — И товарищ Орджоникидзе здесь! Всех приветствую! Немного задержался. Работа... — Он, поскрипывая сапогами, подошёл к столику секретарши, извлёк из кармана плаща апельсин, положил его возле пишущей машинки. — Вам, Ольга Борисовна!

— Напрасно вы! — несколько растерянно сказала Ольга, взглянув на Каминского, как бы спрашивая его: «Что делать?» — Мне ничего не нужно...

— Не обижай, дорогая! — перебил пришелец. — Кавказский человек — щедрый человек, гостеприимный. А вы с супругом — наши гости. Замечательно! Дружная семья из России — во главе нашей партии!..

— Где Багиров? — оборвал его Орджоникидзе.

— Товарищ Багиров, — последовал спокойный ответ, — поехал по северным уездам. Мусаватисты, понимаешь, зашевелились...

— С каких это пор, — перебил Каминский, — для Багирова вызов в ЦК партии — не приказ партии?

— Э-э-э! Григорий... — Была выдержана порядочная пауза, — ...Наумович, наша национальная специфика. Вы человек новый, нэ совсем в курсе. Надо действовать энергично. Враги зашевелились — поезжай, пока горячо!

— Мы разберёмся с Багировым, — резко сказал Орджоникидзе. — Что на промыслах?

— Наши люди работают. Найдём! Обязательно найдём диверсантов-поджигателей. Не уйдёт!

— Расследованием причин пожара занимались вы? — Было видно: говорить спокойно Каминскому стоит большого труда.

— Нет. У меня сейчас другая работа...

— Товарищ Берия! — сорвался на крик Каминский. — Вы заместитель начальника Азербайджанской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией или нет?

— Я заместитель, — с достоинством ответил Берия.

— Вчера вечером вы получили лично распоряжение ЦК расследовать причины пожара на промыслах и доложить немедленно? — Каминский отошёл к окну и теперь стоял спиной к кабинету.

— Получил. — В голосе Берии прозвучало плохо скрытое раздражение.

— Так в чём же дело? — Каминский резко повернулся и теперь в упор смотрел на заместителя начальника Азербайджанского ЧК.

— Э-э, товарищ Каминский, не горячитесь! Наша национальная специфика...

— Национальная специфика? — перебил Григорий Наумович. — В Гяндже по распоряжению местного отдела ЧК выпускают из тюрем агентов мусаватистов, обвинённых в диверсионных действиях...

— Нэ подтвердились обвинения! — поспешно перебил Берия. Лицо его порозовело. — Зачем невинных людей дэржать в тюрьме? Только злить народ. А народ у нас горячий...

— Хорошо... — Каминский помедлил. — Но почему не согласовано освобождение арестованных с Центральным комитетом? Не представляются необходимые документы? И почему о решении ЧК я узнаю постфактум, от третьих лиц?

— Отвечай, Лаврентий! — жёстко сказал Орджоникидзе.

— Я отвечу, — сказал Каминский. — Мы располагаем сведениями, правда, ещё не проверенными до конца, что гражданин Берия, когда англичане хозяйничали в Баку, сотрудничал с мусаватистской разведкой...

— Ложь! — яростно выкрикнул Берия. — Клевета! — На его лбу выступила испарина.

— Разберёмся, — сказал Каминский, встретив быстрый, осуждающий взгляд Серго Орджоникидзе, который говорил: «Нет прямых доказательств — молчи». — Я не утверждаю окончательно. Однако пойдём дальше. В южных уездах уполномоченные по продовольствию забирают скот в посёлках одной национальности и отдают их в сёла другой национальности. И эту противозаконную акцию поддерживают военной силой местные чекисты. Что это? Тоже национальная специфика?

— Трудности революционной борьбы... — Берия рукавом вытер пот с лица.

— В Куше в органы ЧК приняты три бывших пристава, — продолжал Каминский. — Как это понять? Снова национальная специфика? И почему списки работников уездных ЧК не поступают к нам на утверждение?

— Не успеваем...

— Не успеваете! — Каминский еле сдерживал себя. — В Карабахе вы без нашей санкции арестовываете коммунистов, членов уездкома! Это вы успеваете! Кто вам дал такое право?

— Рэволюция! — вдруг перешёл на крик Берия. — Всё быстро меняется... Нэ сразу поймёшь, кто за кого. Пока докладывать... Враг может уйти! Горячее время! А мы, чекисты, как сказал товарищ Дзержинский, карающий меч революции!..

— Вот что, Лаврентий. — Орджоникидзе говорил совершенно спокойно, — сейчас отправляйся к себе, достань хоть из-под земли Багирова, и завтра с утра быть с полным отчётом здесь, со всей документацией. Мы дадим партийную оценку вашим действиям. И крепко запомни, товарищ Берия, да, ЧК — карающий меч революции, но только в руках партии!

Берия молча пошёл к двери.

И, уже резким движением открыв дверь, замер, повернулся, стёкла его пенсне блеснули как бы одновременно на Каминского, Орджоникидзе, Ольгу Розен.

— Я запомню... — чётко прозвучал голос Лаврентия Павловича Берии.

Хлопнула дверь. Энергичные удаляющиеся шаги в коридоре.

За окнами, на улицах Баку, неистовствовал ураганный ветер...

«Бакинский рабочий», 9 августа 1921 года. От Баксовета. Разрешение на уличную торговлю. Всякого рода уличная торговля как в разнос, так и на местах, на улицах и площадях города Баку может производиться лишь по разрешению эксплуатационной секции отдела хозяйственного управления домами Коммунхоза. Лотки и столы для торговли фруктами и другими съестными продуктами должны иметь размеры не более 3 кв. аршин, а столы для продажи других товаров не больше 1 кв. аршина. Лица, виновные в нарушении сего постановления, подлежат аресту на срок не свыше одного месяца с конфискацией товара.

Председатель Баксовета Гр. Каминский.

В Советской России. Цены ввозного рынка. Москва, 5 августа. В Лебедянах Тамбовской губернии картофель стоит 45 000 рублей за пуд, топлёное масло 10 000 рублей за фунт, мясо — 3000 рублей, косы старые по 70 рублей штука, точильные бруски 1000 рублей за штуку, ситец 9000 рублей аршин и мыло 5000 рублей кусок.

Культурная жизнь. Тюркский театральный отдел при Баксовете отправил труппу артистов Центрального рабочего клуба для постановки спектаклей в пятнадцати селениях Бакинского уезда. Первый день будут ставить пьесу «Аль Байрак» в 4-х действиях, второй день — «Алулар» в 5 действиях.

Борьба с голодом. Москва, 8 августа. «Известия» ВЦИК указывают на тяжёлое положение южных прикамских кантонов. Голод уже начался. Хлеб везде употребляется с суррогатами. Потребляют жёлуди, конский щавель, глину и льняные жмыхи. Имеется особый сорт глины, цена которой повысилась до 40 тысяч рублей за пуд. На почве голода развиваются болезни. Есть случаи голодной смерти.

У работников общественного питания Баку. Устная газета. В пятницу состоялось чтение изданной союзом общества первой устной газеты «Вестник народного питания». На чтении присутствовало восемьдесят человек. Газета была посвящена памяти Фридриха Энгельса.

Помощь голодающей России. Лондон. Сенатор Кинг внёс законопроект об ассигновании 5 000 000 долларов на помощь России.

Стокгольм. Шведская лига спасения детей послала первое пособие голодающим России — 5000 крон. Лига призвала шведских купцов жертвовать в пользу русских детей.

Берлин. Меньшевик Абрамович предложил создать международный рабочий комитет помощи России.

Рига. Семь датских судов с продовольствием находятся на пути в Петроград.

Берлин. Германский Красный Крест посылает пароход с врачами и медикаментами в Петроград.

Баку. На культурном фронте. 10 августа в Театре военных моряков (бывший «Пель-Мень») состоится исторический вечер камерной музыки Первого Госколлектива, посвящённый произведениям Чайковского. Исполнители: товарищи Блювштейн, Гольштейн, Окороков, Зубарев. Аккомпанирует Гроссман. Лектор Смирнов.

«Коммунист», 21 августа 1921 года. Комсоюз молодёжи. По постановлению бюро горкома Аз.КСМ все члены райкома обязаны являться не реже трёх раз в неделю в помещение горрайкома для ведения той или иной работы по юношескому движению. За неподчинение к неявившемуся будут применяться самые строгие меры как за неподчинение союзной дисциплине.

Разное. Москва, 18 августа. Президиумом Московского Совета постановлено разделить все зрелищные предприятия Москвы на советские и сдаваемые в аренду, но с контролем советской власти. В числе советских театров оставлены: Большой, Малый, Художественный, Музыкальная драма и др.

Чай — народу. 16 августа сего года упродкомом Баксовета вновь открыт чайный пункт № 4, помещающийся в доме № 31 по Мариинской улице (между Торговой и Гоголевской). Отпуск чая всем сотрудникам и красноармейцам бесплатный. Чайпункт открыт с 4 часов утра до 3 часов дня по местному времени.

Театр военных моряков. (Бывший «Пель-Мень»), В понедельник 22 августа оперная труппа с участием товарища Амираго ставит в театре популярную музыкальную драму Кальмана «Цаган-премьер». В четвёртом действии тов. Амираго исполнит известный романс «У камина».

Последние новости. Телеграммы Аэроста. Нигде не принимают. Врангель заявил, что останется в Голландии вместе с войсковыми частями генерала Кутепова.

Будут уничтожены. 4000 белогвардейцев, бежавших от преследования Красной Армии, перешли китайскую границу. Так как белогвардейцы отказались разоружиться, китайские солдаты вступили с ними в бой.

Крики уже не помогут. В то время, когда Красная Армия кончала разгром врангельских банд, социал-предатель Бурцев писал в одной из константинопольских газет: «Положение наше тяжёлое; но армия генерала барона Врангеля сделала своё дело — спасла в этом году Европу от нашествия большевизма. Не будь Врангеля, Красная Армия разгромила бы Европу, и большевизм распространился бы по всему культурному миру. Теперь, в связи с крымской катастрофой, мы должны обратиться ко всем цивилизованным народам с криком о спасении».

* * *

Ольга Розен. «...Неужели он не понимает, — в отчаянии думала я, — что всё началось там, в Баку?»

Григорий сидел на диване, не отрываясь смотрел на меня. Нас разделял стол с дурацкой бутылкой шампанского и закусками.

— Ну, хорошо... — сказала я. — Если ты не понимаешь того, что всё случилось в Баку...

— Что, что случилось в Баку? — перебил он.

— Ладно, скажу по-другому. — Безмерная усталость (или апатия?) до краёв заполнила меня. — С тех пор как мы переехали в Москву, мы — чужие. Ты мне — чужой. Мы живём в одной квартире, в одной комнате, у нас дочь... Но она не объединяет нас...

— Оля! — снова перебил меня Григорий. — Ты права: нам необходимо разобраться, выяснить всё... Но почему именно сейчас? Я думал... Поживёшь в Германии, будем писать друг другу... Всё станет на место. Мы поймём...

— Что поймём? — закричала я, и истерика была в моём голосе.

И тут взорвался он:

— Я! Я должен понять — что произошло? В чём я виноват перед тобой? Нет, ты ответь: в чём я виноват перед тобой?

— В чём? — кричала я. — Ты не знаешь? Не помнишь? Не догадываешься?

— Нет! Нет! Нет! — исступлённо кричал Григорий. — Объясни!

И растерянность обуяла меня: действительно, как объяснить? И — что?..

— Прости, — прошептала я. — Я сама во всём виновата. Я не выдержала этого испытания — быть твоей женой... Тебя нет для семьи, ты нас почти не видишь. Жена для тебя не я, а твоя работа.

Григорий молчал, изумлённо, потерянно, затравленно смотрел на меня.

«Нет, не то говорю. Не то...»

Я отошла к открытому окну. Над московскими крышами шумел тёплый августовский дождь. Над мокрым хаосом домов вздымалась громада храма Христа Спасителя, и даже в тусклом свете сиял золотом огромный купол.

«Неужели ты ничего не понял? — кричал внутри мой голос. — Не почувствовал? Вспомни, Гриша, вспомни! Тогда, в Баку, в двадцать первом... Двадцать первого августа я родила Ленку, мы жили в нашей коммуне. Была жара. Какая же стояла невыносимая жара! Уже всё переменилось в твоей бакинской жизни: в июне первым секретарём ЦК Азербайджанской компартии избрали Кирова, ты ещё возглавлял Бакинский Совет, вопрос о нашем переезде в Москву был решён. Конфликт с азербайджанскими националистами не прошёл даром. Да, ты доказал свою партийную правоту: с работы в Азербайджанской республике были сняты наиболее активные участники фракционных группировок, многие получили партийные взыскания. Пятнадцатого августа на заседании Кавбюро ЦК РКП(б) в Тифлисе ты добился этого... Ценой своего ухода со всех постов. Казалось, всё ясно, я уже готовилась к отъезду в Москву. И вдруг...

Помнишь, что ты мне сказал однажды вечером? Наверно, уже было начало сентября, но проклятая бакинская жара не спадала. Я кормила Ленку, молока не хватало, девочка капризничала... А ты стоял у окна и сказал, не оборачиваясь... О, я и сейчас помню, как ты это сказал! Беспечно, легко... Ты сказал: «Оленька, я очень устал». Да, да! Так и сказал: «Я очень устал и решил отдохнуть. На три дня уезжаю в Тифлис. Там замечательные памятники архитектуры, — сказал ты. — Надо ими полюбоваться». И ты уехал в Тифлис на три дня любоваться этими памятниками, будь они прокляты!.. Ты бросил меня и Лену, которой не было и десяти дней от роду, в чужом городе... Ты оскорбил меня, оттолкнул... В тот миг я возненавидела тебя! А потом... Ты стал мне чужим, ненужным. Я не могла простить. Я и сейчас не могу простить...

...Нет, я не сказала ему всё это тогда, 18 августа 1925 года, перед отъездом в Берлин. Стояла у распахнутого окна, слушала монотонный шорох дождя, мой бредовый монолог звучал во мне, а я боялась повернуться к дивану, на котором сидел он.

Почему не сказала? Не знаю... Гордость. Гордость, обида... Все последующие годы нашей жизни, полные мук... Да, те муки, те невыносимые муки начались в Баку... Они разрывали моё сердце. Если бы он ничего не скрывал от меня! Разве я не поняла бы его? Я терзалась сомнениями, воображала соперниц. Что только не лезло в голову!.. Признаюсь: мне померещилась ясновельможная Ядвига Санковская, жена Александра Фадеевича Михайлова-Станкевича, мне представлялось, как она и Гриша вдвоём в одном купе едут в Тифлис... Если бы он ничего не скрывал от меня!..

Но он скрыл. Скрыл! Уже после Двадцатого съезда партии... После всего-всего... Я хотела знать всё. До конца, до малейших подробностей... Для себя, для его детей. Да, да! И для его детей — тоже...

После Берлина я не вернулась к нему. В двадцать шестом году Каминский женился на Надежде Анатольевне Булгаковой, прекрасной русской женщине, враче. У них родилось двое детей — дочь Светлана и сын, названный в честь Кирова и Орджоникидзе Сергеем. Григорий был замечательным отцом. Он постоянно заботился о Лене, часто встречался с ней. Обычно местом этих встреч был Александровский сад у Кремлёвской стены. Помню, однажды осенью, Лене уже было лет десять, наверное, мы встретились втроём, как обычно в Александровском саду, сидели на скамейке, Лена убежала на детскую карусель, украшенную разноцветными лампочками. Мы с Каминским обсуждали её дела... И неожиданно Григорий сказал: «Володька недавно в компании прочитал стихи...» Да, надо пояснить. Каминский в ту пору близко сошёлся с Владимиром Владимировичем Маяковским, можно сказать, они стали друзьями, знаменитый поэт называл Григория ласково и шутливо Камушком. Так вот, тогда, сидя рядом со мной на скамейке Александровского сада, Григорий сказал: «Володька недавно в компании прочитал стихи. Там есть такая строчка: «Любовная лодка разбилась о быт...» Но ведь наша с тобой лодка не о быт разбилась, как ты считаешь?» Тогда я не ответила ему.

Обо что разбилась наша любовная лодка?..

В архивах я прежде всего искала документы тридцать седьмого года. Но сначала мне попалась папка двадцать первого года... Я листала пожелтевшие листы. Документ за документом... Багиров и Берия сфабриковали кляузу, гадкую кляузу... Они обвиняли Григория в развале партийной работы в Азербайджане методом избиения кадров и насаждения палочной дисциплины...

«Коммунист», 20 октября 1920 года. Из речи Григория Каминского на II съезде Азербайджанской партии коммунистов: «Во многих наших партийных организациях, а точнее сказать, во всей нашей системе сильно развит бюрократизм. Всюду мы наблюдаем конфликт между руководящими товарищами и рядовой партийной массой. По существу мы наблюдаем соединение партийной главнократии, которую характеризуют оторванность ответственных работников от масс, злоупотребление своим положением с целью создания личных привилегий. Только один пример. Нефтяной центр в Баку, квартиры наших ответработников великолепно отапливаются, а в пятидесяти вёрстах от Баку крестьяне и рабочие совершенно не получают керосину. То же мы наблюдаем среди командного состава армии, создалась самая настоящая военщина, которая использует своё ответственное положение в целях личного обогащения. Выход один: создание при Центральном Комитете партии контрольной комиссии, которая займётся рассмотрением всех дел и жалоб, руководствуясь законами революционного и военного времени».

«Коммунист», 6 декабря 1920 года. Из речи Григория Каминского в Бакинском Совете по случаю провозглашения советской власти в Армении: «Приветствую народную власть в Армении от имени партии, которая, когда надо, снимает головы дашнакам и мусаватистам и, когда надо, продолжает дело освобождения угнетённых народов. Теперь мы вправе сказать: отныне нет почвы для многовековой национальной розни народов Закавказья. Вспомните последние события этого года: майская резня, давшая тридцать тысяч трупов, сентябрьские события. Больше подобное никогда не повторится! Ибо если мы будем погибать, то мы погибнем вместе, если победим, то победим вместе! И это должен понимать не только Бакинский Совет — надо, чтобы национальный вопрос, теперь разрешённый советской властью, стал абсолютно ясным для каждого рабочего, каждого амбала».

«Известия ЦК Азербайджанской партии коммунистов», № 10— 12, 1 сентября 1921 года.

Всем уезжающим, Бакинскому комитету, ответственным руководителям-коммунистам советских профессиональных, военных и других учреждений АССР.

В дополнение к ранее изданным циркулярам ЦК АПК разъясняет и ещё раз напоминает для неуклонного руководства и исполнения следующее:

1. Откомандирование коммунистов из пределов АССР производится только через учётно-распределительный отдел ЦК АПК.

2. Откомандирование коммунистов в пределах АССР из одного уезда в другой производится в том же отделе ЦК АПК.

3. Коммунисты, получившие отпуска или командировки вне пределов АССР, с места работы регистрируют свои мандаты, удостоверения и другие документы в Учётно-регистрационном отделе ЦК АПК.

4. Ни одна местная партийная организация не имеет права давать командировки отдельным партийным работникам по делам партии из одного уезда в другой или из пределов АССР помимо ЦК АПК.

5. Всё бюро пропусков, действующие на территории АССР, обязуются строго следить за исполнением настоящего циркуляра при предъявлении коммунистами документов на право получения пропусков на выезд из пределов АССР, и всех товарищей, нарушивших настоящий порядок, препроводить в распоряжение ЦК АПК для привлечения к ответственности.

6. Неисполнение настоящего постановления повлечёт за собой предание партийному суду как за нарушение партийной дисциплины.

Секретарь ЦК АПК Каминский, зав. уч.-распред.отд. Авакян.

Там же. Из циркуляра «Плановое распределение работников»:

ЦК АПК предлагает к неукоснительному исполнению местных партийных организаций следующий порядок планового распределения работников:

...Необходимо начать систематическое осуществление постановлений ещё VIII съезда партии об откомандировании к станку и плугу работников, долго работавших на советской и партийной работе, причём они должны быть поставлены в обычные условия жизни рабочих.

В целях борьбы с ведомственностью необходимо систематическое перемещение товарищей с одной отрасли работы на другую, с тем, однако, чтобы по правилу каждый такой товарищ мог пробыть определённое количество времени на одном и том же месте и таким образом показать результат своей работы и быть за неё ответственным перед партией.

Откомандирование ряда работников к станку и плугу должно быть произведено в ближайший месяц.

Секретарь ЦК АПК Григорий Каминский.

Ольга Розен. Они обвинили Григория в травле национальных кадров, в семейственности. Там было много обвинений. Двадцать третьего августа Кавбюро ЦК... Оно переехало из Баку в Тифлис сразу после установления советской власти в Грузии. В тот же день там обсуждалось «Дело Каминского». Я держала в руках ветхие листы бумаги... слёзы мешали читать. На заседание бюро приехал Сталин, тогда нарком по делам национальностей. Он поддерживал Багирова и Берию... Он уже тогда поддерживал его! Но за Григория стоял Серго Орджоникидзе. Они были друзьями... Верными друзьями на всю оставшуюся недолгую жизнь. Только в архиве, среди пыльных папок я поняла: Гриша не мог не быть там в тот день! Он поехал отстаивать своё честное имя. Свою честь коммуниста. И он отстоял её! Там есть стенограмма выступления Серго... Уже тогда он клеймил Берию! Он называл его провокатором. Почему, почему не услышали? Ни тогда, ни после...

Я знаю... Теперь я знаю почему. Они сиамские близнецы — Сталин и Берия. Вот почему! Они не могли друг без друга. Вернее... Сталин не мог без Берии. В тридцать первому году он отдыхал в Цхалтубо. Берия в ту пору возглавлял ГПУ Грузии и обеспечивал безопасность вождя. Всё время были неразлучны... И очень хорошо поняли -друг друга. В том же году Сталин «короновал» Берию на новый пост: первый секретарь Компартии Грузии... И сразу начались расправы. Все, кто протестовал против назначения Берии, сначала были отправлены на работу в разные концы страны, а потом... Никто из этих людей не умер своей смертью. Автомобильные катастрофы, отравления, репрессии, суды. Выжил только один из них, Снегов, бывший заведующий отделом Закрайкома. Выжил... после восемнадцати лет лагерей.

Господи! Господи! От всего этого можно сойти с ума... Передо мной были все эти материалы... И прямо на глазах развеялась в пепел розоватая легенда, специально пущенная сталинистами в те годы: Берия якобы был злым гением Сталина, который, оказывается, ничего не знал о репрессиях. Берия — сколько в этой версии цинизма! — обманывал вождя, сбивал с толку, использовал доверчивость Иосифа Виссарионовича. Кстати, подобную легенду пустили по свету и о предшественнике Берии — Ежове. Я читала документ за документом и — задыхалась... Я как бы попала в ЦК партии тех лет... Да, это так: архивные документы — ожившая в твоих руках эпоха. Я ощутила ту атмосферу: невероятная, всепропитывающая и всеохватывающая концентрация власти в руках Сталина. И его просто животный, патологический страх потерять эту власть. Подозреваются все и вся. Малейшее подозрение, почти всегда ни на чём не основанное... Кроме доносов, конечно, — и человек исчезает. Члены ЦК не имеют права защищать своих заместителей, бывших друзей, в верности которых убеждены, своих жён и даже детей... И всё это исходит от Сталина. Но руки у него, если можно так сказать, в крови не замараны. Он действует через своих верных и преданных исполнителей, садистов, палачей и подонков — Ягода, потом Ежов, за ним Берия...

А всё началось тогда в Баку, в двадцать первом году! Гриша уже в ту пору понял, раскусил этого человека! Но почему, почему, уезжая в Тифлис, он не сказал мне правду? «Поехал любоваться памятниками архитектуры...»

Впрочем, я знаю, почему он не сказал мне правду. Он не хотел меня тревожить, волновать: окончательно пропадёт молоко, Ленка и так слабенькая. И потом... Для него партия всегда была святыней. Наверно, он считал, что та грязь, клевета — ошибка, случайность. Он ещё был так молод! Двадцать шесть лет...

...Сколько я стояла у открытого окна? Дождь перестал. Небо над московскими крышами светлело, в золотом куполе храма Христа Спасителя отражались лучи закатного солнца.

Я обернулась. Григорий сидя спал на диване. Ему всегда не хватало времени. Систематически не высыпался. Четыре-пять часов в сутки...

Я осторожно подошла к нему. Ровное глубокое дыхание.

«Бедный!.. — Сердце сжалось от любви и тоски. Подумалось: — Какой у него крепкий, беспробудный сон!»

Но ведь надо будить. Скоро приедет машина.

«И Ленка разоспалась, — подумала я. — Не слышно её. В дождливую погоду хорошо спится».

Я подошла к дубовой тумбе, на которой стоял граммофон, подняла головку с иголкой, перевела рычажок. Медленно закружилась коричневая пластинка.

Сквозь потрескивания, шорохи, вздохи саксофона томный мужской баритон:

Я поднимаю свой бокал

За наши души,

За голос, что для нас звучал

Всё глуше, глуше...

POST SCRIPTUM

«Московская правда», 26 июня 1987 года.

Бабушкинский РК КПСС, партийная организация ДЭЗ № 16 с глубоким прискорбием извещают о смерти члена КПСС с 1917 года, персонального пенсионера, кандидата технических наук, лауреата Государственной премии ОЛЬГИ БОРИСОВНЫ РОЗЕН и выражают искреннее соболезнование родным и близким покойной.

Глава тринадцатая

ВОЙНА

Дальняя экскурсия по России в августе 1913 года, измена Оли (так с ожесточением говорил он себе: «Измена!»), внезапный отъезд из Минска дяди Алексея Александровича, запрет Батхона заниматься активной политической деятельностью — всё это, вместе взятое, обрушилось на Григория Каминского. Обрушилось и — придавило..

Никогда раньше он не знал себя таким. Ничего не хотелось. Апатия, сонливость. Он лежал целыми днями на широком диване в комнате, предоставленной ему Тыдманами, засыпал, просыпался...

«Что ты наделала, Оля!..»

Звали обедать или ужинать — шёл, без аппетита ел что-то, не чувствуя вкуса. Неохотно, вяло отвечал на вопросы Димы. Обратил только внимание: Павел Емельянович к столу не выходил, просил еду приносить ему в кабинет, «срочная работа».

«Срочная работа, — усмехнулся про себя Григорий. — Не желает со мной сидеть за одним столом. А! Пускай. Всё равно...»

Возвращался в свою комнату, опять ложился на диван. Думалось: «Надо подыскать квартиру. Ерунда какая-то получается — жить в доме её отца, который, выходит по рассказам Дмитрия, и разлучил нас». Однако дальше рассуждение не шло — абсолютно ничего не хотелось предпринимать.

Илья Батхон или люди от него тоже не появлялись...

Поднимался с дивана, распахивал окно, выходившее в старый запущенный сад. Стояли душные августовские дни, в комнату дуновением ветра приносило густой аромат разогретых солнцем высоких трав.

«На речку, что ли, пойти? Искупаться?»

Он возвращался на диван, ложился на спину, смотрел в потолок. Лепные амурчики с натянутыми луками украшали углы потолка. У амурчиков были лукавые, загадочные физиономии.

«В кого вы целитесь, дураки? Нет никакой любви».

Григорий отворачивался к стене.

Появлялся в комнате Дима, понимая состояние друга, старался развлечь его разговорами на самые разные отвлечённые темы. Каминский отвечал кратко: да, нет. Или отмалчивался. Бесед не получалось, Дима, обиженный и раздосадованный, уходил.

Так прошло три недели.

...Курган над Волгой — вот странно! — весь был усыпан красными маками. Григорий и Оля сидели на плоском камне с тёмно-коричневыми прожилками (он разыскал этот камень, поднявшись на курган, и вспоминалось потом, что его поверхность влажна и прохладна). Сейчас, наоборот, камень был тёплым, даже горячим, вокруг него знойный ветер с заволжских степей раскачивал красные маки. Оля положила голову на плечо Григория, ощущалась блаженная тяжесть и на плече, и на груди, Олины волосы щекотали ухо, но он боялся пошевелиться — так счастливо, так радостно было ему! «Но, когда же здесь успели вырасти красные маки? — подумалось Григорию. — И ведь они что-то означают. Зачем они выросли на нашем кургане?..»

«Это не маки! — сказала Оля. — Это совсем не маки! — Она уже трясла его за плечо. — Неужели ты не понимаешь, что это?..»

Он проснулся в поту, с часто бьющимся сердцем, голова съехала с подушки, ухо щекотали перья, вылезшие из перины.

За плечо его тряс Дима:

— Просыпайся! Да просыпайся же! Война!

— Что?! — В одно мгновение он был на ногах. — Что ты сказал?

— Ты всё проспал на своём диване! — В руках Димы была стопка газет. — Вот! Россия объявила войну Германии. И Англия с Францией тоже! Ты понимаешь, что это значит?

— Погоди, погоди, Дима... Дай сосредоточиться. — В одно мгновение он стал прежним. Как бы очнулся после долгого томительного обморока. — Сначала — к Илье. Батхон, наверно, тоже сменил квартиру?

— Я знаю, где его найти! — сказал Дима.

...В несколько дней Минск, расположенный совсем близко от западной границы, неузнаваемо изменился. Город наводнили войска, гремела полковая музыка, по улицам шествовали патриотические демонстрации — с портретами Николая Второго, хоругвями, Андреевскими флагами. И войска, и демонстрантов приветствовали восторженные толпы, женщины утирали слёзы, махали платочками, бросали солдатам и демонстрантам цветы. Мужчины с красными возбуждёнными лицами кричали:

— Война до победного конца!

— Бей пруссаков!

— Вперёд, на Берлин!

Однако скоро иные потоки людей хлынули в Минск — с запада: вереницы беженцев, которых с каждым днём становилось всё больше и больше, полевые госпитали — на первых порах их размещали в пустующих гимназиях и реальных училищах, даже здание городского театра до открытия сезона отдали под самый большой госпиталь. Газеты были полны противоречивыми сообщениями с театра военных действий. Но и сквозь барабанную патриотическую фразеологию пробивалась очевидная истина: русское воинство терпит поражение. «Временные неудачи», — прочитал в одной бойкой статье Григорий Каминский.

...Польша оказалась отрезанной. Родители, сестры остались в Сосновицах, и от них не было никаких вестей. И уже второй год ни одного письма от брата Ивана, который, на закрытом суде получив пять лет каторги, был отправлен на остров Сахалин.

С каждым днём Минск преображался: беженцы всё прибывали и прибывали. Городские власти размещали их в сараях, складах, снимали для людей убогие квартиры и селили по нескольку семей в одной комнате.

Однажды Григорий в поисках нужного ему человека оказался в клубе коммерческого общества, гоже отданного беженцам, и был просто потрясён увиденным. Люди вповалку спали прямо на полу, кто на перинах, кто на тюфяках, кто подстелив под себя пальто. Среди скарба, узлов, чемоданов копошились дети, старухи и старики со скорбными лицами сидели возле своего имущества, и никакой надежды не было в их застывших позах. Молодые матери с безумными глазами, не отворачиваясь, кормили младенцев. Ругань, плач, вонь...

«Вот что означает война для народа», — думал Григорий Каминский, и, казалось, сами собой сжимались кулаки.

По улицам ходили сёстры милосердия в серых платьях и белых косынках, в руках у многих из них были жестяные кружки с красным крестом на боку: они собирати пожертвования в пользу раненых воинов. Кто опускал в кружку монеты, получал от сестёр милосердия раскрашенные металлические шарики — их проворные женские пальцы прикалывали к одежде.

«Не такая помощь нужна искалеченным войной, — думал Григорий. — Благотворительностью здесь не поможешь».

Пустели полки магазинов. У продовольственных лавок с утра выстраивались очереди. Стали закрываться некоторые мастерские и фабрики. Всё больше особняков аристократической части города оказывались без хозяев, — их обитатели отбывали кто в Питер, кто в Москву, кто в имения родственников в глубину империи. Толпы подозрительных оборванцев слонялись по вокзалам и торговым улицам. Иногда поздними вечерами или ночью слышался истошный крик: «Караул!», случалось, гремели выстрелы...

Григорий Каминский был поглощён опасной и напряжённой работой: встречи с солдатами, отправляющимися на фронт, — их, рискуя жизнью, организовывали местные большевики; в паровозном депо действует социал-демократическая группа, и её необходимо снабдить литературой, доставленной из Москвы. Начались занятия в гимназиях и реальных училищах — предстоит возобновить занятия кружков; оборудованы подпольная типография, Григорию поручено написать две листовки — обращённые к солдатам и к рабочим Минска.

— И что бы мы ни делали, — говорил Илья Батхон, — цель у нас одна: разъяснять всем и каждому — начата преступная империалистическая война. У пролетариев, у всего трудового народа единая задача — превращение этой войны в гражданскую, против монархии и буржуазного правительства...

— Революция! — нетерпеливо перебивал Каминский.

— Да, Гриша, революция...

...Однажды к ужину пожаловал Павел Емельянович, сел на свой стул во главе стола. Горничная Клава в белом переднике поставила перед ним прибор, хозяин дома, как всегда, был безукоризненно одет: серый французский костюм-тройка, седые волосы аккуратно причёсаны на косой пробор; пахнуло крепким мужским одеколоном, наверное, тоже французским. Весь облик Павла Емельяновича, волевое и спокойное выражение его лица говорили: война войной, а интеллигентный человек при любых обстоятельствах должен оставаться самим собой.

Отбросив в стороны фалды длинного пиджака и опускаясь на стул, Павел Емельянович сказал:

— Добрый вечер, молодые люди. Приятного аппетита. — Дмитрий и Григорий не успели ничего ответить: хозяин дома продолжил без паузы: — Пришёл проститься. Завтра отбываю в Крым, в Севастополь. Туда через Босфор из Италии возвращаются супруга и Ольга. — Он не смотрел на Каминского, обращался вроде бы только к сыну. — В Европе война — не проедешь...

— Папа! — вырвалось у Дмитрия. — И я с тобой.

— Ты заканчивай гимназию. Каждому своё. — Под чисто выбритыми щеками Павла Емельяновича заходили желваки. — Гимназистам учиться, солдатам воевать, революционерам свергать правительства и подводить отечество к катастрофе...

— К катастрофе? — не выдержал Григорий. — Разве начавшаяся война — не катастрофа? И разве не буржуазные правительства, и российское в том числе, ввергли свои народы в эту катастрофу?

— Понятно, понятно. — Хозяин дома побарабанил пальцами по столу. — Нет, для дебатов времени нет: ещё не собрался в дорогу. Да и бессмысленно.

— Что бессмысленно? — тихо спросил Дмитрий.

— Бессмысленно спорить с большевиками. Имею горький опыт.

«Откуда ему известно, кто я? — поразился Григорий. — Ведь и Дима не знает».

— Так вот, Дмитрий, — продолжал Павел Емельянович, ловко орудуя ножом и вилкой в тарелке со свиной отбивной. — Планы наши такие: мать поживёт в Крыму, я уже снял дачу в Коктебеле, а Оля отправится прямиком в Петербург...

— Как? — вырвалось у Дмитрия.

А Григорий почувствовал, что у него медленно перехватывает дыхание. Он закашлялся.

— Я её сам отвезу в столицу, — невозмутимо продолжал глава семьи. — Оля поступит на женские курсы, будет готовиться в университет, думает посвятить себя изучению отечественной истории. Кстати, Григорий... — И Павел Емельянович прямо, спокойно, жёстко посмотрел на Каминского. — Теперь Ольга на многое смотрит иначе, чем... — Он подыскивал слова. — Словом, я имею в виду самые последние события в нашем любезном отечестве...

— Это её личное дело! — непримиримо, грубо перебил Григорий, сам проклиная себя и за непримиримость, и за грубость, но повторил: — Это её, и только её личное дело.

— Разумеется, — спокойно сказал Тыдман-старший. — Она уже совсем взрослый человек. И в этой связи... В Ницце Ольга познакомилась с сыном князя Воронцовского, Алексеем. Он студент второго курса Императорского университета, занимается российской историей в средние века. Собственно, курсы, история — это их общие планы...

Григорий Каминский сорвался со стула, вихрь вынес его из комнаты.

На улице был поздний тёмный вечер конца августа: пахло увяданием; по мостовой ветер гнал сухие листья.

Он шёл не разбирая дороги, сам не зная куда...

На следующий день Григорий переехал на новую квартиру — небольшая комната с отдельным входом у знакомого механика из железнодорожного депо в рабочей слободке.

«Работа, борьба, — говорил он себе. — Решается судьба отечества. Всё остальное выкинуть из головы».

Но, как ни боролся с собой, перед глазами стояла Оля, и этот образ Григорий не мог отогнать никакими силами.

Начались занятия в гимназии. Последний класс. Казалось, всё по-старому: те же классные комнаты с высокими потолками, огромный портрет Николая Второго в актовом зале, чопорные педагоги, латынь. («Вот уж действительно великий мёртвый, — думал Каминский. — Он, этот древний язык, всегда постоянен, неизменен, что бы ни происходило в мире».) Да вроде бы учебный год начинался как всегда. И, однако гимназия, воспитанники, учителя жили ощущением неизбежных, неотвратимых перемен. Что-то произойдёт в ближайшее время. Что? Неужели немцы могут занять Минск? Или... Грянет революция? Листовки расклеены прямо на стенах гимназии: «Долой прогнившую монархию!» И — неслыханное дело! — директор гимназии не наливается злой кровью, не орёт, как бывало: «В моей гимназии смутьяны? Содрать немедленно!» Тоже чувствует приближение перемен?..

...В их классе появился новый ученик — Александр Криницкий, беженец из Варшавы. Отец Александра в Польше занимал какой-то высокий пост, и семья Криницких получила для проживания несколько комнат в доме самого генерал-губернатора Минска.

Высокий, медлительный, с бледным анемичным лицом, со спокойным ровным голосом, Александр сразу понравился Каминскому: в нём ощущалась основательность, вера в свои силы, достоинство. Григорий заметил, что помимо занятий Криницкий поглощён ещё каким-то делом: он никогда не задерживался в гимназии после уроков, всегда спешил куда-то, поглядывая на наручные швейцарские часы. Иногда Григорий ловил на себе внимательный, изучающий взгляд нового ученика.

«Может быть, этот Криницкий тоже...» — закрадывалась мысль.

Григорий искал повода ближе познакомиться с Александром.

Однако Криницкий сам первый заговорил с ним. Случилось это на большой перемене.

— Григорий, — подойдя к нему, спокойно сказал Александр, — мне необходимо потолковать свами, — новый ученик всем говорил «вы», и это обстоятельство старшеклассников повергло в великое удивление. — Вот давайте устроимся у окна, здесь нам не помешают.

— Я тебя слушаю, — демонстративно упирая на «тебя», сказал Каминский.

Александр и глазом не моргнул.

— У меня к вам два предложения. — Голос его звучал по-прежнему спокойно. — Только давайте сразу выясним одно обстоятельство. Вы занимаетесь политикой. Сразу хочу подчеркнуть: каждый сам определяет, чем ему заниматься. Вольному воля...

— Чем же занимаетесь вы? — перебил Григорий, на этот раз сделав ударение на «вы».

Криницкий едва заметно улыбнулся.

— Я занимаюсь медициной. Моя будущая профессия — врач. И политика меня не интересует. Врачи, смею вас заверить, будут нужны людям при любых политических режимах.

Каминский хотел возразить, но сдержался.

— И вот, Григорий, моё первое предложение. Я намерен сдать выпускные экзамены экстерном, к Новому году. Предвижу ваш вопрос: почему? Объясню: на фронтах положение неустойчивое, всё идёт к тому, что весьма скоро противник может оказаться здесь.

«Это похоже на правду», — подумал Каминский.

— Мне кажется, — продолжал между тем Александр, — у вас тоже есть конкретные планы-на ближайшее будущее. Кстати, где вы собираетесь продолжать образование после гимназии?

— Честно говоря... — смешался Григорий, — ещё не решил окончательно. — На лице Криницкого промелькнуло недоумение. — А вы?

— Я поступлю в Московский университет, на факультет медицины. Я предлагаю вам, Григорий, вместе готовиться к экстерну. Здесь нужен напарник. — Он помолчал. — Напарник, наделённый целеустремлённой волей. А такая воля у вас есть, я это понял…

— Польщён, — не сдержался Григорий.

— Значит, вы принимаете моё предложение? — спросил Александр.

— Принимаю! — Григорий ничего не мог поделать с собой — вызов прозвучал в его голосе.

— И отлично, — невозмутимо сказал Каминский. — Сегодня же и приступим. Необходимо составить план занятий и определить время. Для меня лучше подходят поздние вечера. Днём занят.

— Я тоже занят весь день. А где будем заниматься?

— Предлагаю у меня. — В голосе Александра прозвучало смущение. — Комната в нашем распоряжении, все книги, необходимую литературу я приготовил.

«В доме генерал-губернатора! — весело подумал Каминский. — Ничего себе!»

— Принимается! — сказал он. — И... Знаешь что? Давай всё-таки на «ты», а? Не очень-то я приучен к церемониям, честно говоря.

— Ну... — помедлил Александр Криницкий, и слабый румянец появился на его щеках. — Если не приучены... Согласен! — И он сдержанно улыбнулся.

— Гора с плеч! — засмеялся Криницкий. — А какое второе предложение?

— Это даже не предложение... Скорее просьба. — Александр внимательно, напряжённо смотрел в глаза Григория. — После занятий я практикую в военном госпитале на Дворянской. В доме купца Сазонова. Знаете?.. Знаешь?

— Знаю.

— Там совершенно не хватает медицинских работников. — Теперь Александр Криницкий был само волнение. — Особенно сестёр милосердия. И вот я — брат милосердия. Будь и ты братом. Братом страждущих. Может быть, ещё кто-нибудь из гимназистов согласится, из твоих знакомых, на кого можно положиться...

— Когда ты идёшь в госпиталь? — перебил Каминский.

— Сразу после занятий.

— Пойдём вместе!

...То, что увидел Григорий в военном госпитале, размещённом в доме купца первой гильдии миллионера Сазонова на Дворянской улице, потрясло его. Все комнаты роскошного двухэтажного особняка были тесно заставлены одинаковыми железными кроватями, на которых лежали раненые, искалеченные солдаты. Кровати стояли в коридорах, даже на широких лестничных площадках обоих этажей. Стоны, невнятные выкрики, бормотание. Искажённые мукой молодые и пожилые липа, окровавленные повязки, лихорадочный, воспалённый блеск глаз. Войдя в первую комнату вместе с Александром Криницким, Григорий несколько мгновений не мог дышать: тяжёлый дух гниющей плоти, медикаментов перехватил горло, подкатывала тошнота.

— Через несколько минут привыкнешь, — сказал Александр. — Дыши ртом.

Им навстречу шла девушка в сером халате с красным крестом; усталое лицо, совсем юное, было отмечено состраданием и терпением.

— Здравствуйте, Саша! — Голос был тихим, ровным. — Вы с пополнением? Прекрасно! Меня зовут Дарьей. — Она протянула Каминскому узкую руку.

— Григорий.

— Тогда я на второй этаж. А вы, господа, здесь... Саша знает. — Она улыбнулась Григорию, и улыбка сделала её очаровательной. — Новых привезли этой ночью.

Дарья ушла.

— В эту палату поступают новые, — сказал Александр. — Сейчас, я только схожу за халатом.

Григорий Каминский стоял среди изувеченных людей, стонущих, находящихся в беспамятстве, спящих, смотрящих в одну точку бессмысленными глазами. Сердце его разрывалось от жалости, внезапной безысходной тоски. И от полной беспомощности.

— Братцы! — Он не узнал своего голоса. — Кому что надо?

И сразу задвигались вокруг тела, потянулись к нему руки...

— Сынок, воды...

— По нужде бы... Не могу!

— Письмецо Анастасье отпиши. Жив я! Жив!..

Появился Криницкий с двумя серыми халатами, и...

И всё смешалось, время исчезло. Или получило новый отсчёт.

Он подносил воду в жестяной кружке к спёкшимся чёрным губам, и об её край стучали зубы; приподнимал исстрадавшееся грязное тело и, задыхаясь от зловония, пропихивал под пах судно; вёл молодого солдата с лицом, заросшим редкой чёрной щетиной, в туалетную комнату, солдат повисал на нём тяжёлым неуправляемым телом, обдавал запахом сырой земли, пороховой гари, чего-то удушливо-кислого и всё шептал: «А он нас картечью, картечью!..» Писал под диктовку письмо Анастасье Ивановой в деревню Воробьёвка Сухиничской волости Калужской губернии: «Жив я, Анастасья, здоров. Только левую руку оторвало по самый локоть. А брата твово, Ивана, насмерть положило, так и передай Глафире, куда же теперя деться? Деток береги, Анастасья. Залечат меня, вернусь. Ничо. Как-нибудь обойдёмся тремя руками».

Потом они вместе с Александром переносили раненых в операционную, врач-хирург, грузный старик с курчавой головой, в грязном халате и в резиновых перчатках, перепачканный кровью, коротко поздоровался с Каминским, и Григорий испытал на себе магнит его изучающего глубокого взгляда.

— Я Сокольского отпустил поспать часа на три, — сказал он Александру. — Вторые сутки без сна. Вы поассистируйте мне. Начнём вот с этого молодца.

На операционный стол положили пожилого солдата, который находился в беспамятстве, на бескровном сером лице жутко закатились под лоб глаза, обе ноги были спелёнуты единым марлевым куском, и под ним ощущалось кровавое месиво.

Александр и молодая полная сестра стали разбинтовывать ноги.

Григорий Каминский отвернулся...

— А вы идите в палаты, — сказал хирург, опять внимательно заглянув в глаза. — Помогайте Даше. Она тоже — вторые сутки на ногах. — Старик помедлил. — Вы в госпитале впервые? — И, не дождавшись ответа, добавил: — Из вас получится врач. Если вы этого захотите.

...Опять всё смешалось: стоны, зловонные судна, умоляющие глаза, бред, ругань: «Ваша благородие, ета за что ж меня так?..»; «Воды, водицы испить...». Кровавые бинты, вши, ползущие по солдатской рубахе на часто, судорожно вздымающемся животе; одобряющая, светлая улыбка Дарьи; «Братцы! Ложись! Артиллерия бьеть!»; горячие, сухие руки хватают его за руки: «Доктор, доктор! Дайте лекарства, чтоб помереть. Нету силов...»

Появился Александр Криницкий, и на его сером халате Григорий увидел пятна крови, как не на месте расцветшие розы.

— Как тот солдат, с ногами? — спросил Каминский.

— Он умер, не приходя в сознание. Поздно: гангрена.

Дальше втроём — Дарья, Григорий, Криницкий — делали всё, что надо было делать, и душа Каминского была исполнена добра, гнева, жажды неустанной деятельности во благо людей, и — непостижимо! — смерть, которая была здесь рядом, не воспринималась чем-то мистическим, непостижимым, страшным — она стала такой же естественной, как жизнь.

...Делая всё, что надо делать, Каминский украдкой наблюдал за своим новым другом и не узнавал Александра Криницкого — исчезли медлительность, подчёркнутое хладнокровное спокойствие. Александр всё делал быстро, точно, выверенно и в то же время... Как определить? Всё он делал с поправкой на добро, на внимание и любовь к людям: проходя мимо, поправлял сползшее на пол одеяло, единым точным движением клал голову на подушку и дружески улыбался; во время перевязки, успокаивая, говорил несколько тихих одобряющих фраз. И поражало лицо Александра — оно буквально преобразилось: на нём отражались сочувствие, страстное желание помочь всем, чем только возможно, ощущение чужой боли и страдания как своих. Лицо было прекрасно...

...И это лицо воскрешал в памяти Григорий Наумович Каминский, когда два дюжих молодца приволакивали его из камеры в лубянский подвал и следователь по особо важным делам Борис Вениаминович Родос клал на стол резиновый шланг, через который был продет металлический прут, помешивал серебряной ложкой чай в тонком стакане, говорил ровным тусклым голосом: «Этой штучкой я выбью из тебя, троцкистская сволочь, свой второй орден Ленина!»

«Приди мне на помощь, Саша! — мысленно призывал Каминский. — Встань рядом...» И через кровавую пелену проступало лицо Александра Криницкого — среди стонов и бреда русских солдат, грязных бинтов, мук, надежд и милосердия — в военном госпитале 1914 года, в доме купца Сазонова, который он передал командованию русской армии.

* * *

...Из госпиталя вышли поздним вечером. Гудела голова, от усталости и нервного напряжения всё тело налилось свинцовой тяжестью, и — неотступно — перед глазами стояли истерзанные страданиями солдатские лица, всё, что происходило в комнатах сазоновского особняка — теперь с такими подробностями, которые там вроде бы не замечались. Например, Григорий отчётливо увидел сильную крестьянскую руку, свесившуюся с кровати, которая судорожно тискала, мяла сорванный с шеи медный нательный крест.

Было совсем темно, тихо, накрапывал редкий холодный дождь. На углу улиц тускло светил одинокий фонарь.

Некоторое время Григорий и Александр молча шагали вдоль домов со слепыми, чёрными окнами.

Молчание нарушил Каминский, он даже остановился:

— А что же мы не проводили Дарью? Где она живёт?

— Княгине Дарье Андреевне Голицыной и двум её подругам отведена комната при госпитале, — ответил Александр. — Раньше в той комнате жил сторож.

— Она княгиня? — изумился Григорий.

— Да. И её подруги из знатных дворянских семей. Все воспитанницы Института благородных девиц. Добровольно пошли в сёстры милосердия. Кстати, всем курсом. Многие попали на фронт. — Каминский по голосу понял, что Александр усмехнулся. — Или в вашем... Я имею в виду политическую партию, к которой ты принадлежишь. Или в вашем понятии все дворяне — классовые враги народа?

Каминский молчал, он просто не знал, что сейчас надо ответить.

...Прошло несколько дней. Теперь вместе с Александром и Григорием в госпиталь ходило ещё пятеро — трое гимназистов и два ученика реального училища, из тех, с кем сдружился Каминский во время своего летнего путешествия.

Среди новых братьев милосердия не было Дмитрия Тыдмана. Странно! Они по-прежнему вроде бы оставались друзьями, естественно, каждый день встречались в гимназии, но отношения стали натянутыми, отчуждёнными. Каминский даже ничего не рассказал Диме о госпитале. Понимал: инициатор новых отношений он, казнил себя: разве Дмитрий виноват в том, что произошло? Наоборот! Григорий знал, что друг одобрял их отношения с Олей, чрезвычайно остро пережил и сейчас переживает их разрыв. Всё понимал Каминский, но ничего не мог с собой поделать. Они почти не разговаривали...

Однажды, когда поздно вечером Каминский и Александр возвращались из госпиталя, Григорий сказал:

— Я видел у тебя в книжном шкафу разные учебники по медицине. Значит, ты кроме подготовки к экстерну...

— Разумеется, — перебил Криницкий. — К поступлению в университет тоже готовлюсь.

— Саша! — Голос Григория прервался от волнения. — Ты не станешь возражать, если я буду готовиться в университет вместе с тобой?

— На медицинский факультет? — В голосе Александра прорвалось волнение.

— Да!

— Я чрезвычайно рад, Гриша! Чрезвычайно! Позволь мне пожать твою руку!

...Это решение он принял уже несколько дней назад.

«Да, — говорил он себе. — Илья Батхон прав. Вторая профессия революционера должна ставить его в самый центр народной жизни. Учитель, юрист, врач. Я буду врачом. Я буду нужен везде, где бы ни оказался: в армии, на баррикадах, в ссылке. И Саша прав: врачи — люди вечной профессии. Пока живо человечество, будем нужны людям мы».

Снова плыли перед глазами картины госпитального быта — теперь купеческий особняк на Дворянской улице стал его вторым домом.

Не хватало времени — Григорий спал по четыре-пять часов в сутки. Политическая борьба, возобновилась работа трёх «литературных» кружков, гимназия, госпиталь, занятия с Александром Криницким — они начинались обычно после десяти вечера и заканчивались к двум часам ночи. Помимо всего прочего, молодых людей сближала огромная трудоспособность и умение чётко распределять время, оба дорожили буквально каждой минутой.

И уже давно, с прошлого года, у Григория Каминского появилось новое страстное увлечение.

В литературных кружках, которыми он руководил, разбирали, естественно, не только произведения любимых писателей. Здесь часто вспыхивали жаркие политические споры, а в последнее время, осенью 1914 года, разговоры велись чаще всего о войне, о том, что она несёт и России, и всей Европе.

Эта же тема господствовала в листовках, печатавшихся в подпольной типографии, которые среди рабочих и солдат распространяла минская большевистская организация. Всё чаще текст этих листовок поручали написать Григорию Каминскому.

— У тебя явные способности к журналистике, — сказал как-то Илья Батхон. — Их надо развивать. Партии необходимы свои публицисты. Почему бы тебе не попробовать перо в какой-нибудь крупной работе? Статья для газеты или журнала. В минские издания соваться не стоит. Тут вся пишущая социал-демократическая братия у полиции на заметке. Но есть редакции в двух столицах. Рекомендую попробовать.

И он попробовал!

* * *

...Первую небольшую статью о настроениях старшеклассников в минских гимназиях он послал в газету «Студенческие годы», подписавшись инициалами Г.К. И через две недели Каминский, зайдя в читальный зал библиотеки имени Толстого, обнаружил свою статью на второй странице! Она была опубликована без всяких сокращений и изменений. Ей только дали название: «Брожение молодых умов». Название Григорию не понравилось. Но главное — опубликовали! Так непривычно, странно было видеть свои мысли напечатанными газетным шрифтом.

«Значит, могу!» — ликовал Григорий.

Решено! Он напишет большую статью. Для какого-нибудь столичного журнала. О войне. Вернее, о причинах, прежде всего экономических, которые привели к этой разрушительной войне, терзающей сейчас Европу. Можно сказать, статья давно у него в голове. Ведь сколько было разговоров и споров на эту тему во всех кружках, которые он ведёт. В какой же журнал послать будущую статью? Григорий опять отправился в толстовскую библиотеку. И был выбран журнал «Наше дело», издававшийся в Петербурге.

...Увидели свет всего лишь четыре номера этого журнала, который начал своё существование в январе 1915 года.

Семьдесят пять лет тому назад... «Общественно-политический и литературный, стоящий на позициях марксизма». Один из нескольких десятков легальных изданий, объявивших себя социал-демократическими, которые появились в те годы в Москве, Петербурге, других крупных городах Российской империи. Редакторы «Нашего дела» отвергали как большевистскую, так и меньшевистскую платформу. «Журнал стоит на позициях российской и международной социал-демократии» — заявлялось во вступительной статье первого номера. В журнале публиковались статьи Плеханова, Аксельрода, Каутского, и больше всё-таки этот печатный орган смахивал на меньшевистский. Хотя получали его страницы и лидеры большевизма.

Григорий мог знать только первый номер, и не у кого спросить, почему он выбрал именно этот журнал...

Во втором номере «Нашего дела» появилась большая статья «Экономические факторы войны», подписанная так: Г. Наумов.

Да, это была работа нашего героя.

Конечно, сейчас, почти через восемь десятилетий, положения статьи «Г. Наумова» нам покажутся давно знакомыми, христоматийными, хотя и сегодня их трудно оспорить в главном. Однако не забудем: их писал гимназист Каминский в воюющей России, в самый пик шовинистического угара, в атмосфере нашего безоглядного «патриотизма» и шапкозакидательства. Если не одинокий, то почти одинокий голос (особенно в условиях Минска), движение против широкого мутного потока. Ведь ура-патриотическими статьями и «исследованиями» были наводнены все отечественные газеты и журналы. Кроме большевистских изданий, печатавшихся в подполье.

Вот лишь краткие тезисы статьи «Экономические факторы войны».

Война вызвана изменившейся политической обстановкой на мировой арене.

Эти изменения обусловлены экономическими факторами, обострившими противоречия между капиталистическими странами и в конечном счёте приведшими к военному конфликту.

Экономические факторы следующие: политико-протекционизм, перепроизводство товаров как следствие низкой покупательной способности народных масс, колониальная политика империалистических государств, истощение колониальных ресурсов, борьба за мировое господство — как следствие всех этих противоречий, вместе взятых.

Решение всех экономических проблем империализма было найдено в мировой войне.

«Другое дело, — пишет автор, — насколько удачно. Ибо вывод был продиктован не слепой экономической необходимостью, а соотношением сил, сложившихся на почве известных экономических отношений».

И для проницательного читателя — ведь журнал «Наше дело» легальный — вывод содержится, как бы сказали сегодня, «за кадром»: чтобы не было почвы для войны, необходимы новые экономические условия, которые могут быть созданы только новым политическим строем.

Прописные истины? Да, прописные с высоты нашего тяжкого исторического опыта в самом конце двадцатого века. Но не забудем — не забудем! — что статья «Экономические факторы войны» писалась девятнадцатилетним юношей Григорием Каминским в конце 1914 года или в январе 1915 года, когда, кстати, произошёл взрыв российского ура-патриотизма после знаменитого Брусиловского прорыва...

...Статья была отправлена в северную столицу, и потянулись дни и недели ожидания. Впрочем, сказать «ожидание» — неверно. Слишком загружены делом были дни и ночи — именно дни и ночи — Григория Каминского в ту пору. Добавим: как и вся оставшаяся жизнь.

В январе 1915 года два выпускника мужской гимназии, Александр Криницкий и Григорий Каминский, сдавали экзамены за последний класс экстерном, опередив своих товарищей по учёбе на четыре месяца. Последний экзамен был сдан 23 января. Нет, Каминский не получил золотой медали — в аттестате зрелости было несколько четвёрок, но это обстоятельство нисколько не огорчило нашего героя. Главное — выиграно время и развязаны руки.

Александр и Григорий готовились к отъезду в Москву.

Отъезд ускорили два обстоятельства, и дальняя дорога Каминского пролегла по другому маршруту. Ненадолго пути будущих медиков разошлись.

...Однажды воскресным вечером — на дворе стоял серый промозглый февраль — он последним покидал конспиративную квартиру, где собрались руководители нескольких большевистских групп Минска. Обсуждалась работа в воинских частях, проходящих через город на фронт.

Закрыв калитку, Григорий по уже укоренившейся привычке незаметно оглянулся. Вроде всё спокойно, улица пуста. Подняв воротник пальто, он быстро зашагал к перекрёстку улиц. Пройти два квартала, и — госпиталь в купеческом особняке. Договорился с Александром и хирургом, что будет сегодня ассистировать на ночных экстренных операциях: днём привезли много раненых, прямо с близких позиций.

В тишине улицы чётко раздавался звук его шагов. И вдруг показалось: он сделал шаг, и тут же сзади прозвучал шаг — кто-то шёл в ногу с ним и вот сбился.

Григорий резко оглянулся. За ним следовали двое. Саженях в двадцати виднелось две фигуры, оба одинакового роста. Шедшие сзади, похоже, в нерешительности приостановились.

Сомнений быть не могло: эти двое — по его душу.

«Выследили, мерзавцы! — лихорадочно думал Каминский, соображая, как поступить. — И, коли их двое, значит, была засада. Очевидно, сыщики пошли за всеми товарищами. Но почему же они не попытались взять нас на квартире?»

...И тут необходимо сделать маленькое отступление.

На следующий день на массивном столе из красного дерева в кабинете. начальника департамента полиции по Минской губернии полковника Мстислава Николаевича Всесвятского лежало донесение, подписанное секретным агентом Крысой. В нём говорилось: «Сим довожу до Вашего сведения. На квартире слесаря Иванова В.П. вчера собрались руководители большевистских групп, всего четырнадцать человек. Нас было восьмеро. Действовал согласно инструкции и разработанного плана. Как только стало ясно, что собрались все, кого тут ждали, послал Зайца за большим нарядом полиции. Мы с вами такой случай обговорили. Однако наряд прибыл через один час сорок восемь минут! А наблюдаемые стали расходиться через один час десять минут. Действовали по обстановке. Шестерых послал по следу за теми, кто вышел первыми. Сам с Верблюдом остался ждать полицейский наряд, чтобы арестовать хозяина квартиры Иванова В.П. Но тут из калитки вышел ещё один. И я узнал его! «Гимназист». Не единожды он уходил от нас, и, как я уже докладывал Вашей светлости, личность «гимназиста» не установлена. Мы с Верблюдом пошли за ним. Верблюда я специально взял вторым. Для верности: понимал, что «гимназиста» надо выследить до конца или брать. Но он ушёл от нас! Вернее, убежал. Убежал в открытую, и мы не могли за ним угнаться. Такого в моей практике за многие годы ещё не было никогда. Чтобы наблюдаемый устраивал открытые бега. Сукин сын этот «гимназист». Удушил бы собственными руками. А меня, Ваша светлость, казните или милуйте. Отдаюсь в Вашу волю. Только знайте: ничего другого на этом свете я делать не умею».

Полковник Мстислав Николаевич Всесвятский и в ярости и в смятении расхаживал по своему просторному кабинету.

Ну, Крыса! Ну, пан Тадеуш Яновский! И это лучший агент!.. А каково донесение? Положительно этот Крыса записался в беллетристы. Никогда в нашем департаменте профессионалы не пишут таких пространных донесений, напичканных эмоциями и переживаниями. Или у пана Яновского мозги расплавились от неудачи? Действительно, есть от чего: упустил большевистских руководителей, не угнался за «гимназистом».

Полковник Всесвятский невесело усмехнулся. Тут не ноги нужны, а голова. Вот Шило... был бы на месте Крысы Митрофан Нилович Шилин... Ничего, что ноги больные, на бега давно не способен. Шило сообразил бы, как поступить. Если не «гимназист», то кто-либо из главарей у него не сорвался бы. А то — извольте бриться: пока что ни одного рапорта от тех шестерых, кто пошёл за «объектами». Шило, Шило! Незабвенный Митрофан Нилович! Нет тебя, почил в Бозе. Можно сказать, на посту: довёл «объекта» до явочной квартиры, и — на тебе! — прислонился к забору, видать, почуял, что конец настаёт, успел на клочке бумаги адрес написать и имя «объекта». Из последних сил карандашом водил — еле разобрали каракули. Там, под забором, и испустил дух. Бывало, посмеивались над Шилом, на инструктаже подковырки всякие. Так и не прибавили старику к жалованью «рублей несколько» на лекарства от ревматизма.

Совсем затосковал полицейский полковник: ведь на таких, как Митрофан Нилович Шилин, российский сыск от века держится.

И что же, господа, получается? Два года ведём в Минске и губернии беспощадную войну с социал-демократами всех мастей, и с большевиками, и с меньшевиками, и с эсерами, и с полячишками, которые тоже, извольте бриться, социализма захотели, и с бундовцами, этими жидовскими выродками. Выслеживаем, арестовываем, судим, ссылаем. А результат? Их всё больше и больше. Чума какая-то, эпидемия. Особенно с четырнадцатого года, когда война началась. Нет чтобы защищать отечество, с честью служить русскому оружию, добывая славу на полях сражений!.. Нет, им революцию подавай. И что возмутительнее всего, молодые с ними, студенты, гимназисты. Слава Богу, дочь Елизавету отправил в Москву, к тётушкам — и от войны подальше, и, судя по сведениям, порядки там в гимназиях построже, минует дочку это поветрие дьявольское — увлечение социал-демократией.

Мстислав Николаевич вынул из ящика своего необъятного стола папку, на которой значилось: «РСДРП. Большевики». Сел в кресло, развязал шнурки твёрдого кожаного переплёта, стал не торопясь перелистывать страницы донесений тайных агентов...

...Да, в тот февральский воскресный вечер Григорий Каминский принял единственно правильное решение: в открытую убежать от преследователей. Ведь их двое, улицы пусты. Делать вид, что он их не заметил, и «водить» по городу — бессмысленно.

«Остаётся одно, — решил он тогда, — ноги в руки. Что же, померяемся, господа сыщики, в беге».

Не преодолев мальчишеского азарта, Григорий, быстро повернувшись к тем, кто шёл по его следу, крикнул:

— Эй, вы! За мной! — И он припустился по улице изо всех сил. Сзади — топот ног, частое дыхание. Потом крики:

— Стой! Стой!

— Стрелять будем!

И действительно. Грохнул выстрел. За ним второй...

Каминский сделал резкий зигзаг, нырнул за угол.

Сзади послышался полицейский свисток, снова крики: «Стой!», но уже Григория и преследователей разделяло порядочное расстояние. Поворот за угол кирпичного дома, ещё поворот. Он оказался в лабиринте узких переулков деповского посёлка, затеряться тут ничего не стоило. Да и топота сзади, криков, свистков уже не было: незадачливый Крыса вместе с Верблюдом бегунами оказались никудышными: потеряли свой «объект».

Возвращаться домой? Но где гарантия, что его там не ждут?

«Да что это я? — остановил себя Григорий. — Надо идти в госпиталь. Там, после операций, если получится, засну часа на два. А завтра найду Илью, что-нибудь придумаем. Утро вечера мудренее».

Всю ночь он провёл в госпитале, ассистируя с Александром Криницким у операционного стола. Александр ничего не знал о его политической борьбе, вернее, знал в общих чертах, он никогда не проявлял интереса к этой стороне жизни своего друга, хотя Каминский чувствовал, что Александр не одобряет всё то, что он называет «занятиями политикой». Тем не менее утром оба немного поспали тут же, в операционной, на жёстких кожаных диванах.

Каминский сказал Александру:

— Вот эту записку надо передать по адресу... Адрес лучше запомнить.

Криницкий без всяких вопросов сказал:

— Говори адрес.

Записка была адресована Илье Батхону.

Они встретились в суете Виленского вокзала, в буфете взяли чай, сели у стола, на всякий случай поближе к выходу. После того как Каминский поведал о том, что произошло вчера вечером, Батхон сказал:

— Уже трое суток идут аресты. Тебя наверняка ищут. Поэтому поступим так. К себе не заявляйся. Вот адрес. — Он передал Григорию свёрнутый листок. — Поживёшь пока там. Дом вне подозрений, семья учителя реального училища. За твоими вещами через пару дней пошлём кого-нибудь из женщин на извозчике. Бережёного Бог бережёт. А вообще, Гриша, чем скорее ты уедешь из Минска, тем лучше. Значит, решено: поступаешь в Московский университет, будешь врачом?

— Да.

— Одобряю. Очень даже одобряю. Ты выбираешь себе замечательную профессию. — Илья Батхон сухо покашлял в кулак. — Только вот что, Гриша... Может быть, тебе вначале придётся заехать в Питер...

— В Питер? — в волнении перебил Каминский.

— Именно. Недели через две-три. Надо будет отвезти очень важные партийные документы. Наш обычный связной, судя по всему, арестован. Или в пути, или в самом Петербурге. Сведений пока нет. Ты понимаешь, какая ответственность ляжет на тебя? Две явки, документы, деньги получишь перед самым отъездом. А из Петербурга — да будет с тобой удача! — в Москву. Кстати, мы тебе дадим и московские явки. На первый случай. Ведь у тебя там никого нет?

— Как говорит Александр Криницкий, в Москве замечательное минское землячество студентов.

— Вот и отлично. — Батхон внимательно посмотрел на Григория. — Криницкий знает о тебе всё?

— Все, кроме главного.

— Больше вопросов нет, — засмеялся Илья. — И последнее. Приказ: до отъезда прекращаешь всякую партийную работу. Занятия твоих кружков, увы, тоже отменяются.

— А госпиталь? — спросил Каминский.

— Разве что госпиталь. Но, Гриша, предельная осторожность. Они ни в коем случае не должны найти тебя.

— Они меня не найдут. Я изменю внешность.

Неожиданно ещё одно событие сделало поездку в северную столицу особенно желанной.

...Однажды, в конце марта, в госпиталь пришёл Дмитрий Тыдман. Григория и ещё двух гимназистов он застал во дворе сазоновского особняка — братья милосердия пилили и кололи дрова.

— Гриша, мне надо поговорить с тобой, — сказал Дима.

Они сели на высокое крыльцо дровяного сарая. Был полдень, стоял ясный, по-весеннему тёплый денёк.

— Только в госпитале тебя и можно найти, — продолжал Тыдман, преодолевая неловкость. — Где ты? Что ты?.. Хотя бы зашёл когда-нибудь.

— Всё дела. — Каминский прямо посмотрел в глаза давнишнего друга. — Ерунда какая-то, Дима. Это всё я виноват, прости. — И огромное облегчение испытал Григорий. — Да, да! Не перебивай, пожалуйста, — только я. В общем, всё как прежде, верно?

— Да! — Дмитрий порывисто обнял Каминского за плечи. — Наша дружба не может кончиться вот так, по-идиотски.

— Верно, всё, что было, — идиотство, — засмеялся Каминский. — Ну, рассказывай, что у тебя и как? Есть новости в гимназии?

— Никаких особых новостей. Готовимся к экзаменам. Зубрим, братцы, зубрим. — Дмитрий заглянул в глаза друга. — А ты, значит, в Москву, в университет?

— Да.

— И скоро?

— Скоро.

«Нет, даже Диме я не могу сказать про Петербург», — подумал Каминский.

— Значит, расстанемся. — Дмитрий помедлил несколько мгновений. — Я за последнее время получил несколько писем от Оли. Она спрашивает о тебе...

— Обо мне? — вырвалось у Григория. И сразу колоколом забухало в груди.

— Да, почти в каждом письме. Вот в последнем — тоже. Я потому и пришёл к тебе. Прочитай, если хочешь. Там секретов нет.

— Неудобно как-то... — Григорий ничего не смог поделать с собой: лицо его пылало.

— Нет, ты всё-таки прочитай, — настаивал Дмитрий.

«Милый брат! — читал Каминский. — Всего лишь несколько строк, чрезвычайно занята. У меня, если можно так сказать, всё хорошо: курсы поглощают свободное время, да ещё вторые курсы — учусь на сестру милосердия. Собралась в действующую армию. Отцу пока ничего не говори. Не надо лишних семейных волнений...

Что ещё? Бываю в театрах, на литературных вечерах. Ваш Маяковский мне просто претит: крик, поза, всех бы ему раздражать. А вот Игорь Северянин — прелесть.

Вообще Питер кипит. Митинги, демонстрации, по вечерам Невский заполнен народом. Все, по-моему, раздражены и ждут чего-то.

Да! Почему же ты ничего не пишешь мне о Г.К.? Можешь передать ему, что хуже всех из политических партий ведут себя большевики. Надо же додуматься: призывать к поражению в войне! Желать позора собственному отечеству! И всё-таки я хотела бы с ним увидеться, поговорить. Я бы даже сама написала ему, да не знаю адреса.

Передай отцу, что деньги у меня кончаются. Писать ему об этом я не намерена. Мы, как ты знаешь, с ним крупно поссорились из-за Алексея, и первой на примирение я не пойду.

Засим обнимаю тебя. Сдавай экзамены только на отлично.

Твоя старшая сестра Ольга».

— А что у неё с этим Алексеем? — спросил Каминский, стараясь казаться совершенно спокойным.

— Не знаю. Она о нём никогда ни полслова. Только вот а этом письме упомянула.

— Ты дашь мне Олин адрес?

— Конечно! Напишешь ей?

— Напишу.

— А сейчас, если ты не возражаешь, я включусь в работу по заготовке дров. — Дмитрий поднялся с крыльца. — Ты вообще зря пренебрёг мною в госпитальных делах.

— Считай, что ты уже с нами, — весело сказал Каминский. — Если не возражаешь, конечно.

...Вечером он написал в Петербург короткое письмо.

«4 марта 1915 года. Минск.

Здравствуй, Оля!

Не знаю, обрадует ли тебя такая новость: через неделю, крайнее дней через десять, я буду в Питере. Ты хотела увидеться со мной? Значит, увидимся.

В граде Питера я пробуду несколько дней, а потом — в Москву. Собираюсь на медицинский факультет университета. Хочу коренной ломки жизни. События в России назревают чрезвычайные.

Итак, до встречи. Григорий К.»

...Перед самым отъездом в Петербург пришёл второй номер журнала «Наше дело» со статьёй Г. Наумова «Экономические факторы войны».

Только Илье Батхону показал Каминский журнал, остальным не стал показывать, постеснялся. Или даже ощутил суеверный страх, и сам Григорий не мог определить: страх перед чем? Даже Дмитрию Тыдману и Александру Криницкому не показал свой первый большой печатный труд.

Батхон, прочитав статью, пришёл в восторг:

— Блестяще! Просто блестяще! Ясность и точность изложения — раз, совершенно верная позиция в оценке событий — два! Быть тебе, Гриша, журналистом!

В северную столицу уезжал Григорий Каминский окрылённый успехом, переполненный ожиданием встречи с Ольгой, которую ждал, торопил и — боялся одновременно.

Его провожал Илья Батхон.

— Итак, — говорил он на перроне вокзала, и поезд «Гомель — Смоленск» (в Смоленске предстояла пересадка) уже был близко, в вечерней мгле возникали огни паровоза. — Всё ты знаешь. Прямо с поезда, осмотревшись, едешь по адресу. Только передать товарищу Матвею свёрток, и всё. Ответа не надо. Два вторых адреса — для жилья. Нужно будет, несколько дней побудешь в Питере. Да! — Батхон даже всплеснул руками. — Чуть не забыл. Дядя твой Алексей Александрович бросил якорь в Туле, там теперь сапожничает. Вот адрес. Будешь в Москве. Тула рядом. Мало ли что...

— Слава Богу, объявился, — обрадованно сказал Григорий. — Теперь от родителей бы весточку...

Мимо, дыша жаром, с грохотом прокатил паровоз, замелькали вагоны.

— У меня третий, — сказал Григорий. — Пройдём вперёд. У третьего вагона, в суете, разноголосице, спешке, они остановились.

— Что же, Гриша, обнимемся перед разлукой. Но мы ещё обязательно встретимся. Обоснуешься в Москве, сразу напиши.

— Непременно напишу! — Григорий нагнулся к уху старшего друга. — А встретимся мы на баррикадах.

* * *

...Восьмое апреля 1915 года.

По набережной Невы медленно шли Ольга и Григорий. Был десятый час вечера, но небо всё ещё не гасло, в него на противоположном берегу реки чётко был впечатан силуэт Петропавловской крепости.

— Символ императорской власти, — сказал Григорий.

Ольга ничего не ответила. Долго шли молча.

— У тебя когда поезд? — спросила девушка, быстро взглянув на Каминского.

— В половине первого ночи прозвучит третий колокольчик, — с фальшивой торжественностью ответил Григорий.

— И уже завтра к вечеру ты будешь в Москве.

— Да, завтра...

— Вот интересно... — Голос Ольги звучал напряжённо. — Предположим, свершается революция, без которой, как я понимаю, ты просто жить не можешь. Вы — во главе государства. Что, у вас не будет вот таких символов власти? Вы не будете сажать в тюрьмы своих противников?

— Сначала надо победить, — уклонился от прямого ответа Каминский.

Он не узнавал Ольгу. Третий день Григорий в Петербурге, каждый вечер они встречаются. И вот — только споры. Они всё время спорят на политические темы, постепенно взаимно ожесточаясь.

...Поручение минских большевиков Каминский выполнил сразу, как только приехал: на вокзале взял извозчика, поехал по адресу, который знал на память, в район Финляндского вокзала. Всё получилось до удивления просто. Ему открыла дверь миловидная приветливая женщина, поздоровавшись, провела в светлую комнату, к круглому столу, накрытому белой скатертью, сказала просто:

— Располагайтесь. Вам надо отдохнуть с дороги. Сейчас чай будем пить. — Она улыбнулась. — А Илюша вас в письме описал очень точно. Теперь вот что. Вы хотите немного побыть в Питере? И отлично! Живите у нас, места хватит. А товарищ Матвей будет к вечеру.

Теперь всё это позади: вручение товарищу Матвею (им оказался молодой мужчина богатырского сложения с чёрной окладистой бородой) свёртка с партийными документами; встреча на другой конспиративной квартире с руководителями большевиков столичной организации — Каминский подробно рассказал обо всём, что происходит в Минске; участие по гостевому билету в работе Государственной Думы (Григория поразил и сам Таврический дворец, и накал страстей, бушевавших там)...

И всё-таки — Григорий признался себе в этом в первый же день — главным событием его петербургских дней стала встреча с Ольгой. Она — Каминский пока лишь смутно приближался к пониманию этого — прояснила в его жизни, в нём самом нечто принципиально важное.

Да, да! Он встретил совсем другую, неузнаваемую Ольгу Тыдман.

Неужели под влиянием отца так резко изменились её взгляды? Революция — разрушительная стихия, она, коли произойдёт, погубит Россию. Да, царизм — путы на ногах отечества, Дом Романовых — позор государства, но самодержавие надо устранять конституционным, ненасильственным путём. Война — бедствие для всех народов, но, коль она началась, надо победить, в этом основной завет героической российской истории. И поэтому она станет сестрой милосердия, отправится на фронт, так велит ей долг.

Слушая Ольгу, Каминский видел, чувствовал: всё, что она говорит, что исповедует, — её глубокие убеждения, от них она не отступится. Сильный характер, самостоятельность в суждениях, серьёзное отношение к жизни — всё это было новым в Ольге. Во всяком случае, для Каминского.

«Нет, не Павел Емельянович, — мучительно рассуждал Каминский, — не отец внушил ей эти новые взгляды. Когда бы он успел? Переворот, или почти переворот в мировоззрении, произошёл в ней уже здесь, в Петербурге. Так, может быть, молодой князь Алексей Воронцовский, этот знаток русской средневековой истории?»

Но спросить он не решался, не мог, язык не поворачивался. Вообще — это казалось невероятным — за все три дня Ольга и Григорий ни разу не заговорили о своих отношениях, о, казалось, таком нелепом разрыве, не пытались разобраться в том, что произошло между ними. И уж конечно же ни разу не упоминалось в их разговоре имя Алексея Воронцовского...

...Они обогнули Зимний дворец, пересекли Сенатскую площадь и оказались на шумном и многолюдном Невском проспекте.

— Я провожу тебя до Николаевского вокзала, — сказала Ольга, — но отправления поезда ждать не буду. Ты не обижайся, так лучше. — В её голосе послышались слёзы. — У тебя вещи где?

— В камере хранения.

Невский сиял огнями. Мимо проносились роскошные кареты и легковые машины. Из кофеен и ресторанов пахло дорогой вкусной едой. Навстречу валила пёстрая, возбуждённая толпа. Казалось, никакой войны нет, столица живёт своей привычной жизнью. Однако Каминский заметил, что много на тротуарах рабочих и солдат, среди них больше хмурых, решительных лиц...

Они остановились у парапета Аничкова моста, смотрели на тёмную воду канала, в которой медленно плыли пятна льда, — петербургская весна 1915 года выдалась поздняя.

— И всё-таки я скажу тебе сама, — быстро, горячечно заговорила Ольга. — Вижу, ты сам не спросишь. Понимаю: тебе это... — На слове «это» она сделала ударение. — ...Тебе это уже не важно. Но... Пусть всё будет ясно до конца.

— Ты о чём, Оля? — Он уже понимал, о чём...

— С Алексеем мы друзья, только друзья, понимаешь? — Ольга спешила, спешила высказаться. — Нас объединяет общность взглядов...

— Ах, общность взглядов! — не выдержал Григорий.

— Да! Представь себе! Всё остальное выдумал отец. — И теперь она говорила совершенно спокойно. — Ещё там, в Италии. Ведь он прожил в Ницце с нами целый месяц. С отцом Алексея, князем Александром Николаевичем Воронцовским, наш папа в давнишнем знакомстве. Вот они вдвоём и напридумывали, так сказать, заочно просватали нас. Без меня меня женили. И — всё! Хватит об этом! — Ольга отвернулась, смотрела на толпу, плывущую мимо них в смутном свете жёлтых фонарей.

— Но почему ты не дождалась меня прошлым летом? — Голос Григория сорвался от волнения.

— Почему? Тебе сказать почему?

— Можешь не говорить, и так всё ясно: тебя уговорил отец, доказал, что тебе со мной не по пути. Так, наверно...

— Так, так! — И он увидел, что глаза Ольги наполняются слезами. — Не по пути. Только не отец!.. Может быть, он лишь помог мне понять окончательно...

— Что понять? — перебил Каминский.

— Ты помнишь свои письма, которые писал мне из разных городов? — требовательно спросила Ольга.

— Ну... Помню... помню, конечно.

— В каждом письме... обязательно, обязательно! — ваша борьба, новые единомышленники, которых ты приобретаешь к своему делу, положение рабочих, намёки на скорые перемены в России, во всех письмах ожидание революции. Ты её торопишь, торопишь буквально в каждой строчке писем...

— Но, Оля! — воскликнул Григорий. — Всё, что ты говоришь... Это смысл моей жизни!

— Вот, вот! Именно! Это смысл твоей жизни. И если бы надо было ускорить наступление твоей революции, ты бы ей в жертву принёс всё! И меня в том числе... Мою любовь к тебе!..

— Оля, что ты говоришь? Опомнись!

— Нет, нет, это так. Молчи, пожалуйста! Прошу тебя: молчи, ничего не говори. Или я уйду. Я знаю, я чувствую, что всё именно так. Отец, если уж всё до конца, лишь помог мне разобраться, натолкнул на эти размышления. И в одном он прав наверняка: вы люди особой, страшной породы...

— Кто это мы? — перебил Каминский, и в нём поднималось ожесточение, непримиримость, он понимал: опять начинается политический спор.

— Вы — революционеры. — Ольга прямо, враждебно смотрела на него. — Для вас ничего больше не существует, кроме вашей революции. Ведь вы поёте в своём гимне: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья...»

— Но как же иначе, Оля? Мир насилья сам не исчезнет!

— А дальше, дальше в этом гимне, — не слыша, лихорадочно говорила Ольга. — Какие ужасные чудовищные слова! «Мы наш, мы новый мир построим! Кто был ничем, тот станет всем!..» Кто был ничем — сразу всем? Интересно, что значит — всем? Какой смысл вкладывается в это «всем»? — Она взглянула на Каминского и вдруг зажала рот рукой. — Всё, Гриша! Всё, прости! Милый, прости меня! Мы больше не скажем об этом ни слова! И — пошли. Пошли! Ты опоздаешь на поезд.

Они шагали рядом по Невскому в бурлящей толпе — чужие, два мира, разделённые баррикадой.

Впереди была уже площадь Николаевского вокзала, заполненная извозчиками; среди лошадей и пролёток, как диковинные экзотические животные, стояли три легковые машины, поблескивая чёрным лаком.

— Простимся здесь, на углу, — нарушила молчание Ольга. — И я хочу сказать... Давай окончательно не потеряем друг друга. Кто знает, как всё сложится и в России, и у нас с тобой... Ты мне напиши, когда устроишься. Наверно, до конца мая я в Питере.

И они молча обнялись среди спешащей безразличной толпы. Первой отстранилась от него Ольга. Как тогда, в прошлом году в Минске, на железнодорожном мосту, соединяющем Брестский и Виленский вокзалы.

— Иди, Гриша, — прошептала она. — Да хранит тебя Бог...

Он попытался удержать её.

— Нет, нет, всё! — Ольга вырвалась из его рук.

Побежала.

Затерялась в толпе...

Неужели навсегда?

...Поезд «Петербург — Москва» летел через светлую апрельскую ночь.

Григорий Каминский бессонно сидел у окна. Бледный рожок месяца нёсся за голыми берёзами и тёмными елями, то появляясь, то исчезая опять.

И с беспощадной ясностью наш герой сказал себе: «Это так... Оля права. Смысл моей жизни — политическая борьба, революция. Но неужели на всё остальное меня нет? И на любовь?..»

По вагону, раскачивая квадратным фонарём, в котором прыгал коптящий красноватый фитиль, шёл заспанный проводник.

— Господа! Военный патруль. Приготовьте документы!

Глава четырнадцатая

7 декабря 1917 года

«Тульская молва», 7 декабря. Электротеатр «Триумф». Сегодня перед главной программой «Московские события». Дни скорби и траура конца октября — начала ноября сего года.

Снимки с Натуры. Картина только прибыла. Далее пойдёт давно ожидаемая тульской публикой картина «Великий мученик свободы Егор Сазонов». Краткое содержание: отважный русский борец за свободу, казнивший министра Фон Плеве. По приказу Фон Плеве был казнён товарищ Сазонов. Ужасный взрыв бомбы, убившей наповал Фон Плеве, был ответом на ужасную казнь.

«Голос народа», 7 декабря. Цирк Рудольфа Труцци. Сегодня и завтра — грандиозные праздничные представления в 3 отделениях. Сегодня первый дебют известного воздушного гимнаста Вингина, а также продолжаются дебюты знаменитого эквилибриста на Эйфелевой башне Степанова — сенсационный номер. Буффонада всех клоунов, конкуренция всех первоклассных наездниц и наездников. Конный дивертисмент множества лошадей господина Гриеде. Во втором отделении — большой постановочный балет «Сон факира» при участии полного кардебалета и всей труппы. Блестящая постановка и роскошные костюмы.

«Рабочая правда», 7 декабря. Продовольствие. Закупочным отделом Тульской городской управы получено в начале сего месяца от губернского продовольственного комитета: муки пшеничной отсевной — 1000 пудов, муки пшеничной простого помола 2700 пудов и муки ржаной 300 пудов. Итого муки получено 4000 пудов. Хлебных запасов по выдаваемой норме осталось в Туле на три дня.

«Земля и воля», 7 декабря. Из Петрограда. Телеграмма получена с задержанием по причинам большевистской цензуры. Занятие Ставки большевистскими войсками. 20 ноября в Ставку прибыли красногвардейцы и матросы из Петрограда и заняли все учреждения Ставки. Сразу же прибывшие явились на телеграф, проверили документы у всех служащих и оставили в телеграфе вооружённых часовых.

«Тульская молва», 7 декабря. Тульская классическая гимназия. 8 декабря сего года состоится традиционный бал в пользу недостаточных учеников. Представлены будут: «Медведь» и «Юбилей», сочинения Чехова. По окончании танцы до трёх ночи. Военный оркестр, живые цветы, бой конфетти, летучая почта, серпантин, блуждающие огни и прочее. Буфет, мороженое, воды. Начало в 7 часов, новое время. Билеты продаются в здании гимназии.

«Голос народа», 7 декабря. Из Петрограда (задержано цензурой). Воззвание генерала Духонина. Генерал Духонин опубликовал обращение к армии, в котором говорится, что союзники тоже стремятся к миру, но чисто сепаратный мир, к которому стремятся большевики, приведёт Россию к гибели.

«Тульская молва», 7 декабря. Зал Дворянского собрания. Завтра, 8 декабря 1917 года, состоится грандиозный бал с ценными призами за лучшее исполнение танцев. Присуждение призов будет назначено жюри — выбранными лицами из публики, присутствующей на балу. Военный оркестр под управлением Клейна. Начало в 9 вечера. Цена билетов — мужских 3 рубля, дамских 2 рубля 50 копеек. Билеты продаются в парикмахерской Кондратьева.

«Голос народа», 7 декабря. Из Петрограда (задержано цензурой). Убийство Духонина. Из Ставки телеграфируют: привезённый на вокзал для отправки в Петроград генерал Духонин убит матросами.

«Тульская молва», 7 декабря. Объявления. Продаются: ярославская корова, два граммофона, за отсутствием кучера лошадь 4 лет, две пальмы, партия железных дверей. Обращаться: Чулковская набережная, дом № 5.

Хиромант — очень верно предсказывает по линии рук прошлое, настоящее и будущее, по фотографической карточке и почерку определяет характер и наклонности, в том числе порочные. Приём с 4 до 8 вечера в Центральном переулке № 12, квартира во дворе. Плата по соглашению.

Выучу танцевать 10 кавалеров, полный курс бальных танцев, в один месяц. Барышинский переулок, дом № 35. Филиппов.

«Рабочая правда», 7 декабря. Телеграмма получена с запозданием в связи с саботажем телеграфистов. Бегство Корнилова. Военно-революционный комитет получил радиограмму о том, что Корнилов ночью бежал по направлению на Жлобин. По последним известиям, Корнилов появился в Новочеркасске. Большевистский Военно-революционный комитет подозревает Ставку в том, что она освободила Корнилова.

«Тульская молва», 7 декабря. Новый театр. В пятницу, 8 декабря. Премьера! Один раз в Туле. Весёлый фарс, с огромным успехом прошедший в Москве, в театре Сабурова — «Камо грядеши» по роману Сенкевича. Новая декорация. Хор певчих. Костюмы собственной мастерской под наблюдением известного костюмера Гирша. Начало в 8 1/2 часов вечера. Билеты продаются.

«Голос народа», 7 декабря. Телеграммы из Петрограда. Приняты с запозданием из-за цензурных затруднений. Сообщение с Берлином. Большевиками установлено прямое радиотелеграфное сообщение между Берлином и Петроградом.

В ночь на 18 ноября арестован городской голова Шрейдер. В ту же ночь в Смольный был привезён ряд арестованных журналистов. Среди них — редактор газеты «Воля народа», один из основателей партии эсеров, первый редактор «Революционной России» товарищ Аргунов.

«Тульская молва», 7 декабря. Театр «XX век» на Киевской улице. Народная трагедия в пяти больших частях «Царь Николай Второй, или Кошмарное царствование».

Кинотеатр «Художественный», Киевская улица, дом Матвеевой. 7 и 8 декабря. Ввиду большого успеха повторяется картина «Смерть богов (Юлиан Отступник)». Грандиозная русская постановка, киноиллюстрация трилогии Мережковского в двух сериях и восьми частях. В интересах сохранения цельности впечатления обе серии идут вместе. Постановка картины «Смерть богов» обошлась фирме в 500 000 рублей. Начало сеансов в 4, 6, 8 и 10 часов.

«Земля и воля», 7 декабря. Объявление. К сведению земельных собственников в губернии. По поводу погромов и всяких других эксцессов, возникающих на почве земельных отношений в уездах, Комитет народной борьбы с контрреволюцией и Военно-революционный комитет рекомендуют гражданам обращаться для ликвидации их к специально назначенным эмиссарам тех уездов, в которых эти погромы и эксцессы имели место.

Комитет народной борьбы с контрреволюцией. Военнореволюционный комитет.

«Известия Тульского губернского исполнительного комитета», 7 декабря. Обязательное постановление Исполнительного комитета № 10. Все существующие цены как на семейные бани, так и на общие в городе Туле с опубликования настоящего постановления понижаются на 50%. Владельцам бань должны быть вывешены соответствующие этому постановлению таксировки на видных местах. Нарушение обязательного постановления влечёт за собой штраф в 500 рублей на первый и конфискацию бань на второй раз.

«Тульская молва», 7 декабря. Покупаю старинные вещи и предметы роскоши. Для осмотра быстро прибываю на собственном автомобиле. Тула, Киевская улица, магазин Виктора Неверова. Телефон 3-45.

«Голос народа», 7 декабря. От Комитета народной борьбы с контрреволюцией и Военно-революционного комитета. Объявление. Доводится до сведения граждан города Тулы и губернии, что Комитет по борьбе с алкоголизмом возобновляет свою деятельность по выдаче вин, ректификованного и денатуратного спиртов, а также лака-политуры и других спиртсодержащих изделий. Все просьбы о выдаче указанных изделий направляются не в акционерное управление, а в Комитет по борьбе с алкоголизмом.

«Тульская молва», 7 декабря. Срочно продаётся за полцены имение в Алексинском уезде, 116 вёрст от Москвы, 58 вёрст от Тулы, 2 1/2 версты от станции железной дороги. Земли 140 десятин, рассадник шведского скота. Полный живой инвентарь, обширный мёртвый. Экипажи. 20 хозяйственных построек. Новый дом, двухэтажный. Долг банку погашен полностью. Спросить: Площадная улица, дом Чернышевой.

«Рабочая правда», 7 декабря. Ставка. Северный фронт.

На нейтральную зону перед Науске выходили 11 немецких офицеров. Нами были высланы представители для вольной беседы по политическим вопросам. Западный фронт. Жизнь на фронте протекает спокойно. Нарушений условий договора о перемирии не было. Полёты аэропланов не производятся. На остальных участках фронта тоже нарушений перемирия не было. На участке Лесные Муланы братание на фронте третьей сибирской стрелковой дивизии. Происходили похороны с обеих сторон. Играло два оркестра, наш и немецкий.

«Тульская молва», 7 декабря. Ассенизатор, прибывший из Гомеля с собственным ассенизационным обозом, принимает заказы впрок для работ по весне, с первой оттепелью. Производится по весьма дешёвым ценам очистка клозетов, помойных ям и прочего. Обращаться: Старо-Павшинская улица, дом № 122.

...Седьмого декабря 1917 года Тульский Совет рабочих и солдатских депутатов заседал с десяти часов утра. Зал был почти полон. Работала электростанция, дали свет, хотя в лампах, освещавших сцену и ряды, в которых сидели люди, этот свет то уменьшался, то пропадал совсем, то казался неестественно ослепительным.

Первым вопросом на повестке дня было продовольственное положение в городе и губернии.

Дебаты предстояли острые, но нечто другое создавало в зале напряжение и нервное ожидание. Председательствовал на этот раз Александр Кауль, было без четверти двенадцать, уже выступило, несколько ораторов, но в президиуме — и в зале — отсутствовали Григорий Каминский, Степанов, Шурдуков, ещё несколько человек из большевистского комитета, и их отсутствие ощущали все. Ждали, поглядывая на двери...

И нетерпеливее всех была Ольга Розен — она даже несколько раз, покинув свой секретарский стол, выбегала в фойе, возвращалась с красными пятнами на щеках, быстро садилась, машинально перебирая листы бумаги, лежащие перед ней. Опять смотрела на входную дверь сбоку от сцены...

Каминский и его товарищи появились в зале, когда трибуну занимал Сергей Родионович Дзюбин. Они устроились на свободных местах, Каминский тоже, хотя Кауль показывал ему на стул рядом с собой. Григорий жестом ответил, что останется в зале, и ещё что-то понял по этому жесту Александр Кауль — его лицо осветила сдержанная улыбка.

И всё поняла Ольга Розен.

Дзюбин между тем продолжал на трибуне свою речь, лишь на мгновенье сбившись при появлении в зале Народного дома руководителей тульских большевиков. Он говорил:

— Да, наша фракция признает: губерния накануне голода. В Туле сгущается атмосфера анархии. Участились случаи бандитских нападений на частных лиц, разгрома лавок и магазинов. Милиция бессильна, население терроризировано... — Сергей Родионович сделал паузу. В зале была полная, напряжённая тишина. — Не лучше в губернии, почти во всех уездах. Захваты земель крестьянами, избиение землевладельцев. В Чернском и Богородицком уездах — поджоги брошенных помещичьих усадеб. — Дзюбин поискал глазами Григория Каминского и встретился с его прямым воспалённым взглядом. — Какой же вывод? Только один: Октябрьский переворот большевиков развязал все тёмные инстинкты в народной массе...

— Ну, довольно! — Каминский уже шёл, не шёл — бежал к сцене и через несколько мгновений оказался рядом с трибуной. — Значит, во всех бедах сегодняшней России виноваты большевики? Попробуем разобраться!..

— Может быть, вам уступить трибуну? — насмешливо перебил Сергей Родионович Дзюбин.

— Может быть! — ответил Каминский.

В зале послышались протестующие возгласы, шиканье.

— Пусть говорит Каминский! — раздался молодой дерзкий голос.

И Григорий уже стоял на трибуне, а Дзюбин сидел в президиуме рядом с Константином Александровичем Восленским и что-то быстро, горячо шептал ему на ухо.

— Сразу хочу сказать, — гремел, победно и уверенно, голос Каминского, — большевики, в отличие от всех остальных партий, именующих себя социалистическими, не разглагольствуют о благе народа, а действуют во благо народа! Россия изнемогла от войны — и вот заключено перемирие! Большевики провозгласили рабочее самоуправление, — и уже обнародован Декрет о национализации промышленных предприятий. Декрет о земле... — По рядам прокатилась волна, и всё замерло. — Наш исторический декрет проводится в жизнь повсеместно, где утверждена советская власть! Там земля навечно, на все времена передаётся крестьянам!

Шквал аплодисментов взорвался в зале Народного дома...

Воспоминание о будущем (23 октября 1929 года)

...«Эмка» застряла на самом въезде в Чалово, дорога была вконец разъезжена, и, выбравшись наружу, Григорий Наумович угодил в густую жёлтую грязь. Хорошо, сапоги выручали. Моросил частый холодный дождь.

— Ты вот что, — сказал он шофёру, — погляди тут по домам лошадь. Вытащат. И подъезжай к райкому партии. Знаешь барский дом за церковью?

— Да знаю, — недовольно откликнулся шофёр. — Чёрт бы побрал эти наши дороги!

Каминский, кутаясь в брезентовый дождевик, накинув на голову капюшон, зашагал по дороге, тяжело вытаскивая сапоги из грязи.

Впереди, под хмурым осенним небом лежало невесёлое в эту пору большое село Чалово — он уже бывал здесь несколько лет назад, в ту пору, когда возглавлял сельскую кооперацию Российской Федерации. Низкие крыши, пустые сады; понурая рыжая корова с опавшими боками стоит у крестьянской телеги, почему-то оказавшейся на середине дороги и улицы.

Попалось несколько добротных изб с окнами, заколоченными досками крест-накрест.

Впереди вздымались колокольня и купола церкви.

«Здесь нужно свернуть», — вспомнил Григорий Наумович и по мокрому взгорку с неправдоподобно яркой зелёной, совсем не осенней травой вышел прямо к помещичьей усадьбе.

«Как же была фамилия помещика? — стал вспоминать он. — Кажется, Воронцов. Или Воронцовский...»

На траве белыми пятнами виднелись гуси.

Миновав взгорок, он прошёл через заросли бузины с гроздьями ядовитых ягод, первыми заморозками из ярко-красных превращённых в бурые, жалкие какие-то, — и оказался у кирпичной стены барского дома. Свернуть за угол — и крыльцо Чаловского райкома партии.

Григорий Наумович собрался уже, нагнувшись, пролезть под особенно густым кустом бузины, чтобы оказаться у крыльца, но его остановил мужской голос, показавшийся знакомым, — у Каминского была редкостная память на голоса.

— Ешь твою мать! — В мужском голосе было крайнее недоумение. — Ты глянь, чо пишуть!

— А ты рот-то не раззявывай на брехню ихнюю, — отозвалась женщина, и голос её тоже показался знакомым.

Григорий Наумович просунулся под мокрым колючим кустом и осторожно выглянул из-за угла.

На крыльце под навесом были двое: мужик в армяке и зимней шапке-треухе крутил из куска газеты «козью ножку» (дело он не довершил: в одной руке самокрутка с махрой, в другой клок газеты, в который он всматривался, шевеля губами); женщина в плисовой кацавейке, простоволосая стояла перед ним в невыразимо горестной позе.

— Нет, ты только послухай, чо пишуть! — повторил мужик и стал читать из клока газеты: — «Чаловский район победно отрапортовал: к двадцатому октября одна тыща девятьсот двадцать девятого года в основном завершена стопроцентная коллективизация крестьянских хозяйств. Радостно и единодушно...» — Мужик, сокрушённо вздохнув, прервал чтение. — Ета как жа, Евдокия, понимать, а?

Женщина не ответила, сделала шаг, оказавшись под вывеской, написанной ядовитой коричневой краской: «Чаловский райком ВКП(б)», нерешительно спросила:

— Может, ишо раз у дверь шумнуть?

— Не пустить! — убеждённо сказал мужик.

И женщина вдруг запричитала хотя и тихим, но дурным голосом.

— Чо же тако деется, люди добры?.. Как жить-то, Господи, вразуми!..

— Да не скули ты! — зло перебил мужик, скрутив наконец «козью ножку».

— Ой, Прохор, — не унималась женщина, — видать, конец нам пришёл... Говорила те, не ставь нову избу. В старой бы как-нибудь. Глаза б никому не колола...

Тут мужик вдруг отшвырнул в сторону нераскуренную «козью ножку», решительно, с возгласом: «Я щас!» — пошёл было от крыльца, но женщина проворно сбежала со ступенек, преградила ему путь:

— Ты ета чо?

— Щас до избы добегу! — заполошно, с придыханием сказал мужик.

— А дале?

— Топор возьму! Порешу ирода! Всё одно...

Женщина бухнулась на колени, обхватила ноги мужика, запричитала в голос:

— Ой, Проша! Да ты в своём ли уме? Как топор возьмёшь да сюды, — они враз ету... контр... контрреволюцию!.. Не пущу! Не пущу... Как же я с детями-то?..

Григорий Наумович Каминский не мог больше всё это слущать. И неловко было, и тяжело. Он вышел из-за угла, спросил шутливо:

— Что за шум, а драки нет?

Женщина проворно вскочила на ноги, и теперь они оба со страхом и недоумением смотрели на Каминского. Но тут же заросшее лицо мужика стало хмурым и решительным.

— Али ишо один уполномоченный? — спросил он. И, всмотревшись в Григория Наумовича, вдруг возбуждённо, радостно даже развёл руками. — Постой! Вот те раз! Никак, товарищ Каминский?

— И я глядю... — нерешительно сказала женщина. — Вроде знакомый!

— Откуда вы меня знаете? — Он тоже старался вспомнить...

— Да уж знаем... — Мужик опять стал хмурым и, похоже, насмешливым. — В Туле сколь раз речи ваши зажигательные слыхал. Землю, мол, крестьянам!..

— Ой! А ишо чай мы в трактире умеете пили! — Женщина засветилась неподдельной радостью. — Такой трактир знатный был, прямо над рекой Упой. Ишо гармонисты играли затейливо! А с вами барышня-раскрасавица и господин очень картинный!

И в один миг Каминский всё вспомнил: трактир Соборнова, Олю Розен, Мигалова, редактора кадетской «Свободной мысли», горячий самовар, серые тёплые бублики... А за соседним столом — два солдата и баба, которая всё щупала свой мешок, лежащий у её ног.

Как давно всё это было! В другой, в другой жизни!..

Мужик между тем продолжал своё:

— Ета нынче мы стали столичными. Район наш к Москве сдвинули. Тольки... Усе без разницы...

— Это как — без разницы? — спросил Григорий Наумович Каминский.

— А так! — ожесточённо, с яростью сказал мужик. — Шо на тульской земле, шо на московской... Везде мужику однова!..

— В райком партии по колхозным делам пришли? — спросил Григорий Каминский.

— По колхозным, родимый, по колхозным, — затараторила женщина с жалкой, подобострастной улыбкой. — Только на порог не пущаить...

— Это кто же не пускает? — спросил Каминский.

— А партейный секретарь наш, — зло, ненавистно усмехнулся мужик. — Кто ж ишо? Товарищ Воронков! Он тожить в больши начальники произошёл...

— Вот как! — Каминский уже открывал дверь. — Ладно... Идёмте! У товарища Воронкова во всём разберёмся. У меня к нему тоже разговор есть. — Он пропустил вперёд мужика и женщину, которые подталкивали друг друга, обретая решимость. — Прошу! Прошу!

По заплёванному коридору попали в сиротливую приёмную с голыми окнами. Им навстречу было ринулась от стола с допотопной машинкой, похожей на первый советский трактор, молодая женщина со скуластым решительным лицом, но, увидев Григория Наумовича, оробела.

Каминский открыл дверь с табличкой «Первый секретарь» и опять пропустил вперёд мужика и женщину. Все трое оказались в кабинете.

Кабинет был обширен, пуст. Только большой письменный стол с телефоном, портрет Сталина над ним (живописец изобразил вождя в строгом сером кителе, с трубкой в руке; орлиный взор устремлён в лучезарное будущее). Вдоль стен стояли канцелярские стулья.

Из-за стола поднялся человек лет сорока в таком же, как у вождя, полувоенном кителе, с белым шрамом на левой щеке, от уха до рта, и Каминский вспомнил его в солдатской шинели, в трактире Соборнова...

На лице хозяина кабинета возникла суровость и власть.

— Сызнова? — загремел он, переводя белый, разъярённый взгляд с мужика на женщину. — Я какой приказ дал? Товарищ Егорова! Почему пущаешь? — Дверь приоткрылась, и в ней возникло испуганно-преданное лицо секретарши. — У меня отчёт! Не позволю...

— Что не позволите, товарищ Воронков? — перебил Григорий Наумович, и, похоже, только сейчас секретарь райкома партии обратил внимание на Каминского. — Людей в свой кабинет пускать не позволите?

Секретарша испуганно-бесшумно прикрыла дверь.

— Вы кто такой? — Однако Воронков весьма и весьма сбавил тон. — Ваши документы!

— Прошу! — Григорий Наумович подал секретарю райкома удостоверение.

— «Председатель Колхозцентра при Центральном комитете...» — полушёпотом прочитал партийный секретарь. — Товарищ Каминский! — В голосе смешались испуг и подобострастие. — Как же я сразу не признал! Позвонили бы... Встренул бы, как положено...

Григорий Наумович усмехнулся:

— А как положено?

— Может, отобедаете? — суетливо продолжал Воронков. — Я мигом...

— Ишь, заегозил! — злорадно сказал мужик, усаживаясь на стул; рядом с ним на краешек стула села женщина.

— Отобедать, конечно, не мешало бы, — сказал Каминский. — Да я вот, пожалуй, к товарищу... — Он повернулся к мужику: — Как ваша фамилия?

Женщина опередила мужа, проворно вскочив со стула:

— Заикины мы!

— Вот у Заикиных и отобедаю. — Григорий Наумович улыбнулся. — Если пригласят, конечно.

— Ета милости просим! — Лицо женщины добро засветилось. — Ишо есть чего гостю дорогому на стол поставить.

— Чугунок гороха со свининой как раз в печи, — степенно сказал мужик.

— И славно. Но обед — после дела. Давайте-ка все присядем. — Все, как по команде, опустились на стулья. — Что тут у вас? — Каминский смотрел на мужика. — Рассказывайте!

— Позвольте, я! — опередил секретарь райкома Семён Иванович Воронков. — Докладаю! Заикин Прохор, двадцать десятин земли, две лошади, корова, бычок годовалый, четырёх свиней держит, гусей да курей...

— Семья какая? — перебил Каминский.

И тут заспешила, затараторила женщина:

— Мы с мужиком да детей восьмеро. Два старшеньких уже взрослы, по хозяйству работы безотказно справляють, особливо Егор, прямо руки золоты...

— Да мы все своими руками! — перебил с жаром Прохор Заикин. — От зари до зари. Мы хошь раз кого нанимали! — Он повернулся к секретарю райкома, и лицо его пылало гневом. — Говори, Сёмка, ирод, нанимали? — Теперь мужик с надеждой смотрел на Каминского. — А он нас — в кулаки!

— Ты мне не сёмкай! — Секретарь райкома партии поднялся и навис над столом, осенённый портретом Сталина. — Я при исполнении государственной службы! Докладаю! Заикин Прохор, партейный. В партии состоит с пятнадцатого года...

— А ты, антиресно, с какого? — быстро перебил Прохор.

— Ты, товарищ Заикин, знай своё место! — В голосе Воронкова образовался металл. — Спросят, кому положено — отвечу!

— Вот я и спрашиваю, — сказал Каминский. — Вы, товарищ Воронков, с какого года в партии большевиков?

Ненадолго тяжкое молчание повисло в кабинете.

— В партии большевиков я с двадцать второго, — трудно, мучительно сказал секретарь Чаловского райкома ВКП(б) и вдруг заспешил, зачастил, брызгаясь слюной, и шрам на его левой щеке порозовел. — Осознал. Всё как есть на бюро доложил: отказался от антипартийной меньшевистской платформы, принял идеи...

— Понятно, — устало перебил Каминский.

— Так я дальше докладаю? — воспрянул Семён Иванович Воронков.

— Докладывайте...

— Значит, так! Член партии Заикин Прохор развёл кулацкое хозяйство...

— Кулацкое? — перебил Григорий Наумович.

— Ну... Как посмотреть, канешна... — И смертная тоска короткой нотой прозвучала в голосе партийного секретаря. — Только, товарищ Каминский, у меня вот что... — Воронков схватил со стола несколько листов бумаги. — Смотрите, кем подписано! Первым секретарём обкома! К концу уборочной отчитаться в стопроцентной коллективизации по району! А вот ещё! — Воронков уже тряс лист бумаги в злобном возбуждении. — ГПУ требует: найтить по району до пятнадцати процентов кулацких хозяйств и раскулачить с выселением. Тоже отчёт подавай! А где я возьму эти пятнадцать процентов?

— Ладно... — Не смог Григорий Наумович Каминский скрыть непомерную усталость в своём голосе. — С бумагами разберёмся. Давайте закончим разговор с Заикиными.

— А какой может быть разговор? — уже уверенно и жёстко сказал Воронков. — Я ему вопрос: «Коммунист?» «Коммунист», — отвечает. А раз так — вступай в колхоз, другим пример покажи. Да в ихней деревне Луковка хозяйств таких, как у Прохора, — боле половины! И все ждут, чего он обрешит с Николаем Пряхиным. Тоже коммунист, а хозяйству развёл, — аж три лошади и две коровы!

И тут просто взвилась женщина — подскочила к столу, закричала через него в непримиримое лицо партийного секретаря:

— Вы поглядитя на яво! Вы тольки поглядитя! В «ихней деревне...»! Давно ли ты, антихристова твоя душа, со своей Манькой от нас сюды перебралси? Фатеру буржуйску занял?.. Туды ж: «в ихней деревне...» — Она уже плакала, не вытирая слёз. — А он мне, товарищ Каминский, брат родный... Как ентот френч напялил... Сказано, ирод... Хоть родители до позору ентого не дожили, слава те Господи!.. — Евдокия Зайкина перекрестилась на красный пустой угол и отвернулась к окну.

— В обчем, так! — Семён Иванович Воронков говорил теперь тускло, но уверенно и беспощадно. — Дал им срок: до среды в колхоз не вступят — клади, Заикин Прохор, партбилет, на стол, и раскулачим! И остальных за ним... Нет у меня, товарищ Каминский, другого решения с ентими директивами! — Он швырнул листы бумаги на стол. — Так вот.:. Зажал сердце, чтоб не трепыхалось: сестра не сестра... Исполняю партейну линию...

Все смотрели в пол. За голыми окнами посвистывал серый осенний ветер.

— Почему же, товарищ Заикин, — спросил, преодолевая себя, Григорий Наумович, — в колхоз не вступаете?

— А на кой мне туды? — встрепенулся русский мужик по имени Прохор Заикин. — Мне советская власть землю дала? Дала! Да я за свои двадцать десятин всю гражданскую прошёл до Перекопа! Две раны, контузия... За что я воевал? За землю свою. За декрет Ленина! В ём написано: землю — крестьянам! Идём дале. Может, я налоги не плачу? Может, не сдаю государству, что мне фининспектор положил? Да пусть Сёмка скажет, партейный секретарь! — Не поднял от пола головы Семён Иванович Воронков. — Вот вы, товарищ Каминский, большой человек нынче, с Москвы. Колхозы ваши чего — не добровольно дело? Хочу — иду. Хочу — нет. Так в газетах пропечатали, и товарищ Сталин сказал. Али не добровольно?

— Добровольное...

«Добровольное», — сказал тогда Григорий Наумович, презирая себя.

Декабрь 1917 года

...Смолкли аплодисменты в Народном доме, и Каминский продолжал:

— Теперь вопрос о голоде, о хлебе. Советская власть везде, где она утверждена, ввела хлебную монополию. И разве наш Совет двадцать восьмого ноября, правда под неимоверным нажимом большевиков, не принял резолюцию о хлебной монополии? И что же?

— Действительно, и что же? — закричали из зала.

— А то самое! — В голосе Каминского звучала непримиримость. — Продовольственный комитет, которым руководят меньшевики, эсеры, саботирует резолюцию Совета! У них, видите ли, руки не поднимаются на экспроприацию зерна у буржуазии! По существу, они действуют по инструкциям свергнутого Временного правительства!

В президиуме вскочил Дзюбин:

— Большевики захватили власть за три недели до созыва Учредительного собрания и тем самым прервали мирное развитие революционных преобразований в России!

Зал наполнился шумом, криками:

— Позор!

— Политические авантюристы!

— Долой большевиков!

Руки Каминского с такой силой сжимали края трибуны, что побелели пальцы.

«Успокойся! Успокойся, любимый!» — говорила ему взглядом Ольга Розен.

— Криками и истериками делу не поможешь, — сказал он, когда установилась относительная тишина. — Однако сделаем вывод из создавшегося положения. Бездействие Продовольственного комитета и привело к тому, что мы сейчас имеем: анархия в городе и деревне, недовольство масс, возможность голодных бунтов.

— Правильно! — закричали в зале.

— Саботаж!

— Надо действовать!

Каминский поднял руку. Шум продолжался несколько минут.

Константин Александрович Восленский спросил из президиума:

— И что же вы предлагаете?

Григорий Каминский медлил... В зале установилась полная тишина.

— Наши предложения конкретны. — Голос был твёрд и уверен. — Жёстко и неуклонно проводить в жизнь резолюцию о хлебной монополии. Реквизиция всех хлебопекарен и мельниц! Никакой частной торговли хлебом! Конфискация зерна в помещичьих усадьбах и у крупных землевладельцев!..

— Это насилие! — крикнули из зала.

— Только так мы справимся с голодом, — продолжал Каминский, — и накормим рабочих и беднейших крестьян...

— Да сами крестьяне не примут вашей варварской программы! — перебил Сергей Родионович Дзюбин. — Грабить одних землевладельцев, чтобы накормить других!

— Там, где советская власть проводит в жизнь наш Декрет о земле, — уже кричал Григорий, перекрывая шум зала, — крестьяне в массе своей — с нами! От имени большевистской фракции я заявляю: все труднейшие задачи революции, стоящие перед нами, и первая из них — вопрос о голоде, — может решить только сильная однородная власть!.. — Зал замер. Ни одного движения. Люди затаили дыхание. — И это — советская власть!

Шквалом сорвались аплодисменты, выкрики одобрения, в которых тонули протесты. Наконец всё стихло.

— Поэтому, — продолжал Каминский, — большевистская фракция со всей решительностью снова ставит вопрос о переходе власти в Туле и Тульской губернии к Совету!

Опять — шум, выкрики, аплодисменты. Многие повскакивали с мест.

— За здравствуют Советы!

— Вся власть народу!

В президиуме Дзюбин и Восленский тихо и быстро переговаривались между собой...

Собравшиеся в зале Народного дома неохотно успокоились.

— Резолюция о переходе всей полноты власти, — сказал Каминский в тишине, полной грозового напряжения, — нашей рабочей группой подготовлена. Голосование будет поимённым...

— Вы навязываете свою волю силой! — закричали в зале.

— Это — путч!

— Мы окажем сопротивление!

Каминский поднял руку — шум смолк.

— Кстати, о сопротивлении, — сказал он, и под кожей его щёк заходили желваки. — О сопротивлении, у которого одно название, — контрреволюция! Мы учли опыт ночи с тридцатого на тридцать первое октября... Словом, во избежание бессмысленного кровопролития довожу до сведения депутатов Тульского Совета: железнодорожный вокзал, почта, телефонная станция, водопровод, электростанция, все крупные заводы охраняются частями нашей Красной гвардии...

Сергей Родионович Дзюбин и Константин Александрович Восленский одновременно поднялись со своих стульев в президиуме.

Дзюбин подошёл к краю сцены...

— Меньшевистская фракция заявляет... — Голос его дрожал от напряжения. — Мы, меньшевики, отказываемся участвовать в затеваемой тут авантюре! Мы не можем разделить ответственность за судьбу губернии с людьми, которые не отдают себе отчёта... — Дальше Сергей Родионович говорить не мог. — Мы покидаем зал!

С ним рядом уже стоял Восленский.

— Эсеры тоже покидают зал, — тихо сказал Константин Александрович, но слышали его все. — Интересно, от имени кого большевики собираются провозгласить власть Советов? Крестьянство в губернии за нами! И крестьянские депутаты не присутствуют в этом зале[20]!

Каминский сказал, и на короткое мгновение растерянность и боль прорвались в его голосе:

— Товарищ Розен, передайте мне список нашей фракции... — И Ольга уже спешила к нему с листом бумаги. — Прошу фракции анархистов и левых эсеров предъявить свои списки. Необходим также список беспартийных делегатов Совета...

А из зала за Дзюбиным и Восленским уходили люди, пустели ряды, слышался невнятный гул тихих голосов...

В дверях Сергей Родионович Дзюбин остановился, резко обернулся, и всё движение в зале замерло — все смотрели на лидера тульских меньшевиков. Смотрел на него со сцены и Григорий Каминский.

— Я не хочу быть пророком, — сказал Сергей Родионович. — Я боюсь быть пророком... Но если насилием и обманом вы утвердите в России власть Советов, за которыми будет стоять одна ваша партия... А это означит неограниченную и бесконтрольную власть большевиков... В этом случае у нашего народа не будет социалистического будущего, потому что борьба за власть станет главной вашей сутью. Притом эта борьба начнётся внутри большевистской партии и в конце концов сокрушит её!..

Воспоминание о будущем (11 октября 1937 года)

...Он не мог идти сам, и двое палачей-профессионалов, лица которых никогда не всплывали в памяти в оставшиеся месяцы жизни, — два дюжих заплечных дел мастера волокли его по коридору с каменным полом.

Теперь это было всегда — перед каждым допросом его «обрабатывали» в маленькой комнатке без окон, в которой воняло мочой, кровью, серой.

Он за это время сделал открытие: к боли привыкнуть нельзя, но вытерпеть — можно...

Грохот железной двери. Грохот шагов. Всё как всегда: часть стола, освещённая ярким кругом лампы в металлическом колпаке на эластичной ножке. Чистые листы бумаги, чернильный прибор с длинной школьной ручкой. Холёная рука Бориса Вениаминовича Родоса серебряной ложкой помешивает чай в стакане, который приютил серебряный подстаканник. Сейчас будет пение...

Так и есть! Борис Вениаминович бодро пропел приятным баритоном:

Мы железным конём все поля обойдём!

Соберём, и посеем, и вспашем!

Его грубо сажают на табурет перед столом, и этот бросок тела на деревянные доски отдаётся рвущей болью в голове и в боку.

«Печень отбили», — подумал он с непонятным, тупым безразличием, и это состояние, это безразличие в последние дни всё больше пугает его: в нём, как в трясине, увязает дух сопротивления...

Наша сила крепка, и врагу никогда

Не гулять по республикам нашим! —

напевает следователь по особо важным делам Борис Вениаминович Родос.

Но вот пение обрывается.

Каминский чувствует на себе изучающий, долгий взгляд из темноты.

— Тэк-с. — В голосе добродушие и лёгкое недовольство. — Перестарались немного мальчики. Вы уж их, Григорий Наумович, простите. Молодые, горячие. Мяса много жрут. — Стакан с чаем уплыл в темноту, слышится целая гамма звуков, сопровождающих с удовольствием отпитый глоток. — Потом... Куда прикажете деваться? На войне как на войне.

Сколько раз он приказывал себе: отвечать только на конкретные вопросы. Но — не выдерживал, как и сейчас:

— И с кем воюете?

— Молчать! — кричит Родос, и в этом крике радость и возбуждение: театр начинается! Захватывающий театр, и в нём он, Борис Вениаминович, — режиссёр. — Здесь вопросы задаю я! Только я! — И уже голосом спокойным, с тихой ноткой дружелюбия: — Впрочем, Григорий Наумович, может быть, появилось желание побеседовать? Какие-нибудь соображения? Философские гипотезы? Готов послушать, поспорить. И тут вопросы с вашей стороны — вполне, вполне... Потому отвечаю. Вы спрашиваете, с кем мы воюем? С врагами народа и социализма! А что сказал наш великий пролетарский писатель? «Если враг не сдаётся, его уничтожают!» — Вдохновение, пафос звучат в бархатном голосе. — Подрывная деятельность против власти рабочих и крестьян таких, как вы, исторически обусловлена усилением классовой борьбы по мере строительства социализма. Надеюсь, вам известно это положение товарища Сталина?

Каминский опять не смог преодолеть себя. Всё-таки в этом есть какой-то гипноз, тайна: ведь всё ясно, всё предрешено. Фарс. Кровавый фарс... Но вот опять в раскалённом мозгу всплывает некая надежда: если ему всё логически доказать... И он спрашивает, с трудом ворочая разбухшим языком, наверно, фиолетового цвета, с белым налётом... Он спрашивает:

— И вы слепо верите в это положение?

— Я верю каждому слову товарища Сталина! — следует мгновенный ответ. И в голосе уже азарт, предвкушение удачи. — Постойте, постойте! То есть вы хотите сказать... — Уже перо скрепит по бумаге, разбрызгивая точки фиолетовых клякс. — Развейте, Григорий Наумович, только что высказанную мысль.

Каминский молчит.

Родос собрался было сделать знак своим помощникам, заплечных дел мастерам, которые молчаливыми столбами стоят в полумраке за табуретом, на котором сидит Григорий Наумович. Но — передумывает...

— Похоже, не получится разговор, — говорит он вроде бы с лёгким разочарованием. — Ладно! Сегодня пойдём дальше. Однако предупреждаю, гражданин Каминский, мы ещё вернёмся к первым пунктам обвинения: к вашему сотрудничеству с кадетами и к двадцать пятому году, когда вы занимали должность заместителя председателя Всероссийской сельскохозяйственной кооперации и, оказавшись в Германии, на Лейпцигской ярмарке, в роли красного купца... Интересно, кстати, кому первому в голову пришло именно такое словосочетание — красный купец? Специально чтобы опорочить цвет нашей революции и нашего флага? Не вам ли? Так вот... Органам государственной безопасности известно, что именно тогда вы были завербованы немецкой разведкой...

Каминский не может сдержать короткого судорожного смеха.

— Да! Нет предела... — Он давился этим неуместным, почти истерическим смехом. — Нет предела... Оказывается, нет предела... Вашей изощрённой фантазии позавидовал бы и Шекспир. Вы хоть меру знайте...

— Молчать! — яростно и с удовольствием кричит Борис Вениаминович. И тут же продолжает совершенно спокойно: — Всё будет доказано, гражданин Каминский, можете не сомневаться. А задания немецких хозяев вы начали выполнять сразу, вернувшись в Москву. Разве вы не противились свёртыванию нэпа через свою кооперацию? И тем самым старались насаждать и укреплять капитализм в нашей экономике, чтобы потом взорвать её изнутри? То есть, ставя диверсионные задачи, шли против линии партии.

«Нет, надо возражать, — думает он. — Надо бороться».

— Я уже подробно разъяснил вам свою позицию по этому вопросу. Сколько вы исписали бумаги? Но при чём тут шпионаж в пользу Германии? Это настолько дико...

— Хватит! — орёт Родос. И опять тихим, вкрадчивым голосом: — Мы вам ещё разъясним — при чём... Сегодня — другое. Меня интересует ваша дальнейшая московская карьера. Уточним кое-что. Перечисляю ваши должности после кооперации. С начала двадцать девятого года — председатель Колхозцентра при ЦК партии. Сейчас мы к этому времени возвратимся. Далее... Заведующий отделом ЦК... Секретарь Московского комитета партии... Затем — председатель Мособлисполкома... Всё верно?

— Всё верно.

— В тридцать четвёртом вы пробираетесь на пост наркома здравоохранения РСФСР...

— Я протестую, — перебивает Каминский, — против подобных формулировок!

— Протестуйте, протестуйте на здоровье, Григорий Наумович, — благодушно говорит Родос. — В тридцать шестом году вы уже во главе только что созданного Наркомата здравоохранения Советского Союза. В буржуазной прессе, в частности во Франции и Германии, тут же появилась информация в торжественном мажорном духе: господин Каминский — министр здравоохранения СССР... В подтексте читаем: наш человек держит за глотку здоровье советских людей...

— Просто замечательно! — не может сдержаться Григорий Наумович.

— Что дело обстоит именно так, — невозмутимо продолжает Родос, — мы убеждаемся через несколько месяцев. Осенью прошлого года в Казахстане вспыхивает эпидемия холеры. Вы отправляетесь со своими людьми туда... Холера распространяется ещё шире...

— Тогда же в Таджикской Республике, — перебивает Каминский, — на границе с Афганистаном, был зафиксирован очаг чумы, правда локальный. Почему бы и его возникновение не приписать мне? Я выезжал на место.

— Припишем! — радостно говорит Борис Вениаминович. — Тем более — добровольное признание. — Скрипит перо по бумаге. — И — докажем. Однако мы опять отвлеклись. Мы оба с вами, Григорий Наумович, увлекающиеся люди. Последнее уточнение. С Четырнадцатого съезда партии вы избираетесь на всех съездах кандидатом в члены Центрального Комитета. Так?

— Так.

— Счастливчик! — Родос завистливо вздыхает. — Прямо-таки головокружительная карьера... А теперь вернёмся к двадцать девятому году. Вы — председатель Колхозцентра. Раскрою вам один секрет. Тем более дальше камеры... Впрочем, скоро узнает вся страна. Ваши вдохновители и сообщники арестованы.

— Не понимаю... — Липкая неотвратимая безысходность серо-зелёного болотного цвета погружает в себя сознание и волю. Волю к борьбе.

— Вы недооцениваете силу и проницательность органов государственной безопасности, Григорий Наумович, — возбуждённо, еле сдерживая азарт, говорит Родос. — Враг народа Бухарин, как всем известно, арестован раньше. Теперь — его сообщники. Правотроцкистский заговор раскрыт! Надеюсь, вы не станете отрицать, что были тайным членом этой преступной группы? В частности, во время коллективизации вы выполняли директивы Бухарина, цели которых теперь хорошо известны. А именно: оставить в деревне кулака, чтобы потом, опершись на него, низвергнуть колхозный строй. То есть вы оказали ожесточённое сопротивление линии Ленина — Сталина на уничтожение кулачества как класса.

— У Владимира Ильича, — перебивает Каминский, — нет тезиса об уничтожении! Только вытеснение кулака экономическими средствами.

Похоже, Борис Вениаминович Родос не слышит — он продолжает ровно, с явным удовольствием:

— Вы всячески вставляли палки в колеса проведению стопроцентной коллективизации в деревне. Препятствовали кратчайшим срокам её проведения, установленного партией. Мы располагаем неопровержимыми доказательствами вашей преступной деятельности. И поэтому, Григорий Наумович, чистосердечное признание, сотрудничество с нами... Итак, первый вопрос: когда, в какой форме, через каких лиц вы получали директивы Бухарина, направленные на подрыв колхозного строительства?

«Значит, вот в чём вы обвиняете Николая Ивановича!..» — думает он в безысходной тоске.

Из теоретического наследия И.В. Сталина: «Некоторые деятели зарубежной прессы болтают, что очищение советских организаций от шпионов, убийц и вредителей, вроде Троцкого, Зиновьева, Каменева, Якира, Тухачевского, Розенгольца, Бухарина и других извергов, «поколебало» будто бы советский строй, внесло «разложение». Эта подлая болтовня стоит того, чтобы поиздеваться над ней, — кому нужна эта жалкая банда продажных рабов, какую ценность она может представлять для народа и кого она может «разложить»? В тридцать седьмом году приговорены к расстрелу Тухачевский, Якир, Уборевич и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховный Совет СССР. Выборы дали советской власти девяносто восемь и шесть десятых процента всех участников голосования. А выборы в Верховные Советы союзных республик в 1938 году? Они дали советской власти девяносто девять и четыре десятых процента. Где же тут признаки «разложения» и почему это «разложение» не сказалось на результатах выборов, хотя накануне были приговорены к расстрелу Розенгольц, Рыков, Бухарин и другие изверги?»

— ...Значит, вот в чём вы обвиняете Николая Ивановича... — вырывается у него.

— Не только в этом. — В голосе Родоса возбуждение. — Но... Говорите, говорите! Это уже нечто! Косвенное подтверждение... Сочувствие врагу народа и сообщнику... Ну же, Григорий Наумович! Будьте благоразумны! Где? В какой форме? Через каких лиц? Фамилии! Фамилии!

— Я отказываюсь отвечать на любые вопросы, — твёрдо, внешне спокойно говорит Григорий Наумович Каминский. — Я заявляю, что обвинение, предъявленное мне, так же как и обвинение товарищу Бухарину, является гнусной клеветой, чудовищным наветом.

Родос вскакивает, кружит вокруг своего стола и табурета, на котором сидит Каминский, срывается на гневный крик, и этот гнев он явно распаляет в себе:

— Ты будешь отвечать, собака! Ты скажешь всё! — Он делает знак, и железные, беспощадные руки срывают Каминского с табурета, держат за плечи, дыша с двух сторон водочным перегаром и воняя псиной. — Через полчаса я повторю вопросы. А чтобы тебе, фашистский лазутчик, легче вспоминалось, предлагаю начать с осени двадцать девятого, когда ты, троцкистская сволочь, приступил напрямую к своей подрывной деятельности. Напомнить? Чаловский район. Ты шантажом и угрозами склоняешь на свою сторону секретаря партии Воронкова... Кстати, он арестован, даёт показания. У тебя предстоит с ним очная ставка...

(...И через несколько дней «очная ставка» состоялась. Перед Каминским возникла серая, казалось, бесплотная тень, на зеленоватом лице мерцали безумные глаза, ничего не было в этом трупе от Семёна Ивановича Воронкова. Тень послушно, спеша, тусклым бесцветным голосом отвечала на вопросы Родоса: «Так точно, завербовал... Сорвать коллективизацию... Оставить всех кулаков... Вооружить подкулачников... Личное указание гражданина Каминского отравить обобществлённый скот...» И из беззубого, окровавленного рта летели ошмётки розовой пузырящейся слюны).

— Что ещё напомнить? — Родос стоит перед Каминским и часто дышит, как будто только что убегал от кого-то. Нет — гнался за жертвой. — Заступничество за кулака Заикина? Вроде бы частность, знакомый... Бывает. Но рассчитано точно! Дальше — цепная реакция: целые деревни Чаловского района отказываются вступать в колхозы. Пришлось применять чрезвычайные меры. Ладно. Всё! Полчаса тебе на то, чтобы собраться с мыслями. Фамилии! Больше фамилий! Мальчики помогут...

Его тащат по каменному полу. Скрежет железной двери. И, прежде чем захлопывается её пасть, успевает прозвучать голос следователя по особо важным делам Бориса Вениаминовича Родоса:

— Голову берегите! И правую руку! Эти детали нам ещё пригодятся!..

...Через два часа в одиночную камеру внутренней Лубянской тюрьмы два охранника и дежурный по этажу внесли то, что несколько месяцев назад было сорокадвухлетним мужчиной, красавцем, богатырём, полным силы, казалось, неиссякаемой жизненной энергии, постоянной жажды деятельности — то, что составляло физическую и духовную суть наркома здравоохранения Советского Союза Григория Наумовича Каминского. Сейчас это было грудой истерзанного, искромсанного тела, сгусток разрывающей боли, в которой тонуло сознание.

Его кулём свалили на железную солдатскую койку, на серое жёсткое одеяло.

— Ничего, — сказал над ним голос, в котором не было никаких чувств, — через пару дней будете как огурчик.

И это было правдой, жуткой правдой. Не как огурчик, конечно, но через двое суток могучий организм — не без помощи врача, огромного лысого детины с волосатыми холодными умелыми руками, который всё делал молча и на вопросы не отвечал, — восстанавливал силы. Для очередного «допроса».

Грохнула дверь, проскрежетал ключ в замочной скважине.

Тишина.

Григорий Наумович медленно, с неимоверным трудом повернулся на бок, на кратчайшее мгновение теряя сознание от боли, в которой он перемещался, как в тяжёлой тёмной воде.

Отодвинулся к стене, ощутив измученным телом её смертную прохладу. Но сейчас эта прохлада была приятна.

«Вот тебе место, Надя. Садись со мной рядом».

Жена Надежда возникла из беспощадного света яркой электрической лампочки под потолком, из стен, выкрашенных ядовитой зелёной краской, из спёртого воздуха камеры и, нежная, любимая, скорбящая и тихая, садилась рядом с ним на кровать.

Он видел её — лицо, обращённое к нему с успокаивающей улыбкой, такой знакомый — единственный — наклон головы. И знал: только обнять нельзя Надю — рука пойдёт через пустоту...

Уже месяц, наверно, она приходила к нему после каждого «допроса» — утешала, расспрашивала, они говорили — невероятно! — даже спорили... И силы, воля к борьбе восстанавливались в нём.

Её лёгкая рука легла на висок с судорожно, пульсирующей жилкой.

«Тебе сейчас станет лучше».

«Спасибо, любимая!»

«И что сегодня?»

«Я принял решение: не отвечать ни на один вопрос. Больше не отвечать...»

«И не ответил?»

«Не ответил...»

«Гриша, я вспомнила: ты мне тогда, в двадцать девятом, рассказывал о той крестьянской семье».

«Заикиных?»

«Да! Верно, Заикиных!»

«Какой свининой с горохом они меня угостили!»

«Ты тогда помог им?»

«Да, я тогда помог Прохору Заикину и всей его семье. Но я был не в силах помочь всем. Всем середняцким хозяйствам... Уже не мог...»

«Почему, Гриша?»

«Восемь лет... Надя, восемь лет, пока я возглавлял российскую кооперацию в деревне, мы нащупывали конкретные формы того, о чём Владимир Ильич говорил лишь в общих чертах... И мы вышли на этот ленинский путь! Шаг за шагом... Вот, Надя, когда была помощь нашего государства миллионам Заикиных. Мы создавали фундамент для строительства той социалистической деревни, на которое Ленин определил несколько десятилетий, мирного строительства... И внезапно, в один год, одним ударом...»

«Что, Гриша?»

«Всё, что было создано, что давало такие результаты!.. Да, да... Одним ударом. Двадцать девятый год... Коллективизация, предложенная Политбюро, варварские темпы, разорение середнячества, насильственный метод».

«Сталин?»

«Тише, Надя, тише... Ты погубишь себя. Я не мог разобраться... Тогда, в двадцать девятом, не мог. Пойми, как это трудно! Как невыносимо трудно... Он строит социализм. Такой Сталин в глазах народа. И он возглавляет партию. Выступить против Сталина? Да это же раскол! Страх перед расколом единственной правящей партии... И вдруг! Разрушена кооперация, наше вставшее на ноги детище, которое уже кормит всю страну... Уничтожен кооперативный рынок — он становился надёжным мостом между городом и деревней...»

«Тебе уже лучше, правда?»

«Да, лучше. Но, извини, я хочу договорить. И вот... Провести коллективизацию в три года. Видел: ошибаемся. Понимал: действуют какие-то силы, враждебные социализму. Что происходит? Кто? Ответов не было... К тому же в документах, в газетах — всё правильно. А в деревне — трагедия. Мы губим середнячество — основную производительную силу на земле! Я выступил на пленуме Колхозцентра. Я написал письмо в Политбюро...»

«И что же?»

«На пленуме не услышали. Письмо осталось без ответа. Я отказался от председательства в Колхозцентре, который уже не был составной частью нашей разгромленной кооперации, его пристегнули к Наркомату земледелия. Меня и подталкивали к этому отказу... Со мной ушли почти все прежние работники. В новом Колхозцентре появились другие лица. Ты меня не спрашиваешь почему?..»

Но нет рядом Надежды...

Слепящий электрический свет, зелёные голые стены. Глазок поднялся и опустился на двери. Боль теперь ровная, тяжёлая, она неким густым единством живёт во всём теле, и к ней даже можно привыкнуть, не замечать её — для этого надо только не шевелиться.

Мысли, раскалённые мысли не дают покоя.

Почему же сегодня ты так рано ушла, моя любимая? Я даже не успел расспросить тебя о детях... Ты знаешь, Надя, о чём я думаю сейчас? Какой суд потомков нас ждёт?.. Я говорю о себе и о тех, кого мы объединили «чашкой чая» — так это мы назвали между собой накануне июньского Пленума. Да, именно так: в двадцать девятом мы ещё не все понимали... Последующие годы мы шли к мучительному постижению происходящего. Это чудовищное постижение через восемь лет привело нас к решению, которому в июне, на Пленуме ЦК партии, не суждено было свершиться. Суд истории над тем, что могло бы быть, но не произошло, впереди. Ведь когда-нибудь откроют для наших потомков все архивы...

Надя, любимая, жена моя! Необходимо правде смотреть в глаза. Может быть, мне осталось совсем немного. Может быть, завтра... Я обязан сказать тебе об одном своём самом тяжком выводе, к которому я пришёл окончательно недавно, несколько дней назад. Ты должна знать... Ведь я понимаю: у меня почти нет времени в этой жизни. Я стою у последней черты, подводя итоги. Да, два или три дня назад. После одного «допроса». Но поверь: голова была ясна и сердце билось спокойно... Я смотрел в эту зелёную стену, и я сказал себе: Россия — крестьянская держава. Вернее, была такой, когда мы её получили. Во имя счастья миллионов крестьянских семей-и совершена была величайшая революция. И что же? Мы им дали только восемь лет — с двадцать первого по двадцать девятый год. Восемь лет свободной жизни на своей земле. Потом — коллективизация... И я понял, как перед Страшным Судом: это величайшее преступление перед своим народом нам никогда не будет прощено... А сейчас, Надя, я говорю тебе, глядя в проклятую зелёную стену: в стране нет партии, которая может защитить интересы крестьянства!..

Декабрь 1917 года

...Поимённое голосование резолюции о власти, предложенной большевистской фракцией на заседании Тульского Совета рабочих и солдатских депутатов, закончилось в десять часов двадцать минут вечера.

Зал Народного дома, где заседал Совет, был наполовину пуст — его покинули делегации меньшевиков и эсеров. Но всё равно было душно, горели керосиновые лампы.

К рампе вышел с листом бумаги Михаил Шурдуков:

— Объявляю итоги поимённого голосования! — В зале застыла густая, напряжённая тишина. — За резолюцию большевиков проголосовало сто пятьдесят человек. Против — сто... Таким образом, резолюция принята!

Аплодисменты не успели вспыхнуть — раздался протестующий голос:

— Но тульское крестьянство не сказало своего слова!

На трибуне уже стоял Каминский.

— Крестьяне будут с нами! — победно и яростно закричал он. — Крестьяне не могут отвергнуть власть, которая даёт им землю! — Григорий Каминский сделал паузу. Зал хранил нервное молчание, чтобы через несколько мгновений взорваться овацией. — Итак, сегодня, седьмого декабря тысяча девятьсот семнадцатого года, мы, большевики, провозглашаем в Туле и Тульской губернии советскую власть! Отныне и навсегда! Власть народа, которая уже восторжествовала в Петрограде и Москве! Власть, которая сейчас утверждается революционным пролетариатом в союзе с сознательным крестьянством по всей бывшей Российской империи! В борьбе за народовластие, за подлинную социалистическую демократию мы готовы на любые жертвы! Мы вышли на этот праведный путь, предначертанный нам судьбой, и никогда не свернём с него!..

ЭПИЛОГ

Из архива — «Личное дело Каминского Г.Н.»

«Народный комиссариат внутренних дел.

Главное управление государственной безопасности.

Ордер № 2521.

Июля 25 дня 1937 года.

Выдан сержанту Главного управления государственной безопасности НКВД на производство ареста и обыска Каминского Григория Наумовича. Адрес: ул. Серафимовича, д. 2, подъезд 12, квартира 225.

Зам. народного комиссара внутренних дел СССР, комиссар государственной безопасности 1-го ранга

(Подпись).

Начальник Второго отдела ГУГБ[21] комиссар государственной безопасности 3-го ранга

(Подпись)».

* * *

При аресте у Г.Н. Каминского изъято: членский билет ВЦИК № 212, членский билет ЦИК СССР № 253, партийный билет № 0000171, 90 рублей наличных денег (после реабилитации возвращённых семье Г.Н. Каминского. — И. М.), часы-луковица, авторучка. При обыске в квартире на набережной обнаружены принадлежащие арестованному книги Томского, Бухарина, Рыкова в количестве двадцати экземпляров и книга Гитлера «Моя борьба».

* * *

Сразу же после ареста начались допросы «с пристрастием». В течение двух недель избиения, пытки, допросы без сна в течение нескольких суток не дали «следствию» никаких результатов — Григорий Наумович молчал.

Заговорил Каминский на допросе 4 июля 1937 года.

Всего в деле два протокола допросов, подписанных Каминским.

Из протокола 4.6.37-го года:

«Особенность моих взглядов состояла в том, что, в отличие от многих, я воспринимал всерьёз восстановление и развитие мелкого крестьянского хозяйства. Мне казались смешными опасения перед силой кулака, и я выступал, например, совершенно против Каменева в 1925 году, когда он пугал партию подтасованными цифрами о кулацкой мощи.

В дальнейшем по характеру моей работы в центре моего внимания стояла по-прежнему деревня, а не город. Меня заставили дрогнуть события, развернувшиеся в 28 — 29 годах в советской деревне. Мне стало казаться, что темпы коллективизации искусственно форсируются, что крестьянство идёт в колхозы под административным нажимом, что это так долго продолжаться не может. Это и послужило основой моих взглядов...

Другая причина заключается в жалости к товарищам по партии. Мне было жалко Бухарина, жалко Рыкова, которых я лично хорошо знал. Мне казалось, что к ним напрасно придираются, что их зря травят.

На февральско-мартовском Пленуме я выступил против Кагановича. На июньском я выступил против Ежова и Берии».

Следователь[22]. Рядом данных досконально подтверждено, что, пытаясь уйти от ответственности и сохранить законспирированные кадры вашей организации, на предыдущих допросах вы скрыли от следствия вредительскую организацию в НКЗдраве[23], руководимом вами. Категорически предлагаем прекратить двурушничество и рассказать откровенно по существу вопроса. (Подписывая этот протокол, Григорий Наумович с трудом — пальцы, переломанные дверью, еле удерживают ручку — вычёркивает слово «откровенно»).

Каминский. Многие полагали, что строительство социализма своё возьмёт и новая культура обойдётся без лечебного дела, без борьбы с эпидемиями, которые сами отойдут в прошлое, как хлам старого. (Возможно, говоря это, Григорий Каминский вспомнил академика Павлова...) Строить новые лечебные и инфекционные корпуса не нужно, подготовка новых кадров должна быть более медико-просветительской, чем социально-лечебной и санитарно-эпидемической, что фельдшер — это остаток прошлого, что врач должен быть больше на заводе или в колхозе, а не в больнице.

Все болезни были под номерами. Эпидемии сыпного тифа засекречивались. Больному говорили: вы больны не сыпным тифом, а болезнью номер два. Это приводило к расползанию эпидемии и увеличению детской смертности. Все мои усилия сопротивляться этой практике оказались безуспешными.

Что же мы имеем? Полное отсутствие медикаментов и прочного материального снабжения лечебных учреждений. Приостановление ремонта и строительства новых больниц. Дескать, победа социализма — они не нужны. Одним словом, полное разложение и запустение медицинского дела в стране.

Следователь. Это всё, что вы хотите показать о вредительстве, проводимом вами?

Каминский. Нет, не всё. (Можно предположить, как горько усмехнулся Григорий Наумович в этот момент). Ставка на рост эпидемий, развитие антисанитарии в стране — это ставка на пораженчество в войне. Рост эпидемий, запущенность микробиологии, неподготовленность населения и медицинской службы в военном деле — это есть прямое пособничество врагам. Антисанитарное состояние страны как в области коммунальной санитарии — очистка городов, банное и прачечное дело, охрана и состояние водоёмов, канализации, так и в других областях санитарии, в особенности пищевой, промышленной и торговой, есть постоянный источник для эпидемии и почва для недовольства населения.

Следователь. Вы рассказываете о недостатках работы вообще, что нас меньше всего интересует. Предлагаем подробно остановиться на конкретной вредительской деятельности.

Каминский. Хотите конкретно? Пожалуйста. Прежде всего задержка производства сывороток и вакцин. Почему нельзя правильно развивать это дело, как это есть во Франции или Америке (США)? Производство сывороток и вакцин не выводилось из того кустарного состояния, в котором оно находилось.

Без окончания строительства нового вакцинного и сывороточного корпуса и всего строительства микробиологического и эпидемиологического комбината в Москве нельзя было и думать вывести из кустарщины производство сывороток и вакцин. Это надо было проводить в масштабах, которые не только вывели бы страну из затруднений, но и давали достаточно резерва на случай войны для всего населения, для армии, а также для нужд противобактериальной войны.

Следователь. Кто на местах непосредственно руководил вредительской работой?

Каминский. Как ни странно, но лиц, занимающихся непосредственным вредительством, я назвать не имею возможности. Они мне неизвестны.

Следователь. Вы занимаетесь укрывательством. Мы категорически требуем (возможно, «допрос» вело несколько следователей) назвать фамилии лиц, с которыми вы были связаны по антисоветской деятельности на местах.

Каминский. Я прошу следствие верить мне. Укрывать своих пособников, особенно сейчас, для меня не составляет никакого смысла.

Следователь. Как же руководитель не знает своих филиалов?

Каминский. Как ни странно, но это так...»

* * *

...За семь месяцев «следствия» Григорий Наумович Каминский, выдержав все истязания, изощрённые пытки, издевательства, не назвал ни одной фамилии, ни одного имени из своих «сообщников». Он никого не привёл в пыточные подвалы Лубянки.

Это сделали за него другие. Но — не осудим ни одного из них. Представьте себя на месте каждого, кто прошёл через сталинское «следствие»: вам выжигают спину паяльной лампой до рёбер и в это время задают вопрос:

— Вы назовёте фамилии лиц, которые участвовали с вами в заговоре?

* * *

«Утверждаю.

Прокурор Союза ССР Вышинский.

29 ноября 1937 года.

В процессе следствия установлено, что Каминский завербован в антисоветскую террористическую организацию правых в 1929 году Н.И. Бухариным и являлся одним из её законспирированных руководителей до дня ареста. Являлся организатором и руководителем антисоветской группы правых в системе Наркомздрава. С целью вызова недовольства среди населения и свержения советского строя проводил большую вредительскую работу во всех областях народного здравоохранения.

По своей антисоветской деятельности был связан с центром правых в лице Антипова и Сулимова. Антисоветская и вредительская деятельность Каминского изобличена показаниями арестованных активных членов антисоветской организации правых Лобовым, Сулимовым, Разумовым, Лежавой, Гуревичем...

Таким образом, Каминский Григорий Наумович, 1895 года рождения, уроженец города Днепропетровска, бывший член ВКП(б) с 1913 года, до ареста народный комиссар здравоохранения СССР, обвиняется в том, что: а) являлся законспирированным участником антисоветской террористической организации правых и одним из её руководителей; б) проводил вербовку новых членов в организацию правых в НКЗдраве; в) являлся организатором и руководителем антисоветской вредительской группы правых в НКЗдраве; г) проводил большую вредительскую и диверсионную работу во всех областях народного здравоохранения; д) занимался вредительством в системе народного здравоохранения, ставил своей задачей убийства и вызов недовольства среди населения, компрометацию Сталинской Конституции, насильственное свержение советского строя, то есть в преступлениях, предусмотренных ст. 58-8, 58-9, 58-10, 58-11 УК РСФСР.

На основании вышеизложенного обвиняемый Каминский Г.Н. подлежит преданию суду Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР с применением закона от 1 декабря 1934 года.

Оперуполномоченный 2-го отделения 4-го отдела ГУГБ сержант госбезопасности

Пантелеев

Согласен, заместитель начальника 4-го отдела ГУГБ ст. лейтенант госбезопасности

Матусов

5 ноября 1937 года».

* * *

«ПРОТОКОЛ

подготовленного заседания Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР 7 февраля 1938 года.

Председательствующий — армвоенюрист т. Ульрих.

Члены — бригвоенюрист т. Кандыбин.

Секретарь — военный юрист 1-го ранга т. Костюшко.

Участвует — зам. прокурора СССР т. Рочинский.

ОПРЕДЕЛИЛИ: С обвинительным заключением согласиться. Дело заслушать в закрытом судебном заседании, без участия обвинения, защиты и без вызова свидетелей».

* * *

«ПРОТОКОЛ

закрытого судебного заседания Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР.

8 февраля 1938 года

Заседание под председательством армвоенюриста Ульриха, с членами бригвоенюристом Заряновым, военюристом 1-го ранга Кандыбиным, при секретаре военюристе 1-го ранга Костюшко открыто в 21 час 30 минут. Секретарь доложил, что подсудимый в суд доставлен и что свидетели по делу не вызывались.

Подсудимый никаких ходатайств, а также отвода составу суда не заявил. Судебное следствие объявлено законченным, и подсудимому предоставлено последнее слово. Независимо от совершенных преступлений подсудимый сказал:

— Врагом народа себя не считаю.

Суд удалился на совещание...»

* * *

Тула, 24 января 1918 года

В этот день в городе оружейников с целью «очистить» гарнизон от контрреволюционных элементов — после кровавых событий на Курском вокзале 14 января — по приказу Каминского Военно-революционным комитетом были произведены аресты среди офицерского состава.

Среди арестованных офицеров Красной Армии оказался Андрей Иванович Беляев, ибо обнаружилось: «До революции сей скрытный гражданин служил в царских войсках, в германскую войну за проявленную доблесть получил погоны прапорщика, таким образом защищал рабство капитала».

Через несколько дней Тульским губревтрибуналом Андрей Беляев был приговорён к расстрелу. В тот же день приговор был приведён в исполнение, а вечером на квартире вдовы, Екатерины Степановны Беляевой, произведён обыск.

Из протокола: «...было обнаружено — переписка, фотокарточки, бинокль, шашка, 4 пустые бомбы, штык 3-линейный, трубка телефона, каска и лопатка».

Тут же ревгубтрибуналом было возбуждено дело «По обвинению гр. Беляевой Е.С. в хранении оружия и в контрреволюционной пропаганде».

Этой «пропагандой» оказалось недописанное письмо без адреса. Скорее всего, нагрянувшие с обыском красногвардейцы застали двадцатитрёхлетнюю женщину, потерявшую голову от горя и ненависти к убийцам мужа, за этим письмом.

Оно чудом сохранилось, попав в «дело» гражданки Беляевой Е.С. На пожелтевшем листе грубой серой бумаги торопливые строки, и на многих из них буквы расплылись от слёз, которые капали на это недописанное и неотправленное «контрреволюционное» письмо:

«Тов. Каминский, Ваши суждения о народной свободе хороши, но... Ваш взгляд на убийство как на что-то забавное такой же, как все. Подумайте, что жизнь человеку дана один раз и не вами. Да, товарищ, жить каждому хочется, и страшно умирать, не видя светлого, ведь погибли дети народа невинно. Эх, товарищ, убийца вы, а не борец за свободу, палач, но проснутся люди и увидят правду — будет горько и тошно. Вы завешиваете глаза спящему народу, но поверьте: скоро проснётся... Вы носите кровавое ярмо, пьёте кровь русского народа. Я вас хорошо понимаю, но будет ещё тошнее, будут мстить за отцов, братьев, детей. Клянусь, тов. Каминский, скоро ждёт петля, всё проиграете, сколько ни боритесь, сколько ни губите душ. Да разве свободы вы хотите? Вам нужно власти, а не свободы. Вы думаете, на собрании аплодировали вам, но нет, только вашему грубому выражению мужицкому. Да, хороша свобода слова, когда взгляды на замок заперты...»

...Екатерине Степановне Беляевой повезло: ревтрибунал не успел вынести свой «приговор» молодой женщине — грянула амнистия политическим, приуроченная ко второй годовщине «Великого Октября».

Это была первая и последняя амнистия подобного рода за всю советскую историю.

* * *

...Москва, 8 февраля 1938 года, 21 час 45 минут

На вынесение приговора «тройке» понадобилось пятнадцать минут.

«ПРИГОВОР

Именем Союза Советских Социалистических Республик.

Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР

В закрытом судебном заседании в городе Москве 8 февраля 1938 года рассмотрено дело по обвинению Каминского Григория Наумовича, 1895 года рождения, бывшего наркома здравоохранения СССР, в преступлениях, предусмотренных ст. 58-8, 58-9, 58-10, 58-11 УК РСФСР.

...Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР приговорила Каминского Григория Наумовича к высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества. Приговор окончательный и в силу постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года подлежит немедленному исполнению.

Председательствующий армвоенюрист — ___________ Ульрих.

Член — военный юрист 1-го ранга — ______________ Зарянов».

... Двое суток, дожидаясь осуществления приговора «суда», Григорий Наумович Каминский провёл в камере смертника.

Он был расстрелян в Москве 10 февраля 1938 года.

* * *

...В дни работы XX съезда КПСС, на котором в своём знаменитом докладе «О культе личности» Никита Сергеевич Хрущев сочувственно вспоминал о Каминском как о смелом и честном человеке, открыто выступившем против сталинских репрессий, в Контрольной партийной комиссии при ЦК КПСС появился такой документ:

«О политической реабилитации Каминского Г.Н.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

КПК при ЦК Коммунистической партии Советского Союза.

№ КПК - 839/2 е.

Строго секретно.

РЕШЕНИЕ

Комитета партийного контроля № 839/ п.2 е от 17 февраля 1956 года.

Принимая во внимание, что предъявленные Каминскому Григорию Наумовичу обвинения не подтвердились и Верховный Суд его оправдал, КПК при ЦК КПСС постановила:

1. Считать Каминского Г.Н. реабилитированным в партийном отношении (посмертно).

2. Отменить решение Коминтерновского района ВКП(б) г. Москвы от 14 июля 1937 года об исключении Каминского Григория Наумовича из партии.

Заместитель председателя КПК при ЦК КПСС — Лукьянов.

С ДАННЫМ РЕШЕНИЕМ ОЗНАКОМЛЕНЫ:

Надежда Анатольевна Каминская — _____________ (личная подпись).

Светлана Григорьевна Каминская — _____________ (личная подпись).

* * *

Итак...

Величайшее заблуждение XX века, «прелесть», как бы сказали христианские религиозные деятели, — возможность построить общество всеобщего счастья, равенства, благоденствия, то есть коммунистическое общество, революционным путём, подстегнуть естественный исторический процесс насилием — этот авантюристический, невежественный и кровавый эксперимент, поставленный большевиками в нашей многострадальной отчизне, сегодня потерпел полное и окончательное крушение.

К современному цивилизованному гуманному обществу, в дружеском единении со всеми народами мира, ведёт только одна дорога — постепенное эволюционное развитие.

И надо понять и осознать: губительное учение марксизма-ленинизма обернулось на практике исторической трагедией не только для нашей страны и, в конечном счёте, для всего человечества, но стало и личной драмой многих миллионов честных и самоотверженных людей России, благородных сынов отечества, которые свято приняли это учение, свято поверили в него, а приняв и поверив, включились, отравившись ядом классовой ненависти, в бескомпромиссную борьбу, готовые отдать свои жизни «за народное дело». Таков мой трагический герой — коммунист Григорий Каминский. Он принял свой мученический венец во имя нашего достойного будущего. За величайшее заблуждение — не бросим в него и тех, кто разделили его веру, камень. Да, на этих людях кровь, невинная кровь... Но в народном сознании они — с тёмной печатью Сатаны, князя мира сего, на страждущих ликах — останутся героями российской истории — на тяжком пути всенародного прозрения. Завет их трагических судеб для нас только один: нет выхода в царство света, добра, достоинства, чести, счастья через насилие, нетерпимость, классовую борьбу, революционные баррикады.

И поэтому...

Москва, 19 августа 1991 года

В то утро меня разбудил настойчивый телефонный звонок. Машинально взглянул на часы — без двадцати семь. За окном пасмурно, кажется, идёт дождь.

Звонил знакомый полковник:

— Включай радио.

— Что случилось?

— Военный переворот. На улицах танки.

Бросаюсь к трёхпрограммному радиоприёмнику — по всем программам бодрые советские песни, бравурные марши. Включаю телевизор — по всем программам — «Лебединое озеро».

Звонит мой друг, писатель Эдуард Просецкий:

— Они уже закрыли все демократические газеты, заткнули независимые радиостанции. Только «Эхо Москвы»... Передали призыв Президента: к Белому дому... Митинг... Борис Николаевич обратился к народу... Только что по «Эху Москвы»... С танка...

— С танка?

— Да. Несколько экипажей не подчинились приказу путчистов. Они будут защищать Белый дом. Встретимся у дверей со стороны Москвы-реки.

— Хорошо.

Телефон надрывается — звонят друзья. Всех объединяет одно — к Белому дому, где заседает Верховный Совет Российской Федерации, не подчинившийся гекачепистам.

«Так... — приказываю я себе. — Спокойно. Сосредоточиться... Нет, ничего у них не выйдет...»

Теперь я звоню по телефону и всем говорю одно и то же:

— Ничего у них не выйдет. Вот увидите: несколько дней, может быть, неделя. Это последние судороги (наивно утверждаю я) коммунистического режима. — У меня нет никаких доводов, только интуитивное убеждение: возврата быть не может. — Мне не верят. — Вот увидите, — упрямо убеждаю я.

Уже двенадцать часов! Как летит время... Надо спешить.

Я живу у станции метро «Филёвский парк». Доехать до «Арбатской» и оттуда, по Калининскому проспекту — к Белому дому. Наверняка на проспекте уже собираются люди — те, кто за нашего младенца, российскую демократию, те, кто с Президентом.

...Вагон переполнен. Напряжённые, хмурые лица. Все молчат.

Между станциями «Киевская» и «Смоленская» мост над Москвой-рекой.

Никогда не забуду... Память на всю жизнь.

Поезд выкатывается на мост и вдруг резко тормозит, движется медленно-медленно — машинист как бы говорит нам: «Смотрите». Все взоры обращены к левым окнам вагона. За ними — небо в рваных чёрных тучах, голубые просветы неба, сильный ветер — рябь на серой воде Москвы-реки. И — Белый дом как твердыня новой свободной России, как последняя надежда. Над ним трепещет на ветру российский флаг — белое, красное, синее.

А на Бородинском мосту, который ближе к Белому дому, — зловещей вереницей застыли серо-зелёные танки.

В вагоне тихо плачут женщины...

Выхожу на «Арбатской». Народу много, у кинотеатра «Художественный» молодой мужчина с бородкой, в очках, на лацкане пиджака значок — портрет Ельцина, раздаёт листовки. Эту листовку (среди других, оказавшихся у меня в те дни) я храню как историческую реликвию:

«ПРЕЗИДЕНТ

Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

УКАЗ

В связи с действиями группы лиц, объявивших себя Государственным комитетом по чрезвычайному положению, постановляю:

Считать объявление комитета антиконституционным и квалифицировать действия его организаторов как государственный переворот, являющийся не чем иным, как государственным преступлением.

Все решения, принимаемые от имени так называемого комитета по чрезвычайному положению, считать незаконными и не имеющими силы на территории РСФСР. На территории Российской Федерации действует законно избранная власть в лице Президента, Верховного Совета и Председателя Совета Министров, всех государственных и местных органов власти и управления РСФСР.

Действия должностных лиц, исполняющих решения указанного комитета, подпадают под действие Уголовного кодекса РСФСР и подлежат преследованию по закону.

Настоящий Указ вводится в действие с момента его подписания.

Президент РСФСР Б. Ельцин

Москва, Кремль

«19» августа 1991 года

12 час 10 мин».

...Да, нас много, много! И все движутся в одном направлении: в подземный переход, на Калининский проспект, а дальше — к Белому дому.

Ветер... Срывается короткий дождь. Как много людей, моих единомышленников! И преобладают молодые лица.

Что-то выпрямляется в душе. Удручённое состояние, которое ещё в вагоне метро я безуспешно пытался преодолеть в себе, сменяется подъёмом, верой: «Мы победим!»

...В том месте, где в Калининский проспект вливается улица Воровского (теперь ей вернули прежнее название — Поварская), между церковью Семиона Столпника, превращённой, хочется верить — пока, — в выставочный зал, и одним из старейших родильных домов Москвы № 7 («дом Грауэрмана» — трёхэтажное массивное здание в готическом стиле, со стрельчатыми окнами; теперь в нём целая обойма новых контор и фирм) — стихийный митинг: грузовик с опущенными бортами, стул вместо трибуны, на нём женщина, что-то кричащая в мегафон. Пока подхожу, не слышно.

Народу всё больше и больше: проспект запружен людьми до самого подземного перехода. Российские флаги. Плакаты... Читаю: «Хунту под суд!», «Убийцы у власти!», «Свобода или смерть!».

Свобода или смерть... Теперь я понимаю: именно эти слова абсолютно точно выразили моё состояние тех ВЕЛИКИХ ДНЕЙ для судьбы России. Девятнадцатого августа 1991 года я вышел из дома, чтобы ехать к Верховному Совету, с этим чувством (просто тогда оно не было чётко сформулировано): «Если они вернутся к власти, — я не хочу больше жить при них, не смогу. Лучше умереть у Белого дома, защищая достойное будущее родины. Лучше умереть... Тут нет ни преувеличения, ни бравады. Говорю это как на Высшем Суде».

...На грузовике уже молодой парень в затёртых джинсах и чёрном свитере, он кричит через мегафон:

— Товарищи! Стройтесь в колонну! По десять — пятнадцать человек в ряд!

В толпе движение. Многие смотрят на окна родильного дома. Перед некоторыми из них белыми свечками стоят женщины. Роженицы или, может быть, нянечки, медсёстры, врачи. Они улыбаются, показывают на что-то руками.

Люди, уже построившиеся в колонну, оборачиваются. Смотрю и я в ту сторону, куда показывают женщины, — на травяном спуске от церкви Симеона Столпника стоят двое здоровенных парней и держат в руках большой плакат, обращённый к родильному дому, — на белом холсте жирными чёрными буквами: «БАБЫ, НЕ РОЖАЙТЕ КОММУНИСТОВ!»

Улыбки, смех, весёлые реплики. И была во всём этом — и в самом плакате, и в улыбках, и в смехе, злом смехе, уточнил бы я, и во внезапном веселье, возникшем в толпе, — в самом центре русской исторической драмы — была мощь и вера в силы нашего народа.

— Долой КПСС! — выкрикивает звонкий женский голос.

Будто ждали сигнала — в едином порыве скандирует митинг:

— До-лой КПСС! До-лой КПСС! До-лой КПСС!.. — И эхо катится над Калининским проспектом.

— Товарищи! Пошли! Со знамёнами в первые ряды!

Сумятица, возбуждение. Всё на некоторое время смешалось.

И уже гремит, грохочет над огромной демонстрацией, запрудившей Калининский проспект, с двух её концов, сталкиваясь и завихряясь на месте так по-настоящему и не состоявшегося митинга:

— Ель-цин! Ель-цин! Ель-цин!..

— Рос-си-я! Рос-си-я! Рос-си-я!..

В сутолоке меня придвинули к окну первого этажа родильного дома.

За пыльным стеклом на подоконнике сидел огромный рыжий кот с левым рваным ухом, откормленный, ухоженный, по всему виду — большой лентяй. Его не интересовало то, что происходит на проспекте. Изумрудными глазами с точками замерших зрачков он напряжённо смотрел поверх человеческих голов и — думаю я сейчас — в биополе, сгустившемся над толпой, видел что-то пугающее, тревожащее его. На меня рыжий красавец не обращал никакого внимания, хотя я делал всяческие попытки вступить с ним в контакт.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

1895 год

1 ноября — в семье рабочего в Екатеринославе (ныне Днепропетровске) родился Григорий Наумович Каминский.

1913 год

Вступил в РСДРП. В это же время Каминский выбран в состав Московского областного бюро РСДРП.

1917 год

Март — Каминский приехал в Тулу. До октябрьского переворота член комитета Тульской объединённой организации РСДРП, секретарь первого легального Тульского комитета РСДРП(б).

Июнь — член Тульского Совета рабочих и солдатских депутатов, председатель его большевистской фракции, делегат VI съезда РСДРП(б) (делегат всех последующих съездов компартии вплоть до XVIII).

1918-1920 годы

Председатель РКП(б) Тульской губернии, председатель губернского райисполкома, редактор газеты «Коммунар», член Военного Совета Тульского укрепрайона 2-й армии.

1920 год

Август — направлен ЦК партии в Азербайджан: секретарь ЦК Азербайджанской компартии, председатель Бакинского Совета рабочих и солдатских депутатов.

1922 год

Отозван ЦК партии в Москву. Должности (до 1934 года): председатель Всероссийского профсоюза работников земли и леса, председатель Колхозцентра, заведующий отделом агитации и массовых кампаний ЦК ВКП(б), секретарь Московского комитета партии, председатель Мособлисполкома.

1934-1936 годы

Народный комиссар здравоохранения РСФСР, Главный санитарный инспектор СССР.

1936-1937 годы

Народный комиссар здравоохранения СССР.

1937 год

Репрессирован.

1938 год

Расстрелян.

1956 год

Посмертно реабилитирован, восстановлен в партии.

ОБ АВТОРЕ

ИГОРЬ АЛЕКСАНДРОВИЧ МИНУТКО родился в Москве в 1931 году. Член Союза писателей России. Прозаик, драматург, журналист. Закончил исторический факультет Тульского педагогического института им. Л. Толстого, Литературный институт им. М. Горького (семинар Льва Кассиля), Высшие сценарные курсы при Союзе кинематографистов (семинар Григория Чухрая).

Игорь Минутко — автор более тридцати книг, среди них исторические повести «Костры на площадях» и «Три жизни», роман «Восхождение», повесть «Мне восемнадцать лет» (о молодом поколении 60-х годов), сборник повестей и рассказов «Весенние деревья», сборник деревенских повестей «Шесть дней и девять месяцев»; несколько книг для детей — «Девочка из нашего класса», «Жизнь и приключения Кубышки», «Лето в Жемчужине».

Пишет И. Минутко и детективы. Последняя книга в этом жанре — исторический роман «По золотому следу» (издательство «Олимп», 1996).

Игорь Минутко — автор более пятисот журналистских работ в самых разных жанрах — очерки, эссе, проблемные статьи, репортажи, рецензии, фельетоны, путевые заметки. Им написаны пьесы: «Старый клён в московском дворе», «Личная жизнь Нержавейкина», «В июне тридцать седьмого...», «Давно, когда была юность», «Завещание», «Таинственный гонец (Жизнь и смерть российского барда)» — об Игоре Талькове.

По сценариям писателя снято пять телевизионных художественных фильмов — «Одесский трамвай», «Артём», «Здравствуйте, доктор!», «Что там, за поворотом?», «Я, ты и другие».

В 1997 году в издательстве АРМАДА вышел роман И. Минутко «Бездна» о Ю. В. Андропове.

Роман «В июне тридцать седьмого...» о Г. Н. Каминском печатается впервые.

Примечания

1

На Пленуме обсуждался доклад наркома НКВД Ежова о мерах, которые необходимо предпринять в связи с «усилением классовой борьбы в стране».

2

Аршин — 0,71 м. (устар.).

3

Алексей Константинович Туманский действительно стал выдающимся русским советским лётчиком-испытателем, отдавшим авиации 36 лет жизни.

4

Локаут — закрытие капиталистами своих предприятий и массовое увольнение рабочих (от англ. lock out — запирать дверь перед кем-либо).

5

В 1920 году на погрузке в эшелон экспроприированного у кулаков зерна в Ростове-на-Дону чрезвычайный уполномоченный Продовольственного комитета Тульской губернии М.Ф. Шурдуков заболеет холерой и умрёт в военном госпитале.

6

Обструкция — намеренный срыв чего-то.

7

В апреле 1918 года Г.Д. Лейтейзен выходит из партии интернационалистов и возвращается в стан большевиков. Ему восстанавливается партийный стаж с 1894 года. Семья Лейтейзена переезжает в Москву. Первая должность Гавриила Давидовича в Советской России — член коллегии и заведующий отделом социального страхования Народного комиссариата труда. Июнь 1918 года — Лейтейзен назначается председателем Чрезвычайной комиссии ВЦИК по Саратовской губернии, задачей которой является борьба за хлеб. С августа 1918 года Гавриил Давидович — председатель Реввоенсовета и политический комиссар 4-й армии Восточного фронта. Погиб 20 января 1919 года во время мятежа Орловско-Курского полка, отказавшегося выполнять приказы командования. Г.Д. Лейтейзен с воинскими почестями похоронен на Новодевичьем кладбище.

8

Морис Гавриилович Лейтейзен после Октября 1917 года на советской дипломатической работе — Финляндия, Швейцария. В 1923 году поступает в Военно-воздушную академию. М.Г. Лейтейзен — один из основателей Общества по изучению межпланетных сообщений при Академии военно-воздушного флота. Переписывается с К.Э. Циолковским, изучению космоса и идее межпланетных связей собирается посвятить жизнь. Арестован как «враг народа» в 1937 году. Погиб в сталинских лагерях.

9

Меньшевик Илья Александров в конце 1917 года был изобличён как тайный сотрудник царской полиции, осведомитель под кличкой Варшавский. С охранкой сотрудничал с 1910 года, получал 40 рублей в месяц. Был арестован (в декабре семнадцатого), судим, приговорён к расстрелу, но умер в тюрьме при загадочных обстоятельствах...

10

Очевидно, имеется в виду принадлежность в ту пору С.И. Степанова к партии интернационалистов.

11

В. Манцев — председатель ГПУ Украины, С. Мессинг — член коллегии ГПУ.

12

Интернационалисты.

13

Меньшевики, интернационалисты.

14

Или «народные социалисты». Мелкобуржуазная партия, выделившаяся в 1906 году из правого крыла эсеров. Её аграрной программой являлось отчуждение помещичьей земли на основе выкупа. Народные социалисты активно поддерживали Временное правительство.

15

Осенью 1919 года Александр Кауль назначается председателем Тульской ЧК; 1920-й — Кауль «санитарный диктатор» Тульской губернии (в связи с эпидемией сыпного тифа); в сентябре 1920 года он отозван ЦК партии из Тулы, назначается чрезвычайным уполномоченным ВЦИК и Наркомпрода по Пензенской, Самарской, Саратовской и Ставропольской губерниям и по Уралу. В марте 1922 года Кауль возвращается в органы госбезопасности, в ОПТУ, работает в Ленинграде, на Северном Кавказе, в Москве. С 1934 года А.И. Кауль директор института исторической технологии Академии истории материальной культуры в Ленинграде. Арестован как «враг народа» в 1937 году, сослан на 25 лет на каторгу. Реабилитирован в 1956 году. Умер А.И. Кауль двадцать четвёртого ноября 1958 года.

16

ТОЗ — Тульский оружейный завод.

17

ВЦИК — Всероссийский Центральный Исполнительный комитет.

18

ГПУ — Государственное политическое управление при Наркомате внутренних дел; НКЮ — Народный комиссариат юстиции.

19

НКЮст — Народный комиссариат юстиции.

20

Из резолюции пятого съезда крестьянских депутатов Тульской губернии, состоявшегося 31.12.1917 года: «И в Туле, и в губернии должна быть введена власть Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Да здравствует республика Советов!»

21

Главное управление государственной безопасности.

22

Был ли этим следователем Родос, установить не удалось — подпись неразборчива.

23

НК3драв — Наркомат здравоохранения.

Content

В июне тридцать седьмого...

ПРОЛОГ

Глава первая

Глава вторая ДЕТСТВО

Глава третья

Глава четвёртая ОТРОЧЕСТВО. ГИМНАЗИЯ

Глава пятая

Глава шестая НАКАНУНЕ

Глава седьмая

Глава восьмая ВСТРЕЧИ

Глава девятая

Глава десятая ЛЮБОВЬ И СТРАНСТВИЯ

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая «ЛЮБОВНАЯ ЛОДКА РАЗБИЛАСЬ...»

Глава тринадцатая ВОЙНА

Глава четырнадцатая

ЭПИЛОГ

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ОБ АВТОРЕ

Примечания