Франческа Заппиа

Я тебя выдумала

Francesca Zappia

Made you up

Copyright © 2015 by Francesca Zappia

Фото автора © Samantha Stanley

Художественное оформление серии Петра Петрова

© О. Солнцева, перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Магический шар

Разговор номер один

Нет от тебя толку, шар судьбы.

Абсолютно точно.

Я рада, что в этом мы солидарны.

Пролог

Свободу лобстерам

Если я хорошо вела себя в супермаркете, то получала в награду шоколадное молоко «Ю-ху». А если превосходила саму себя, мне еще позволяли понаблюдать за лобстерами. Сегодня был как раз такой день.

Мама оставила меня у аквариума с лобстерами, стоявшего посреди центрального прохода, и отправилась за свиной корейкой для папы. Лобстеры завораживали меня. Глядя на них, я дивилась всему: их названию, клешням, великолепным красным головам.

У меня самой были волосы красного цвета, он прекрасно подходит для всего, кроме человеческой шевелюры. У людей не бывает красных волос. Бывают рыжие и, разумеется, каштановые.

Но только не красные.

Я взялась за свои хвостики, прижала их к стеклу и уставилась прямо в глаза ближайшему ко мне лобстеру. Папа говорит, что я с ними одной масти. Мама же считает, что я одной масти с коммунистами. Понятия не имею, кто такие коммунисты, но звучит как-то не очень. Даже крепко прижимая волосы к стеклу, я не могла понять, прав ли папа. В глубине души мне хотелось, чтобы родители ошибались.

– Выпусти нас отсюда, – сказал лобстер.

Он всегда так говорил. Я потерла волосами стекло, словно аквариум – лампа джинна и способен сотворить чудо. Вдруг я действительно смогу освободить лобстеров? Они выглядели такими печальными: взбирались друг другу на спины, шевелили усиками, их клешни были стянуты резинками.

– Хочешь купить одного?

Прежде чем Голубоглазый заговорил, я увидела его отражение в стекле. Большие голубые глаза. Цвета голубики. Нет, светлее. Цвета океана. Нет, не такие зеленые. Насыщеннее, чем самый голубой из моих карандашей.

Трубочка, прижатая к горлышку бутылки с «Ю-ху», выскользнула из моих губ.

– Ну что, покупаешь? – снова заговорил мальчик. Я отрицательно помотала головой. Он поправил свои очки, и они переместились с кончика носа на усыпанные золотистыми веснушками щеки. Грязный воротничок рубашки сдвинулся набок, и показалось столь же веснушчатое плечо. Мальчик поморщился от долетевшего до него вонючего запаха рыбы и тины.

– Ты знаешь, что самые древние ископаемые лобстеры относятся к меловому периоду? – спросил он. Я опять отрицательно помотала головой – надо будет узнать у папы, что такое меловой период, – и сделала долгий, заткнувший мне рот, глоток молока.

Голубоглазый почему-то пялился на меня, а не на лобстера.

– Animalia Anthropoda Malacostraca Decapoda Nephropidae.

На последнем слове он слегка запнулся, но это не имело никакого значения, потому что я все равно ничего не поняла.

– Люблю латинские названия животных и растений, – пояснил мальчик.

– Понятия не имею, о чем ты, – ответила я.

Он снова поправил очки и сказал:

– Plantae Sapindales Rutaceae Citrus.

– А это что значит? – поинтересовалась я.

– Ты пахнешь лимонами.

Я возликовала – ведь он сказал: «Ты пахнешь лимонами», а не «У тебя красные волосы».

Я знала, что у меня красные волосы. Их трудно не заметить. Но даже не догадывалась, что, оказывается, пахну фруктами.

– А ты пахнешь рыбой, – съязвила я.

Он понурился, щеки, на которых красовались веснушки, вспыхнули:

– Знаю, – тихо произнес мальчик.

Я попыталась отыскать глазами маму. Она по-прежнему стояла в очереди к прилавку, и было незаметно, чтоб она жаждала моего общества. Я взяла Голубоглазого за руку. Он подпрыгнул на месте от испуга и посмотрел на наши сцепленные руки, будто случилось что-то волшебное и одновременно опасное.

– Давай дружить, – сказала я.

Мальчик посмотрел на меня и снова водрузил очки на переносицу.

– Давай.

– Хочешь «Ю-ху»? – С этими словами я протянула ему бутылку.

– Что это такое? – спросил он с опаской.

Я поднесла бутылку чуть ближе к его лицу на случай, если Голубоглазый совсем плохо видит. Он взял ее и изучил соломинку.

– Мама не разрешает мне пить после кого-то. Говорит, это негигиенично.

– Но оно же шоколадное, – возразила я.

Мальчик неуверенно посмотрел на бутылку, затем все же сделал символический глоток и вернул мне.

А затем, вроде даже не шевельнувшись, молча, но вполне определенно наклонился вперед, чтобы сделать еще один.

Как впоследствии обнаружилось, Голубоглазый знал не только латинские названия растений и животных. Он знал все. Знал, что почем в магазине. Сколько стоят все лобстеры из аквариума (сто один доллар, шестьдесят восемь центов, без учета налога с продаж). Знал имена и фамилии всех президентов и кто за кем управлял страной. Знал римских императоров, и это впечатлило меня еще больше. Ему было известно, что окружность Земли равняется сорока тысячам километров и что только самец кардинала ярко-красный, а самка нет.

А еще он знал слова.

Абсолютно все.

Такие, как дактилион, и бронтид, и петрикор. Слова, значение которых моментально улетучивались из моей памяти.

Я не понимала большей части того, что он говорил, но мне было все равно. Голубоглазый был моим первым настоящим другом.

И еще – мне нравилось держаться с ним за руки.

– Почему ты пахнешь рыбой? – спросила я. Разговаривая, мы медленно, большими кругами, ходили по центральному проходу.

– Я был в пруду.

– Зачем? – продолжила я свой допрос.

– Меня туда бросили.

– Как это? – удивилась я.

Он пожал плечами и наклонился, чтобы почесать ноги, заклеенные полосками пластыря.

– Почему ты весь израненный?

– Animalia Annelida Hirudinea.

Он словно выругался, при этом стал чесаться еще яростнее. Его щеки вспыхнули, а глаза сделались водянистыми. Мы снова остановились у аквариума.

Один из продавцов вышел из-за прилавка с морепродуктами и, не обращая на нас никакого внимания, открыл крышку аквариума. Запустил в него свою руку в перчатке, достал мистера Лобстера, закрыл люк и унес «добычу».

И тут мне в голову пришла идея.

– Пойдем! – Я потянула Голубоглазого за аквариум. Он вытер глаза. Я таращилась на него, пока он не начал таращиться в ответ. – Ты поможешь мне выпустить лобстеров на свободу?

Мальчик шмыгнул носом. А потом согласно кивнул.

Я поставила свою бутылку на пол и подняла руки.

– Сможешь подсадить меня?

Он обхватил меня за талию и приподнял. Моя голова оказалась над аквариумом, а плечи на одном уровне с крышкой. Я была далеко не худышкой, и Голубоглазый рисковал сломаться пополам, но он лишь слегка покачнулся и крякнул.

– Стой спокойно. Больше от тебя ничего не требуется, – велела ему я.

Наверху крышки, почти около края, была ручка. Я ухватилась за нее, потянула вверх и открыла аквариум, вздрогнув от вырвавшегося из аквариума холодного воздуха.

– Что ты делаешь? – Голос Голубоглазого звучал приглушенно из-за физического напряжения и моей рубашки, попавшей ему в рот.

– Тихо! – Я огляделась по сторонам. Вроде пока нас никто не засек.

Лобстеры громоздились друг на друге как раз прямо под люком. Я сунула руку в аквариум. По спине пробежали мурашки. Мои пальцы сомкнулись на ближайшем лобстере. Я ожидала, что он станет молотить клешнями, разворачивать и сворачивать хвост. Но ничего подобного не произошло. Казалось, у меня в руке тяжелая ракушка. Я вытащила лобстера из воды.

– Спасибо, – сказал он.

– Пожалуйста, – ответила я и отправила его на пол.

Голубоглазый слегка пошатывался, но держал меня крепко. Лобстер посидел, будто пытаясь отдышаться, а затем пополз по плиточному полу. Я потянулась за вторым. Потом за следующим. Потом за еще одним. И довольно скоро все лобстеры уже ползли по супермаркету «Мейджер». Я понятия не имела, куда они направляются, но, похоже, ими двигала определенная и очень хорошая идея. Голубоглазый, тяжело запыхтев, уронил меня, и мы оба оказались в луже холодной воды. Он пялился на меня, а его очки еле держались на кончике носа.

– Ты часто такое вытворяешь? – поинтересовался он.

– Нет. Только сегодня.

Он улыбнулся.

И тут я услышала чьи-то вопли. Меня подхватили под мышки и поставили на ноги. Это была мама. Она орала на меня и тащила прочь от аквариума. Я осмотрелась. Лобстеры исчезли. С моей руки капала ледяная вода.

Голубоглазый стоял в луже. Он поднял мою бутылку с «Ю-ху» и помахал ею на прощание. Я попросила маму остановиться, чтобы подойти к моему новому другу и спросить, как его зовут.

Но она только ускорила шаг.

Часть первая

Аквариум

Первая глава

Десять лет спустя

Иногда мне кажется, что люди воспринимают реальность как нечто само собой разумеющееся.

Как мы различаем сон и реальность? Когда вы спите, то не осознаете этого, но, проснувшись, понимаете: это был сон и то, что вам снилось, хорошее или плохое, происходило не на самом деле. Если только мы не живем в Матрице, наш мир реален и наши действия настоящие, и это практически все, что нам необходимо знать.

И люди верят в это.

В течение двух лет после того злосчастного дня в супермаркете я считала, что действительно выпустила лобстеров на свободу. Думала, что они уползли к морю и зажили счастливо. А когда мне исполнилось десять, то, что я воистину вижу себя спасительницей лобстеров, обнаружила мама.

И еще, что все лобстеры кажутся мне ярко-красными.

Первым делом она довела до моего сведения, что я не выпускала лобстеров на свободу. Я сунула руку в аквариум, но она объявилась рядом с ним очень вовремя и в смятении уволокла меня прочь. Потом она объяснила мне, что лобстеры становятся ярко-красными только после того, как их сварят. Я ей не поверила – для меня лобстеры всегда были одного-единственного цвета. Мама никогда не упоминала о Голубоглазом, а у меня не было причин спрашивать о нем. Мой первый друг оказался галлюцинацией, впечатляющим началом моего нового статуса душевнобольной.

После всего этого мама впервые отвела меня к доктору, и визит к нему отметил мое вступление в мир безумия.

Шизофрения проявляется у человека не раньше, чем он входит в позднеподростковый период, но первый ее приступ случился у меня уже в семь лет. Диагноз мне поставили в тринадцать. Параноиком признали годом позже, после того как я обвинила библиотекаршу в попытке всучить мне пропагандистские брошюры подпольной коммунистической организации, базирующейся в подвале публичной библиотеки. (Эта дама всегда казалась мне очень подозрительной – я отказывалась верить, что пользование резиновыми перчатками при работе с книгами является общепринятой нормой, и плевать хотела, когда меня пытались убедить в этом.)

Иногда лечение помогало. Я ощущала это, поскольку тогда мир становился не таким ярким и интересным, как обычно. Скажем, я признавала, что лобстеры в аквариуме вовсе не ярко-красные. Или же соглашалась, что проверка моей еды на подслушивающие устройства смешна (но я все равно занималась этим, дабы унять уколы паранойи в области затылка). Но я также знала, когда лекарства не срабатывали, ведь тогда мои мысли затуманивались, мне казалось, будто я проспала уже не один день подряд, а бывало, что я пыталась надеть обувь задом наперед.

Однако чаще всего врачи не знали, какие именно лекарства как мне помогут.

– Ну, по идее, это средство должно облегчить паранойю, бред, галлюцинации, но надо подождать и посмотреть, как пойдет дело. Иногда ты будешь чувствовать себя усталой. Пей много жидкости, чтобы избежать обезвоживания. Вес может колебаться. Трудно сказать точно.

Доктора мне очень помогали, но я разработала свою собственную систему для различения реальности и галлюцинаций. Я делала фотографии. И спустя какое-то время то, что было реально, оставалось на снимках, а галлюцинации – нет. Я разобралась, какого рода вещи любил фабриковать мой мозг. Например, щиты наподобие рекламных с изображением людей в противогазах, напоминающие прохожим о том, что отравляющий газ, который использовался в нацистской Германии, до сих пор представляет собой очень даже реальную угрозу.

Я не могла позволить себе принимать реальность на веру. Но не ненавидела всех тех, кто делает это. Я не ненавидела их, просто они не имели отношения к моему миру.

Но я отчаянно хотела жить в их.

Вторая глава

Вечером накануне моего первого дня в выпускном классе школы Ист-Шоал я сидела за стойкой кафешки «У Финнегана» и шарила глазами по темным окнам, высматривая какие-либо подозрительные знаки. Обычно паранойя так сильно меня не донимала. Я списывала свое нынешнее состояние на неизбежные прелести первого дня на новом месте. «У Финнегана» я проработала все лето, стараясь не задумываться над этим.

– Если бы Финнеган был здесь, он бы обозвал тебя психопаткой и велел заняться делом.

Я обернулась и увидела прислонившегося к косяку кухонной двери Такера. Его руки были засунуты в карманы фартука, он ехидно ухмылялся мне. Я бы рявкнула на него, не будь он моим единственным источником информации о Ист-Шоал – и заодно моим единственным другом. Такер – долговязый очкарик с темными волосами, всегда зачесанными на лоб, – был у Финнегана водителем мини-автобуса, официантом и кассиром, и, кроме всего прочего, я считала его умнейшим человеком из всех, кого когда-либо знала.

Он же не знал обо мне ничего. Его слова о том, что меня можно счесть сумасшедшей, попали в точку совершенно случайно.

Но Финнегану, конечно, было известно все; в последнее время я лечилась у его сестры, и именно она подыскала мне эту работу. Но остальные сотрудники, например наш молчаливый, курящий одну сигарету за другой повар Гас, были не в курсе моих проблем, и мне хотелось бы, чтобы дальше все продолжалось в том же духе.

– Ха-ха-ха! – огрызнулась я, стараясь тем не менее не горячиться. Засунь подальше свое безумие, пропищал тоненький голос где-то у меня в затылке. Не выдавай себя, идиотка.

Я стала работать в этой забегаловке по одной-единственной причине – мне надо было казаться нормальной. И отчасти потому, что мама настояла на этом.

– Еще вопросы есть? – Такер подошел и устроился за стойкой рядом со мной. – Или крестовый поход завершен?

– Ты хочешь сказать, допрос инквизиции? Да, я закончила. – Я оторвала взгляд от окон. – Я уже три года отучилась в старшей школе, и вряд ли Ист-Шоал слишком уж отличается от Хилл-парка, хоть меня оттуда и выгнали.

Такер фыркнул:

– Ист-Шоал отличается от всего на свете. Но что говорить, ты сама завтра поймешь это.

Похоже, один лишь Такер считает, что Ист-Шоал далеко не идеальное местечко. Мама уверена, что новая школа – прекрасная идея. Врачиха настаивала на том, что там мне будет гораздо лучше. Папа обещал полный порядок, но создавалось впечатление, будто мама настропалила его и окажись он дома, а не где-то в Африке, то запел бы по-другому.

– Однако, – сменил тему Такер, – вечера будней здесь не так плохи, как выходные.

И это правда. Сейчас половина одиннадцатого, а у нас никого. Будто все вымерли, а слово «вымерли» ассоциируется у меня с популяцией опоссумов в Богом забытой Индиане. Предполагалось, что Такер будет подвозить меня на работу после школы. И я буду работать в вечерние смены. Хотя летом я вкалывала, наоборот, только днем. Этот план состряпала моя врачиха, а мама одобрила его. Но теперь, с началом занятий, я смогу работать только по вечерам, и все согласились с этим.

Я подошла к кассе и взяла магический шар Финнегана. И провела большим пальцем по красной отметине на нем, пытаясь стереть ее, – я всегда делала так, когда мне было скучно. Такер же сосредоточенно выстраивал кавалерию перечниц напротив вражеского войска солонок-пехотинцев.

– И все же мы имеем нескольких заблудших овечек, – поднял голову он. – Ох уж эти гнусные ночные посетители. А тот, нажравшийся в стельку, к нам как-то уже забредал. Помнишь его, Гас?

Тонкая струйка сигаретного дыма вылетела из окошка для выдачи заказов и поднялась к потолку. А затем, словно в ответ на вопрос Такера, в воздухе повисли огромные клубы дыма. Я была совершенно уверена, что Гас курит ненастоящие сигареты. Иначе мы бы все давно дали дуба.

Лицо Такера потемнело. Брови сошлись на переносице, а голос потух:

– О, да это же Майлз.

– Какой такой Майлз? – спросила я.

– Он скоро будет здесь собственной персоной. – Такер склонился над полем боя склянок для приправ. – Держит путь домой. Он весь в твоем распоряжении.

Я прищурилась:

– С какой это стати?

– Сама увидишь. – Автомобильную стоянку залил свет фар, и Такер оторвал взгляд от столешницы. – Пожаловал, голубчик. Правило номер один: не смотри ему в глаза.

– Он что, горилла? Или у нас здесь парк юрского периода? На меня могут напасть?

Такер посмотрел на меня очень даже серьезно:

– Это вполне вероятно.

В дверях кафе показался парень примерно нашего возраста. На нем была белая майка и черные джинсы. В руке рубашка поло из «Мейджера». Если это был Майлз, то он не спешил дать мне шанс встретиться с ним взглядом. Прямиком пройдя к угловому столику из числа тех, что обслуживала я, он уселся за него и привалился спиной к стене. По своему опыту я знала, что именно с этого места зал просматривается лучше всего. Но не все же такие параноики, как я.

Такер наклонился к окошку для выдачи заказов:

– Эй, Гас. У тебя есть то, что обычно заказывает Майлз?

Дым сигареты Гаса вычертил в воздухе причудливые кольца, и он подал через окошко чизбургер и жареную картошку. Такер взял тарелку, наполнил водой бокал и поставил все это на стойку рядом со мной.

Майлз уставился на нас сквозь свои очки, и я вскочила с места. На краю углового столика уже лежали наличные.

– С ним что-то не так? – шепотом спросила я. – В смысле… вдруг он псих?

– Он определенно отличается от всех нас, – буркнул Такер и вернулся к своему сражению.

Он не коммунист. На нем нет микрофонов ФБР. Не заглядывай под стол, идиотка. Он обычный парень, желающий перекусить.

Когда я подошла к Майлзу, тот опустил глаза.

– Привет! – сказала я, непроизвольно поежившись от звука собственного голоса. Вышло слишком дерзко. Я кашлянула и пробежала глазами по окнам зданий на противоположной стороне улицы. – М-м. Меня зовут Алекс. Я ваша официантка. – С этими словами я поставила еду и воду на столик. – Желаете что-нибудь еще?

– Спасибо, нет. – Он наконец-то посмотрел на меня.

И тут у меня в голове случился небольшой взрыв. Его глаза.

Те самые глаза.

Взгляд Майлза содрал с меня слои кожи и пригвоздил к месту. К моему лицу, шее, ушам прилила кровь. У него были самые голубые глаза на свете. Совершенно невероятного цвета. Ладони зачесались от желания взять фотоаппарат и сделать снимок. Мне было необходимо запечатлеть его глаза. Потому что ни освободитель лобстеров, ни Голубоглазый не существовали в реальности. Мама никогда не упоминала о том случае. Она не рассказала о нем ни врачу, ни отцу, ни кому-то еще. Я молча проклинала Финнегана. Он запретил мне приносить на работу фотоаппарат после того, как я сфоткала разъяренного посетителя с повязкой на глазу и деревянной ногой. Майлз указательным пальцем пододвинул ко мне деньги.

– Оставь себе сдачу, – сказал он.

Я взяла деньги и отправилась к стойке.

– Привет! – передразнил меня Такер тончайшим фальцетом.

– Заткнись! Мой голос звучал совсем не так.

– Поверить не могу, что он не откусил тебе голову.

Оплатив счет, я трясущимися руками откинула волосы на спину и пробормотала:

– Я тоже.

Когда Такер отлучился на перерыв, я взяла на себя командование над его стеклянными войсками. Дым сигареты Гаса поднимался к потолку и исчезал в вентиляционном отверстии. Воздух из кондиционера трепал бумаги на доске объявлений. Желая немного передохнуть в ходе Арденнской операции, я потрясла магическим шаром Финнегана, чтобы выяснить, окажется ли успешной атака германских солонок.

Шар выдал мне неутешительный ответ: «Спроси об этом позже».

Совершенно бесполезная штуковина. Если бы союзники последовали такому совету, то гитлеровская коалиция выиграла бы войну. Я не смотрела на Майлза ровно столько, сколько могла. Но в конце концов мой взгляд соскользнул на него, я была не в силах отвести глаз. Он ел как-то напряженно, словно с трудом удерживался от того, чтобы запихать в рот все сразу. Каждые несколько секунд его очки сползали вниз по носу и он водружал их на место.

Майлз не посмотрел на меня, когда я подошла, чтобы подлить воду в его бокал. Я прожигала взглядом его песочного цвета макушку и мысленно умоляла поднять глаза.

И так сосредоточилась на этом занятии, что пропустила момент, когда вода перелилась через край. В смятении я уронила кувшин прямо на стол. Вся вода выплеснулась на Майлза – на его руки, рубашку, колени. Он вскочил столь стремительно, что влетел головой в светильник и опрокинул столик.

– О… черт… Простите меня. – Я ринулась к стойке, где, зажав рот рукой, стоял Такер, лицо которого быстро заливалось краской, и схватила салфетки.

Майлз постарался как-то собрать воду рубашкой, но все равно промок до нитки.

– Мне так жаль. – Я потянулась к нему, чтобы вытереть его, всем своим существом ощущая, что мои руки дрожат.

Он резко отпрянул, прежде чем я успела до него дотронуться, и как-то странно уставился на меня, потом перевел взгляд на полотенце, потом опять на меня. Затем схватил свою рубашку, поправил очки и поспешил спастись бегством.

– Все в порядке, – пробурчал он, минуя меня. Не успела я рта открыть в ответ, как он уже вылетел из кафе. Я прибрала на столике и потащилась обратно к стойке.

Пришедший в себя Такер забрал у меня тарелки.

– Браво! Превосходная работа! – сказал он.

– Такер!

– Что?

– Заткнись!

Он засмеялся и ушел на кухню.

Это был Голубоглазый?

Взяв магический шар, я, глядя через круглое стеклышко, потерла отметину на нем.

Поговорим об этом позже.

Скрытный маленький засранец.

Третья глава

Первым делом в школе Ист-Шоал я обратила внимание на то, что на ее территории нет велосипедной стойки. А если так, значит, школой управляют заносчивые сукины дети.

Я засунула Эрвина за густую живую изгородь, тянущуюся вдоль центральной дорожки, и сделала несколько шагов назад, проверяя, не видны ли его колеса и руль. Я не думала, что мой велосипед кто-то украдет или посмеет тронуть, поскольку его цвет ржавого поноса заставлял людей непроизвольно отводить глаза, но все же мне будет спокойнее, если он окажется надежно спрятан.

Я проверила содержимое сумки. Книги, папки, тетрадки, ручки, карандаши. Ремешок дешевой цифровой камеры – одной из первых вещей, что я купила, получив работу у Финнегана, – болтается на запястье. Я уже успела сфотографировать утром четырех подозрительного вида белок, усевшихся в ряд на красной кирпичной стене забора, идущей вдоль соседнего с моим дома, но за исключением этого карта памяти фотоаппарата была пуста.

Затем я совершила проверку по периметру. Она подразумевала три вещи: панорамное фотографирование окрестностей, обнаружение того, что казалось не вписывающимся в окружающую среду, – скажем, огромной выжженной спирали на асфальте, украшающей автостоянку, – и фиксация всего этого в памяти, на случай если оно станет представлять для меня угрозу.

Парни вылезали из своих машин и направлялись к зданию школы, игнорируя мужчин в черных костюмах и красных галстуках, стоявших в равной удаленности друг от друга на школьной крыше. Мне следовало бы догадаться, что обычную государственную среднюю школу должны охранять не простые охранники. В частной школе Хилл-парк они были самыми что ни на есть обычными.

Я присоединилась к потоку учеников, стараясь держаться от каждого на расстоянии вытянутой руки, поскольку одному Богу известно, кому в наши дни придет в голову пронести в школу оружие. По этой же причине я довольно быстро дотопала до административного корпуса, где четыре минуты простояла в очереди, чтобы узнать свое расписание. В процессе ожидания я набрала стопку проспектов колледжей со стенда в углу и запихала их в сумку, игнорируя удивленный взгляд парня впереди меня. Ничего не поделаешь, мне необходимо попасть в колледж – неважно, с чего я начну и сколько заявлений придется написать. Если повезет, смогу выцыганить льготные стипендии для инвалидов, подобно тому, как это провернули мои родители с Хилл-парком. Мне необходимо что-то делать в этом направлении, потому что вариантов всего два: либо я поступлю в колледж, либо мне придется вкалывать у Финнегана до конца своих дней.

Вдруг я заметила, что все ученики облачены в форму. Черные брюки, белые рубашки на пуговицах, зеленые галстуки. Обожаю запах институционального равенства по утрам.

Мой шкафчик оказался первым от столовой. Рядом ошивался какой-то тип – его шкафчик был по соседству с моим.

Это был Майлз.

Воспоминания о Голубоглазом прошили меня автоматной очередью, и мне пришлось повернуться на месте, дабы оглядеться и убедиться, что я точно нахожусь в школе, а не на работе в кафе. Подобравшись поближе, я заглянула в шкафчик соседа. Ничего необычного. Я глубоко вздохнула.

Веди себя прилично, Алекс. Будь с ним вежлива. Он не станет убивать тебя из-за опрокинутого на него кувшина с водой. Майлз – не галлюцинация. – Э… Привет! – сказала я, подойдя вплотную к своему шкафчику.

Майлз обернулся и слегка покачнулся, да так неудачно, что дверца его шкафчика грохнула о соседнюю, при этом он немного зацепил свой рюкзак ногой и чуть было не упал на него. Взгляд Майлза прожигал дыру в моей голове.

– Прости. Я не хотела напугать тебя, – сказала я, пожав плечами.

Но он ничего не ответил, и я сосредоточилась на шифре своего замка. Перебирая книги в шкафчике, я опять посмотрела на Майлза. Выражение его лица оставалось прежним.

– Я… Э… Мне действительно жаль, что облила тебя тогда с ног до головы. – Я протянула ему в знак примирения руку. Мама вечно твердит, что надо быть вежливой, что бы ни случилось. Даже если кто-то прячет нож в рукаве. – Меня зовут Алекс.

Майлз изогнул бровь. И это было так неожиданно, так замечательно и так правильно, что я чуть не расхохоталась.

Медленно, будто ему казалось, что, коснувшись меня, он получит сильный ожог, Майлз пожал мне руку. Его пальцы были длинными и тонкими. Тонкими, но сильными.

– Майлз, – представился он.

– Прикольно. – Мы одновременно разомкнули рукопожатие и опустили руки. – Рада, что мир между нами восстановлен. Увидимся позже.

Уходи, уходи, уходи… убирайся отсюда, убирайся отсюда.

Я почти бежала по коридору. Неужели, спустя десять лет, я только что снова повстречалась с Голубоглазым? О боже. Нет ничего плохого в том, что он оказался настоящим, верно? Мама никогда не упоминала о нем, но это не может служить доказательством того, что тот мальчик из магазина не существует в действительности. Но что, если он – дурак и сволочь?

Мозги мои, вы меня заколебали.

Только добравшись до лестницы, я почувствовала, что за мной кто-то идет. Волоски на шее встали дыбом, и прежде чем обернуться, я схватилась за фотоаппарат.

За моей спиной стоял Майлз.

– Ты это нарочно? – поинтересовалась я.

– Ты о чем?

– Идешь за мной на расстоянии нескольких шагов: достаточно близко, чтобы я почувствовала это, но достаточно далеко, чтобы казалось, будто ты делаешь это без какого-то умысла. Да еще и пялишься мне в затылок.

Он моргнул:

– Нет.

– А я сомневаюсь в этом.

– Может, у тебя паранойя? – спросил Майлз.

Я застыла на месте.

Он округлил глаза.

– Гантри? – неожиданно задал свой вопрос Майлз.

Мистер Гантри, английский по углубленной программе. Первый урок.

– Точно, – сказала я.

Майлз достал из кармана какую-то бумажку, развернул ее и протянул мне. Его расписание. На самом верху было написано: Рихтер Майлз Джей. Первым занятием у него стоял английский по углубленной программе, Гантри.

– Ну ладно, – сказала уже более спокойным голосом я. – Но тебе совсем не обязательно вести себя так подозрительно. – Я повернулась и продолжила путь вверх по лестнице.

– Хреново быть новенькой, да? – Майлз вновь появился рядом, и в его голосе послышались странные нотки. У меня по рукам побежали мурашки.

– Бывает и хуже, – отозвалась я сквозь зубы.

– В любом случае, – ответил он, – я считаю, что ты имеешь право знать, что красить волосы – нарушение дресс-кода.

– Они не крашеные, – выпалила я.

– Ага, – Майлз снова выгнул бровь, – кто бы сомневался.

Четвертая глава

Зайдя в класс, где должен был состояться первый урок, я сразу уставилась на черные с толстой подошвой ботинки мистера Гантри, покоящиеся на столе прямо на списке учеников. Остальную его фигуру скрывала утренняя газета. Быстро осмотрев помещение, я протиснулась между партами и предстала перед учителем в надежде, что он обратит на меня внимание.

Но он и глазом не повел.

– Прошу прощения.

Над газетой показались глаза с нависавшими над ними внушительными бровями. Мистер Гантри оказался тучным человеком где-то за пятьдесят с короткими, почти седыми волосами. Я отступила на шаг от стола, прикрываясь книгами, как щитом.

Он опустил газету.

– Да?

– Я новенькая. Мне нужна форма.

– Она продается в лавке за семьдесят.

– Долларов?

– Можно разжиться ею задаром у уборщика, но тогда на ней не будет эмблемы школы. И размер может не подойти. Или она окажется порядком изношенной. – Он бросил взгляд на часы над моей головой. – Будьте добры, сядьте на свое место.

Я села в последнем ряду, чтобы за моей спиной никого не было. Тут вдруг, щелкнув, заработала система аудиооповещения:

– Ученики Ист-Шоал, поздравляю вас с новым учебным годом. – Я узнала тихий голос мистера МакКоя, директора. Мы с мамой успели поговорить с ним. Он ей понравился, а на меня не произвел ни малейшего впечатления. – Надеюсь, вы все прекрасно отдохнули, но теперь пришло время снова взяться за учебники. Если у вас нет школьной формы, вы можете приобрести ее в школьном магазине по минимальной цене.

Я фыркнула. Велосипедной стойки нет, форма стоит семьдесят долларов, директор какой-то малахольный – «райское» местечко, иначе не скажешь.

– И еще, – продолжил МакКой, – напоминаю, что через несколько недель, которые пролетят совершенно незаметно, мы будем праздновать годовщину дарения школе нашего любимого спортивного табло. Так что основательно подготовьтесь к этому событию. Вы можете внести свои предложения и сделать пожертвования.

АПС замолкла. Он сказал «пожертвования»?

Спортивному табло?

– ПЕРЕКЛИЧКА!

Голос мистера Гантри вернул меня с небес на землю. В классе стало тихо. Появилось неприятное подозрение, что нашим учителем будет сержант из «Цельнометаллической оболочки». Спрятав камеру за крышкой парты, я начала фотографировать.

– НАЗЫВАЯ ВАШЕ ИМЯ, Я БУДУ УКАЗЫВАТЬ НА ПАРТУ, ЗА КОТОРОЙ ВЫ БУДЕТЕ СИДЕТЬ. НИКАКИХ ПЕРЕМЕЩЕНИЙ, ОБМЕНОВ, ЖАЛОБ. ЯСНО?

– Да, сэр, – хором ответили ученики.

– ПРЕКРАСНО. КЛИФФОРД ЭКЕРЛИ. – Мистер Гантри показал на первую парту в первом ряду. – Вам сюда, сэр! – C места поднялся дюжий молодец и направился, куда было сказано.

– Приятно видеть вас в классе, работающем по углубленной программе, Экерли. – Мистер Гантри пошел дальше по списку: – ТАКЕР БОМОН.

Такер, сидевший где-то сбоку, пристроился за Клиффордом. Заметив меня, он улыбнулся. К моему огорчению, в школе он выглядел еще более безнадежным ботаником – форма как-то странно топорщится, в руках кипа книг и уже исписанных бумаг. Типы вроде Клиффорда Экерли обычно издеваются над такими тихонями.

При этом я не смогла удержаться, чтобы не хихикнуть. Так случалось всегда, когда я слышала фамилию Такера. Она напоминала мне о Шевалье д’Эон, полным именем которого было Шарль-Женевьев-Луи-Огюст-Андре-Тимоти-д’Эон де Бомон – французском шпионе, прожившем вторую половину своей жизни женщиной.

Выкрикнув фамилии еще нескольких человек, мистер Гантри добрался до Клода Гантри, совершенно не подающего вида, что рявкающий ему указания отец хоть в малейшей степени является для него авторитетом.

Я сделала фотографии всех в классе. С деталями разберусь позже – не подходить же к каждому, чтобы сделать это лично.

– СЕЛИЯ ХЕНДРИКС!

Селия Хендрикс пала жертвой магазина косметики. Волосы не бывают такими желтыми (кто бы говорил, ха-ха-ха), а настоящий цвет ее кожи скрыт под толстым слоем боевой раскраски. На девушке были не брюки, а черная юбка, высоко задравшаяся на бедрах.

Мистер Гантри не стал игнорировать это обстоятельство.

– ХЕНДРИКС, ВАША ЮБКА НАРУШАЕТ НАШ ДРЕСС-КОД СРАЗУ ПО НЕСКОЛЬКИМ ПУНКТАМ.

– Но сегодня первый день учебы, и я понятия не имела…

– ЧУШЬ СОБАЧЬЯ! – перебил ее учитель.

Я вытаращила глаза, молясь о том, чтобы все это не оказалось плодом моего взбесившегося воображения. Либо он мужлан из мужланов, либо я сплю.

– ИДИТЕ ПЕРЕОДЕНЬТЕСЬ! НЕМЕДЛЕННО!

С тяжелым вздохом Селия вихляющей походкой вышла из класса. Мистер Гантри, слегка отдышавшись, вернулся к списку. Еще несколько человек пересели на другие места.

– МАЙЛЗ РИХТЕР!

Долговязый Майлз, зевая, пересек класс. И рухнул на свое новое место. В списке оставалось всего две фамилии – моя и девушки, разговаривавшей с Клиффордом до начала урока. Возможно – ну есть же такая вероятность, – что ее имя окажется в списке следующим.

– АЛЕКСАНДРА РИДЖМОНТ.

Черт.

Все как один обернулись посмотреть, как я усаживаюсь за Майлзом. Если они не успели обратить на меня внимания раньше, то сделали это сейчас и во все глаза пялились на мои волосы. О боже, волосы…

Успокойся, идиотка! Все в порядке. Никто и не думает смотреть на тебя. Ладно, пусть смотрят. Но никто же тебя не трогает. Все хорошо. Ты в безопасности.

– Можно просто Алекс, – пролепетала я.

– МАРАЙЯ ВУЛФ.

– Райя! – Последняя в списке девица чуть ли не вприпрыжку направилась к месту у стены. Ее пшеничного цвета конский хвост радостно подпрыгивал.

Мистер Гантри положил список на стол и встал у доски, заложив руки за спину и высоко задрав квадратную челюсть.

– СЕГОДНЯ МЫ ПО ДВОЕ БУДЕМ ОБСУЖДАТЬ ТО, ЧТО ВЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ПРОЧИТАТЬ ЛЕТОМ. ПАРЫ СОСТАВЛЮ Я. ЖАЛОБЫ И ВОЗРАЖЕНИЯ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ. ВСЕМ ВСЕ ПОНЯТНО?

– ДА, СЭР! – опять хорошо сказали ученики.

– ПРЕКРАСНО.

Мистер Гантри разбил нас на пары так, будто запомнил всех с первого раза.

Думаю, место позади Майлза послужило расплатой за то, что моим собеседником был назначен Такер.

– Вот уж не знала, что мы окажемся в одном классе! – сказала я, слезая со своего стула и садясь рядом с ним. Он был единственным, кого здесь я совершенно не боялась. – А ты не врал, рассказывая об этом местечке.

– В наших краях не принято врать по таким поводам. – Такер коснулся воображаемой ковбойской шляпы. – А ты не довела до моего сведения, что будешь учить английский по углубленной программе. Тогда бы все и узнала – кроме мистера Гантри его никто не преподает. – Он взял в руки свои исписанные бумажки. – У меня уже все готово. Гантри всегда начинает учебный год с этого задания. Надеюсь, ты не будешь против моей отсебятины. – Такер помолчал и, нахмурившись, посмотрел поверх моего плеча. – Боже. Хендрикс в своем репертуаре. И что только она в нем нашла?

Селия Хендрикс, вернувшаяся в черных мешковатых спортивных штанах, облокотилась о свой стул, проделала какие-то странные манипуляции с волосами и шепотом позвала Майлза, сидевшего к ней спиной. Он проигнорировал ее зов, и она стала кидать ему в голову свернутые из бумаги шарики.

– С какой стати ты так его ненавидишь? – спросила я у Такера.

– Вряд ли тут подходит слово «ненавижу», – ответил он. – Точнее будет: «Я его боюсь», «хочу, чтобы он перестал пялиться» и «я думаю, он ненормальный».

– Ты боишься его? – Я была крайне удивлена.

– Его боится вся школа.

– Но почему?

– Потому что невозможно представить, что творится у него в голове. – Такер пристально посмотрел на меня. – Ты когда-нибудь видела, чтобы человек совершенно менялся? До такой степени, что даже выражения лица всегда абсолютно разные. Майлз именно такой.

Я подивилась неожиданно серьезному тону Такера.

– Звучит паршиво, – сказала я.

– Ну да. – Такер сосредоточился на рисунке, вырезанном на его парте. – И ему, знаешь ли, необходимо быть лучшим…

– Подожди минутку… так это он лучший ученик?

Я была в курсе, что Такер не любит какого-то отличника, но в речах, произносимых на работе, он никогда не называл его по имени. Словно этот парень не заслуживал подобной чести.

– Дело даже не в том, что он лучше меня! – свистящим шепотом продолжил Такер, быстро оглянувшись на Майлза. – А в том, что учеба не стоит ему ни малейших усилий. Ему нет необходимости читать учебники. Он и без того знает все на свете! Он был таким уже в средних классах, но тогда еще не считался лучшим учеником. Он даже домашние задания игнорирует как нечто бессмысленное.

Я обернулась и посмотрела на Майлза. Они с Клодом, по всей видимости, завершили обсуждение прочитанного, и он уснул, положив голову на парту. Кто-то приклеил скотчем к его рубашке листок с надписью «нацист», сделанной черным маркером. Я вздрогнула. Мне было интересно изучать историю нацизма и Второй мировой, но я бы даже не подумала дать кому-то такое прозвище. Нацисты наводили на меня ужас. Из этого я сделала вывод, что либо в этой школе учатся одни идиоты, либо Майлз Рихтер действительно исключительно отвратный тип, каким и описывает его Такер.

– И еще он руководит одним ужасно странным клубом, – продолжил Такер. – Клубом поддержки спортивных объектов школы Ист-Шоал. Вот такое он подобрал для него невразумительное название.

У меня в горле словно встал ком. Я сглотнула. Это название было мне известно, но я не знала, что это его клуб. Листок на спине Майлза поднимался и опускался в такт его дыханию.

– Эй! – Такер ткнул меня локтем в бок. – Не позволяй ему делать тебе гадости, хорошо?

– Делать гадости? Например? – решила уточнить на всякий случай я.

– Он может отвинтить твой стул от парты или прожечь дыру в рюкзаке.

– Лаааадно, – нахмурилась я. – Теперь я не сомневаюсь, что он либо горилла, либо тираннозавр, либо полтергейст. Что еще мне следует о нем знать?

– Если он вдруг начнет говорить с немецким акцентом, немедленно позови меня, – сказал Такер с серьезным лицом.

Пятая глава

Следующие три урока мало чем отличались от первого. Я входила в кабинеты и вертелась вокруг своей оси, проверяя, не грозит ли мне какая опасность. Заметив что-нибудь странное – скажем, пропагандистский постер времен Второй мировой войны на стене, – я это фотографировала. Четыре раза меня спросили, крашеные ли у меня волосы. Учитель по имени Марко Экон довел до моего сведения, что это против правил. Я ответила, что цвет у меня натуральный, с таким я уже родилась. Но он не поверил. Я показала ему фотографию мамы и младшей сестренки Чарли, которую всегда носила с собой, потому что цвет их волос был точно таким же. Преподаватель вроде как принял это как доказательство моей честности. Я села за ближайшую к двери парту и не спускала с него глаз до конца урока.

Столовая была огромной и очень просторной. Это мне понравилось: здесь никому не было дела до сидящей спиной к стене и выискивающей в еде коммунистические «жучки» меня. Мистер МакКой сделал еще одно объявление о спортивном табло. Учащиеся на время прекратили разговаривать и жевать, чтобы поржать по этому поводу, но удивления никто не выказал.

Майлз Рихтер присутствовал на всех уроках по углубленной программе. Его не было только на пятом уроке, когда у меня было время для самостоятельных занятий. Я до сих пор не понимала, что имел в виду Такер, предупреждая о неприятностях, которые может доставить мне Майлз. Тот ничего такого не предпринимал, но, вне всякого сомнения, держал мою особу в поле зрения.

Перед обедом, во время урока по истории США, я уронила карандаш. Он отфутболил его в дальний конец класса, прежде чем я успела поднять его. После чего откинулся на спинку стула и посмотрел на меня, словно хотел спросить: «И что теперь?» В ответ я сбросила его рюкзак с парты на пол.

Во время обществоведения он «случайно» наступил на мой шнурок, и я чуть было не ткнулась носом в пол. Зато когда учитель пустил по рядам наше первое домашнее задание, Майлзу достался «случайно» порванный мной пополам листок.

На уроке химии миссис Дальтон рассадила нас по алфавиту и раздала тетради для лабораторных работ, которые с виду походили на самые обычные, но внутри них была бумага в клеточку, отчего мне захотелось наложить на себя руки. Тетрадь шлепнулась на мой стол с громким БУХ.

Выводя свое имя на обложке, я не сводила взгляда со спины Майлза. Потому надпись получилась корявой и кособокой, но вполне читаемой. Вот и хорошо.

– Думаю, мы начнем урок с того, что немного познакомимся друг с другом во время небольшой лабораторной работы, – с ленивым воодушевлением произнесла миссис Дальтон и, вернувшись к своему столу, открыла бутылку с диетической кока-колой, после чего одним глотком высосала половину ее содержимого. – Ничего сложного, разумеется. Для начала я разобью вас на пары.

Я заподозрила, что неумолимая карма наконец добралась до меня и накажет в десятикратном размере за то, что я спустила в унитаз все черные пешки моей сестренки Чарли и заявила ей, что Санты не существует.

Вытаскивая бумажные полоски с именами из большой мензурки, миссис Дальтон составляла пары, и я наблюдала за тем, как парты постепенно пустели, а ученики перемещались по двое к лабораторным столам.

– Александра Риджмонт, – прочитала миссис Дальтон.

Карма приготовилась к прыжку.

– И Майлз Рихтер.

Точное попадание. Как результат – небольшая контузия. Могут возникнуть трудности с ходьбой и зрением. Противопоказаны физическая нагрузка и работа с тяжелыми механизмами.

Я подскочила к лабораторному столу прежде, чем Майлз успел приподнять задницу со стула. Листок с заданием уже лежал на столе. Я обвела взглядом ребят, сидевших с противоположной стороны, – они казались совершенно безобидными, самые опасные вещи – скажем, шкафчики над моей головой или сток в раковине – всегда кажутся безобидными.

– Ну, давай поскорее покончим с этим, – сказала я подошедшему Майлзу. Он ничего не ответил, просто достал ручку из-за уха и открыл тетрадь. Я чуть шире расставила ноги, потому что мне показалось, будто пол наклонился влево.

Я ждала, когда Майлз допишет свое имя на тетради.

– Готово? – не выдержала я.

– Можешь начать первой. – Он поправил очки. Мне хотелось сорвать их с него и стереть в порошок.

Вместо этого я взяла листок.

– Первый вопрос: «Как ваше полное имя?»

– Вау. Идиотизм какой-то. – Это были первые разумные слова, произнесенные им за день. – Майлз Джеймс Рихтер.

Я вписала его ответ в анкету, а рядом поставила свой. «Александра Виктория Риджмонт».

– У нас у обоих неподходящие вторые имена. – И он опять изобразил волшебный изгиб брови.

– Дальше, – сказал Майлз.

– Дата рождения?

– Двадцать девятое мая тысяча девятьсот девяносто третьего года.

– Пятнадцатое апреля того же года, – сказала я. – Братья, сестры?

– Нет.

Ничего удивительного, что он такой избалованный. Единственный ребенок в семье. Наследник богатеньких родителей.

– У меня есть сестра Чарли. Домашние животные имеются?

– Собака. – Отвечая на вопрос, Майлз сморщил нос, и это не удивило меня, поскольку он сам представлялся мне огромным домашним котом. Много спит. Вид вечно скучающий. Любит поиграть с едой, прежде чем съест ее.

Я смотрела, как по краю раковины ползет божья коровка. У меня не было сомнений, что она не настоящая – ее крапинки были в форме звездочек. Фотоаппарат остался в рюкзаке.

– Никого. У папы аллергия.

Майлз забрал у меня листок и просмотрел его.

– Могли бы придумать вопросы поинтереснее. Любимый цвет? Что это говорит о человеке? Чьим-то любимым цветом может быть зеленовато-желтый, и что с того?

Затем, не дожидаясь моего ответа, он написал под вопросом о цвете «зеленовато-желтый» и слегка оживился – впервые за день. Слушая, как он возмущается анкетой, я странным образом расслабилась. Если он способен сердиться по столь идиотским поводам, значит, он не Голубоглазый.

– Тогда ты обожаешь сиреневый, – заполнила я пустую строчку в его анкете.

– И опять. Любимое блюдо? А это о чем?

– Согласна. Что ты любишь? Маринованные лягушачьи сердечки? – Я приложила ручку к нижней губе и немного подумала. – Да, ты их обожаешь.

Мы продолжили. Мне не было дела до испуганных взглядов одноклассников, слышавших нашу перепалку. Когда мы добрались до раздражающих нас вещей, Майлз сказал:

– Ненавижу, когда коверкают слова. – А потом, помолчав немного, добавил: – И это правда.

– Не выношу, когда не знают истории, – сказала я. – Скажем, многие утверждают, что Колумб был первым мореплавателем, достигшим берегов Северной Америки, хотя он вообще там не высаживался. Это сделал Лейф Эриксон. И это тоже правда.

Мы ответили еще на какие-то вопросы, а когда подобрались к концу, с его голосом стало происходить что-то странное.

Он будто стал грубее. Говорил он теперь менее свободно. Некоторые звуки произносил немного иначе. Ребята по другую сторону стола уставились на него, словно это показалось им знаками приближения апокалипсиса.

Я добралась до последнего вопроса:

– Слава тебе, Господи, мы почти закончили. Какое у тебя самое яркое воспоминание детства?

– Animalia Annelida Hirudinea. – Майлз в досаде покусывал кончик карандаша, будто сожалея, что эти слова сорвались с его губ. Смотрел он не на меня, а на два серебряных аркообразных крана над большой раковиной.

Эти слова. Пластырь на ноге… Непонятная мне боль. «Ю-ху». Запах рыбы. По телу пробежала дрожь. Она словно пригвоздила меня к полу. Я уставилась на Майлза. Торчащие во все стороны волосы цвета мокрого песка. Очки в металлической оправе. Золотистые веснушки на носу и скулах. Голубые глаза.

Кончай пялиться на него, идиотка! Он решит, что ты такая же, как он, или нечто в этом роде!

Майлз мне не нравился. Его даже нельзя было назвать симпатичным. Или можно? Взгляну на него еще один раз? Нет, черт побери! Провались все пропадом.

Я что-то накарябала в тетради, стараясь не обращать внимания на готовое выпрыгнуть из груди сердце. Записать, что он сказал? Почему он заговорил на латыни? Голубоглазого не существует в реальности. Никто не помогал мне освободить лобстеров. Его слова мне послышались. Все это игра моего воображения. Мозг снова шутит надо мной. Опять все сначала.

Я тихонько кашлянула и потянула себя за прядь волос:

– Ну, напиши за меня «Ю-ху».

– «Ю-ху», – медленно повторил он.

– Это самый лучший напиток на свете. Знаешь такой?

Теперь уже он не отрывал от меня взгляда. Я закатила глаза:

– Ю-Ю…

– Спасибо, я знаю, как это пишется. – Его голос пришел в норму. Он заговорил свободно и четко. Я посмотрела на часы. Урок подошел к концу. Руки у меня дрожали.

Зазвенел звонок, я вскочила, схватила сумку и вместе с другими учениками вышла в коридор, радуясь тому, что смогу оказаться подальше от Майлза. Сделанное в кабинете химии открытие всего-навсего сон, и я наконец-то проснулась. Я не понимала этого парня, явившегося сюда прямо из моих галлюцинаций. Он расшатал грань между моим миром и реальным миром людей, и мне это было не по нраву.

К шкафчикам мы подошли одновременно. Не обращая на него внимания, я отперла свой и взяла учебники.

И тут они выпали из обложек, словно внутренности рыбьих тушек.

– Похоже, кто-то поработал над их переплетами, – равнодушно сказал Майлз.

Да что ты говоришь, засранец. Пошел он на фиг. Кто бы он ни был – Голубоглазый или нет, я не собираюсь мириться ни с чем подобным.

Подобрав растерзанные учебники, я сунула их в сумку и с шумом захлопнула дверцу шкафчика.

– Похоже, их придется склеивать. – Сказав это, я направилась к спортивному залу, прекрасно понимая, что не смогу избавиться от этого типа.

Шестая глава

Такер ошибался, когда говорил, что название Клуба поддержки спортивных объектов школы Ист-Шоал придумал Майлз. Это сделал директор Мак Кой, который сам сказал об этом, объясняя мне и маме, какие у меня будут общественные обязанности в школе.

Теперь я направлялась в главный спортивный зал, и Майлз шел за мной по пятам. Его кошачий взгляд сверлил мою спину, прямо промеж лопаток. Я остановилась в дверях зала и незаметно огляделась – вертеться вокруг себя я не стала, боясь показаться чокнутой.

Спортивный зал был более старым и обшарпанным, чем в Хилл-парке; а я-то ожидала, что он окажется под стать отвратительно дорогому футбольному стадиону Ист-Шоал. Рядом со входом стоял стол с пультом управления табло. Баскетбольные щиты были задраны под потолок, и это давало мне возможность просмотреть зал насквозь вплоть до счетного табло на задней стене. «Средняя школа Ист-Шоал» было выведено огромными зелеными буквами, прямо над табло.

Майлз похлопал меня по плечу. Всего-то легкие удары указательным пальцем, а я подпрыгнула как ошпаренная.

– Не заставляй их ждать. – Он проскользнул мимо меня.

У счетного табло стояли пятеро учеников и дружно смеялись. Среди них я увидела девочку, с которой мы были на английском. Из ее растрепанного светлого пучка волос торчала пара карандашей. Двое парней рядом с ней были похожи как две капли воды. Их невозможно было отличить друг от друга. Еще двоих учеников я прежде не встречала, оба они подтянулись, когда к ним подошел Майлз.

– Это Алекс, – представил он меня, ни с кем не поздоровавшись. – Алекс, это Теофилия, – он показал на девушку с урока английского.

– Просто Тео, – сказала она, глядя на него.

– …а это ее братья, Иван и Ян. – Он кивнул в сторону неразличимых парней, тут же улыбнувшихся в унисон.

– Во избежание недоразумений – мы тройняшки. – Тео очень по-деловому протянула мне руку. – И, пожалуйста, не зови меня Теофилией.

– Без проблем. – Я смотрела на ее руку. Чувство вины заставило меня обменяться рукопожатием с Майлзом, но с какой стати мне прикасаться к ней? – Мои родители хотели двух сыновей и назвали меня в честь Александра Великого, а мою сестру – в честь Карла Великого, – зачем-то сказала я, но руку ей пожимать не стала.

Тео не обиделась на мой отказ и лишь рассмеялась.

– Мои родители тоже хотели мальчиков. А вместо этого заполучили двух идиотов и девочку.

– Эй! – одновременно крикнули братья. Она отбросила блокнот в сторону и сделала вид, будто хочет ударить их в промежности кулаками. Мальчишки отпрянули. Я чуточку разбираюсь в генетике. Даже однояйцевые близнецы не бывают такими похожими, как братья Тео.

Пальцы сжали фотоаппарат.

Майлз шутливо округлил глаза и продолжил:

– А это Джетта Лоренк и Арт Баброу.

Джетта лукаво улыбнулась Майлзу, отчего у нее на щеках появились ямочки, тряхнула гривой курчавых черных волос и перебросила ее через плечо.

– Рада познакомиться. – Она тоже протянула мне руку с таким видом, будто собиралась ждать до упора, пока я все-таки не пожму ее. Я сделала вид, что не заметила и спросила:

– Ты француженка?

– Oui!

Ага. Иностранная шпионка. Какой-то период во время Второй мировой войны французская Коммунистическая партия действовала в соответствии с указаниями Сталина. Французская шпионка-коммунистка.

Хватит, хватит, хватит.

Я повернулась к Арту, чернокожему парню на полтора фута выше меня. Его грудные мышцы, казалось, вот-вот порвут футболку и кого-нибудь съедят. Я поставила ему отметку два по своей шкале галлюцинаций. Не нравилась мне его мощная грудь.

– Привет! – прогрохотал он.

Я слегка помахала ему в ответ.

– Это и есть наш клуб, – сказал Майлз, обводя рукой собравшихся. – Так, Тео отвечает за киоск с едой. Иван и Ян – за трибуны.

– Есть, босс! – отсалютовали тройняшки и пошли приступать к своим обязанностям.

– Джетта, за тобой сетка и мячи. Арт, принеси шесты.

Когда все разошлись, я слегка расслабилась, хотя рядом со мной оставался Майлз. Он повернулся лицом к табло и забыл обо мне.

– А я чем займусь? – спросила я.

Он не ответил.

– МАЙЛЗ.

Тут он обернулся и выгнул свою волшебную бровь.

– Что мне делать? – еще раз задала я свой вопрос.

– А ты отправишься туда, – он показал на пустые трибуны, – и заткнешься.

Существует ли закон, по которому можно засудить за удар в лицо законченному засранцу обеими ногами в прыжке? Наверное. Всегда найдутся законы, запрещающие необходимые действия.

– Нет, – спокойно возразила я. – Я лучше сяду вон там. Чуть дальше. – И прошествовала к выбранному месту. Села, скрестила на груди руки и оставалась в этой позе до тех пор, пока он не отвел взгляд. Затем вытряхнула из сумки изуродованные книги, сложила их стопкой и приступила к домашнему заданию. Когда в зале появилась волейбольная команда, я прервалась и сделала несколько фотографий: Джетта и Арт профессионально натягивают волейбольную сетку; Тео суетится у киоска с едой; Иван и Ян подметают трибуны; и, вообще, волейбольная команда в красивой форме смотрится очень даже впечатляюще.

Один лишь Майлз куда-то подевался. По всей вероятности, кружит где-то, стирая с лица земли деревни и набивая золотом свое логовище в горах.

Я снова склонилась над математическими вычислениями. Домашние задания были для меня сущей мукой, особенно учитывая то обстоятельство, что с этого года мне придется делать их в промежутках между школой, работой и общественной деятельностью. Не говоря уж о том, что я буду продолжать попытки получить стипендию и заполнять бесчисленные формы для этого. Да еще чертов врач два раза в неделю.

Но я должна делать все это. Именно сейчас. Никаких перерывов в лечении, хотя мне все это уже порядком надоело. У меня нет времени беспокоиться о том, что думают обо мне люди, но если я буду производить впечатление безумного человека, параноика, то никто не примет в расчет, какие у меня оценки. Если кому-то придет в голову, что я ненормальна или опасна, значит, мне придется распрощаться со светлым будущим и сказать привет психушке.

Майлз вернулся в зал и уселся за судейским столом. Лишь на долю секунды он обернулся и взглянул на меня, изогнул бровь и вновь стал смотреть на команду. У меня задрожал подбородок. Почему только я не подумала об этом раньше? Майлз гений. Он любит манипулировать людьми.

Не похоже, что я как-то по-особенному нравлюсь Майлзу, а я ведь весь день вела себя с ним вызывающе. Враждебно. Ему не составит труда вычислить меня. Особенно если я буду выпендриваться так, как выпендривалась на уроке химии. Но, может, я сумею предотвратить это. Расскажу ему все, прежде чем он сам догадается, и буду умолять держать рот на замке. Или сделаю что-то подобное.

Или же ты можешь попробовать обзавестись яйцами, – пропищал внутренний голос. Что, наверное, было бы наилучшим выходом из положения.

Я посмотрела на табло. МакКой сделал о нем сегодня по меньшей мере пять объявлений, и каждый раз кто-то из ребят мимикой передразнивал его, смеша остальных.

– Знаешь, об этом табло существует местная легенда. – Рядом со мной появился Такер с бутылкой кока-колы в руке. Я посмотрела по сторонам. Трибуны были почти заполнены. Как и когда это произошло? Я оглянулась проверить, а нет ли кого позади меня с ножом.

– Правда? – равнодушно ответила я. – В этом нет ничего удивительного.

У подножия трибун стоял Клифф Экерли и еще несколько футболистов, держащих плакаты в поддержку Райи Вулф – она, как я поняла, была подающей. Среди большой группы учеников, которых, казалось, совершенно не интересует предстоящий матч, я заприметила Селию Хендрикс. Родители стекались в зал из холла с поп-корном и хот-догами. По их майкам шли надписи: «Вперед, кавалеристы!»

– Какой забавный вид спорта, – услышала я язвительную реплику женщины, стоящей рядом со мной. – Волейбол. Его следовало бы назвать «потаскушки в спандексе».

Я попыталась отыскать глазами гневную мамашу, но меня вплотную обступили подростки.

– Ты слышал, что она сказала? – спросила я у Такера.

– Кто она?

– Ну та, которая обозвала волейболисток потаскушками?

Такер повертел головой.

– Ты уверена, что не ослышалась?

Я пожала плечами.

– Может, и так. – Я давным-давно поняла, что спрашивать кого-то, слышал ли он то, что слышала я, куда безопаснее, чем спрашивать, а видел ли этот человек то, что привиделось мне. Большинство людей куда меньше доверяют своим ушам, чем глазам. Разумеется, слуховые галлюцинации являются наиболее распространенными. Но это все равно не сулит мне ничего хорошего.

– В наше время настоящий спорт – это чирлидинг. Он полон достоинства. Либо вы пробиваетесь наверх, либо нет. Здесь нет середняков, не то что в волейболе.

Ее голос приглушила толпа и скрип кроссовок по покрытию спортивного зала, а затем я и вовсе перестала слышать его.

Такер продолжал ерзать рядом со мной.

– Легенда гласит, что одна цыпочка, посещавшая Ист-Шоал много лет тому назад, настолько обожала эту школу, что никак не желала расставаться с ней и каким-то непостижимым образом совершила самоубийство, подстроив так, чтобы табло рухнуло ей на голову. И ее душа вселилась в это табло и помогает Ист-Шоал одерживать победы. Или проигрывать. Все зависит от ее настроения во время игры, как я понимаю.

– Почему ты не рассказал мне об этом раньше? Блин, я думала, все одержимы им без каких-либо на то причин.

– Ну, не знаю, почему ему придают такое большое значение: из-за легенды или же, наоборот, легенда родилась в результате того, что его вроде как боготворят. В любом случае МакКой предупреждает, что не следует болтать об этом. Но если ты действительно хочешь насладиться по-настоящему страшным зрелищем, то понаблюдай, как директор трясется над ним. Вручную протирает от пыли каждую лампочку. Прямо-таки ласкает его.

Я рассмеялась.

Такер замолчал, его шея и уши покраснели. Он снова заерзал на месте.

– Существует еще миф о питоне, живущем за плитками потолка, которого кормят раздатчицы из столовой. Но он не такой интересный. А ты знаешь историю про мост Красной ведьмы?

Я искоса взглянула на него.

– Что-то такое долетело до моих ушей.

– Никогда не езди по мосту Ганнибала ночью. Иначе раздастся визг – это ведьма, она тут же порвет тебя на ошметки, а пустую машину бросит на обочине. – Пока он ждал моей реакции на эту чушь, в его глазах светилось возбуждение. Я видела у Такера такой взгляд лишь однажды – когда он излагал мне одну из своих теорий заговора.

– А ты проделывал такое? – спросила я.

– Я? Чтобы я разъезжал по мосту Красной ведьмы? Нет, конечно. Я не храбрее клеклого картофельного салата.

– Это ты-то? Не верю.

Такер рассмеялся и выпятил свою хилую грудь, изображая героя.

– Знаю, я не кажусь последним трусом, но я сразу же мчусь в противоположную сторону, стоит мне оказаться поблизости от того моста. – Закончив свое представление, он предложил мне кока-колу: – Хочешь?

– А ты уже напился?

– Нет. Но я купил ее и только потом вспомнил, что вообще-то не люблю газировку.

Я нерешительно взяла бутылку.

– Ты туда ничего не подмешал, а? – Я прищурилась и подозрительно посмотрела на Такера.

– Я что, похож на отравителя?

– Чего не знаю, того не знаю, мистер Клеклый картофельный салат. Ты человек непредсказуемый.

Мне не полагалось есть или пить что-то, содержащее кофеин. Мама говорила, что он действует на меня возбуждающе и несовместим с принимаемыми мной лекарствами, но она, по всей видимости, лгала, потому что, нарушая это правило, я чувствовала себя превосходно. Я сделала несколько глотков подряд.

– Похоже, сегодня у твоих учебников был тяжелый день. – Такер провел пальцем по корешку задачника.

– М-м. В шкафчик пробралась бездомная кошка, – улыбнулась я.

– Тут поможет суперклей.

Суперклей? Это хорошая идея. Я отыскала взглядом Майлза. Он прищуренными глазами смотрел через плечо на нас с Такером. И тут до меня дошло, как трудно мне придется. У меня скрутило желудок. Я не могла позволить ему третировать меня, но не могла и сердить.

Такер показал ему средний палец. Майлз отвернулся и снова стал смотреть на площадку.

– Потом я об этом пожалею, – сказал Такер. – Когда у моей машины полетит рулевая колонка.

Либо Такер об этом пожалеет, либо я.

– Тебе плохо? – спросил он. – Такое впечатление, что тебя сейчас вырвет.

– Да… Нет… Я В ПОРЯДКЕ. – Мне никогда не было так паршиво после случая с граффити в спортивном зале Хилл-парка.

Я слишком поздно поняла, что накричала на Такера. Мне не хотелось быть грубой, но я ненавижу, когда кто-то волнуется за меня или жалеет. Не люблю взгляды людей, которые понимают, что со мной что-то не так, но я ни за что не признаюсь в этом.

Хотя дело тут в другом. Я просто не могла допустить, чтобы мое самочувствие всплыло наверх.

Седьмая глава

Остаток игры я провела, переводя взгляд с тетради с домашним заданием на Майлза и обратно. Он не смотрел на нас, но я знала: он чувствует, я наблюдаю за ним.

Я попыталась отвлечь себя мыслями о том, как бы заплатить Такеру за кока-колу. Но он отверг все мои предложения и сменил тему: стал вещать о теориях заговора. О Розуелле, иллюминатах, Элвисе, инсценировавшем собственную смерть, а когда Майлз обратил на нас внимание, Такер уже излагал маленькую очаровательную историю о нацистской базе на Луне.

Такер относился к тем интеллигентным, эрудированным людям, которых я могла бы свести с моей мамой и наблюдать за тем, как они берут ее в оборот, но не шла на это, потому что как-никак имела совесть.

Потом я подумала: Эй, я могу обнять его. Уверена, он не будет против этого. Но я знала, что физический контакт имеет определенное значение в рамках нормального социального поведения, и хотя я доверяла Такеру больше, чем другим, мне не хотелось, чтобы это показалось ему выражением романтических чувств.

Когда игра закончилась, Такер ушел вместе со всеми. Я хотела помочь членам клуба, но они оказались такими проворными и деловыми, что сетка была сложена и мячи убраны в ящики, когда я еще не успела даже сойти с трибуны.

Майлз и Джетта стояли у судейского стола. Когда я подошла к ним, они замолчали. Было совершенно ясно, что говорили они не по-английски.

– Что тебе? – спросил Майлз.

– Я нужна или могу идти домой?

– Иди. – Он повернулся к Джетте.

– Bis spater[1], Алекс! – улыбнулась Джетта, и я мгновенно забыла о легком чувстве вины из-за не пожатой руки. Я помахала ей на прощанье и ушла.

– До свидания, – сказала она мне вслед.

Вокруг школы стоял шум и гам. Я знала, что после футбольных матчей группы болельщиков долго не расходятся, но сейчас у меня создалось впечатление, будто вся школа присутствует на одной огромной вечеринке. В восемь вечера. После волейбольного матча. В первый день нового учебного года.

Тут у меня не было возможности хорошенько осмотреться по периметру, поэтому я применила план Б – то есть попросту слиняла. Вытащила из кустов Эрвина, молясь о том, чтобы никто не застал меня за этим занятием. Ближе всего к входу в школу стояли по-прежнему маячащие на крыше охранники, футбольные игроки, вероятно, поджидающие своих девушек, и Селия Хендрикс с еще двумя девушками – что они здесь делали, было совершенно непонятно.

– Прикольный велосипед! – прокомментировала Селия через плечо, убрав с него неестественно светлые волосы, ее подружки тихо хихикнули. – Где ты его раздобыла?

– В Египте. – Я пыталась понять, серьезно она или нет.

Селия рассмеялась:

– Напомните мне о том, чтобы я никогда не ездила в Египет.

Никак на это не прореагировав, я покатила Эрвина мимо футболистов, но далеко не ушла. Все двести тридцать фунтов Клиффа Экерли встали на моем пути.

– Эй, ты у нас новенькая, верно?

– Верно. – От его близости у меня появились какие-то неприятные ощущения. Я развернула велосипед, чтобы увеличить дистанцию между нами.

Но он тут же вырос передо мной, показал рукой на мои волосы и завопил:

– Болельщица Хилл-парка!

Над толпой немедленно раздались громовые раскаты Б-У-У. Большинство присутствующих не имело ни малейшего понятия о том, что я действительно училась в Хилл-парке, но красное здесь вполне могло грозить неприятностями. Я попыталась обогнуть Клиффа, но он уперся ногой в переднее колесо Эрвина и затемпнул его.

– Какого черта? – Я отпрянула назад, чтобы Эрвин встал прямо.

– Какого черта? – фальцетом передразнил меня кто-то из парней, и это получилось у него гораздо лучше, чем у Такера в кафешке вчера вечером. Друзья Клиффа окружили меня. Я крепче обхватила Эрвина. Либо эти парни пьяны, либо все они исключительные козлы. Если пьяны, то им не потребуется особого повода, чтобы поиздеваться надо мной, зато, если я побегу, догнать меня им будет трудновато. Но я не могла бежать с Эрвином. Может, воспользоваться им как щитом? Но тогда придется оставить его здесь. А этого мне хотелось меньше всего на свете. Не важно, как я буду действовать, в любом случае ситуация неблагоприятная.

– Почему бы тебе не перестать изображать из себя подонка и не убраться с моего пути? – рискнула предложить я.

– О-о-о, как грубо! – ухмыльнулся Клифф. – Предлагаю сделку: я пропущу тебя, если ты выкрасишь волосы в зеленый.

– Мои волосы не крашеные, это их естественный цвет. Красный. Так что отвечаю тебе «нет».

– Чудненько, тогда мы их сбреем. У Джоунса есть бритва, так ведь, дружище?

Я подалась назад, схватившись за прядь волос. Я видела подобные сцены в документальных фильмах. Об агрессивном поведении учеников старших классов и студентов. Не могут же они и в самом деле обрить меня налысо. Или могут? Вокруг толпился народ и наблюдал за происходящим. Мужчины в костюмах на крыше никак не реагировали – чего еще ждать от школьной охраны.

Кольцо людей все плотнее сжималось вокруг меня. Я не видела никакого… Я не смогу выбраться… Может, пнуть Экерли в яйца и считать дело сделанным…

И тут все притихли. Бритва Клиффа дернулась над моим плечом.

Равнодушно глядя на него сверху вниз, рядом стоял Майлз. А с ним светловолосые тройняшки.

– Тебе-то чего здесь надо, Рихтер? – глумливо поинтересовался Клифф.

– Абсолютно ничего. – Майлз пожал плечами. – Будь добр, продолжай.

Клифф прищурился и сделал шаг назад, внимательно изучая меня. Даже обошел со всех сторон.

– У тебя проблемы? – спросила я.

Клифф презрительно скривился и отошел в сторону. Майлз и тройняшки обступили меня и помогли выбраться из толпы. Никто больше не изображал раскаты грома, не насмехался надо мной, никто не доставал бритвы и лезвия. Но, обернувшись, я увидела, что Клифф и его дружки стоят, касаясь друг друга головами, а взгляд маячащей позади них Селии пронзает меня, словно кинжал.

– Спасибо, – сказала я.

– Я сделал это не для тебя. – Майлз подошел к ржавому небесно-голубому пикапу, припаркованному на самом краю автомобильной стоянки. Распахнул водительскую дверцу и бросил внутрь сумку. – Просто я ненавижу этого типа.

– Никогда не слушай, что говорит Клифф, – встряла Тео, вытаскивая из прически карандаши и встряхивая волосами. – Он редкий кретин – думает, мы хотели, чтобы ты выставила его на посмешище. Вот почему он отстал от тебя. Кроме того, я очень сомневаюсь, что он умеет пользоваться бритвой, даже если она у него есть.

– А я уверен, что лицо ему бреет мамаша, – сказал Иван.

– Нет, обезьяна. Я это точно знаю, – усмехнулся Ян. – Видели его физиономию в прошлом спортивном сезоне? Я думал, ему придется делать переливание крови.

– Не знаю, как у него обстоит дело с личной гигиеной, – перебил друга Майлз, – но я искренне считаю, что его голову необходимо засунуть в измельчитель дерева.

Я отодвинулась от Майлза на порядочное расстояние.

– Верно. Ну, увидимся завтра.

Тройняшки попрощались со мной. Может, они, в конце концов, не так уж и плохи, даже если Иван и Ян похожи друг на друга как две капли воды. Я оседлала Эрвина и выехала с парковки, пытаясь прогнать мысли о Клиффе, Селии, идиотском табло и еще много о чем.

Я запомнила, где паркует свою машину Майлз, чтобы отыскать его грузовичок завтра утром.

Не позволю Ист-Шоал, ее психическим ученикам и сотрудникам вывести меня из себя.

Восьмая глава

Галлюцинации чаще посещали меня в темноте. Будучи маленькой, я не раз слышала раздающиеся у меня из-под кровати голоса, видела подползающие ко мне по матрасу лапы с когтями. Когда я ехала на велосипеде домой на закате, невероятных размеров красная птица с длинным хвостом то и дело пролетала у меня над головой. Я остановилась и сфотографировала ее. На экране камеры перья невиданной птицы горели, как огонь. Феникс-галлюцинация. В возрасте десяти лет я была одержима фениксами, а этот провожал меня домой каждый вечер. Феникс из Ганнибалз-Рест.

Это мой дом.

О Ганнибалз-Рест, штат Индиана, мне известно, что он поразительно мал. Настолько, что его нельзя обнаружить при помощи автомобильного навигатора. И ты минуешь его, даже не заметив, что был там. Остальная Индиана ничем не отличается: летом жарко, зимой холодно, в другие времена года узнать, какая стоит погода, можно, только выйдя из дома. Чтобы добраться до Хилл-парка, надо ехать на запад, до Ист-Шоал – на восток. Дети из этих школ не никогда не общаются между собой, просто они ненавидят друг друга.

Мои родители выросли вовсе не здесь. Но решили жить в этом никчемном городишке. Почему? Потому что он был назван в честь Ганнибала из Карфагена. Ход их мыслей был примерно таков: Ганнибалз-Рест? А мы назовем свою дочь в честь Александра Великого! ИЗУМИТЕЛЬНО. И будем чувствовать дыхание истории.

Иногда мне хотелось стукнуть родителей сковородой по голове.

Главное в них было то, что они любили историю. Оба просто обожали ее. Конечно же, они любили и друг друга, но история была для них главным и абсолютным источником интеллектуальной жизни. Они были женаты друг на друге и на истории.

Так что, само собой, они не собирались давать детям нормальные имена.

Мне повезло больше. Между Александром и Александрой почти никакой разницы. Чарли же досталось по полной. Ее назвали Шарлемань в честь Карла Великого. Так что с самого рождения я стала называть ее Чарли.

Я свернула на свою улицу и направилась к одноэтажному грязному дому, освещенному, словно рождественская елка. Это была мамина идея – не выключать фонари, пока я не приеду домой, словно в ином случае я забуду, какой из домов наш. Из окна гостиной доносились громкие звуки скрипки. Как всегда, Чайковский, увертюра «1812 год».

Прислонив Эрвина к гаражной двери, я сделала обзор по периметру. Улица. Подъездная дорожка. Гараж. Передний дворик. Крыльцо. Дом. Качели скрипели и покачивались, будто с них кто-то только что слез, но причиной тому мог быть ветер.

Открывая входную дверь, я осмотрела все еще раз, но дом выглядел совершенно как обычно – кособоким и нежилым. В гостиной стояла Чарли со своей скрипкой – она у нас юный виртуоз. Если мама не занимается онлайн с учениками колледжа, то учит на дому Чарли, как некогда учила меня, и потому моя сестра всегда при деле. Мама была в кухне, я обхватила себя за плечи, дабы не начать вертеть головой в разные стороны еще раз – мама ненавидела это мое занятие, – и пошла к ней. Она стояла у раковины с мочалкой в руке.

– Вот и я.

Мама обернулась:

– Я оставила тебе миску супа. Грибного. Твоего любимого.

Моим любимым супом был куриный, а грибной обожал папа. Она вечно все путала.

– Спасибо, но я не хочу есть. Пойду делать домашние задания.

– Александра, тебе необходимо перекусить.

Я ненавидела этот ее тон. Александра, ты должна перекусить. Александра, ты должна выпить таблетки. Александра, ты должна вывернуть свою рубашку налицо.

Я села за стол, поставив школьную сумку рядом. Учебники издали какой-то жалобный звук, и я вспомнила, что нельзя допустить, чтобы мама увидела их.

– Ну, как прошел день? – спросила она.

– Хорошо, – ответила я, помешивая в миске остывший суп, чтобы выяснить, а не подсыпали ли в него яда. На самом-то деле я не думала, что мама способна отравить меня. Такое накатывало на меня лишь изредка.

– «Хорошо» это как? – уточнила она.

Я пожала плечами:

– Хорошо – это хорошо. Обычный школьный день.

– Познакомилась с каким-нибудь интересным парнем или девушкой?

– Все кажутся интересными, если их как следует рассмотреть.

Мама уперлась руками в бедра. Видимо, мне не стоило этого произносить.

– А с клубом что?

– Да я недолго там была. Кажется, ребята в нем вполне нормальные. Симпатичные. Большинство из них. – Мама хмыкнула, как делала это обычно – согласно-агрессивно.

– Что такое? – не поняла я.

– Ничего.

Я съела ложку супа.

– Ну, если это тебя обрадует, то я почти на короткой ноге с первым и со вторым учениками в классе, – сказала я.

Что касается первого ученика, то тут я малость преувеличила. Большинство наших с ним разговоров заканчивалось тем, что кто-то из нас начинал беситься по тому или иному поводу. Но все же мы иногда разговаривали с Майлзом.

Мысли о Голубоглазом вновь нахлынули на меня, и я постаралась загнать их подальше. Если упомяну об аквариуме, у мамы начнется истерика. Она долгие годы пыталась забыть о моей детской выходке с освобождением лобстеров.

– Правда? – немного оживилась мама. – И какие они?

– Второй ученик очень мил, а первому следовало бы быть повежливее.

– Ты должна попросить у них совета насчет колледжа. Не сомневаюсь, эти ребята нацелились на Лигу плюща[2]. Пусть помогут тебе с эссе! Они у тебя не слишком хорошо получаются.

Ну вот, мама упомянула за обеденным столом о моем светлом будущем в колледже и сразу же о маловероятности такового. Счет открыт. Вряд ли ее порадует, если я сообщу, что Такер уже сунулся в полдюжины школ Лиги плюща и был принят в две из них, а также в менее престижные заведения.

– Мне не нужна помощь для поступления в колледж. У меня хорошие отметки, а большинство людей не могут связать двух слов на бумаге, даже если от этого зависит их жизнь, но все равно поступают. И, кроме того, надо быть последним идиотом, чтобы провалить поступление в государственный колледж.

– Это ты сейчас так говоришь. – Мама помахала у меня перед носом ножом в мыльной пене. – А чем займешься, если не поступишь?

Я уронила ложку.

– Какого черта, мама? Ты хочешь, чтобы я поступила, или нет?

– Придержи язык! – рассердилась она и вернулась к мытью посуды. Я поежилась и снова склонилась над супом. Скрипичная музыка внезапно прекратилась. Из коридора послышался топот маленьких ножек, и руки Чарли обвили меня. Это было так внезапно, что я чуть не свалилась со стула. Она была маленького роста для своего возраста, но вполне могла вдарить кулаком, словно кувалдой.

– Привет, Чарли!

– Привет! – Она говорила неразборчиво – ее рот тыкался мне в рубашку.

Я оторвала от себя сестру и встала, не забыв прихватить сумку.

– Я иду в свою комнату.

– Чтобы в десять свет был выключен, – строго сказала мама.

– Да, и ко всему прочему мне нужна школьная форма.

Она хлопнула себя мокрой рукой по лбу. Струйка воды побежала по лицу.

– Совсем забыла! Директор говорил мне об этом. Сколько она стоит?

– Подумать только, семьдесят долларов. Смешнее не придумаешь – и все это за эмблему школы на нагрудном кармане.

Мама повернулась и посмотрела на меня жалобно-жалобно. Мы были не так уж бедны, чтобы потратить семьдесят долларов на необходимую мне вещь, но она не могла не укорить меня хотя бы взглядом, чтобы я почувствовала себя просто ужасно.

– Я возьму у уборщика запасной комплект, – быстро сказала я. – Проблем с этим не будет.

– Ладно, – расслабилась она. – Я уже приготовила тебе одежду на завтра, утром наденешь ее, а днем принесешь в сумке.

– Ага.

Я вышла из кухни и пошла по коридору в глубь дома, Чарли путалась у меня под ногами. И непрерывно лепетала о мелодии, которую разучивала, о мамином грибном супе и о том, как ей хочется поскорее оказаться в школе, в старших классах.

Она ворвалась в мою комнату прежде, чем я успела захлопнуть дверь перед ее носом. Мне было необходимо убедиться, что даже в комнате, где я проспала семнадцать лет, в месте, которое было знакомо мне лучше, чем любое другое место на земле, нет ничего непредсказуемого.

– Ну, на что это похоже? – Чарли плюхнулась на мою кровать и натянула на голову одеяло. Поднявшийся поток воздуха встрепенул прикрепленные к стене постеры. Артефакты на полках угрожающе громыхнули.

– Осторожно, Чарли. Разобьешь что-нибудь – будешь платить. – Открыв верхний ящик шкафа, я вынула пару чулок в полоску и нашла за ними свою заначку суперклея, запрятанную с особой тщательностью, – ведь мама могла подумать, что я его нюхаю. Я положила клей на тумбочку, чтобы не забыть взять с собой завтра утром. – Не знаю. Школа как школа. – Я сгребла в кучу одежду, оставленную мамой на краю кровати, и кинула ее на пол. Вот уже семнадцать лет она подбирает за мной одежду. А я ведь шизофреничка, а не чертова инвалидка.

– Но какая она, эта школа?

Чарли можно было понять. Ее нога никогда не ступала в настоящую школу.

– Школа похожа на школу. Я сидела в кабинетах, слушала учителей и выполняла задания, которые они давали.

– А другие ребята там были? – не унималась Чарли.

– Да, Чарли, там полно других учеников.

– Они дискриминировали тебя, потому что ты новенькая? – Дискриминировали. Вот оно. Чарли произнесла слово недели. Каждую неделю у моей сестренки появлялось новое слово, которое она употребляет при любой возможности. На этот раз это было дискриминировать. На прошлой неделе – попирать. А еще неделей раньше дефенстрировать – этому слову научила ее я. Мысль о том, как наша мама реагирует на подобные слова, произносимые Чарли, заставила меня улыбнуться.

– Мама опять разрешила тебе смотреть диснеевский канал? – Я рыскала в шкафу в поисках пижамы.

– Ну… Они не поют за обедом?

– Не-а.

– О. – Одеяло упало с ее головы, обнажив прямые, красные, как кетчуп, волосы и огромные голубые глаза. Чарли достала из кармана черную шахматную фигуру и засунула себе в рот. Она с четырех лет вечно что-то жевала. – Ты познакомилась с кем-нибудь клевым?

– Дай определение слову клевый.

– Чего тут определять? Клевый, и все.

– В общем-то нет. Я познакомилась и с приятными людьми, и с глупыми, и с абсолютными ничтожествами, но клевые мне не попадались.

Чарли сделала глубокий выдох, ее голубые глаза стали величиной с тарелки, а шахматная фигура выпала изо рта.

– А ты встретила родственную душу? Такое обычно происходит в первый день занятий. Правильно я говорю?

– О боже, Чарли, она снова разрешила тебе читать! И ты сразу уткнулась в раздел о паранормальном, так?

Чарли надулась и скрестила руки на груди.

– Нет. Оказывается, настоящая школа отличается от школы из телесериала.

– Жизнь в реальности вообще не такая, как в телевизоре, Чарли. – Я поспешила расстроить сестру.

Но тут она приуныла, и я пожалела, что разрушила ее иллюзии. Она никогда не пойдет в школу. Мама перестала учить меня на дому по одной-единственной причине: врач настояла на том, что мне будет лучше среди сверстников.

Я посмотрела на Чарли, и знакомый спазм вины прошелся по моему животу. Я старшая сестра. Предполагается, что должна показывать ей пример и вести себя по жизни так, чтобы люди говорили: «Эй, ты сестра Алекс, верно? Вы так похожи!», а не «Эй, ты сестра Алекс, верно? У тебя тоже крышу снесло?»

Единственное, чему я ее научила, так это проверять еду перед тем, как она съест ее. Мне стало легче на душе – она еще недостаточно взрослая, чтобы понимать, за что ей следует ненавидеть меня.

– Выйди из комнаты. Мне надо переодеться, – сказала я.

Чарли заскулила и скорчила гримасу, но все же сползла с кровати, подняла с пола шахматную фигурку, которую уронила, и поспешила к двери. Я надела пижаму и залезла под одеяло.

Я посмотрела на свои фотографии и артефакты.

В расположении картинок не было ритма или объяснения, почему они тут висят. Несколько лет тому назад иногда, глядя на старую фотографию, я находила в ней что-то новое, какое-то отличие от прежней. Чего-то могло не хватать. Я залезла в сумку и достала фотоаппарат, затем просмотрела снимки, сделанные сегодня. На первом должны были быть утренние белки – но фотография уже была иной. Казалось, я снимала не их, а лужайку соседей. Белки растворились в пространстве.

Далеко не всегда все было так просто. Некоторым вещам требовалось куда больше времени, чтобы исчезнуть. У меня были также альбомы, напичканные фотографиями, но только того и тех, кто, как я твердо знала, существовали в реальности, например, родителей. Чарли был посвящен целый альбом. Я не раз заставала ее в моей комнате за изучением его.

Артефакты достались мне от папы. Первое и главное: папа был археологом. Я понимала его. Если бы я была способна днями напролет возиться в грязи, то тоже выбрала бы эту профессию. Мама обычно сопровождала его, но потом на свет появилась я, и они долго решали, а стоит ли таскать ребенка с собой на раскопки. Когда мама перестала учить меня дома, ей расхотелось, чтобы я путешествовала, а потом родилась Чарли, и у них было недостаточно денег, чтобы брать нас обеих. И потому моя мама вечно торчала дома, а отец всегда отсутствовал.

Приезжая домой, он привозил всякую всячину: большую часть нашего нынешнего имущества, мебель и даже какую-то одежду. Мама распихивала все это по подходящим углам, и тогда переставало казаться, что в доме пусто.

Я старалась не думать о том, что перевозка вещей через океан должна влетать в копеечку.

Помню, еще перед тем, как мне поставили диагноз, я лежала в кровати, и мои артефакты разговаривали со мной и друг с другом. Я слушала эти разговоры, пока не проваливалась в сон.

Теперь артефакты со мной не разговаривают. По крайней мере, когда я сижу на таблетках.

Выключив свет, я перекатилась на другую сторону кровати, потянув за собой простыню. Маленький мальчик у аквариума с лобстерами терял свои очертания – и я напомнила себе, что даже если он существовал в действительности, чего не было, то он и Майлз не обязательно один и тот же человек.

Это было десять лет тому назад. С тех пор я его ни разу не видела. Вероятность новой встречи просто смехотворна.

Я долго не могла заснуть. Лежала и ждала, когда мама пройдет мимо моей комнаты и закроет дверь в свою спальню (Чарли закрыла дверь где-то полчаса назад), затем вылезла из-под одеяла, натянула кофту, старые кроссовки и взяла из-под кровати алюминиевую бейсбольную биту. Посмотрев в окно, я прислонила ее к стене.

Я не часто разъезжаю на велосипеде в темноте, но ходить люблю. Бейсбольная бита ударяла о кроссовки, ночной ветерок гладил ноги, я миновала задний двор и вышла в лес Ганнибалз-Рест. Впереди журчал ручей. Я сделала последний поворот и оказалась перед мостом Красной ведьмы.

У меня не было необходимости оглядываться и осматриваться, потому что здесь встречались миры. Всем казалось, будто они видели или слышали в этих местах что-то странное, и мне не приходилось скрывать, что и я подвержена этому. Я засмеялась, вспомнив, как Такер упомянул этот мост. Красная ведьма? Та, что потрошит путников, купается в их крови и вопит как банши? Нет, я ее не боюсь. Кошмар мог перевернуть и вывернуть наизнанку действительность, напугать до смерти кого угодно, но только не меня. Бейсбольная бита брякала по асфальту, а я приближалась к мосту Красной ведьмы.

Сегодня ночью здесь не было никого страшнее меня.

Девятая глава

Эйнштейн говорил, что безумие – это многократное повторение одних и тех же действий в ожидании разных результатов. Я продолжала фотографировать все подряд, надеясь, что однажды посмотрю на один из этих снимков и пойму, что это была галлюцинация.

Я продолжала совершать свои осмотры по периметру, мечтая оглянуться вокруг, не будучи охваченной паранойей. Целыми днями думала о том, что кто-нибудь когда-нибудь скажет мне, что я пахну лимонами.

Если я и не была безумной по чьему-то еще определению, то эйнштейновскому соответствовала на все сто.

Десятая глава

На следующий день после случая на парковке я попыталась отыскать грузовичок Майлза. Ржавый, небесно-голубой Джи-Эм-Си 1982 года, выглядевший так, будто его вытащили из кучи металлолома. Грузовичка на месте не было. Прекрасно. Далее мне следовало разобраться с замком на шкафчике Майлза. Я поспешила в школу, проверила, нет ли кого поблизости, выяснила, что камер наблюдения тоже не имеется, и стала рыться в сумке в поисках суперклея. Два тюбика плюс семнадцать палочек для мороженого – и шкафчик Майлза был надежно замурован. Выбросив улики в ближайшую урну, я достала из своего шкафчика нужные мне книги (большинство из них продолжали выпадать из обложек) и отправилась за формой.

Помещение уборщика располагалось по соседству с кабинетом химии. Я постучала, внутри раздался какой-то шум. Потом дверь со скрипом отворилась, образовалась небольшая щелка, и в ней появилось знакомое лицо в очках.

– О, Алекс, привет. – Такер приоткрыл дверь пошире. Его взгляд был устремлен в коридор позади меня.

– Ч-что ты здесь делаешь?

– Э… Мне сказали, что я могу получить у уборщика форму.

– Ах да. Их здесь несколько… подожди сек…

Он исчез за дверью, и до моих ушей донеслась приглушенная, сердитая ругань. Вернулся он с формой.

– Она может оказаться тебе слегка велика, но другой нет. Все остальные желтые.

Я взяла форму.

– Спасибо, Такер. А что ты делаешь здесь? – Я посмотрела ему за спину, но ничего не разглядела.

Он слабо улыбнулся мне:

– Все в порядке. – И закрыл дверь.

Я с трудом удержалась от того, чтобы не фотографировать, – это был Такер, и он не галлюцинация, даже если ошивается в каморке уборщика – и пошла в ближайший туалет, чтобы переодеться. Такер порядком преуменьшил, сказав, что форма будет мне «слегка велика». Придется заняться плаванием, чтобы носить ее.

На пути к кабинету, где должен был состояться следующий урок, я, пересекая широкий коридор, увидела змею. Ее голова болталась между потолочными плитами, сдвинутыми по какой-то причине в сторону. Я подпрыгнула на месте. Питонов я прежде видела только в зоопарке, за стеклом – но скоро первый шок уступил место раздражению.

Это была галлюцинация. Я даже не стала доставать камеру. Свешивающаяся с потолка змея – коронный номер моего мозга. Я высунула язык и зашипела на питона.

Идя в кабинет мистера Гантри, я надеялась избежать встречи с Клиффом, или Селией, или, боже упаси, Майлзом. Окружающие все еще таращились на меня – эти волосы, ох уж эти волосы! Почему они такие чертовски красные? Но я игнорировала любопытные взгляды.

Тео стояла на коленях в коридоре перед дверью класса и смешивала в банке с завинчивающейся крышкой какие-то приправы, специи, травы, а Майлз высился рядом с ней со скрещенными на груди руками. Когда я проходила мимо, по моему позвоночнику пробежала дрожь, но я постаралась придать лицу самое что ни на есть безразличное выражение. Он меня не заметил, а если и заметил, то не подал виду. Я мельком взглянула на отвратительную смесь, которую сварганила Тео. Маринад, горчица. Что-то вроде обрезков перца, сметана? Хрен. Все то, что ты смешиваешь в тринадцатилетнем возрасте, желая ввести младшего брата или сестру в вызванную рвотой кому (Чарли так и не простила мне подобной проделки).

Я села на свое место, не выпуская их из поля периферийного зрения, пока, как обычно, делала рекогносцировку местности. Тео взяла стеклянную банку в руки, потрясла ею и вручила Майлзу. Тот около секунды смотрел на клубящееся, закручивающееся в водоворот содержимое, затем поднес к губам и в один присест вылил его себе в горло.

Я одной рукой зажала рот, а другой натянула воротник на нос. По иронии судьбы воротник уже вонял блевотиной, и я опустила его. Майлз лениво прошествовал в класс и плюхнулся на стул перед моей партой, не отрывая взгляда от белой классной доски.

Урок начался вполне себе нормально, насколько это возможно, если учесть, что первое объявление дня было, по уже сложившейся традиции, о спортивном табло, а учитель-сержант вопил на всех и каждого. Я пыталась сосредоточиться на лекции мистера Гантри по английской литературе, но ближайшая ко мне сторона лица Майлза стала вдруг белее мела, а потом залилась бледно-зеленым цветом.

– …ТО ОБСТОЯТЕЛЬСТВО, ЧТО БЕРДЖЕСС ПРЕПОДАВАЛ ВМЕСТЕ С ЖЕНЩИНОЙ, КОТОРАЯ ПОЗЖЕ ПОДСКАЗАЛА ЕМУ ИДЕИ ДЛЯ «ЗАВОДНОГО АПЕЛЬСИНА», МАЛО КОМУ ИЗВЕСТНО, ПОСКОЛЬКУ В ТО ВРЕМЯ ОН СЛУЖИЛ В АРМИИ.

Мистер Гантри остановился у парты Клиффа, облокотился о нее и посмотрел Клиффу в лицо. Клифф, делавший в это время какие-то знаки руками сидевшей на другом конце кабинета Райе Вулф, от неожиданности вскочил и чуть ли не стукнулся об Гантри.

– СКАЖИТЕ МНЕ, МИСТЕР ЭКЕРЛИ, ВЫ ЗНАЕТЕ, ГДЕ СЛУЖИЛ БЕРДЖЕСС?

Клифф приоткрыл рот, будто хотел что-то произнести.

– НЕТ? ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, МИСТЕР ЭКЕРЛИ. НАВЕРНОЕ, МНЕ СЛЕДУЕТ СПРОСИТЬ КОГО-ТО ЕЩЕ, КАК ВЫ СЧИТАЕТЕ, МНЕ НАДО ЭТО СДЕЛАТЬ, МИСТЕР ЭКЕРЛИ?

– Э… да?

– И КОГО ЖЕ МНЕ СПРОСИТЬ, ЭКЕРЛИ?

– Э… Рихтера?

– Э… РИХТЕРА? ВАШ ОТВЕТ ПРОЗВУЧАЛ КАК ВОПРОС, ЭКЕРЛИ. Я РАЗРЕШАЛ ВАМ ЗАДАВАТЬ МНЕ ВОПРОСЫ?

– Нет.

– НЕТ ЧТО?

– Нет, сэр!

– ТЕПЕРЬ Я ХОЧУ СНОВА СПРОСИТЬ ВАС, МИСТЕР ЭКЕРЛИ, КОМУ МНЕ ЗАДАТЬ ВОПРОС, НА КОТОРЫЙ НЕ СМОГЛА ОТВЕТИТЬ ВАША НЕКОМПЕТЕНТНАЯ ЗАДНИЦА?

– Спросите у Рихтера, сэр!

Мистер Гантри выпрямился и промаршировал к парте Майлза.

– РИХТЕР, НЕ БУДЕТЕ ЛИ ВЫ ТАК ДОБРЫ СКАЗАТЬ МНЕ, ГДЕ СЛУЖИЛ ЭНТОНИ БЕРДЖЕСС, КОГДА ПРЕПОДАВАЛ ВМЕСТЕ С ЭНН МАКГЛИНН И ПЕРЕНЯЛ ЕЕ ИДЕИ О КОММУНИЗМЕ, КОТОРЫЕ ПОЗЖЕ ИЗЛОЖИЛ В «ЗАВОДНОМ АПЕЛЬСИНЕ»?

Майлз ответил не сразу. Он сгорбился на своем стуле и слегка покачивался. Потом медленно поднял глаза и встретился взглядом с мистером Гантри.

Пожалуйста, блевани на него, подумала я. Пожалуйста, пожалуйста, блевани на мистера Гантри.

– Гиблартар, – просипел Майлз, а затем кое-как поднялся с места и добрался до мусорки как раз вовремя, потому что его вывернуло наизнанку. Несколько девочек взвизгнули. Такер натянул воротник на нос.

– С вами все в порядке, Рихтер? – Мистер Гантри положил книгу и, подойдя к Майлзу, похлопал его по спине. Майлза еще раз вырвало, после чего он положил руку на плечо Гантри.

– Да, все хорошо. Наверное, съел за завтраком что-то несвежее. – Майлз утер рот рукавом. – Можно мне пойти в туалет… привести себя в порядок…

– Ну разумеется. – Мистер Гантри еще раз не слабо вдарил Майлзу по спине. – Сиди там, сколько потребуется. Уверен, тебе прекрасно известно все то, о чем я тут собираюсь вам курлыкать.

Майлз криво улыбнулся и вышел из класса.

Одиннадцатая глава

После ланча меня разыскал Такер и сообщил о том, что Майлз выполняет заказы.

– Заказы? Как член мафии?

– Что-то в этом роде. – Такер прислонился к наружной стене столовой. – Ему за это платят. Обычно за всякого рода месть. Ну, сама знаешь – за то, чтобы стянуть чье-то домашнее задание и приклеить его к потолку. Или засунуть дохлую рыбу в отделение для перчаток. И так далее.

– А что он проделал сегодня утром? – спросила я.

Такер пожал плечами.

– Обычно поначалу его намерения не ясны. Однажды он спрятал сто шариков, наполненных виноградным соком, в шкафчике Лесли Стэплфорд. Когда она открыла его, то запустила механизм, по принципу иголки или зубочистки, который проткнул эти шарики по цепочке. Все, что у нее лежало в шкафчике, в результате было выброшено на помойку.

Запомнить: открывая дверь шкафчика, надо стоять сбоку от него.

– Слышала сегодняшнее объявление? – сменил тему Такер.

– О том, что МакКой нанимает кого-то покрыть табло золотом?

– Ага. Я же говорил тебе, что он больной на голову. Дома он тоже вытворяет странные штучки, – продолжил он сценическим шепотом, – косит лужайку и подрезает пионы.

– Пионы? – с удивлением переспросила я. – Да он действительно фрик.

Такер рассмеялся. Дверь столовой распахнулась, из нее вышли Селия Хендрикс, Бритни Карвер и Стейси Бернс. Я сделала шаг назад и встала так, что отчасти оказалась за спиной Такера.

– И что здесь такого забавного, Бомон? – с усмешкой спросила Селия, словно он потешался над ней.

– Не твое дело. – Лицо Такера вмиг стало серьезным. – Ты спешишь на собрание Анонимных зависимых от косметики?

– А ты в свою секту в чулане? – не осталась в долгу она. – Ой, подожди, я совсем забыла, что у тебя нет друзей. Признаю свою неправоту.

Кончики ушей Такера покраснели, но он никак не отреагировал.

– Боже мой, Бомон, ты такой чудной. Если бы ты хоть раз повел себя нормально…

– Я его друг, – вклинилась я. – И считаю, что он на редкость нормальный.

Селия окинула меня взглядом с ног до головы и уставилась на мои волосы. А потом фыркнула и пошла прочь, не произнеся больше ни слова.

– Тебе не было нужды говорить это, – промямлил Такер.

– Была, – возразила я. В старших классах нет более страшной силы, чем чье-то упрямое несогласие.

Остаток дня прошел без каких-либо происшествий. Майлз делал вид, что меня в классе нет. Я делала вид, что нет его.

Когда я направилась в спортивный зал, шкафчик Майлза все еще был намертво заклеен.

Вся западная часть школы была отведена под факультативные занятия. Спортивный зал и бассейн соединялись тянувшимся позади кабинетов коридором, а в центре находился большой холл, примыкающий к главному вестибюлю и через него – к другой части школы. Вдоль стен холла стояли большие стеклянные шкафы, заполненные наградами, которые школа получила за много лет участия в спортивных, музыкальных, художественных состязаниях и конкурсах. Кое-где висели черно-белые фотографии команд-победительниц.

Мне бросилась в глаза одна картинка, не имевшая отношения ни к наградам, ни к соревнованиям. Это была обрамленная вырезка из газеты с фотографией девочки. Кто-то наполовину закрасил ее лицо ярким красным маркером, но все равно было видно, что она хорошенькая, светловолосая и что на ней прежняя форма чирлидера Ист-Шоал. Она стояла рядом с табло, выглядевшим совершенно новым. По нижнему краю картинки шла надпись: «Табло Скарлет». Торжество в память благотворительности и доброй воли, проявленных ее отцом Рэндэллом Флетчером по отношению к нашей школе.

Рамка у фотографии была золотая, и она была помещена на своего рода пьедестальчик, словно предмет культа.

На другом конце холла я заприметила Майлза. Он стоял у киоска и разговаривал с мальчиком, которого я никогда прежде не видела. Они совершили быстрый обмен. Майлз отдал мальчику что-то тонкое и золотое, а тот ему – пригоршню денег.

– Что это было? – подлетая к Майлзу, спросила я, когда мальчик ушел. – Сильно смахивает на авторучку мистера Гантри. Не могу исключить вероятность того, что ты заправский карманный вор.

Майлз поднял бровь и воззрился на меня, будто видел перед собой очень забавного щенка.

– Так вот почему ты влил в себя ту гадость утром? Чтобы стянуть ручку учителя? И продать ее?

Майлз засунул руки в карманы.

– У тебя все?

– Сейчас подумаю. – Я постучала пальцем по подбородку. – Да, все, паршивец.

И пошла прочь.

– Алекс! Подожди!

Я обернулась. Он впервые назвал меня по имени. И впервые протянул мне руку:

– Сильный ход.

Ну, нет. Так не пойдет. Не для того я десять минут возилась с клеем над его шкафчиком, чтобы тут же признаться в этом. И я выгнула собственную бровь и важно сказала:

– Понятия не имею, о чем ты.

Уходя, я успела заметить, что кончики его губ начинают растягиваться в улыбке.

Магический шар

Разговор номер два

Это не может быть он. Это не он, верно?

Не могу сейчас ответить.

Я знаю, что спрашивала тебя об этом уже десятки раз, но… просто… да или нет?

Сосредоточься и спроси снова.

У тебя в два раза больше положительных ответов, чем отрицательных и неясных. Почему ты продолжаешь издеваться? Это не он, правда?

Я лучше не буду тебе ничего сейчас говорить.

Ты уже отвечал так. И я снова спрашиваю тебя. Он ничтожество, значит, не может быть Голубоглазым, правда?

Ответ неясен. Попробуй еще раз.

Ответ неясен. Вот дерьмо.

Двенадцатая глава

Переход из Хилл-парка в Ист-Шоал оказался для меня значительно проще, чем я ожидала. Одинаковая школьная чушь в немного разных обертках. Единственным отличием оказалось то, что все в Ист-Шоал было совершенно безумным.

Об этом я узнала в течение первого месяца.

Во-первых, счетное табло действительно было школьной легендой, и мистер МакКой очень нежно любил его. У директора был собственный стиль безумия: он постоянно напоминал всем о Дне спортивного табло, когда мы все сделаем ему подношения цветами и гирляндами из лампочек, словно это самое табло является гневливым божеством майя и убьет нас за неповиновение и недостаточное обожание. Но все же МакКою удавалось замаскировать свое безумие хорошими оценками за контрольные и еще более хорошим поведением учеников. В глазах родителей и учителей он был превосходным директором.

Во-вторых, в школе существовала секта, занимавшаяся обсуждением теорий заговоров и установлением, правильны ли они. Ее приверженцы собирались в каморке уборщика. А главарем этой секты был Такер Бомон.

В-третьих, мистер Гантри, самый агрессивный учитель в школе, имел прозвище Генерал из-за пристрастия к разглагольствованиям о войнах и размахиванию своей драгоценной золотой авторучкой как оружием. Он дважды побывал во Вьетнаме, и в долгой истории его семьи насчитывалось немало сложивших головы на полях сражений. Мне было практически невозможно удержаться, чтобы не называть его лейтенант Дэн.

В-четвертых, двадцать лет тому назад кто-то шутки ради выпустил из террариума питона учителя биологии. Тот спрятался за плитками потолка, и с тех пор никто его больше не видел.

В-пятых, все – а когда я говорю все, то имею в виду абсолютно всех: от библиотекарей до учеников, высохшего от старости уборщика и прочих сотрудников – до потери пульса боялись Майлза Рихтера.

И это была единственная вещь из тех, что я слышала о Ист-Шоал и в которую никак не могла поверить.

Тринадцатая глава

Должно быть, я установила рекорд. Хоть я и спихнула рюкзак Майлза с парты, порвала листок с заданием и провернула прочую детскую чепуху, он направил меня работать в киоске вместе с Тео только спустя месяц.

Я была довольна, потому что: а) Тео нравилась мне больше, чем Майлз, б) я становилась в меньшей степени параноиком, когда он не ошивался поблизости, в) мне не приходилось больше сидеть в спортивном зале среди незнакомых людей. К Тео я привыкла быстро – она так ловко со всем управлялась, работала очень хорошо, а если когда-то и хотела обидеть меня, то теперь это осталось в прошлом.

Я думала, меня заваливают домашними заданиями сверх всякой меры, но у Тео рюкзак был такой огромный, что казалось, ее спина вот-вот переломится.

– Семь уроков по углубленной программе, и, кроме того, я пересдаю государственные экзамены, потому что знаю – в прошлом году меня облапошили, – сказала она. – Я держу все, что мне нужно, в этом кармане, а в другом у меня аптечка…

– Зачем тебе аптечка? – поинтересовалась я.

– У меня двое младших братишек, и кто-то из них обязательно поранится или ушибется. – Тео положила учебник физики на прилавок и открыла его.

– Представить не могу, как ты со всем справляешься. Идешь после клуба домой и корпишь над домашним заданием всю ночь?

Она пожала плечами:

– Не всегда. Еще я работаю в ночную смену в «Шоутайм». Ты не поверишь, как поздно некоторые люди заявляются в кинотеатры. – Она помолчала, а потом со вздохом добавила: – Меня родители заставляют.

– Почему?

Тео опять пожала плечами:

– Так уж сложилось. Они всегда были такими. Это родители хотят, чтобы я занималась по углубленной программе по стольким предметам.

– Вступить в клуб тебя заставили тоже они?

Тео улыбнулась:

– Нет. Никто из нас не вступал в клуб по собственному желанию. Кроме Джетты. Иван, Ян и я оказались в нем, когда два года тому назад подсыпали в школьной столовой слабительное в чили. – Она рассмеялась. – Так что поделом нам.

Я фыркнула от смеха. Тео оказалась хорошей.

– А остальные как здесь очутились?

– Арта засекли в туалете с какой-то травкой, но он наш лучший борец, и его не стали выгонять из команды, а пристроили сюда.

– Никогда бы не подумала, что Арт балуется травкой.

– А он этого не делает. Он просто пытался поговорить по душам с некоторыми своими товарищами по команде. А те подставили его.

– Кого-то все-таки выгнали из Ист-Шоал или всех отдали Майлзу на поруки?

– Я слышала, что выгоняли за что-то совсем уж непотребное – за драки или за оружие в школе.

– А Джетта?

Тео посмотрела на учебник физики и вздохнула:

– Думаю, Джетта здесь из-за босса.

– Что ты хочешь сказать?

– Она пришла сюда в прошлом году и по-английски говорила плохо. С ней разговаривал только босс.

– А Майлз? – быстро спросила я, прежде чем Тео примется за физику. – Он что здесь делает?

– Хмм. – Тео закатила глаза. – Ты про босса? Не знаю точно. Я, Иван и Ян вступили в клуб первыми, но Майлз уже был главным. Он был здесь всегда и все делал сам.

Она неожиданно замолчала. У большого окна киоска стоял Майлз. Бросив потрепанный черный блокнот на прилавок, он оперся о него.

– Как там игра? – поинтересовалась Тео.

– Вообрази тысячу умирающих от голода сирот на идущем ко дну корабле посреди кишащего акулами моря и получишь примерное представление о том, что происходит, – сухо ответил Майлз. – К тому же каждые пятнадцать секунд мне приходилось выслушивать восторги Клиффорда по поводу того, как хорош зад Райи. Они встречаются с седьмого класса, пора бы ему привыкнуть.

– Хммм.

– Скучно мне, – сказал Майлз.

– Что новенького? – спросила Тео.

– Давайте сыграем в пять вопросов, – сказал Майлз.

Тео захлопнула учебник.

– Можно я спрошу? И твою скуку как рукой снимет. А мы станем называть игру «Три вопроса», потому что пять уже не понадобятся.

– Что за игра? – спросила я.

– Она похожа на двадцать вопросов, но боссу достаточно не больше пяти. Я загадала. Начинай.

– Ты президент? – спросил Майлз.

– Да.

– Твои имя и фамилия начинаются с одной и той же буквы?

– Да.

– Ты Рональд Рейган.

– Вот видишь? – вскинула руки Тео. – Два! Два вопроса!

Я не слишком утруждала себя в клубе, поскольку Майлз считал, что я вполне справляюсь со своими обязанностями. Это позволяло мне выкраивать больше времени на написание многословных эссе для колледжа о том, как моя болезнь сформировала меня. По сравнению с ночными горами домашних заданий, Вавилонская башня казалась зубочисткой, довершали дело поздние смены у Финнегана. Сам по себе Финнеган был вовсе не плох, но стоило появиться там Майлзу, и я начинала испытывать одновременное желание спрятаться и налить жидкого мыла ему в еду.

Каждый раз, когда я приходила на работу, а Майлз уже был там, у меня возникало неясное чувство, будто он вытянул ногу, чтобы я споткнулась о нее и растянулась по полу. Разумеется, Майлз этого не делал – слишком уж мелко и не в его стиле. Ему больше шли пилки для ногтей, секаторы и огнеметы.

Я подала ему бургер, отступила за стойку и спросила у магического шара: Попытается ли Майлз Рихтер убить меня?

Очень может быть, последовал ответ.

В конце сентября у нас каждую неделю были лабораторные работы. Майлз чертил в тетради таблицы, а я то и дело смотрела на него. Он низко склонялся над партой, очки соскальзывали на кончик носа, левая рука огибала тетрадь. Рукава рубашки были завернуты, и я впервые заметила, что его руки от кистей до локтей тоже усыпаны веснушками. Интересно, они теплые? Создавалось впечатление, что да. У Голубоглазого были теплые руки. Между моей ладонью и его рукой было четыре дюйма – если преодолеть их, то я узнаю наверняка.

Не делай этого, идиотка. Не смей.

Я подавила свой порыв и вместо этого спросила:

– Ты действительно можешь говорить на каком-то другом языке?

Я не замечала у него больше того странного акцента, который внезапно появился в его речи в первый день, но знала, что он и Джетта разговаривают по-немецки.

– Откуда ты это взяла? – Майлз даже не поднял головы. – Возможно. Все зависит от того, кто тебе поведал об этом.

– Сама так решила, – сказала я. – Это было не трудно. Ты говоришь по-немецки?

Майлз хлопнул ручкой по тетради для лабораторных работ.

– И откуда только ты здесь взялась?

– Они записали меня в этот класс. Не надо смотреть так, будто это моя вина.

– Почему ты здесь? В этой школе? В клубе? – Он говорил так тихо, что никто кроме меня не мог его слышать. – Что ты такого натворила?

– Нет, что это ты натворил? – парировала я. – Очень странно, что ты заправляешь целым клубом в одиночку, без супервизора.

– Ничего я такого не сделал, – сказал он.

– Я серьезно.

– Серьезно, ничего. А почему ты не отвечаешь на мои вопросы, раз уж тебе так хочется разжиться информацией обо мне?

Я посмотрела на карбонат кальция.

– Я разрисовала пол спортивного зала краской из баллончика.

– Что ты разрисовала?

– Пол спортивного зала, сказала же.

– Что ты нарисовала? – В его голосе послышался очень легкий акцент.

– Слова.

И широко улыбнулась, потому что у него на лице появилось отвращение. Это было здорово. Я повернулась к газовой горелке и услышала, как он клокочет от возмущения.

Во время игры в киоске случалось временное затишье, и мы с Тео развлекались тем, что делали пирамиды из пластиковых чашек и болтали об уроках английского.

Оказалось, Тео пишет заметки в школьную газету и потому часто разговаривает с Клодом Гантри, редактором. («Знаю, всем кажется, что он постоянно страдает запором, – Тео, махнув от волнения рукой, разрушила только что выстроенную башню, – но ты не видела его бицепсы. Боже, они прекрасны».)

– У меня такое ощущение, будто в этом классе нужно постоянно следить за тем, что происходит у тебя за спиной, – сказала я. – И меня почему-то очень беспокоит Райя. – Она сидела недалеко от меня, но лишь с энтузиазмом хлопала ресницами, глядя на Клиффа, и хихикала, словно бойкий робот, накачавшийся кофе.

– Райя не такая уж плохая, – заступилась за нее Тео. – Она девушка популярная, но не слишком старается перед нами, существами низшими. Если только не хочет в очередной раз свести с ума Клиффа.

– А зачем ей сводить с ума Клиффа?

– Они встречаются с седьмого класса, но настоящая драма разгорелась лишь в девятом классе. Это было что-то грандиозное. Отвратное. Она вечно обвиняла его в изменах; он относился к ней как к трофею. Ну и раз в году Райя находила себе парня и спала с ним, чтобы вызвать ревность Клиффа. Он разыскивал того парня, избивал, а потом они мирились и все шло по новой. – Тео увенчала вершину новой пирамиды чашкой. – Нет, если кто здесь и представляет для тебя интерес, так это Селия и сиамские близнецы.

Две закадычные подружки Селии, Бритни и Стейси, как будто сиамские близнецы, сросшиеся бедрами. Мне было легче различить братьев Тео, чем этих девушек. Я поместила на вершину пирамиды еще одну чашку.

– Селия так смотрит на Майлза на уроках английского, словно хочет слопать его с потрохами.

Тео вздрогнула.

– Не говори так, когда босс где-то поблизости. Она одержима им. Уже несколько лет. И с тех пор стала какой-то странной. Она в этом никогда не признается, но ведь и так видно.

– Ну, она стерва, а он паршивец – идеальная пара, – улыбнулась я.

Тео взглянула на меня, как родители смотрят на детей, когда те не понимают, о чем говорят. И этот ее взгляд пронзил меня больнее, чем я ожидала. Я встала и спряталась за пирамидой, лицо у меня горело. Что я такого сказала? Я чего-то не знала, но чего?

– Снова заскучал? – неожиданно спросила Тео. У окна стоял Майлз со своим вечным черным блокнотом в руке.

– Ненавижу волейбол, – скривился он.

Тео ехидно улыбнулась:

– Нет, ты ненавидишь Райю Вулф. И не надо переносить свою ненависть на ни в чем не повинный спорт.

Майлз одарил ее таким же малоприятным взглядом, каким удостоил меня ранее, и нетерпеливо забарабанил длинными пальцами по прилавку.

Тео сделала загадочное лицо и продолжила наше с ней строительство.

– А я загадала, – сказала она.

– Ты жила в прошлом веке?

– Да.

Майлз подпер подбородок блокнотом и выглядел (я не могла не заметить этого) хитрющим мальчишкой, знающим, что непременно выиграет. Голубоглазый мальчишка, весь в золотистых веснушках.

– Ты была одним из лидеров союзников во время Второй мировой войны?

Зубы у Тео скрипнули:

– Да.

– Ты Чан Кайши.

Тео швырнула чашку, и вся пирамида рухнула на стойку.

– Почему ты не сказал, что это Черчилль? Черт побери, ты должен был назвать или Черчилля, или Рузвельта, или Сталина!

Майлз молча смотрел на нее. Тео с громкими причитаниями помогла мне все прибрать.

Неделей позже на уроке английского произошел странный случай.

Я хотела сесть на стул, но вдруг оказалась на полу, и мне было очень больно. Перекладина, соединяющая парту и сиденье, была подпилена, и я, навалившись на нее всем своим весом, сломала ее окончательно. Какую-то секунду казалось, мне это почудилось. Все вокруг смотрели на сидящую на полу меня. Тихо ругаясь, я встала, оттащила сломанную парту в дальний конец класса и поставила на ее место новую.

Мистер Гантри даже не оторвал глаз от своих бумаг. Майлз, всегда вежливый и рассеянный, притворился, что ничего особенного не произошло, и продолжал что-то строчить в черном блокноте.

Это означало также, что он пока не заметил, что я залезла в его рюкзак и запустила в него из пробирки огненных муравьев, чей домик обнаружила в лесу. В течение предстоящих шести уроков я точно увижу его реакцию.

Селия Хендрикс, всегда пребывающая на посту, материализовалась рядом с партой Майлза и принялась накручивать свои локоны на пальцы, словно училась флиртовать по журналу для подростков. Майлз посмотрел на нее и спросил:

– Чего надо, Хендрикс?

Селия одарила его победной улыбкой:

– Я скоро устраиваю костер. У нас будет копия спортивного табло, чтобы разрисовывать, и все такое. Ты должен прийти.

– Каждый год я говорю тебе «нет». Почему на этот раз я должен сказать «да»?

– Потому что у нас будет весело! – взвизгнула она и попыталась положить ладонь на его руку, но Майлз увернулся. Казалось, он сейчас выругается.

– Слезь с моей парты, Селия.

– Пожа-а-а-алуйста, Майлз. Ну как мне тебя уговорить? – Ее голос стал грудным, она почти легла на парту и смотрела на него через полузакрытые ресницы. Майлз захлопнул блокнот, прежде чем она успела заглянуть в него. – Все что угодно, – шептала она. – Только согласись.

Майлз выдержал довольно большую паузу. А потом через плечо показал большим пальцем на меня и произнес:

– Пригласи Алекс. Тогда и я приду.

Выражение лица Селии стало меняться так быстро, что я с трудом уловила все стадии. Только что она пыталась соблазнить Майлза, затем посмотрела так, будто меня следует посадить на кол, а закончилось это мини-представление выражением смущенного удивления.

– О! Хорошо… ты обещаешь? – Она почти касалась своим лицом лица Майлза. Он откинулся назад. А я приобрела внезапный статус идиотки, загоняющей разъяренную ядовитую змею в угол.

– Конечно. Обещаю, – язвительно подтвердил он.

– Вот и славно! – Селия достала из кармана рубашки визитку и, коснувшись плеча Майлза, протянула ее мне. Ей явно хотелось, чтобы он ткнулся лицом в ее грудь. Я дала ему возможность покорчиться дольше, чем это было необходимо, и взяла карточку. Селия соскочила с его парты.

– Жду не дождусь тебя у себя, Майлзи!

Я фыркнула.

Майлз посмотрел на меня.

– Майлзи, можно мне так тебя называть? – ехидно спросила я.

– Только попробуй не явиться, – ответил он, глядя на меня равнодушно и холодно.

Селия устраивала вечеринку с костром в середине октября в День счетного табло. Мне пришлось долго уговаривать себя пойти туда, и я решилась на это, только посоветовавшись с магическим шаром Финнегана (Знаки указывают на положительный ответ.) и поддавшись уговорам других членов клуба. Всех, кроме Майлза, разумеется, который счел необходимым лишь один-единственный раз напомнить мне о столь важном мероприятии. (Тыльную сторону его ладони все еще украшал ряд ярко-красных рубцов, оставленных муравьями.)

То обстоятельство, что члены клуба возжелали моего присутствия на вечеринке, представляло дело так, будто я использую приглашение не как повод для того, чтобы сделать счастливыми маму и врача, а скорее сама хочу повеселиться с… С друзьями.

Моя паранойя разыграется там во всю прыть, но мама впала в такой экстаз, что стало понятно: отступать некуда. Возможно, у нее даже что-то замкнуло в голове, потому что она стояла и непонимающе смотрела на меня целую минуту, прежде чем спросить, надо ли мне брать с собой еду и сколько. Она позвонила врачихе, чтобы сообщить ей великолепную новость, и та захотела немедленно поговорить со мной об этом. Она поинтересовалась, почему я приняла такое решение и что я по этому поводу чувствую. Мама сказала, что отвезет меня на машине, но я отказалась;

меня уже предложила подвезти Тео, и это было лучшим выходом из положения. Представить, что мама подкатывает к огромному дому в одном из самых богатых районов города на своей машине и оставляет дочурку на вечеринке, куда ее толком и не пригласили, было выше моих сил.

В среду перед вечеринкой Тео отложила свое домашнее задание, дабы объяснить, чего я могу ожидать от нее.

– Ничего там не ешь, – предупредила она, вручая покупателю хот-дог. – Я не шучу. Перекуси дома перед уходом. И ничего не пей.

Ну, с этим проблем не будет. Я готова была поблагодарить Тео за предлог испытывать паранойю насчет еды.

– Почему? Она все это отравит?

– Нет никакой гарантии, что кто-нибудь не попытается подсыпать тебе рогинпол. – Тео отвернулась, чтобы заправить машину, делающую попкорн. – Все обойдется. Не ешь и не пей, не привлекай к себе внимания.

Ну, значит, я буду вести себя как обычно.

– Да. И не поднимайся наверх, – добавила Тео.

– А это еще почему?

– Просто не поднимайся, и все. Хорошо?

– Хорошо.

– На эти вечеринки ходят лишь для того, чтобы испоганить фальшивое табло и послушать всяческие безумные истории. Байки о вечеринках Селии оказываются куда лучше, чем рассказы о самой Селии.

Безумные истории, происходящие во время вечеринок с рогинполом и запретом подниматься наверх, не прибавят мне хорошего настроения, но если я попытаюсь отказаться прямо сейчас, мама и врачиха вцепятся в меня словно гончие псы. Так что шансов избежать столь дивного события у меня нет.

– Черт побери, до чего же мне скучно!

– Вот и он, голубчик. – Тео даже глаз не подняла, когда Майлз завернул за угол и швырнул блокнот на прилавок. – Не думаю, что ругательства тебе помогут, – сказала она.

– Да леший его знает, – взъярился Майлз. – Ненавижу всех в этом зале. Загадай кого-нибудь.

– Я не хочу играть, – сказала Тео.

– Это не займет много времени.

– Потому и не хочу.

– А можно мне? – Я подняла руку. – Вдруг тебе понадобится больше пяти вопросов.

Майлз выгнул бровь.

– Ты так считаешь?

– Если обойдешься пятью, я буду глубоко потрясена.

Майлз облокотился о прилавок. С очень, очень странной готовностью. Как будто он то ли хотел повозить меня лицом по полу, то ли знал, что побьет меня. Он был взволнован.

– О'кей. Ты выдуманный персонаж?

Хороший вопрос. Но Майлз знал меня не так хорошо, как Тео, и потому можно было ожидать от него такого.

– Нет, – ответила я и улыбнулась.

– Ты еще жива?

– Нет.

– Ты лидер?

– Да.

– Твоя цивилизация была поглощена европейскими завоевателями?

– Да.

– Ты лидер… ольмеков?

– Как ты додумался до этого? – выпалила Тео, но Майлз проигнорировал ее восторги.

– Нет, – ответила я, пытаясь всеми силами скрыть, как близко он подобрался к ответу. – Ольмеки не были побеждены европейцами, они вымерли.

Майлз нахмурился:

– Майя?

– Нет.

– Инки.

– Нет.

– Ацтеки.

– Да.

Кончики его губ дергались, но он сказал:

– Да я переборщил с вопросами.

А потом спросил:

– Это ты основал Тлалокан?

– Нет.

– Ты правил после 1500-го?

– Нет.

Тео следила за разговором, как за теннисным матчем.

– Ты Ауисотль?

– Нет. – Я улыбнулась. Этот малыш знал историю.

– Тисон?

– Нет.

– Ашайакатль?

– Нет.

– Монтесума I?

– Не-а.

– Ицкоатль?

– Нет.

– Чимальпопоку?

– Нет.

– Уицилиуитль?

– Что за чушь вы тут несете? – вскричала Тео.

Он перебирал ацтекских императоров до тех пор, пока не остался один-единственный. У него же в запасе были три вопроса – и два из них ему не нужны.

Почему он не упразднил их? Вне всяких сомнений, Майлз мог сузить выбор и не перечислять всех правителей. Это был своего рода экзамен? Или… он попросту выделывался?

– Ты Акамапичтли.

Его глаза светились фанатичным блеском, на губах играла улыбка. Она мигом исчезла, стоило мне сказать:

– Чуть меньше двадцати, но я почти сделала тебя.

– Никогда больше не буду играть в эту игру. – Тео вздохнула и вернулась к домашнему заданию.

Выражение лица маленького мальчика из аквариума с лобстерами исчезло с лица Майлза.

Магический шар

Разговор номер три

Почему он пригласил меня?

Очень даже вероятно.

Хотелось бы услышать от тебя что-то еще, а не только да или нет.

Четырнадцатая глава

Чарли возникла в проеме двери в мою спальню: руки в боки, голова черного слона зажата между зубами.

– Можно мне пойти с тобой? – спросила сестра.

– Это вечеринка не для восьмилетних девочек.

– И что это значит?

– Это значит нет. – Я сунула голову в шкаф в поисках какой-нибудь другой одежды. Старые джинсы валялись на полу. Рубашки криво свисали с вешалок. Потрепанные рыжие домашние тапки в форме кошек свернулись клубком под изношенной толстовкой. Я погладила их ногой, и они замурлыкали.

– Почему? – топнула ногой Чарли. Щеки у нее покраснели и стали как волосы. Судя по выражению лица и субтильности, ей можно было дать скорее года четыре, чем восемь.

– Почему ты сегодня такая плаксивая? Обычно немного поноешь и успокаиваешься.

Чарли не удостоила меня взглядом.

– Ты плачешь?

– Нет! – Она шмыгнула носом.

– Я же редко куда ухожу. А сегодня просто вернусь чуть позже обычного. – В конце концов я решила вовсе не переодеваться и вытащила толстовку размера XXL из-под (шипящих) тапочек-кошек и натянула ее на себя.

Мама крикнула из гостиной:

– Алекс! Твои друзья уже здесь!

Должно быть, она впервые в жизни произнесла такие слова в такой последовательности. Я схватила Чарли под мышки, отнесла вниз и усадила на ковер в гостиной.

Тео и ее братья ждали меня в конце подъездной дорожки в «Тойоте-Камри».

– Ты точно ничего не возьмешь с собой? – спросила мама.

– Все будет хорошо, мамочка, – ответила я. – Но в последнее время мне безумно хочется «Юху». – Надо пользоваться моментом, пока она ловит кайф от того, что я нормальная. – Скоро увидимся. Если позвонит папа, скажи ему, что он совершенно не умеет рассчитывать время.

– Я тоже хочу поехать! – Чарли повисла у меня на ноге.

– Нельзя – это вечеринка для больших девочек.

– Мне же не четыре года! – визжала Чарли. На ее губе выделывал танцевальные па черный слон.

– Нет, – согласилась я. – Тебе восемь. И пора прекратить жевать что попало – а то подавишься.

Мамины брови беспокойно взметнулись как раз перед тем, как я вылетела из комнаты. Может, она волновалась больше, чем признавалась себе в этом.

Находиться в машине с Тео и ее братьями – словно запереться в банковском сейфе с восьмьюдесятью фунтами тринитротолуола и бикфордовым шнуром. Тео усадила меня на переднее сиденье, но мне все равно казалось, что Иван и Ян слишком уж близко. Вcе трое по дороге к Селии, как законченные алкоголики, тянули какие-то пронзительные песни и заткнулись лишь тогда, когда Тео свернула к Даунинг-Хейтс.

Даунинг-Хейтс – самый богатый район города. Все дома здесь одинаковые: большие, белоснежные и находящиеся в идеальном состоянии, но мы довольно скоро вычислили дом Селии. Машины рядом с ним выстроились по обе стороны дороги вдоль почти десяти домов. Тео припарковалась, и мы направились к двухэтажному «МакМэншн», возвышающемуся посреди этого хаоса.

В желудке возникло неприятное ощущение. Мне прежде не приходилось бывать здесь, и меня, естественно, исподтишка разглядывали. Я сжала пальцы в кулаки и спрятала их в подоле толстовки. На заднем крыльце стоял огромный стереопроигрыватель и выдавал однообразную ритмичную музыку; неподалеку потрескивал костер. В доме горели многочисленные лампы, и гости входили и выходили через двери и окна, как мухи в жаркий день.

– Сохраняйте спокойствие, – с улыбкой сказал Иван, ведя нас к дому.

– Не поднимайся наверх, – напомнила Тео.

– И ничего не глотай, – завершил наставления Ян. После чего тройняшки куда-то подевались. Смешались с толпой за входной дверью. Какие-то незнакомые люди сжимали меня со всех сторон.

Осмотр по периметру не даст здесь никаких результатов. Я едва видела людей и вещи на расстоянии пяти футов от меня. Проверить каждого человека на предмет оружия совершенно невозможно. Моя камера была со мной, в кармане толстовки, но толку от нее никакого. Я ни за что не вспомню, что я видела, а что нет.

Прокладывая себе путь через потные тела и оглушающие голоса, я выискивала хоть одно знакомое лицо. Мне почудилось, что там впереди Такер, и я пошла к нему, но он вдруг как сквозь землю провалился.

Я слонялась по изысканной, в китайском стиле столовой и пыталась понять, где родители Селии и известно ли им, сколько банок пива стоит на полированном обеденном столе из красного дерева. (Ответ: семьдесят шесть.)

Резная лестница находилась за углом столовой, и казалось, что наверху куда тише и гораздо меньше алкоголя, чем внизу. Я помнила слова Тео, но поскольку никто не собирался устраивать на меня засаду, я все-таки решилась подняться на второй этаж.

Наверху был удивительно тихий холл, в который выходило множество дверей. Большинство из них были закрыты. Наверное, это были спальни. Посередине между этажами был узкий стол, уставленный картинами и фотографиями в рамках. Я увидела фотографии улыбающейся Селии, но не успела подойти к ним, чтобы рассмотреть получше, потому что из спальни наверху послышался девичий голос:

– Кончай выкобениваться! Заткнись и веди себя тихо… Я думала, ты все сделаешь как надо.

Я на цыпочках подобралась к чуть приоткрытой двери и рассмотрела в щелку тех, кто был в спальне. Там стояла большая кровать. А на кровати – полуобнаженная Райя Вулф спиной ко мне восседала верхом на полуобнаженном парне, который определенно не был Клиффом Экерли. Затем Райя встала и перебросила через плечо волосы.

Я отпрянула от двери и помчалась к лестнице. Господи – так вот о чем говорила Тео. Я стала свидетельницей мести Райи. Вау. О'кей. Я пробиралась сквозь густую толпу у подножия лестницы, а по коже у меня бегали мурашки. Наконец-то я ворвалась в сияющую белую кухню, пробежала ее и выскочила на заднее крыльцо. Все толпились либо вокруг стерео, либо у водруженного на лужайке куска фанеры высотой семь футов, раскрашенного под счетное табло. Вокруг него валялись банки пива, фантики от леденцов, корешки старых билетов в кино и пара грязного нижнего белья – по всей видимости, это и были подношения. Поверхность «табло» покрывала радуга флуоресцентного граффити. Ругательства, карикатурные пенисы, непристойные советы по поводу того, что МакКою следует сделать со своими гениталиями. Ничего такого, что нельзя обнаружить вырезанным на парте самого обычного подростка. Несколько человек были заняты тем, что выводили ярко-розовой краской «Рич Дик МакКой навсегда» по нижнему краю квази-табло.

Я не могла думать ни о чем, кроме как об инциденте с граффити в спортивном зале Хилл-парка. Не лучший момент в моей жизни. Я пошла к лужайке. Ночная тишина и потрескивание костра словно отгораживали от ревущей с крыльца музыки. Вокруг костра стояли, образуя треугольник, три скамейки: одна из них была покалечена шаром для боулинга, застрявшим прямо посередине нее; другую оккупировала парочка, так крепко обвивавшая друг друга, что для того, чтобы разнять их, потребовался бы какой-нибудь гидравлический инструмент. Скамейки были покрыты птичьим пометом в космических масштабах, но парочка, казалось, ничего против этого не имела, а шары для боулинга, как ни удивительно, остались невостребованными.

На третьей скамейке – спиной ко мне – сидел всего один человек и поджаривал на огне маршмэллоу.

Когда я поняла, кто это, сердце у меня ухнуло и мне захотелось вернуться в дом, прежде чем пылающее маршмэллоу будет пущено в ход как оружие. Но тут он обернулся, увидел меня и выгнул бровь, в которую мне захотелось вцепиться ногтями.

– Присаживайся, если хочешь. – Майлз подвинулся. – Его голос звучал как-то странно, приглушенно. А говорил он совершенно нормально. Спокойно. Словно мы с ним друзья. Я села на другой край скамейки (на расстоянии пяти дюймов от него), посмотрела, нет ли у Майлза каких острых предметов, и дернула себя за волосы. Если он единственный нормальный человек на этой вечеринке, я не упущу шанса пообщаться с ним. Вместо школьной формы на Майлзе были поношенные джинсы, рабочие ботинки на толстой подошве и бело-голубая бейсбольная рубашка, а еще тяжелая авиационная куртка, которая, казалось, успела побывать на Второй мировой.

– Что привело тебя к костру? – Он вынул из огня шампур и без малейшего интереса смотрел на то, как горит маршмэллоу.

– Там чересчур много народу. – Я не понимала, играет ли он в какие-то игры, в какие игры он играет или же просто решил вернуться к обычному образу старины Майлза. – И слишком шумно. Мне там не по себе.

Майлз хмыкнул.

– Почему ты заставил Селию пригласить меня? – спросила я. – Тебе вряд ли нужна чья-то компания.

Майлз пожал плечами.

– Сам не знаю. Тогда мне показалось, что это хорошая идея. Можешь считать, что я с тобой расплатился. – Конфета свалилась с шампура и исчезла в недрах огня. Он начал поджаривать следующую. – Я отпросился с работы ради этого бардака. Думал, что благодаря алкоголю, лапающим друг друга озабоченным детишкам, – он кивнул в сторону гидравлической парочки, – и беспорядочному сексу в спальнях здесь будет хоть немного интересно.

– Я почти вошла в одну спальню наверху, где кто-то занимался сексом.

Майлз как-то странно кашлянул, словно пытался сдержать смех. Я ни разу не слышала, чтобы он смеялся.

– Ты вошла к ним? И что они делали?

– Да я не входила. Дверь была чуть приоткрыта, и я слышала, как они разговаривают…

– Кто там был?

– Райя. И еще какой-то парень, не Клифф.

Брови Майлза сошлись в одну линию. Вторая маршмэллоу тоже упала в костер. Он взял третью.

– Кто бы это ни был, его нос утонет в его же черепушке. Клифф умеет охранять свою территорию.

– Ты говоришь так, будто испытал это на себе. Ты поэтому ненавидишь Райю? Ooo! Ты был одним из ее парней? Тех самых, что… ну, сам понимаешь…

– Нет. – Взгляд у него был смертельно скучающим. – Я ненавижу Райю за то, что у нее в голове нет ничего, кроме волейбола и блестящих побрякушек. Клиффа я ненавижу по той же причине, только вместо волейбола у него футбол, а вместо побрякушек секс.

Разумеется, не потребовалось много времени, чтобы на свет опять явился злобный Майлз. Он ничего не добавил к сказанному. Мы несколько минут сидели молча, слушая, как потрескивают дрова в костре, музыку, доносящуюся с крыльца, и звуки, издаваемые парочкой по соседству. Мне все же хотелось сфотографировать эти достопримечательности, несмотря на то что молодые люди не прекращали обжиматься.

Майлз продолжал поджаривать сладости.

– Думаю, теперь Селия возненавидит тебя, – наконец произнес он.

– Да что ты говоришь! Я не уверена в этом – змеиный взгляд, который появился у нее на лице, когда ты заставил ее пригласить меня, был не слишком убедительным. – Я взяла кочергу и постучала в нескольких местах по прогорающему бревну… – И все-таки что с ней? Она зациклена на тебе. Селия твоя бывшая девушка или как?

– Нет. Я тут ни при чем. – Его глаза слегка блеснули. – Она всегда была такой. Не знаю почему.

– Ты ей нравишься. – Я продолжала стоять на том, что сказала Тео, хотя та сочла мои слова чепухой.

– Это… глупо.

– Значит, ты тоже так думаешь?

Майлз посмотрел на меня и спросил:

– Ты меня ненавидишь?

Вопрос был столь неожиданным, а голос у него был таким тихим и лишенным каких-либо эмоций, что я засомневалась, а ждет ли он моего ответа.

– Хм. Ты немного скотина.

Это его не убедило.

– Ладно, ладно, ты настоящий засранец. Самый большой придурок на этом свете. Ты это хотел услышать?

– Нет, я хотел услышать правду.

– О’кей. Ты подлюга. – И у тебя прекрасные глаза. – Но я не ненавижу тебя. – Я сосредоточилась на том, что стала сгребать пепел в кучки. Мне не хотелось смотреть на него, но я чувствовала его взгляд на своем лице. – Мне кажется, твоя затея с учебниками зашла слишком далеко.

– А намертво заклеенный шкафчик? Кстати, ты хорошо изобразила полную непричастность к этому эпизоду.

– Спасибо. Как твоя рука?

– Лучше. Animalia Arhropoda Insecta Hymenoptera Formocidae Solenopsis. Маленькие ублюдки. К счастью, у меня нет на них аллергии. Иначе я бы подал на тебя в суд.

– А зачем богатому ребенку, как ты, судиться с бедным, как я.

Майлз ударил кочергой по земле рядом с огнем. И обратил на меня все свое внимание:

– Почему ты думаешь, что я богатый?

Я пожала плечами.

– Разве ты не избалованный ребенок? Не единственный в семье? И ботинки у тебя всегда блестят. Рубашка непременно идеально выглажена, галстук завязан безукоризненно, на брюках стрелки – обрезаться можно, а ботинки чернее и ухоженнее, чем у кого-либо еще в классе. – А что касается его волос, то тут и говорить не о чем: такое впечатление, будто каждое утро после душа их искусно укладывают в якобы беспорядочную, но при этом очень стильную прическу. Кем бы Майлз ни был, он, безусловно, прилагал немало усилий для того, чтобы выглядеть красавчиком.

– У меня всегда вычищены ботинки? – недоверчиво спросил он. – И поэтому ты решила, что я богатенький? Потому что я люблю, когда ботинки блестят?

Я снова передернула плечами. Лицу стало жарко.

– И иногда существуют немаловажные причины, из-за которых в семье всего один ребенок, так что лучше не затрагивай эту тему.

– Хорошо! – Я подняла руки. – Прости меня, ладно? Ты вовсе не богач.

Майлз повернулся спиной к костру. Молчание снова накрыло нас, как одеялом, но теперь оно не было неловким. А очень, очень тяжелым. Словно кто-то должен продолжить разговор, а не то он вовсе не состоится.

– Как у тебя с историей? – поинтересовался Майлз, его голос снова был равнодушным.

– История бывает разной. Ты о какой спрашиваешь?

– О всякой, – отрезал он и, прежде чем я успела спросить, что он имеет в виду, добавил: – Кто был четырнадцатым президентом США?

– Франклин Пирс. Единственный президент родом из Нью-Хэмпшира.

– Как звали его второго ребенка и от чего тот умер?

– Бен… нет, Фрэнк… Роберт Пирс. Фрэнк Роберт Пирс. Он умер от тифа.

– Сколько ему было лет?

– Хм… четыре? Пять? Я не помню. Почему тебя так интересует второй ребенок ничем не примечательного президента?

Майлз покачал головой и отвел взгляд. Но он улыбался. Странной, кривой улыбкой, это была скорее ухмылка, чем улыбка, но она была полна смысла. Насколько он умен? Ясно, что гений, но в чем? Создавалось впечатление, что ему хорошо дается абсолютно все: он помогал Тео с математикой, не моргнув глазом, щелкал задачки по химии, на английском спал, но имел по предмету самые высокие отметки, а все остальное, казалось, наводило на него скуку. Он знал имя Уицилиуитль. (И более того, знал, как оно произносится.) Он знал все.

Кроме правды обо мне. И я должна сохранить такое положение дел.

Я сосредоточила взгляд на огне, но мое внимание скоро отвлекла гидравлическая парочка; они сбросили одежду, и, судя по выражению лица Майлза, он был готов пронзить их шампуром.

Однако спустя секунду ситуация изменилась. Шум с террасы усилился и стал перемещаться в нашу сторону, и, прежде чем я решилась сбежать, на скамейку рядом со мной плюхнулась Селия Хендрикс, а рядом с Майлзом – кто-то еще, и расстояние в пять дюймов между нами исчезло. Нас притиснуло друг к другу, мое плечо оказалось у него под мышкой, его рука за моей спиной, а я почти у него на коленях. Похоже, большинство присутствующих на вечеринке окружили костер.

Я замерла и застыла, поскольку никогда не оказывалась так близко к кому-либо. Кроме Чарли. Даже маме я не разрешала ничего подобного.

Шея и уши Майлза запылали. Для него это тоже должно было показаться сущим мучением. Потому что толпа вокруг нас непременно должна была решить, что я бросилась в его объятия, а он, похоже, только и мечтал об этом.

– Да, неловкая ситуация, – сдавленно сказал Майлз.

Тройняшки хохотали где-то за нашими спинами. Мы с Майлзом обернулись, желая отыскать их взглядами, и сделали это одновременно. Его челюсть ткнулась в мой лоб.

– Боже, у тебя что, стальная голова? – взвыл он.

– Трудно прокусить? – Я потерла лоб. Тройняшки были уже где-то рядом, светлые пятна посреди моря голов.

Мне в ребра вонзилась чья-то рука.

– Эй, ребята! – обнажила белоснежные зубы Селия. – Как вам вечеринка?

– Э… хм… великолепно. – Майлз тем временем взял мою ногу и пронес над своей, чтобы я не так сильно налегала на его грудную клетку. Я потеряла равновесие, и он снова схватился за мою ногу, чтобы я не упала. Нога задрожала, как желе.

Гости, столпившиеся за скамейкой, не давали возможности спастись бегством. Я едва удержалась от того, чтобы ударить кулаком Селию. И не сразу поняла, что, размахиваясь, еще больше прижалась к Майлзу, пока он не закашлялся и не вздернул подбородок, чтобы моя голова не врезалась в его.

Мой нос учуял запах табака и древесных стружек. Его куртка. Такой запах я слышала раньше лишь однажды – он исходил от курящих трубки, копающихся в грязи археологов – коллег моих родителей. Я была достаточно близко от него, чтобы уловить совсем уж слабый запах чего-то еще… какого-то печенья, что ли. И… Мятное мыло. Словно кто-то смешал все самые лучшие запахи на свете и заставил Майлза искупаться в них.

– Уведи меня отсюда, – пробормотал он. Его рука, обнимавшая мою спину, упала, и его ладонь словно погладила меня ниже. Волоски на моем теле встали дыбом. Майлз страшно покраснел:

– Прости… рука затекла…

Мы сидели нос к носу. Прямой нос. Квадратная челюсть. Ясные глаза. Да, подумала я, очень симпатичный. Тут нет никаких сомнений.

– Я пытаюсь как-то выбраться отсюда, – чуть слышно сказала я, ерзая на скамейке. Мою задачу очень усложняла Селия, все еще пытавшаяся привлечь к себе внимание Майлза.

А также вспышка огня позади нее, резкий запах горящих волос и чей-то истошный вопль:

– ТЫ ГОРИШЬ!

Пятнадцатая глава

Две секунды между этим криком и тем мгновением, когда я поняла, что огонь не на мне, а на Селии, были почти одновременно страшными и благословенными секундами.

Селия кричала и колотила себя, и было трудно понять, что у нее горит: волосы, одежда или и то, и другое. Кто-то забежал к ней за спину и опрокинул на голову ведро воды. Какое-то время она стояла неподвижно, кончики ее волос почернели и обуглились, макияж струйками стекал по лицу.

– КТО ЭТО СДЕЛАЛ? – закричала Селия.

Все смотрели на нее. Она сидела слишком далеко от огня, чтобы он сам перекинулся на нее, так ведь? Спинка свитера тоже была подпалена. Тем не менее ожогов у нее, похоже, не имелось. Она кипела от возмущения и рыскала глазами по толпе до тех пор, пока не остановила взгляд на мне.

Я нацелила на нее свой фотоаппарат и сделала это прежде, чем поняла, что ее обгоревшие волосы – не галлюцинация.

– Ты сидела вплотную ко мне! – проскрипела она.

Я спрятала камеру в карман и попыталась убежать, но скамейка впилась в мои коленные сухожилия.

– Ты считаешь, что это сделала я?

– Ты сидела СОВСЕМ. РЯДОМ. СО МНОЙ. Кто это еще мог быть?

Не знаю. Всего лишь около десятка человек за твоей спиной.

Я сидела с самым что ни на есть идиотским видом – он всегда появляется на моем лице, когда меня обвиняют в чем-то, чего я не делала.

Я никогда ничего не доказываю и не отрицаю.

Отрицание и оправдания не помогли мне в прошлом.

– О боже, это сделала ты! Почему? – Селия схватила концы своих обгоревших волос, ее лицо перекосилось от ярости. Она смотрела то на Майлза, то на меня, а потом превзошла сама себя в стервозности: – Ты ревнуешь!

Я посмотрела на Майлза. Он посмотрел на меня. Мы оба посмотрели на Селию.

– Что за фигня? – сказал Майлз.

Селия вцепилась в мою одежду. И началось светопреставление. Кто-то поднял меня со скамейки и быстро понес через море тел, приготовившихся к драке. Остальные разбегались кто куда, кричали, визжали, а музыка почему-то внезапно стала еще громче.

Как только мы выбрались из этой заварушки, я увидела, что моим спасителем был Арт, это он тащил меня прочь от скамейки, его огромные мускулы до предела растягивали рубашку. Я была бы очень благодарна ему, если бы не то обстоятельство, что он обычно появлялся, когда Майлз проворачивал какое-нибудь дело. Если Арт поджидал момента, чтобы спасти меня, значит, Майлз имеет прямое отношение к огню, верно?

Я стиснула челюсти, а как только мы оказались на подъездной дорожке, высвободилась из рук Арта, ухватилась за его огромное плечо и выпалила ему в лицо:

– Это сделал Майлз?

– Нет, – немедленно ответил он. И взъерошил свои короткие волосы.

Невидимые пальцы легко коснулись моей шеи. Я выставила вперед палец и почти ткнула им в Арта:

– Лучше скажи мне правду, Арт Барбоу. А не то, что велел сказать Майлз.

– Слово скаута! – произнес Арт, подняв руку.

Я не верила ему. Мне в горло словно напихали ваты. Я задыхалась. Обеими руками дернула себя за волосы и, повернувшись кругом, дабы удостовериться, что на домах и фонарных столбах нет камер, пошла по пешеходной дорожке.

– Ты куда? – окликнул меня Арт. – Я знаю, ты без машины.

– Я иду домой! – крикнула в ответ я.

Домой. Там хорошо.

– Разве ты живешь не в нескольких милях отсюда?

– Наверное, так.

– Что за дерьмо? – произнес кто-то. Мы уже были не один на один. – Куда ты? Я велел тебе удержать ее.

Я обернулась; Арта догонял Майлз. Я развернулась и уперла указательный палец ему в грудь.

– Ну и что, скажи на милость, ты вытворяешь? Поджигаешь чьи-то волосы и позволяешь свалить это на меня? Поскольку, видите ли, я ревную. Это месть? Сначала книги, потом парта, а теперь нечто новенькое – но это же все смешно.

Майлз вытаращил глаза:

– А не заткнешься ли ты и не перестанешь воображать, что знаешь обо всем на свете?

– А ты когда-нибудь поумнеешь и перестанешь быть извергом? – вопросом на вопрос ответила я.

Я выпалила это слишком быстро – рефлективная реакция на переполнявшее меня чувство вины. Доказательств у меня не было, но очень хотелось, чтобы Майлз замолчал. Это сработало – его рот захлопнулся, пальцы сжались в кулаки. Челюсти стиснуты. Майлз оказался в затруднительном положении, но точно в таком же положении была и я. Но еще я не могла придумать, что делать дальше.

Дом. Надо идти домой.

У меня перед глазами по-прежнему стояла возглавляемая Селией толпа, бегущая за мной по улице и кричащая о моем дьявольском преступлении, словно сами они были пуританами на суде ведьм. Я не сделала ничего плохого – я никогда не делаю ничего плохого – здесь нет моей вины…

– Алекс, я могу отвезти тебя домой, – предложил Арт.

Надо всегда быть вежливой.

– Спасибо, но нет.

Я повернулась и пошла вдоль улицы. Только бы не оставаться здесь. Арт сказал мне вслед что-то еще. Слова ударились об меня и отскочили. Я смотрела вперед.

Тут из-за дерева впереди выступил Майлз.

И как только он умудрился оказаться там так чертовски быстро? Не прошло и десяти секунд, как он стоял у меня за спиной, а теперь выныривает из-за дерева на расстоянии трех домов от того места. Он неторопливо направлялся ко мне в совершенно изодранной одежде, словно его долго и не на шутку терзал медведь. Когда он приблизился, в воздухе запахло алкоголем и тиной.

На месте веснушек из сотни маленьких дырочек по бледным щекам, пульсируя, стекала кровь.

– Я не хочу с тобой разговаривать. – Я попыталась обойти его, но он подался назад и посмотрел мне прямо в глаза. Руки висели плетьми. Пальцы казались длиннее обычного, словно у него стало больше суставов, чем у всех остальных людей. У меня скрутило желудок. Не знаю, что он сделал с веснушками, но я не должна дать ему понять, как сильно это напугало меня.

Майлз не уходил.

Я хотела, чтобы он ушел.

– Убирайся отсюда! – крикнула я. Он и глазом не моргнул. Его глаза были светлее, чем обычно. Они выглядели более голубыми, чем могли быть в темноте. За ними светило солнце, и они плавились изнутри, как свечной воск. Его кожа стала бесцветной.

– Алекс!

Кто-то схватил меня за руку. И с силой развернул.

И это тоже был Майлз. Только не окровавленный. И одежда у него была в порядке. И глаза нормального голубого цвета. Я выдернула руку и сделала шаг назад. И… наткнулась на Майлза.

– С кем ты разговариваешь? – спросил обычный Майлз.

– Я… Я не…

О нет. Их было двое. Я знала, что это невозможно, неправильно, но он дотронулся до моего лица, и я почувствовала, что пальцы у него прохладные.

Я вцепилась в корни своих волос, и они издали крик.

– Эй, вы оба, держитесь от меня подальше. – Я ткнула пальцами в обоих Майлзов, пятясь к ближайшей лужайке. Один Майлз – уже достаточно плохо. Два – невыносимо.

Обычный Майлз нахмурился:

– О чем ты?

Заткни свой поганый рот, идиотка! – заверещал тонкий голосок у меня в затылке. Вряд ли все, что происходит, так уж паршиво.

Он не настоящий.

Настоящий.

Не настоящий, не настоящий.

Холодный палец прошелся по моей щеке.

Тогда почему он может дотрагиваться до тебя?

Истекающий кровью Майлз смотрел на меня, и его губы корчились в широкой ухмылке. Его зубы были в крови.

Майлз никогда не улыбается. Особенно вот так.

Кровавый Майлз набросился на меня, и я упала на землю. В глазах потемнело. Я услышала шаги. Арт что-то крикнул, но я не разобрала.

Чьи-то руки схватили меня за плечо и попытались приподнять. Я сжала пальцы в кулак и ударила во что-то мясистое.

Раздался стон.

Руки выпустили меня.

– Черт побери, она вдарила вам, босс, – послышался голос Арта.

– Переживу. Ты можешь нести ее?

– Могу попробовать.

Я увернулась, но лицо Арта дыхнуло на меня средством после бритья – пряным запахом алкоголя и пены. Одна его большая рука обвила мои плечи, а другая подхватила под коленями. Арт поднял меня.

– Она ужасно дрожит – ее будет трудно удержать.

– Сюда. Я отвезу ее домой.

Волна теплого воздуха прошлась по моему лицу. Я не стала открывать глаза, потому что боялась увидеть его.

Дверца грузовичка со скрипом распахнулась. Я открыла глаза – Арт усаживал меня на пассажирское сиденье.

– Возвращайся на вечеринку. – Майлз сел на сиденье водителя. – И никому ничего об этом не рассказывай.

Нет, Арт, не оставляй меня наедине с ним!

Но Арт кивнул и отошел от машины. Майлз завел мотор.

– Алекс, – позвал Майлз.

Я отвернулась и посмотрела в окно.

– Алекс, пожалуйста, взгляни на меня.

Я не хотела на него смотреть.

– Что происходит? – Он заговорил громче, его голос словно надломился. – Чего ты боишься? Просто посмотри на меня! – более требовательно сказал Майлз.

Я краешком глаза посмотрела на него. И почувствовала пряный аромат и запах мятного мыла, казавшийся на холоде хрустящим и острым. Майлз быстро выдохнул. Но не расслабился. Его очки сползли по носу. На правой скуле уже начал появляться синяк. Его глаза вновь обратились к дороге.

– Что не так? – снова спросил он. – Что ты видишь перед собой? Здесь не было никого, кроме тебя, меня и Арта.

Я помотала головой.

Я ничего не могла сказать ему.

Он не должен ничего узнать.

Шестнадцатая глава

Мама открыла дверь.

– Она просто… – Это было все, что успел сказать Майлз, прежде чем мама вырвала меня из его рук.

– Что случилось? – Она внесла меня в дом. – Что вы натворили?

– Он ничего не натворил, мамочка. – Она пристроила меня на стуле в холле. Комната вращалась перед глазами, грозя исчезнуть. И тут я поняла, что она обращается ко мне, а не к Майлзу.

– Мы были на вечеринке с костром, и тут она сказала… она начала говорить с кем-то еще, непонятно с кем, – объяснил Майлз. – Потом упала и стала кричать, мы подняли ее и привезли сюда.

Мама пристально смотрела на него:

– А это что за ссадина? Она вас ударила?

– Да, но…

Мама повернулась ко мне, ее глаза горели.

– Премного благодарны, – бросила она Майлзу через плечо. – Мне очень жаль, молодой человек, что вам пришлось так потрудиться. Если я могу сделать для вас что-то полезное, пожалуйста, обращайтесь.

– Но подождите… С ней все в порядке?

Мама захлопнула дверь прямо перед его носом.

– Мамочка!

– Александра Виктория Риджмонт! Ты не принимаешь лекарства, я права?

– Мамочка, я… я думала, что была…

Она вихрем влетела в ванную комнату, вернулась оттуда с бутылочкой прописанного мне средства и с силой сунула ее в мою ладонь.

– Выпей это. Сейчас же. – Она наклонилась и стянула с меня ботинки, словно мне было четыре года. – Я доверяла тебе, думала, после всех этих лет тебя не надо контролировать. – Ее ноготь нечаянно прошелся по моей пятке. – Поверить не могу, что ты ударила мальчишку. Что, если его родители предъявят тебе обвинение в физическом насилии? Поверить не могу, что ты оказалась такой безответственной. У тебя по-прежнему галлюцинации?

– А мне откуда это знать? Мамочка? – Я говорила, словно преодолевая ком в горле. Вытерев с глаз слезы, открыла бутылочку с таблетками и проглотила нужную мне дозу.

– Иди в гостиную, а я позвоню Линн.

Линн Могила, это мой врач. Могилокопательница.

Желудок запульсировал.

– Со мной все хорошо, мамочка, правда-правда, – сказала я дрожащим голосом. – На меня просто что-то накатило, но теперь я в порядке.

Однако мама уже держала в руке телефон, пальцы быстро нажимали кнопки. Интересно, почему у нее нет быстрого вызова Могилокопательницы? Она прижала телефон к уху.

– Потом я позвоню твоему отцу, – произнесла мама своим самым грозным, непримиримым голосом.

– Вот и славно! – Сила моего восклицания поразила меня. – Он умеет слушать куда лучше, чем ты!

Она сжала губы в тонкую бледную линию и скрылась в кухне.

Я швырнула банку с таблетками на пол и убежала к себе. Фотографии затрепетали на стене, когда я с силой распахнула дверь. Положив камеру на постель, я отодрала ближайшую ко мне картинку. На ней было дерево с ярко-красными и оранжевыми листьями. Странным было то, что остальные деревья оставались зелеными. Я сделала эту фотографию в конце весны. Потом оторвала от стены еще один снимок. Феникс Ганнибалз-Рест, увиденный мной впервые. Он восседал на верхушке моста Красной ведьмы и смотрел прямо в камеру. Я бросила на пол еще одну фотографию и еще одну.

Изображения на них остались прежними. Ничего не изменилось.

Я сползла на коврик и села рядом с фотографиями, которые разбросала. На стенах остались лакуны. Из моих глаз хлынули слезы. Вокруг становилось мокро, вещи приходили в негодность, а я чувствовала себя полной идиоткой. Я должна была предвидеть то, что произошло. Должна была быть внимательнее. А теперь Майлз узнает обо всем, и все узнают…

Я притихла. Вовсе не это расстраивало меня.

Мне было плохо, потому что я не поняла, что Кровавый Майлз не настоящий. А я-то думала, что научилась различать реальность и галлюцинации. Эти фотографии не значили ничего. Они ни о чем не говорили мне.

Дверь приоткрылась, и в комнату просочилось худенькое тельце. Я раскрыла объятия, и Чарли без малейших колебаний забралась ко мне на колени. Я зарылась лицом в ее волосы. Она была единственным человеком на свете, в присутствии которого я позволяла себе плакать, потому что Чарли никогда не спрашивала, что случилось, или не нужно мне чего, или не может ли она помочь.

Она просто была со мной.

Магический шар

Разговор номер четыре

Я сумасшедшая?

Сосредоточься и спроси еще раз.

Я сумасшедшая?

Ответ неясен. Спроси еще раз.

Я сумасшедшая?

Не могу сейчас ответить.

Сейчас лучше не отвечать.

Сосредоточься и спроси еще раз.

Сейчас лучше не отвечать.

Ответ неясен. Спроси еще раз.

Не могу сейчас ответить.

Спроси позже.

Спроси позже.

Спроси позже.

Часть вторая

Лобстеры

Семнадцатая глава

Следующие три недели я курсировала между больницей и домом.

Под конец второй недели я большей частью пребывала в своей гостиной, но Могилокопательница осыпала меня лекарствами, как снарядами во время бомбежки Лондона.

Каждое утро я просыпалась с Кровавым Майлзом, пылающим в моей памяти, а каждую ночь во сне стояла на полу спортивного зала, где красными буквами было выведено Коммунисты, а табло МакКоя угрожающе пощелкивало на стене позади меня.

Вокруг не осталось ничего приятного – чувств, вкусов, видов. Я не могла разобраться, во мне дело или в новом лекарстве. От еды меня тошнило, одеяла и одежда были колючими и скручивались на мне, лампы ослепляли. Мир стал серым. Иногда мне чудилось, будто я умираю. Иногда мне казалось, что земля разверзается у меня под ногами или все сейчас поглотит небо.

Я больше не могла работать. Но мне это было до лампочки. Все равно Финнеган ненавидел меня. У него появился прекрасный предлог для моего увольнения, но он все же этого не сделал. Могилокопательница его уговорила дать мне шанс.

Я даже больше не пробиралась украдкой к мосту Красной ведьмы. Мне нельзя было рисковать. А в темной части моего мозга маячил Кровавый Майлз, стоящий среди деревьев и поджидающий меня.

Домашние задания накатывали высокими волнами, особенно химия и высшая математика, которые плохо давались мне, даже когда я ходила на уроки. Мама пыталась заниматься со мной, но у нее это тоже не получалось. Иногда мне казалось, она вылетит в холл или в кухню и весь дом наполнится горькими, раздраженными всхлипами. Я мало знаю о том, как жила мама до того, как родила детей, но думаю, ей тогда было куда лучше. Маме не приходилось заботиться об одном ребенке – музыкальном вундеркинде и другом, не способном даже принимать вовремя лекарства.

Чарли вела себя иначе. Если она чего-то боялась или же сомневалась, как себя вести, то всегда поступала одинаково: пряталась. Выбиралась из своей комнаты – своей крепости и осмеливалась пройти в кухню, только зная, что меня там нет. Я очень мало видела ее первые две недели, но после моего совершенно паршивого общения с Могилокопательницей Чарли вставала по другую сторону двери так, чтобы ее не было никому видно, и играла мне скрипичные пьесы. Обычно это была увертюра «1812 год».

Третья неделя оказалась гораздо лучше предыдущих. В воскресенье приехал домой папа.

В окна с грохотом колотил дождь. Я устроила себе из подушек крепость и забаррикадировалась в ней, прислонившись спиной к дивану и размышляя о содержании потерянных восемнадцати с половиной минут в магнитных пленках Никсона, и тут пульсирующий от дождя свет фар достиг дальней стены комнаты, и во все стороны полетел гравий – это машина въехала на подъездную дорожку. Может, мама куда уезжала, не предупредив меня, и теперь вот вернулась. Но она не должна была оставлять меня одну. И не стала бы.

Дверца автомобиля захлопнулась. Кто-то открыл дверь.

– ПАПА ПРИЕХАЛ! – завопила Чарли в кухне.

Я выбралась из своего убежища. В дверях стояла мама, за ее спиной маячила копна красных волос Чарли.

А затем кто-то промокший до нитки, загорелый, заполнил весь дверной проем. Завидев меня, этот человек улыбнулся. В уголках теплых темных глаз собрались морщинки.

– Привет, Лекси!

Я чуть не разбила себе голову о кофейный столик, стараясь поскорее выбраться из крепости. Я по-прежнему была завернута в одеяло, как в накидку, но это не помешало мне броситься ему на шею и спрятать голову где-то в районе воротника.

– Привет, папа, – пробормотала я.

Он рассмеялся и отодвинул меня от себя:

– Лекс, да я ведь весь мокрый.

– Плевать. – Это прозвучало неотчетливо.

– Я вернулся как только смог, – сказал он, когда я отпустила его. – Знаешь ли, Южная Африка и в самом деле очень далеко отсюда.

Восемнадцатая глава

Я демонтировала форт из подушек, и на диване снова можно было сидеть. Мы с папой весь день смотрели исторический канал и играли в шахматы, а вечером к нам присоединились мама с Чарли. Чарли играла позади статуи Джорджа Вашингтона в полный рост в переправу через Делавэр.

Когда мы были наедине с папой, он спрашивал меня о школе и чем я занималась в его отсутствие. Он осторожно обращался со словом «друзья», и я была благодарна ему за это. Но все же сказала:

– Они мои друзья, я хочу сказать, действительно друзья. Или же были ими… Надеюсь, мы по-прежнему дружим, если они знают…

– Если они твои настоящие друзья, твое состояние не должно сказываться на их отношении к тебе, Лекси. – Папа прижал меня ближе к своему боку. – От него пахло дождем. – Расскажи мне о них.

И я рассказала ему о клубе. О тройняшках. Об Арте, про то, что он вполне может убить человека, слегка ткнув его в грудь, хотя ведет он себя как истинный плюшевый медвежонок. Рассказала о Джетте и ее французском происхождении. О Такере и его теории заговоров. Я говорила и улыбалась больше, чем за две прошлые недели.

– А что за парень привез тебя домой? – внезапно спросил папа, перебив меня. – Тот, которого ты ударила.

– А ты откуда об этом знаешь?

– Мама рассказала, – улыбнулся он. – Так теперь обращаются с парнями? – Он ткнул меня локтем в бок. Я отпихнула его локоть и получше спряталась под одеяло, стараясь скрыть выступивший на щеках румянец. В последнее время какое-то особенное общение с парнями не стояло у меня на повестке дня.

– Это был всего-навсего Майлз.

– Всего-навсего Майлз?

Я проигнорировала издевку в его голосе.

– Он руководит клубом.

– И все?

– Ну что ты хочешь знать? Он отличник. И ужасно высокий.

Заслышав слово «отличник», папа одобрительно хмыкнул.

– И он знает, кто такой Акамапичтли, – добавила я секунду спустя. – И множество других ацтекских императоров. И Тлалокан.

Одобрительные возгласы папы стали октавой выше.

– И я совершенно уверена, что он говорит по-немецки.

Папа улыбнулся:

– Еще что-нибудь?

Под его взглядом мое лицо опять залило краской. Так, словно мне нравился Майлз. Словно мне хотелось думать о нем. Просто вспоминая о его дурацкой физиономии и голубых глазах, я превращалась в самую большую идиотку на этой планете.

– Нет. – Я покрепче завернулась в одеяло. – Еще он умеет держать удар.

К концу третьей недели мир завертелся как положено. Папа оставался дома, мама была счастлива, а я в понедельник снова пошла в школу. Меня, естественно, тошнило от волнения, но я могла вернуться (с немалым опозданием) к поискам колледжа, наверстать упущенное и снова увидеть своих друзей.

Разумеется, это в том случае, если Майлз им ничего не рассказал. А если рассказал, есть вероятность, что они больше не захотят со мной разговаривать. Но утешая себя, я думала о том, что они пытались связаться со мной. Телефон звонил чаще обычного, а иногда кто-то стучал в дверь, но мама не пускала их. Жалко, что у меня не было мобильного, но даже если бы был, мама все равно забрала бы его у меня.

В воскресенье вечером, идя по заднему коридору – я только что закончила развешивать сорванные фотографии – в гостиную, я услышала, как родители разговаривают в кухне. Разговаривали они обо мне. Я прижалась к стене у дверного проема.

– …это никудышная идея. Мы не можем сделать вид, что все не так плохо, как кажется.

– Я не считаю, что сейчас стоит поступить по-твоему. Лекси девочка ответственная. По всей вероятности, ее что-то беспокоит. Вряд ли она забыла…

От благодарности к папе у меня словно распухла, заболела голова.

– Дэвид, ну что ты в самом деле, – простонала мама. – Откуда тебе знать? Что, если она не смирится с этим? Моя вина, что я не уделила тому случаю достаточно внимания, но… но что, если дело вовсе не в нем? Лекарства – не проблема. Это случилось давно и может случиться опять, а ей становится все хуже.

– И ты хочешь спрятать ее от мира? Действительно считаешь, что так ей будет лучше? Попытаешься убедить ее запереть себя в дурке?

Слово резко прозвенело в воздухе.

– О, Дэвид, ну пожалуйста. – Мамин голос упал до шепота. – Ты же знаешь, что они сейчас не такие, как прежде. Они даже не называются психиатрическими больницами. Центры психического здоровья или как-то так.

Я быстро пошла в гостиную и свернулась клубочком на диване, натянув на себя одеяло. Мне стало гораздо лучше. Мама будто вынула из меня кишки и петлей затянула их вокруг моей шеи. Но пока еще не выбила стул из-под задницы.

Она не может отправить меня в такое место. Она моя мама. Она поступит, как будет лучше для меня, а не постарается избавиться от собственной дочери как можно скорее. И почему ей это вообще пришло в голову? Я не сразу заметила, что на меня смотрят большие голубые глаза.

– Иди ко мне, Чарли. – Я приподнялась на диване и протянула к ней руки. Чарли немного посомневалась, затем, перебежав комнату, устроилась на моих коленях. Я укутала ее одеялом и обняла.

Она спасла меня от необходимости сообразить, что я должна рассказать ей.

– Мне не нравится, когда у тебя сломана голова.

Я знала, что она достаточно большая и достаточно умная, чтобы понимать, что на самом-то деле моя голова не сломана, но она говорила так с раннего детства, и потому точные слова не имели значения. Думаю, ей было легче думать, что если кто-то что-то сломал, то это наверняка можно починить.

– Мне тоже не нравится, – кивнула я. – Ты же знаешь, почему так получается, верно? Почему голова у меня ломается?

Чарли вытащила изо рта черную ладью и кивнула:

– Химические процессы в мозгу вызывают галлюцинации…

– А ты знаешь, что такое галлюцинации?

Она опять кивнула:

– Я читала о них.

Может, это слово недели? Я обняла ее покрепче:

– Помнишь, ты не хотела отпускать меня на вечеринку?

– Ммм.

– И три недели тому назад не хотела, чтобы я ехала в больницу. Помнишь?

– Да.

Я глубоко вздохнула, пытаясь собраться. Лучше приготовить ее к худшему, чем захватить врасплох.

Мои родители ничего не скажут ей. До тех пор, пока не будет поздно.

Может, если я сообщу ей все прямо сейчас – и сама приготовлюсь к этому, – может, все и образуется.

– Знаешь, я могу опять уехать из дома. И не на несколько часов, дней или даже недель. – Я в рассеянности взяла прядь ее волос и начала заплетать косичку. – О'кей? Может, я никогда не вернусь. Я хочу, чтобы ты знала об этом.

– А мама и папа знают? – прошептала Чарли.

– Да, знают.

Было бы куда лучше, если бы она понятия не имела, что это идея нашей мамы. Когда-нибудь до нее дойдет это, но сейчас пусть верит в то, что некие высшие силы послали меня туда, где, по их мнению, я должна находиться. Пусть по-прежнему доверяет маме и папе и остается моим плаксивым, играющим в шахматы, принимающим участие в Крестовых походах Карлом Великим.

Девятнадцатая глава

Моим прикрытием стал инфекционный мононуклеоз.

Мне все поверили. Все, кроме Майлза, Такера и Арта. Арт не поверил, потому что нес меня, когда со мной все это случилось. Такер – потому что его родители были врачами и он хорошо разбирался в симптомах моно.

Майлз по самым очевидным причинам.

Я три раза осмотрелась по сторонам, перед тем как спрятать Эрвина за кустами вдоль дорожки, и к тому же не спускала глаз с крыши, где мужчины в костюмах наблюдали за автостоянкой. У меня ушло всего несколько минут на то, чтобы понять: в обычной средней государственной школе такого не бывает. Я сфотографировала их, хотя не была уверена, что это чему-нибудь поможет. Но все же почувствовала себя лучше. Словно пыталась как-то обезопасить себя. Словно это все еще было возможно.

У меня было полно хвостов, и я понятия не имела, как их ликвидировать. Усевшись после четвертого урока в столовой с втянутой в плечи головой, я целый час занималась, вместо того чтобы поесть. Мне не надо было копаться в еде, потому что я ничего и так не ела.

Направляясь на седьмой урок, я снова увидела ту чертову змею, свисающую из чертова отверстия в потолке.

Я опоздала, но Майлз уже успел закончить лабораторную работу, и – тут случилось чудо – он позволил мне переписать у него ее результаты. Я открыла тетрадь, опасливо взглянула на миссис Дальтон и начала списывать.

Майлз наблюдал за мной. Мне это показалось подозрительным, и я посмотрела на него, но он только выгнул бровь и глаз не отвел. Словно скучающий домашний кот. Я фыркнула и продолжила писать.

Из класса Майлз вышел вслед за мной и молча пошел справа. Кот, ждущий, чтобы на него обратили внимание. Кто-то другой вызвал бы у меня приступ паранойи, но только не он.

– Извини, что на лабораторной тебе пришлось отдуваться одному, – сказала я, прекрасно понимая, что для него это не имело никакого значения. – Эти результаты похожи…

– И где же ты была? – перебил меня он. – Я знаю, что у тебя не моно.

Я остановилась, огляделась, подождала, когда нас минует стайка ребят.

– Это был моно.

Майлз округлил глаза:

– Да, а мой IQ – 25. Правда, что это было?

– Моно. – Я бросила на него такой взгляд, который по идее должен был заткнуть его поганый рот, но, очевидно, Майлз Рихтер не понимал всего на свете, потому что издевательски улыбнулся и встал у меня на пути.

– Да, симптомы моно предполагают реакцию на вещи, которых нет рядом, крики безо всяких на то причин и битье всем телом о землю, словно тебя сейчас прикончат топором.

Мое лицо запылало.

– Это моно, – прошептала я.

– У тебя шизофрения.

Я стояла и тупо моргала.

Скажи ему что-нибудь, идиотка!

Если не скажу, у него не останется ни малейших сомнений.

Скажи что-нибудь! Скажи что-нибудь!

Я повернулась и пошла прочь.

Мне как никогда прежде хотелось прострелить Майлзу коленные чашечки. Его суждение о моем психическом состоянии оказалось вишенкой на торте, после того как он представил дело так, будто я подожгла Селию. Подлее не придумаешь. Меня могли в тюрьму упечь. Отец Селии – адвокат, и у них куча денег. Мы же были так бедны, что мама каждую неделю забирала семьдесят пять центов из моей зарплаты на общие нужды.

Тео заверила меня, что если волосы Селии действительно поджег Майлз, он не станет сваливать это на меня. На такую гадость он не пойдет.

Я не знала, верить ей или нет. Некоторые вещи, которые Майлз вытворял ради денег, были за пределом допустимого. Скажем, он похитил любимого золотистого ретривера бывшего бойфренда какой-то девушки.

После этого я начала избегать его. И Селию тоже. Она ходила вокруг школы и жаловалась на «покушение на ее жизнь». Она не спускала с меня глаз и слегка встряхивала волосами, желая подчеркнуть, как коротко ей пришлось обрезать их. Даже Стейси и Бритни, казалось, стали относиться к Селии с легким подозрением, словно она сама себя подожгла.

Большую часть недели я не разговаривала с Майлзом. Даже на лабораторной работе в среду, во время которой, разбив колбу, разлила химикаты по всему столу. Майлз наклонился, чтобы подобрать осколки. Затем, поскольку наша работа была вконец испорчена, он сфабриковал ее результаты, которые были более точными, чем у кого-либо еще.

Под конец дня в четверг, придя в спортивный зал, я обнаружила там Арта и Джетту, играющих в карты на трибунах. Майлз растянулся на скамейке повыше их, раскрытый потрепанный блокнот лежал на его лице. Команда чирлидеров тренировалась в другой части зала. Их громкие голоса эхом отлетали от стен.

Когда я подошла к членам клуба, Арт откинулся назад и ткнул Майлза локтем в бок.

– Привет. – Я села рядом с Джеттой. Между нами было два фута, и это кое-что да значило.

– Что случилось? – поинтересовался Арт. – Кто-то что-то рассказал тебе о поджоге?

Майлз выглянул из-под своего блокнота. Наши глаза встретились, и он застонал.

– Нет. Странные взгляды, и ничего более. Я этого не делала.

– Мы знаем. Это дело рук Селии, – сказал Арт.

Я уставилась на него:

– Почему?

– Селия сама себя подожгла. Мы вернулись и устроили ей допрос.

– Вы… допрашивали ее? Как вам это удалось? Пригрозили смыть с ее лица всю косметику и обнажить ее истинную сущность?

– Mein Chef сказал, что сбреет ее брофи, – весело улыбнулась Джетта. – И зотфорит с ней трукие фещи. Она нам призналась – сама подошгла, у Штайси и Бритни была фода, и она обфинила тебя.

Mein Chef? Она говорит о… о Майлзе? Я перевела взгляд на него, но он лишь тихо хрюкнул.

– Очень хорошо, что Стейси и Бритни спасли ее, – сказал Арт. – Позволь они ей сгореть, ты бы оказалась по уши в дерьме.

– Oui, – кивнула Джетта. – И даже глубже.

Майлз снова застонал. Я стрельнула взглядом по сторонам.

– Да что с тобой такое? – спросила я у Майлза.

– А я, может, не хочу говорить тебе об этом, – огрызнулся он и медленно сел. Вынул откуда-то ручку и что-то записал в своем блокноте. Левая рука Майлза была измазана черными чернилами от мизинца до запястья. Может, в его блокноте была страница, посвященная его мафии. Или всем тем людям, которые должны ему деньги. Может быть, – о, может быть, – это был список приговоренных к смерти.

Держу пари, мое имя было записано там раз двести.

Домашняя работа по высшей математике сама по себе дрянь собачья, но на фоне визга и хихиканья команды чирлидинга Ист-Шоал она становится чем-то совершенно невыносимым. После того как я полчаса продиралась через производные, чирлидерши наконец-то притихли, и я услышала, как к ним обращается тренер.

– Итак, леди, – сказал мистер Приветт, мужчина сорока с чем-то лет с всклоченными черными волосами. – Приближается баскетбольный сезон, нам надо выбрать нового капитана. Ханна вложила в дело свою лепту, и я голосую за нее.

– А кто это такая? – раздался чей-то крик. И вся команда захихикала.

Тренер Приветт сказал:

– Барабанная дробь, пожалуйста. – И девушки застучали ногами по полу.

Арт и Джетта уже давно закончили играть в карты и окидывали чирлидеров грязными взглядами. Майлз в раздражении перевернулся на другую сторону.

Селия сидела посреди чирлидеров, словно гиена перед большим окровавленным куском мяса. У нее был какой-то отсутствующий маниакальный взгляд – такой бывает у девушек, когда они знают, чего хотят, и готовы на все, чтобы заполучить это.

Точно таким же взглядом она взирала на Майлза. Что казалось мне совершенной бессмыслицей. Какая здравомыслящая девица будет сходить с ума по Майлзу? Даже я далека от этого. Я, допускающая возможность, что он может быть Голубоглазым, и пришедшая к неутешительному выводу, что даже если он не Голубоглазый, я с удовольствием смотрю, как он смахивает волосы на сторону, когда они падают ему на лоб, или вытягивает свои длиннющие ноги минут через двадцать после начала каждого урока.

По крайней мере, мое к нему внимание можно объяснить тем, что я не могу убежать от него, от смутных воспоминаний. А у Селии должны быть на то иные причины.

Тренер Приветт хлопнул руками:

– Иии… новым капитаном назначается…

Чирлидерши как один задержали дыхание.

– …Бритни Карвер!

По рядам девушек пробежала рябь, раздались ликующие возгласы и аплодисменты. Бритни завизжала, встала и слегка поклонилась.

Селия не визжала и не хлопала в ладоши. Ее лицо пылало, и она смотрела на свою якобы лучшую подругу большими яростными глазами, светившимися взглядом хладнокровного убийцы. Мне представилась сцена из мультфильма – зубы Селии превращаются в клыки, из ее ушей валит пар, она хватает Бритни за шею и душит до тех пор, пока глаза Бритни не вылезают из орбит.

Когда тренер Приветт объявил собрание законченным и чирлидеры разошлись, Селия продолжала стоять на своем месте, уперев руки в боки и стиснув челюсти. Она быстро оглядела зал и увидела, что я наблюдаю за ней. Я опустила взгляд в книгу. Она повернулась, прошла по залу и встала под табло.

Может ли девушка вести себя так просто потому, что это ей свойственно? Или на все должна быть своя причина? Мне хотелось бы думать, что если бы кто-то увидел, что я поступаю странно, то не стал бы сразу приходить к выводу, что я плохой человек. Или меня бы сначала спросили, в чем дело, и лишь потом приняли какое-то решение.

– Босс, у тебя здесь все? – спросил Арт.

Майлз, успевший к тому времени заснуть, резко встрепенулся и пробормотал что-то о том, что пора двигаться домой. Мы подхватили сумки и направились к выходу. Я оказалась последней из тех, кто успел выйти, и сразу перед тем, как двери закрылись, кто-то закричал.

Но голос принадлежал не Селии.

Я дернулась от удивления, повернулась и сунула голову в спортивный зал. Под табло рядом с Селией спиной ко мне стояла женщина в строгом деловом костюме, ее светлые волнистые волосы доходили до середины спины. Я оглянулась через плечо. Майлз и другие отошли уже достаточно далеко, чтобы слышать крики.

Селия стояла с опущенной головой, зажав уши руками, словно пыталась изолировать себя от всего вокруг.

– Я думала, все будет хорошо… – сказала она. – Я думала…

– Что держишь ситуацию под контролем? – Голос женщины был приторно сладок, но с явными ядовитыми нотками. Я уже слышала его раньше, во время игры в волейбол в первый день занятий.

– Да, – скулила Селия. – Не знаю, почему… Я была уверена, что выберут меня…

– Но не дождалась этого. Хочешь объясниться?

– Не знаю! – Селия запустила в свои волосы кулак. – Я сделала все, как ты мне сказала! Я все сделала правильно!

– Оказалось, что нет, – рыкнула женщина. – Ты потеряла много времени с этим чахлым существом, которое затащила на вечеринку с костром. Ты дискредитировала себя и нарушила мои планы. И чем ты теперь займешься?

– Да я даже не люблю чирлидинг, а Бритни – моя подруга…

– Подруга? Ты называешь эту сучку своей подругой? Ты должна что-то сообразить насчет нее, Селия. Должна доказать ей, что она не заслуживает этого звания.

Селия прохныкала что-то неразборчивое.

– А еще ты почему-то решила, что если добьешься этого мальчика, то это все исправит, – выпалила женщина. Ее кроваво-красные ногти постукивали по руке. – Ты знакома с ним уже пять лет, а он и не думает смотреть в твою сторону. Пригрозил, что сбреет тебе брови! Он – препятствие на твоем пути, Селия! И ты должна устранить его.

– Нет, он не препятствие!

– Я твоя мать – и разбираюсь в таких вещах!

Ее мать?

Теперь Селия плакала. Она отвернулась от матери, чтобы вытереть глаза, покрытые ужасающими, черными от туши слезами. У нее из руки что-то выскользнуло и со стуком упало на пол, так что она слегка подпрыгнула. Это был ее мобильный.

Наклоняясь, чтобы поднять его, она заметила меня. Ее глаза широко распахнулись.

Я дала деру.

Магический шар

Разговор номер пять

Ты когда-нибудь думаешь о лобстерах?

Сильно сомневаюсь.

Я все время думаю о лобстерах. Ты уже знаешь об этом; я рассказывала тебе свои истории.

Да.

Как ты думаешь, лобстеры в аквариуме пытаются помочь другим лобстерам? Поэтому они взбираются друг на друга? Или просто для компании, поскольку знают, что обречены?

Лучше я тебе ничего не скажу.

В любом случае хорошо, когда у тебя кто-то есть.

Двадцатая глава

На следующий день я рассказала Такеру о Селии и ее матери во время нашей вечерней смены у Финнегана.

– И ее мамаша заявилась в школу? – спросил Такер. – Вот уж не думал, что они ладят.

Я всерьез рассматривала идею о том, что все это было своего рода галлюцинацией, но существует опровержение: даже Такер знал о мамочке Селии.

– Похоже, они не слишком счастливы вместе. Ее мама постоянно держит руку на пульсе. Она объявилась в зале сразу после того, как мы ушли. И, могу поклясться: Селия, увидев меня, была готова ястребом перелететь зал и задушить мою скромную особу.

Такер покачал головой:

– Добавь этот случай в список Странных разговоров Селии.

– Ты о чем?

– Тебе известно, что МакКой постоянно разговаривает с Селией? – спросил он. – То и дело вызывает ее к себе в кабинет. В десятом классе я дежурил около него, и как-то в сентябре Селия стала появляться у него через день. Она оставалась в кабинете где-то полчаса и выходила из него пританцовывая. И это повторяется до сих пор. Как считаешь, что входит в планы мамочки?

– МакКой? Вот уж не думаю, что кто-то может позариться на МакКоя.

– Кстати, о МакКое. – Такер облокотился о стойку и засунул свой механический карандаш за оправу очков. – Не так давно меня очень заинтересовала легенда о спортивном табло. И я хожу по воскресеньям в библиотеку, чтобы разобраться с этим. Пошли вместе? Я заеду за тобой.

Я протянула ему руку:

– Договорились.

Хотя мне стало лучше после того, как я выговорилась, следующие несколько дней я боялась, а не выскочит ли откуда Селия, чтобы заколоть меня. Она этого не сделала, но бросала на меня угрожающие взгляды, говорящие о том, что мне не поздоровится, если я осмелюсь подойти к ней. В пятницу я по-прежнему паниковала. Сидела на скамейке рядом со школой и ждала, когда автостоянка опустеет – вокруг все еще было полно машин, и мне не хотелось выводить Эрвина в столь враждебное окружение. Фонари отбрасывали на асфальт большие желтые лужи. Многие дети еще пребывали в школе на какой-то вечеринке после баскетбольного матча. Все, выходившие на улицу, садились в машины и быстро трогались с места.

За исключением одного человека.

Я заприметила ее, когда она чуть ли не выползла из-за ряда машин. Селия. В одной руке у нее был баллончик с краской, который она встряхивала, оглядываясь через плечо.

Оставив рюкзак на скамейке, я пригнулась за соседним рядом машин. Проползла на коленках между двумя автомобилями и увидела, как она наклонилась над капотом белой машины с откидным верхом и разрисовывает ветровое стекло.

Я достала камеру. Минуту спустя ветровое стекло автомобиля украшала неоново-розовая надпись: «Капитан Сучка». О боже, Селия прислушалась к словам своей мамы. Чирлидерская месть.

Камера выскочила из моих рук и ударилась об асфальт. Селия стала быстро озираться и высмотрела меня, стоящую на коленях.

Схватив камеру, я рванула в противоположном направлении. Селия что-то завопила, и баллончик с краской стукнулся о крышу автомобиля, мимо которого неслась я. Баллончик открылся, и все вокруг залило флуоресцентно-розовым цветом. Я подалась влево, стараясь, чтобы моя макушка не попадала в поле зрения Селии. Глянув через стекло чьей-то машины, я увидела, что она бежит на расстояния ряда от меня.

Пробираясь вперед и путая следы, я едва не столкнулась с ней, но успела свернуться клубком под чьим-то фургончиком.

«РИДЖМОНТ!» – прочитала я надпись на ее кроссовках. Она вернулась другим путем. Я затаилась, как мышь, и перестала дышать, когда она шла мимо меня.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет галлюцинация. В противном случае Селия Хендрикс совсем слетела с катушек. Может, ее мама довела, а может, она всегда была такой, но я не сомневаюсь, что если она меня сейчас обнаружит, я лишусь всех своих волос.

Спасение пришло несколькими секундами позже.

– Майлзи! – воскликнула Селия.

– Что ты здесь делаешь, Хендрикс? – В поле моего зрения появились ноги Майлза – блестящие ботинки и остальное. У него была особая походка – он резко переступал с пятки на носки, словно хотел отпихнуть в сторону что-либо, оказавшееся на его пути.

– Да ничего. Прогуливаюсь. А ты?

Теперь они оба вросли в землю перед фургончиком.

– Ничего, – ответил он. – Голос у него был низкий и резкий. – Просто дивлюсь тому, что ты мечешься по автостоянке и вопишь во всю мочь.

Селия замешкалась.

– Да я просто так. Мне пора. Увидимся завтра!

Она ушла, и несколькими секундами позже заработал двигатель.

Майлз стоял неподвижно. Я затаила дыхание – если он уйдет, я рвану к Эрвину, и только меня и видели. Мне совершенно не хотелось, чтобы он обнаружил меня под этим фургончиком, как и Селия. Майлз не должен видеть меня в таком положении. Но он подошел к переднему бамперу машины, встал на колени, заглянул под фургончик и поинтересовался:

– Развлекаешься?

Я глубоко выдохнула и прижала лоб к асфальту. Засранец – он и есть засранец.

– Бегство от сумасшедших – лучшая из забав, – буркнула я.

Майлз помог мне вылезти из-под машины. Я отряхнулась, а он спросил:

– Почему она гналась за тобой?

– Трудно сказать. – Я отыскала в памяти камеры фотографию, на которой Селия раскрашивает машину Бритни. И показала ему. Пожалуйста, окажись реальностью. Пожалуйста, окажись реальностью. – Что ты видишь?

Он поправил очки и минуту изучал снимок.

– Вижу, что Селия не удовлетворена своим местом в команде чирлидинга и вымещает недовольство на машине Бритни Карвер с помощью вызывающе яркой краски.

Я готова была обнять его.

– О, замечательно, – выдохнула я.

– Ты собираешься рассказать об этом Бритни?

– Зачем? Думаешь, она мне поверит?

– При таком доказательстве? Конечно. Но тебе вряд ли удастся толком пообщаться с ней в присутствии Селии.

– Наверное, я отдам это в понедельник мистеру Гантри или кому-то еще.

– Отдай их Клоду.

– Почему?

– Он передаст их папочке, и тот будет в курсе, что все обо всем знают.

– Это будет выглядеть слишком уж подло.

– Всего несколько минут назад Селия была готова превратить тебя в кровавое месиво, – напомнил он.

И я сделала в уме заметку – пойти в понедельник в редакцию стенгазеты и отдать Клоду фотографии. Мы с Майлзом вернулись к школе. Сверчки и цикады исчезли, и ночь стояла тихая и спокойная. Грузовик Майлза был припаркован у обочины, рядом с кустами, за которыми был спрятан Эрвин. Свет от главного входа в школу освещал всю дорожку. Я схватила Эрвина за руль.

Из кустов показалась передняя часть моего велосипеда.

Но только передняя часть.

Кто-то перерезал его пополам. Он совсем проржавел посередине, но я была уверена, что бедняжка послужит мне по крайней мере еще один семестр. Меня переполнил гнев.

Кто-то перерезал мой велосипед пополам.

К глазам подступили слезы. У меня больше не было транспортного средства.

Мама назовет меня безответственной растяпой. Прочитает длинную лекцию о необходимости уважения к своему имуществу, хотя я слышала ее уже тысячу раз. Я вытерла глаза рукавом и протолкнула внутрь вставший в горле ком.

Эрвина купил мне папа. Вез его всю дорогу из Египта. Он был самым дорогим мне артефактом и одной из немногих вещей, подаренных папой, о которых я наверняка знала, что они реальны. Ему цены не было. А теперь велосипед сломан.

Я взяла заднюю часть Эрвина и подкатила ее к Майлзу, стоявшему в нескольких футах позади меня и выглядевшему слегка удивленным.

– Это сделал ты? – спросила я.

– Нет.

– Ладно. – Я взяла со скамейки сумку и пошла по дорожке.

– Ты домой?

– Ага.

– Великолепный план. – Он возник передо мной. – Я не могу тебе этого позволить. Тем более в темноте.

– Паршиво, правда? – Я подивилась, а когда это вдруг он решил превратиться в белого рыцаря. – Я не спрашивала у тебя разрешения.

– А я у тебя. Я заброшу тебя в свой грузовик.

– А я стану кричать, что меня насилуют, – спокойно ответила я.

Он закатил глаза:

– Я не ломал твой велосипед на части. Клянусь.

– А с какой стати я должна тебе верить? Ты вроде как печально известный своим враньем и нечистый на руку ублюдок.

Он пожал плечами.

– Не любишь открывать другим людям свою душу? – спросила я Майлза.

Он направился к грузовику.

– Будь так добра, сядь в него.

Я быстро огляделась по сторонам; найти другое средство передвижения показалось мне совершенно невозможным. И вглядываясь в тихие, темные улицы, я поняла, что идти домой пешком – далеко не лучшая идея. Конечно, я любила прошвырнуться по мосту Красной ведьмы в полночь, но там меня прикрывали деревья, городская легенда и бейсбольная бита, служившая неплохим оружием. Теперь же я – не обладающая особой физической силой девчонка-подросток с волосами как сигнальный огонь и психическим состоянием, из-за которого могла счесть, будто на меня напали, даже если на меня никто не нападал.

А Майлза я знала достаточно хорошо и понимала, что расстроенное выражение его лица – не хитрость и не уловка. И потому забросила половинки Эрвина в его грузовик и забралась на пассажирское сиденье.

В кабине по-прежнему был аромат пряностей и пахло мятным мылом. Я, не осознавая этого, сделала глубокий вдох и поспешно выдохнула. Майлз посмотрел через боковое водительское окно, потом вдруг коротко выругался и собрал с сиденья ворох бумаг.

– Прости, мне нужно занести это. Совсем забыл. Скоро вернусь.

И он чуть не бегом направился к школе. Бумаги – это, должно быть, его отчеты за неделю, но мне с трудом верилось, что Майлз забыл о них. Он никогда ничего не забывал.

Его грузовик был удивительно чистым. Полочка над приборной панелью пуста, радио выломано, кнопка обогревателя тоже отсутствовала. Майлз запихал свой рюкзак за водительское сиденье – по всей вероятности, в спешке. Его содержимое вывалилось в узкое пространство между сиденьями. Из-под учебника по химии выглядывал угол черного блокнота.

У него был кожаный переплет. Несколько листков бумаги прикреплены к внутренней стороне обложки, но я проигнорировала их и раскрыла блокнот посередине. Обе страницы покрывали его неаккуратные каракули. Я вернулась к началу и быстро пролистала страницы. Многие из них были заполнены математическими вычислениями. Здесь были символы, которых я никогда прежде не видела, и маленькие значки на полях. Цитаты и опять непонятные значки. Латинские названия растений и животных и целые листы слов, никогда мне не встречавшихся. Некоторые пассажи написаны на немецком и датированы, словно записи дневника. Я углядела знакомые имена – мое и других членов клуба.

А потом, отделенные от всего несколькими чистыми листками, словно он хотел запомнить их как-то особенно, шли короткие – из одного-двух предложений – мысли, рядом с которыми стояли даты:

Ум измеряется не тем, сколько ты знаешь, а тем, насколько ты способен учиться.

Ты не так хорош и не так жалок, как считаешь.

Только те, кого спасают последними, знают, каково это.

Школы, где нет велосипедных стоек, следует обвинять в преступной халатности.

Я смотрела на последнюю строчку, рядом с которой стояла дата первого дня занятий в школе, и хотела как-то изменить ее, вернуть ей первоначальное значение, потому что понимала, что, скорее всего, она мне мерещится. Если это не цитата откуда-то, если это его собственное наблюдение… значит, он врал, говоря, что не заступался за меня перед Клиффом. Тогда Селия насмехалась над Эрвином, на моем пути встал Клифф, а Майлз начал от всего отнекиваться… Это не блокнот Майлза. А кого-то гораздо более наивного, чем Майлз. Кого-то, кто действительно любит узнавать новые вещи. Латинские названия животных и растений. Высшую математику. Слова. Я посмотрела в окно. Майлз выходил из дверей школы. Я быстро запихала блокнот под учебник химии. И попыталась принять самый что ни на есть невинный вид. Майлз залез на водительское сиденье.

– Что-то не так? – спросил он.

– Ты забыл, что от моего велосипеда остались две половинки?

– А ты забыла, что у меня есть грузовик, – сказал Майлз. – Я могу подвозить тебя. По меньшей мере до школы.

– Нет, спасибо.

– Я не шучу. Разве что тебе совсем не хочется иметь со мной дела. Мне все равно. Много вас таких.

Майлз выехал на главную дорогу. Строчка из блокнота засела у меня в голове.

– Нет, не хочется. – И тут я со странным счастливым испугом поняла, что мы с ним снова ведем непринужденный разговор, как тогда у костра. – Но мне интересно, почему ты мне это предлагаешь.

– Что ты имеешь в виду? – По его лицу пробежало искреннее смущение. – Разве плохо будет?

Я рассмеялась.

– И с каких это пор ты стал таким хорошим? Тебя мучает чувство вины или что-то в этом роде?

– Ну, может, что-то вроде сентиментальности. Моей первой мыслью было прокатиться перед тобой взад-вперед несколько раз, чтобы похвастаться тем, что у меня есть машина, а у тебя нет. – Он говорил легко и улыбался.

Боже, он улыбался. Настоящей – обнажающей зубы, морщащей нос, прищуривающей глаза – улыбкой.

Вдруг улыбка исчезла с его лица.

– Что? Что не так? – спросил настороженно Майлз.

– Ты улыбался, – сказала я. – И это очень странно.

– А, – нахмурился он. – Благодарю.

– Нет-нет, не обижайся! Лучше, когда ты улыбаешься. – Мои слова прозвучали как-то фальшиво. Мне не надо было говорить ему этого, но тем не менее они повисли в воздухе и сняли повисшее в нем напряжение. Майлз, перестав улыбаться, свернул на мою улицу и въехал на подъездную дорожку.

– Чарли снова играет на скрипке, – сказала я. Музыка вылетела из дома как птица на ветру. Увертюра «1812 год». Мне пришлось навалиться на дверцу всем своим весом, чтобы открыть ее.

– Улыбка очень идет тебе, – снова сказала я, захлопывая дверцу, и теперь это прозвучало не так неловко. – Думаю, многие будут рады, если ты станешь улыбаться почаще.

– Да, но зачем мне это? – спросил Майлз. – Значит, до понедельника.

– До понедельника.

– Заехать за тобой? – снова спросил Майлз.

– А ты хочешь?

Он смотрел на меня как кот на добычу.

– В семь часов. После этого я отбываю без тебя. Ты работаешь сегодня вечером?

– Да.

– Тогда до вечера. И, Алекс!

– Что?

– Я никому ничего не скажу. Не беспокойся.

Я поняла, о чем он. И знала, что он говорит правду. В его голосе было нечто убеждающее в том, что он понимает. Я поверила ему.

Достав две половинки Эрвина из грузовика, я прислонила их к гаражной двери и пошла в дом, а Майлз тем временем уехал. От всего случившегося у меня кружилась голова. Месть Селии. Эрвин. Все возрастающая вероятность того, что Голубоглазый вовсе не галлюцинация и никогда ею не был.

Мама позволила мне сделать десять шагов по дому и стала бомбардировать меня вопросами:

– Кто это был?

– Что с твоим велосипедом?

– Ты забыла, что сегодня вечером работаешь?

И завершила моим любимым:

– Нам нужно поговорить.

Я согнулась под тяжестью ее любопытства.

Мне не хотелось думать о Майлзе еще и в этом смысле. Я и так слишком много думала о нем.

– Нет, нам не нужно говорить с тобой, мамочка. Я знаю, какими частями тела мальчики отличаются от девочек. Да, я должна быть у Финнегана. И я понятия не имею, что произошло с Эрвином.

– А кто был за рулем грузовика? – Она стояла и махала пустой кофейной кружкой. Я не могла понять, сердится она или взволнована – ее фанатизм включал в себя самые разные эмоции.

– Это был Майлз.

Двадцать первая глава

Я чуть похихикала, обнаружив, что библиотекарша, которую я обвинила в принадлежности к Коммунистической партии пять лет тому назад, до сих пор работает на своем месте. И хихикала еще дольше, когда мы с Такером вошли в библиотечный зал и она посмотрела на меня.

– Она меня помнит, – прошептала я Такеру, улыбаясь.

Он хрюкнул и потянул меня за собой в заднюю часть библиотеки, где вдоль стены тянулся ряд стареньких компьютеров. Мы сели за два свободных с краю.

– Не могу поверить, что эти архивы не выложили в Интернет, – сказал Такер, безустанно кликая желтой мышью. Запускаясь, старая машина тяжело закряхтела. – Не думаю, что они подключены к Интернету. У них даже разъемов нету. О боже, а что, если у них нет сетевых карт?

– Ты говоришь так, словно девяностые были сущим адом, – фыркнула я.

– Так оно, наверное, и было. А нас спасала наша детская наивность.

Компьютеры проснулись, замигали и позволили нам открыть газетные архивы.

Каталог, очевидно, недавно обновили, но все же он выглядел как привет из девяностых.

– О'кей, у меня есть версия, что было какое-то происшествие, породившее легенду о табло, – сказал Такер. – Ищи любые материалы о Ист-Шоал или самом табло.

Я не возражала против того, чтобы просматривать старые газетные статьи – они же были фактами истории, просто чуть более поздними, чем те, к которым я привыкла. Двадцать минут спустя я нашла первую зацепку – ту, которую уже видела прежде.

«Скарлет Флетчер, капитан чирлидеров школы Ист-Шоал, помогает представить „Табло Скарлет“, являющееся напоминанием о благотворительности и доброй воле ее отца, Рэндэлла Флетчера, которую он продемонстрировал своей помощью школе».

Я развернула экран к Такеру. Он нахмурился.

– Я думал, что табло куда старше. А это событие произошло двадцать лет тому назад.

На фотографии Скарлет вся светилась и сияла двумя рядами белоснежных зубов. Лицо было видно совершенно отчетливо и казалось слегка знакомым. Внизу статьи имелась еще одна фотография. Скарлет стояла под табло рядом с темноволосым мальчиком в форме капитана футбольной команды. Улыбался он через силу.

– Он сексуальный, – рассеянно сказала я.

– Да, если ты предпочитаешь классику, – пробормотал Такер.

– Что-что?

– Ничего-ничего.

– Ты, никак, завидуешь, мистер Клеклый картофельный салат?

– Завидую? Да у меня ж сногсшибательный взгляд! – Такер сдернул очки, закусил конец дужки и подмигнул мне. Я рассмеялась.

Библиотекарша вынырнула откуда-то из-за шкафа и зашикала на меня. Я прикрыла рот ладошкой. Мы вернулись к своим изысканиям.

– Вот, смотри, – сказал Такер. – Здесь нет ничего о табло, зато упоминается Скарлет. – Он повернул экран ко мне.

«Хотя выпускной класс 1992 года школы Ист-Шоал находится только на сто пятьдесят первом месте, он славен несколькими замечательными именами, среди которых Скарлет Флетчер – дочь политического деятеля Рэндэлла Флетчера и первая ученица класса Джунипер Рихтер, результаты тестов которой и по математике, и по языку оказались лучшими в стране».

Мой голос стих:

– Это?…

– Да, это мамочка Майлза.

– Они вместе учились? Значит, она была здесь, когда водрузили табло. И может, расскажет тебе что-нибудь об этом.

Такер потер шею.

– Э… вряд ли.

– Почему?

– Она сейчас в психиатрической лечебнице в Гошене.

– В психиатрической лечебнице? – Я помолчала. – С какой стати?

Такер пожал плечами.

– Мне больше ничего не известно. Она иногда звонит Финнегану, когда Майлз там. Один раз, когда он повесил трубку, я нажал на повтор звонка, мне ответил санитар. Теперь ты должна понять, почему я не прочь совать нос в личную жизнь других людей.

Я откинулась на спинку стула.

– Ты уверен в этом? – спросила я.

– Да. Ты в порядке?

Я кивнула. Вот, оказывается, почему я поверила Майлзу, когда он сказал, что ничего никому не расскажет. Он знал, чего стоит скрывать такую тайну.

Я вновь погрузилась в артикли, стараясь запрятать мысли о Майлзе, его матери и Голубоглазом в закоулки мозга. У меня возникло странное, очень сильное желание увидеть его.

Мой глаз остекленел, а нога затекла почти одновременно. Я хорошенько углубилась в 97-й год, и тут заголовок с экрана словно вдарил меня по лицу.

УПАВШЕЕ МЕМОРИАЛЬНОЕ ТАБЛО УБИЛО ДОЧЬ БЛАГОТВОРИТЕЛЯ

– Кажется, я только что отыскала твою историю, Такер.

– Что?

– Скарлет погибла в девяносто седьмом, – сказала я. – Табло упало на нее, когда она пришла на встречу выпускников. И… Господи, именно МакКой попытался поднять это самое табло, чтобы вытащить ее из-под него. Его ударило током. Скарлет умерла в больнице от полученных травм через несколько часов, а табло повесили на место.

Я показала ему статью. Такер читал ее, и его глаза становились все шире.

– МакКой был в школе вместе с Скарлет, – сказал Такер. – Он попытался спасти ее и не смог. И теперь он боготворит табло, потому что… почему? Оно кого-то убило. – Он выпрямился, запустил руки в аккуратно причесанные волосы и посмотрел на меня. – Он же совсем ненормальный.

– Оно убило не просто кого-нибудь, – возразила я. – Оно убило Скарлет. И он словно… поставил ей памятник.

Памятник мертвой женщине.

Определенно происходило что-то странное. Только я не понимала, что именно.

Двадцать вторая глава

Я сидела в подлеске на холме за мостом Красной ведьмы, стараясь хоть отчасти позабыть о том, что узнала в библиотеке. И не из-за Скарлет, хотя это тоже было интересно. А о Майлзе, то есть о его матери. Из-за нее я не могла заснуть.

Ночь была тихой, только ветер играл листвой и приглушенно журчал ручей. Большинство машин избегают эту дорогу по ночам из-за моста. Люди говорят, что не считают мост достаточно прочным, но все дело, конечно, в том, что они боятся ведьму.

Много лет тому назад, когда люди еще охотились на ведьм, на этой стороне реки жила одна. Это была не просто женщина, которая лечит заклинаниями и травами, а вызывающая всеобщий страх старуха, отрезающая у коров головы и поедающая детей и маленьких зверушек.

И все у этой ведьмы было по большей части хорошо – по крайней мере, так утверждает наша история – поскольку все остальные жители обитали на другом берегу реки и не особенно беспокоили нашу старушку. Но потом построили мост, и люди начали пробираться в ее владения, и это приводило ведьму в ярость. Она поджидала у моста и убивала тех, кто приходил к ней после наступления темноты.

В конце концов ее вроде как поймали и казнили. Но даже теперь, когда машина проезжала по мосту ночью, можно было слышать ведьмины крики и визги. Ее прозвали Красной ведьмой, потому что она была покрыта кровью своих жертв.

Я была практически единственным подростком в штате, не боявшимся этой самой ведьмы. Не потому что отличалась чрезмерной храбростью, а потому что знала, откуда взялась эта легенда.

Из-за поворота показался свет фар. Я драпанула подальше от дороги и спряталась за деревом, хрустя ветками и шурша упавшей листвой, хотя прекрасно понимала, что они меня и так не заметят. Машины съехали на обочину. Дверцы открывались и закрывались. Раздавались голоса, слов было не разобрать. Высокое девичье хихиканье, низкий гогот юношей. Тинейджеры приехали поиграть с ведьмой. В свете фар на асфальте появились длинноногие тени.

Их было пятеро: четверо в первой машине и один во второй. Холодный осенний воздух заставлял ребят вжимать головы в плечи. Похоже, первые четверо пытались уговорить пятого сделать что-то. Девушка снова хихикнула.

Пятый откололся от остальных и зашагал по мосту. Лес эхом отвечал на его шаги. Храбрый парень. Обычно на уговоры уходило больше времени. Я и другие, когда он окажется на моей стороне, упустим его из виду из-за деревьев, но если он станет взбираться на холм, то будет хорошо виден в лунном свете.

Парень пересек мост и остановился в темноте, оглядываясь по сторонам. А затем направился к холму.

– Майлз?

Я встала и вышла из-за деревьев. Мне следовало бы догадаться. Я не хотела остановить его или сделать что-то еще в этом роде, но он все же замедлил шаг и уставился на меня.

– Алекс? Что ты здесь делаешь?

– Нет, что здесь делаешь ты?

– Я первый спросил. И поскольку ты вся дрожишь от холода среди этих деревьев, а никто не делает ничего подобного по ночам на мосте Красной ведьмы, твой ответ должен оказаться куда более значимым, чем мой.

– Приходится делать это, если ты ведьма.

Он непонимающе смотрел на меня:

– Ты ведьма?

– Я ведьма, – пожала я плечами.

– Сидишь здесь по ночам и наводишь страх на людей?

– Нет. Сижу и наблюдаю за тем, как люди наводят страх сами на себя. Это интересно. А ты здесь с какой стати?

Майлз бросил через плечо:

– Клифф, Райя и еще несколько человек собрали деньги, чтобы отдать их мне, если я пройдусь ночью по мосту. Я не удосужился сказать им, что не верю в местные легенды.

– Наверное, они надеялись, что если легенда правдива, то ведьма уберет тебя с их пути.

– Рихтер! Видел кого-нибудь? – Я узнала голос Клиффа.

Майлз оглянулся и вздохнул.

– Хочешь посмеяться над ними? – спросила я Майлза.

Мы вместе сошли с холма и встали по другую сторону моста в густой тени деревьев, так что нас совершенно не было видно.

– Все, что ты должен делать, так это вопить во всю мощь своих легких.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Словно на тебя напали.

Майлз набрал в грудь побольше воздуха и завопил. Клифф и остальные подпрыгнули, но с места не сдвинулись. Голос Майлза стих.

– Да ладно тебе, Рихтер, мы же понимаем, что ты пытаешься…

Тогда я завизжала. Это был пронзающий уши, напоминающий звуки цепной пилы визг кровавого убийцы. Клифф, пытаясь убежать, споткнулся, упал и снова с трудом поднялся на ноги. Райя захрипела. Двое остальных рванули к машине, за ними Клифф и Райя, и скоро их след простыл. Мы с Майлзом какое-то время молча стояли и ждали. Холод щипал мои щеки.

– Ты часто такое проделываешь? – наконец спросил Майлз.

– Нет. Только сегодня.

Он не отрывал от меня взгляда.

– Что такое? – спросила я.

– Почему ты здесь?

– Я же тебе сказала – я ведьма.

– Как ты стала ведьмой?

Я вздохнула и стала размахивать руками взад-вперед, гадая, сказать ему или нет. У Майлза снова был такой взгляд, словно он понимал, что происходит у меня в голове.

Вокруг нас на тысячи голосов шуршал листьями ветер.

– Листья шелестят, – сказал Майлз, глядя на лес.

Я снова вздохнула. Ветер донес до меня пряный аромат и запах мятного мыла.

– Какое-то время назад у меня выдалась плохая неделя, – наконец сказала я. – Я тогда училась в Хилл-парке. Выскочила из дома ночью, потому что, видишь ли, решила, что меня хотят похитить коммунисты. И прибежала сюда, визжа во все горло. И, по-видимости, до смерти напугала каких-то наркоманов. На следующее утро родители обнаружили меня спящей под мостом. И сгорели от стыда.

– Потому что ты спала под мостом? Я бы не стал употреблять выражение «сгорели от стыда».

– Я была голая.

– Эм.

– И еще они очень рассердились. По крайней мере, мама. А папа обеспокоился.

– С тобой все было в порядке? Наркоманы тебя не тронули?

– Нет, они обделались со страху.

– Наверно, это было не так уж давно. Как история могла так быстро разлететься по округе?

Я пожала плечами:

– Понятия не имею. Люди, когда напуганы, становятся очень общительными. А о хороших вещах они почему-то не разговаривают.

Ветер зашелестел листьями над нашими головами. Мне ужасно хотелось расспросить Майлза о его маме, но я понимала, что время сейчас для этого неподходящее. Я села посреди дороги, усыпанной гравием, и похлопала рядом с собой:

– Машины редко здесь проезжают.

Майлз сел. Согнул свои длинные ноги и положил руки на колени, натянув куртку на уши. Ветер ворошил его волосы. Я зажала руки между колен, чтобы ненароком не пригладить его шевелюру.

– Я не видела тебя сегодня у Финнегана, – сказала я.

– Работы не было. После школы сразу пошел домой.

Работы не было. Можно подумать, ему хотелось работать.

– Я не понимаю тебя. – И говоря это, уже понимала.

Майлз облокотился о свои руки:

– О'кей.

– О'кей?

Он пожал плечами:

– Я тоже тебя не понимаю, так что у нас ничья. Но я не понимаю большинство людей.

– Странно.

– Почему?

– Людей, кроме тебя, понять не трудно. А ты невероятно умный. Мне казалось, ты дергаешь всех за веревочки, как марионеток.

Он фыркнул:

– Марионетки, веревочки… Никогда прежде не слышал подобной характеристики своей личности.

– Я хочу знать, что ты делаешь, когда не в школе, не на работе, не занимаешься какими-то общественными делами. Где ты хотя бы живешь?

– Почему это имеет для тебя какое-то значение?

Я снова вздохнула. Из-за него я то и дело вздыхала.

– Ты для меня загадка. Слоняешься то там, то здесь, выполняя чьи-то поручения за деньги, и все боятся заглянуть тебе в глаза, и я уверена, что ты член мафии. Ты не кажешься мне человеком, которому есть где жить. Ты просто есть. Ты существуешь. Ты там, где ты сейчас, и у тебя нет дома.

Лунный свет отразился от стекол его очков и зажег глаза Майлза.

– Я живу через пару улиц отсюда, – сказал он. – В микрорайоне Лейквью-Трейл.

Лейквью-Трейл был один из микрорайонов, что называется пятьдесят на пятьдесят. Половина застроена новыми домами, как в Даунинг-Хейтс, а другая – ветхими лачугами на краю убогих тротуаров, как мой собственный дом. У меня было ясное ощущение того, в какой из этих двух частей живет Майлз.

– Я мало бываю дома, а когда все же там появлюсь, то пытаюсь спать.

– Но не спишь. – Он всегда выглядел усталым. Всегда спал на первом уроке. Всегда засыпал, ужиная у Финнегана.

Майлз кивнул.

– Большую часть времени я размышляю о самых разных вещах. Записываю свои мысли и наблюдения. Ты это хотела знать обо мне?

– Наверное. – Я заметила, что мы довольно долго смотрим друг на друга, и отвела взгляд, но Майлз не сделал этого. – Пялиться на людей невежливо.

– Правда? – спросил он серьезно. – Говори мне, когда я делаю что-то неприличное. Иногда я этого не осознаю.

– Что с тобой происходит в последнее время? Почему ты такой милый?

– А я и не заметил. – Лицо у него было непроницаемым. Лишь бровь яростно взметнулась вверх.

Я больше не могла выносить этого. Мне было необходимо спросить.

– Значит, ты не думаешь, что это отвратительно? Моя шизофрения?

– Это было бы идиотизмом с моей стороны.

Я рассмеялась. Опустилась спиной на гравий и захохотала, мой голос, минуя деревья, уносился в небо. Ответ Майлза заставил меня почувствовать себя свободной. Именно за этим я приходила к мосту Красной ведьмы, но помощи от Майлза не ожидала.

Каким-то непостижимым образом казалось, что он принадлежит к этому месту. Принадлежит к миру фениксов и ведьм, где вещи слишком фантастичны, чтобы быть реальными.

Майлз повернулся и посмотрел на меня. Я смутилась.

И отодвинулась от него. Он продолжал сверлить меня взглядом. Я поняла, что хочу поцеловать его.

Сама не знаю почему. Может, потому, что Майлз смотрел на меня так, будто я была единственным существом на свете, за которым ему хотелось наблюдать.

И как теперь быть? Спросить его, можно ли мне сделать это? А может, пусть поцелуй будет быстрым и неожиданным? Он был легкой добычей – покладистый, сонный.

Мне был необходим магический шар Финнегана. Но я догадывалась, каким будет ответ.

Спроси позже. Проклятая уклончивость.

Нет, не так. Решение: Прямой вопрос.

Просто скажи это, – произнес голос. – Спроси у него. Выпали не думая. Что он может ответить?

Майлз может рассмеяться мне в лицо.

Ну и пусть. Это будет непотребством с его стороны. А ты будешь честной по отношению к себе.

Не знаю.

Ты действительно считаешь, что после всего этого он тебя просто-напросто отошьет?

Возможно.

Возможно, ты ему тоже нравишься, и потому он так много смотрит на тебя.

Возможно.

Да плевать на все. Хватит дрожать, как цыпленок. Быстрота и натиск – ВПЕРЕД!

Я наклонилась и поцеловала его. Думаю, он врубился в происходящее, когда стало слишком поздно.

Стоило мне коснуться Майлза, и он словно окоченел. Ну конечно – ему не нравится, когда его трогают. Нужно было спросить. Нужно было спросить, нужно было спросить… Но затем сквозь лед я почувствовала исходящий от него жар. Его пальцы погладили мою шею. Сердце грозило остановиться, и я отпрянула назад.

В потоке лунного света его глаза зажглись, как флуоресцентные лампочки.

– Прости, – пробормотала я, вставая и торопясь обратно к подлеску, чтобы отыскать бейсбольную биту и понять, что я обо всем этом думаю.

Майлз, все еще не шевелясь, сидел там, когда я, спотыкаясь, вышла на дорогу.

– Ммм. – Челюсть у меня свело, легкие сжались, горло одеревенело. – Увидимся в понедельник. Надеюсь.

Он ничего не ответил.

Я едва удержалась от того, чтобы вихрем промчаться по мосту Красной ведьмы. Ветер шумел в деревьях, и когда я наконец оглянулась, Майлз стоял у дверцы грузовичка, облитый лунным светом, прямо за моей спиной.

Двадцать третья глава

Остаток уик-энда я провела в размышлениях о том, что скажу Майлзу в понедельник. Теперь нам были известны секреты друг друга. Разница заключалась лишь в том, что он не знал, что я в курсе. Это было как-то нечестно. Словно я лгала ему.

Проснувшись в понедельник утром, я вспомнила о фотографиях в камере и задалась вопросом, а сколько времени потребуется Селии на то, чтобы отыскать меня и убить после того, как я отдам их Клоду. Мы с Такером прочитали все, что было в библиотечных архивах о Скарлет и МакКое, но не узнали ничего нового о его навязчивых идеях. Значит, надо либо прямо спросить Селию, что конкретно происходит с МакКоем, и она мне не ответит, либо искать другой источник информации.

Я уговаривала себя бросить это дело. Твердила, что оно того не стоит. Но потом смотрела на фото Селии, разрисовывающей машину, а видела себя – расписывающую пол спортивного зала в Хилл-парке.

Без двух минут семь на подъездной дорожке показался грузовик Майлза. На морозе из выхлопной трубы валил пар. Мама стояла у входной двери, обеими руками держа чашку с кофе и прижав лицо к стеклу. Я бы взбесилась при виде этого зрелища, но она купила мне на уик-энд целую упаковку «Ю-ху», и потому я лишь отодвинула ее в сторону, закидывая на спину рюкзак и беря бутылку шоколадного молока со столика в холле.

– Это Майлз? – Мама приподнялась на цыпочки, когда он высунул руку из окна машины, чтобы получше его рассмотреть, словно рука могла поведать ей о всей жизни Майлза.

– Да. Он привез меня с вечеринки с костром, помнишь? И подвез в пятницу.

– Тебе следует пригласить его на ужин.

Я рассмеялась в трубочку для «Ю-ху», отчего напиток весело забулькал. Лицо стало горячим:

– Ага, верно.

– Нужно больше общаться с людьми, Александра, иначе ты никогда не…

– О'кей, мамочка, пока. Люблю тебя! – Я пролетела мимо нее и вылетела в дверь. Та с шумом захлопнулась, а мама тяжело вздохнула.

Я прошла через передний дворик, делая обзор по периметру, и забралась в пикап Майлза.

– Как ты провел уик-энд? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал совершенно обычно. Он поднял на меня глаза – до этого, думаю, он пялился на бутылку «Ю-ху» – и пожал плечами.

– Как всегда. – В воздухе повисла некая недосказанность, словно он хотел добавить «за исключением субботнего вечера». Я чувствовала себя так же. Он дал задний ход и выехал на улицу.

– Ты работаешь в «Мейджере?» – спросила я.

– Ага. – Он слегка скривил рот. – В киоске деликатесов. Продаю всякую ерунду, например, салями без химикатов.

Я представила Майлза стоящим в темной комнате в помещении для мясников с огромным ножом в одной руке, а другой он придерживает на разделочном столе окровавленную коровью ногу. На лице блуждает улыбка Чеширского кота.

– Могу поспорить, что покупатели в восторге от тебя.

– Да уж, особенно когда поблизости ошивается мой менеджер.

– Там ты тоже проворачиваешь свои дела?

– Нет, спасибо огромное, но у них я не ворую, – сказал Майлз. – Я выше примитивного воровства за стенами школы.

– А почему ты это делаешь? Не ради же денег.

– У меня есть на то причины.

– Но ты же понимаешь, что иногда они просто хотят унизить тебя. Например, не кажется ли тебе, что если бы ты пошел обратно через мост Красной ведьмы в субботу, Клифф и остальные попытались бы напугать тебя?

– Очень даже может быть. Уж я-то знаю. У меня немало сомнительных работ. – Он припарковал грузовичок на школьной стоянке и потянулся через сиденье за рюкзаком. Все это shadenfreude[3]. Людям просто хочется поржать над тобой.

– Ты действительно говоришь по-немецки? – спросила я, уже зная ответ.

Майлз выглянул в боковое окно, а затем сказал так тихо, что я еле расслышала:

– Ja, ich spreche Deutch[4]. – И улыбнулся. – Но не проси меня делать это – иначе я буду чувствовать себя дрессированной обезьянкой.

Мы вылезли из грузовика и направились к школе.

– Должно быть, Джетте в таких случаях приходится несладко, – сказала я.

– Она привыкла. Людей с подобными просьбами она посылает куда подальше.

– Она говорит по-французски и по-итальянски, верно? – уточнила я.

– А также по-немецки, испански, гречески и немного по-шотландски.

– Вау. А ты можешь говорить на всех этих языках?

– Нет. Я просто… немец. – Мы пересекли автостоянку. – Эй, раз уж мы об этом заговорили, во вторник вечером я должен провернуть одну работу и хочу, чтобы ты мне помогла.

– Почему? Что я могу такого сделать?

– Мне нужна еще одна пара рук. Разумеется, я отстегну тебе часть выручки.

– Ничего противозаконного?

– Разумеется. Все будет хорошо.

Я понятия не имела, как далеко простираются понятия Майлза о законном и противозаконном, но, может, он таким способом предлагал заключить мир? Дураком он не был – если бы нам грозила серьезная опасность, Майлз вряд ли обратился бы ко мне с такой просьбой.

– О'кей.

Майлз прошел со мной в редакцию, я вручила Клоду Гантри флеш-карту и показала фотографии раскрашенной машины Бритни. Клод расхохотался. Затем послал их по электронной почте отцу, помощнику директора Боррусо и МакКою.

Я засекла все те странные взгляды, которых мы удостоились по дороге на английский. Возможно, их причиной было то, что Майлз улыбался, но вряд ли. Мне не нравилось это новое внимание к собственной персоне. У меня начала чесаться шея. Едва я закончила осматриваться, как Райя Вулф осторожно села за парту рядом с моей, и вид у нее при этом был более чем заинтересованный. От ее хищной улыбки меня зазнобило. Захотелось оказаться как можно дальше от нее, но я лишь вонзила ногти в крышку парты и заставила себя замереть на месте.

– Эй, как выглядела Селия, когда разукрашивала машину Бритни? – спросила она.

– Что?

– Ты же там была, верно?

– А?

– Ты там была?

Я посмотрела по сторонам и увидела, что Селии в классе нет и что практически все наблюдают за нами и ждут моего ответа.

– Ну… да, я там была, а она всего лишь красила машину…

Господи, неужели фотографии распространились так быстро? Ведь прошло не более пяти минут.

– Ты за ней что, охотишься? – Клифф встал рядом с Райей и заговорил со мной так, словно мы с ним лучшие друзья. Он был еще хуже Райи; каждый раз при виде него я чувствовала, будто он вот-вот набросится на меня с бритвой. – Было бы круто, она этого заслуживает.

– Эй, Клифф, – рявкнул со своей парты Майлз, – иди и найди другую территорию, чтобы пометить ее.

– Эй, нацист, иди и найди еще евреев и отправь их в газовую камеру, – отозвался Клифф, но все же с этими словами он встал и вернулся к своей парте.

– Ты понимаешь смысл того, о чем говоришь? – спросил Майлз. – Или, не думая, повторяешь за другими?

Клифф сел на место.

– Что ты такое несешь, Рихтер?

– Всем в классе ясно, о чем я говорю. Перестань называть меня нацистом.

– С какой это стати?

Майлз стукнул по парте рукой:

– Потому что систематическое уничтожение миллионов людей – это не смешно! – Из-за его внезапной вспышки гнева в классе стало очень тихо. Даже мистер Гантри выглянул из-за своей газеты.

А я думала, ему все равно, что его называют нацистом. Оказалось, нет, и меня охватила волна облегчения и счастья, но почему он так рассердился?

– РАЗГОВОРЧИКИ В СТРОЮ. – Мистер Гантри поднялся и посмотрел на Майлза и Клиффа. Создавалось впечатление, будто он боится, что они могут взорваться. – РАЗБИЛИСЬ ПО ПАРАМ, ЖИВО. Я НЕ ЖЕЛАЮ СЛЫШАТЬ НИ ЕДИНОГО СЛОВА, ПРОИЗНЕСЕННОГО ВАМИ. ВСЕ ПОНЯТНО?

– Да, сэр!

– ПРЕЖДЕ ЧЕМ МЫ НАЧНЕМ СЕГОДНЯШНИЙ УРОК, МНЕ БЫ ХОТЕЛОСЬ МИЛО ПОБОЛТАТЬ О ВАЖНОСТИ УВАЖЕНИЯ К ИМУЩЕСТВУ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ. ВАМ БУДЕТ ПРИЯТНО ЗАНЯТЬСЯ ЭТИМ?

Так начался наш двадцати восьми с половиной минутный урок о несовместимости баллончиков с краской и ветровых стекол. Бритни и Стейси слушали и смотрели очень внимательно, периодически качая головами в знак согласия. Мистер Гантри одарил нас последним разочарованным взглядом и велел продолжить дискуссию о «Сердце тьмы».

Такер, как обычно, заранее написал ход нашего с ним обсуждения. Он снова стал каким-то странным, замкнутым, словно внутри у него захлопнулась какая-то дверца. Я поняла, почему это произошло, стоило мне увидеть, как он смотрит на Майлза.

– Значит, – сказал он, – вы теперь вроде как друзья?

Я постаралась сохранить безучастное выражение лица.

– Я… Он подвез меня сегодня утром. – И, помолчав, добавила: – Майлз говорит по-немецки.

– Что?

– Ты сказал, чтобы я сообщила тебе, если он вдруг начнет говорить с немецким акцентом. А я слышала, как он говорил по-немецки, и это гораздо лучше, верно?

Но Такер стал еще более печальным, чем раньше.

– Почему ты состоишь в его клубе?

– Гм. Служу обществу.

– Чего ради?

– Да так, одно пустячное дело. Неприятный случай в Хилл-парке.

Умный человек вполне способен связать случай с граффити в спортивном зале Хилл-парка – о котором хорошо было известно в Ист-Шоал – с моей общественной работой. Но всего обо мне не знал никто. Хилл-парк и Ист-Шоал ненавидели друг друга до такой степени, что практически не общались. Здесь, в захолустной Индиане, это была вражда красного и зеленого, драконов и всадников. Ты не разговариваешь с учениками из другой школы, если только не плюешь им в лицо. В Ист-Шоал вообще знали о граффити по одной-единственной причине: большой зал Хилл-парка закрыли на несколько игр для мойки полов. Моя репутация в прежней школе не повлияла на то, как ко мне относились в Ист-Шоал. По крайней мере, пока.

Но Такер – другое дело. Он… знал обо мне достаточно.

– Когда вы с ним вошли в класс, он улыбался. – Такер уставился в парту, проводя по царапинам на ней простым карандашом. – Я с восьмого класса не видел, чтобы он улыбался.

– Он всего-навсего довез меня до школы на машине, – разуверила его я. – Не собираюсь я встречаться с ним или обсуждать связанные с табло тайны.

– Конечно нет, потому что это моя работа. – Лицо Такера просветлело, губы тронула улыбка. – Он водитель, а я владею тайнами. Похоже, ты начинаешь собирать гарем прислуживающих тебе мужчин.

– Сейчас я присматриваюсь к Экерли – думаю, он обалденно делает массаж ступней.

Такер рассмеялся, но оглянулся через плечо, словно проверяя, а не появится ли сейчас Клифф и не шмякнет ли его головой о парту.

Я знала, каково ему было.

Оставшуюся часть недели я была на редкость жизнерадостной. На работе, в школе, даже проходя мимо табло. Все было хорошо. Селию на время исключили из школы. Я делала все домашние задания вовремя (и даже начала что-то понимать в высшей математике, что само по себе было чудом), много фотографировала и много смотрела по сторонам, чтобы не тревожить паранойю, и еще мне было с кем поговорить. С реальными здоровыми людьми. А не с душевнобольными.

Майлз возил меня в школу и из школы. Как и большинство людей, наедине с кем-то он становился не таким, как на публике. Он, конечно, был далеко не паинькой, но более походил на Голубоглазого, чем на наглеца и поганца. В среду, когда члены клуба остались после уроков, чтобы провести соревнования по плаванию, он даже помог мне похоронить Эрвина.

– Ты звала свой велосипед Эрвином?

– Да, почему бы нет?

– В честь Эрвина Роммеля? В честь нациста? – Майлз прищурил глаза, глядя на меня. Задняя часть Эрвина была у него в руках.

– Мой папа привез его из африканской пустыни. А Роммель, кстати, был гуманистом. Непосредственно от Гитлера он получил приказ казнить евреев и порвал его. А потом покончил жизнь самоубийством, чтобы обеспечить безопасность своей семье.

– Да, но он все же знал, что делает и за что воюет, – сказал Майлз, но без особой убежденности. – Я думал, ты боишься нацистов.

Я чуть не споткнулась.

– Откуда ты это узнал?

– Ты любительница истории; и я предположил, что именно она – источник твоих страхов. А нацисты просто ужасны. – Уголок его губ пополз вверх. – И когда кто-то называет меня нацистом, на твоем лице появляется такое выражение, будто я некогда пытался убить тебя.

– Ого. Хорошие догадки. – Я крепче схватилась за руль Эрвина. Мы обогнули заднюю часть школы и направились к мусорному баку за кухонной дверью. Я учуяла запах табака и древесных стружек и списала его на куртку Майлза. Теперь он носил ее каждый день. Он откинул крышку бака, и мы запихнули в него половинки Эрвина и навсегда закрыли его крышкой.

– Почему ты так бесишься, когда тебя называют нацистом? – спросила я. – То есть, разумеется, по такому поводу радоваться трудно, но мне тут показалось, что ты выбьешь Клиффу все зубы.

Он пожал плечами:

– Люди, как правило, невежды. А я и сам не знаю.

Но Майлз все знал.

Когда мы шли обратно к залу, он сказал:

– Я слышал, будто вы с Бомоном занимались какими-то изысканиями. Вроде как рылись в прошлом.

– Да. Ревнуешь?

Это слово выскочило у меня случайно – я была слишком потрясена. Он не знал о библиотеке, так? И потому не мог знать, что я нашла сведения о его матери.

Но вдруг он громко фыркнул и сказал:

– C трудом.

Я расслабилась.

– Ну почему у него вечные проблемы? Я считаю, он совсем не плох, честно. Да, у него секта в каморке уборщика, но при этом он очень мил. Тебя он ненавидит, конечно, но разве это относится не ко всем?

– У него имеется основательная причина ненавидеть меня. А остальные просто дурака валяют.

– Что за причина? – поинтересовалась я.

Майлз помолчал.

– В средних классах мы дружили. Я считал его порядочным парнем, потому что мы оба были умными, хорошо ладили: я был новичком, а он не потешался над моим акцентом. Но когда мы перешли в старшую школу, я понял, что он позволяет людям помыкать собой. У него нет амбиций. Нет драйва, нет жизненной цели.

А какого рода амбиции имеются у тебя? – подумала я. – Мечтаешь выдумать самый эффективный способ изничтожения чужих щенков?

– Он умный, – продолжал Майлз. – Действительно умный. Но не пользуется этим. Такер мог бы быть таким же влиятельным, как и я, но только и делает, что носится со своими идиотскими заговорами. Решает примитивные химические уравнения и крутится вокруг девиц, которые не посмотрят на него во второй раз.

– Как кто?

– Как Райя.

– Такеру нравится Райя? А почему мне это не известно?

– С того самого дня, как я его знаю. Если бы у него был здравый смысл, он бы давно выбросил из головы романтические бредни и взялся бы за что-нибудь полезное.

– И ты отверг его.

– Ну… да.

– Ты отверг своего друга – своего единственного друга – потому что он не хотел помогать тебе контролировать школу? – Я была возмущена.

Губы Майзла вытянулись в тонкую линию:

– Нет, не поэтому.

– А потому что у него нет амбиций? Нет жизненной цели?

– Да.

Я засмеялась. Майлз посмотрел на меня, выгнув бровь, но сделал это как-то холодно.

– Ты просто дрянь, – сказала я и ушла.

Майлз появился у бассейна, когда я искала шкафчики позади зала, чтобы положить туда запасные полотенца для пловцов. Мне пришлось пройти мимо дверей в зал и, заслышав голоса внутри, я остановилась:

– Ты не оказываешь ей поддержку, в которой она так нуждается, – произнес слабый сладкий голос.

– Я стараюсь, клянусь. Очень стараюсь.

МакКой. Разговаривает с матерью Селии.

Значит, все-таки между ними есть связь. Я не могла упустить этого момента и потому тихо вошла в зал и нырнула под трибуны, проверяя их на наличие микрофонов, пробираясь на другую сторону зала. МакКой стоял перед табло, седые волосы взъерошены, костюм мятый. Я согнулась так сильно, как только могла, и направила фотоаппарат на него и на женщину, стоявшую спиной ко мне. Сегодня ее светлые волосы были заплетены в тугую косу.

– Я знаю, что она твоя дочь, – сказал МакКой. – Но она не семи пядей во лбу. Не то что была ты.

– Селия не глупее любого из этих идиотов. Ей лишь не хватает сосредоточенности, – манерно протянула женщина. – Она должна спуститься с небес на землю и понять, что действительно важно, а что нет. А важное я приношу ей на серебряной тарелочке.

МакКой умоляюще воздел руки.

– Я хочу, чтобы ей было проще. Хочу, чтобы она могла рассчитывать на меня.

Мать Селии рассмеялась:

– Пожалуйста, Ричард! Если ты действительно хочешь помочь ей, то обязан заставить ее подумать о будущем. Она должна быть не хуже меня. У нее есть потенциал для того, чтобы стать лучшей. – Женщина помолчала, словно пережевывая свои слова. Ее яркие ногти постукивали по руке. – Ей не досталось место капитана чирлидинга. Ты, скорее всего, можешь исправить это.

– Я не могу дать Селии эту должность, только потому что она закатила истерику. Нужно придумать что-то еще.

– Прекрасно, тогда разберись с мальчишкой! Убери отвлекающий фактор.

– Да, Рихтер – это наша проблема. Понять не могу, что она в нем нашла. Или чего от него ожидает. Ведь он не хочет иметь с ней ничего общего.

– Не имеет никакого значения, чего хочет он. Но раз этого хочет Селия, значит, у нас возникли сложности.

МакКой вздохнул.

– Я смогу помочь только в том случае, если она сама возьмется за ум. У меня есть все, что ей нужно.

– Я рада, что ты можешь пользоваться своим положением директора школы. – Голос матери Селии снова стал слаще некуда. – Спасибо тебе, Ричард. За все. – Она протянула руку, чтобы погладить его по лицу. А затем прошествовала мимо него из зала. Он минуту помедлил и вышел вслед за ней.

Я вылезла из-под трибун, закрыла камеру и попыталась хоть что-то понять из того, что услышала.

МакКой знает мать Селии.

МакКой помогал ей осуществить странный пагубный план – сделать Селию королевой школы.

Они хотят убрать отвлекающий фактор.

То есть Майлза.

Двадцать четвертая глава

– Загадайте еще.

– Я загадал.

– Ты спортсмен? – спросил Майлз.

– Черт побери, ты уже знаешь, кто это. Что, не так? – возмущенно сказал Иван.

– Ты Пеле, – победным голосом сказал Майлз.

Иван запустил руку в волосы и вытащил ее оттуда так быстро, что выдернул почти целую прядь.

– Как? Как ты узнал это, практически не задав мне ни одного вопроса?

Майлз положил сплетенные пальцы на грудь и, не отвечая, уставился в потолок зала. Остальные сидели вокруг него, а парни из баскетбольной команды тренировались на площадке внизу. Джетта взяла виноградинку из коробки для ланча и опустила ее Майлзу в рот. Он с наслаждением сжевал свою награду.

– На прошлой неделе ты сказала, что вы начинаете готовиться к футбольному сезону, – наконец произнес Майлз.

– К соккеру, – уточнил Ян.

– Футболу, – прошипела Джетта, пихая Яна в голень.

Майз проигнорировал их перепалку.

– В следующий раз не загадывайте самых знаменитых спортсменов.

– Я загадал, босс, – сказал Арт.

– Ты жив?

Майлз начинал с этого вопроса, когда не очень хорошо знал соперника. По крайней мере я думала так поначалу. Но понаблюдав, как он играет в эту игру с членами клуба на протяжении нескольких месяцев, углядела в его вопросах определенную схему. Он не давал шанса выиграть Тео, Ивану и Яну, потому что это вдохновляло их еще больше, давало некий стимул, чтобы в следующий раз победить, но Джетте и Арту он всегда предоставлял некоторое пространство для маневра.

– Да.

– Ты мужчина?

– Да.

– Ты телеведущий?

– Нет.

– Ты был телеведущим в какой-то период своей жизни?

Арт не умел улыбаться широко, но улыбка выдавала все его мысли:

– Да.

– Ты носил бабочки?

Арт продолжал улыбаться:

– Нет.

Майлзу пришлось откинуть голову на скамейку, чтобы увидеть его:

– Правда? Интересно.

– Сдаешься? – оживился Арт.

– Нет. Ты, скорее всего, Норм Абрам (вел передачу «Этот старый дом»). Ты был либо Биллом Наем, либо кем-то, кто работает с деревом.

Иван, Ян и Тео дружно застонали. Джетта скормила Майлзу еще одну виноградину. Арт пожал плечами и сказал:

– Мой отец подсадил меня на «Этот старый дом», когда я был совсем ребенком.

Майлз махнул рукой в мою сторону:

– Твоя очередь.

Я никогда не играла с ним после того первого раза с ацтекскими правителями: он не приглашал меня.

– Хорошо. Я загадала.

– Ты жив?

– Нет.

– Ты у нас историк, и потому неудивительно, что выбрала труп. Мужчина?

– Да.

– Из Северной или Южной Америки?

– Нет.

Он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза, словно, предельно сосредоточившись, мог прочитать мои мысли.

– Европа – это ловушка… ты из Азии?

– Да.

– Ты имел значительное влияние на развитие одного из направлений философии, которое впоследствии изменило мир?

– Почему ты не задаешь такие вопросы нам? – выпалила Тео.

Я подавила смешок.

– Да.

Майлз сел и немного подумал. Он использовал всего пять вопросов. И уже подобрался довольно близко.

– Ты из Китая?

– Нет.

– Из Индии?

– Нет.

Он прищурил глаза:

– С Ближнего Востока?

– Да.

– Ты исповедовал ислам?

– Да.

– Родился до 1500 года нашей эры?

– Да.

– Занимался медициной?

– Да.

Майлз снова перевел взгляд на потолок и закрыл глаза.

– Тебя также называют отцом современной медицины?

Ян нахмурился:

– Гиппократ был мусульманином?

– Я не Гиппократ, – сказала я. – Я Ибн-Сина.

– Знаешь, одно из правил игры – не говорить боссу, кто ты есть, пока он сам не отгадает, – довел до моего сведения Иван.

Я пожала плечами:

– Он уже знал ответ. – Я повернулась к Майлзу: – И мы обошлись двенадцатью вопросами. Но по крайней мере, ты не затягивал игру, чтобы повыпендриваться, как в прошлый раз.

Он скрипнул зубами.

Джетта посмотрела на двери зала, потом снова на Майлза:

– Mein Chef. Der Teufel ist hier[5].

Мы обернулись. В зал, одергивая пиджак и поправляя галстук, вошел мистер МакКой. Его глаза пробежались по нашей группе, потом он обошел баскетбольную площадку и остановился у подножия трибун.

– Мистер Рихтер, – позвал он словно сквозь стиснутые зубы. – Могу я с вами немного поговорить?

– Да, – не сдвинувшись с места, ответил Майлз.

МакКой подождал целых четыре секунды и лишь потом добавил:

– Наедине, мистер Рихтер.

Майлз поднялся на ноги, прошел мимо меня и спустился с трибуны. Они с МакКоем отошли в дальний угол зала, откуда до нас не доносилось ни слова, Иван и Ян одинаково преувеличенно пожали плечами.

– Осторожно, не спускайте с них глаз, – сказал Иван.

– Да, – согласно кивнул Ян. – МакКой может вырезать боссу глаза ножом для дыни и выпить с ними свое мартини.

– Что такое? – поразилась я. – Почему?

– Der Teufel hasst Chef[6], – сказала Джетта.

– Я не знаю, что это значит.

– МакКой ненавидит босса, – объяснила Тео. – Я считаю своих братьев невыносимыми, но существует реальный шанс, что МакКой хранит нож для дыни в выдвижном ящике своего стола, на котором написано имя босса.

– А если серьезно? – нахмурилась я. – Это такая же ненависть, какую испытывают к нему остальные? Тем более, хреново быть директором школы, где Майлз учится.

Пожалуйста, пусть это будет так. Пусть в этой ненависти не будет ничего необычного.

– Нет-нет, – возразил Иван. – Послушай. Можно сказать, что Ян и я… превратили административное здание в наш второй дом. Ян, сколько раз нас посылали туда за последние три года?

Ян постучал пальцем по подбородку:

– Раза четыре за семестр? Давно мы там не были, кстати говоря.

– И потому нам кое-что известно о том, что происходит в кабинете директора. Он все время талдычит о боссе. Но он, сама знаешь, очень осторожен в своих… делах… и у МакКоя на него ничего нет, но директор излагает своему помощнику Боруссо всяческие теории. Что у босса есть оружие или там наркотики – великое множество нелепейших историй. Он хочет выгнать его из школы.

Такова Ист-Шоал; конечно, она совершенно неординарна.

– Но… почему? – удивилась я. – Одного раздражения тут недостаточно. Им должна двигать серьезная причина.

Иван пожал плечами.

– Все, что я знаю, – сказал Ян, – это то, что МакКой организовал клуб и заставил босса возглавить его не просто потому, что хотел, чтобы тот перестал приклеивать чьи-то домашние задания к потолку. А чтобы держать его в поле своего зрения.

Значит, вероятно-психически-нестабильный Мак Кой держит Майлза под оптическим прицелом. Почему? Зачем ему сдался Майлз? С какой стати он хочет навредить ему?

Или я все же параноик? Может, МакКой просто наблюдает за трудным учеником?

Могла ли я так рисковать?

– Не беспокойся, Алекс. – Джетта откинулась на спинку трибуны со своим виноградом в руках. – Если он попытается нафредить боссу, мы отпрафим его опратно ф ад, из которого он яфился.

Поскольку эти слова исходили от Джетты, звучали они обнадеживающе.

Майлз вернулся к нам спустя несколько минут, его глаза были на месте. Я трижды оглядела его, а потом сделала обзор по периметру. Ничего странного, но инстинктивно я чувствовала приближение чего-то нехорошего.

Голубоглазый был свечкой, горящей в темноте, но, даже не будучи уверенной, что Майлз и в самом деле Голубоглазый, я не могла позволить погасить ее.

Двадцать пятая глава

В ночь предстоящей работы с Майлзом я сидела у окна и ждала сигнала. Лежавшие на подоконнике пальцы дрожали, а ноги в туфлях были потными, несмотря на то что на улице стояла холодная погода. Отец храпел в комнате внизу, а если он храпит, значит, и он, и мама крепко спят. Из комнаты рядом с моей доносилось бормотание Чарли – что-то такое о глазированных шахматах. Все, что от них требовалось, – это проспать еще два часа, и тогда все будет замечательно.

Мы с Артом несколько раз все перепроверили, дабы убедиться, что задание (в основном) безопасно и его определенно можно провернуть за два часа. Я до сих пор не знала, что это за работа и что именно мне придется делать. Но потом поняла, что в общем-то оно мне по фигу. Буду наслаждаться приливом адреналина, даже если это убьет меня. Я хотела быть обычным тинейджером. Хотела улизнуть ночью из дома (не потому, что боялась, будто меня сцапают коммунисты), а чтобы сделать что-то такое запретное. В команде с другими людьми. Реальными. Людьми, знавшими, что они не такие, как я, но им на это плевать.

В конце улицы показался фургон Арта с включенными фарами. Как можно тише я открыла окно, прислонила раму к стене, выбралась на клумбу и закрыла окно. Ощущение было такое, словно я отправлялась в ночное путешествие к мосту Красной ведьмы. Потом я припустила по грязной от дождя улице, взглянула, действительно ли на водительском сиденье высится Арт, и села рядом с ним.

– О'кей, теперь мы заедем за боссом, – сказал он.

Я пристегнулась.

– Куда едем?

– В Даунинг-Хейтс. – Арт слегка улыбнулся. – Я знаю, тебе там нравится.

– Да уж, – пробормотала я. – Скажи только, что мы направляемся не к Селии.

– Не-а. Но сначала надо забрать босса, а он-то уж определенно живет не в Даунинг-Хейтс.

За окном мелькали тихие дома. Где-то вдали, словно темные вершины, маячили дорогие высотки Лейквью. Но вокруг нас каждый следующий дом был менее дружелюбным, чем предыдущий. Неожиданно моя заросшая грязью лачуга показалась мне куда симпатичнее, чем прежде.

Мы завернули за угол. И дома стали откровенно пугающими. Примерно такими же, как пытающийся убить меня кровавый Майлз. Я не заявилась бы сюда даже в полдень.

Арт остановился перед двухэтажным домом, выглядевшим так, будто он скреплен степлером. От деревянной черепицы на крыше практически ничего не осталось. Половина стекол выбита. А крыльцо продавлено посередине. Лужайка, обнесенная ржавой рабицей, завалена мусором. Голубой грузовик Майлза стоял на подъездной дорожке по соседству с дряхлым «Мустангом», который, наверное, стоил бы кучу денег, если бы кто-нибудь озаботился его починкой.

Я знала: что-то здесь должно было быть галлюцинациями. В темноте все выглядит хуже, чем при свете дня, но это место… никто не может так жить. Это, должно быть, подделка.

– Ого! Огайо бдит. – Арт кивнул в сторону крыльца, где в самодельной конуре спал самый большой из ротвейлеров, которых мне доводилось видеть. Казалось, на завтрак он ел младенцев, на обед – стариков, а на ужин ему приносили в жертву девственниц.

Неудивительно, что это была собака Майлза.

– Он здесь живет? – Я наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть дом. – Разве здесь можно жить?

– Я считаю, что нет. Но его отцу это удается, поскольку он постоянно пребывает в пьяном угаре и спускает свою адскую собаку на соседей. – Арта передернуло. – Когда мы заехали за боссом в первый раз, Огайо бодрствовал. Я думал, что сразу лишусь головы и навсегда останусь в фургоне.

Прежде я не могла представить, что огромный Арт способен бояться. Не знаю, чего я ожидала, только не этого. Значит, Майлз не богач. Но все же хотелось чего-то хоть немного посимпатичнее.

– А чем занимается его отец?

Арт пожал плечами:

– Думаю, он работает в центре города, что-то там охраняет. Их всего двое, и вряд ли они слишком уж нищенствуют. Но до дома им нет никакого дела.

Я заметила какое-то движение на втором этаже. Створка окна слева отворилась. Темная фигура, словно кошка, проскользнула в узкое отверстие и потянулась назад в помещение за курткой и ботинками. Куртку Майлз надел, а ботинки понес в руках, быстро переместился на край навеса, словно привидение, спустился вниз по водопроводной трубе и встал на кончики пальцев прямо на крышу будки.

Огайо храпанул, но не проснулся.

Майлз слез с будки, тихо пробрался по двору, перелез через забор и побежал к задней части фургона. Я заставила себя снова начать дышать.

Майлз забрался в машину сзади, вытряхнул мусор из волос и носков и засунул ноги в ботинки. Арт тихо тронулся с места.

– Чертова собака. – Майлз перевернулся, вытянув ноги вперед. Было странно видеть его таким. Джинсы и старая бейсбольная рубашка, а сверху авиационная куртка. Ботинки словно кем-то пожеванные. Он откинул назад волосы и увидел таращащуюся на него меня.

– Я живу в Дерьмовилле, знаю. – Он взглянул на Арта: – Ничего не забыл?

– Лежит за мной.

Майлз взял брезентовый мешок, засунутый за водительское сиденье, вывалил его содержимое на сиденье, и вещи покатились по нему.

Перцовая мазь, мешочек с какими-то маленькими черными катышками, пять или шесть сверхпрочных пружинящих шнуров, отвертка, гаечный ключ и небольшая кувалда.

– А это зачем? – спросил Майлз, указывая на кувалду.

Арт пожал плечами:

– Подумал, будет забавно. Вдруг придется что-то разбить или сломать.

Я фыркнула. Руки Арта сами по себе были двумя кувалдами.

– Не разбей что-нибудь слишком уж дорогое. Я сказал Алекс, что мы не собираемся совершать преступление.

– Да, босс? А как ты называешь проникновение со взломом?

– Преступлением, – кивнул Майлз. – Но, если у тебя есть ключ, ни о каком проникновении со взломом речи нет. – Он достал из кармана ключ и подбросил его на ладони.

– Где, черт побери, ты его раздобыл?

– У меня есть сообщник в доме. Сверни здесь. Третий дом слева.

Продвигаясь по извилистой дороге по направлению к прямо-таки фантастическим домам, мы снова оказались в Даунинг-Хейтс. Тот, перед которым мы остановились, выглядел словно второй дом Билла Гейтса. Дорожка вела к трехместному гаражу и огромному крыльцу с двойной витражной дверью.

Майлз засунул обратно в мешок все, кроме отвертки, гаечного ключа и кувалды.

– Арт, ты займешься машиной, Алекс пойдет со мной. – Он посмотрел на часы. – Надеюсь, все спят. Вперед.

Мы выбрались из фургона и медленно пошли к дому. Майлз остановился у входной двери и набрал цифры на кодовом замке. Затем открыл дверь ключом. Она распахнулась.

Мы вошли в прихожую. Майлз закрыл за нами дверь и проверил панель рядом с ней. Затем махнул рукой в сторону еще одной двери, которая, должно быть, вела в гараж. Арт вошел в нее, не выпуская из рук отвертки, гаечного ключа и кувалды.

Этому дому было место в Голливуде, а не в центральной Индиане. Огромная лестница занимала половину фойе и стояла прямо посередине (фойе, здесь было дурацкое фойе), а выше раздваивалась. Справа от фойе была гостиная, свет от телевизора отбрасывал отблески на дальнюю противоположную стену. Я стукнула Майлза по руке, показывая на него. Он покачал головой и ничего не сказал. Секундой позже в фойе показалась черноволосая девушка в пижаме с восточным огуречным рисунком. Она терла глаза рукой и смотрела прямо на нас.

– Привет, Анджела, – совершенно спокойно сказал Майлз. Девушка зевнула и помахала ему рукой:

– Привет, Майлз. Он крепко спит. Я, как ты и сказал, раскрошила таблетки и подсыпала ему в ужин.

– Ништяк! Спасибо. – Майлз достал бумажник и протянул Анджеле двадцатидолларовую купюру. – Хорошо сработано. Он все в той же комнате, верно?

– В четвертой справа, – кивнула Анджела. – Мама с папой слева, так что о них не беспокойся.

– Спасибо. Пойдем.

Мы вдвоем начали поднимать по лестнице. Взобравшись, повернули направо и стали красться по длинному коридору. Все вокруг было настораживающе нормально – кроме несусветной суммы денег, которую вложили во все это, – и на какую-то минуту я решила, что весь дом – галлюцинация.

Майлз остановился у четвертой слева двери, несколько раз неуверенно прикоснулся к ручке, словно боялся, что она окажется раскаленной, а затем быстро распахнул дверь.

Хозяин этой комнаты был человеком чрезвычайно неорганизованным. На полу валялась одежда. Бумаги, диаграммы, карты различных мест ворохом громоздились на письменном столе у стены. Модели машин, фигурки супергероев и механические животные «украшали» шкаф. На каждой из стен были наклеены научные постеры, в том числе периодическая таблица Менделеева, почему-то светившаяся в темноте.

Спящий перевернулся с бока на бок.

– Здесь. – Майлз расстегнул мешок и достал тюбик с мазью. – Иди к шкафу. Открой верхний ящик и намажь этим каждые трусы, что там есть.

– Я… что? Это отвратительно.

– Я плачу тебя за это отвратительное пятьдесят долларов, – прошипел Майлз, поворачиваясь к кровати.

Я пошла к шкафу и выдвинула верхний ящик слева. Пусто. Накрахмаленное белое нижнее белье и боксеры лежали в ящике справа.

Ну… по крайней мере, они были чистыми.

Я взяла первую пару трусов и выдавила в них мазь. Выполняя свою работу, я краем глаза наблюдала за Майлзом. Он сорвал со спящего одеяло и шнурами примотал парня к постели – начиная с плеч и кончая лодыжками. Потом высыпал содержимое мешочка с черными катышками – это были блохи? – на его голову.

– Все, я закончила, – прошептала я и задвинула ящик.

– Теперь подбери трусы с пола и засунь их под шкаф.

Майлз начал настраивать будильник на прикроватном столике.

Зажимая трусы между большим и указательным пальцами, я поднимала их, изображая что-то вроде автомата с игрушками. Сложила у шкафа и засунула все это под него ногой.

– Действие снотворного закончится раньше, чем сработает будильник, – сказал Майлз. Я вернула ему мазь в тюбике. – От нас требуется лишь выбраться отсюда.

Я на цыпочках подошла к кровати, чтобы получше разглядеть нашу бедную, ничего не подозревающую жертву.

И замерла на месте.

– О боже, Майлз!

– Что такое?

– Это же Такер!

Он выглядел так невинно в майке с Эйнштейном и пижамных штанах с изображением атомов – а я испоганила его трусы…

– Успокойся! – Майлз схватил меня за кисть и выволок из комнаты. Мы быстро сбежали по лестнице в фойе, Анджела помахала нам из гостиной. Потом мы вышли на крыльцо. Майлз запер дверь и заново активизировал сигнализацию. И мы рванули к фургону. Там нас поджидал Арт.

– Ты, негодяй! – рявкнула я, как только дверцы автомобиля захлопнулись и Арт нажал на газ. Я колотила по руке Майлза изо всех своих сил, со всей бушевавшей во мне яростью. – Ты не сказал мне, что это будет Такер!

– А если бы сказал, ты бы не стала проделывать все это?

– Конечно, нет!

– Но ты не испытала бы угрызений совести, окажись на его месте кто-то другой. – Майлз снял очки и потер глаза. – Слегка двулично, если тебя интересует мое мнение.

– Оно меня не интересует. – Я скрестила руки и посмотрела в окно. Где-то в желудке зрело чудовищное чувство вины. – Ты должен был сказать мне.

– Почему? Потому что ты жалеешь его? Потому что он таскается за тобой повсюду, как собачонка? Он никогда не узнает, что ты принимала в этом участие. Ему придется не сладко, а ты станешь богаче на пятьдесят долларов.

Меня снова пронзил приступ гнева.

– Это дело принципа! – кричала я.

– Нет, раз ты считаешь, что это плохо, только потому, что нашей жертвой оказался Бомон!

Мы пристально смотрели друг на друга, пока Арт не кашлянул. Мои руки напряглись.

– Какая же ты гадина, – сказала я, глядя в сторону.

– От гадины слышу, – парировал Майлз.

Двадцать шестая глава

На следующее утро Майлз, как обычно, ждал меня у дома. Но я потянула время, а потом попросила папу отвезти меня в школу. Он сразу догадался, что у меня какие-то проблемы, поскольку я уткнулась носом в хлопья с молоком, даже не проверив их на наличие «жучков», и спросил, в чем дело, я отговорилась бессонницей.

Но когда мы добрались до школьной автостоянки, сна у меня не было ни в одном глазу.

Папа высадил меня у главного входа. Я повертелась из стороны в сторону, заметила нескольких мужчин – реальных или нереальных? – стоявших на крыше, и надела рюкзак на спину. Казалось, все смотрят на мои волосы. Я огляделась – на самом деле на меня никто не обращал внимания. Майлз стоял у шкафчиков, дверца была открыта, и он засовывал внутрь книги. Я открыла свой шкафчик, и новенькая пятидесятидолларовая купюра порхнула к моим ногам. Я подняла ее и положила в шкафчик Майлза на учебники.

– Не надо.

Он вскинул бровь.

– Ну, это никуда не годится, потому что она твоя.

– Я ее не возьму, – категорично заявила я.

– Это пятьдесят долларов. Они могут тебе пригодиться.

– Не сомневаюсь. Но не пригодятся.

– Почему? Из-за ложного понимания морали? – фыркнул Майлз. – Поверь мне, Бомон не заслуживает твоих угрызений совести.

– Кто ты такой, чтобы судить? – Я изо всех сил сдерживала себя, чтобы не ударить его кулаком в лицо или пнуть ногой в пах. – Ты не любишь Такера, потому что он лучше, чем ты. Он не крадет и не вредит людям лишь ради того, чтобы они слушались его.

Майлзу, по всей видимости, ужасно хотелось сказать мне какую-нибудь гадость, но он лишь покачал головой и засунул банкноту в задний карман джинсов.

По дороге к классу я думала о том, почему мне когда-то захотелось поцеловать его. Но мои размышления прервали невероятно пронзительные звуки, доносившиеся из кабинета мистера Гантри. Перед дверью в класс столпилась большая группа учеников. Я пробилась сквозь них и тут же отпрыгнула в сторону – на случай, если из кабинета вылетит пуля.

Селия вернулась. И это она визжала во всю глотку, вцепившись пальцами в конский хвост Стейси Бернз. Волосы Селии, некогда светлые, были теперь цвета травы. Бритни Карвер стояла по другую сторону Селии и пыталась вытащить ее пальцы из прически Стейси. Селия подалась вперед, и ее кулак с хрустом врезался в лицо Стейси. Клод Гантри раскидал несколько приникших к двери любопытных, вбежал в кабинет, обхватил Селию за талию и приподнял от пола.

– ОСТАВЬТЕ МЕНЯ! ВЫ, УБЛЮДКИ, СДЕЛАЛИ ЭТО! Я УБЬЮ ВАС!

– Мы этого не делали! – кричала в ответ Стейси, из ее губы текла кровь. – Отпусти меня!

– Кто-нибудь! Держите ее за руки! – хрипел Клод. – Она хочет… А-А-А…

Селия лихо вдарила ему в лицо локтем.

– ЧТО? – Тео подскочила и вцепилась в руку Селии, которой та пыталась покалечить Клода, и, казалось, была готова оторвать ее от тела.

– ЧТО ПРОИСХОДИТ? НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЕ, ВСЕ!

Мистер Гантри, ворвавшись в кабинет, одной рукой схватил за воротник Селию, другой – Стейси и вздернул обеих в воздух. Когда он поставил их обратно на пол, вид у девиц был ужасно потрясенный, они моментально замолкли и отпустили друг друга.

– КЛОД, ОТВЕДИ БЕРНЗ В МЕДПУНКТ. ХЕНДРИКС, ТЫ ПОЙДЕШЬ СО МНОЙ. – Мистер Гантри немного помолчал, осмотрел Селию с ног до головы и спросил: – ЗАЧЕМ ТЫ ПОКРАСИЛА ВОЛОСЫ В ЗЕЛЕНЫЙ ЦВЕТ?

Селия вновь взвыла, и мистеру Гантри пришлось обхватить ее, чтобы выволочь из комнаты. Стейси, держась за челюсть, пошла в медпункт самостоятельно, без Клода. Клод, афишируя свой нос, из которого шла кровь, последовал за ней. Тео умудрилась выскользнуть из кабинета вместе с ним.

Я нашла свободное место и села. Неужели Стейси и Бритни действительно покрасили волосы Селии в зеленый цвет? Или это еще одна из уловок Селии, желающей привлечь к себе внимание?

Шепот стал громче. Вошел Майлз, при виде полупустого класса и учеников, сидящих не на своих местах, его взгляд стал слегка растерянным. Он тоже сел, не взглянув на меня.

Клифф и Райа снова сидели на парте Райи, тихо давясь от смеха и каждые несколько секунд бросая взгляды на дверь. Потом лицо девушки стало таким красным, а Клифф заржал так громко, что я тоже обернулась. В класс, ковыляя и широко расставив ноги, входил Такер. Под его глазами были большие круги, а обе руки он запустил в растрепанные волосы и неистово чесал голову. Его галстук болтался на шее, словно веревка, а рубашка была не заправлена в брюки. Он осторожно сел на свое место, страшно морщась, и снова весь зачесался. Я встала и поспешила к нему.

– Ты в порядке?

Ты в порядке? – является, возможно, одним из пяти глупейший вопросов из всех возможных. В девяносто девяти процентах случаев это понятно и так.

Но в нынешней ситуации я не смогла придумать ничего лучшего, поскольку «Мне так жаль, что я напихала перцовой мази в твои трусы» – далеко не первое, что хочется сказать человеку, не имеющему ни малейшего понятия, что запихала ему в трусы перцовую мазь именно ты.

Такер положил руки на колени, словно наконец осознал, что выглядит как страдающая бешенством обезьяна.

– Нет, – сказал он. – Я проснулся утром и почувствовал себя так, будто у меня галлюцинации после наркотиков. Я весь чешусь и не понимаю почему. – Он наклонился ближе, все время ерзая на своем месте. – И у меня такое ощущение, будто кто-то запихнул все мое белье в огонь.

Я прижала ко лбу кулак, мои внутренности словно завязывались в узлы.

– Я знаю, что произошло, – продолжал он. Я воззрилась на него с ужасом, но он продолжил: – Не слишком точно и подробно, но я знаю, что произошло и почему. Это дело рук Рихтера. Он единственный человек, который может войти в мой дом и выйти из него посреди ночи, и сигнализация не сработает. И он единственный человек, кто сделает это исключительно ради того, чтобы поиздеваться.

Такер через мое плечо бросил проницательный взгляд на Майлза.

– Посмотри на него, ему все до лампочки. Он пялится прямо на нас, и ему хоть бы хны.

Я не стала оборачиваться.

– Но, может, не так все плохо? Что же случилось?

Такер покачал головой:

– Не знаю. Будильник прозвенел на час позже обычного, и с этого момента все пошло наперекосяк.

Я проехал полдороги до школы, и тут моя машина сломалась. – Такер прервался, чтобы в рассеянности почесать грудь. – Ему помогали, и не один человек, а больше. Рихтер никогда ничего не понимал в машинах – так что, наверное, кто-то из клуба…

Он снова замолчал.

– Ты не… ты не была с ним, нет?

Может, я какую-то долю секунды помедлила с ответом. Может, не туда посмотрела или слишком сильно потянула себя за волосы. Но понимание отразилось на лице Такера прежде, чем я смогла разразиться отрицаниями. Он отвернулся от меня всем телом.

Почему я засомневалась? Почему не сделала того, что собиралась, и не рассказала всего?

Двадцать седьмая глава

К обеду история о том, что произошло в классе мистера Гантри, стала известна всей школе. Нос Клода распух и посинел, и он моргал каждый раз, когда собирался что-то сказать. Стейси не вернулась из медпункта на урок, но Бритни слонялась по школе и жаловалась на то, какая Селия стерва, всем, кто хотел слушать. Я была на девяносто процентов уверена, что Селия сама перестала ходить в школу и никто ее не исключал. И еще. Весь оставшийся день я не видела Такера и ненавидела себя за это. Мы с ним никогда больше не пойдем в библиотеку выискивать компромат на МакКоя и не будем болтать о всякой ерунде у Финнегана. Но дело не в этом. Я была обязана спросить у Майлза, чей это дом. И он был скорее прав, назвав меня лицемеркой, когда я заявила, что мы поступили неправильно только потому, что это был Такер. Хотя это было бы неправильно и по отношению к любому другому человеку. Но сделанного не вернешь.

Седьмым уроком была химия, а мне меньше всего хотелось стоять в течение пятидесяти минут у лабораторного стола рядом с Майлзом. Я весь день избегала разговоров с ним, но по условиям лабораторной работы я должна была сообщать ему данные по реакциям определенных типов металлов, чтобы он их записывал. Не знаю, почему Майлз не сделал этого сам, – образцы были просты для исследования, – но после завершения каждой реакции он стоял, глядя на меня, и ждал результата.

Возможно, раз мы работали вместе, он решил, что я простила его. После уроков Майлз следовал за мной до шкафчиков, а затем в зал, пока мы не наткнулись на Селию, которую выводили из кабинета директора ее отец и школьный охранник.

– Никогда не видел Селию такой прежде, – сказал Майлз. – Она любила доставать меня, но никогда не причиняла неприятностей другим. Мне кажется, происходит что-то странное, но я не знаю, что именно.

Я повернулась и посмотрела на стеклянную витрину около зала, поскольку меня ни капли не заботили ни он, ни Селия.

– Похоже, ты решил, что я с тобой разговариваю.

– Ты это делала на химии.

– Чтобы выполнить лабораторную работу. – Я услышала, как скрипнули его коренные зубы. – Прекрасно. Прошу прощения, – произнес он сквозь стиснутые зубы. – Ну, ты довольна?

– За что ты просишь у меня прощения? – Я посмотрела на фотографию Скарлет. Теперь она практически вся была закрашена красным. Хотелось бы мне иметь сейчас под рукой магический шар Финнегана.

Майлз закатил глаза:

– За… не знаю, за то, что не сказал тебе, что мы едем к Бомону.

– И?

– И за то, что заставил тебя намазать жгучей мазью его нижнее белье.

– Это было жестоко.

– Думаешь, это была моя идея? Я не выступаю зачинщиком подобных затей; а работаю на других.

Я взглянула на него так, что он поднял руки вверх, сдаваясь:

– Прости, действительно, прости. Ладно, если не хочешь говорить со мной, то можешь, по крайней мере, выслушать?

– Зависит от того, что ты скажешь.

Майлз огляделся по сторонам, удостоверился, что мы тут одни, и сделал глубокий вдох.

– Мне нужно кое о чем рассказать тебе, потому что я ощущаю, будто… должен сделать это. Не знаю, откуда взялось это чувство, и мне оно не нравится, но тут уж ничего не поделаешь.

Я очень удивилась, но промолчала. Майлз продолжал глубоко вздыхать.

– Во-первых, надеюсь, ты понимаешь, что если я не рассказываю никому о тебе, то ты должна умолчать о том, что я тебе сейчас скажу. – Моя мама находится в психиатрической больнице.

Я должна была удивиться? Сконфузиться? Я не думала, что он мне об этом скажет. Зато теперь у меня не было неловкого чувства из-за того, что один знает секрет другого, а другой нет.

– Что? Нет. Ты врешь.

– Не вру. Она лежит в больнице к северу отсюда, в Гошене. Я навещаю ее раз в месяц. Если получается, то два.

– Ты серьезно?

– Да. Ты можешь мне не верить. Хотя не понимаю, зачем кому-то врать о таких вещах. Я пытаюсь исправить положение дел, но если ты не собираешься слушать, я замолкаю…

– Нет-нет, извини, продолжай, – быстро сказала я.

Майлз пытливо взглянул на меня:

– Ты заткнешься и будешь слушать?

– Да. Обещаю.

– Хорошо. Она оказалась там по самой пустячной причине. Она всегда была немного… ненормальной… но ничего такого, чтобы ей можно было поставить диагноз и запереть в психушке. Но если человек отрицает, что он сумасшедший, люди начинают думать наоборот – считают его действительно больным. – Я понимающе хмыкнула. – И мой отец поначалу убедил врачей при помощи именно этой логики. Сказал, что она все время отрицает свою ненормальность. Заявил, что ее ссадины, подбитые глаза и распухшие и порванные губы – целиком и полностью ее вина. Что мама сама калечит себя во время приступов депрессии и ярости, что у нее биполярное расстройство, и он больше не верит ей. Разумеется, услышав такое, мама впала в ярость и тем усугубила дело. – Он неприятно откашлялся. – А потом… озеро.

– Озеро?

– Отец бросил ее в озеро, «спас» и сказал всем, что она хотела покончить жизнь самоубийством. Мама впала в истерику. Никто не позаботился о том, чтобы поискать свидетельства против него. И тогда я стал выполнять любые работы. Работаю по ночам, где только могу, и посылаю к черту законы о труде несовершеннолетних. Я заберу ее оттуда в мае, когда мне исполнится восемнадцать, и поэтому мне нужны деньги… чтобы ей было на что жить. Папаша не даст маме ничего, а я не могу позволить, чтобы она вернулась в тот дом.

Майлз внезапно умолк – он смотрел куда-то слева от моей головы. Мне стало ужасно паршиво – так бывает, когда узнаешь о ком-то гораздо больше, чем думал, что узнаешь о нем за всю жизнь.

– И. И ты…

– Я еще не закончил, – огрызнулся он. – Иногда мне очень трудно понять какие-то вещи. Чувства. Эмоции. Я не понимаю, почему люди огорчаются из-за какой-то ерунды, почему Такер не хочет стать значительнее, чем он есть, и я до сих пор не понял, почему ты поцеловала меня.

Ну да. Я тогда чуть не сдохла.

– Ты слышала когда-нибудь термин алекситимия? – спросил он.

Я помотала головой.

– Он переводится как «без слов для чувств». Но суть не только в этом. Это почти психическое заболевание со своего рода шкалой. Чем выше твой результат, тем труднее тебе понимать эмоции и все такое. Моя цифра не самая высокая, но и не самая низкая.

– Ох.

– Да. Так что прости меня, если я иногда становлюсь бесчувственным. Или, даже не знаю, начинаю обороняться непонятно от кого и почему. Но большую часть времени я просто растерян и, как это ни странно, смущен.

– И все это значит, что тебя совершенно не заботят люди, которым ты наносишь вред, выполняя свою работу?

– Я не социопат; мне просто нужно время, чтобы врубиться. Я неплохо отключаю чувство вины, когда мне это нужно. И не могу остановиться. Это легкие деньги, я ни с кем не связан какими-то обязательствами и чувствую себя… в безопасности.

– Как это?

– Я хочу сказать, когда я делаю чью-то грязную работу и все меня боятся, мне спокойно. Я контролирую, чего и с кем происходит.

– Что, – поправила я, и, к моему удивлению, Майлз улыбнулся:

– Правильно. Что.

Мне показалось, улыбнулся он не только потому, что я исправила его грамматическую ошибку. И задумалась над тем, говорил ли он все это кому-то еще о его матери в Гошене и конкретно о том, как он планирует забрать ее оттуда, хотя живет вместе с отцом. И стала гадать, что он будет делать, если его слабенькая диктатура над школой потерпит крах.

Я снова посмотрела на шкаф с наградами. Фотография Скарлет вскрикнула, взывая ко мне.

– Возможно, я знаю кое-что о том, что происходит с Селией, – наконец сказала я. И поведала ему все, что мне было известно о девушке, ее матери, МакКое, Скарлет и табло. О том, как Такер помогал собирать информацию обо всем этом, но в конце концов мы зашли в тупик.

– Я знаю, МакКой тебя не любит, а Селия любит, – добавила я. – И это… беспокоит меня. Мне кажется, они оба очень неуравновешенны. Директору требуется помощь психиатра, но, держу пари, он не станет обращаться к нему. Может, он даже ничего такого о себе и не думает. И я понимаю, что все это выглядит так, будто я сумасшедшая девочка, сочиняющая бредовые истории, и тебе нет смысла прислушиваться ко мне, но если ты можешь сделать мне одолжение, то… будь осторожен.

Он в недоумении посмотрел на меня. Моргнул.

Затем кивнул и сказал:

– О'кей. Я буду осторожен.

Двадцать восьмая глава

Второе временное исключение Селии из школы объявлено не было, но его подробности оказались известны всем. Благодаря адвокату ее отца (и непредсказуемому вмешательству самого Сатаны, потому что кто еще пришел бы ей на помощь?) Селия не была исключена окончательно и бесповоротно. Хорошей новостью оказалось то, что она не будет ходить на занятия до конца семестра. Однако была и плохая новость: до окончания семестра оставалось всего десять дней. И весь клуб предвидел другие нерадужные новости, до которых пока было еще далеко: когда начнется новый семестр, Селия вернется в школу и займется общественно полезной деятельностью.

Единственной персоной, которой, казалось, не нравились ни хорошие новости, ни плохие, был директор МакКой, он лишь стал более вспыльчивым и раздражительным после ухода Селии. Его утренние объявления стали короткими и резкими, и он ничего не говорил о табло. В полуденные часы его можно было часто видеть у спортивного зала, наблюдающего за работой клуба. Я знала, что Майлз большой мальчик, который может сам о себе позаботиться, но моя отточенная, отшлифованная паранойя окончательно разыгралась как раз в эти дни.

За последующие десять дней школа опять стала относительно нормальная. В воздухе уже витал запах приближающегося Рождества, мысли были о двухнедельных каникулах, все казались беззаботными, несмотря на семестровые экзамены. Люди обменивались подарками. Я видела маленьких человечков, одетых в красное и зеленое, словно порхающих из одного класса в другой. Я сделала всем членам клуба рождественские открытки и прикрепила к каждой по серебряной греческой монете девятнадцатого века, подозревая, что они сочтут меня дурой.

Первую открытку я протянула Майлзу и стала ждать его реакции. Я надевала защитные очки в лаборатории, пока он взвешивал ее на ладони. Затем он распечатал подарок с таким видом, словно внутри могла оказаться бомба.

Майлз вынул монету и тщательно изучил.

– Драхма? Она… она настоящая? Где ты ее взяла?

– Мой папа археолог. И подбирает все, что плохо лежит. – А монеты, которые он приносил домой, я знала, действительно были настоящими.

– Но за нее можно получить очень много денег, – сказал Майлз. – Почему ты даришь ее мне?

– Не чувствуй себя исключительной особой. – Я вынула пробирки и пробирочный штатив, который будет нужен нам в лаборатории. – Я подарила такие монеты всем членам клуба.

– Но откуда тебе знать, что она не стоит несколько сотен долларов?

– Чего не знаю, того не знаю, но не думаю, что отец дал бы их мне, будь они такими дорогими. – Я пожала плечами. – У меня полно барахла вроде этого.

– А тебе не приходило в голову, что он, возможно, дает тебе все это, не задумываясь о том, сколько это может стоить?

– Ты берешь ее или нет? – возмутилась я.

Майлз прижал к груди подбородок и зло посмотрел на меня поверх очков, а потом засунул монету поглубже в карман. И снова обратил свое внимание на открытку.

– Ты сама ее сделала? – спросил он. – Почему она одного цвета – зеленого?

– У Чарли сейчас своего рода зеленый период. Так что это единственный цвет, который я смогла отыскать среди ее принадлежностей для рисования.

Он пробежал глазами по надписи на открытке: Дорогой засранец! Спасибо тебе, что ты держишь свое слово и доверяешь мне. Я даже не ожидала такого. Кроме того, мне жаль, что я причинила тебе неудобства, заклеив твой замок на шкафчике в начале года. Но мне не жаль, что я сделала это, потому что было смешно. С любовью, Алекс.

Закончив читать, он сделал нечто настолько удивительное, что я чуть было не уронила газовую горелку и не подожгла сидевшего напротив меня ученика.

Он рассмеялся.

Ребята, сидевшие рядом, оглянулись на нас, потому что смеющийся Майлз Рихтер – это, если верить предсказаниям майя, – один из признаков наступающего конца света. Смеялся он не очень громко, но смеялся, а такого прежде не слышал никто из смертных.

Мне это понравилось.

– Я обязательно сохраню твой подарок. – Майлз пошел за черным блокнотом, засунул в него открытку и вернулся к лабораторному столу, где, по-прежнему проигнорировав все недоумевающие взгляды, помог мне начать работать.

Членам клуба, похоже, действительно очень понравились подарки – еще до того, как я объяснила, что такое драхма. Джетта, знавшая греческий, разговаривала на нем до конца дня. Тройняшкам тоже было любопытно, сколько можно получить за монеты и могут ли они их заложить.

– Возможно, если найдете нужного человека, – ответила я. – Но, если вы сделаете это, я вас выслежу и накажу.

Члены клуба устроили целое представление из вручения друг другу подарков. Джетта, планировавшая вернуться во Францию и стать модельером, сшила всем шарфы. Арт вручил нам удивительно реалистичные деревянные фигурки, которые смастерил на уроке труда. (Моя фигурка сильно смахивала на длинноволосую тряпичную куклу.) Тройняшки вдохновенно исполнили рождественский гимн собственного сочинения. Майлз минут через пять после того, как они закончили, вошел в зал с огромной белой коробкой огромных пирожных-корзиночек. И мы объедались ими, глядя, как тренируются баскетболисты. Свое пирожное я есть не стала, положила на шарф вместе с фигуркой рядом с моим рюкзаком и сказала, что съем позже. А скорее всего не съем. И вовсе не потому что, не доверяю Майлзу. Он же не так зациклен на пищевых ядах, как я.

Потом тройняшки опять затянули рождественскую песню и на этот раз удостоили Майлза прелестным исполнением «Вредного мистера Гринча».

А я получила еще один подарок и сразу не поняла, действительно ли это подарок или незнамо как очутившийся на моей парте кусок дорожного покрытия. На столе, без всякой записки, лежал камень величиной с кулак. Я не могла винить человека, который сделал это. Я оставила одну из монет и открытку со многими извинениями на парте Такера, и он мог хотя бы объяснить, что этот камень означает.

Но я сохранила его, отчасти потому что мне было любопытно, что это такое, и кроме того, я никогда не выбрасываю подарки.

Двадцать девятая глава

Рождество в доме Риджмонтов мало чем отличалось от Рождества где-либо еще. Это единственное время в году, когда мои родители покупают много вещей. Большинство подарков приобретались на распродажах после прошлого Рождества. Чарли этого не замечала, а мне было абсолютно все равно, потому что наибольшую часть покупок составляла одежда, а если она тебе впору, то и хорошо. Наши подарки, Чарли и мой, появлялись под елкой с открытками от Санты.

Каждый год в Сочельник Чарли и я отправляли маму и папу ужинать вдвоем, удостоверяясь, что они пойдут туда, где действительно хорошо поедят и славно проведут время. Папа будет счастлив, а мама не будет донимать меня наставлениями.

По моей просьбе мама купила ингредиенты для торта «Черный лес». Чарли малость увлеклась поеданием вишен, пока пирог еще находился в духовке, но, к счастью, у нас осталось еще достаточно, чтобы украсить верхний корж. Торт выглядел восхитительно и гарантировал стопроцентное отсутствие ядов и «жучков», которые так волновали меня.

Иногда мне казалось, что подобное, ничем не омраченное счастье я испытываю только на Рождество. Остальную часть года я считала, что оно предназначено лишь для того, чтобы тратить деньги, толстеть и открывать подарки. Позволять себе удовольствия различного вида. Но когда наконец оно наступает, и теплое, успокаивающее любую боль чувство, пахнущее мятой, вязаной шерстью, камином, мигающее огоньками, спускается к низу твоего живота, и ты лежишь на полу, и весь свет в доме, кроме лампочек на елке, погашен, и слушаешь, как на улице бесшумно падает снег, то тут-то тебе и становится понятна суть Рождества. Это единственное мгновение оправдывает все в этом мире. Не имеет значения, что на самом-то деле в твоей жизни нет ничего хорошего. Сейчас можно притвориться, что это не так.

Главная последующая проблема – извлечь себя из Рождества, потому что когда ты это делаешь, то приходится пересматривать границы между реальностью и воображением.

Я ненавидела это.

После Нового года, за несколько дней до того, как снова начались занятия, я спросила маму, можно ли мне пойти с ней в «Мейджер». Она странно посмотрела на меня, но возражать не стала, а я тем временем упаковала кусок нашего «Черного леса», вторая попытка.

– Майлз работает в «Мейджере». Я хочу посмотреть, сегодня он там или нет.

Чарли настояла на том, чтобы пойти с нами, и когда мы вошли в супермаркет, в одной руке я держала тарелку с куском торта, а другой подталкивала Чарли по направлению к секции деликатесов, а мама тем временем взяла тележку и отправилась за продуктами.

Разумеется, с тех пор, как мне исполнилось семь, я была в «Мейджере» не единожды. Киоск с деликатесами за это время совершенно не изменился, и аквариум с лобстерами находился на том же самом месте, что и прежде. Лобстеры по-прежнему забирались друг на друга в отчаянной попытке обрести свободу.

Я подтолкнула Чарли к аквариуму, и она стала наблюдать за ними так же внимательно, как когда-то это делала я. Единственная разница между нами заключалась в том, что ей вовсе не хотелось освободить их.

Несмотря на толпы покупателей в городе после каникул, здесь было удивительно пусто. Я боялась, что Майлз сегодня не работает, но тут дверь киоска деликатесов открылась, и он вышел к нам.

– Привет! Оказывается, ты здесь!

Майлз застыл словно кот в лучах фар.

– А вы куда направляетесь? – спросил он.

– За покупками, естественно. Не думаешь ли ты, что несколько странно спрашивать об этом покупателей? – Я протянула ему кусок торта. – Надеюсь, ты сможешь где-то это припрятать или сразу же съесть. Считай это дополнительным рождественским подарком. Он называется Sch… Schwarzw…

Майлз рассмеялся:

– Schwarzwälder Kirschtorte, – сказал он. – Торт «Черный лес». Ты…?

– Его испекли мы с Чарли. – Я указала плечом на то место, где, жуя черного коня, стояла она.

Майлз нахмурился, глядя через мое плечо. Какое-то мгновение мне казалось, он думает, будто она выглядит как семилетняя я, стоящая рядом с ним у аквариума с лобстерами и обращающаяся к нему с просьбой освободить их. Интересно, он вспомнит тот эпизод, если я спрошу его?

Какая-то часть меня очень боялась удостовериться, что все так и было.

– Поначалу Чарли кажется симпатичной, – сказала я, – но поверь мне, это проходит, когда она объявляет себя папой римским, а ванную комнату – «святым местом».

– Она уже проделывала это? – удивился Майлз.

– О да. Несколько раз. В прошлый раз, когда я захотела принять душ, она всю дорогу вопила о богохульниках.

Майлз снова засмеялся – я почти привыкла к этому звуку. Оглянувшись на Чарли, я поняла, что ее внимание начинает рассеиваться.

– Я, э, пришла сюда проведать тебя, подумала, тебе понравится торт…

И тут неожиданно оказалось, что больше мне ему совершенно нечего сказать. Мое присутствие в магазине беспокоило Майлза, это было прекрасно видно. И с какой стати я решила подкормить его на работе? Он выковырял из торта вишню и стал жевать ее, глядя на меня. Я пожалела, что не напихала в этот кусок побольше ягод. Целую банку. Стояла бы и смотрела, как он их лопает.

Господи Иисусе, что со мной происходит?

Я сильно потянула себя за волосы и повернулась, чтобы уйти, но он сказал:

– Эй, подожди, прежде чем ты пойдешь…

Я повернулась к нему. Он тер свою шею, смотрел в сторону и молчал.

– У меня есть для тебя еще одно предложение, – сказал он и, заметив, как переменилось мое лицо, быстро добавил: – Оно не имеет ничего общего с прежним. Это не чье-то задание, клянусь. Это… а… это то, о чем я хочу тебя попросить. Ты говорила, что не можешь больше найти никаких сведений о Скарлет и МакКое. Моя мама ходила в школу с ними обоими, и я подумал, если ты хочешь… э…

– Да?

Майлз глубоко вдохнул, задержал дыхание и, стоя с выпяченной грудью, настороженно смотрел на меня. Затем выдохнул и сказал:

– Ты хочешь встретиться с ней?

Я моргнула:

– Что?

– Я тебе говорил, что раз в месяц езжу в больницу? И сейчас вот собираюсь – до начала занятий. Я могу подхватить тебя по пути. Туда-сюда можно обернуться за восемь часов, но если ты не хочешь, то я пойму…

Чем дальше он говорил, тем более понурым становилось его лицо, словно Майлз решил в конце концов, что это плохая идея. Я позволила ему понервничать, но долго выносить жалкое выражение его лица не смогла и издала сдавленный смешок.

– Да, конечно же, я поеду. – Я и представить не могла, что мне выпадет столь блестящая возможность поговорить с его мамой. Нет никаких сомнений, что она обладает бесценной информацией о Скарлет и МакКое. И… о, блин…

Я покачивалась, стоя на месте. Речь шла не только о Скарлет и МакКое. Майлз хотел, чтобы я познакомилась с его матерью. И я согласилась сделать это.

Он приободрился, но все же выглядел встревоженным, словно готов был произнести: «Правда?», а я, по его мнению, готова была ответить: «Нет».

– Сначала нужно поставить в известность родителей, – сказала я. – Но я смогу поехать. Когда ты отправляешься?

– В субботу. Рано утром, поэтому…

– Ни о чем не беспокойся; я ранняя пташка. – Я увидела, что из-за угла выходит мама и направляется к аквариуму и Чарли.

– Да вот она. Я сейчас же и спрошу.

– Нет… ты не должна… – Но я уже махала маме.

– Майлз приглашает меня поехать с ним навестить его мать.

Мама изучила Майлза и, очевидно, вспомнила, что он принес меня домой после приступа, а Майлз тем временем переводил взгляд с мамы на меня, и в этом взгляде была паника, которую я никогда не замечала на его лице прежде.

– Вы собираетесь навестить ее? – спросила мама с определенной долей интереса. Но мне показалось, что свой вопрос она закончит словами «в тюрьме?».

– А… Да… – сглотнул Майлз. – Я езжу к ней раз в месяц. С ней ничего серьезного, правда, но, э, она лежит в больнице в Гошене.

– В больнице?

Майлз снова посмотрел на меня.

– В психиатрической больнице.

Мама целую минуту не произносила ни звука. Когда она снова заговорила, то сделала это осторожно, и ее голос был почти… счастливым.

– Ну, я думаю, это хорошая идея, – сказала она. На лице Майлза читалось облегчение, но мое сердце ухнуло вниз. Почему мама так радуется тому, что я поеду в психушку?

И почему, по ее мнению, это хорошая идея?

У меня было такое чувство, будто она ударяет меня по низу живота, и каждый удар означает:

Я не хочу быть с тобой.

Ты мне не нужна.

Я тебя не люблю.

Тридцатая глава

В субботу утром Майлз стоял на пороге моего дома в авиационной куртке. Его руки были засунуты глубоко в карманы. Дыхание затуманило стекло входной двери.

Он оглядел меня с ног до головы. Пижама и тапочки-кошки.

– Почему ты еще не готова?

– Мама сказала, что я должна накормить тебя завтраком.

Майлз заглянул через мое плечо на кухню:

– Я не знал, что вы едите. Подожду в грузовике…

– Нет-нет, все в порядке. – Я втащила его за рукав в дом. – Серьезно, все будет гораздо проще, если ты войдешь и поешь.

Майлз снова посмотрел в сторону кухни. Я знала, что у него текут слюнки, – запах еды стоял у входной двери с того самого момента, как мама начала готовить завтрак.

– А твой папа дома? – спросил Майлз.

– Да.

Между его бровей пролегла морщинка.

– Он большей частью безобиден, но ты должен соображать, что говоришь. – И, понизив голос, я добавила: – Любой папа не может быть полным засранцем.

Это, похоже, убедило его. И он снял куртку. Я взяла ее у него из рук и чуть не оказалась на полу под ее тяжестью.

– Боже Всемогущий! – Я вернула куртку ему. – Почему она такая тяжеленная?

– Это летная куртка, – объяснил Майлз. – У меня есть еще одна, она полегче, но в ней я выгляжу подозрительным типом. Что ты делаешь?

– Нюхаю ее. – Я сунула нос в воротник. – Она всегда пахнет табаком?

– Да. Опа ужасно много курил.

– Опа?

– Прошу прошения, я имел в виду моего дедушку.

Я все-таки умудрилась повесить куртку на крючок рядом с дверью и втолкнула Майлза в кухню.

– О, ты уже здесь! – Мама изобразила удивление. – Я поставила тебе прибор рядом с прибором Алекс.

Глаза Майлза словно остекленели, когда он провел взглядом по стоявшим на столе яичнице, колбасе, бекону, тостам и апельсиновому соку. Я с силой усадила его на стул.

– Очень приятно наконец-то познакомиться с тобой, Майлз. – Папа потянулся вперед, чтобы пожать Майлзу руку, а тот смотрел на него, словно язык проглотил. – Позавтракаешь с нами перед дальней дорогой?

– Буду рад.

– Прекрасно! Тебе много известно о Французской революции?

– Например?

– Когда она произошла?

– Между 1789 и 1799.

– Двадцатого июня 1789 года была дана…?

– Клятва в зале для игры в мяч.

– C 1793 по 1794 – это…?

– Эпоха террора, – ответил Майлз, потирая шею.

– А полное имя Робеспьера…?

– Максимильен Франсуа Мари Исидор де Робеспьер.

– Превосходно, сэр! – улыбнулся папа. – Лекси, он мне нравится. Ну что, приступим к трапезе?

Я наполнила тарелку Майлза, поскольку он сидел, опустив глаза, и казался парализованным. Отец забрасывал его вопросами по истории, пока они не добрались до Второй мировой, и тут уж пустились в азартную аналитическую дискуссию о военной тактике.

Чарли не показывалась в кухне все то время, что там был Майлз, хотя мама поставила для нее прибор. Мне очень хотелось познакомить сестру с Майлзом, скорее всего, он с радостью обеспечит ее словами недели на тысячу недель вперед.

Когда еда превратилась в объедки, Майлз посмотрел на часы и выпрямился:

– Нам надо ехать. Уже почти девять.

Я оделась, и мы переместились в прихожую, чтобы надеть куртки и ботинки.

– Ой, Алекс, подожди! Возьми с собой вот это. – Мама стала разбирать кучу вещей на столике в холле: – Мобильник… твои перчатки… и немного денег. Вдруг вы остановитесь перекусить на обратном пути.

Я распихала все это по карманам и поцеловала ее в щеку:

– Спасибо, мамочка. – А затем вернулась в кухню: – Папа, пока.

– Пока, Лекси, – отозвался отец.

Майлз вышел через главный вход двери как раз перед тем, как Чарли стремглав вылетела из кухни и бросилась ко мне.

И вцепилась мне в ноги.

– Когда ты разрешишь мне поехать с тобой?

– Когда-нибудь, – ответила я. – Когда-нибудь я отправлюсь путешествовать по миру, и ты будешь сопровождать меня, хорошо?

– Хорошо, – промямлила она. Но тут ее глаза вспыхнули, и она наставила на меня палец. – Смотри не забудь!

– Я не подведу тебя, Карл Великий!

Тридцать первая глава

Меня удивляло, что Майлз совершал такие поездки каждый месяц, сохраняя во время них душевное равновесие, хотя у него не было музыки, не было стереосистемы, лишь бесконечная трасса номер 31 между Индианаполисом и Гошеном.

Мой детектор галлюцинаций срабатывал все реже и реже, когда я была с Майлзом. Если бы он предложил мне подобную поездку раньше, вероятность того, что я бы согласилась, была не больше, чем вероятность найти кубик льда в аду. Я бесилась бы, стараясь понять, врет ли он, а может, это какой-то изощренный план, или он просто собирается оставить меня посреди чистого поля и хохотать всю дорогу домой. Но его присутствие больше не напрягало меня. Наоборот, с тех пор, как мы с Такером разругались, с Майлзом мне стало гораздо легче, чем с кем-то еще. И, наверное, лучше, чем с Такером, потому что Майлзу было известно. Он знал, и ему было все равно.

И он тоже не возражал против моей компании.

– Какая у тебя мать? – спросила я, когда мы миновали четыреста шестьдесят пятый километр.

– Не знаю, – сказал Майлз.

– Как это «не знаю»? Она же твоя мама.

– Не знаю – никогда никому прежде не рассказывал, какая она.

– Ну… как она выглядит?

– Похожа на меня.

Я возвела глаза к небу:

– Как ее зовут?

– Джунипер, – ответил он. – Но она предпочитает «Джун».

– Мне нравится.

– Она была учительницей. Она умная.

– Умная как ты?

– Таких умных, как я, больше нет.

– У меня вопрос, – сказала я. – Если ты такой умник, то почему всегда исправно переходил из класса в класс и ни одного не пропустил?

– Мама не хотела, чтобы я пережил то, что пережила она, когда пропускала классы. Она везде была чужой, над ней смеялись…

– Ооо.

– Возможно, она будет улыбаться все то время, что мы проведем с ней. И не вздумай упомянуть моего отца и дом, где я живу. Не хочу, чтобы она беспокоилась из-за таких вещей.

Я кивнула, вспомнив, как Майлз спустился на крышу будки собаки-демона.

– Та, гм, та собака…

– Огайо, – кивнул Майлз.

– Она принадлежит твоему отцу?

– Да. Он заимел его отчасти для того, чтобы к нам в дом не лезли, и отчасти, чтобы я не сбежал. Он думает, я иногда незаметно от него убегаю общаться с людьми.

– Но ты так и делаешь.

– У него нет доказательств, – возразил Майлз. – Как бы то ни было, Огайо не слишком-то умен и постоянно спит, будто у него наркосепсия, и потому я считаю, они созданы друг для друга. – Майлз посмотрел на дорогу, а потом с отвращением сказал: – Ненавижу собак. Кошки куда лучше.

Я притворилась, что кашлянула. Несколько минут мы ехали молча. Я попыталась поплотнее укутаться в свою куртку.

– Ты не слишком налегал на завтрак, – наконец произнесла я.

– Я был не особо голоден, – ответил он.

– Врешь. Ты не спускал глаз с еды, как ребенок из страны третьего мира.

– Твоя мама хорошо готовит.

– Знаю, поэтому я и ем ее стряпню. – После того, как проверю, есть в ней яд или нет, разумеется. – Ужасная отмазка, кстати. Ты мог сказать: «Мне было неудобно объедаться у людей, которых я вижу первый раз в жизни», и все.

Он громко кашлянул, его пальцы барабанили по рулю.

Наконец Майлз свернул с трассы в какие-то густо поросшие лесом пригородные районы. Лес был укутан ослепительно белым снегом. Майлз ехал исключительно по окраинным улицам, и чем больше домов мы проезжали, тем отчетливее я понимала, что все это напоминает мне место, где я жила. Возможно, это были те же самые улицы. Возможно, все параноики обладают своего рода шестым чувством, с помощью которого вольно или невольно обнаруживают места, желающие держать их взаперти. Я узнала больницу, едва увидев ее. Приземистое одноэтажное кирпичное здание, окруженное забором. Дорожку к нему обрамляли голые кусты и заснеженные деревья. В какое-нибудь другое время года здесь могло быть очень даже красиво.

Вся эта история о МакКое-Скарлет-Селии казалась теперь несусветной чушью. Явно недостаточной для того, чтобы я очутилась в психиатрической больнице. Что же касается МакКоя и Селии, то пусть первый резвится как хочет, а вторая занимается своими проблемами.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Майлз, открывая мне дверцу. Я отстегнулась и вылезла из кабины.

– Да. Хорошо. – Сжав руки в кулаки, я прижала их к бокам. И тут заметила щит: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПСИХИАТРИЧЕСКИЙ ЦЕНТР КРИМСОН-ФОЛЛЗ.

Кримсон-Фоллз? Это название навевало мысли о пролившейся крови[7]. Даже буквы вывески были багровыми.

Руки у меня чесались – ужасно хотелось сделать фотографии, но голосочек в затылке пропищал, что, если я на это решусь, из кустов повыпрыгивают санитары, набросят на меня пару смирительных рубашек и никогда отсюда не отпустят. Я никогда не закончу школу. Не поступлю в колледж. Не буду жить как все нормальные люди, потому что нормальные люди не испытывают столь мелодраматических чувств по поводу посещения психиатрической больницы, ты, идиотка!

Этот голос иногда был таким двусмысленным.

Изнутри здание оказалось более похожим на больницу: шахматная плитка на полу и стены точно такого бежевого цвета, какой наводит на мысль о самоубийстве. Девушка немного старше Майлза и меня сидела за столом дежурного.

– Ой, Майлз, привет! – Она подала ему книгу, в которой он написал наши имена. – Вы пропустили утренние часы посещения. Сейчас они в столовой. Можете пойти и взять немного еды.

Майлз вернул ей регистрационную книгу:

– Спасибо, Эми.

– Передай маме привет от меня, ладно?

– Конечно.

Я шла за Майлзом по коридору, свернувшему налево от зоны ресепшн. Мы прошли через еще одни двойные двери и оказались в комнате отдыха, где в данный момент убирались санитары. Чуть дальше я увидела малюсенькую столовую, там обедали семь-восемь пациентов.

Майлз вошел в нее первым. Я следовала за ним тенью, потягивая себя за волосы и стараясь избавиться от чувства, будто мужчины в белых халатах вдруг встрепенутся и схватят меня.

Посреди столовой стояло около десятка четырехугольных столиков. Большое окно пропускало много солнца. Майлз лавировал между столиками, не глядя на пациентов и сосредоточившись только на одном человеке – на женщине, сидевшей в дальнем конце зальчика.

Майлз был прав – она выглядела как он. Или, скорее, он как она. Его мама сидела за столиком у окна, катала по тарелке зеленые горошины и листала книгу. Подняв глаза, она улыбнулась ослепительной улыбкой – точь-в-точь как у него, только мягче, – и это не была улыбка душевнобольного человека. Человека, который готов свести счеты с жизнью из-за перепадов настроения. Так улыбается женщина, которая очень, очень счастлива видеть своего сына.

Она встала и обняла его. Джун была высокой, стройной и гибкой, и солнце высвечивало золотистый нимб вокруг ее волос цвета песка. И глаза у нее были такими же, как у него: того же ясного неба там, на воле. Единственное, в чем они разнились, – у нее не было веснушек.

Майлз что-то сказал маме и подвел меня к ней.

– Значит, ты Алекс, – улыбнулась Джун.

– Да. – У меня неожиданно пересохло горло. По какой-то причине – может, потому, что Майлз с такой любовью обнял ее – я не почувствовала потребности проверить ее на предмет оружия. Я вообще не видела в ней ничего странного. Она была просто… Джун. – Рада познакомиться с вами.

– Я тоже. Майлз все время говорит о вас. – И прежде чем я успела очухаться, она заключила меня в крепкие объятия.

– Не помню, чтобы когда-то упоминал о ней, – сказал Майлз, но потом потер шею и стал смотреть в сторону.

– Не слушайте его. Он с семи лет притворяется, что забывает самые разные вещи, – сказала Джун. – Присядьте. Вы проделали долгий путь!

Я тихо сидела и наблюдала за ними, слушала, как Майлз и его мама говорят обо всем и вся. Когда Майлз поведал о событиях в школе, приукрасив некоторые факты и детали, я встряла в разговор и поправила его. Джун говорила о том, как училась в школе она, о людях, которых помнила.

– Вы уже придумали розыгрыш для выпускного? – спросила она, и ее лицо разгорелось от волнения. А поначалу не подумаешь, что она похожа на человека, обожающего всяческие выходки и проказы. – Когда я училась в выпускном классе Ист-Шоал, я сама составила план розыгрыша. Разумеется, не так уж много человек осуществили его целиком – удалось выполнить только первую часть.

– И это было…? – спросил Майлз.

Джун слабо улыбнулась:

– Мы выпустили из террариума бирманского питона мистера Тинсли.

Мы с Майлзом обменялись взглядами, а потом снова стали смотреть на Джун.

– Так это была ваша проделка? – недоверчиво спросила я. – Это вы выпустили змею?

Джун вскинула брови:

– Да. Не думаю, что ее кто-то поймал. И это меня всегда немного беспокоило.

– Мамочка, теперь эта змея стала легендой, – попытался утешить ее Майлз. – Считается, что она до сих пор обитает на потолке.

Я начала рассказывать им, что то и дело видела эту змею в течение года в коридоре отдела естественных наук, но они увели разговор в сторону.

Чем больше Джун говорила, тем больше я понимала, что она знает историю. Не ту историю, с которой был роман у моих родителей, а истории отдельных людей. Она изучала события, оказавшие влияние на жизнь человека, и использовала это для того, чтобы понять, почему они совершали те или иные поступки. Майлз знал слова. Она знала людей. И потому, когда я начала объяснять про МакКоя и Селию и про все, что произошло в этом году в школе, она впитывала мои слова, как родители впитывали военные документы: с абсолютной серьезностью. Я говорила, а она слушала. Я опустила лишь то, что Мак Кой ненавидит Майлза.

– Селия напоминает занозу в заднице, – сказала она, когда мы вышли из столовой и пошли в комнату отдыха. – Совсем как ее мать. – Джун села в свое кресло и скрестила ноги. Расслабленная и задумавшаяся Джун так же сильно походила на кошку, как и Майлз. – Она была точно такой же, как Селия, судя по вашим словам. Чирлидер, высокая. Подтянутая, очень… какое слово я хотела…

– Целеустремленная? – предложил Майлз.

– Да, целеустремленная. И упрямая. Все это она унаследовала от своей матери. Она была та еще штучка. Не давала никому ни минуты покоя с тех пор, как начала носить туфли на высоких каблуках. Обе они получили, что хотели. – Джун покачала головой. – Мы звали ее Императрицей. Коротко – Импи. Мальчики пресмыкались перед ней. Ричард МакКой – вы ведь хотели знать и о нем? – был влюблен в нее по уши. И не в милом щенячьем смысле. У него в шкафчике был целый храм в ее честь.

Я фыркнула – похоже, сейчас МакКой служит иным богиням. В основном матери Селии.

– Но Импи никогда не интересовалась им, о нет, – продолжала Джун. – Я помню день, когда она начала встречаться с капитаном футбольной команды: в тот день Дэниэль после занятий пошел к своему шкафчику, а все его вещи были разбросаны по коридору, разорванные, испорченные. Все знали, это сделал Ричард, но доказательств никаких. Он бегал за ней хвостиком до того самого дня, как она погибла.

– Вы помните, что тогда случилось?

– Это было через несколько лет после свадьбы Импи и капитана футбольной команды, которую сыграли сразу после выпуска. Она была беременна, и это дало ей возможность надавить на него и заарканить. Она пришла на вечеринку по поводу пятилетия со дня окончания школы и стояла под табло, вещая о днях своей славы, о благотворительности отца, и тут оно рухнуло. Говорили, она умерла в больнице несколько дней спустя, но я считаю, табло попало точно в цель, и она скончалась прямо в спортивном зале. Ричард был там – я слышала, он продолжал увиваться за ней и после школы – и пытался приподнять табло. Говорили, что он выглядел… невменяемым. Словно весь смысл его жизни оказался погребен под этим чудищем и ничто больше не могло удержать его в здешнем мире.

Я дрожала.

– А как вы думаете, МакКой смог стать одержимым кем-то еще в наши дни? Мог ли он найти замену Импи?

– Думаю, мог.

Возможно, именно поэтому Селия вытворяла всякие ужасные вещи с людьми. Потому что МакКой делал что-то для нее. Это меняло дело – я действительно надеялась, что вовлеченность Селии во все эти ужасы была своего рода побочным продуктом потребности быть популярной. И она сама желала этого. Но теперь мне все больше и больше казалось, что она попала в некую ситуацию, которую не могла контролировать. И если это действительно так, то нужно помочь ей. После этого семестра у нее вряд ли останутся друзья. На ее лбу словно чернела татуировка со словом «изгой».

– Наверное, мне единственной кажется, будто происходит что-то нехорошее, – сказала я.

– Может быть, вам следует поговорить с ней, – кивнула Джун. – Вдруг она не догадывается, что кто-то способен посочувствовать ей.

Прекрасно. Говорить с Селией – одно из моих любимых занятий. Даже если бы я хотела этого, как мне к ней подобраться? Разговоры приводили ее в ярость, а лучшими подругами мы с ней точно не были.

– И заодно попроси ее оставить меня в покое, – сказал Майлз.

Джун рассмеялась:

– Господи, ты никогда не умел говорить с девочками.

Майлз покраснел.

Джун посмотрела на меня:

– Когда мы жили в Германии, там была маленькая девочка, приезжавшая на ферму и разговаривавшая с ним. На его день рождения она испекла торт. Он удостоил ее всего трех слогов, а торт так и не взял.

– Она знала, что я не люблю шоколад, – буркнул Майлз. Его лицо стало еще краснее, а сам он вжался в кресло.

Это была ложь. Он съел торт «Черный лес», который я ему принесла.

– Ты жил в Германии? – спросила я, глядя на них обоих. – На ферме?

Брови Джун взметнулись вверх, и она посмотрела на Майлза:

– Ты не рассказывал Алекс об этом?

– Нет, он мне ничего такого не рассказывал.

Джун, нахмурившись, взглянула на Майлза, а тот лишь пожал плечами.

– Мы переехали туда, когда Майлзу было семь, а вернулись через несколько месяцев после того, как ему исполнилось тринадцать. – Джун повернулась ко мне: – Он очень горевал, но мой папа умер, и мы не могли больше там оставаться.

То, как она это сказала, заставило меня подумать, что причина была не только в этом. Что она упустила что-то важное, но продолжать не стала. Майлз сидел, скрестив руки, и не отрывал глаз от стены.

– Мне казалось, ты нашел друзей, – сказала Джун.

– Да. Такер Бомон – единственный, кто не издевался над моим акцентом, – зло ответил Майлз. – Закадычный друг.

– Мне нравится, когда говорят с акцентом, – спокойно сказала я.

– Большинству людей тоже, но только в случае, если с акцентом говорят горячие цыпочки и бронзовые парни, мускулистые и с обаятельными улыбками, а не щуплые всезнайки в одежде не по размеру, у которых нет абсолютно ничего общего со сверстниками.

Я не знала, что ответить на это. Джун, по всей видимости, тоже. Она закрыла рот рукой и стала озираться вокруг, словно искала, куда положила книгу.

– Я пойду в туалет, – внезапно сказал Майлз, вставая с кресла. – Вернусь через минуту.

Когда двойные двери закрылись за ним, Джун спросила:

– Он рассказал вам, почему я здесь?

Я кивнула.

– Сказал, что так получилось из-за его отца, верно?

Я снова кивнула.

– Так оно и было. Поначалу. Я не хотела оставлять Майлза с ним и боролась за то, чтобы выбраться отсюда. Сыну лучше, когда мы вместе, но я не могу отрицать, что здесь мне помогли. Теперь я чувствую себя… более уравновешенной. Все еще злой, но уравновешенной. И когда меня выпишут, я смогу делать то, что не могла прежде.

Она помолчала и снова посмотрела на двери.

– Алекс, если я задам вам несколько вопросов, вы постараетесь ответить на них честно?

– Да, конечно.

– У него есть друзья? Я понимаю, Майлза нелегко любить, и знаю, он думает, будто люди… ну, скажем, утомительны, но ведь даже самые необщительные с кем-то сходятся, и я не знаю… – Она замолчала и с надеждой посмотрела на меня.

– Думаю, у него есть друзья, – ответила я. – Все члены клуба – его друзья. Но он может не осознавать этого.

Джун кивнула.

– Второй вопрос. Люди считают его… неприятным?

Я бы рассмеялась, не будь Джун столь серьезна.

– Большинство считает его именно таким. Но это только потому, что они не знают его и он не пускает их в свой мир. Думаю, так ему больше нравится.

Джун опять кивнула.

– Сомневаюсь, сможете ли вы ответить на последний вопрос, но… – Она сделала глубокий вдох, совсем такой же, какой сделал Майлз, прежде чем спросить меня, хочу ли я поехать сюда:

– Он счастлив?

Вопрос застал меня врасплох. Счастлив ли он? Вправе ли я ответить на него? Наверное, единственный человек, который знает, счастлив ли Майлз, это сам Майлз.

– Если честно, понятия не имею, – сказала я. – Таким счастливым, как сегодня здесь, я его давно не видела. Но дома, в школе… Я бы сказала, что его счастье невелико.

Лицо Джун осунулось.

– Единственная причина, по которой я об этом спрашиваю, это то, что он очень старается. Когда он не в школе, то работает, только и делает, что копит деньги. Не помню, чтобы видела, как он тратил хоть десять центов на что-то кроме самых необходимых вещей. Даже когда он был маленьким, то не брал вещи, которые люди пытались купить ему.

Джун вздохнула и расслабилась.

– Все, что он действительно хотел иметь, – это знания: уравнения, чтобы решать, история, чтобы учить, информация, чтобы накапливать ее и использовать впоследствии…

– Он всегда носит с собой черный блокнот и все время что-то пишет в нем.

Джун улыбнулась:

– А, блокноты. Это с моей подачи. Кливленду, его отцу, никогда не нравилось, что сын умнее, чем он. И он сердился, когда Майлз поправлял его. Я боялась, он попробует выбить из сына любовь к обучению людей. И подсказала Майлзу записывать все, что он знает, в блокноты, а не говорить вслух, и, если он до сих пор делает так, значит, отцу не удалось изменить его ни на йоту.

Я хотела спросить больше, но не смогла признаться, что заглядывала в блокнот Майлза. Ну что ж, пойдем другим путем.

– А что он рассказывает обо мне?

Джун рассмеялась:

– Только хорошее. Он очень волнуется, что не нравится вам.

– Он волнуется, что мне не нравится? – Я не могла представить, что Майлза беспокоит чье-то мнение о его персоне, тем более мое. Мы весь год то и дело спорили, никак не могли найти общий язык, потому что он всегда бросался из крайности в крайность. Майлз Засранец или Майлз Семилетка.

О Боже, – подумала я. – А что, если он рассказал ей о поцелуе?

Должно быть, рассказал.

Что она подумала?

Что он подумал?

Сейчас лучше не говорить.

– Он помнит вас, – сказала Джун, и мой желудок совершил медленный кувырок.

– Помнит меня?

– Девочка, которая хотела освободить лобстеров. В тот день мы уехали в Германию. Я покупала какие-то мелочи в дорогу, а он захотел поговорить с вами. Ему понравились ваши волосы.

У меня перехватило дыхание, а сердце в груди болезненно увеличилось. Пожалуйста, пусть это не будет галлюцинацией. Пожалуйста, пусть это будет реальностью. Наконец я знаю точно: мой первый, абсолютно реальный, а вовсе не воображаемый друг был рядом. Я нашла его. Или это он нашел меня. Или как-то так получилось.

Он был настоящим, я могла дотронуться до него, он дышал одним со мной воздухом.

Майлз выбрал именно этот момент, чтобы вернуться. Выглядел он спокойнее, чем когда уходил. Я старалась не смотреть, как он устраивается в кресле, но мой мозг изо всех сил старался сложить воедино кусочки воспоминаний, совместить мальчика у аквариума с тем молодым человеком, что сидел передо мной.

Джун сказала ему что-то по-немецки, и его лицо тронула упрямая улыбка. Ему могло не нравиться то, что он чувствовал по отношению к другим людям, но было очевидно: о своих чувствах к матери он знал совершенно точно.

Он жил ради нее.

Магический шар

Разговор номер шесть

Это он.

Не могу сейчас сказать.

Нет, я не спрашиваю, я утверждаю. Это он. Но что, если…

Да.

Что, если он не помнит?

Сосредоточься и спроси снова.

О, прости. Я хочу сказать… это как в лесу падает дерево, но никто вокруг не слышит падения. Произвело ли оно шум? Что если он не помнит, было ли это? Я знаю, Джун сказала, мы были там вместе, но ее с нами не было. Никого не было.

Скорее всего.

Значит, ты говоришь, это было? Но… но что, если я единственная, кто помнит детали.

Если я…

Тридцать вторая глава

По дороге домой я, поплотнее закутавшись в куртку, прокручивала в уме то, что нам удалось узнать. Все же нельзя сказать, что ничего не происходит, что я просто делаю из мухи слона.

С МакКоем в самом деле было что-то не так, и, если кроме нас это никому не видно, необходимо что-то предпринять. Но кто мне поверит? Кто поверит Майлзу?

Я смотрела на Майлза при малейшей возможности, дивясь тому, что меня до сих пор приводит в состояние шока то обстоятельство, что он тот самый маленький мальчик, с которым я встретилась у аквариума с лобстерами. Мне одновременно хотелось поцеловать его и вдарить как следует за то, что исчез куда-то.

На мои глаза будто что-то давило, в горле образовался ком. Я не могла позволить ему видеть меня плачущей. Он посмеется надо мной или закатит глаза, поскольку не похож на человека, любящего смотреть, как кто-то рыдает, а я не люблю, когда надо мной потешаются.

– Ты в порядке? – спросил он после получасового молчания.

– Ага. – Мой голос определенно прозвучал слишком высоко. Такер бы обхохотался.

– Голодная? – Он обвел взглядом горизонт. – Как насчет «Уэнди»?

– Замечательно.

Мы заехали на автомобильную стоянку «Уэнди». Я купила самый дешевый сэндвич. Когда мы подъехали к окошечку, чтобы расплатиться, я достала из кармана деньги. Он посмотрел на них и оттолкнул прочь:

– Я ничего не хочу.

– А мне плевать. У меня есть деньги, так что, будь добр, возьми их.

– Нет.

Я швырнула в него десять долларов, он подбросил их вверх и швырнул обратно. Это послужило причиной денежной перестрелки, закончившейся тем, что Майлз все-таки расплатился, передал мне напиток, а затем сложил десятидолларовую бумажку и засунул ее мне под ягодицу. Я посмотрела на него волком.

Он вернулся на парковку, и мы могли сидеть в кузове грузовика и наслаждаться грандиозным видом трассы. В кабине было ненамного теплей, чем тут, но вытянуть наши затекшие ноги было хорошей идеей.

– Ты такой тощий, понять не могу, почему еще не посинел, – сказала я, прислонившись к кабине и держа в руке сэндвич. Майлз уже умял половину жареной картошки – малыш вполне мог питаться как следует, если перед ним была еда.

– Это из-за куртки, – ответил он между двумя дольками картофеля. – Она ужасно теплая.

– Где ты ее раздобыл?

– Мой Опа – опять прошу прощения – дедушка – привез ее со Второй мировой. Он был летчиком. – Майлз откусил от своего сэндвича. – Мы жили с ним в Германии. Перед смертью он отдал мне несколько своих вещей. Униформу и старые газеты, медали, всякое-разное.

– Значит, после войны он остался в Германии?

– Ты о чем?

– Он не вернулся в Америку. Ему там понравилось или что?

Майлз в недоумении смотрел на меня в течение секунды, а затем рассмеялся:

– А, ты подумала… Нет-нет, Опа не служил в ВВС США. Он был в Люфтваффе.

Все тепло вытекло из моего тела.

– Ну почему ты так шокирована? Я же говорил тебе, что он был немцем.

– Но это американская куртка.

– Да, он получил ее от одного американского пилота, – ответил Майлз и добавил, глядя на мое ужасающее выражение лица: – Что? Он не убивал того парня. Они были друзьями! Почему ты теряешь самообладание, слыша такие вещи; ты же матерый историк – и должна понимать, что далеко не все нацисты хотели быть нацистами.

Я это знала. Ооо, я это знала. Но страх перед ними от этого не становился меньше.

– Ты полюбила бы Опу. Он был очень открытым человеком.

– Так вот почему все в школе зовут тебя нацистом?

– Нет. Никто не знает об Опе. Они зовут меня так, потому что, когда я пошел в эту школу, у меня все еще был акцент. Я любил говорить по-немецки, а когда я начал выполнять поручения, они решили, что это прозвище будет мне в самый раз. Спустя какое-то время оно ко мне прилипло.

– Ооо. – Я склонила свое горящее лицо над картошкой фри. – Значит, вот оно как. Тогда почему вы, ребята, вернулись в Штаты? Я не поняла этого из разговора с твоей мамой.

Майлз захватил губами сэндвич.

– Кливленд. Он забросал ее письмами, пытаясь уговорить вернуться. Я знаю, она хотела этого, но Опа постарался, чтобы мама не забывала, почему уехала. А когда он умер, это стало прекрасным предлогом для того, чтобы исполнилось желание Кливленда. – Он прищурил глаза. – О чем она говорила с тобой?

– А?

– Когда я был в туалете. Что моя мама сказала тебе?

– Ничего особенного. Обычный материнский разговор.

Майлз взглянул на меня так, будто ему уже обо всем известно и он не станет задавать тот же вопрос во второй раз.

– Она спрашивала, хорошо ли ты учишься. Что о тебе думают люди… есть ли у тебя друзья… счастлив ли ты…

Майлз смотрел на сэндвич и ждал.

– И я, знаешь ли, сказала ей…

– Что ты ей сказала?

– Правду. Неужели ты думаешь, я стала бы лгать твоей матери?

– Нет, но что ты имеешь в виду под «правдой»?

– Это довольно легко, – сказала я в раздражении. – Люди считают тебя засранцем…

Майлз саркастически фыркнул.

– …потому что не знают тебя, а ты не позволяешь им узнать. И я сказала: да, у тебя есть друзья…

Он усмехнулся:

– И кто же это? Я так полагаю, что вся школа ненавидит меня.

– А клуб? Люди, с которыми ты постоянно общаешься? С которыми ты разговариваешь?

– Понятия не имею, с какой планеты ты к нам свалилась, но они мне не друзья. Когда-нибудь замечала, как они меня зовут? Даже Джетта называет меня «mein Chef». Я просто человек, который имеет право им приказывать.

– Ты издеваешься? – Мне хотелось рассмеяться и одновременно влепить ему смачную пощечину. – Как ты смеешь говорить, будто они тебе не друзья? Ты отрицаешь это, чтобы ни к кому не привязываться? Ты… Я не знаю… Ты вообще не хочешь друзей? Даже я их хочу!

Он запихал остаток сэндвича с цыпленком в рот и сидел, уставившись на дорогу, пока жевал. Остаток нашей трапезы прошел мирно: я думала над тем, почему кто-либо, даже он, может не хотеть иметь друзей, а Майлз не отрывал глаз от дороги, и огни шоссе отражались в его очках. Мы в молчании убрали за собой, в молчании засунули мусор в первую попавшуюся урну и в молчании забрались обратно в кабину.

А когда Майлз стал заводить мотор, тот издал лишь слабый беспомощный звук.

– Кажется, что-то не так, – сказала я.

– Да что ты говоришь? – бросил на меня саркастический взгляд Майлз. Он снова повернул ключ в зажигании. Щелк. Щелк. Щелк. Он несколько минут смотрел на приборную панель, еще раз попытался включить зажигание, а затем вышел из кабины и открыл капот.

Это не на самом деле. Холод пробрался мне под куртку. Мне не хотелось застрять здесь с Майлзом Рихтером посреди пустоты, ночью. Тебе снится удивительно ясный сон, скоро ты проснешься, и все будет хорошо.

– Не имею ни малейшего понятия, что не так, – глухо сказал Майлз. Я тоже вылезла из кабины и плечом отодвинула его от грузовика.

– Дай-ка я… – Я внимательно осмотрела мотор, пытаясь припомнить, чему учил меня папа, когда дело касалось машин. И тоже ничего не обнаружила.

Майлз облокотился о борт грузовика. Он скреб в затылке, изучал землю под ногами, будто что-то потерял. Такер говорил, что Майлз совершенно не разбирается в машинах, и я благодарила все святое, что такое произошло не на федеральной автотрассе.

– Я могу позвонить, – сказала я, открывая семейный мобильник для экстренных случаев, который дала мне мама. – Ты знаешь какие-нибудь автомастерские?

– Глядя на меня, можно сказать, что я знаю какие-нибудь автомастерские?

– Все остальное ты знаешь, так что я на всякий случай решила спросить. – Я начала набирать домашний номер.

– Проблема с машиной?

Я обернулась. Пожилой человек, лет, наверное, шестидесяти-семидесяти, подошел к грузовику с обеспокоенной улыбкой. Какую-то долю секунды мне казалось, что я знаю его – взгляд у него был совершенно как у Майлза. Майлз сжал челюсти, и я поняла: разговор придется вести мне. Я проверила, нет ли на человеке микрофонов или каких других странных предметов.

– Ага. Она не заводится, но с виду в порядке.

Мужчина кивнул:

– Не возражаете, если я взгляну?

Я пожала плечами, и мужчина шаркающей походкой подошел к грузовику и сунул голову под крышку капота.

– Если серьезно, – сказала я Майлзу, отвернувшемуся от меня; выглядел он злым и сконфуженным, – если бы у меня было столько друзей, я не стала бы вести себя так, будто не люблю их. И не говори, что не любишь, потому что я знаю, что любишь…

– Почему тебя это беспокоит? – спросил он.

Я посмотрела на него с каменным выражением лица:

– Правда? Ты еще этого не понял?

Глубокое дыхание, сжатые челюсти.

– Они не мои друзья, – сказал Майлз. – Они не хотят ими быть, как и все в этой школе. Они рядом со мной, потому что должны быть. Может, оставим эту тему?

– Прекрасно, а как насчет последнего вопроса твоей мамы? Ты счастлив? Я сказала ей, что сегодня с утра был счастливее, чем когда-либо. – Да, с пафосом я, пожалуй, переборщила, но не могла сдержать слова, срывающиеся с моих губ. – Ты можешь иметь друзей, можешь быть счастливым, но выбираешь другой вариант.

– Что ты пытаешься доказать мне? – рявкнул он столь оглушительно, что мне показалось, будто пожилой мужчина не высовывает голову из-под капота чисто из деликатности. – Кто ты такая, чтобы проповедовать мне о счастье? Глотаешь свои таблетки и делаешь глупые фотографии, надеясь, что мир не окажется в аду, когда ты в чем-то ошибешься и все поймут, что ты сумасшедшая. Пытаешься помочь мне с моей жизнью, а тем временем твоя разлетается на куски весь этот год! И мало того, ты тащишь за собой других – посмотри на Такера, который бегает за тобой, как собачонка, и я не сомневаюсь, ты ужасно раскаиваешься в том, что сделала ту работу, и даже не можешь признаться ему, что это твоих рук дело. Знаешь что? Если я и наглый засранец, тогда ты чертова лицемерка, и мы застряли на автостоянке «Уэнди» посреди пустоты и вопим ни о чем, и… и… – Его голос потерял свою силу. Он уронил руки, поверженный, на его лице теперь читалась не ярость, а вина. – И я довел тебя до слез.

Я вытерла слезы и посмотрела на капот грузовика, от души надеясь на то, что пожилого человека там не окажется.

– Ну что ж, не в первый раз.

Я повернулась и пошла прочь.

Сумасшедшая. Разлетается на куски. Лицемерка.

Он прав. Именно такая я и есть. Я называла его, Такера, и Селию, и МакКоя сумасшедшими, хотя сумасшедшей была я одна, я всегда была единственной сумасшедшей.

Я шла вслед за задними габаритными огнями. Не зная куда и в каком направлении. Не понимая даже, где в данный момент нахожусь. Я была, как Майлз точно сформулировал это, на стояке у «Уэнди», посреди пустоты, и я шла в никуда.

Уходя, я чувствовала, как Майлз наблюдает за мной. Может, они успели перекинуться парой слов с пожилым мужчиной. Я села в снег на краю парковки в футах пятидесяти от грузовика, подтянула колени к груди и стала глядеть на шоссе. Сколько раз я пыталась уйти от Майлза? Первый раз после вечеринки с костром – он остановил меня, потом, когда погиб Эрвин – и он опять не дал мне сделать этого. Но теперь он знал, что мне некуда идти.

Тяжелые ботинки проделали дорожку в снегу, и рукав куртки Майлза похлопал меня по плечу.

– Держи, – сказал он.

Я оттолкнула куртку.

– Она мне не нужна. – Снова вытерла глаза и попыталась унять дрожь. В толстенной овчинной куртке, наверное, жарко, как в тостере.

– Прости, что я назвал тебя сумасшедшей.

– За что прощать? Это правда. – Я сильнее сжала колени и подтянула их выше. – Я, вероятно, закончу жизнь в больнице вместе с твоей мамой.

– Нет, не закончишь. – Казалось, он доведен до белого каления. – Твои родители…

– …уже пришли к такому решению.

Это остановило его. Майлз замолчал.

– Так что забирай свою кретинскую куртку, иначе сам замерзнешь без нее. Какой процент жира у тебя в теле? Минус ноль – у-у-у.

Он встал на колени и набросил куртку мне на плечи. Не глядя на меня, запахнул ее поглубже и сказал:

– Давай пойдем.

Он протянул мне руку, и я взяла ее, другой рукой натягивая на себя куртку.

Странно, но Майлз не выпустил мою ладонь, когда мы вернулись к грузовику. В качестве эксперимента я немного сжала его ладонь. Он ответил тем же. Старикашка суетился у капота. Увидев меня в куртке Майлза, он улыбнулся.

– Похоже, у вас аккумулятор сдох, – сказал он. – Я меня есть провода для прикуривания, сейчас заведем.

Мужчина открыл капот своей машины, достал из багажника пару проводов, и, руководствуясь его инструкциями, Майлз вместе с ним приступил к делу. Я почти заснула стоя, и, когда пришло время ехать, Майлзу пришлось выводить меня из ступора.

– Еще раз спасибо, – сказал он пожилому мужчине. Голос у него был слабый и будто ломкий.

– Мне это не составило труда. – Мужчина улыбнулся и помахал нам на прощанье, убирая провода для прикуривания. – Хорошо провести остаток вечера, ребята! – Он сел в свою машину и уехал.

Майлз смотрел ему вслед, между его бровями залегла неглубокая морщинка.

– Что не так? – спросила я, держась одной рукой за ручку дверцы. Майлз помотал головой.

– Да ничего, я просто… – Он издал странный, раздраженный звук, его плечи слегка поникли. – Он заставил меня вспомнить об Опе. – Он обошел грузовик и сел на водительское место.

– Ой, подожди! – Я стянула его куртку, забралась в кузов грузовика и протянула ему ее через сиденье. – Серьезно, твои губы становятся синими. А так тебе будет хорошо, – добавила я, когда Майлз запротестовал. Он с фальшивым неудовольствием снова надел ее.

– Он сказал, чтобы я отдал куртку тебе, – сказал Майлз после минуты вглядывания в ветровое стекло.

Я хотела было пошутить на эту тему, потому что каждому не мешало бы преподнести уроки хороших манер, но потом увидела выражение его лица.

– Поехали, – тихо сказала я. – Мы, должно быть, уже недалеко от дома, верно? – Майлз кивнул, и грузовик тронулся с места.

Тридцать третья глава

Через двадцать минут мне пришлось начать говорить для того, чтобы Майлз не уснул за рулем. Мою продолжительную лекцию о Наполеоновских войнах (одна из любимых тем Чарли) скоро оборвали знакомые улицы города и то, что я могу назвать только посланием Бога.

Вывеска «Мейджера».

– Остановись на минутку, – попросила я и обернулась посмотреть на магазин.

– Что?

– Нам надо зайти в «Мейджер».

– Зачем?

– Поверь мне, нам надо зайти в «Мейджер». Подъезжай и паркуйся.

Он въехал на стоянку и подогнал машину к дверям как можно ближе. Мне практически пришлось вытащить его из кабины и втащить в магазин.

– Да я здесь все время вкалываю, – ныл Майлз, зевая. – С какой стати останавливаться?

– Когда ты устаешь, то становишься совсем ребенком, тебе известно об этом?

Я потащила его к отделу деликатесов. Его коллеги провожали нас странными взглядами. Майлз помахал им рукой. Центральный проход был пуст.

Майлз чуть не врезался в аквариум, когда я остановилась перед ним. Он моргнул, посмотрел вниз, потом на меня.

– Это аквариум с лобстерами, – сказал он.

Я сделала глубокий вдох. Теперь или никогда.

– Это тот самый аквариум с лобстерами. Твоя мама сказала мне, что ты помнишь.

Майлз снова взглянул на аквариум, в его очках отражалась вода. Сначала я решила, что была неправа, что вероятность слишком маленькая, что права была моя мама и все это я выдумала. Но потом он произнес:

– Ты часто такое вытворяешь?

– Нет, – ответила я. – Только сегодня.

Уголок его рта дернулся:

– Ты пахнешь лимонами.

Я поднялась на цыпочки.

Он повернулся ко мне, его руки нашли мою талию, а губы соприкоснулись с моими губами, словно он был готов к этому моменту.

А вот сказать, что я была готова, совершенно невозможно.

Я не была готова к эмоциям, к тому, что его длинные прохладные пальцы проберутся мне под куртку, толстовку и рубашку и сожмут бедра, оставляя неровности на моей коже. Все вокруг нас исчезло. Майлз застонал. Мои губы запульсировали. Жар. И как только я его не замечала? Он пронизывал слои одежды, разделявшие нас.

Я отпрянула. Он тяжело дышал и смотрел на меня тревожными, голодными глазами.

– Майлз.

– Прости. – В его более хриплом, чем всегда, голосе я не расслышала ни малейшей вины.

– Нет… я… хочешь поехать ко мне домой? – спросила неожиданно я.

Какой-то момент он сомневался; в глазах Майлза я читала, что он пытается разобрать смысл моих слов. У него это заняло больше времени, чем математическое уравнение или упражнение по языку. Те он выполнял в считаные минуты. Эта задача потребовала напряжения всего его мозга.

Мне пришлось поверить, что он такой родился: с этой сумятицей в голове, неспособностью понимать людей, потому что альтернативой было, что его заставили поверить, будто никто никогда не предложит ему ничего подобного, и когда это случилось, он растерялся. Это было грустно.

– Ты… ты хочешь сказать? – наморщил он брови.

– Да.

Его дыхание остановилось.

– Ты уверена?

Я позволила пальцам прогуляться по ремню его брюк.

– Да.

Тридцать четвертая глава

По дороге к моему дому мы не разговаривали. Костяшки пальцев Майлза, лежавших на руле, были совершенно белыми, и каждые несколько секунд он смотрел на меня. Я знала это, потому что не отрывала от него взгляда. По животу прошлось какое-то странное чувство – полувозбуждение, полуужас. Когда мы въехали на подъездную дорожку и стали расстегивать ремни, я придержала его.

– Подожди. Я пойду первой. А ты отъедешь немного по улице и вернешься к дому пешком. Знаешь мое окно?

– Нет.

Я показала.

– Подходи к нему, я впущу тебя.

Я бодро прошла к передней двери, по пути осматривая двор и стараясь вести себя совершенно как обычно, входя в дом и запирая за собой замок. В прихожей скинула туфли и стала красться на цыпочках мимо общей комнаты.

– Алекс?

Мама.

– Привет, мамуль.

– Я рада, что ты вернулась. – Она встала с дивана и вытянула руку. – Не думала, что вы так припозднитесь – выпей это.

Она дала мне таблетку. Я проглотила ее, не запивая.

– Мы останавливались поужинать.

– Хорошо съездили?

– Я считаю, что да. – Мне хотелось поскорее к себе в спальню. Хотелось закрыться, запереться, почувствовать себя в безопасности, оказаться подальше от пронизывающих глаз. И с Майлзом.

– Как вел себя Майлз?

– Хорошо. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Он ездил в психиатрическую больницу к маме. Вдруг у него тоже есть с этим проблемы. Видит Бог, мальчик выглядит слегка… эмоционально недоразвитым. Я наполовину уверена, что он аутист.

– А что, если так?

Она от неожиданности моргнула:

– Что?

– Ну и что, если Майлз аутист? И он не «эмоционально недоразвитый» – все эмоции обычных людей при нем. Просто иногда у него проблемы с тем, чтобы понять, что именно он чувствует.

– Алекс, Майлз производит впечатление очень умного человека, но не думаю, что он подходящая для тебя компания.

Я хохотнула. Знала бы она.

– Тогда почему ты так волновалась о том, чтобы я пошла с ним? Хотела показать, где я буду жить после окончания школы?

– Нет, конечно же нет! Я не имела в виду ничего такого.

Я стряхнула куртку и повесила на вешалку.

– Я иду спать. Пожалуйста, не беспокой меня.

Оставив ее в темной прихожей, я прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь на замок. Обзором по периметру я пренебрегла. Мне было все равно. Мне было бы все равно, даже если бы в углу комнаты образовался сам Иосиф Сталин. Потом подняла окно и сняла сетку.

– Давай, только тихо, – сказала я.

У Майлза не было с этим трудностей. Он проскользнул в комнату, прикрытый темнотой. Я нашла его на ощупь и притянула к себе, помогая снять куртку. Пряный аромат и запах мяты наполнил мою комнату. Я знала, что все действительно хорошо, раз он здесь. Я обняла его и уткнулась лицом в рубашку. Майлз попятился назад, переступив через узкую полоску желтого света от фонаря на улице, и упал на кровать.

Артефакты на полках завибрировали, а фотографии на стене всколыхнулись. Я села и прижала палец к губам. Он кивнул. Уличный фонарь светил ему в глаза, и они казались синими витражами.

Он должен быть настоящим. Это важнее всего остального. Я сняла с него очки и положила на тумбочку. Меня потрясло, каким открытым оказалось его лицо – ясные голубые глаза, песочного цвета волосы и золотистые веснушки. Мое сердце заколотилось, но Майлз не предпринимал никаких действий. Какую-то секунду я гадала, а может, это меня заставили поверить, что такое возможно. Он лежал и смотрел на меня, и хотя я была уверена, что он неспособен видеть многого, тем не менее чувствовалось, что Майлз изучает мельчайшие детали.

Мои пальцы прошлись по его животу. Его мускулы напряглись, и он беззвучно засмеялся. Щекотно. Я улыбнулась, но он закрыл глаза. Я стала расстегивать его рубашку, Майлз приподнялся, чтобы я смогла стянуть ее с него.

Касаясь пальцами его кожи, я чувствовала, как вверх по телу пробегали импульсы, словно маленькие сгустки огня, и когда он осторожно в свою очередь снял рубашку с меня, я подумала, что сейчас сгорю. Я ненавижу такие вещи, как плавание и переодевание в раздевалках, потому что ненавижу быть обнаженной в присутствии других людей. Я становлюсь беззащитной. И это заставляет меня думать о страдании. Но это совсем не было неприятно.

Майлз помедлил, а потом обернул свое тело вокруг меня. Его шея оказалась выше моего плеча. Бюстгальтер немного сдвинулся с места, и я поняла, что он изучает застежку. Я чуть не прыснула от смеха ему в плечо. Он расстегнул ее, а потом стал застегивать. Расстегнул и застегнул еще несколько раз.

– Перестань отлынивать, – прошептала я.

Он расстегнул ее в последний раз и позволил мне снять бюстгальтер.

Остальная наша одежда присоединилась к рубашкам на полу. Я задрожала и прижалась к нему, позволяя жару снова разгореться между нашими животами, пряча лицо в выемку его шеи. Я перевернула нас на бок, и он обвил меня. Я натянула одеяло, и получился маленький кокон. Мне нравилось быть так близко к Майлзу. Нравилось трогать его везде. Нравилось, как крепко он меня держит, тепло его дыхания и что я не чувствую необходимости смотреть через плечо, когда он здесь. Нравилось, что могу притвориться нормальным подростком, который делает что-то тайком от родителей, и что все

Было.

Как.

Надо.

Я почувствовала пальцы Майлза на своей спине.

– Базорексия, – пробормотал он.

– Будь здоров.

Он засмеялся:

– Это непреодолимое желание целоваться.

– Я думала, ты не слишком хорошо умеешь выражать свои чувства.

– Возможно, я использую слово в неправильном контексте. Но я совершенно уверен в самом слове.

Я поцеловала его в плечо. Майлз большим пальцем погладил меня по позвоночнику, и…

Этого было слишком много.

Слишком много, слишком быстро.

– Только не злись, – сказала я. – Но мне кажется, я не хочу этого. Не… прямо сейчас. Не здесь. Прости, не думала, что поменяю свое мнение.

Он тихо, с облегчением засмеялся:

– Это замечательно. Я думал, у меня будет сердечный приступ только от того, что уже было. Большее может убить меня.

Я втиснула руку между нашими телами. Его сердце над моей ладонью билось быстро и тяжело. Я приструнила его.

– Господи, ты прав, у тебя и в самом деле мог случиться сердечный приступ.

Я скорее шутила, но Майлз стыдливо откинулся назад. Его дыхание чуть усилилось.

– Нам поможет, если мы поменяем… позицию…

Мы отодвинулись друг от друга. Его дыхание нормализовалось. Мы сидели и смотрели друг на друга в темноте под одеялами. Он отыскал мою руку.

– Прости меня, – сказал Майлз. – Я не привык к прикосновениям.

– Я тоже.

Несколько минут мы молчали, а потом мне в голову пришла идея.

– Загадай кого-нибудь, – сказала я.

– Что?

Я улыбнулась:

– Загадай кого-нибудь.

Он посомневался, потом улыбнулся в ответ:

– О'кей. Загадал.

– Ты умер?

– Нет.

– Ты мужчина?

– Нет.

– Ты живешь за границей?

– Нет.

Женщина, живая, из США. Может, он не стал загадывать кого-то сложного.

– Ты имеешь отношение к Ист-Шоал?

– Да.

Выстрел в темноту:

– Ты в клубе?

Он помолчал.

– Да.

– Ты Джетта.

Он помотал головой.

Я нахмурилась:

– Тео?

– Нет.

– Ну, если это не они, то ты – это я.

Он моргнул.

– Это я?

– Я не мог думать о ком-то еще, – сказал он.

Он подобрался ближе ко мне и открыл свои объятия; я устроилась между его рук и положила голову ему на плечо. Майлз что-то прошептал по-немецки. Я закрыла глаза и снова положила руку ему на сердце.

Часть третья

Резиновые ленты

Тридцать пятая глава

Майлз скатился c кровати в полвторого ночи, на его лице была паника.

– Я должен идти. – Он нашел свою одежду. Я села, стряхнула сонливость и прикрыла грудь пледом.

– Что случилось? – прошептала я.

– Ботинки… где мои ботинки?

– Рядом с окном.

Он схватил их и надел.

– Мой отец знает, что я никогда не работаю после двенадцати.

– А что он сделает, если тебя не окажется дома вовремя?

Майлз перестал метаться и посмотрел на меня. Затем подобрал с пола куртку и накинул себе на плечи.

– Иди сюда. – Я протянула к нему руки. Он присел на краешек кровати, весь напряженный. Я повернула его лицо к себе и поцеловала.

– Ты можешь быть здесь в понедельник утром?

– Конечно.

Я поцеловала его еще раз и дала ему очки:

– Держи.

Тридцать шестая глава

На следующий день «У Финнегана» я все время улыбалась, не могла остановиться. Посетители определенно оставляли мне больше чаевых, чем обычно, но не потому, что я не опасалась, что они нашпигованы «жучками».

Такер заметил это.

– Почему ты такая счастливая? – недовольно спросил он, засовывая счета в кассу. Она вздрогнула, когда он с шумом задвинул ящичек.

– А мне не позволено быть счастливой? – поинтересовалась я. Но все же улыбаться перестала и почувствовала себя виноватой. Мне хотелось рассказать ему то, что я узнала от Джун, но он практически не разговаривал со мной больше. Я взяла магический шар Финнегана.

Я сделала что-то неправильно?

По моим сведениям, нет.

Такер смотрел на меня подозрительно.

– Ты ведешь себя так, будто выиграла в лотерею. Скажи мне только: это не имеет отношения к Рихтеру?

– Прекрасный вопрос. Ничего не буду говорить. – Я извинилась перед ним миллион один раз. Я работала за него, сама писала сценарии дискуссий на уроках английского и ни о чем его не просила. Мне было плевать, что я дала ему причину беситься. У него нет права комментировать наши с Майлзом отношения.

Такер обернулся и посмотрел на меня:

– Издеваешься. И до сих пор встречаешься с ним – после того, что он сотворил со мной? После всего, что он сделал?

– Такер, тебя абсолютно не касаются наши с ним дела. – Я понизила голос, чтобы парочка, сидящая за ближайшим столиком, не могла нас подслушать.

Такер словно мысленно заметался:

– Какие такие дела? Что вы с ним делаете?

Лицо у меня, должно быть, было того же цвета, что и волосы.

– Я же сказала. Тебя это абсолютно не касается. Сказала?

Голос Такера упал до шепота:

– Ты пудришь мне мозги. Ты спала с ним?

Я притворилась, что разбираюсь с кассой.

– Мы с ним вместе, ясно? Это все, что тебе необходимо знать.

Такер схватил меня за руку и потащил на кухню.

– Ты понятия не имеешь, что он хочет устроить тебе! Он же ненормальный, Алекс! Он не понимает, как воздействует на других людей!

Какое-то мгновение я могла лишь смотреть на него. Я уже была готова огрызнуться в ответ, но он не произнес того, чего я ожидала. Он не сказал: «Он дерьмо» или «Он воплощение зла».

Такер уже проходил через такое. Обстоятельства были несколько иные, но… Майлз причинил ему сильную боль задолго до того, как я встретилась с каждым из них.

– Я… Со мной все будет хорошо, Такер. – Я высвободила руку из его хватки. – Со мной все будет о'кей.

Такер покачал головой, упершись взглядом в пол. Проходя мимо меня, он что-то пробормотал, и я с трудом разобрала:

– Надеюсь.

Магический шар

Разговор номер семь

Все будет хорошо, правда?

Вне всяких сомнений.

Тридцать седьмая глава

Папа, похоже, не слишком страдал от того, что в понедельник его освободили от водительских обязанностей. Он лукаво улыбнулся мне, когда я вышла из своей комнаты.

Не знаю, чего я ожидала. Может, что Майлз будет выглядеть более счастливым, чем он выглядел? Может, того, что он разуверит меня в словах Такера? Прошел всего один день с тех пор, как я в последний раз видела его. И я не пыталась унять бушующее в моей душе волнение. Но когда я забралась на пассажирское сиденье, Майлз лишь едва улыбнулся мне. А потом его накрыло какое-то униженное, депрессивное состояние. Под глазами у него были темные мешки, словно он совсем не спал.

– Что случилось? – спросила я. – Что твой отец сделал?

– Ничего. – Он вел машину и смотрел прямо перед собой.

Я молчала до тех пор, пока мы не припарковались и не зашагали по направлению к зданию школы. Я заметила, что Майлз изо всех сил старается скрыть, что хромает.

– Почему ты хромаешь? Что с тобой? – взволнованно спросила я.

– Ничего. Ничего не случилось – я прекрасно себя чувствую.

– Майлз, что отец с тобой сделал?

– Не волнуйся об этом, – резко ответил он.

Я замолчала. Мы не разговаривали оставшуюся дорогу до кабинета английского, а когда сели на наши места, из угла класса, где угнездился Клифф, долетело негромкое ржание.

– Эй, Рихтер, – позвал его Клифф, – эти чертовы союзники надрали все-таки тебе задницу?

Майлз показал Клиффу средний палец и лег головой на парту.

Я посмотрела на его спину и песочного цвета волосы, и сердце у меня резко упало вниз, остановившись где-то в районе пупка. Может, я слишком уж размечталась. Может, Такер был прав. Может, эта поездка – все, что у нас было и будет. Может, он не…

Перестань думать об этом, идиотка!

Я посмотрела на мигающий флуоресцентный свет у меня над головой, затем на одноклассников, выглядевших отдохнувшими после каникул.

Волосы Селии приобрели какой-то странный цвет – смесь желтого и темно-русого, но кончики оставались зелеными. На ней был спортивный костюм Ист-Шоал, а голубые линзы испарились – ее глаза стали карими. Я не могла понять, почему ее лицо кажется каким-то странным, – а потом до меня дошло, что она не накрашена. Но и без макияжа, с прыщами на лице она была хорошенькой.

Так с какой стати она раньше дурака валяла?

Все о ней говорили, отпускали шуточки и ехидные замечания – достаточно громко, чтобы она слышала. А Селия просто сидела, сдвинув брови, и смотрела на крышку парты. Не было похоже, что она хочет убить меня. Или кого-то еще. Казалось, в ней вообще почти не осталось боевого духа.

Та часть меня, которая забыла, как она вопила о своих горящих волосах, о том, чего хочет, а получить не может, о подругах, жалела ее.

В тот день Майлз проспал все уроки. Особых усилий к учебе он не прилагал, но все же никогда не спал в школе. Учителя, должно быть, поняли, что что-то с ним не так, и не пытались будить его. За пять минут до каждого звонка он поднимался и ковылял в следующий класс. Кто-то в коридоре после пятого урока обозвал его нацистом, но он просто пошел дальше, не ответив задире.

Я не могла видеть его таким расстроенным. И когда после химии он направился в спортивный зал, я сунула учебники под мышку и взяла его за руку, сжав пальцы. Встала на цыпочки и поцеловала в уголок рта. На несколько секунд на его лице появилась настоящая улыбка.

Но когда мы дошли до зала, она исчезла, хотя Майлз по-прежнему крепко держался за мою руку. Члены клуба уселись на трибунах, а в нескольких футах от них примостилась Селия. Мы все знали, что так оно и будет, но счастья никто по этому поводу не выразил.

– Привет, босс, Алекс, – сказал Иван.

– Хотите что-то сказать нам? – спросил Ян, показывая на наши руки.

Майлз опустил глаза, словно забыл о том, что держит меня за руку, затем перевел взгляд на Ивана и Яна, их слегка ехидные улыбки и просто ответил:

– Нет.

Я покачала головой, выпустила руку Майлза и села рядом с Джеттой.

– Как вы все, должно быть, уже догадались, Хендрикс теперь служит обществу вместе с нами. – Майлз лениво махнул рукой в сторону Селии. Она стрельнула в него горящим взглядом, но тут же сникла.

– А можно что-нибудь сделать, босс? – спросила Тео. – Например, отослать ее еще куда-нибудь?

– Мне самому это не нравится, – вздохнул Майлз, – но я не волшебник. Собственные чертовы правила МакКоя определили ее сюда, и, поверьте мне, он и сам тому не рад. Остался всего один семестр – просто смиритесь с ситуацией. Иван и Ян, отдаю ее в ваше распоряжение. Следите за тем, чтобы она чем-нибудь занималась. Все остальные – по обычным местам.

Иван и Ян посмотрели на Селию с фирменным близнецовым выражением неописуемого восторга, а затем повели в кладовку за ящиками с мячами. Джетта осталась смотреть на тренировку Арта по борьбе в соседнем зале, а Тео направилась в киоск. Я хотела было последовать за ней, но Майлз взял меня за рукав и несильно потянул обратно.

– Ты со мной. – Он двинулся к судейскому столу.

Мы сели и готовили статистические данные и списки, пока не появились и не начали разминаться баскетболисты. Я все время наблюдали за Селией, как Иван заставляет ее подметать пол зала, а Ян – засовывать новые мешки в мусорные корзины.

Закончив, она села на трибуны. Спустя несколько секунд в двери влетела ее мама – светлые волосы колыхались на спине. Она встала перед Селией и начала что-то шипеть, но Селия даже не взглянула на нее.

– Что ты делаешь? Самую грязную работу?

Селия посмотрела на ноги мамаши и ничего не сказала. Та, отбрасывая на нее тень, продолжила:

– Ты могла иметь все, Селия. Если бы ты меня послушала, то пошла бы учиться в любой колледж. В любой, какой пожелала. Ты могла иметь все. Но теперь ты больше не в команде чирлидеров и вынуждена проводить время с этими правонарушителями…

– Я сожалею, – сказала Селия. – Я не привыкла иметь дело, я… э… не привыкла к тому, что кто-то…

– …и вместо того, чтобы попытаться вернуться на вершину, ты волочишься за этим мальчишкой…

– …да, это был он. Ты разволновалась. Я не хотела…

– …заверяю тебя, МакКой замолвит за тебя словечко. Он не позволит лишить мою дочь всех возможностей, какие у нее есть…

– …не надо ни о чем беспокоиться. Все хорошо…

– …Ричард снова наведет здесь порядок. Он сделает так, что ты сможешь стать моей достойной наследницей. А если этот молокосос встанет у него на пути, Ричард разделается с ним.

Майлз ткнул меня локтем в бок, переключив мое внимание на него:

– Ты дрожишь? Почему ты дрожишь?

– Просто… нервничаю. И мне жалко Селию. Ее мать ужасна, и МакКой… Я хочу кому-то все рассказать, но не знаю, станут ли меня слушать.

– Может, МакКой допустит промах, и мы получим доказательства того, что что-то идет неправильно.

Селия стояла на трибунах по другую сторону зала и смотрела на нас. Ее мать ушла. Заметив мой взгляд, она чуть ли не скатилась вниз, перешагивая сразу через две-три ступеньки.

– Ты препятствие, – сказала я Майлзу.

– Что? – Его глаза округлились.

– Ты нравишься Селии.

– Мне так говорили.

– А МакКой и ее мамаша считают, что это плохо. Они считают, ты… плохо влияешь на ее потенциал или что-то там еще. И их это ужасно достает.

Майлз задумался. Его брови сошлись в одну линию. Даже он не мог верить во все подряд, а я достаточно давно страдала паранойей, чтобы понимать, что мои слова кажутся сомнительными.

– Я понимаю, о чем ты думаешь, – сказала я, – но я слышала это прямо от них и действительно боюсь, что МакКой подстроит тебе какую-нибудь подлянку. Я не буду делать ничего глупого, или странного, или… просто, пожалуйста, пообещай мне держаться от него подальше.

Он взял мою руку и приложил к своей груди.

– Я уже сказал тебе, что буду осторожен, разве нет?

– Да.

Селия смахнула слезы с глаз и поплелась к двери.

– Что она делает? – Майлз встал с места. Я заставила его снова сесть.

– Пусть идет, – сказала я. – Она еще вернется.

И конечно же, спустя десять минут Селия вновь появилась в зале, с еще более красными и припухшими глазами, чем прежде. Она села в самом конце нижнего ряда и уставилась на свои руки. Она казалась… сломленной. Словно безумная сука в ней наконец окочурилась и осталась одна лишь раковина. Джун права. Мне нужно поговорить с ней.

Тридцать восьмая глава

После игры Селия попробовала пройти по одному из задних коридоров.

Я не думала, что мне будет трудно остановить ее. Два слова, она обернется и набросится на меня. Но когда я распахнула двери и выкрикнула ее имя, она посмотрела на меня через плечо широко распахнутыми глазами, словно это она боялась, что я убью ее.

И тогда Селия побежала.

Я преследовала ее. Похоже, чирлидеры имеют свои преимущества – она была в лучшей форме, чем я. Но я знала, куда она направляется. И когда мы столкнулись на перекрестке, Селия повернула направо, а я продолжила бежать прямо и оказалась в западной части школы. Затем спрыгнула с пандуса для инвалидов и оказалась у северо-восточного угла как раз вовремя, чтобы схватить Селию за майку. И в силу инерции бега я прижала ее к стене.

– Завязывай… бежать… – сказала я, пытаясь отдышаться. Она смотрела на меня и терла плечо, которым ударилась о кирпич.

– Я… должна… что-то спросить у тебя…

– Ну так спрашивай, – рявкнула она.

Я сделала глубокий вдох.

– МакКой. Что происходит… с МакКоем?

Глаза Селии распахнулись, потом сузились.

– Ты о чем тут толкуешь?

– Послушай, я знаю о твоей маме. Знаю о Мак Кое. Знаю, что он вызывает тебя к себе в кабинет, что он одержим тобой. Если… если он что-то с тобой делает, ты должна поставить об этом в известность кого-то из начальства.

Через долю секунды лицо Селии осветило понимание. Но потом выражение ее лица изменилось, и она обнажила зубы.

– Ничего ты не знаешь. – Она оттолкнула меня. – Убирайся с глаз моих долой. И не произноси больше при мне имя Рича Подонка МакКоя.

Она шибанула меня плечом так, что я подалась назад и чуть не упала. Хотела было опять погнаться за ней и терзать вопросами до тех пор, пока Селия не признает, что все-таки происходит что-то нехорошее, что ей нужна помощь, но я уже все поняла. Я забрала себе то, что она любила. И она никогда не будет доверять мне.

Магический шар

Разговор номер восемь

Она вовсе не сумасшедшая, правильно?

По моим сведениям, нет.

Она просто… одинокая.

Скорее всего.

Но она не хочет, чтобы рядом кто-то был.

Ответ неясный, попробуй еще раз.

Почему она не хочет помощи?

Не могу сейчас предвидеть.

Тридцать девятая глава

Главным смыслом января, казалось, стало превращение жизни Селии в ад. Иван и Ян заставляли ее подбирать мусор, который они бросали мимо корзин. Тео целую неделю приказывала ей чистить машины для поп-корна и хот-догов. Джетта вынуждала прыгать в бассейн в одежде, чтобы доставать кирпичи для ныряния, которые сама же Джетта бросала в бассейн, когда команда пловцов находилась в менее чем десяти футах от воды.

Селия никогда не пыталась воспротивиться, особо не сердилась и начинала лезть в бутылку, только когда я упоминала МакКоя.

К середине февраля я начала удивляться: а что, собственно, члены клуба могут иметь против Селии? Чем оправданы их выходки? Да, она сука. Да, она делала ужасные вещи людям – или, по крайней мере, мне так говорили.

Мы с Майлзом не присоединялись к остальным, но и не останавливали их, и потому мне казалось, тоже принимали участие в этих издевательствах. Когда Селия видела нас вместе, засекала наш быстрый поцелуй в зале или как мы держимся за руки, я могла поклясться, что она была готова разрыдаться.

– Они вольны поступать с ней, как хотят, – сказал однажды Майлз в конце февраля, после того как тройняшки заставили ее без тележки оттащить все воняющие рыбой полотенца в прачечную. Селия случайно уронила несколько из них в бассейн, и ей пришлось лезть за ними. Мы с Майлзом стояли, прислонившись спинами к плиточной стене. Майлз смотрел на воду с отвращением.

Селия вылезла из воды и посмотрела на Майлза.

– Отнеси их в прачечную, – велел ей он.

Селия кивнула. Майлз был единственным человеком, чьи поручения она выполняла, не ругаясь сквозь стиснутые зубы и не бросая свирепых взглядов в ответ.

– Привет, Зеленая королева! – Иван, Ян и Джетта вышли из раздевалок в купальных костюмах.

– Что вы задумали? – встревоженно спросил Майлз, взглянув на часы. – Уже шесть.

– Значит, у нас полно времени, чтобы поплавать до того, как мы закроемся. – Ян забрался на доску для ныряния.

– Mein Chef! Алекс! Вы должны пойти плафать з нами! – пропела Джетта, подплыв к бортику бассейна и глядя на нас снизу вверх.

– Да, босс, давайте! – крикнул Ян, прежде чем нырнуть.

– Нет, – сказал Майлз. – Ненавижу быть мокрым.

– Она то же самое с… – начал было Иван, но брат тут же окунул его в воду.

– Вы же знаете, я не люблю плавать, – сказал Майлз, потому что Джетта продолжала смотреть на него глазами обиженного щенка.

– Тогда дафай играть ф тфою игру. Я кого-то задумала.

Лицо Майлза озарила улыбка, но лишь на несколько секунд. Они начали играть в Двадцать вопросов по-немецки. Я не понимала, что они говорили, но не сомневалась, что Майлз намеренно тормозил игру. Когда остались только он и Джетта, он под любым предлогом избегал говорить по-английски. Я была рада, что Майлз может общаться с Джеттой по-немецки, но я оставалась вне игры в прямом и в переносном смыслах. В Майлзе был еще один человек, которого я не видела и не знала, потому что не умела говорить на его родном языке.

Когда игра закончилась – Майлзу хватило пятнадцати вопросов, чтобы дать правильный ответ, – Джетта потянулась к нему руками и пошевелила пальцами.

– Я не пойду, – опять сказал он, и Джетта, признав поражение, уплыла прочь.

– Только не говори мне, что не умеешь плавать, – сказала я.

Майлз хмыкнул:

– Конечно, умею. Если бы не умел, меня уже не было бы на этом свете. – А затем, чуть смягчив голос, рассказал: – Когда я был маленьким, отец брал меня с собой на рыбалку. Ну ты знаешь, многие сыновья любят ловить рыбу с папами; это милая сплачивающая семейная традиция, верно? Теперь совмести внимательность блохи, страдающей СДВГ, немного выпивки и большой водоем, и получишь отца, считающего забавным сбросить ребенка с лодки и смотреть, как он добирается до берега.

– С твоей мамой он поступил так же?

Он кивнул:

– Я был первым.

– Это ужасно, – прошептала я. – Ты мог утонуть! Или тяжело заболеть – в этих озерах полно всяческих бактерий, или…

– Или меня мог затянуть на глубину кто-то не видимый мной? – спокойно продолжил Майлз. – Да, это был бы лучший из вариантов. Он знал, что я до смерти боюсь тех озер. Ублюдок.

Запах ряски и грязной тины.

– Это было за день до того, как мы с мамой уехали в Германию, – продолжил он. – Она поняла, что Кливленд что-то натворил, и пришла за мной. Всю ночь мы провели в машине, а на следующий день она решилась уехать. Мы лишь на минуту зашли в дом за паспортами. Затем отправились в «Мейджер», чтобы купить кое-что в дорогу, а потом поехали в аэропорт.

Я обняла его. В последнее время я делала это часто – иногда просто потому, что у меня была такая возможность, а кроме того, я была уверена, что Майлзу это нужно.

Пока ничего вроде бы не угрожало Майлзу. С начала нового семестра я практически не видела Мак Коя, и Селия с виду не замышляла ничего дурного против кого-либо. Когда я ловила на себе ее взгляд, то открыто смотрела на нее, и она прятала глаза. Но Селия постоянно находилась в каком-то подвешенном состоянии, словно привидение, ожидающее, что кто-то наконец встанет на его сторону.

Майлз выполнял все меньше и меньше поручений мафии, и было ясно, что его ум мало чем занят. Он часто ходил взад-вперед по залу, так часто делал записи в блокноте, что ему пришлось завести новый, и не раз начинал говорить с середины предложения. Хромота его прошла, но рукава у него всегда были спущены, а однажды он пришел в школу с подбитым глазом. Его настроение действовало на членов клуба как заразная болезнь; теперь все шло через пень-колоду. И скоро его уныние сказалось на всей школе.

Мистер Гантри разразился часовой тирадой о мигающей лампе над моей партой, потратив на это целый урок. Миссис Дальтон не могла найти свои записи и даже забыла о диетической кока-коле. Ребята, обычно платившие Майлзу за его услуги, начали забирать дело в свои руки, и комната, в которой сидели оставленные после уроков ученики, впервые с начала года часто становилась заполнена до отказа.

Я гадала, а сказалось ли всеобщее уныние на мне, но скорее связывала его с тонкими конвертами, что продолжала получать из колледжей и стипендиальных фондов. Большинство писем начиналось так: «Мы с сожалением сообщаем Вам…» Я старалась не воспринимать это лично – сколько психически нездоровых, принадлежащих к низшим классам выпускниц школ можно отыскать в Индиане? Наверное, больше, чем я думала, но каждый раз, когда я вручала такое письмо маме, меня словно прогоняли через строй пассивно-агрессивных воодушевляющих речей. Ты уверена, что подписалась правильно? Может, ты просто что-то упустила. Может, пусть Линн объяснит им, каково у тебя положение дел?

Нет нужды говорить, что дома мне было плохо. Но и в школе ненамного лучше.

В марте я начала замечать, что люди показывают на меня пальцами, когда я иду по коридору, игнорируют меня, когда я пытаюсь заговорить с ними, и откровенно не верят моим словам. Я не стала бы обращать на это большого внимания, если бы точно то же самое не происходило в Хилл-парке после того, как они узнали.

В конце марта всех членов клуба собрали в главном спортивном зале на конкурс духовых оркестров. Трибуны были переполнены зрителями и оркестрантами из других школ. МакКой велел половине учеников, у которых физкультура была седьмым уроком, натянуть золотистые ленты вокруг табло и организовать «стол подношений», где можно было подписать петицию о том, чтобы табло наконец-то позолотили, и взять сувенирный магнит в форме этого самого табло. (Разумеется, дело имело потрясающий успех.) Я видела, что многие сочли это не слишком остроумной шуткой: чествование табло подобным образом было слегка двинутой идеей, с помощью которой Ист-Шоал пыталась прикрыть то обстоятельство, что оно умудрилось убить человека. Но я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил, что МакКой свихнулся.

Когда заиграла музыка, нас прогнал от стола табло парень, объявляющий названия оркестров. И мы стояли рядом с главными дверьми, а наши спины были прижаты к стене. Я держалась поближе к Майлзу, потому что так не чувствовала потребности проверять каждый инструмент на предметы контрабанды и коммунистической пропаганды. Если начнет происходить действительно что-то странное, Майлз скажет мне.

Один оркестр закончил выступление, и его место занял следующий. Распорядитель ушел, жалуясь, что никто не объявляет перерывов на посещение туалетов. В относительной тишине я начала клевать носом на плече Майлза.

– Прошу у всех прощенья! – раздался вдруг в зале голос Селии. Я, встрепенувшись, проснулась. В зале стало тихо.

– Привет! – помахала она рукой от судейского стола. – Я просто хочу воспользоваться случаем и напомнить, что все поступления от сегодняшнего мероприятия будут перечислены в Американский фонд борьбы с шизофренией.

Это ты препятствие, идиотка! – прорычал голосок.

– Алекс, – требовательно сказал Майлз, подталкивая меня к двери. – Алекс, ты должна выйти отсюда… – Но я словно приросла к полу, мои мозги заледенели.

– А именно в поддержку нашей собственной шизофренички-параноика Александры Риджмонт, которую перевели в Ист-Шоал после того, как она разукрасила граффити спортивный зал школы Хилл-парк. – Селия повернулась и посмотрела на меня вместе с остальными. И помахала мне, улыбаясь: – Привет, Алекс!

Ее последние слова утонули в тишине; Майлз промчался под трибунами и вытащил из розетки шнур микрофона. Потом подбежал к столу и забрал микрофон у Селии, но дело уже было сделано.

Я очутилась в аквариуме, полном акул.

Со всех сторон на меня смотрели глаза. Оркестранты перестали возиться со своими инструментами. Несколько человек с противоположных трибун встали, чтобы получше меня рассмотреть. Тео покинула киоск и теперь слонялась вместе с Иваном и Яном у дальних дверей. Их лица были бледными. Моя рука пыталась нашарить дверь. Металлическая ручка выскочила из пальцев один раз, другой, я снова нащупала ее, открыла дверь и побежала к ближайшему туалету.

Я заперлась в кабинке, меня вырвало, а потом я свернулась клубочком на полу и крепко зажмурила глаза. Я тянула себя за волосы, желая, чтобы они не были такими чертовски красными, чтобы мозги у меня были в порядке, чтобы время вернулось вспять, когда мне было семь, а все вокруг было настоящим и я не знала, что бывает иначе.

Когда я, наконец, успокоилась достаточно для того, чтобы открыть глаза, то по-прежнему сидела на полу в кабинке школьного туалета, по-прежнему была сумасшедшей, мои волосы все еще выглядели так, будто я окунула голову в бак с кетчупом.

Майлз, должно быть, никого не пускал в туалет, потому что я до сих пор была тут одна, а он часто стучал в дверь, звал меня по имени и заверял, что никому ничего не говорил.

Мне хотелось сказать, что я верю ему, что Селия разузнала обо мне где-то еще. Но не могла принудить себя двигаться и открыть рот.

– Лекси?

Я вскочила на ноги, вытерла остатки слез и отперла дверь кабинки. За ней стоял папа, пахнущий свежей землей и полевыми травами. Коридор был пуст. Майлз куда-то подевался. Папа, ничего не говоря, обнял меня и повел к машине.

Сороковая глава

Мой папа оказался куда лучшим утешителем, чем я думала. И здесь большое значение имел его запах. А еще – любимые фильмы.

– Папа, ты мог быть Индианой Джонсом, – сказала я.

– Правда? Тогда мне пришлось бы отрастить щетину подлиннее. – Он потер свое небритое лицо. – Ооо! Я могу нарядиться Индианой Джонсом на следующий Хэллоуин. Думаешь, мама согласится стать моей мужественной, но сексапильной компаньонкой?

– Не знаю. Но ты будешь смотреться просто супер. А маму можно подкупить шоколадом.

Он засмеялся, и тут зазвонил дверной колокольчик. Папа пошел посмотреть, кто там, а я осталась сидеть на диване с миской поп-корна. Чарли избегала появляться в гостиной с тех пор, как мы приехали, а мама – слава тебе, Господи! – была в магазине, когда Майлз звонил…

Я пыталась не прислушиваться к тому, что происходит в прихожей. Папа прогонит любого, кроме Майлза. Но у меня было такое чувство, что Майлз позволит мне немного «отдышаться» и пока не будет навещать.

– Я хочу проведать Алекс и убедиться, что с ней все в порядке. Я слышал о происшествии в школе.

Такер.

– Да. С ней все хорошо, – ответил папа. Он появился в гостиной: – Эй, Лекс Лютор, ты готова принимать гостей?

Я слезла с дивана и вышла в холл. Такер стоял на ступеньках, лицо беспокойное. Рука нервно теребит свежую белую герань в горшке, которую мама поставила на крыльце. За ним вдоль улицы деревья в полном цвету, радующие красками весны.

– Ой, Алекс, привет! Как ты?

– Папа, все в порядке. Я поговорю с ним на улице. – Поставив миску с поп-корном на стол, я прошла мимо отца и присоединилась к Такеру. – Все действительно хорошо, – сказала я еще раз с вымученной улыбкой. Папа закрыл дверь.

– Значит… ты в порядке? – быстро спросил Такер. – Вернешься в школу?

– Нет, на самом деле я не так чтобы очень хорошо. Но, конечно, вернусь. Осталось всего два месяца, в конце-то концов. А если стану сидеть дома, то дела будут куда хуже.

Недоучка. Именно это колледжи хотят видеть в заявлениях о приеме.

Такер молча стоял какое-то время, запуская руку в черные волосы, поправляя очки, крутя часами вокруг кисти.

– Откуда ты узнал? – спросила я.

– Эсэмэска. – Он показал свой телефон. – Думаю… такую получили почти все в школе.

Я понимала, что уже несколько дней об этом знали очень многие – именно поэтому они игнорировали меня, шептались за спиной. Селия слила информацию по меньшей мере неделю назад. А музыкальный конкурс стал возможностью как следует напугать меня.

– Ну… теперь ты в курсе, – сказала я.

– Прости меня.

– За что? Не твоя вина, что я сумасшедшая.

– Нет, я… мне это все равно. У моего отца есть пациенты-шизофреники. Он называет их нормальными людьми с большим количеством извилин. Прости, что я так рассердился на тебя. И так долго с тобой не общался. И мне жаль, что я не верил, что ты можешь приручить Майлза. Мне не надо было влезать в это дело.

– Но ты был прав – я не должна была так поступать с тобой. И вообще ни с кем. Мне следовало остановить его.

Такер неуверенно рассмеялся:

– Ну, я вроде как заслужил это.

Я ждала.

Такер вздохнул и сел на крыльцо.

– Провернуть это дело ему поручил Клифф, а я трясся весь семестр. Помнишь костер Селии в День табло?

– Да… – Сердце у меня екнуло. Я поняла, куда он клонит.

Он покраснел и отвернулся:

– Я переспал с Райей.

Еще не осознав, что делаю, я схватила его лицо в ладони и закричала:

– ТАКЕР. ЭТО НЕПРАВДА! Ты один из источников ДОБРА в этом Богом оставленном месте! Ты не мог скооперироваться с Райей – это я сошла с пути истинного и засунула перцовую мазь тебе в трусы!

Такер помотал головой, и я опустила руки.

– Нет, ты хороший человек, – сказал он. – И Рихтер тоже. Да и я. Мы просто люди, а люди иногда делают паршивые вещи.

Я смотрела на него. А через несколько секунд сказала:

– Значит, ты и Райя.

– Я и Райя, – подтвердил он.

– Ты занимался сексом с Райей Вулф.

– Я занимался сексом с Райей Вулф. – Такер поднял руки в знак того, что сдается.

– И как тебе?

– Отстой, – сказал он, внезапно рассмеявшись. – Это было ужасно. Никогда в жизни не чувствовал себя так неловко. С самого начала было ясно, что она использует меня, но до чего же она горяча. Более чем горяча. В степени N.

– Такер, я все поняла.

– Я-то думал, это ее качество сделает все лучше, понимаешь? Но очень трудно наслаждаться, когда партнер унижает тебя, говорит, что ты ужасен и что именно ты делаешь не так.

– Действительно, полный отстой. – Я рассмеялась с ним за компанию. – Почему ты это сделал? Не потому же, что она такая горячая.

Такер снова слегка покраснел.

– Честно? Мы с Рихтером вроде как соперничали из-за нее в средних классах.

– Из-за Райи? – Я снова рассмеялась.

– Да, вот почему он ненавидит ее. То есть мы оба знали, что это дело бесперспективное, но он никогда не мог понять, почему она предпочитает мускулы мозгам. На вечеринке у Селии она подошла ко мне и стала флиртовать…

Значит, в спальне были Такер с Райей, а я чуть было не ворвалась к ним.

Прелестно.

– …а затем это вроде как произошло. Я понимал, что ей лишь бы взбесить Клиффа – это всем известно, она каждый год вытворяет такое – и я знал, что мне потом придется иметь с ним дело. Вот почему Рихтер организовал вас, ребята, чтобы вы забрались в мой дом и сделали свою грязную работу. Клифф заплатил ему, так что в первую очередь тут виноват я сам…

– Такер, заткнись.

– О’кей.

Мы стояли и молчали, глядя через улицу на яркую зеленую лужайку соседей. Прошло несколько минут, прежде чем Такер сказал:

– Значит, ты до сих пор считаешь, что с Мак Коем что-то не так?

– Да, – ответила я. – Я тебе не говорила – мне удалось пообщаться с мамой Майлза.

И я изложила ему все, что узнала от Джун. Затем о разговоре с Селией около зала и о том, что Майлза назвали препятствием.

– Думаю, МакКой что-то замышляет. Не знаю только, что конкретно и когда. И, боюсь, если не догадаюсь, дело кончится плохо.

– И ты уверена, – медленно проговорил он, – что все это имеет место в реальности?

Я вытаращила глаза:

– Я ни в чем не уверена, Такер, я просто рассказываю тебе о том, что знаю. Но раньше в этом году ты говорил, что Селия и ее мать не ладят между собой, так?

– Я… ну, я хотел сказать, что видел, как они несколько раз заходили в школу, и я кое-что слышал, но это не значит, будто я в курсе их семейных дел.

– Хорошо. Смотри. Даже если я слегка фантазирую, я знаю: что-то происходит. Уверена, у МакКоя голова не в порядке и он в этом смысле плохо влияет на Селию. И у меня такое чувство, будто… если я чего-то в этом отношении не сделаю, то этого не сделает никто.

Такер минуту помолчал. Потом, наконец, произнес:

– Не знаю, нужно ли мне тебе говорить это, но… я знаю, где живет МакКой. В его кабинете или в школе ты не найдешь ничего подозрительного. А если что и есть на директора, так только у него дома.

– Мистер Клеклый картофельный салат. – Я приложила руку к сердцу. – Ты… ты предлагаешь мне проникнуть со взломом в чье-то жилище?

Такер пожал плечами.

– Не для того, чтобы что-то забрать. А просто посмотреть.

– Должна ли я попросить Майлза пойти с нами? У него в таких делах куда больше опыта, чем у нас.

– А он знает суть дела?

– Он сохранит секрет надежнее, чем я сама, – сказала я. – А обо мне ему известно с октября.

– Ну хорошо. – Такер немного подумал. – Да. С нашей стороны будет глупо не обратиться к нему. Он живет на расстоянии нескольких улиц от МакКоя.

– Что?

– Да. У МакКоя дом в Лейквью-Трейл.

Сорок первая глава

Мы с папой пошли в школу на следующий день. В коридорах все таращились на меня, точно так, как я и представляла себе. Завидев мои красные волосы, люди спешили убраться с дороги.

Я пыталась, как обычно, делать обзоры по периметру, но когда отходила от шкафчика, за мной следило столько глаз, что мне было трудно совладать с паникой. Единственным комфортным местом оказался кабинет английского, где мистер Гантри так прекрасно справлялся с классом, что ученики совершенно меня игнорировали. Майлз тоже не обращал на меня ни малейшего внимания. Он сидел с опущенной головой и яростно строчил что-то в блокноте.

Строчки были жирные, темные и едва умещались на странице.

Майлз Засранец не разговаривал со мной до тех пор, пока я не заставила его, когда мы вместе шли к спортзалу. В этот день должна была состояться бейсбольная игра, наводившая на меня ужас в течение целого года – Ист-Шоал против Хилл-парка – и отчасти по этой причине я решила вернуться в школу. Другое «отчасти» представляло собой совместную угрозу, исходящую от моей матери и Могилокопательницы сжечь меня в адском огне, если я буду сидеть дома. (Я сказала об этом папе; он ответил, что я, возможно, преувеличиваю.)

Мне пришлось смириться. Но прежде чем хотя бы подумать об этом, я должна была убедиться, что с Майлзом все в порядке.

Я проверила, нет ли кого поблизости, и обратилась к нему:

– Что происходит?

Он запустил дрожащую руку в волосы, его взгляд метался взад-вперед по пустой ротонде.

– Я… прости… сегодня я не способен думать. Все знают. Они талдычили об этом целый день напролет, а я не могу понять, откуда они знают…

Они знали о его маме. Я взяла его за руку и отвела ее от его волос, зажав в своих руках.

– Ну и что они могут сделать в худшем случае? У нас осталось всего два месяца.

– Беда в том, что они знают, – сказал он. – Мне это не нравится, потому что они начнут делать выводы. И будет ли кто-нибудь воспринимать меня серьезно? Что они попросят меня сделать? Даже если это будет невыносимо, мне придется согласиться – я не могу сказать «нет», потому что тогда я снова превращусь из всесильного гения в забитого ботаника, и все окажутся в опасности. Я окажусь беззащитным.

Я снова огляделась – одни лишь его слова о том, что он не чувствует себя комфортно, привели на ум прячущегося за углом МакКоя с зажигалкой и баллончиком лака для волос.

Наконец он сказал:

– Звонила мама. Вчера вечером, к Финнегану.

– Как так получилось?

– Мой отец. Он навестил ее. И она сказала, чтобы я больше не приезжал.

– Майлз… – Я плохо умею успокаивать людей. Поэтому я просто обняла его и посвятила в свои планы.

– Думаю, всем все рассказала Селия, – предположила я. – Обо мне разболтала тоже она. А эти сведения она получила, должно быть, в том числе и от МакКоя.

Лицо Майлза разгладилось – так случалось каждый раз, когда он имел дело с информацией, а не с эмоциями. Кому-то еще он мог показаться скучным или раздраженным. Мне же он виделся расслабленным. Довольным котом.

– Логично. У него есть доступ к архиву. Конечно, ему было труднее раздобыть сведения о моей маме, но…

Я провела рукой по голове.

– Вряд ли Селия навредит тебе, честно. Я думаю… Думаю, ты ей до сих пор очень нравишься.

– Думаю, она решила, что с нее хватит.

– Мы с Такером надеемся разгадать план Мак Коя, но нам нужна твоя помощь.

– Какая?

– Мы собираемся залезть к нему в дом.

Майлз выгнул волшебную бровь, и я сразу почувствовала себя лучше. Выражение его лица говорило о том, что все далеко не так плохо.

– Вы уверены, что хотите именно этого?

– Такер сказал, что если мы надеемся найти что-то компрометирующее его, то это находится не в школе, и он прав. Компромат должен быть дома у МакКоя. И хотя я считаю, что могу ворваться к нему в дом, прострелив входную дверь, как Джон МакКейн, но все же уверена, у тебя это получится куда незаметнее.

– То есть попросту говоря, ты утверждаешь, что, если я не соглашусь, ты все равно пойдешь на дело, но тогда тебя обязательно сцапают.

– Именно.

– Но ты прекрасно знаешь, что я не хочу, чтобы тебя застукали.

– Да.

– Значит, ты шантажируешь меня.

– Угу.

Майлз прищурился.

– Ну что ж, я согласен, – сказал он. – Когда?

– Не знаю. Ты уверен, что не возражаешь против присутствия Такера? Вы можете поладить?

– Кто знает.

– Тебе будет легче, если я расколюсь и скажу, что это была идея Такера?

Теперь обе его брови оказались почти что на лбу.

– Фига себе!

– Я понимаю это как «да».

Он наклонился и поцеловал меня в висок. Майлз так редко целовал меня, что я не могла не улыбнуться.

– Встретимся у дороги, – сказал он и пошел прочь, ничего больше не объяснив.

Сорок вторая глава

Когда несколько минут спустя я пришла на бейсбольное поле, стоячие места для зрителей уже были полностью забиты упакованными в красное болельщиками из Хилл-парка, многих из которых я узнала даже с большого расстояния. Они сформировали единую волнообразно двигающуюся массу красного, из середины которой вздымалась голова дракона. Его чешуя блестела на солнце, а изо рта вырывалось пламя. Болельщики Хилл-парка были отделены от болельщиков Ист-Шоал киоском с едой и комментаторской кабиной напротив домашней базы.

Я проглядела все глаза, отыскивая в толпе Майлза.

Вместо него я увидела Клиффа и Райю – они шли от киоска к трибунам. Когда парочка приблизилась, я замерла, как олень в свете фар, – а все потому, что не провела осмотр по периметру. Если бы я его сделала, то не налетела бы на них, не выглядела бы идиоткой, не…

– Осторожно, малышка, она опасна, – сказал Клифф Райе, выставив вперед руку, будто хотел защитить ее от всех напастей. Защитить ее от тебя, идиотка. Я стиснула зубы и попыталась не смотреть на них.

– Я не опасна, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

– Да, а твой бойфренд не нацист, – хохотнула Райя.

Секунду я гадала, что Майлз когда-то нашел в ней. Должно быть, она ужасно к нему относилась, иначе бы он не ненавидел ее до такой степени.

Теперь я понимала, почему прозвище Майлза безумно огорчало его, и больше не могла мириться с этим.

– Не обзывай Майлза.

– Правда? – Райя заморгала глазами – большими и невинными. – Он прямо-таки напрашивается на это сегодня.

В моей груди комом встал гнев.

– А ты напрашиваешься на то, чтобы тебя называли сукой.

Я плохо понимала, что говорю, пока слова не слетели с губ.

Райя чуть не уронила свою газировку. Ее голос стал ровным, резким, убийственным.

– Как ты только что назвала меня?

Я не могла пойти на попятный.

– Ты сука. Спишь с другими парнями только для того, чтобы он приревновал тебя. – Я ткнула пальцем в Клиффа. – Именно поэтому я тебя так и называю. Сука и есть сука.

Костяшки пальцев Райи, держащих бутылку, стали белыми. Я очень, очень надеялась, что она не набросится на меня – мои ноги не могли передвигаться слишком быстро, даже если бы я их хорошенько попросила.

– Забери свои слова обратно, – сказала она напряженным голосом. – Черт побери, забери свои слова назад, или я, клянусь Богом…

Я не стала дослушивать ее угрозы, а опустила голову и прошла мимо них к киоску. Мое появление на этой игре больше не казалось такой уж потрясающей идеей. Я ловила ртом воздух, гадая, на какие неприятности могу нарваться, говоря подобные слова людям типа Райи. Я могла даже представить, что они составят какой-нибудь заковыристый план. Дерьмо. Вот дерьмо.

Мне нужно было найти Майлза.

За ним не пришлось далеко ходить. Я тут же заметила, что он идет к трибунам для гостей. Мое сердце было готово выскочить из груди, желудок рухнул вниз, так что в том месте, где находятся многие жизненно важные органы, образовалась пустота.

Он был нацистом.

Или же был одет как нацист. Коричневый костюм. Черные ботинки и перчатки. Фуражка. Бросающаяся в глаза повязка на рукаве. С одной стороны сабля, а на плече немецкий флаг с лестничной площадки Ист-Шоал, где были вывешены флаги мира. Он снял фуражку и вытер лоб. Волосы с помощью геля были зачесаны назад и приведены в относительный порядок.

До тех пор, пока его глаза не встретились с моими, я не до конца понимала, что это происходит наяву. Когда он заметил меня, его взгляд не стал стеклянным, тяжелым и холодным. В нем появилось более, чем узнавание. Глаза были его. Все остальное нет.

Я поспешила к нему, остановилась в десяти футах и обняла себя, чтобы Майлз не заметил, как я дрожу.

– Тебя арестуют! – прошипела я чуть громче, чем шепотом. – Что ты вытворяешь?

– Меня не могут арестовать за комплект одежды, – ответил Майлз, насупив брови. – Кроме того, я маскот, видишь? – Он тряхнул саблей, болтающейся у него на бедре.

– Эй, да это же шизуха Риджмонт!

Несколько ребят, которых я знала по Хилл-парку, шли мимо и выглядели шокированными при виде меня живой. Майлз развернулся и с пулеметной скоростью наорал на них по-немецки. Хилл-парковцы в изумлении заткнулись.

– Я понимаю, ты считаешь, будто должен делать это, но… – Я потянула себя за волосы. – Но ты одет как нацист. А как насчет того, что ты сказал Клиффу? О том, что не хочешь, чтобы тебя так называли. – Я замялась. – Сколько… сколько они заплатили тебе за это?

Майлз не ответил.

Кто-то из проходящих мимо громко рассмеялся, и я различила слова:

– Нацист и коммунистка.

– Заткнитесь! – заорала я. – Вы все такие чертовски бесчувственные. Не даете спокойно поговорить! – Я снова повернулась к Майлзу и снова понизила голос: – Тебе нет нужды так унижать себя.

Это была ужасная попытка замять дело, Майлз понимал это так же, как и я. Правда заключалась в том, что я до ужаса боялась нацистов, и вот один из них материализовался прямо передо мной.

– Пожалуйста, сними форму, – прошептала я. – Пожалуйста.

Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением лица и сделал несколько шагов вперед; я ответила тем, что сделала несколько шагов назад. Он снял шляпу и заморгал на солнце.

– О'кей. Только дай мне несколько минут. Моя одежда в раздевалке бассейна.

Майлз пошел к школе. Я нырнула в комментаторскую кабину, где Иван и Ян сражались с пультом управления бейсбольным табло, и объяснила им, куда пошел Майлз и как я планирую прятаться вместе с ним всю игру.

– Это твоя прежняя школа? – спросил Иван.

Я кивнула:

– К сожалению.

– Что там произошло? Почему тебя выгнали?

– Я, э, написала на полу спортивного зала краской из баллончика слово «коммунисты». Я была неуправляема, и у меня были проблемы. Но теперь все хорошо.

– Ура! – рассмеялся Ян. – Нам, в общем-то, плевать на твою… проблему? Так, кажется, это называется.

– Годится. – Меня охватило облегчение. Я посмотрела на трибуны со зрителями из Хилл-парка, затем перевела взгляд на Ивана и Яна и вспомнила, как много меня поначалу доставало: то, что люди не доверяют мне, что они смеются над тем, как я верчусь каждый раз, войдя в комнату, что постоянно фотографирую… Вспомнила также о том, что мне не было так одиноко с тех самых пор, когда мой единственный друг уехал в Германию.

Краешком глаза я видела, как кто-то поднимается по лестнице к комментаторской кабине. Коричневая униформа взлетела вверх и приземлилась на контрольном столе:

– Твоему нацистскому бойфренду это больше не понадобится! – Я повернулась, при этом мне бросилась в глаза светлая шевелюра Райи. Я посмотрела на форму Майлза, затем на Ивана и Яна, и мы трое поняли все одновременно.

– Тео! – крикнул Иван, наклонившись к киоску. – Поднимись сюда и займись на секунду этим делом!

А мы втроем помчались к школе, у каждого в руках была какая-то часть униформы Майлза. Мы ворвались в коридор за залом, пробежали через комнату с шкафчиками и очутились в прилегающем к ней бассейне.

Наконец-то это произошло. МакКой использовал Клиффа и Райю как отвлекающий момент, а Майлз лежит на плиточном полу в луже собственной крови.

В бассейне было темно. Одинокая фигура сидела на скамейке рядом с водой, совершенно мокрая, в одних только трусах-боксерах.

– Идите за полотенцами, – сказала я Ивану и Яну. Они исчезли в раздевалке.

Я села рядом с Майлзом. Очков на нем не было, и глаза были несфокусированы.

– Ненавижу воду, – пробормотал он.

– Знаю.

Выглядел он как мокрый котенок. Волосы прилипли к голове. Кожу поверх бледнеющих синяков, которыми было изукрашено его тело, покрывали мурашки. Один ужасный зелено-желто-синий синяк диагональю проходил по всей спине. Синяки были старые, нанесенные не сейчас.

– Что случилось? – спросила я.

– Я пошел в раздевалку переодеться, – начал рассказывать он. – А они устроили мне засаду. Забрали у меня очки. Бросили в бассейн. К тому времени, как я выбрался, их уже здесь не было. Но я поскользнулся и упал на спину. А теперь пришли вы. Конец истории.

Он стал чесать ноги, руки, ковырять кожу, будто в ней что-то застряло. Я вспомнила все его повязки из пластыря. Запах тухлой тины и ряски. Animalia Annelida Hirudinea.

Пиявки.

– Ты не должен позволять им проделывать с тобой такое, – сказала я.

– Скоро этому придет конец.

Майлз сказал это тихо, голос у него был как у каждой из его ипостасей, что я знала, – засранца, семилетнего мальчишки, гения – и в то же время это было нечто новое, незнакомое. Я испугалась. Может, он имел в виду, что скоро школьный год закончится и тогда у нас будет больше свободы делать нужные нам вещи.

Ты уверена, идиотка?

Ты такая тупая.

Он никогда не говорит о колледже или о будущем.

Ты действительно такая наивная?

Все, что он хотел – знал, что это надо сделать, – так это забрать мать из больницы. Но сначала Майлзу надо было избавиться от отца. У него имелся план. И я была в курсе этого.

Но не знала, как далеко он хочет зайти.

Какой-то глубоко запрятанный инстинкт заставил меня схватить его за руку и крепко держать ее, словно я была способна сохранить его так живым и невредимым.

Я не могла снова потерять его.

Нет, я не дам ему пропасть.

Мне вдруг стало так страшно, как не было никогда прежде. Страшнее, чем когда Кровавый Майлз появился на вечеринке у Селии, страшнее, чем когда мама сказала, что упрячет меня в психушку. Это было хуже, чем идея МакКоя навредить Майлзу. Я могла обезвредить МакКоя. Могла кричать и визжать. И даже если люди не поверили бы мне, они остановились бы и стали смотреть.

У меня не было власти над самим Майлзом. Теперь, когда дело дошло до такого.

Иван и Ян вернулись с полотенцами и школьной формой Майлза, и он, наконец, вытерся.

Никто ни слова не сказал о синяках на его теле, когда он натягивал на себя брюки и рубашку.

Мы вывели его из бассейна. А проходя мимо главного зала, я услышала голоса и заглянула внутрь, но увидела только МакКоя. Он был там один. Ходил под табло и громко разговаривал сам с собой, словно готовился читать речь. Селии не было. Ее матери тоже. Меня пронзил страх – от Майлза его отделяла только закрытая дверь.

Затем страх снова улетучился, и МакКой показался мне просто одиноким человеком в пустой комнате, разговаривающим сам с собой.

– Что-то не так? – спросил Майлз.

Даже если бы я ему все рассказала, у меня не было уверенности, что он понял бы.

– Все так, – сказала я.

Магический шар

Разговор номер девять

У него все будет хорошо?

Перспективы не так уж хороши.

Могу я сделать что-то, чтобы у него все было о'кей?

Очень сомнительно.

…могу я сделать хоть что-то?

Не рассчитывай на это.

Сорок третья глава

Я поняла, что имел в виду Майлз, когда сказал, что ему будут платить за то, чтобы он делал нелепые и смешные вещи. На химии кто-то дал ему тридцать долларов, велев назвать миссис Дальтон шлюхой-наркоманкой по-немецки, чего она, разумеется, не поняла. Двадцать долларов он получил за то, что обмотал дужку своих очков скотчем, носил слишком короткие брюки и носки в клеточку в течение трех дней. Ублюдок Клифф заплатил пятьдесят долларов за удар в челюсть, и один удар обернулся несколькими и пинком в живот. Тройняшки болтали, что Клифф метил по яйцам, но промахнулся, потому что Майлз настороженно следил за ним.

Каждый день он за несколько долларов прощался с еще одним кусочком своей гордости и достоинства, и я не могла остановить его.

Думаю, никто не мог.

Сорок четвертая глава

– РИДЖМОНТ. – Мистер Гантри хлопнул газетой по парте.

– Да, сэр?

– Я УСТАЛ ОТ ЭТОГО ПРОКЛЯТОГО МИГАНИЯ.

Свет над моей партой действительно мигал, и это раздражало его.

– Вы хотите, чтобы я с этим что-то сделала, сэр? – спросила я, с трудом держа глаза открытыми. В последнее время я очень мало спала.

– ХОЧУ, ЧЕРТ ПОБЕРИ. МАСТЕРА МЕНЯЛИ ЛАМПУ ТРИ РАЗА. ЗАЛЕЗЬ ТУДА И ПОСМОТРИ, В ЧЕМ ДЕЛО.

Я не собиралась спрашивать его, почему бы просто не попросить самих мастеров проверить, в чем дело. И пока остальные выполняли свои работы, я забралась на парту и сняла ближайшую к лампе потолочную плитку. Засунув руки в дыру и стоя на цыпочках, я вглядывалась в темноту.

– Кто-то обгрыз провода. – Я изо всех сил таращила глаза в тусклом свете, стараясь сфокусироваться на поврежденных проводах. Они были не просто обгрызены – а окончательно разорваны на две части.

Рядом с моей головой кто-то зашипел.

Я повернулась и увидела питона, то высовывающего, то убирающего язык. Мои глаза стали круглыми. У меня не было времени на чертовы галлюцинации, они должны оставить меня в покое.

Я вынула голову из отверстия, но, чтобы не упасть, держалась руками за потолок. Что-то коснулось моей руки, но я проигнорировала это.

– Эй, Майлз, поддержи меня. Думаю, там наверху мыши или кто-то еще такой же. Я смогу получше разглядеть их.

Майлз повернулся, привстал с места и посмотрел на меня.

Змея снова зашипела.

Я посмотрела на змею. Потом на Майлза.

Змея.

Майлз.

Змея.

Майлз.

– Алекс. – Он вытянул вверх руку. – Не. Двигайся.

Несколько человек взвизгнули; парты приподнимались и скрипели по полу, когда ученики вскакивали и выбегали из класса. Мистер Гантри вылетел из своего стула, громко сыпя проклятьями и крича о змеях и Вьетнаме. Питон прополз по моей руке, затем мимо головы и свернулся на моем левом плече и груди. Один раз обернулся вокруг талии, а затем пополз по левой ноге. Он стек с потолка, как чешуйчатая вода, и был легче, чем казался.

– Черт, – Майлз встал в полный рост, – черт, Алекс, это змея.

– Ты ее видишь? – прошипела я сквозь зубы.

– Да.

– Что мне делать?

– Э… дай подумать… – Он прижал ладони ко лбу и быстро заговорил: – Они живут дольше двадцати лет, питаются большими грызунами и млекопитающими, средняя длина – двенадцать футов, но иногда достигают девятнадцати… – Он громко застонал и заговорил еще быстрее: – Python molorus bivittatus, его можно приручить, не ядовит. Молодой питон способен убить ребенка, а постарше – взрослого человека…

– Майлз! Заткнись! – Мой голос взлетел на октаву выше, сердце колотилось о ребра. Змея сделала на меня стойку. Я едва удерживалась, чтобы не завопить во все горло.

– Кто-нибудь, позвоните в Службу контроля над животными! – крикнула Тео.

– Нет, это слишком долго! – Рядом со мной внезапно возник Такер. – Она голодная. Давай, Алекс, тебе нужно слезть отсюда.

– Откуда тебе знать… – я вся задрожала, когда качающаяся голова змеи коснулась моей икры, – что она не убьет меня?

– Она голодная, – стоял на своем Такер, игнорируя мой вопрос. – Я могу помочь забрать его отсюда; а ты должна спуститься вниз.

– Его? – пискнула я.

– Пожалуйста, пожалуйста, спускайся! Все будет хорошо.

– Боже, Бомон! Чего ты тянешь резину? – Майлз отодвинул Такера и протянул мне руку. Я опустила левую руку, отлепив ее от потолка.

– Только больше никаких сведений о питонах, – прошептала я.

– Никаких сведений о питонах, – согласился Майлз. – Не спеша спускайся вниз.

Я двигалась медленно.

Змея шипела.

– Такер! – Я помахала другой рукой, вокруг которой был обвит хвост змеи. Такер, казалось, удивился, но взял мою руку. – Куда мы идем?

– В каморку уборщика.

– Ну так веди меня туда.

Мы направились к двери мимо застывших одноклассников и ошарашенного мистера Гантри.

Я вцепилась в их руки. Мы выбрались в коридор и пошли к лестнице.

– Кажется, ты сломала мне палец, – сказал Майлз.

– Заткнись.

Пока мы шаг за шагом спускались по ступеням, то постоянно о чем-то говорили. Остановившись внизу, развернулись, а затем направились в кладовку, где базировалась секта Такера. Змея казалась мне самым тяжелым предметом одежды из тех, что я когда-либо носила.

– Значит, так, Майлз, – я еще сильнее сжала его руку, – я уже говорила, как мне не хочется оказаться заточенной в Кримсон-Фоллз? Но я совершенно уверена, что мамочка в любом случае сделает это, и теперешняя ситуация позволяет мне осознать весь ужас…

– Кримсон-Фоллз? – повторил Майлз. – Что такое Кримсон-Фоллз?

Боже, нам сейчас не до игр.

– Психиатрическая больница, где лежит твоя мама.

– Алекс, больница называется Вудлендс. Откуда взялась Кримсон-Фоллз?

Я глубоко вздохнула, стараясь сохранять спокойствие.

– Так написано на щите при въезде в нее – Кримсон-Фоллз.

– На щите написано Вудлендс.

Меня охватила паника, что заставило запаниковать и Майлза.

– Эй, – быстро спросил он, – что ты сделала с моим подарком на Рождество?

– Каким подарком? – выдохнула я. – Пирожным? Я его съела.

– Нет, нет, не с пирожным – черт побери, я забыл объяснить. – Его рука напряглась в моей руке. – Прежде чем мы ушли на каникулы, я оставил на твоей парте подарок.

– Камень? Который валяется у меня в шкафчике весь семестр?

– Да.

– Так он твой?

– Это кусок Берлинской стены. Я думал, тебе понравится.

Я посмотрела на него, почувствовала, как змея снова сжала свои кольца, и смогла выговорить только:

– Заткнись.

– Боже, Алекс, мне так жаль, – выдохнул Такер. – Я представить не мог, что такое произойдет, – я был уверен, он скоро сдохнет…

– У тебя в этом шкафу клуб, Бомон? – рыкнул Майлз.

– Нет! Конечно, нет! Вы серьезно считаете, что у меня есть друзья? – Такер посмотрел на него поверх моей головы.

– У тебя есть клуб. У меня есть питон. Перестань тыкать им мне в лицо, о’кей?

– Вы. Оба. Заткнитесь, – велела я.

Кое-как мы добрались до каморки уборщика. Такер поспешил в угол маленькой комнаты и открыл холодильник. Змея качала головой и нюхала воздух. Такер вытащил из холодильника целого замороженного енота. Помахал им перед носом змеи и бросил на пол.

Змея сползла с меня.

Я попятилась назад и упала на пятую точку посреди коридора.

Майлз задом вышел из каморки и повернулся ко мне.

– Ты подарил мне кусок Берлинской стены, – прошептала я.

– Что?

– Ты подарил мне кусок Берлинской стены.

– Да, мне дал его Опа. Он долго лежал у меня, и я подумал, тебе понравится…

– МАЙЛЗ. – Я схватила рубашку у него на груди и стала вровень с ним ростом. – ТЫ ПОДАРИЛ МНЕ КУСОК СИМВОЛА ПАДЕНИЯ КОММУНИЗМА В ЕВРОПЕ.

– Я… ну… да…

– Кримсон-Фоллз вовсе не Кримсон-Фоллз.

– Нет, это…

– Меня чуть не убила эта ублюдочная змея.

– Да…

– Думаю, я сейчас упаду в обморок.

Мои руки выпустили его рубашку, к голове хлынула кровь, и мир стал черным.

Сорок пятая глава

Я провела конец первого урока и весь второй в медпункте, глядя, как Контроль над животными слоняется по коридору. Мне пришлось ответить на множество вопросов, затем поговорить с папой по телефону. (Поначалу мама решила, что змея мне привиделась, но потом обнаружила, что половина учеников английского класса до чертиков перепугана, а другая половина взволнована до такой степени, что не может усидеть на своих местах.)

Майлз помог Такеру избавиться от холодильника с едой для змеи, но они отказались точно поведать мне, как им удалось пронести его мимо учителей и Службы защиты животных. Майлз выглядел угрюмым. Такер обливался потом.

– Что вам пришлось сделать, кого-нибудь убить? – спросила я. – А потом еще и тело спрятать?

Они обменялись взглядами. Такер потянул себя за воротник.

– Не совсем.

– Не беспокойся ни о чем, – одновременно с ним сказал Майлз.

Я не стала углубляться в это дело.

Когда я вернулась в класс на третий урок, меня оглушили требованиями рассказать историю с моей точки зрения. К великому сожалению, учитель решил не заниматься своим предметом, и у нас был свободный урок. Проблема с историей заключалось в том, что мне пришлось заново пережить ее, а мне так не хотелось чувствовать, что мои ребра вот-вот окажутся раздавленными. Не хотелось вспоминать, как этот злополучный питон в пять секунд из фальшивого превратился в самого что ни на есть настоящего. Оглядываться назад и осознавать, как близко я была от смерти, – даже не представляя убойной силы своего противника, – походило на то, будто мне в лицо плеснули ведро ледяной воды. В основном безвредно, но шокирует не слабо.

За обедом я проверяла еду на наличие ядов и размышляла о том, что была на волосок от смерти.

Пууф. Капут.

Забудь о колледже – пока, пока, и о всех будущих годах жизни.

Я чуть не погибла в этом аквариуме с лобстерами.

Сорок шестая глава

В пятницу я работала у Финнегана, когда туда ворвалась ватага учеников из Ист-Шоал. Их было много – от членов клуба до Клиффа с Райей, так что наша кафешка оказалась набита битком.

Финнеган обычно приезжал в пятницу, и это была подстава, потому что я не могла фотографировать, или совершать обзор по периметру, или исследовать еду. Он сидел у себя в кабинете и наблюдал, чтобы мы делали то, что должны были. Парень он был ничем не примечательный – рост средний, телосложение среднее, обычные темно-русые волосы и серо-голубые глаза. Он напоминал мне стервятника: шея слишком длинная и он способен склонять ее под разными странными углами.

Вошел Майлз и сел вместе с другими членами клуба. Гас просунул в окошко бургер и картошку, прежде чем я успела попросить его об этом.

– Спасибо, – сказал Майлз, когда я поставила перед ним еду. Арт и Джетта сидели напротив него, тройняшки за соседним столиком.

– Прости, не могу постоять рядом и поговорить, – сказала я. – Финнеган здесь. Он распнет меня на кресте, если ему покажется, что я сачкую. – Говоря это, я тянула двумя пальцами за белый короткий рукав рубашки Майлза. Виноватое замещение поцелуя, но это было лучшее из того, что я могла позволить себе под зорким взглядом Финнегана.

– Притворись, что мы заказываем что-то еще, – сказала Тео. – И отвечай на вопросы. Ты идешь на выпускной. Идешь?

Майлз перекатывал дольку картошки по-французски между большим пальцем и указательным.

– Я… нет. Не могу. – Я вынула блокнот и притворилась, что записываю. – В тот вечер мне придется работать.

– Ооо, но Джетта может сшить тебе изумительное платье, – застонала Тео. – Пожалуйста! Пожалуйста, приходи. Отпросись с работы. Я это сделала – впервые в жизни.

– Я действительно не могу, Тео. Мне очень жаль. – У меня не было денег на этот вечер, не было их и у Майлза.

– А теперь не оборачивайся, – прошептал Арт. – Клифф смотрит на тебя дурным глазом.

Периферийным зрением я заметила, что Клифф и Райя сверлят меня взглядами с расстояния в несколько столиков.

– Пусть делают, что хотят, – сказала я. – А хотят они, видимо, отпустить еще несколько шуточек по поводу того, что я заклинательница змей.

Ничего большего я от них не ожидала. После случая со змеей я видела их в столовой, они пересказывали историю в лицах своим друзьям. По их версии, я упала в обморок сразу же, а Майлз пытался избить змею до смерти, когда она все еще обвивала меня. Вот уж действительно первоклассные представления, но, если они собирались рассмешить народ моим предсмертным опытом, им, по крайней мере, надо было следовать деталям.

Я проигнорировала их и вернулась к стойке, притворившись, что ищу другой блокнот, но на самом-то деле хотела взять магический шар. Была змея реальной каждый раз, как я видела ее, или только иногда? Были ли другие вещи, которые я считала галлюцинациями, но они происходили на самом деле? Даже если ответ на последний вопрос «да», магический шар не мог сообщить мне, о каких именно вещах идет речь…

За кассой магического шара не оказалось. Я налетела на Такера:

– Эй, где магический шар?

– Что?

– Магический шар. Магический шар Финнегана с восьмеркой на нем. Я не могу его найти.

Такер посмотрел на меня странно и сказал:

– У Финнегана нет такого шара. – И поспешил уйти.

Я стояла и впитывала в себя его слова. Я пользовалась этим шаром столько раз, что не могу припомнить всех вопросов, которые ему задавала. И ни разу не заподозрила, что он – галлюцинация. В этом не было ничего странного. Синяя вода не бывает пурпурной, или оранжевой, или зеленой. Она никогда не говорит странных вещей. Это был просто старый магический шар с восьмеркой и красной отметиной на нем. И он был здесь.

Я подняла глаза. Наша кафешка была словно живое существо, готовое сожрать меня заживо. Я оперлась руками о стойку и сделала несколько глубоких вдохов.

– Александра! – Финнеган наклонился вперед, сидя в компьютерном кресле и вытягивая шею стервятника из кабинета, чтобы узреть меня. – Вернись к работе!

Я схватила кувшин с водой. Такер уже суетился с кока-колой и чаем. Я кивнула, проходя мимо него и доливая по пути напитки. Когда я остановилась у столика Клиффа и Райи, все за ним отнеслись ко мне странно сердечно. Мне это понравилось. Словно они не заметили меня. Я не обратила на них внимания, и они ответили тем же. Хорошо.

Так было до тех пор, пока я не повернулась к соседнему столику. И тут моя нога зацепилась за что-то. Я споткнулась. Вода из кувшина пролилась на одежду, а потом он вонзился мне в челюсть. Боль пронзила губу, и кровь с медным привкусом покрыла язык.

Я выругалась и встала. У меня над головой гремел смех. Клифф вернул ногу под стол.

Тогда Майлз вылез из-за своего столика и вытащил Клиффа из-за того, где сидел он, а потом долбанул спиной об этот самый столик. Райа и остальные закричали так, что бокалы зазвенели.

– Что тебе нужно? – ревел Майлз. Все мускулы на его руках вздулись от напряжения, челюсти были стиснуты. Это было хуже, чем крики. Это было даже хуже, чем на уроке английского. Его очки сползли на кончик носа, и он пригвоздил Клиффа к столику безжалостным взглядом. – Когда ты завяжешь с этим? Что она тебе сделала?

– Остынь, Рихтер…

– ЭТО ТЫ ОСТЫНЬ, КЛИФФОРД, МАТЬ ТВОЮ. – Майлз снова стукнул его спиной об столик. – Если у тебя и есть проблемы с кем-то, так это со мной. Учти на будущее.

Я стояла, вцепившись пальцами в кувшин.

– Майлз, перестань. Он не стоит того. Ничего особенного не произошло.

Глаза Майлза переметнулись на меня:

– Он причинил тебе боль.

Я коснулась разбитой губы. Пальцы стали красными.

– Пустяки. Разбила губу. Это был несчастный случай.

Майлз нехотя отпустил Клиффа.

– Черт побери, Рихтер. Ты же знаешь, что твоя девчонка больная на голову. – Клифф ослабил свой воротник. – Но, как я понимаю, ты привык к этому. Думаю, она тебе нравится, потому что напоминает твою дорогую старушку Mutter. – Он помолчал, сложив руки на груди с самым серьезным и сосредоточенным выражением лица. – И это действительно отвратительно, поскольку означает, что ты хочешь поиметь свою матушку.

Я почувствовала, как шок волной пробежал по залу. Она взяла начало от Майлза, слегка запрокинув его назад, словно проникая в каждый его дюйм. А затем смолк весь ресторан. Я увидела Такера – он был в дальнем углу и совершенно забыл, что наливает кому-то чай, и тот переливался через края чашки. В списке школьных оскорблений это было довольно беззубым, но реакция Майлза сделала его ужасным. Даже Райя, казалось, испугалась. Мускулы на горле Майлза ходили ходуном – словно он хотел заговорить или сглотнуть, но его губы были сжаты так плотно, что стали совершенно белыми. Он закрыл глаза.

– Майлз, – позвала его я.

Он резко выдохнул через нос, открыл глаза и подошел ко мне.

Клифф ударил его в ухо.

Майлз хватанул ртом воздух и завалился на бок, держась за голову. Я уронила кувшин с водой и бросилась на Клиффа, прежде чем тот сгруппировался для второго удара. Потом, помню, Райя вцепилась мне в волосы и в рубашку, а Клифф старался отодрать меня от нее. Арт удерживал еще двух футболистов от драки, а Джетта, тройняшки и Такер прыгали вокруг Клиффа, пытаясь тем самым как-то помочь мне, и это место превратилось в ад.

В конце концов кто-то схватил меня под мышки, вытащил из эпицентра схватки и поставил на ноги за стойку. Я обернулась и увидела Гаса – огромного, с животом как большой горшок, с сигаретой в губах. Он кивнул мне, и было видно, что он очень обеспокоен.

Жалость.

Ненавижу этот взгляд.

Он бросился разнимать дерущихся, а взбешенный Финнеган присоединился к нему. Его лицо меняло цвет от пурпурного до белого. Тарелки дребезжали. Ручьи напитков растекались по залу. С моей губы капала кровь.

Прежде чем потерять способность говорить, Финнеган смог произнести всего два слова:

– Ты уволена.

Сорок седьмая глава

Маму это не удивило.

Как только она увидела мою губу, то сразу поняла, что случилось. Словно у Финнегана была с ней телепатическая связь или что-то в этом роде.

Или, скорее, у Финнегана была сестра, которую звали Могилокопательница.

Мама усадила меня в моей комнате и заставила сидеть там остаток ночи. Чарли составила мне компанию, она свернулась калачиком у меня на коленях, а я обнимала ее. Вся серьезность ситуации не доходила до моего сознания до полудня субботы, когда на пороге появился извиняющийся Майлз.

– Я не хотел, чтобы тебя выгнали, – сказал он.

Я пригласила его войти, но он так и стоял на коврике за дверью с руками, засунутыми в карманы. Тени опоясывали его глаза. На левой скуле наливался синяк, и было непонятно: последствие это драки у Финнегана или нет.

– Не твоя вина, что Клифф съездил тебе в ухо, – сказала я. – А это не человек, а груша весом двести фунтов. Ты и в самом деле думал, что я буду стоять и ждать, когда он вдарит тебе еще раз?

Он смотрел на меня.

– Ответ «нет, не думал», потому что «нет, не буду». Кроме того, Финнеган собирался найти любой предлог, чтобы рано или поздно избавиться от меня. Я рада, что погорела на чем-то значительном.

– Я бы справился с Клиффом, – сказал Майлз. – Из меня не единожды выбивали дерьмо. А тебе нужна была эта работа.

Я хотела поспорить с ним, но иногда он был невыносимо прав. Меня не просто уволили; меня уволили за организацию драки. Теперь я даже не смогу попросить у Финнегана рекомендацию. Я быстро осмотрелась, чтобы удостовериться, что нас никто не подслушивает, но мама ушла в магазин с Чарли, а папа заснул на тахте с «Нэшионэл Джиографик». Я вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.

– Уже очень поздно, – сказала я, а затем жалко улыбнулась. – Но у меня теперь будет больше времени, чтобы понять, что проделывает МакКой, верно?

Я шутила, но Майлз хмурился:

– Ты все еще хочешь проникнуть к нему в дом?

– Я должна понять, что происходит. Нас не поймают, все пройдет замечательно. – Я не сомневалась, что так оно и будет, если Майлз все еще готов быть с нами. Я ждала, но он становился все угрюмее, пока не сдвинул очки на лоб, чтобы потереть глаза.

– Ты знаешь, я помню, как приподнимал тебя, – наконец сказал он.

– Что?

– Ну, когда мы имели дело с лобстерами. Я помню, как приподнял тебя. Ты была тяжелая.

– Э… спасибо.

Он помотал головой:

– Когда ты хочешь провернуть все это?

– В день перед вручением весенних спортивных наград.

– Это скоро.

– Да. Такер узнал у главного секретаря, что Мак Кой сильно задержится в тот день – ему придется готовиться, значит, дома его не будет. Я сказала маме, что меня позвали в школу помочь клубу убрать зал – я бы и так улизнула, но родители не сводят с меня глаз.

Майлз резко выдохнул через нос.

– О'кей, – сказал он. – Мне заехать за тобой?

– Такер сказал, что может это сделать, а с тобой мы встретимся уже там. Ведь ты все равно живешь рядом.

– Хорошо. – Он на секунду замешкался, затем повернулся, чтобы уйти.

– Подожди! – Я схватила его за рукав. – Ты сердишься?

Майлз слегка повернулся ко мне.

– Я много чего, – отрывисто ответил он. – Не знаю.

– Ты мог бы… мог бы побыть здесь еще немного? Тебе же не нужно сейчас домой.

– Не нужно… – начал он. А потом «Фиренза» моей мамы свернула на нашу улицу и въехала на подъездную дорожку, заблокировав грузовик Майлза. Чарли прыгала на пассажирском сиденье. Мама вылезла из машины и потребовала помочь ей отнести покупки в дом.

– Ну, – сказал он, и клянусь, в его голосе слышалось облегчение, – похоже, я действительно могу ненадолго остаться.

Сорок восьмая глава

В день перед вручением весенних спортивных наград Такер заехал за мной как раз в то время, когда тени деревьев начали удлиняться. Я подбежала к его внедорожнику так быстро, как только могла, проигнорировав обзор по периметру, чтобы мама не сумела разглядеть, кто за рулем. Над нашими головами парил феникс Ганнибалз-Рест. Я не стала говорить об этом Такеру.

– Мне ничего не нужно брать с собой, верно? – спросила я, проверяя себя. Кеды. Джинсы. Майка в полоску.

– Нет. Рихтер сказал, что знает, как быстро туда забраться. – Такер выехал с подъездной дорожки и взял курс на Лейквью.

– Почему ты до сих пор называешь его Рихтером? Раньше звал Майлзом.

Такер пожал плечами.

– Думаю, привычка. Не знаю, смогу ли когда-нибудь называть его по-другому.

Мы доехали до Лейквью за десять минут. Такер проехал улицу Майлза, а затем еще две – до глухого тупика, куда приходили умирать радуги и единороги. Грузовик Майлза уже стоял у края дороги. Такер припарковался за ним и показал на дом, стоявший немного впереди:

– Вот он.

Когда-то это, вероятно, было хорошее место, но теперь дом весь зарос неухоженным плющом. Задумывался дом красно-белым, но белый облупился и пожелтел, а красный выгорел до бледно-розового.

Мы вышли из машины и увидели Майлза.

– Пока я здесь, он дома не появлялся, – сказал он.

– Сколько у нас времени, как вы считаете? – спросила я.

– Час. – Иван и Ян пообещали задержать Мак Коя в школе по крайней мере до четырех. Этого хватит за глаза.

– Ты уверен, что сможешь забраться в дом? – спросил Такер.

Майлз издал небольшой смешок:

– Бомон, имей хоть немного веры. Я же забрался к тебе, забыл?

Такер закатил глаза:

– Вот и прекрасно. Давай двигай.

Оба они пошли по дорожке. Но тут в поле моего зрения попало что-то ярко-красное за водительским сиденьем такерского внедорожника. Я оглянулась, гадая, не галлюцинация ли это, а потом сообразила – мне знаком этот оттенок красного.

– Стойте!

Мальчики остановились, а я пошла обратно к машине и распахнула заднюю дверцу. Между сиденьями свернулась клубочком Чарли, да так плотно, что я проглядела ее. Она смотрела на меня, ее глаза были большими и испуганными. В кулачке зажат черный король, блестящий от слюны и весь в отметинах от зубов.

– Чарли!

– Прости! – заныла она. – Я думала, вы едете в школу, и мне захотелось посмотреть на нее! Вы никогда не берете меня с собой!

Я потянула себя за волосы.

– Серьезно? Э… Сейчас я не могу отвезти тебя домой.

– Давайте я пойду с вами! – Она попыталась выпрыгнуть из машины. Я засунула ее обратно. Мне не хотелось, чтобы она шастала по дерьмовой части Лейквью-Трейл.

– Где мы? – вопросила она.

– Оставайся здесь. Ты меня слышишь? Не выходи из машины. – Я попыталась пригвоздить ее к месту моим самым выразительным взглядом.

– Никуда. Не. Уходи. С. Этого. Места. Поняла?

Она кивнула, но все еще пыталась разглядеть, что там снаружи. У меня было такое чувство, будто она не поняла ни слова из сказанного мной.

– Что там у вас? – позвал Майлз.

Я погрозила Чарли пальцем и захлопнула дверцу. Она снова уселась на сиденье и скрестила руки на груди, надутая.

– Чарли забралась в машину – решила проветриться. А я этого не заметила. Теперь пусть сидит тише мыши, пока мы здесь.

Майлз и Такер посмотрели друг на друга, но промолчали.

Мы подошли к входной двери дома МакКоя. Я сделала обзор по периметру, специально обратив внимание на внедорожник, дабы удостовериться, что Чарли не вылезла из него. Майлз прошел прямо к козырьку крыльца. Пошарил по нему рукой и достал ключ.

– Откуда ты знал, что он там? – спросил Такер. Майлз пожал плечами:

– Он их наверняка везде распихивает. – Потом отодвинул ногой коврик у двери, и под ним обнаружился еще один ключ. – Видишь? – Он вернул коврик на место, отпер дверь и открыл ее.

Внутри запах затхлости пропитывал все как плохой одеколон. Такер чихнул.

Майлз закрыл за нами дверь.

– Все выглядит так… нормально, – сказал Такер.

Мы прошли мимо лестницы и вошли в столовую, уставленную шкафами.

– Для человека за восемьдесят и на пенсии, – возразила я. Антикварная мебель была понатыкана вплотную друг к дружке – кое-что сломано, кое-что в приличном состоянии. Мне показалось, я усмотрела противогаз времен Второй мировой войны, пристроенный между сломанными весами и консервной жестянкой, но я поспешила схватить Майлза за руку и убедила себя, что мне привиделось.

Мы прошли весь первый этаж дома – от столовой, мимо узкой грязной кухни и до гостиной, устланной ворсистым ковром отвратительной оранжевой расцветки. В жизни не видела ничего подобного. Долю секунды я боролась с искушением оставить МакКою записку, где выразила бы мое глубокое и искреннее изумление перед тем, что он способен выдержать такой ковер в своем доме, для чего необходимо великое мужество.

Мы не увидели ничего необычного, за исключением противогаза и нескольких магнитиков в форме свастик, прикрепленных к холодильнику.

– Я ничего такого не заметила, – сказала я.

– Я тоже, – пожал плечами Такер. – Но есть еще и верхний этаж.

Я повернулась к лестнице и засекла знакомый красный цвет.

– Чарли! – зашипела я, бросаясь за ней. Я же знала, что нельзя ей доверять, что она не будет сидеть в автомобиле. В этом она слишком походила на меня. Она замерла на середине лестницы, оглядываясь назад.

– Я велела тебе оставаться в машине! – шикнула я.

– Но я хочу помочь! – крикнула она, топнув ногой.

– Сейчас же спускайся!

– Нет!

– Карл Великий!

– Ты совсем как мама! – Она понеслась по лестнице наверх. Я – за ней. Майлз и Такер сразу за мной. Я пошире открыла плечом дверь, через которую уже просочилась Чарли.

И застыла на месте.

– Посмотрите на все эти платья! – тихо пропела Чарли.

Комната оказалась настоящим музеем. Платья – бальные, домашние, коктейльные, официальные и даже свадебные были надеты на манекены со светлыми париками. Позади них на стенах висело великое множество фотографий – все одной девушки: Скарлет.

Мне стало плохо. Стены моей комнаты тоже могли превратиться в подобное.

В дальней части комнаты стоял большой деревянный письменный стол, заваленный бумагами и опять же фотографиями – в рамках. На углу красовалась пара серебряных туфель на высоких каблуках.

– Что за хрень. – Такер вошел в комнату, за ним спустя мгновение Майлз.

Я обняла Чарли за плечи и поставила за собой, а сама с Такером и Майлзом начала перебирать бумаги на столе. Чего здесь только не было – счета, какие-то школьные официальные документы, незаполненные налоговые декларации, полуразгаданные кроссворды.

– Все это мусор, – ворчал Такер, поднимая пачку бумаги для принтера – хотя создавалось впечатление, что у МакКоя не было даже компьютера, не то что принтера.

– Будем искать дальше, – сказала я. – Что-то здесь должно обязательно быть… – Я взяла за уголок какую-то фотографию и вытащила ее из-под других, стараясь ничего не нарушить.

Это была фотография Селии и темноволосого мужчины старше ее, обнимающего ее за плечи. Они улыбались. Может, это отец Селии? Глаза мужчины были выжжены, очертания лица загнуты.

Но зачем МакКою выжигать глаза отцу Селии? Зачем ему вообще выжигать чьи-то глаза? Как кто-то может так далеко спуститься по кроличьей норе и не понять, что нуждается в помощи?

И еще важнее: что он сделает, если застанет нас здесь, роющихся в его вещах?

Я засунула фотографию, откуда достала, схватила за руки Майлза и Такера и подтолкнула обоих к двери. Необходимо выбраться отсюда. Немедленно.

– Здесь больше нечего искать. Пошли. – Из темноты под столом на меня посмотрели испуганные глаза. – Чарли! За мной!

Никто не задавал вопросов. Майлз достал из кармана ключ и запер за нами входную дверь.

– Ох, – вздохнул Такер.

Машина-развалюха МакКоя тарахтела по улице.

Майлз засунул ключ туда, откуда взял его, подхватил нас и стащил с крыльца. Затолкал за сухие кусты, опоясывающие дом МакКоя, а затем быстро последовал за нами. Острые ветки вонзились в мои руки и голову, по шее потекли струйки пота. МакКой свернул на подъездную дорожку, вышел из машины и вошел в дом.

– Он в доме? – шепотом спросил Майлз, его голова была наклонена ко мне, чтобы сухие ветки не выкололи глаза.

– Да, – сказала я.

Так тихо, как только можно, мы вылезли из кустарника и рванули к грузовику Майлза и внедорожнику Такера. Чарли за моей спиной не было. Я резко остановилась, пригвоздив к месту и Майлза.

– Что? В чем дело? – разволновался он.

– Чарли! Куда подевалась Чарли? – Я оглянулась на дом МакКоя. – Она вышла на улицу вместе с нами, правда? Вы видели, как она выходила?

– Алекс… – Майлз потащил меня вперед.

– Майлз, если она все еще в доме, нам придется вернуться!

Он продолжал тянуть меня. Я уперлась каблуками в землю. Глупая, глупая Чарли должна была идти за нами. Я не могла поверить, что она меня не послушалась. Я знала, что ей всего восемь, но не могла смириться с тем, что она такая тупица.

Майлз схватил меня за плечи и потащил к машинам, развернул так, что я оказалась зажата между ним и грузовиком. Такер стоял за ним, его лицо было перекорежено от невыносимой жалости.

– Алекс.

Голос Майлза был низким, но сильным. Его яркие голубые глаза пронзали меня насквозь.

– Чарли не настоящая.

Магический шар

Разговор номер десять

Почему ты покинул меня?

Сорок девятая глава

Мир закачался.

– Ч-что? – выдавила я.

– Чарли не настоящая. Ее здесь нет. И никогда не было. – Майлз протащил меня к другой стороне грузовика. Слова прошумели у меня в ушах, и все кончилось. Ветер перестал колыхать деревья; даже букашка на ветровом стекле грузовика Майлза замерла на своем пути.

– Нет. – Я вырвала руку из рук Майлза. Меня всю трясло от шока. – Нет. Неправда. Она была здесь – вот прямо здесь! – Я видела, как она вместе с нами выходила из дома; я уверена в этом. – Не ври мне, Майлз. Не ври мне.

– Он не врет. – Такер подошел ко мне с другой стороны с поднятыми вверх руками.

– Она существует, Такер. Она… Она должна быть… – Я снова посмотрела на дом МакКоя, ожидая, что Чарли выскочит из другого входа в него, словно играя с нами в прятки. Я накричу на нее за то, что она напугала меня до полусмерти, и не выпущу из поля зрения, пока мы не доберемся до дома.

Но она не появилась.

– Отправляйся домой, Бомон, – сказал Майлз Такеру. – Я позабочусь о ней.

– Алекс, – снова сказал Такер, подходя ближе ко мне. Я сделала шаг назад, вытирая глаза. Плакать я не могла. Чарли здесь не было. Она была дома. Но чем больше я терла глаза, тем обильнее текли слезы. Дома. Нужно ехать домой.

Я забралась на пассажирское сиденье грузовика Майлза и пристегнула ремень. Домой.

– Все будет хорошо. – Такер подошел к окну и взял меня за руку, говорил он тихо и спокойно.

Что такое «хорошо»?

Майлз захлопнул дверцу. Грузовик закряхтел. Такер и улица остались позади.

Майлз что-то говорил мне, но я его не слышала.

Она просто была здесь. Она всегда была здесь.

Входная дверь стукнула о стену прихожей, когда я распахнула ее.

Мои родители сидели за кухонным столом. Ужинали. Словно ничего не случилось. При моем появлении в дверях они подняли головы. Неожиданно я поняла, что не способна дышать.

– Чарли, – выдавила я.

Первой встала мама. В руке у нее было маленькое полотенце, и она шла ко мне, как к ребенку, который срыгнул. Я попятилась от нее.

– Почему вы мне не сказали?

– Алекс, солнышко…

– Как она могла быть не настоящей?

Позади меня раздалось хныканье. Чарли стояла в дверном проеме, в дрожащих руках – шахматы. Это был шахматный набор, для которого ей нужны были новые пешки, потому что старые я спустила в унитаз. Одна из пешек была зажата между ее зубами. Она снова захныкала, и пешка упала на пол.

– Что происходит, Алекс? – Голос Чарли дрожал не меньше, чем ее руки. – О чем вы говорите?

– Чарли… – У меня перехватило горло. Зрение стало неясным. – Но… но я помню, как вы принесли ее домой из родильного дома. Кормили ее, заботились о ней, наблюдали, как она росла… и для нее под елкой всегда лежали подарки, и вы всегда оставляли ей место за столом… и она должна была…

– Она была настоящей, – сказала мама. Ее голос стал очень напряженным, я его никогда таким не слышала. – Но она умерла. Четыре года тому назад.

Папа тоже встал. Мне не нравилось, что все стоят.

– Чарли умерла, прежде чем ей исполнилось пять. Ас… – Голос отца дрогнул. – Асфиксия. – Я не должен был оставлять ей шахматы, чтобы она играла с ними…

Я повернулась к ним и потеряла Чарли из виду. Она заплакала. Шахматная доска выпала из ее рук, и все другие фигуры присоединились к единственной черной пешке на полу.

– Я звоню Линн. – Мама пошла к телефону. – Не надо было так оттягивать это. Все зашло слишком далеко. Она должна прописать какое-нибудь сильнодействующее лекарство.

– Ей не нужно такое лекарство. – Рука обхватила мою руку. Майлз стоял там, где только что стояла Чарли, и смотрел на мою мать. Весь его вид излучал гнев, глубокий и холодный. – Ей нужны родители, которым не наплевать на то, что их дочь не может отличить реальность от фантазий.

Родители таращились на него, не смея сдвинуться с места и сохраняя полное молчание.

– Майлз, – прошептала я.

– Как вы могли не сказать ей? – Теперь он говорил громко. – Чарли несколько лет как мертва, а вы считаете возможным притворяться, что это не так? Вы думали, Алекс не поймет этого? Она слишком безумна?

– Нет, совсем не… – начала было мама.

– Совсем не что? Какое у вас может быть оправдание? – Палец Майлза вонзился в мою руку. – Надеюсь, у вас есть очень веская причина, потому что это полная хрень. Вы – единственные, кому ей полагается верить, единственные, к кому она может обратиться, когда никому ничего не может рассказать. Но вместо этого Алекс приходится фотографировать все подряд, потому что если она скажет вам что-нибудь не то, вы начинаете угрожать ей сумасшедшим домом!

Глаза моей матери наполнились слезами.

– У тебя нет права являться в мой дом и учить меня, как обращаться с дочерью!

– Неужели? Это право у меня есть. Потому что я знаю некоторых ужасных родителей, и вы принадлежите к их числу!

– Мы пытались, – наконец решился произнести отец, его голос звучал чуть громче, чем шепот. – Мы пытались сказать ей. Алекс в то время была в больнице, и у нее случился приступ, ей было плохо – и не важно, что мы говорили, она просто… не воспринимала этого. – Он посмотрел на меня: – Словно ты не слышала нас. Сначала мы думали, у тебя просто шок. Мы думали, ты поняла. Но потом, вернувшись домой, снова разговаривала с ней, и нам стало ясно, что… что не поняла.

Комната была слишком маленькой, слишком тесной, слишком жаркой. Из моего горла, прежде чем я успела удержать его, вырвалось ужасное всхлипывание. Я зажала рот рукой. Но это определенным образом сказалось на Майлзе: на его лице появилось то жалостливое выражение, которое я так ненавидела. Мне не нужен был подобный взгляд ни от кого, тем более от Майлза. Только не он. Я бросилась к задней двери. Я едва могла видеть, но твердо знала, куда направляюсь.

Распахнув дверь, я слетела вниз, перепрыгивая через несколько ступенек, и понеслась по заднему двору.

Добравшись до моста Красной ведьмы, соскользнула с берега ручья и забралась под мост, где меня никто не мог увидеть. Мои легкие горели. Глаза жгли слезы.

Голубоглазый. Кровавый Майлз. Скарлет. Магический шар. А теперь вот Чарли.

Чарли. Шарлемань. Карл Великий. Моя родная сестра. Если Чарли не настоящая, то кто настоящий?

Неужели все подделка? А весь мир у меня в голове? Если я когда-нибудь очнусь от этого, то не окажусь ли в обитой войлоком палате с текущими изо рта слюнями?

Окажусь ли я сама собой?

Чарли была постоянной величиной. Никогда я не сомневалась в том, что она настоящая. Она всегда была реальной. Мягкой и теплой. Я так нуждалась в ней.

Я задыхалась. Прижав руку к животу, глотала воздух. Но поднимающаяся желчь препятствовала этому. Горло у меня перехватило.

– Алекс, Алекс, успокойся! – Передо мной появился Майлз и схватил меня за плечи. – Дыши. Просто дыши. Расслабься.

Он взял мою руку и прижал к своей груди, там, где билось его сердце. Оно яростно стучало под моей ладонью.

Оно было настоящим? Его сердце? А сам он был настоящим?

Я посмотрела в его голубые глаза, которые всегда считала слишком прекрасными, чтобы быть реальными. Так как насчет них? Майлз невыдуманный? Потому что, если Чарли нет и его нет, то я совершенно ничего не хочу. Не хочу жить.

– Эй.

– Ты настоящий? – спросила я.

– Да, – твердо ответил он. И еще крепче прижал мою руку к своей груди. Его сердце колотилось как барабан.

– Я настоящий. Это, – он положил вторую руку на первую, – настоящее. Ты днями напролет видишь, как я общаюсь с другими людьми; я влияю на мир. Заставляю вещи случаться.

– Но… но что, если все это, – мне пришлось снова глотнуть воздуха, – что если, все существует лишь в моей голове? Ист-Шоал, и этот мост, и ты – что, если ты не существуешь, потому что вообще ничего этого нет?

– Если нет, то какое это имеет значение? – сказал он. – Ты живешь здесь. А раз так, то это и есть реальность.

Пятидесятая глава

Мы с Майлзом сидели под мостом Красной ведьмы, пока темнота не укутала все вокруг нас. Родители не пришли меня искать – думаю, они понимали, что далеко я не убегу. Или же не сомневались в удивительной способности Майлза отыскивать меня. А может, просто не желали нас видеть.

Дома на кухне все еще горел свет. Я стояла на заднем дворе и долго изучала окрестность. Теперь это кажется глупым, но я не могла остановиться и медленно вертелась на одном месте. Дом, дверь, улица, лес.

Мы вошли в переднюю. Я закрыла дверь достаточно громко, чтобы родители знали: мы дома. Мне не нужны были дальнейшие разногласия и скандалы.

Я не хотела, чтобы Майлз и мама снова вцепились друг другу в глотки.

В своей комнате я еще раз оглядела все по периметру, взяла со шкафа один из моих фотоальбомов и открыла его.

Там была только Чарли. Чарли улыбается, Чарли играет в шахматы, Чарли спит со скрипкой под рукой.

Я показала альбом Майлзу:

– Что ты видишь?

Он пролистал несколько страниц:

– Мебель. Ваш задний двор. Ваша кухня. Улица. А что я должен видеть?

Я забрала у него альбом, закрыла его и положила обратно на шкаф. Это не вылечить никакими самыми сильнодействующими лекарствами.

Майлз посмотрел на часы на тумбочке. Почти час ночи.

– Твой отец будет сердиться? – спросила я.

– Наверное. Он сердится по любому поводу.

Через его плечо я углядела проблеск белого и красного; Кровавый Майлз стоял в углу и улыбался мне, показывая окровавленные зубы.

Я как можно сильнее зажмурилась.

– Ты… э… тебе пора идти?

– Ты в порядке? – Он погладил мою руку. Я открыла глаза.

– Со мной все хорошо. – Я повернулась лицом к кровати и окну.

Чарли стояла на улице с ужасающе печальным выражением лица. Все шестнадцать шахматных фигур торчали из ее рта, как искусно вырезанные из дерева опухоли. У меня перехватило дыхание, и я резко поднялась; Майлз обнял меня.

– Что ты видишь?

– Чарли стоит у окна. И… и ты в углу.

– Я?

Я кивнула.

– Каким ты был после вечеринки у Селии. Пожалуйста, не спрашивай.

– Я могу остаться.

Я опять кивнула. Выскользнула из рук Майлза и подошла к шкафу, открыв дверцу прямо в лицо Кровавому Майлзу.

Сняла рубашку и джинсы и надела пижаму.

Майлз сел на край кровати и стянул ботинки.

– А твои родители? – спросил он.

– А мы ничего такого не делаем. Кроме того, они, возможно, не настоящие.

– Думаю, твоя мать ненавидит меня, – сказал Майлз.

– Я сама вроде как ее ненавижу, – сказала я и была потрясена тем, что так оно и есть. – Маме надо было это услышать. Спасибо, что сказал.

Я закрыла дверцу шкафа. Несвежее дыхание Кровавого Майлза колыхнулось около моего уха и щеки. Я отскочила от него и забралась в кровать к Майлзу. Он лег и обнял меня за талию. Я не знала, как лучше расположиться: если отвернуться от него, то на меня через окно таращилась Чарли. Повернусь к нему лицом – Кровавый Майлз маячит над его головой. Я легла лицом в подушку и закрыла глаза.

Все это было не настоящим. Они были не настоящими.

Майлз прижался ко мне и спрятал лицо в моих волосах. Он мог сколько угодно говорить, что не понимает эмоций, но иногда мне казалось, что он различает их куда лучше, чем кто-либо еще.

Дужка его очков уткнулась мне в висок. Мне это понравилось – напоминало о том, что он рядом.

– Майлз?

– Да?

– Не уходи.

– Не уйду.

Пятьдесят первая глава

Утреннее солнце пробралось в комнату, осветив мои артефакты и веснушки на лице Майлза. Простыни рядом с нами были скомканы. Одна его рука покоилась под пижамой и согревала мой живот, а другая подпирала его подбородок. Тело Майлза заслоняло от меня большую часть комнаты, и мне пришлось медленно перевалиться через него, чтобы осмотреться.

Кровавый Майлз исчез.

Чарли тоже.

Эта мысль поползла было дальше, но я не пустила ее: Чарли не было. И все. Никакие надежды, никакие желания не вернут ее. Это невозможно.

Дверь приоткрылась. Моя мать. Я встретилась с ней глазами, ожидая, что она ворвется к нам, начнет кричать, посадит меня под домашний арест за то, что наврала ей вчера, за то, что убежала из дома так поздно, за то, что позволила Майлзу спать в моей комнате. Но она не стала ничего этого делать.

Просто кивнула и ушла.

Майлз вздохнул. Очки сидели на нем криво. Мне не хотелось его будить, но быть одной тоже не хотелось. Я поцеловала его в скулу. Майлз снова вздохнул.

– Майлз, – сказала тихо я.

Он заворочался и открыл глаза.

– Доброе утро!

– Как спала? – поинтересовался он.

– Хорошо, наверное. – Я бы вообще не заснула, если бы он не бодрствовал рядом, пока я не задремала. А теперь ночь уже была смутным воспоминанием; я не помнила, что мне снилось – лишь красные волосы и шахматные фигуры, музыкальные скрипичные фразы.

– А ты?

– Лучше, чем обычно.

Я потянулась к нему, чтобы поправить очки. Он слегка улыбнулся.

– Мы должны идти сегодня в школу? – спросила я. – Может, прогуляем хотя бы вручение наград?

– Как раз там-то мы должны быть, – сказал он. – Я – ради клуба, а если не явишься ты, это будет означать пренебрежение общественным служением.

– Но там будет МакКой. Не хочу, чтобы вы были рядом.

МакКой выжжет его глаза.

– Если мы не придем, у МакКоя появится причина вызвать меня к себе в кабинет. А там мы окажемся один на один, и это будет куда опаснее.

Боже, он смеется надо мной, а я не могу перестать бояться.

– Тогда ты должен держаться от него подальше. Не подпускай МакКоя к себе. Не позволяй ему даже смотреть на тебя…

– Знаю. – Его кулак нажал на мой живот. – Знаю.

Если бы я посмотрела на него еще немного, то начала бы плакать, и потому привстала с постели, а потом навалилась на Майлза всем телом, чтобы выудить школьную форму из кучи одежды на полу.

Переодевшись, я заставила Майлза ждать у передней двери, а сама просочилась на кухню.

Папа был один. Он смотрел в окно поверх раковины. Я постучала по дверному косяку, чтобы привлечь его внимание.

– Твоя мама разговаривает по телефону с Линн, – сказал он. Я посмотрела на часы. Семь утра – это ее новый рекорд.

– Я иду в школу.

Он отвернулся от раковины:

– Лекси, я не думаю…

– Не хочу торчать здесь весь день.

– Мама против того, чтобы ты шла.

– Только сегодня, пожалуйста! – Я не могла позволить Майлзу пойти одному, и я знала, что если стану настаивать, папа уступит. – Если это тебя успокоит, Майлз весь день будет со мной.

Он засунул руки в карманы.

– Вообще-то, да. Но ты же знаешь, что она ужасно рассердится, если я отпущу тебя.

Я ждала.

Папа махнул рукой в знак поражения:

– Иди. Но обещай, что вернешься, если чего-то испугаешься, или запаникуешь, или… или что-то случится. Скажи об этом Майлзу, чтобы он мог сразу привезти тебя сюда!

Под конец фразы ему пришлось повысить голос – я уже шагала к входной двери.

Верить в то, что что-то существует, а затем обнаружить, что нет, – это как добраться до конца лестницы, думая, что впереди еще одна ступенька. Только в случае с Чарли лестница оказалась высотой в пять миль, и твоя нога никогда снова не коснется пола.

Прийти в школу после такого удара казалось нереальным, словно я падала в кроличью нору так быстро, что никто не мог меня даже видеть.

В основном нас все игнорировали. После уроков мы с Майлзом пошли в зал и сели за судейский стол. Он голосом робота отдавал приказы. Нужно было работать быстро, чтобы подготовить зал к церемонии награждения.

– Селия! – рявкнул Майлз. – Почему ты опоздала?

Селия спешила в зал, ее гладкие негустые светлые волосы свисали вдоль мертвенно-бледного лица.

– Прошу прощения! – всхлипнула она и села на трибуны, вытирая глаза. – Мистер МакКой хотел поговорить со мной.

У меня упало сердце. С какой стати ему говорить с ней? Что они делали в кабинете? Почему в доме у МакКоя есть ее фотография с отцом?

Майлз продолжал допрашивать ее:

– О чем?

– Ни о чем, – попыталась увильнуть от ответа Селия.

– Селия. Что он тебе сказал?

– Не твое дело, засранец. – В ответе проглянула прежняя Селия. Она разозлилась, пошла и села в самом конце трибун, а затем опустила голову между рук и принялась всхлипывать.

Это было хуже, чем обычно. Гораздо хуже.

Я выровняла дыхание. Если МакКой окажется рядом с Майлзом, я буду настороже, как змея. Как тот питон.

Будь змеей, – произнес тоненький голос. – Будь змеей. Выдави из МакКоя жизнь.

Майлз посмотрел на двери зала, ведущие в ротонду.

– Скоро придет МакКой, – сказал он. Я не могла понять, обеспокоен он или испуган.

– Думаешь, он все еще у себя в кабинете? – спросила я. Майлз кивнул.

Селии дали передышку. МакКой, очевидно, точил топор палача.

Если я сейчас туда пойду, то, наверное, смогу остановить его, прежде чем он покинет кабинет. Это может сработать.

– Сейчас вернусь, – сказала я Майлзу. – Мне надо в туалет. Держись подальше от МакКоя, если он объявится здесь, о'кей?

– О'кей.

Исчезнув из поля зрения Майлза, я побежала трусцой. Ротонда была словно в красных пятнах – награды, фотографии, целые куски стен выкрашены в этот цвет. Длинная волнистая красная линия вела от зала к главному кабинету в дальнем конце коридора. Я пошла по ней.

Будь змеей.

Я прошла мимо стола дежурного, игнорируя протесты секретаря, и вторглась в кабинет МакКоя.

Он сидел за столом и выглядел неожиданно собранным. Костюм. Галстук. Сложенные на столе руки. Воспаленные глаза. Кабинет ничем не отличался от других кабинетов: сертификаты в рамках на стенах, книги на полках, гудящий компьютер на столе.

– Все в порядке, Мэри, – сказал он секретарше. Она фыркнула и вернулась на свое место.

– Что вы хотите сделать? – спросила я, сжав пальцы в кулаки.

МакКой снял ниточку с рукава:

– А что вы имеете в виду?

– Я знаю, вы вызывали Селию к себе в кабинет четыре последних года. Знаю, что с ее матерью вы разработали какой-то план. Знаю, что вы ненавидите Майлза. И хотите избавиться от него, потому что… потому что мама Селии считает, что он… препятствие.

– Боюсь, я не понимаю, о чем вы тут толкуете, мисс Риджмонт.

– Вы совершенно точно знаете, о чем. – Я выглянула в дверь, дабы убедиться, что секретарша не подслушивает. – Я не сумасшедшая, понятно? И знаю о Скарлет. Знаю о ваших навязчивых мыслях. И не допущу этого. Не позволю вам тронуть Майлза.

МакКой переставил табличку с именем у себя на столе.

– Вы ошибаетесь. Я не планирую предпринимать что-либо по отношению к мистеру Рихтеру.

– Если не вы, то кто? Селия?

– Не могу понять, какое Селия Хендрикс имеет к этому отношение.

– Послушайте, психо…

– Как я понимаю, у вас был трудный год. Вы уверены, что пьете лекарства регулярно? – перебил меня МакКой.

– Да. Вы не моя мама и потому не задавайте мне подобных вопросов. А теперь скажите, что вы хотите сделать с Майлзом.

– Повторяю, мисс Риджмонт, я не позволю волосу упасть с арийской головы мистера Рихтера. – Он помолчал, и от меня потребовалась вся моя сила воли, чтобы не отвести взгляда от его жестоких, пронзительных глаз. – Вам надо поспешить обратно. Будет досадно, если вы не справитесь со своими общественными обязанностями как раз под конец учебного года.

Я засомневалась. Если МакКой отменит мою общественную нагрузку, меня точно куда-нибудь упрячут – в Вудлендс или куда похуже – и прощай мои хорошие оценки. У него были рычаги воздействия, у меня – обрывки истории и психиатр на кнопке быстрого дозвона.

Он с милостивой улыбкой сплел пальцы:

– Думаю, мы наконец-то поняли друг друга.

«Нет уж, засранец». – Но я не могла произнести этого вслух. Я вообще ничего не могла сказать, поскольку хотела выбраться отсюда не расчлененной. Я стояла по другую сторону его стола, и меня трясло от ярости.

Потом я молча поплелась в спортивный зал.

Остановить МакКоя в одиночку я не могу, а если расскажу обо всем кому-то еще, разве мне поверят? Это может показаться убедительным, если будет исходить, например, от Такера, но не от меня. Выхода не было. Стоит мне открыть рот и начать вещать о столь серьезных вещах, мать приговорит меня к дурдому прежде, чем я успею сказать, что я просто пошутила.

Я вошла в зал с другой стороны от трибун, рядом с табло. На трибунах уже сидели атлеты и их родители. Членов клуба расставили по всему залу рядом с дверьми. Майлз стоял под табло спиной ко мне. Селия топталась рядом с ним, словно была на поводке.

МакКой уже пришел и возвышался над микрофоном посреди зала. И уже говорил.

Но если он здесь, то с кем я разговаривала в кабинете?

– Добрый день, леди и джентльмены. Рад приветствовать вас на нашей Ежегодной церемонии вручения спортивных наград. Начнем с нашей бейсбольной команды, которая провела великолепный сезон…

Моя кроссовка взвизгнула, скользнув по плиточному полу. Селия повернулась и увидела меня; теперь она плакала еще сильнее, чем прежде.

Ее мать стояла в тени трибун на другой стороне зала в деловом костюме, с длинными светлыми волосами. Но ее лицо… Я уже видела его прежде. В газете. На стенде при входе в зал. Оно было как две капли воды похоже на лицо Селии – когда они стояли рука об руку, сходство было несомненным.

Но Скарлет – она была мертва. Она была мертва долгие годы.

– Помни, Селия, – сказала она, и ее голос наполнил зал, – я делаю это для тебя.

Селия никак не прореагировала.

– Ричард и я все устроили. Скоро этот кошмар кончится.

Селия не прореагировала, потому что просто не могла, ведь Скарлет была мертва.

– Ты можешь отправиться в лучший мир.

Табло зловеще заскрипело. Скарлет улыбнулась. Когда табло заскрипело во второй раз, МакКой стал говорить в микрофон громче. Никто ничего не заметил. Не может быть, что только я обращаю внимание на все это. Это все реально происходило. Все, кроме Скарлет. Почему-то она вовсе не Селии улыбалась; она улыбалась мне. И тут она подняла один острый вишнево-красный ноготь и указала им на табло.

Я посмотрела вверх. Красная краска каплями стекала по стене. Каждая буква была высотой в десять футов; два слова «сжимали» табло как окровавленные зубы.

КРИМСОН-ФОЛЛЗ

Табло скрипело так громко, что МакКой не мог перекричать его. Селия отпрыгнула прочь и вскарабкалась на трибуны. Майлз повернулся, чтобы нашипеть на нее.

Опоры табло обломились.

Мои ноги зацепились одна за другую; визгливый смех Скарлет трезвонил по залу.

Я оттолкнулась от дверной рамы и влетела в спину Майлза.

Пятьдесят вторая глава

Есть одна особенность в смерти от несчастного или трагического случая, как, скажем, в том, чтобы быть раздавленным спортивным табло.

Вы ее не ждете.

Я же ждала. И именно поэтому, наверное, осталась жива.

Пятьдесят третья глава

Я с трудом открыла один глаз.

Моя голова была сжата тисками. Рот забит ватой. Свет в комнате был тусклым, но достаточным для того, чтобы разглядеть очертания ног и ступней под покрывалом и заметить темную нишу за углом, где, по идее, должна быть дверь. Тихо работал аппарат «белый шум», до меня долетел запах стерильности.

Я была в больнице. Кровать. Санузел. Какие-то свисающие с потолка механизмы. Камера с красным глазком у двери. Никаких галлюцинаций.

Мое тело все еще пребывало во сне. Я расслабила пальцы на руках и ногах, дабы убедиться, что способна на это, а затем снова огляделась. Занавеска моей кровати была отодвинута. Кровать рядом с моей была пуста. По другую сторону какая-то укутанная в одеяло фигура крепко спала на стуле, который, казалось, был спроектирован специалистом по пыткам.

Мама.

Я кашлянула, желая прочистить горло. Она слегка дернулась и проснулась. И какое-то время смотрела на меня пустым взглядом, пока, наконец, не сообразила, что я тоже смотрю на нее. И тут же подскочила ко мне, убирая с моего лица пряди волос.

– О, Алекс. – В ее глазах уже блестели слезы. Она держала меня так осторожно, словно я могла разбиться.

– Что случилось?

– На тебя упало табло, – сказала она, всхлипывая. – Ты не помнишь?

– С трудом. – Но я помнила. Помнила, как бежала, помнила боль, затем свет вокруг меня потух, словно меня захлопнули между страницами книги.

– Врачи сказали… они не были уверены, что ты очнешься. – Новое всхлипывание спасло ее, и она быстро закрыла рот рукой.

– Где Майлз? С ним все в порядке?

– Да, да, солнышко, все хорошо.

– Он здесь?

– Сейчас нет.

Мне нужно было знать, где он. Надо было удостовериться, что он в безопасности.

– Как долго я спала?

– Три дня.

– Мамочка, – сказала я в основном от удивления. По ее лицу текли слезы.

– Я так испугалась. Когда папа сказал, что ты ушла в школу, я хотела вернуть тебя, но он был убежден, что ничего плохого не произойдет…

– Это не его вина.

– Я знаю.

– И не моя.

– Знаю, знаю. – Она вытерла глаза воротником рубашки. – Я не виню тебя, конечно же, не виню. Просто хочу, чтобы тебе ничего не угрожало, и я… я не знаю, как вести себя дальше.

Осторожно, постепенно убеждаясь, что острой боли в теле нет, я приподнялась на локтях. Мама поняла мое намерение и обняла меня.

Почему она так долго не говорила мне о Чарли? Потому что сама не могла думать об этом? Или потому что с Чарли я была более счастливой?

И, может, поэтому она хотела отправить меня в психиатрическую больницу? Не сбыть с рук, а спасти меня от самой себя, потому что у нее силы были на исходе?

– Я купила тебе… немного «Ю-ху»… – сказала она, когда, наконец, отпустила меня, всхлипывая. – Я поставила его в холодильник, потому что знаю, ты любишь, когда оно холодное…

А я думала, она подсыпает мне в пищу яд.

Иногда плакать больно. Мои слезы жалили меня. Голова пульсировала, лицо горело.

– Я люблю тебя, мамочка, – сказала я.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб.

Пятьдесят четвертая глава

На следующий день, когда мама ушла на обед, мне нанесли неожиданный визит.

Селия. Она стояла на пороге комнаты и слегка походила на себя прежнюю – светлые волосы, слишком короткая юбка, толстый слой косметики, увенчанный блеском для губ цвета земляники.

– Знаешь, – начала я, выпив воды из поильника, – все говорят, что история повторяется дважды, но я не ожидала, что это происходит так буквально.

Ее зубы стиснуты, руки под рубашкой сжаты в кулаки. Трудно будет ее расшевелить. Она стояла и смотрела, словно я собиралась вытащить пару ножей для бросания из-под одеяла и попрактиковаться на ней.

Наконец она заговорила:

– Как ты узнала?

– Я же чокнутая, разве ты не слышала? Подлинный вопрос заключается в том, почему ты никому ничего не сказала?

Селия пожала плечами:

– Я… Не думала, что до этого кому-то есть дело. Они говорили, что я просто пытаюсь привлечь к себе внимание. Или что сама во всем виновата. Или… я не знаю.

Неожиданно она стала выглядеть очень, очень старой.

– Я устала от всего этого. Устала быть одной. От того, как люди смотрят на меня и что говорят. Устала иметь с этим дело в одиночку.

– Так и не имей, – сказала я. – Тебе позволено попросить о помощи.

– Почему нам никто этого не говорил?

– Потому что… возможно, никто не говорил им.

– Ты считаешь меня плохим человеком? – тихо спросила Селия.

– Нет, – ответила я. – И также не считаю, что ты больная на голову.

Она улыбнулась.

… Через несколько часов, не раньше, вошла медсестра и сказала:

– Мы так удивлялись тому, что до сих пор у вас не было посетителей.

Пятьдесят пятая глава

Члены клуба объявились позже, когда у меня в палате были мама и медсестра, так что я знала, что они реальны. Они принесли конфеты и цветы, и учебники по истории. То есть все те вещи, которые, по их мнению, должны были меня подбодрить. Большую часть дня они просидели вокруг кровати, излагая в мельчайших деталях и с большим энтузиазмом, какой героический был у меня вид, когда я налетела на Майлза и спихнула его с того места, где он стоял, как раз перед тем, как табло должно было обрушиться на него, и как все в зале перепугались, и что я до сих пор главный ньюз-мейкер.

Кстати говоря, МакКой метил вовсе не в Майлза. Табло предназначалось для Селии. Она свернула в сторону, потому что испугалась, что я наброшусь на нее. Разъяренный МакКой попытался задушить Майлза, но его оттащил мистер Гантри. У меня камень с души свалился. МакКой оплошал. Угрозы больше не было.

– Но ты никогда не поверишь, почему он пытался обрушить на нее табло, – сказал Иван.

– Знаешь, как МакКой называет Селию в своем кабинете? – спросил Ян.

– Очевидно, МакКой был одержим мамой Селии, – сказала Тео, сразу переходя к главному, – а она несколько лет тому назад погибла под обрушившимся табло. И поскольку он не мог заполучить ее, то переключился на Селию, но она не… оправдала его надежд или что-то в этом роде. И в конце концов он решил, что обессмертит ее, сбросив на нее то самое табло, что убило ее маму. Копы нашли в его доме множество доказательств его вины. Журналы и планы, и видео. Видео Селии. Когда они пришли в школу после попытки МакКоя убить ее, Селия поведала им всю правду в нашем присутствии. Это было ужасно.

– Это было неслыханно, – добавил Иван. – Продолжалось два года, и все было шито-крыто. Почему бы не сказать об этом кому-нибудь?

– Наверное, она думала, что ее не поймут, – сказала я.

Тео кивнула.

– Я верю этому. После награждения я говорила со Стейси и Бритни – оказывается, отец Селии несколько лет назад снова женился, и мачеха Селии лелеяла планы выкинуть ее из дома сразу после окончания школы, а отец работал на корабле и редко бывал дома. Стейси и Бритни сказали, что Селия даже им очень мало что рассказывала, а они были ее единственными подругами.

– А мачеха? – спросила я.

– Я видела ее несколько раз, – ответила Тео. – Коротышка с темными волосами, выглядит вроде милым человеком, но я не очень удивлена, что она таковой не оказалась.

Может, поэтому Такер и Майлз целый год не спрашивали меня ни о чем, когда я сказала, что видела Селию и МакКоя, разговаривающих с матерью Селии? Потому что думали, что я имею в виду ее мачеху? Сколько еще галлюцинаций посетит меня из-за всяческих недопониманий и недоразумений?

– Как так случилось, что никто не заподозрил МакКоя раньше? – спросила я.

– Его три раза подряд избирали в городе директором года, – ответила Джетта. – И кабинет у него – просто загляденье, сплошные награды.

– Кроме того, он чертовски хорошо подчищал за собой следы, – сказал Ян. – Если бы у него не обнаружили ничего дома, он мог бы заявить, что Селия выдумала эту историю. Но его все равно арестовали за попытку задушить босса.

Тео фыркнула:

– Теперь, когда Селия дает показания против него в суде, у них будет куча неопровержимых доказательств ее слов.

– Кто-нибудь знает, как она? Хорошо?

– Ее два года мурыжил психопат, – ответил Арт. – Так что нет.

Только после угрозы порвать шов у меня на голове они наконец-то рассказали мне, что делал Майлз.

– Он стал белым, как мел, – сказал Арт. – Никогда ничего подобного не видел. Потом завопил на меня, чтобы я отключил электричество, подбежал к тебе и стал пытаться приподнять табло. Мы оттащили его, иначе бы его убило током.

Вид у всех них стал неожиданно виноватым.

– Мы хотели помочь тебе, – сказала Тео.

– Мистер Гантри вернулся сразу после этого, – сказал Иван, – с врачами «Скорой помощи» и какими-то другими людьми. Они сняли с тебя табло, но Майлз был еще там, и он так кричал…

– И мистер Гантри велел нам запереть его в раздевалке для мальчиков, чтобы он не наделал глупостей, например, не набросился на МакКоя в присутствии всех этих копов, – закончил Иван.

Я, пытаясь успокоиться, сделала длинный глоток через соломинку из бутылки с «Ю-ху».

– Где он? Я его не видела. Он ведь знает, что я не сплю?

Они обменялись неуверенными взглядами.

– Мы тоже не видели его с тех пор, – призналась Джетта. – Он никому из нас не звонил, не заходил.

– Мы поехали к его дому, но грузовика там не оказалось. – Иван посмотрел на Яна и Тео, те кивнули. – И мы были в «Мейджере», оказалось, на работу он не выходил.

– Думаю, он может быть у Финнегана, – предположил Арт. – Его велели туда не пускать, но это вряд ли остановит его.

– Значит, с момента падения табло никто из вас его не видел?

Они все замотали головами.

Мой желудок словно налился свинцом. Угроза, исходящая от МакКоя, может, и миновала, но существовала еще одна угроза Майлзу.

Такая, с которой мне не справиться.

Пятьдесят шестая глава

Мои руки страстно желали подержать магический шар. Ради Чарли. Ради уютной, темной, тихой безопасности. Ради ответов на вопросы, на которые я сама ответить не могла. Ради бегства из этого мира в свой собственный, про который я и так знала, реален он или нет.

Но я продолжала беспокоиться о Майлзе.

Был вечер среды, когда Такер ворвался в мою палату в совершенно мокром от дождя пальто. Прошло шесть дней с момента падения табло, три дня, как я очнулась, а уже завтра к обеду меня должны были выписать из больницы.

– О, наконец-то решил навестить? – Я нанесла последние штрихи на мой новейший карандашный шедевр – изображение тираннозавра. Он напоминал мне о чем-то, но я не могла точно вспомнить, о чем. – Не думала, что придется тебя столько ждать.

– Алекс!

Что-то в его тоне зацепило меня, и я снова подняла на него глаза.

– Что? Что произошло?

– Майлз. Думаю, он поступает совершенно по-идиотски. – Я спустила ноги с кровати и стала нашаривать туфли, принесенные мне мамой.

– Ты с ним разговаривал? Что он сказал?

– Он не ходит в школу. – Такер говорил быстро и отрывисто. – Я увидел его только перед тем, как пришел сюда. Он был у меня – и выглядел страшно испуганным, будто кто-то преследует его. Он извинился. А говорил, заикаясь.

Я вскочила, схватила Такера за руку и потащила к двери.

– Что еще?

– Он… он хотел, чтобы я удостоверился, что у тебя все в порядке. Сказал, сам прийти не может.

Я не стала обращать внимания на невидимые циркулярные пилы, проделывающие дыры в моих внутренностях.

– Дай мне твое пальто.

– Что?

– Дай мне твое пальто. Ты вызволишь меня отсюда.

– Но ты больная!

– Да пусть бы у меня ноги не было, Такер. Мы поедем к дому Майлза, и ты поведешь машину. Дай мне твое пальто.

Такер снял свое пальто и отдал мне. Я надела его, застегнув молнию до подбородка. Волосы собрала в узел и натянула на них капюшон.

– Показывай, куда идти, – сказала я.

Пятьдесят седьмая глава

Мои обзоры по периметру принесли определенную пользу, но из больницы мы выбрались благодаря умению Такера говорить на языке медиков.

Я знала, что никогда не смогу отблагодарить его за мое бегство из больницы. И за то, что он так беспокоился обо мне, вместо того чтобы рассердиться, когда обнаружил, что мы с Майлзом вместе. Мы добежали по мокрой от дождя автостоянке к черному внедорожнику Такера и выбрались на улицу. Он не спрашивал, что, по моему мнению, происходит. Когда-то они были друзьями. Может, ему уже все было известно.

Я не смогла увидеть табличку при въезде в Ганнибалз-Рест из-за темной стены дождя, но узнала свою улицу по фениксу, сидевшему на знаке «стоп». Даже под дождем его перья пылали красным. Мы въехали в Лейквью-Трейл, и Такер подъехал к дому Майлза. Его грузовик стоял на подъездной дорожке, но «Мустанга» не было.

– Мы должны войти в дом. – Я выскочила из машины.

– Что?

– Мы идем в дом. Давай за мной.

Вместе мы перелезли через забор в передний двор. Я отчаянно надеялась, что Огайо на месте не окажется или же он не увидит и не учует нас из-за дождя. Этот собачий монстр был вполне способен порвать гостей на куски. Передняя дверь в дом была заперта, свет на первом этаже не горел. Зато он горел наверху.

Я потащила Такера к конуре и замерла на месте, увидев неуклюжий силуэт огромного ротвейлера, по всей видимости, спящего. Но в неподвижности Огайо было что-то неестественное.

У меня похолодели руки. Момент настал. Я забралась на конуру и дотянулась до водосточной трубы – я запомнила, что так делал Майлз, когда мы покидали дом той ночью. Она была укреплена деревяшками, торчащими под странными углами – как бы удобными ступеньками и ручками. Вероятно, их прикрепил сюда Майлз. Главной сложностью для меня было, взбираясь по ним, не взорваться от жгучей боли, пронизывавшей все тело.

Через несколько минут мы с Такером уже были на скользком от дождя навесе над крыльцом, а затем начали постепенно продвигаться по направлению к комнате, где горел свет.

Окно было чуть приоткрыто – достаточно для того, чтобы я могла просунуть в щель пальцы и потянуть раму на себя. Так мы оказались внутри.

Я начала подмечать всякие мелочи: блокноты, выпавшие из шкафа; кусок Берлинской стены на шкафу, припавший на один бок, словно часть его была отбита; нацарапанные на стенах слова. На тумбочке стояла рамка с фотографией. Это был черно-белый снимок мужчины, очень похожего на Майлза: одна бровь вздернута, черная авиационная куртка, и все это на фоне послевоенного бомбардировщика.

– Его здесь нет, – сказала я. – Мы должны осмотреть весь дом.

– А как насчет Кливленда? – поежился Такер.

– Думаю, он смылся. Машины-то нет.

Но мои слова не слишком убедили его.

– За мной. – Я подошла к двери и открыла ее. Затхлый запах чуть не сбил меня с ног, и я поняла, насколько комната Майлза, пахнущая мятным мылом и сладостями, обязана своим очарованием Майлзу.

Такер последовал за мной в узкий коридор с дверьми вдоль него, все они были открыты, и в них хозяйничали дождь и ветер. Здесь было так холодно, так грустно, что я вообще не понимала, как Майлз мог жить в этом доме. Такер прошел в другой конец коридора, где имелась лестница, ведущая на первый этаж. Одинокая электрическая лампочка над ступенями отбрасывала на его черные волосы свет в форме нимба.

Такер шумно втянул воздух.

– Вот черт!

– Что?

– Вот черт, Алекс, вот черт! – Он помчался вниз, перепрыгивая через ступеньки. Я подбежала к лестнице и посмотрела вниз.

Там, прислонившись к стене и согнувшись, сидел Майлз.

За секунду я слетела сверху вниз по лестнице. Такер уже говорил по мобильнику с оператором службы 911. Я опустилась на колени рядом с Майлзом, желая коснуться его, но не смея сделать этого, – не знала, что меня ждет. Кровь медленно капала на его очки; под ее тяжестью они сползли с носа и повисли на ухе.

Окажется ли он холодным? Таким же мертвым и пустым, как дом вокруг него?

Этого не могло быть. Это мои галлюцинации. Я могу прогнать их, если очень постараюсь.

Но я не могла. Все вокруг было настоящим.

Я положила дрожащую руку на его грудь. И ничего не почувствовала. Приложила к груди ухо, закрыла глаза и молилась, действительно молилась, впервые в жизни – лишь бы кто из Богов внял мне.

Не уходи. Не уходи.

Затем я услышала это. И почувствовала почти незаметное колебание его груди – вверх-вниз, его дыхание.

Такер оттащил меня от него.

– Он дышит? – спросила я. – Он действительно дышит?

– Да, – сказал Такер. – Да, он дышит.

Пятьдесят восьмая глава

Когда «Скорая помощь» забрала Майлза из дома на носилках, мы сели на переднее крыльцо. Копы нашли машину Кливленда неподалеку – она врезалась в дерево, а сам он шатался вокруг нее в яростном пьяном ступоре. Свести концы с концами было не трудно.

Такер отвез меня обратно в больницу. К моему удивлению, никто на меня не кричал, мне добавили в шов несколько стежков, измерили давление и оставили в больнице еще на два дня, практически под арестом.

Я не возражала. Потому что на следующее утро у меня появился сосед по палате.

Пятьдесят девятая глава

– Мистер Лобстер. Как вы считаете, мои волосы скорее коммунистического красного цвета или такого красного, как у вас?

Утреннее солнце залило плиточный пол и белые простыни, отчего комната купалась в тепле. «Белый шум» машины под окном заглушал пиканье мониторов рядом с кроватью. Другими посторонними звуками были лишь время от времени шаги в коридоре и работающий где-то телевизор.

– Пожарная машина.

Я едва услышала его, так тихо он сказал это. Поначалу я даже не была уверена, что он не спит; его глаза были едва приоткрыты, но он облизывал губы.

– Пожарная машина, – снова сказал он, на этот раз чуть громче. – Земляника, знак «стоп», божья коровка, вишневый сок, помидор, тюльпан…

Он медленно поднял руку и потянулся к тумбочке:

– Очки.

Они были у меня на указательном пальце правой руки. Я осторожно взяла его руку и положила их ему на ладонь. Майлз какое-то время повертел их в руках, а потом надел. Несколько раз моргнул и уставился в потолок.

– Я мертв?

– К счастью, нет. Знаю, ты основательно помешался на этой идее, но у тебя ничего не получилось.

– А еще говорят, что хорошие люди умирают молодыми, – сказал он надтреснутым голосом. Я улыбнулась, хотя при этом мне казалось, будто в левую часть моего лица поназабивали гвоздей.

– Мы с тобой далеко не в идеальном состоянии, ты помнишь об этом?

Он нахмурился и попытался сесть, но со стоном упал на спину.

– Боже… что случилось?

– Тебя избили и сбросили с лестницы. Хочешь объяснить, что ты такого натворил?

– На самом-то деле я плохо помню. Я был расстроен…

– Да. Это я поняла.

– Все должно было пойти не так. Я провоцировал его. – Он огляделся. Увидел еще одну кровать. – Ты тоже лежишь в этой палате?

Я кивнула.

– Кто-то нас любит. – Он осторожно, морщась, повернул голову и посмотрел на меня:

– Твое лицо.

Я снова улыбнулась, ждала, когда же он наконец заметит.

– Только левая сторона, – сказала я. – Доктор вынул все стекло. Сказал, когда опухоль и краснота спадут, я буду выглядеть почти так же, как и прежде. Плюс множество шрамов.

Майлз нахмурился:

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно! – ответила я. – Контузия, электрический шок, шрамы… ничего, что я не могу пережить, поверь мне. Побеспокойся лучше о себе. Знаю, как ты любишь избегать людей, но после такого у тебя может появиться собственный фан-клуб.

– Чего ты несешь? – спросил он, снова облизывая губы. – Здесь есть вода?

Я взяла стакан воды, принесенный медсестрой раньше. Пока он пил, я объяснила, что случилось с Кливлендом после того, как он сбросил Майлза с лестницы.

– Они взяли его. Он страшно перепугался. Думаю, он хотел, чтобы они ему помогли, или что-то в этом роде, потому что дал им свой точный адрес и рассказал, что произошло. У твоего дома уже стояла «Скорая», так что у них сразу сложилась цельная картина. – Я помолчала и села по-турецки. – Как бы то ни было, Кливленд в тюрьме. Суд не состоится, пока три главных свидетеля не будут готовы к нему.

Майлз открыл рот, желая сказать что-то еще, но вместо этого улыбнулся и покачал головой. Я попыталась подыскать слово для того, что чувствую, для этой смеси облегчения и экзальтации, и ничего не придумала.

Слова были его коньком, а не моим.

Несколькими минутами позже зашла медсестра проверить повязки Майлза, справиться о его самочувствии и спросить, не нужно ли ему чего.

– Ну, если вы не против, ваши друзья могут пройти к вам, – сказала она.

– Кто?…

– Она зказала мошно? – Джетта просунула в дверь свою курчавую голову и позыркала по сторонам. Остальные члены клуба маячили за ее плечом.

– Не слишком мне тут буяньте. – И медсестра вышла из палаты сразу после того, как члены клуба ввалились в нее.

– Привет, босс!

– Mein Chef!

– Выглядишь как черт.

Майлс посмотрел на всех – на Арта, Джетту, тройняшек, – оккупировавших его кровать, и нахмурился.

– Что вы все здесь делаете?

– Мы твои друзья, – медленно сказала Тео, словно объясняла некую фундаментальную истину ребенку. – Мы беспокоились о тебе.

– Видишь? – сказала я. – Они тебя любят.

– Кто тут вякнул что-то о любви? – поинтересовался Иван.

– Да мы ничего подобного не говорили, – улыбнулся Ян. – Нам просто нравится, что ты живой.

– Что бы мы делали без нашего бесстрашного лидера? – добавила Тео.

– А почему вы, ребята, не в школе? – спросил Майлз.

– Прогуляли, – ответил Арт. – Пара пустяков.

– Вы двое типа герои, – заявила Тео. – Вашу историю напечатали все газеты. Видели свои подарки? – Она подошла к стопкам открыток и к цветам на столике у окна. Их приносили каждый час с тех пор, как история стала широко известна.

– Я все еще не понимаю, почему они присылают подарки, – резко сказал Майлз.

– Это все твоя мама, – объяснила Тео. – Она рассказала нам вашу историю – почему ты проделывал все эти вещи в школе, почему все время работал.

– А нам почему ничего не говорил? – спросил Ян, но Майлз, казалось, не слышал его. Он смотрел мимо Джетты по направлению к двери.

– Мама.

Джун вошла в дверь с большими сумками в обеих руках и выглядела как олень в свете фар. Она сделала несколько шагов по палате. Я не знала, в первый ли раз за долгие годы она действительно была за пределами Кримс… Вудлендса. Она смогла решиться на это только из-за Майлза? Мы все вышли из палаты.

Я остановилась у двери и оглянулась. Джун крепко обнимала Майлза и раскачивала его взад-вперед. Я не видела ее лица, но слышала его смех и плач и какие-то неразборчивые слова, потому что в рот ему попала рубашка Джун. Спустя небольшое время мимо нас в палату вошла хорошо одетая женщина. Я стояла в дверях и слушала, как она заверяла их в том, что теперь все будет гораздо лучше. А потом вышла в холл.

Тройняшки отправились вниз за едой, а остальные пошли в комнату ожидания. Я присоединилась к ним; мои родители были где-то в больнице, и мне хотелось рассказать им о том, что происходит.

Мы столкнулись нос к носу в маленькой уединенной комнате ожиданий, и кроме них там был мой доктор и Могилокопательница. Их голоса звучали напряженно, разговор шел тяжелый. Меня охватило беспокойство. Они не видели, как я шла по коридору, и потому я прислонилась спиной к стене и пододвинулась поближе, оставаясь за углом.

– Не думаю, что у нас есть выбор. – Это говорила Могилокопательница – так, словно у нее было какое-то право решать, что будет со мной.

– Как она поняла, что табло падает? – спросила мама. – Если только?…

– Но они сказали, что директор ослабил опоры, – сказал папа. – Он хотел уронить его на ту девочку. Лекси не имела к этому никакого отношения – она просто так среагировала.

– И все же. – Черт тебя побери, Могилокопательница. Заткнись. Заткни свой поганый рот. – Этот случай сказался на ней далеко не лучшим образом. Она в неустойчивом состоянии. Я заметила, что весь год ей становилось все хуже.

– Но мы видели, – настаивал папа, – что хорошие вещи тоже случались. Она справляется. У нее есть друзья. Даже бойфренд. Я не хочу забирать у нее все это. Это будет неправильно.

– Думаю, в словах Линн есть своя правда, – сказала мама.

Могилокопательница затянула прежнюю песню:

– По моему профессиональному мнению, для нее настало критическое время, и ей необходимо находиться в тихом месте, под наблюдением – так она снова обретет контроль над собой. Я не собираюсь ограничивать ее, и я рада, что теперь она получает больше поддержки. Но факты остаются фактами.

Дальше слушать я не могла. Вернулась в палату. Адвокат ушел, а Майлз и Джун все еще улыбались и смеялись.

– Алекс, дорогая, вот и ты! – подошла ко мне Джун. – Посиди с нами, надо о многом поговорить!

– Я чувствую себя слегка усталой. Лучше я посплю, – ответила я.

– Отдыхай сколько влезет, – тепло улыбнулась Джун. – Потом наговоримся.

Я легла на кровать и натянула на себя простыню – на лицо, горящее от боли. И задумалась над тем, сколько времени у меня в запасе.

Потому что, как я ни ненавидела ее, Могилокопательница была права.

Шестидесятая глава

Как-то раз я проснулась среди ночи. Кровавый Майлз стоял в конце кровати, голубые глаза, большие и пронзительные, кровь сочится из веснушек. Его держала за руку девушка с кроваво-красными волосами и миллионом порезов на лице, ее глаза были такими же большими, как у него. Они стояли там долго и смотрели на меня. Никто из них не сказал ни слова, но оба улыбались, обнажая покрытые кровавыми пятнами зубы.

Шестьдесят первая глава

Скоро я проснулась. Все еще была ночь. Майлз что-то писал в блокноте. Я перевернулась на спину и села. Он посмотрел на меня.

– Чувствуешь себя лучше? – спросил он, улыбаясь.

– Не так чтобы очень.

Он закрыл блокнот и положил на колено.

– Иди сюда.

Я подошла к краю его кровати, вытянула свои ноги рядом с его и прильнула головой к его плечу. Рука Майлза обвилась вокруг меня.

Мир был пустым. Что было главным в году? Он был выпускным, а все заявления в колледжи… не лучше ли было лечь в больницу сразу после Хилл-парка? Я сама сказала «нет».

Сказала, я сделаю это, сказала, что все у меня под контролем. Единственное, в чем можно обвинить моих родителей, так это в том, что они слишком уж доверяли мне.

Майлз терпеливо ждал, притворяясь, что ему интересно зачесывать мои волосы назад.

– Мои родители посылают меня в Кримсон – в ту больницу. Я слышала, как они разговаривали об этом.

– Но ты достаточно взрослая – и они не могут решать такие вопросы за тебя, – спокойно сказал он. – Ты не должна туда ехать, если не хочешь.

И тут хлынули слезы – я не успела остановить их, они текли по лицу и обжигали кожу.

– Я не хочу, – сказала я. – Но считаю, что нужно. Я не могу различать сама. Больше не могу.

Не знаю, понял ли Майлз что-то из того, что я бормотала сквозь всхлипывания, но обнял меня крепче и поцеловал в уголок лба. Он ничего не сказал. Не стал пытаться переубедить меня.

Он выбрался из аквариума. А я не знала, смогу ли когда-нибудь сделать это.

Шестьдесят вторая глава

Позже, когда я успокоилась, Майлз свесился с края кровати и достал свой рюкзак. Расстегнул молнию и вынул несколько вещей.

– Можно мне заглянуть в твой блокнот? – спросила я.

Он приподнял бровь:

– Чего ради?

– Просто.

Он дал его мне. Большинство записей были на немецком, но какие-то куски и обрывки – на английском. Повсюду я распознавала имя Джун.

– Почему ты носишь девичью фамилию матери? – спросила я.

– А ты откуда знаешь?

– Когда мы с Такером искали в библиотеке материалы о Скарлет, в одной статье была упомянута Джун. Она была отличницей.

– Ооо. Да. Мы взяли ее фамилию, когда уезжали в Германию.

– Ааа. – В дальнейших объяснениях не было нужды. Я пролистала еще несколько страниц и сказала: – Хочу признаться: я это читала.

– Что? Когда?

– Хм… когда погиб Эрвин и ты подвозил меня домой. Ты вернулся в школу, чтобы отнести бумаги, а я сунула свой нос в твою личную жизнь.

– А почему не сказала мне? – спросил он, но блокнот не забрал. Я пожала плечами. Плечо пронзила боль.

– Ну, очевидно, не хотела, чтобы ты об этом знал. Ты был мало похож на человека, прощающего все подряд. – Я перелистнула еще несколько страниц. – О чем эти записи по-немецки?

– Это дневник, – сказал он. – Мне не хотелось, чтобы его читал кто-то кроме меня.

– Прекрасно, хорошая работа, – сказала я. – Я несколько раз видела свое имя в этом блокноте, однако.

– Ах да, – сказал он снова со смехом. – Я был несколько расстроен в первый день в школе. Это глупо, но я сначала не признал тебя, потому что ты вела себя совсем не так, как я это себе воображал.

– Ха, прошу прощения. Я думала о тебе точно то же самое.

Я перевернула последнюю страницу.

То, что ты любишь, будучи ребенком, будешь любить вечно.

– Кажется, ты лучше, чем я тебя представляла, – сказала я, листая страницы в обратную сторону.

– Ты тоже, – сказал он. – Мое воображение… Ну, оно не слишком уж грандиозное и сильно уступает реальности.

– Согласна, – сказала я. – Реальная я гораздо лучше.

Шестьдесят третья глава

Мне было позволено прийти в школу еще один раз. Может, они решили, что мое сумасшествие на время притихло. Может, жалели меня. Может, мне действительно стало лучше после того, как я согласилась отправиться в Вудлендс. Короче, не важно, по какой причине, но мне дали возможность побывать на выпускном.

Конечно, было несколько условий. Первое: на саму церемонию меня не пустили, но я получила право стоять у дверей аудитории и смотреть. Второе: меня постоянно должны были сопровождать два санитара из Вудлендса (читай: громилы в костюмах для медработников). Вне всяких сомнений, в их обязанности входило отвезти меня в Вудлендс, как только церемония закончится, но стоило ли им так свирепо смотреть на меня, когда они это делали? Третье было наихудшим из всех: из-за заварушки с МакКоем и потому, что школьному совету хотелось избежать новых происшествий, меня не согласились выпустить из машины без наручников. Но, по крайней мере, позволили надеть толстовку с длинными рукавами, которые отчасти их прикрывали. И могли бы быть еще более снисходительными, учитывая, что я сама решила лечь в эту чертову больницу.

К тому времени, как мы добрались до аудитории, все места уже были заняты. Родители и прочие родственники оккупировали правый и левый края сцены. Я распознала Джун по золотистому сиянию, исходившему от ее песчаного цвета волос. Мои одноклассники сидели в центральной секции. Все они были в зеленой выпускной форме Ист-Шоал. Сцену заливал яркий свет. Освободившееся директорское место МакКоя занял мистер Гантри; в сером костюме он выглядел прямо-таки големом. Я спокойно могла поверить в то, что он персонаж магический.

Рядом с ним находились четверо учеников, занимавших общественные должности, большинство из них явно нервничали. Такер сидел рядом с казначеем класса, его очки поблескивали в ярком свете, он безжалостно мял листки со своей речью. Был здесь и Майлз. Под тяжелым золотым шнуром лучшего ученика его плечи сутулились. Руки лежали на коленях, глаза смотрели на кого-то, находившегося в конце сцены.

Мистер Гантри открыл церемонию своим обычным громоподобным рыком. В зале приглушили свет, и я больше не могла различать сидящих в нем людей.

Президент класса встал и произнес речь. Вице-президент сказал несколько слов, школьный оркестр сыграл гимн школы, а затем мистер Гантри начал выкрикивать имена. Почетные ученики шли первыми. Мне пришлось крепко стиснуть зубы, дабы удержаться от смеха, когда Майлз пожимал руку мистера Гантри – даже оттуда, где я стояла, были видны расплывшаяся по лицу Майлза чеширская улыбка и хмурый взгляд, которым наградил его в ответ мистер Гантри.

Когда должны были бы назвать мое имя, я невольно переступила на подушечки пальцев, и все внутри у меня заболело. Я столько работала, чтобы получить этот диплом…

Один из санитаров взял меня за капюшон и осторожно потянул назад. Я почти задыхалась, переваливаясь обратно на пятки, и далее стояла смирно, пока мои одноклассники получали дипломы. Иван и Ян притворились, что свои дипломы они перепутали, а потом попытались пожать руку мистеру Гантри одновременно. Тео, казалось, была готова подойти к сцене и стащить с нее братишек. Гантри по сравнению с Артом выглядел мелким камушком. Затем все, кроме мистера Гантри, сели.

– Прежде чем мы закончим нашу церемонию, будет произнесено еще несколько очень коротких прощальных речей. И прежде всего я хочу предоставить слово нашему второму ученику Такеру Бомону. – По залу прокатилась волна не слишком громких аплодисментов. Такер с красным от волнения лицом взошел на подиум.

Я почувствовала прилив гордости. Мистер Клеклый картофельный салат, решившийся забраться в дом МакКоя, ввязался в драку у Финнегана и помог спасти Майлза. Он был готов простить меня за все мои прошлые и будущие прегрешения. Не знаю, заслужила ли я такого друга, но я была рада тому, что он у меня есть.

Такер какое-то время сражался с микрофоном и разглаживал свою помятую речь, а затем прочистил горло и оглядел всех присутствующих.

– Думаю, начну с одного общего мнения, – сказал он. – Мы сделали это! – И аудитория взорвалась радостными криками, криками победы.

Такер улыбнулся:

– О'кей, теперь, когда я это сказал, считаю, не будет преувеличением заявить, что это был самый безумный год в школе для каждого из нас. – Он посмотрел на Майлза, который по своему обыкновению дернул бровью. – Даже если вас не было здесь в каждый конкретный момент, вы прекрасно знали о том, что здесь происходит. Были частью этого. Вы пережили это и выжили. А если вы можете пережить питонов, сходящих с потолка, значит, вы можете пережить практически все.

Смех. Такер поправил очки и глубоко вдохнул:

– Взрослые говорят, что тинейджеры считают себя бессмертными, и я согласен с этим утверждением. Но, думаю, существует разница между полаганием себя бессмертными и знанием того, что можешь выжить. Мысли о бессмертии приводят к заносчивости, мнению о том, что ты заслуживаешь большего. Выживание подразумевает наихудшие для тебя обстоятельства, но несмотря на них ты живешь дальше и делаешь свое дело. Оно подразумевает приложение всех своих сил к достижению того, что желаешь больше всего, даже если это все кажется недосягаемым, даже если это все работает против тебя.

А потом, когда ты все пережил, ты идешь дальше. И у тебя впереди вся жизнь.

Такер опять сделал глубокий вдох и облокотился о подиум, оглядывая аудиторию. И улыбнулся:

– Мы выжили. Так что давайте теперь жить.

Зал снова взорвался аплодисментами, и Такер с трудом прятал улыбку, пробираясь к своему месту, потряхивая серебряной кисточкой второго ученика на конфедератке. Я тоже не могла не улыбаться. Мы выжили. Как можно лучше сказать о людях, которые выбрались из этого места целыми и невредимыми?

Мистер Гантри подождал, пока стихнут аплодисменты и возгласы одобрения, затем сказал:

– Леди и джентльмены, наш первый ученик Майлз Рихтер.

Неожиданная тишина в аудитории показалась еще более резкой из-за предшествующего ей оглушительного шума. Никто не хлопал, и я не могла понять, почему – благодаря испугу, злобе или удивлению.

Майлз стоял и зыркал по сторонам почти так же, как Такер, но, делая это, совершенно не дергался. Его пальцы постукивали по деревянной трибуне. Тук, тук, тук, тук. Мистер Гантри громко прочистил горло, но Майлз молчал.

А потом он посмотрел туда, где в дверях стояла я. И улыбнулся.

– Я знаю, что большинству из вас не понравится то, что я скажу, – начал он. – А оставшейся части понравится. И я знаю также, что поэтому все вы станете слушать меня внимательно. Что и требовалось доказать.

– Джемс Болдвин сказал: «Самым опасным членом нашего общества является человек, которому нечего терять». – Майлз вздохнул и снял с головы конфедератку. Он какое-то мгновение смотрел на нее, а затем бросил на край сцены. У стоящего за ним мистера Гантри лицо покрылось багровыми пятнами. – Я всегда считал эти штуки смешными, – буркнул Майлз в микрофон. Из толпы послышалось несколько неуверенных смешков, словно народ не понимал, шутка это или нет. Майлз продолжил: – Долгое время мне было совершенно нечего терять. Я был этим опасным существом. Знаю, большинство из вас считают меня засранцем, – он снова посмотрел на меня, – и вы правы, таков я и есть. Я не тот тип засранца, что крушит машины или убивает домашних зверушек, но я заносчивый, претенциозный засранец. Я считаю себя лучше вас всех, потому что я умней. Я умнее, и я решился совершить то, что давно намеревался сделать.

Я не знала, какие руководящие указания Майлз получил по поводу своей речи, но если тени, скользящие по лицу мистера Гантри могли о чем-то сказать, то он беззастенчиво эти указания игнорировал.

– Раньше я действительно так думал, – продолжил он. – И сейчас отчасти продолжаю так считать. Я учусь… нет, не меняться, потому что, положа руку на сердце, я себе нравлюсь. Не мои поступки, а то, какой я. Я учусь… сдерживать себя? Перекомпоновываться? Контролировать свои разочарования? Как ни назови, но это работает. Я больше не чувствую себя опасным. У меня больше нет мотиваций проделывать то, что я проделывал здесь. Если я с кем-то поступал нехорошо – прошу у этого человека прощения. Прошу прощения за то, что делал и по какой причине. Meine Mutter, – я представила, как Клифф корчится на своем месте, – всегда учила меня, что извиняться – значит быть вежливым.

Я представила сияющую улыбку на лице Джун.

– Я хочу сказать еще несколько вещей. Первую – нашему чудесному второму ученику. – Он повернулся и обратился к Такеру: – Говоря все это, я не имел в виду тебя. Ты был моим лучшим другом, а я не понял этого. Ты заслуживал лучшего.

Вторую – Клубу поддержки спортивных объектов средней школы Ист-Шоал. Думаю, если бы не вы, я бы уже давно свел счеты с жизнью.

Наверно, только мы понимали, насколько серьезно он это говорил.

– Третью – всем вам. Когда-то я боялся вас. Это правда. Мне было дело до того, что вы думаете, и до того, что можете попытаться причинить мне боль. Но теперь это прошло. Посмотрим, как долго вы продержитесь в драке со мной. А еще, как вам такое? Я люблю Александру Риджмонт, и мне плевать на ваше мнение по этому поводу.

Он снова посмотрел на меня. И мир под моими ногами стал твердым.

– Кажется, я хотел сказать что-то еще, но запамятовал… – Его пальцы опять застучали по подиуму. Он пожал плечами и стал пробираться к своему месту… а затем вдруг всплеснул руками с возгласом «Ах, да!», развернулся и сунул микрофон себе в лицо как раз вовремя, чтобы крикнуть: Fickt euch!

Откуда-то из середины моря выпускников в воздух взметнулись руки Джетты, и она триумфально завопила:

– Mein Chef!

Не могу сказать, почему все остальные тоже начали приветствовать Майлза – может, из-за понимания того, что его слова были очень вульгарны? – но от их криков трясся пол.

Мистер Гантри встал, наверное, для того, чтобы стащить Майлза со сцены, но в последнюю секунду Майлз ускользнул и быстро прошел по проходу. Мои санитары вывели меня в коридор. Я услышала, что дверь в зал снова распахнулась, но мы были на улице, на ломком ночном воздухе, и тут нас увидел Майлз.

– Подождите!

– Я просто должна поговорить с ним! – сказала я, оглядываясь на Майлза. – Пожалуйста, я буду паинькой.

Санитары переглянулись и посмотрели на меня.

– Две минуты, – сказал один из них. – Мы должны убраться, пока из школы не начнут выходить.

– Прекрасно. Поняла.

Они отпустили мои руки. Я быстро добежала до Майлза.

– Не думал, что они позволят тебе это, – сказал он.

– Я была очень убедительна.

Он засмеялся, но как-то глухо.

– Моя школа.

– Смеешься? Если бы я делала какие-то вещи так, как их делаешь ты, то уже немало времени провела бы взаперти.

Майлз ничего на это не ответил, но протянул руку и коснулся моего лица – израненной, изуродованной его части. Я отвела его руку.

– Когда это ты стал таким чувствительным? – спросила я. Он меня не слушал. Он смотрел на мягкие наручники и металлическую застежку между ними. – Это просто мера предосторожности, – сказала я, прежде чем он успел спросить. – Мне пришлось надеть их для того, чтобы прийти сюда. Оказалось, школа испытывала некие сентиментальные чувства, чтобы впустить в свои стены, но недостаточно сентиментальные, чтобы рисковать судебным процессом.

– Мне это не нравится, – сказал он.

– Да. Ну, иди к своему клубу.

– Когда ты уезжаешь?

– Сегодня вечером. Вообще-то прямо сейчас. Это должно было произойти утром, но раз школа разрешила мне прийти на выпускной, они все переиграли…

Он нахмурился еще сильнее.

– Мне особо нечего ждать.

– Прекрасно. Я приеду навестить тебя завтра.

– В… в Вудленс?

Его бровь взметнулась вверх:

– Что? Думала так просто от меня избавиться? Заруби на своем носу – я стоек как таракан.

Я заморгала:

– Вне всяких сомнений, у тебя есть дела получше.

Он дернул плечом:

– У меня навалом замечательных идей, но они могут подождать.

– Пора! – позвал один из санитаров. Я помахала руками, чтобы показать, что поняла, и обратилась к Майлзу:

– Значит… Я думаю… – Я сделала большой шаг вперед и спрятала лицо в его выпускной мантии. – Перестань так смотреть на меня!

Он засмеялся – я и слышала, и чувствовала это – и крепко обнял меня. Мыло и пряности. Спустя мгновение он отстранился.

– Ты плачешь?

– Нет, – сказала я, шмыгая носом. – Я не плачу, потому что тогда лицу становится больно.

– Правильно.

Сейчас, когда я вспоминаю об этом, у меня тоже болит лицо.

– Я не хочу уезжать, – сказала я.

Майлз ничего не ответил. Действительно, сказать было особо нечего. Все кончилось. У нас уже не будет общих приключений. Пора было идти.

Он наклонился и поцеловал меня. И снова обнял. Я обеими руками вцепилась в его мантию и потянула вниз, чтобы суметь шепнуть ему на ухо:

– Ich liebe dich auch[8].

Я вернулась к санитарам, ждавшим меня у машины, забралась на заднее сиденье, пристегнула ремень и обернулась. Майлз стоял один на темной обочине и тер рукой то место на груди, где слезы закапали его зеленую мантию. Я вяло помахала ему: одна рука дергала другой за кисть.

Майлз поднял свою руку, чтобы помахать. Но она упала вниз, словно была слишком тяжелой. Я смотрела, как он становился все меньше и меньше вкупе с обочиной, автомобильной стоянкой, школой и огромным стадионом. Затем мы проехали ряд деревьев, и он исчез за ними.

Я повернулась лицом вперед и стала слушать разговор санитаров. «Мы не смогли остановить огонь», – говорили по радио, заглушая шум машинного двигателя.

Прислонив голову к стеклу, я смотрела на проносящуюся мимо ночь и улыбнулась.

Эпилог

– Вот так все оно и было, – сказала я.

– Слишком уж детально для такой длинной истории. – Лил высвободила еще немного моих волос и распустила их. Они коснулись плеч, и голове стало легко.

– Ну да, много всего пришлось запомнить, но я не хотела упускать даже мелочей, понимаешь? А не то была бы не история, а газетная статья.

– Хм.

Лил редко верила в истории, которые я ей рассказывала. По ее мнению, Ист-Шоал и все, что там произошло, было всего-навсего игрой моего воображения.

Но это не имело значения; сегодня меня выписывают.

– А что потом было с Майлзом? – спросила Лил.

– Что ты имеешь в виду? Он навещает меня каждый уик-энд.

– Правда?

– Если бы он приезжал в будни, вы смогли бы познакомиться.

Она стояла передо мной, между ее бровями залегла тоненькая складка. Она не думала, что он настоящий. Никогда не думала.

Лил закончила колдовать над моими волосами и помогла собрать чемодан. Я начала бросать в него вещи с самого утра, не заботясь о том, уместится ли все в него или нет. Этот беспорядок казался мне очаровательным. На лице же Лил читалось отвращение.

Остальная часть моей палаты была теперь пуста. Все было готово к отъезду, за исключением обломка Берлинской стены у меня на столе. Я взяла его и провела пальцами по грубой поверхности. В некоторых местах он становился глаже – там, где я часто касалась его большим пальцем. Лил много раз будила меня по ночам и бранила за то, что я сплю, прижав его к груди. Я пыталась объяснить, что беру камень в кровать ненамеренно, а, наверное, просыпаюсь посреди ночи и машинально кладу на грудь. Она не верила и этому.

Я помахала рукой на прощанье другим пациентам – моим друзьям, таким странным и таким нормальным, каким бы абсурдом это ни казалось, – когда мы шли мимо комнаты отдыха, там, где я провела с Майлзом все уик-энды многих долгих месяцев. Он считал совершенно естественным, что приезжает ко мне так часто, хотя это ему совсем не по дороге.

Теперь, наконец, я поеду к нему. Все, что мне надлежало сделать, – это поставить свою подпись в книге на столе дежурного и пройти последнюю долгую милю до двери. И я буду свободна.

Выйдя из здания и заморгав на осеннем солнце, я невольно взглянула на дорожку и увидела небесно-голубой пикап, припаркованный у бордюра. Майлз стоял, облокотившись на него, и выглядел очень знакомо в старой бейсбольной рубашке и авиационной куртке. Однако со дня выпуска в его лице что-то переменилось. Каждый раз он казался мне немного ярче, немного счастливее, немного более взволнованным, чем прежде.

– Это Майлз Рихтер, – сказала я Лил. – И он вовсе не воображаемый персонаж, спасибо большое.

Я взяла чемодан, обняла ее и приблизилась к Майлзу.

Я стояла и улыбалась. Он тоже улыбнулся и наклонился поцеловать меня. А у меня вдруг появилось такое чувство, будто все теперь пойдет по-новому. Словно хорошая карма наконец-то снизошла до меня. Словно кто-то открыл крышку моего аквариума и я наконец-то дышу обжигающе свежим воздухом.

– Готова? – Улыбка не сходила с его губ. В голосе слышался легчайший немецкий акцент.

– Они все ждут тебя. – Его пальцы рассеянно прошлись по шрамам на левой стороне моего лица. Они уже почти зажили, больно не было, и я не пыталась остановить его.

Забравшись в грузовик, вдохнула отчетливый запах мыла и аромат пряностей. Он сунул мое барахло назад.

– Держу пари, они насочиняли историй, – сказала я.

– Да уж. – Майлз взглянул на меня, захлопывая пассажирскую дверцу. Его невозможно голубые глаза поблескивали на солнце. – Можешь мне поверить. Но они, разумеется, не так хороши, как действительность. – Он сел на водительское сиденье. Грузовик зарычал.

Я оглянулась лишь однажды, когда Майлз отъезжал от бордюра. Отзвуки скрипичной музыки плыли в воздухе. Увертюра «1812 год» Чайковского.

Я отвернулась и закрыла глаза:

– Согласна.

Примечания

1

До скорого (нем.).

2

Ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США.

3

Злорадство (нем.).

4

Да, я говорю по-немецки (нем.).

5

Шеф, дьявол здесь (нем.).

6

Дьявол ненавидит шефа (нем.).

7

Кримсон (crimson) – багровый (англ.).

8

Я тоже тебя люблю (нем.).

Content

Франческа Заппиа
Я тебя выдумала

Магический шар Разговор номер один

Пролог Свободу лобстерам

Часть первая Аквариум

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Десятая глава

Одиннадцатая глава

Магический шар Разговор номер два

Двенадцатая глава

Тринадцатая глава

Магический шар Разговор номер три

Четырнадцатая глава

Пятнадцатая глава

Шестнадцатая глава

Магический шар Разговор номер четыре

Часть вторая Лобстеры

Семнадцатая глава

Восемнадцатая глава

Девятнадцатая глава

Магический шар Разговор номер пять

Двадцатая глава

Двадцать первая глава

Двадцать вторая глава

Двадцать третья глава

Двадцать четвертая глава

Двадцать пятая глава

Двадцать шестая глава

Двадцать седьмая глава

Двадцать восьмая глава

Двадцать девятая глава

Тридцатая глава

Тридцать первая глава

Магический шар Разговор номер шесть

Тридцать вторая глава

Тридцать третья глава

Тридцать четвертая глава

Часть третья Резиновые ленты

Тридцать пятая глава

Тридцать шестая глава

Магический шар Разговор номер семь

Тридцать седьмая глава

Тридцать восьмая глава

Магический шар Разговор номер восемь

Тридцать девятая глава

Сороковая глава

Сорок первая глава

Сорок вторая глава

Магический шар Разговор номер девять

Сорок третья глава

Сорок четвертая глава

Сорок пятая глава

Сорок шестая глава

Сорок седьмая глава

Сорок восьмая глава

Магический шар Разговор номер десять

Сорок девятая глава

Пятидесятая глава

Пятьдесят первая глава

Пятьдесят вторая глава

Пятьдесят третья глава

Пятьдесят четвертая глава

Пятьдесят пятая глава

Пятьдесят шестая глава

Пятьдесят седьмая глава

Пятьдесят восьмая глава

Пятьдесят девятая глава

Шестидесятая глава

Шестьдесят первая глава

Шестьдесят вторая глава

Шестьдесят третья глава

Эпилог

Примечания