Ранси Джеймс Роберт

Сидни Чемберс и кошмары ночи

* * *

Посвящается Мэрилин

Кошмары ночи

Когда над деревенькой Гранчестер померк дневной свет, прихожане зажгли огонь, опустили на окнах шторы и, ограждая себя от опасностей тьмы, заперли на замки двери. Чернота за порогом служила memento mori[1], ночным напоминанием о мрачном крае, откуда не вернулся ни один путник. Но каноник Сидни Чемберс не испытывал страха. Ему нравились зимние вечера.

Дело было восьмого января 1955 года. Далекий Кембридж в завораживающе лукавом свете луны казался почти двухмерным, а здания колледжа на фоне темнеющего неба напоминали гравюру со страниц детской сказки. Сидни представил заточенных в башнях принцесс, рыцарей, скачущих через дремучие леса в поисках опасных приключений, и дровосеков, везущих груженные поленьями повозки, чтобы поддерживать огонь в огромных каминах средневековых залов. Река Кем застыла во времени, ее воды превратились в лед и скрылись под сорванными с деревьев ветвями, прутьями и палой листвой. Снег запорошил мост Клэр, соорудив на украшениях парапета четырнадцать снежных комьев. Казалось, они слеплены каким-то гигантом, который теперь возвышался, расставив ноги, над моделью английского университета. Чуть в глубине и к югу за полосой побелевшей травы возвышалась часовня Королевского колледжа. На крыше, дорожках и у основания ее островерхих башенок лежал снег, известняковые стены словно лучились светом. Ветер крутил вокруг здания вихри и швырял хлопья в лепные украшения и переплеты окон. Витражные стекла потемнели, будто предчувствуя, что случится нечто неведомое: новая Реформация, или воздушный налет, или даже конец света. Тишину ночи нарушали лишь случайные звуки: шум проехавшей машины, пьяный крик, шаги совершающих обход университетских надзирателей. На желобах колледжа Тела Господнего — родного колледжа Сидни — наросли настоящие сталактиты, со свесов крыш Старого двора сползали рваные снежные пласты, тяжелые комья падали на землю со свода главных ворот. У увенчанной шипами ограды лежали велосипеды, спицы побелели от инея. Вечер был из тех, когда приятно задернуть шторы и в компании стаканчика горячего пунша и верного пса устроиться с хорошей книгой в любимом кресле у огня.

Сидни с удовольствием пропустил пару пинт в «Орле» с добрым приятелем инспектором Джорджем Китингом и собрался домой. Было часов десять вечера, и студенты сидели взаперти в своих комнатах. Войти в этот час можно было только через сторожку привратника, за что с припозднившихся взималась плата в один шиллинг. Подобная либеральность продолжалась до полуночи, после чего вход официально запрещался. Если же кому-то все-таки требовалось пробраться к себе в предрассветные часы, оставалась единственная возможность — незаконное вторжение на манер вора-форточника. В бытность студентом, лет за десять до того, как стать викарием Гранчестера, Сидни проделал именно это: подошел к колледжу по Фри-скул-лейн, перебрался через забор у церкви Святого Бенедикта, поднялся по водосточной трубе и, пробравшись по крышам над зимним садом, проник в здание через открытое окно в квартире — директора колледжа.

Вскоре после своей шальной выходки Сидни узнал, что этот маршрут был более известен, чем он предполагал: дочь мастера Софи в надежде на небольшое ночное развлечение частенько оставляла окно своей спальни открытым. Ночной альпинизм превратился в излюбленный в Кембридже спорт, и жажда буйного веселья заставляла студентов совершать все новые восхождения. С луковицеобразного купола факультета богословия они скатывали луковицы, на «шатающейся» башне библиотеки оставляли зонтики, а один канадский студент Королевского колледжа носился с безумной мыслью затащить на крышу своего учебного заведения стадо коз.

Страх быть пойманным с последующим исключением из университета удерживал Сидни от активного участия в подобных приключениях, но слухи о бесстрашных подвигах городских верхолазов подпитывали разговоры в комнатах отдыха общежитий. Университетские власти, надеясь прервать порочную практику, увеличили число ночных дежурных, однако студенты продолжали рисковать своим будущим во имя свободы и бесшабашной отваги и потихоньку сговаривались фотографировать друг друга во время очередных восхождений на Великие ворота колледжа Святой Троицы, Новую башню колледжа Святого Иоанна или северный фасад Пемброука.

Серьезным испытанием среди помешанных на восхождениях считались восьмиугольные башни часовни Королевского колледжа. В ту ночь экспедицию возглавлял Валентайн Лайал, научный сотрудник колледжа Тела Господнего. Последствия оказались драматичными.

Сидни насторожила суета на Кингз-парейд. Шум был такой, что он решил сделать крюк и посмотреть, что там творится, и с Бенет-стрит повернул не как обычно, налево, а направо.

Лайал был закаленным ночным альпинистом, о нем в университете ходила молва. Опытного верхолаза сопровождали его аспирант Кит Бартлетт, светловолосый спортсмен атлетического телосложения, и коренастый третьекурсник Рори Монтегю, которого призвали, чтобы он сделал для истории фотографии.

Все трое были в свитерах поло и спортивных туфлях. Подъем происходил в два этапа: с земли на крышу и с крыши на северо-восточную башню. Восхождение возглавил Лайал: хватаясь между точками крепления за тросовый молниеотвод, он подтягивался вверх и уже достиг высоты в двадцать футов. На плече Лайал нес свернутую стометровую веревку. Ноги у него действовали как рычаги, отталкиваясь от стены и при этом переступая вверх, а руки, способствуя подъему, попеременными движениями удерживали тело рядом с каменной кладкой.

Сопровождающие его «альпинисты» следовали за ним с фонарями и, немного отдохнув на широком скате, пошли на штурм «вершины». Втиснулись в расселину между стенами, уперлись спинами в одну из них и ступнями в другую и, действуя ногами, поднимались вверх. Каменный выступ, на который они опирались, был четырех дюймов шириной, а подъем происходил под косым углом. Сидни увидел, как один из стенолазов замер и посмотрел на металлическую решетку под собой. Он находился на высоте пятидесяти футов над землей, и ему оставалось подняться еще на сорок. Университетские надзиратели уже явились на место действия.

— Может кто-нибудь за ними слазить? — произнес Сидни.

— Стоит полезть, и они сами убьются, — сказал кто-то ему. — Узнаем их фамилии, когда спустятся. Вряд ли они из этого колледжа. Наверное, прятались, когда надзиратели совершали обход. Пора их выходкам положить конец, каноник Чемберс. Они считают это спортом, но если что-нибудь случится, отвечать будем мы.

Верхолазы собрались у подножия восьмиугольной башни, шестью ярусами возвышающейся над кровлей. Некоторые секции со сквозной ажурной каменной резьбой были легкодоступны — имелось за что ухватиться. Трудности представляла высота парапета. Лайал начал обходить восьмиугольник и обнаружил несколько вентиляционных отверстий в камне над первым свесом. Они были пятнадцати дюймов в глубину и в ширину, и он сумел воспользоваться ими в качестве короткой лестницы. Теперь Лайал оказался в сотне футов над землей.

Он вскарабкался на парапет, добрался до выполненной в шахматном порядке каменной резьбы у вершины восьмиугольника и крикнул:

— Ребята, осторожно, камень здесь осыпается! Следите, чтобы одновременно у вас было три опоры: рука и две ноги или две руки и нога.

У Рори Монтегю стали сдавать нервы. Приблизившись ко второму свесу, он увидел, что впереди на протяжении пяти футов ухватиться не за что.

— У меня не получится, — пробормотал он.

— Не сдавайся! — подбодрил Бартлетт. — Пользуйся коленями. Прижимайся к камню. И не отдаляйся от стены.

— Ничего не получится.

— Осталось всего двенадцать футов.

Лайал находился уже на втором свесе.

— Нужна фотография.

— Не сейчас, — возразил Бартлетт.

— Помогите, я застрял! — крикнул Монтегю.

— Не гляди вниз!

— Тут темно, как в аду.

Лайал посветил фонарем.

— Обходи справа. Здесь есть водосточная труба.

— А если она не выдержит?

— Выдержит!

— Труба не доходит до парапета.

— Всего несколько футов.

— Без веревки не сумею.

— Подожди минуту.

Лайал приблизился к последнему парапету, вытянулся и, ухватившись обеими руками, подтягивался, пользуясь отверстиями в кладке, пока нога не нашла самый верхний просвет. Бартлетт повторил его действия, и они сбросили вниз конец веревки, чтобы Монтегю воспользовался ею для последнего рывка.

Чтобы лучше видеть, Сидни прошел вдоль северной стены нефа. Снег засыпал глаза, и фигуры высоко наверху казались темными силуэтами на фоне луны и света фонарей.

— На случай падения у них нет никакой страховки, — сказал он.

— Такие не падают, — буркнул надзиратель.

— Думаю, спуск будет намного труднее подъема.

— Оказавшись на крыше, они могут пройти через внутреннее помещение. Если обзавелись дубликатом ключа.

— Полагаете, он у них есть?

— Наверняка.

— Так вы будете ждать их внизу?

— Добравшись до крыши, они могут там прятаться среди башенок, пока не решат, что мы разошлись по домам. В прошлом году парочка подобных типов сидела там несколько часов. Мы заперли лестницу снаружи и ждали, пока они не проголодались и не сдались.

— То есть скрыться невозможно?

— Пока еще никому не удалось.

Ветер стих, и было слышно, как Лайал давал указания Рори Монтегю.

— Держись за веревку и спускайся. Пользуйся клеверными листьями как опорой для ног и смещайся влево. Мы не будем тебя видеть, но будем чувствовать.

Монтегю начал спуск. Все шло хорошо, пока не закончились украшения в виде клеверных листьев. Нога потеряла опору.

— Черт!

Он оттолкнулся от стены, и веревка приняла весь его вес.

— Что ты творишь? — крикнул Лайал.

— Ноге не на что опереться.

— Хватайся руками. Мне тебя не удержать.

— Я держусь за веревку обеими руками. У меня не хватит сил висеть на одной.

— Упирайся ногами! Разгрузи веревку!

— Я слишком далеко от стены.

Левая нога Монтегю, стараясь обрести опору, шарила по боку парапета. Он раскачивался над пропастью.

— Сейчас же спускайся! — крикнул надзиратель.

Ладони Монтегю скользнули по веревке, кожу обожгло огнем. Правый локоть ударился о горгулью.

— Отпускай! — попросил он товарища.

— Что там происходит? — спросил Лайал.

Монтегю, перебирая руками по веревке, немного спустился по стене и нашел опору для ноги. Передохнул и снова натянул веревку.

— Что ты делаешь? — воскликнул Лайал. — Сообщи, когда тебе больше не будет нужна веревка, чтобы я ее отвязал и тоже начал спуск. Мне веревка не понадобится.

— Хорошо, — отозвался Монтегю. Он не мог сообразить, куда подевался его товарищ Кит Бартлетт.

— Сейчас чуть наклонюсь и стравлю тебе веревку. У нас ее достаточно. Ты в безопасности?

— Вроде бы да.

— Отлично. Сейчас… дьявол! Подожди… О!

Он сорвался с башни и, опрокинувшись навзничь, полетел сквозь ночь и снег мимо искаженных личин безмолвных горгулий. Тело набрало инерцию, и ничто не смягчило жесткого столкновения с землей, чтобы предотвратить смерть.

Не раздалось ни единого крика: падение происходило в тишине и завершилось не откликнувшимся эхом глухим ударом. Промежуток во времени заполнило лишь изумление не желающих поверить в происходящее свидетелей.

— Боже… — прошептал надзиратель.

— Это был мистер Лайал? — спросил Монтегю. — Веревка ослабла. Я не вижу Бартлетта. Не знаю, как спуститься.

— Не спешите, сэр, — посоветовал ему один из надзирателей.

— Мистер Лайал упал?

— Возвращайтесь на крышу, сэр. К вам поднимутся и помогут. Вы знаете, где внутренняя лестница?

— Где?

— На крыше есть люк. Ждите там. За вами придут.

— Ничего не знаю про этот люк. Где Кит? Что случилось с мистером Лайалом?

Надзиратель промолчал.

— Мы должны спустить вас на землю.

— Я не хочу умирать! — выкрикнул Монтегю.

— Кто с вами?

— Я же сказал: Кит Бартлетт. Только я понятия не имею, где он сейчас. Мистер Лайал упал?

— Из какого вы колледжа?

— Тела Господнего.

Монтегю с трудом спустился ниже и с высоты нескольких футов спрыгнул на крышу. А затем двинулся вдоль здания искать люк на внутреннюю лестницу. Но куда подевался его товарищ Кит? Успел спуститься или прячется где-нибудь наверху? Но как он сумел так быстро скрыться?

По Кингз-парейд к месту трагедии уже спешила «Скорая помощь».

Директор колледжа Тела Господнего сэр Джайлз Тремлетт был глубоко расстроен смертью одного из коллег и попросил Сидни прийти к нему следующим вечером.

— Полагаю, вы готовы позаботиться о похоронах?

Уже третьих у Сидни в этом году. Он достаточно насмотрелся зимой смертей, вызванных естественными причинами, и эта, такая бессмысленная, его особенно огорчила.

— Я плохо знал Лайала.

— И все же будет правильно, если сотрудник колледжа упокоится в Гранчестере.

— Как я понимаю, набожным он не был и в церковь не ходил.

— В наши дни таких редко можно встретить среди ученых. — Директор начал разливать херес, но остановился. — Прошу прощения, все время забываю, что вам не нравится этот напиток. Хотите немного виски?

— Только с водой. Еще слишком рано.

Директор находился в растерянности. Обычно напитки разливал слуга. Но на сей раз было ясно, что глава колледжа принял меры, чтобы их не потревожили во время разговора. Сэр Джайлз, высокий мужчина с длинными руками хорошей формы, был педантичен в манере себя держать и тщателен в одежде, что отметало всякие подозрения, будто он человек не от мира сего. Речь приглажена, как его накрахмаленная рубашка. Он носил темно-синий костюм с улицы Сэвил-роу и галстук гренадерского гвардейского полка, в котором во время Первой мировой войны воевал вместе с Гарольдом Макмилланом. Был в приятельских отношениях с Джоном Селвином Ллойдом, министром иностранных дел. Жена сэра Джайлза, леди Силия, одевалась только у Шанель, две их дочери вышли замуж за мелкопоместных аристократов. В пятьдесят лет став рыцарем-командором ордена Британской империи, он уже считался ключевой фигурой британского истеблишмента. До того важной, что Сидни задавался вопросом: не считает ли он кембриджский колледж застойной заводью?

В бытность на дипломатической службе сэр Джайлз привык к двусмысленностям политических споров и формальностям правоведения, но, заняв несколько лет назад пост в университете, удивлялся, насколько близко к сердцу принимают ученые свои дискуссии и как непросто найти долговременные и всех устраивающие решения их разногласий. Было и без того непросто улаживать дела в совете колледжа, но теперь, когда при загадочных обстоятельствах погиб один из сотрудников, чтобы сгладить острые углы, оставалось полагаться исключительно на собственный такт и осмотрительность.

— Я надеялся, что эта история не выйдет за стены университета, но тщетно. Полагаю, вы знаете инспектора Китинга из полиции Кембриджа?

— Видел его только вчера вечером и не сомневаюсь, что он заинтересуется данным делом, — ответил Сидни.

— Уже заинтересовался и планирует сегодня допросить Рори Монтегю.

— А Бартлетта?

— Ситуация деликатная. Лайал поступил безответственно, потащив за собой студентов в такую ночь. Признаю, некоторые из нас в прошлом грешили верхолазанием, но лишь в ту пору, когда были студентами. Лайалу пора было образумиться. Рори Монтегю утверждает, будто ничего не помнит. Я хотел бы, чтобы вы с ним поговорили, Сидни.

— Пасторский визит? Это может взять на себя священник колледжа.

— Нет. Я предпочел бы, чтобы это сделали вы. В конце концов, вы присутствовали на месте трагедии. Дело осложняет и то, что исчез Кит Бартлетт.

— Он до сих пор не объявился?

— Нет. Уже звонили его родители. Они наслышаны — бог знает, каким образом, — что что-то случилось, и начали задавать вопросы. Не исключено, что обратятся к журналистам, а этого нам не нужно.

— Верно.

— Монтегю заявил, что Бартлетт пропал до того, как он начал спуск. И еще одна странная деталь: его комнаты пусты.

— Словно он заранее планировал свое исчезновение.

— Именно.

— Следовательно, смерть Лайала могла быть не случайной?

— Потребуется немного времени, чтобы полиция пришла к такому же выводу. Согласны? Китинг отнюдь не глуп и намерен вмешаться в расследование. Могу предположить одно: Бартлетт где-то прячется. Надо, разумеется, поговорить со всеми его друзьями.

— Монтегю видел, что произошло?

— Он запомнил, как ему бросили веревку, а потом, по его словам, у него полный провал в памяти.

— Что-нибудь еще?

— Монтегю страдает от головокружений и чувствует себя виноватым. Говорит, если бы не полез с остальными, им не пришлось бы воспользоваться веревкой.

— В таком случае сразу возникает вопрос: а зачем он, в самом деле, с ними полез?

— Он был их фотографом, — объяснил глава колледжа. — И, наверное, хотел произвести на них впечатление. Кит Бартлетт был харизматичной фигурой, а Лайал — его руководителем.

— Во время войны пацифисты, доказывая, что они не трусы, совершали безрассудные поступки. — Сидни помнил двух своих неунывающих приятелей, которые, отказываясь стрелять во вражеских солдат, служили санитарами и действовали на Нормандском побережье с дерзкой отвагой, пока их не разорвало в клочья у него на глазах.

— Не знаю, применимы ли ваши слова к Монтегю, — с сомнением произнес сэр Джайлз. — И вовсе не уверен, пойдет ли кому-нибудь на пользу, если он начнет откровенничать перед властями. Как бы это не привело к обвинению в убийстве, чего нам совершенно не хотелось бы.

Сидни допил виски.

— Однако нам необходимо выяснить правду.

— Последнее, что требуется колледжу, так это скандал! На воззвание по поводу шестисотлетней годовщины нашего учебного заведения уже много щедрых откликов, так что я не хотел бы поставить все под угрозу.

— Но надо же установить, что случилось.

— Согласен. Мы будем вести себя авторитетно и беспристрастно. Такова моя официальная позиция.

— Должен ли я сделать из ваших слов вывод, что у вас имеется и неофициальная позиция?

— Дело очень деликатное, Сидни.

— Не могли бы вы объясниться?

— Уверен, инспектор Китинг уйдет с головой в работу. Займется расследованием. Станет задавать вопросы.

— Разумеется. И что?

Сэр Джайлз послал Сидни, как он надеялся, доверительный взгляд.

— Я бы хотел, чтобы вы мне рассказывали, о чем он думает. Важно получать предупреждения, если расследование станет чрезмерно обстоятельным, особенно в отношении частной жизни вовлеченных лиц. Не следует ему слишком копаться ни в их отношениях, ни в политических пристрастиях.

— Я полагал, что Лайал был женат.

— Да, это так. Но больше на публику. Однако вы не будете требовать, чтобы я это все озвучивал?

— Вы предлагаете мне следить за полицейским расследованием?

— Я бы так это не формулировал. Мне нужно, чтобы вы стали связным нашего колледжа. Инспектор Китинг вас знает и доверяет вам.

— Но перестанет доверять, если узнает, что я вам рассказываю обо всем, что ему удалось выяснить. И уж точно будет недоволен тем, что я шпионю за следственными действиями.

— Не будем выражаться так резко. Вам прекрасно известно, что в Кембридже надо быть очень осторожным в употреблении слова «шпионить». Оно вызывает нежелательные ассоциации, а мы уже вдоволь хлебнули всякого подобного.

Сидни знал, что университет еще не оправился от позора «дела дипломатов-перебежчиков». Считалось, что четыре года назад бывшие выпускники Кембриджа Гай Берджес и Дональд Маклин удрали в Москву. Китинг консультировал власти в связи с их исчезновением и заявлял протест по поводу того, что его не допускают к полноценному расследованию. С тех пор дело получило развитие: ходили слухи, будто еще один кембриджский «апостол», Ким Филби, стал после своего ухода в 1951 году из разведки третьим лицом из той же когорты. Тогда Китинг откровенно заявил, что вновь созданный КГБ под руководством Ивана «Грозного» Серова смотрит на университет как на плодородную почву для своих вербовок.

— Не знал, что Лайал работал на службу безопасности.

— Я этого не утверждал.

Сидни ждал, что сэр Джайлз объяснится, но тот промолчал.

— Вы не станете настаивать, чтобы я вникал по таким вопросам в детали? О некоторых вещах лучше умолчать. Не сомневаюсь, существуют способы вести дело осмотрительно.

— Я в этом не уверен. После смерти…

Сидни знал, что существует темная сторона в отношениях университета с обеими ветвями спецслужб, но не хотел задавать слишком много вопросов. Понимал, что разведке и контрразведке требуются умные агенты, но предпочитал, чтобы студентам делали предложение после того, как те получат дипломы. Уж слишком просто пользоваться энтузиазмом людей, не сознающих последствий своего влечения к интриге. Ну а когда те входили во вкус конспирации и обмана, не за всех можно было поручиться, что они останутся на прежней стороне.

— Полагаю, вы, священники, постоянно действуете в серой зоне. Не так-то много моральных дилемм ограничивается только черным или только белым. Вопрос в вере. И преданности.

Сидни не нравилось, куда заходит их разговор.

— Я прекрасно знаю, чему должен быть предан, — произнес он. — Богу, стране, колледжу и своим друзьям.

Сидни поставил пустой стакан на поднос.

— И пусть ничто из этого не войдет друг с другом в противоречие. Доброй ночи.

Снова пошел снег и укрыл лед на мостовой и тротуарах. Теперь любое перемещение на улице грозило опасностью. Немногие рисковали идти с поднятой головой и долго глядеть вперед. Буркнув приветствие знакомым, опускали глаза и смотрели под ноги, чтобы не упасть и в целости добраться домой. В этой осторожности не было ничего похожего на детский энтузиазм, с которым Сидни с братом и сестрой катался до войны на санках с Примроуз-Хилл. Тогда опасность возбуждала. А теперь, когда ему тридцать лет, он пользовался зимой как предлогом, чтобы остаться дома и сосредоточиться на подготовке к следующей проповеди.

Больше всего Сидни не хотелось задавать всякие каверзные вопросы. Он только что вернулся из короткого отпуска, который провел в Берлине со своей приятельницей Хильдегардой Стантон. Она составила ему прекрасную компанию, и Сидни с удовольствием отвлекся от своих клерикальных обязанностей и криминальных расследований. Жил еще в отпускном послевкусии и готов был, как и сэр Джайлз, признать, что трагедия на крыше часовни Королевского колледжа явилась следствием несчастного случая, а не чего-либо более зловещего.

Рори Монтегю жил в комнатах в Новом дворе неподалеку от сторожки. Сидни не радовала перспектива встречи, поскольку казалось трудным одновременно добывать информацию и утешать.

К тому же было нечто непонятное в самой сути случившегося. Можно представить, что на стену лезет новичок, чтобы пощекотать нервы. Сидни сам этим когда-то грешил. Но чтобы сотрудник колледжа подбивал на рискованное восхождение студентов в темную, снежную зимнюю ночь — это было верхом безумия.

Зачем им это понадобилось? Неужели ради остроты эмоций, убеждения, что жизнь — поступок, а там, на стене, их подстерегает опасность в чистом виде? В этом, как полагал Сидни, и была притягательная сила восхождений — влек неимоверный страх, сознание, насколько сократилась дистанция между жизнью и смертью, когда стоит оступиться, утратить на мгновение внимание, и приключение обернется трагедией.

Монтегю был нервным молодым человеком с вьющимися каштановыми волосами; грудь колесом, очки в роговой оправе и маленькая родинка на левой щеке. Одет был в твидовый пиджак, горчичного цвета джемпер и рубашку компании «Вантона Вайелла» с темно-зеленым галстуком. Внешне он никак не походил на кембриджского альпиниста и тем более на злодея, замыслившего погубить товарища.

Сидни начал с извинений:

— Прошу прощения. Понимаю, вам сейчас нелегко.

— Зачем вы пришли? — спросил Монтегю. — У меня неприятности? Считают, что во всем виноват я?

— Меня попросили поговорить с вами.

— Кто?

— Колледж. И уверяю вас, все, что вы мне скажете, останется между нами.

— Я уже сделал заявление. Хотя с самого начала было ясно, что оно ничего не проясняет. Не представляю, что произошло.

Сидни сознавал, что должен тщательно подбирать слова.

— Если вам нечего добавить к тому, что уже заявили, я, разумеется, пойму. Обстоятельства сейчас для вас непростые. Только знайте: если захотите что-нибудь еще обсудить, я в вашем распоряжении.

— С какой стати я вдруг захочу?

— Видите ли, у меня есть опыт общения с полицией, и от меня, видимо, ждут, что я сумею как-то сгладить острые углы.

— Нечего сглаживать, каноник Чемберс. Произошел несчастный случай. Разбился мистер Лайал. Все это была сплошная глупость, тем более что я страдаю от головокружений. Не следовало лезть туда, вот и все.

— Зачем же полезли?

— Кит считал, что будет круто. Он знал, что его наставник проделывал подобные штуки. Они были близко знакомы.

— Вы с Бартлеттом друзья?

— Кит всем нравится.

— Где он сейчас?

— Наверное, отправился домой.

— Судя по всему, нет. И это вызывает беспокойство. У его родителей и, полагаю, у вас.

— Вероятно, он считает, что я могу сам о себе позаботиться.

— А можете?

— Не знаю.

— Позвольте спросить, как вас втравили в эту историю.

— Мистер Лайал знал, что я из семьи альпинистов. Мой отец был одним из самых юных, кто забрался зимой в гололед на северный склон Бен-Невис[2]. Теперь и мои братья проделали то же самое. А вот я не такой смелый.

Сидни бросил взгляд на аккуратно уставленный обувью стеллаж.

— Я смотрю, у вас там альпинистские ботинки.

— В нашей семье у каждого должны быть такие.

— Вы всегда боялись высоты?

— Холмы и овражки в Озерном крае мне нипочем. Но я не переношу отвесных обрывов. Если попадается что-то круче детской горки, вот тогда я пугаюсь.

— А на крыше Королевского колледжа?

— Запаниковал.

— Хотя не видели, что стены отвесно тянутся вниз?

— От этого мне стало еще хуже.

— Зачем вы втравились в эту авантюру?

— Хотел самоутвердиться, попытаться избавиться от страха…

Сидни помолчал. Ему показалось, что ответ прозвучал как-то легковесно и надо нажать на собеседника.

— Вы можете вспомнить, что произошло?

— Мне кинули веревку, но я не мог найти опору для ноги. Попросил мистера Лайала еще немного стравить, затем раздался крик. Мне показалось, будто я услышал, как Кит спускается вниз. Точнее сказать не могу — было темно.

— Несмотря на луну и снег?

— Я видел лишь то, что находилось совсем рядом.

— Вы полезли на часовню, чтобы фотографировать остальных?

— Да, но так и не достал аппарата.

— Не сделали ни одного снимка?

— Нет. Собирался, но все пошло наперекосяк. — Рори Монтегю помедлил, а затем сказал то, что, скорее всего, не собирался произносить вслух: — Ненавижу это место!

Сидни удивил его внезапный взрыв эмоций.

— Вы всегда испытывали это чувство? «Ненавижу» — сильное слово.

— Кит хорошо ко мне относился. Мистер Лайал тоже. Говорил, не важно, откуда человек, если у него твердые убеждения.

— А какие убеждения у вас?

— Я не из тех, кто вступает в здешний хор, если вы это хотели узнать.

— Я имел в виду политические убеждения.

— Верю в равенство. Нельзя жить в стране, где для богатых одни законы, а для бедных другие.

— Понимаю, — кивнул Сидни, знакомый с левыми взглядами молодых.

— Вот вы сказали «понимаю», — отозвался Рори, — но церковь — часть истеблишмента. Настанет время, когда человеку придется решать, на чьей он стороне.

— Не думаю, что вопрос должен стоять о какой-то стороне. — Ответ прозвучал так, словно Сидни оправдывался, чего он вовсе не собирался делать. Не любил, если его принимали не за того, кем он был на самом деле. — Проблема в честности и справедливости.

— В таком случае мы можем прийти с вами к согласию. — Рори слабо улыбнулся. — Хотя я член коммунистической партии.

— Некоторые не стали бы это афишировать. Я поражен вашей откровенностью.

— Мне нечего стыдиться. Настанет день, и революция доберется до нашей страны, я обещаю, каноник Чемберс.

Сидни не понял, была ли это угроза или Монтегю просто рисуется. Казалось странным, что он с такой готовностью выкладывает сведения о себе. Если бы у него были связи с КГБ — каким бы невероятным это ни представлялось, — он бы не стал привлекать внимание собеседника к своему членству в коммунистической партии. И по той же причине, если бы Монтегю завербовала «наша сторона», его бравада могла быть лишь неудачной попыткой внедрения. Похоже, единственной виной Рори, если это можно назвать виной, являлась его политическая наивность.

Пережидая непогоду, Сидни поужинал в колледже тушеной бараниной и в дом приходского священника вернулся поздно. После ужина его поджидали орешки, фрукты и спиртное в традиционном сочетании, однако он понимал, что надо возвратиться вовремя, чтобы успеть вывести Диккенса на его законный вечерний моцион. Осторожно крутя педали велосипеда на посыпанных песком улицах, Сидни вспомнил, что собака не очень-то охотно выходила на снег. В последнее время пес казался каким-то скучным, и Сидни беспокоился, не заболел ли тот. С тех пор как он водил Диккенса к ветеринару, прошло уже много времени.

Кроме света в кухне, дом был погружен в темноту, и внутри, казалось, было холоднее, чем на улице. Диккенс встретил хозяина со смесью радости и предвкушения угощения. С тапком в зубах двинулся за ним в кухню и стал кружить у миски в надежде на второй ужин.

На газовой плите на слабом огне грелось в кастрюльке молоко. Кюре Сидни готовил традиционное вечернее какао.

— У нас было небольшое приключение, — начал Леонард.

— У вас обоих?

— Боюсь, что так. Я ходил к Изабель Робинсон. Вы в курсе, что она заболела?

— Да, но я считал, раз она жена врача, за ней хорошо ухаживают.

— Я бы за это не поручился. Иногда медики забывают о близких. Мы все этим порой грешим.

Сидни заинтересовался, не относится ли последнее замечание к нему, но не стал перебивать кюре.

— Вернувшись, я увидел, что окно вашего кабинета распахнуто, а по комнате гуляет ветер. Я подумал, может, миссис Магуайер решила проветрить помещение, но она по ночам не приходит. Затем я заметил, что на пол упали кое-какие ваши бумаги. Их, конечно, могло сдуть ветром. Но у Диккенса из пасти торчал экземпляр «Облаков неведения». Уловка, которая должна была заставить его замолчать. Хотя пес и так не слишком брехлив.

— Полагаете, у нас побывали грабители?

— Да, но на первый взгляд ничего не пропало. Может, их вспугнуло мое возвращение?

— Вы позвонили в полицию, Леонард?

— Я подумал, что вы сами в это время там находились. И все-таки сомневался, залезали к нам или нет. Вроде ничего не взяли… Проверьте сами.

Сидни отправился в кабинет. Все, казалось, оставалось на своих местах. На углу стола лежали серебряные запонки, а он решил, что потерял их. Рядом с граммофоном возвышалась стопка пластинок с джазовой музыкой — грабитель явно не увлекался кларнетистом Акером Билком, — и фарфоровая статуэтка кормящей курочек девушки, которую подарила ему Хильдегарда, стояла на своем обычном месте на камине.

— Что-то невероятное, — заметил Сидни, вернувшись в кухню. Диккенс шлепал лапами следом за ним.

— Ума не приложу, кому понадобилось врываться в дом священника, — произнес Леонард. — Особенно в такую жуткую погоду. Люди знают, что у нас нечего красть. Похоже на попытку оскорбления. Как вы считаете?

— У вас у самих все цело?

— Пока не обнаружил никаких пропаж.

— Может, их отпугнула ваша коллекция Достоевского? — улыбнулся Сидни.

Леонард сделал вид, будто не расслышал его фразы, вытянул губы и подул на какао.

— Слишком горячий. А по поводу того, что ничего не взяли, может, искали что-то конкретное или хотели нас напугать. Не исключено, что это своего рода предупреждение. Есть что-нибудь такое, что мне следовало бы знать?

Сидни размышлял, сколько информации можно доверить своему кюре.

— Не думаю, — произнес он, но тут же переменил тему: — Как по-вашему, почему люди предают свою страну, Леонард?

— Странный вопрос, особенно в данных обстоятельствах. Вы о коммунистах?

Сидни сел за кухонный стол.

— До войны я это мог еще как-то понять. Подобное укладывалось в рамки нашей общей борьбы с фашизмом. Очень многие представители британского истеблишмента симпатизировали Гитлеру. И большая часть из них была антисемитами. Бороться с ними изнутри считалось благим делом. Но почему люди продолжают поступать так теперь?

— Вряд ли британский истеблишмент сильно изменился, — ответил Леонард. — К коммунизму всегда будут тяготеть. Люди горят идеями равенства, хотят изменить мир. Иногда действуют из желания отомстить.

— Я задаю себе вопрос: есть ли такие, кто выдает себя за коммунистов, хотя таковыми не являются?

— Ну, это уж какое-то извращение! — возмутился кюре. — Кому это надо?

— Мне необходимо разобраться.

Сидни вывел на прогулку Диккенса и постарался привести в порядок мысли и проанализировать события. Он чувствовал себя не в своей тарелке, хотя не понимал почему. Дело было не только в смерти Лайала или предполагаемом проникновении в их дом, но в ощущении, что это лишь начало чего-то более зловещего. Чего-то такого, что он не мог ни предугадать, ни объяснить.

От дома священника Сидни пошел по широкой главной улице с ее коттеджами под соломенными крышами, мимо местной школы, бензоколонки, свернул на узкую, покрытую снегом тропинку, спустился к лугам и замерзшей реке. Здесь прошедший день оставил о себе напоминания: снежную бабу с угольками вместо пуговиц, глаз и рта и морковкой вместо носа, следы санок, вытоптанный кругами снег, где, наверное, проходило сражение снежками. Оглянувшись на восточную окраину деревни, Сидни различил силуэты разбомбленных домов, которые так и не восстановили после войны. Снег, словно гигантский чехол, впопыхах забытый перевозчиками, укутывал их снизу доверху.

Сидни попытался сосредоточиться на чем-то приятном, но заметил, что и мысли о Хильдегарде и недавней поездке в Германию тревожат ничуть не меньше. Он пытался представить, что она сейчас делает, гадал, когда им суждено вновь увидеться. Сидни скучал по ней больше, чем ожидал, и хотел, чтобы она находилась рядом.

После смерти мужа Хильдегарда стала своего рода катализатором его приключений в мире криминальных расследований. Когда они познакомились, Сидни пребывал в состоянии невыразимой тоски, и между ними возникла тесная связь, которую еще только предстояло осознать. Хильдегарда понимала мысли Сидни и не стеснялась задавать вопросы, какие в устах других показались бы прямолинейными.

— Не смущает ли вас то, что вы священник? — спросила она.

Сидни размышлял над ее словами. А может, она права? Может, его меньше снедала бы тревога (и он меньше уходил с головой в расследования преступлений), если бы занимал более высокий пост? Например, епископа?

— Священник не должен гордиться тем, чем занимается, — ответил он.

— Разумеется, — кивнула Хильдегарда. — Но должен быть уверен, что хорошо выполняет свою работу. Как врач.

— Это, конечно, не означает, что в мире нет амбициозных священников.

— А вы насколько амбициозны, Сидни?

— Мой идеал — чистая совесть.

— Уж слишком красиво звучит, чтобы быть правдой.

— Но это правда, как я ее понимаю, и, надеюсь, честный ответ.

Хильдегарда взяла его за руку. Был очередной холодный вечер, и они гуляли по Тиргартен, где с лотков продавали горячие сардельки, поджаренный миндаль, орешки и глинтвейн.

— Мне хорошо с вами, — произнесла Хильдегарда. — Вы очень серьезный, и иногда я думаю, что вы живете в собственном мире. Хотела бы я в него проникнуть.

— Что ж, — улыбнулся Сидни, — всегда готов впустить. — А как насчет вас? Что вы собираетесь делать?

— Будущее представляется очень далеким, — усмехнулась она. — А пока довольно этого момента, здесь, сейчас и с вами.

Вернувшись в Гранчестер, Сидни решил, что не следует романтизировать, что произошло. Напоминал себе, что в Берлине тоже тревожно. Приходилось постоянно показывать документы. Вооруженные часовые на пропускных пунктах между секторами требовали доказательств, что он действительно является тем, кем назвался.

Припоминая все это, пока вел Диккенса домой по занесенным снегом лугам, Сидни стал размышлять о преданности и насколько трудно вести одновременно две жизни — одну в Англии, другую в Германии. Но вспомнил, что идея дуализма заложена в самой сути христианства. Любая личность одновременно человек и христианин, и если намечается конфликт между этими ипостасями — долг священника поставить благоприобретенную сущность человека веры выше своей естественной натуры.

Сидни не был уверен, насколько в этом преуспел. Бывали случаи, когда гораздо проще действовать, подчиняясь инстинктам и в согласии с внутренними свойствами характера. Но его долг, разумеется, заключался в том, чтобы жертвовать этим ради более высокого призвания. Уж не следуют ли аналогичной же логике те, кто подвизается на поприще шпионажа, извращая религиозный порыв и, вероятно, ставя собственную совесть выше своей страны? Они верят в высшее предназначение и иную судьбу и ради этого готовы предать все, что они притворно объявляют дорогим.

Похороны Валентайна Лайала состоялись через десять дней после его смерти. Сидни покойного близко не знал, однако поговорил с его коллегами, чтобы составить неформальный портрет погибшего. Заядлый альпинист, Лайал родился в 1903 году в Уиндермире и был слишком юн, чтобы принять участие в сражениях Первой мировой войны. Зато работа в области радиологии в Исследовательской лаборатории Стрейнджуэйз на Уортс-Козуэй принесла ему международное признание. Результаты его изучения опасного воздействия на живые существа радиоактивных изотопов и биологического воздействия атомных взрывов стали неоценимым материалом для министерства обороны. Но Лайал стремился выяснить, как те же технологии можно использовать в мирных целях, а знания, полученные в ходе разработки средств вооружений и защиты, направить на благо людей. Много писал о применении радиологии в биологических и медицинских исследованиях.

Полученные сведения о покойном дали Сидни материал для надгробной речи. Тема такова: добро может проистекать из зла, и тьма способна обернуться светом.

Сидни хотел привести цитату из Книги пророка Исаии: «И будет Он судить народы и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будет более учиться воевать». Но понимал, что его ученые и, следовательно, критически настроенные слушатели сочтут слова прямолинейными. И, отдавая дань любви покойного к горам и учитывая обстоятельства его смерти, решил привести другую цитату. Сидни выбрал место из Евангелия от Матфея: «…если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас».

Стоило рискнуть. Каждый раз, когда Сидни обращался к сомневающимся, всецело повернутым лицом к человеку, скептически настроенным ученым университета, он ощущал, как крепнет и становится агрессивнее его собственная вера.

Сидни знал не всех, кто пришел на службу. Несмотря на кривотолки о личной жизни Лайала, в прошлом он был женат. И хотя супруга ушла от него вскоре после войны и с тех пор жила в Лондоне, она приехала на похороны бывшего мужа и сидела в первом ряду с сестрой покойного. Рядом с женщинами устроились директор колледжа Тела Господнего, несколько старших коллег Лайала и сотрудники лаборатории Стрейнджуэйз.

Проповедь Сидни удалась. Он усвоил, что к неверующему следует обращаться уверенно, чтобы у того зародились сомнения и он уходил бы домой, испытывая потребность в вере.

Поминки состоялись на Черри-Хинтон-роуд. Сестра Лайала угощала гостей сандвичами с сыром, чаем, кексами, виски и хересом. А Сидни воспользовался моментом, чтобы поговорить с женщиной, которую прежде не знал.

Алиса Лайал, теперь Баннерман, отличалась на удивление высоким ростом и изяществом. Вьющиеся золотисто-каштановые, как на портретах Тициана, волосы были зачесаны назад. Она могла бы приковать к себе всеобщее внимание, но старалась оставаться незаметной, то ли смущаясь, то ли устав от того, какое впечатление обычно производит на мужчин. У сестры своего бывшего мужа Алиса собиралась оставаться ровно столько, сколько требовали приличия, и Сидни понимал: если он хочет получить от нее информацию, то должен очень тщательно подбирать слова.

— Когда сюда переехали, я думала, мы будем жить здесь вечно, — начала Алиса. — Представляла, как дети будут ходить в Лиз-скул или Перс-скул, а я стану супругой преподавателя университета, одной из соломенных вдов, которые разъезжают по городу на велосипедах и воображают, будто принадлежат миру мужчин. И вот оказалось, что я стала просто чем-то вроде вдовы.

— У вас не было детей?

— От Вала нет, хотя вряд ли стоит удивляться. Потом я родила двух сыновей.

— Ваш муж не возражал против вашей поездки?

— Я не особенно сюда рвалась. Но раз была замужем за человеком, следовало постараться примириться с тем, что случилось. И в конце концов простить.

— А что, было много такого, за что мистера Лайала надо прощать?

— Каноник Чемберс, сейчас не время обсуждать мой неудавшийся первый брак.

— Прошу меня простить за бестактность.

Он сделал ударение на слове «простить», но Алиса Баннерман пропустила это мимо ушей.

— Не так-то просто состоять в браке с лгуном. Я рада, что в своем выступлении вы не упомянули об этом качестве покойного.

— Это было бы неуместно. Полагаю, вы намекаете…

— Ни для кого не секрет, что он предпочитал мальчиков.

— Все только подозревали. Это не одно и то же.

— В университете говорили об этом открыто!

— Мне неловко, что я вас расстроил.

— Напротив, я вам даже благодарна. Жалею, что повела себя с вами грубо. Выдался трудный день, и я ненавижу Кембридж. Спасибо, что отслужили мессу.

Сидни удивляло, что многие женщины чувствуют так же, как она.

— А ваш бывший муж?

— Ненавидел Кембридж? Не сомневаюсь, он его обожал.

— Здесь многим не нравится: трудно вести частную жизнь, где параллельно сосуществуют два мира — мир горожан и мир университета.

— Вот именно, каноник Чемберс, тут царит иерархия этикета и главенствует свод социальных установок.

— Понимаю, — примирительно произнес Сидни. — И никто точно не знает, каковы эти правила.

— Если задуматься, начинаешь понимать, что внутри миров существуют иные миры. Признаюсь, я никогда не пыталась понять мужа на субатомном уровне.

— Вы занимаетесь наукой?

— Начинала как аспирантка Вала.

— Правда?

— С моей внешностью, каноник Чемберс, мне часто отказывают в уме. Даже в этом уважаемом университете о человеке склонны судить по его наружности.

— Как священник, я стараюсь этого не делать.

— Даже как священнику вам еще учиться и учиться.

Сидни поразила ее прямота. Внезапно он почувствовал себя нехорошо и испугался, что его сейчас стошнит. Может, дело в сандвиче с сыром?

— Прошу прощения…

Алиса Баннерман словно разгадала его состояние.

— Ванная на втором этаже справа от лестницы.

Стены были оклеены картами картографического управления и черно-белыми фотографиями гор. В ванной Сидни, стараясь подавить тошноту, умылся. Висевшее на кольце маленькое полотенце для рук оказалось мокрым, и он в поисках другого огляделся и заметил небольшой шкафчик. Не хранил ли в нем Лайал «Алказельтцер» или рыбий жир для успокоения желудка? Открыв дверцу, он увидел, что шкафчик набит медицинскими препаратами: хлорметин, третамин, бусульфан. Надо будет позвонить отцу, проверить, что бы это значило, но Сидни почти не сомневался, что данные препараты связаны с лечением рака.

Он открыл окно, чтобы впустить в ванную воздух, и выпил стакан воды. Сделал несколько глубоких вдохов и решил, как только позволят приличия, уйти домой.

— Так рано? — удивилась Алиса Баннерман.

Ему все-таки пришлось задержаться. Почти стемнело, и свет исходил лишь от снега и уличных фонарей. Приближаясь к дому викария, Сидни представлял, как заварит себе чай, сядет в полутьме у огня и тихо помолится. А затем побеседует с Леонардом.

Как ведет себя человек, зная, что надвигается неминуемая смерть? Сидни замечал изменения в поведении людей во время войны. Понимая, что каждую минуту могут умереть, они становились храбрее и бесшабашнее. Но так ли будет в мирное время, когда опасность не столь велика? Имеет ли значение, каковы ставки, или ситуация не играет роли? Как относится приговоренный к оценке морального аспекта своих действий? Боится ли убийца смертного приговора?

— По-моему, далеко не всегда. — Леонард задумался над вопросами Сидни, уплетая при этом сдобную булочку. — Потребность убить должна превалировать над всем, подавляя альтернативы. Подобным вопросом задается Достоевский в «Преступлении и наказании». Для главного героя романа Раскольникова убийство — эксперимент в области морали. Попытка добраться до сути проблемы.

— Не сомневаюсь.

У Сидни иногда возникало подозрение, что Леонард участвует в каком-то тайном соревновании, в котором выигрывает тот, кто сумеет приплести Достоевского к любому разговору.

— По-моему, он действует безрассудно.

— Им правит решимость наполнить жизнь смыслом, исправить зло, принести себя в жертву. Это его последнее средство великодушия или мести. Но я не вижу Валентайна Лайала в роли Раскольникова.

— Если учесть, что он не убийца, а жертва.

— Но если он хотел умереть или знал, что умирает, как это могло изменить его поведение на крыше часовни? — произнес Леонард и добавил: — Он мог больше рисковать.

— И тем самым увеличить риск несчастного случая. Или замаскировать самоубийство.

— Да, так, но куда подевался Бартлетт?

— Запаниковал и скрылся?

— Не исключено. Но чтобы совершить это с таким умением и проворством, требуется что-то еще.

— Зачем нужно убивать человека, который и так должен умереть?

— Например, из-за боязни его безрассудства. Убийца уверен, что человек, знающий, что скоро умрет, способен на все.

Инспектор Китинг сразу объявил Сидни, что не в настроении валять дурака. Как обычно по четвергам, они собрались поиграть в триктрак в баре ВВС «Орел», где на потолке расписывались копотью от зажигалок и свечей вернувшиеся с войны пилоты. Китинг жаловался: замерзли ноги, у него тонкие перчатки и, чтобы проехать по городу, ушла целая вечность. Большинство коллег бюллетенят, а дома трое детей заражают друг друга простудой, так что не бывает момента, чтобы все трое были одновременно здоровы. Жена выбилась из сил, да и с ним самим не лучше.

Когда иссяк поток жалоб на горький жребий, Китинг опрокинул первую за вечер пинту пива и перешел к критике ограниченности образования в Кембридже и того вопиющего факта, что университетская братия считает, будто они сами себе закон.

— Способности к науке — это еще не все, Сидни, — заявил он. — Особенно если дело касается преступления. Надо понимать, что движет людьми, их характеры. В книгах не найти ответы на все вопросы. Вот почему мы с вами сошлись.

— Согласен, — кивнул священник. — Хотя интеллект необходим так же, как интуиция.

— Интеллект бывает разного свойства: общественный и личный.

— Сформулированный и сокровенный.

Инспектор Китинг горел таким нетерпением, что не захотел выслушивать рассуждения Сидни и продолжал гнуть собственную линию:

— Нам необходимо выяснить правду о Валентайне Лайале. Что он за птица? И зачем они все вместе полезли на крышу? Была ли это невинная выходка или кто-либо имел дурные намерения? Лайал упал сам или его столкнул Бартлетт? Если его сбросили вниз, не специально ли он залез на часовню, чтобы встретить смерть? Если так, то зачем ему это понадобилось и почему он выбрал такой метод?

— Чтобы все выглядело как несчастный случай.

— Есть множество простых способов убить человека. Прежде всего нам требуется установить, действительно ли Рори Монтегю видел мало, как он утверждает. И так ли он невиновен, как следует из его слов? Не запомнил ли он что-нибудь еще и каковы его отношения с двумя другими участниками подъема? Почему он до сих пор здесь, в то время как Бартлетт исчез? И наконец, почему директора вашего колледжа заботит, чтобы я разговаривал только с вами?

— Он беспокоится, будто вы решите, что дело связано со шпионажем.

— Я бы не удивился. У меня есть знакомые в министерстве иностранных дел, и они постоянно предостерегают меня против этого места. Хотя мне не всегда удается добиваться от них нужной информации. Эти люди умеют быть уклончивыми, когда захотят.

— Такова их работа. Напустить туману, чтобы трудно было понять, что происходит. Правда, сам я не очень верю в теории заговоров, — продолжил Сидни. — Университетский народ слишком поглощен собственными идеями. Нельзя сбрасывать со счетов то, насколько ограничен круг интересов интеллектуалов. Однако был ли это несчастный случай или нет, положение в самом деле странное: трое мужчин вместе лезут на крышу, после чего один из них умирает, а другой исчезает. Я также разделяю ваши сомнения по поводу Рори Монтегю. Наверняка он что-то скрывает.

— Необходимо как можно тщательнее проанализировать все их действия, а это, к сожалению, означает, что самим придется забираться на крышу.

— Предполагал, что вы это скажете, — осторожно заметил Сидни. — Надеюсь, обойдемся без альпинистских веревок. В здании имеется превосходная внутренняя лестница.

— И вы знаете, как на нее попасть?

— Мой приятель — регент хора — снабдит нас ключом.

— У вас друзья с высоким положением.

— И с низким тоже. — Сидни допил пиво. Он запретил себе заказывать вторую пинту.

— О них мне лучше не рассказывайте. И у вас на все хватает времени? Раньше вы непременно напомнили бы мне, сколько сил требует от вас долг. У вас ведь много дел?

Сидни опустил голову и задумался. Дел и вправду было много: навестить больную (мать миссис Магуайер долго не протянет), Леонард просил дать ему наставление перед тем, как впервые будет проводить великопостные занятия перед конфирмацией. Ждала своей очереди годовая проверка здания. Зима — это всегда испытания: крыша церкви начинает течь, и тяжесть снега еще больше усугубляет ситуацию. Утром позвонила его приятельница Аманда Кендалл и грозила непременно зайти, чтобы выслушать рассказ о приключениях Сидни в Германии. А на это уйдет полдня, не менее. Очень много всего накопилось.

— Ну так как, Сидни? — поторопил Китинг.

— Большинство дел могут подождать, — неуверенно ответил священник.

Мужчины договорились встретиться на следующее утро в полицейском участке на Сент-Эндрю-стрит. Перед экскурсией на крышу часовни Китинг хотел заскочить в колледж осмотреть комнаты, где жил Кит Бартлетт.

Когда они шли по улице, Сидни на мгновение показалось, что за ними следят. Дважды позади мелькнул человек в темном плаще и мягкой фетровой шляпе, которого, как думал Сидни, он видел накануне вечером, когда направлялся в «Орел». Человек не спешил их обгонять и сворачивать в сторону не собирался. Это встревожило Сидни, но он не стал сообщать приятелю из опасения, что тот сочтет его чрезмерно мнительным.

Кит Бартлетт жил в номере на третьем этаже в Старом дворе. Жилая комната была обставлена мебелью, которую предоставил колледж: пара кресел, стол, стул, карточный столик. Односпальная кровать заправлена, шторы опущены, не было ничего личного, что свидетельствовало бы о присутствии жильца.

— Что он изучал? — спросил инспектор Китинг.

— Медицину, — ответил Сидни. — Специализировался в радиологии. Лайал был одним из ведущих специалистов в данной области. У Бартлетта не было бы отбоя от предложений поработать и в Англии, и за границей.

— Почему вы упомянули заграницу?

— Размышляю, куда он мог деться. — Сидни подумал, не будет ли перегибом представить, что конечным пунктом путешествия студента является Москва.

— У нас нет данных, что он покинул страну.

— И нет данных, что он до сих пор в Англии. Почему человек внезапно исчезает, если он не преступник? Каковы могут быть у Бартлетта мотивы убить Валентайна Лайала, если это он его убил?

— Прежде чем вы не расстроитесь окончательно из-за моего бездействия, Сидни, замечу, что успел предупредить инспектора Уильямса из Скотленд-Ярда. Он следит за всеми главными пунктами выезда из страны. Лондонский аэропорт располагает приметами Бартлетта.

— Он наверняка поедет по фальшивым документам. Ваши люди здесь хорошо обыскали?

— Да. Но я захотел взглянуть сам. Здесь все чисто — слишком чисто.

— В каком смысле?

— В доме студента всегда что-нибудь да найдется. Хоть какая-нибудь улика: забытая книга, обрывок бумаги за креслом, старая газета… Тут же ничего. Профессиональная работа.

— Из чего следует?

— Он убирался не сам. За него это сделали другие.

— Кто?

— Тот, кто решил не оставлять следов.

— След всегда можно обнаружить, — заметил Сидни.

— Тот факт, что ничего не найдено, сам по себе ключ. — Инспектор Китинг открыл дверь на улицу из комнаты Бартлетта. — Темные силы, если угодно: государственная тайна, национальные интересы.

— Понимаю.

— Насколько было проще на войне. Не было случая, чтобы вы просыпались и обнаруживали, что кто-то из ваших товарищей по полку нортумберлендских стрелков фашист. Мир — штука посложнее. Гораздо проще скрывать свои намерения и прикидываться тем, кем ты на самом деле не являешься.

Мужчины пересекли Старый двор и перешли на противоположную сторону Кингз-парейд. Нервюры часовни Королевского колледжа Сидни считал величайшим достижением градостроителей Кембриджа. Они казались ему намного привлекательнее галерей Глостерского собора или капеллы Генриха VII в Вестминстерском аббатстве. Казалось, что находишься внутри красивой лодки или прекрасной скрипки.

Вскоре они остановились с западной стороны, любуясь возвышающимися на восемьдесят футов нервюрами из серебристо-серого камня.

— Кое-кто полагает, — начал Сидни, — будто Бартлетт пролез в отверстие под опоры свода и там дождался, пока не очистился горизонт. Но я считаю, что существуют иные способы эвакуироваться с крыши.

— Кроме внутренней лестницы, которой воспользовался Монтегю?

— И, наверное, не один. Мой приятель Робин объяснит, какие существуют возможности.

К ним подошел священник с моложавым лицом, в красной сутане и подал ключ.

— Обязательно надо поменять замок, — произнес он. — Кто-то из наших гостей сделал при помощи мыла или воска слепок и изготовил дубликат. Отныне все экскурсии на крышу будут только с сопровождающим.

Регент спешил — до вечерней службы планировалась репетиция хора.

— Хорошо бы вы успели спуститься до того, как мы начнем. И, пожалуйста, заприте за собой дверь, чтобы за вами никто не проник на лестницу.

— Не сомневайтесь, — кивнул Китинг.

— Мы ненадолго, — улыбнулся Сидни. — Не знаю, как поведет себя голова инспектора на высоте.

— Справлюсь, — заверил его спутник. — Хотя так близко к небесам я еще не возносился. Надеюсь, выше шлагбаум будет закрыт.

Сидни повернул ключ в ржавом замке.

— Постарайтесь не чертыхаться, инспектор. Оставьте крепкие словечки за порогом. Хотите, чтобы я пошел вперед?

— Если не возражаете. Вы сами-то сюда забирались?

— Не буду хвастаться. Моя практика ограничилась детскими восхождениями: фронтоном Гонвилл-колледжа и прыжком оттуда на сенат. Но адреналина, поверьте, хватило. А на крыше часовни я был всего дважды и оба раза поднимался этим самым путем. Вид оттуда потрясающий.

— Тем более странно, что кому-то понадобилось лезть туда ночью.

На середине винтовой лестницы приятели остановились отдохнуть.

— Мне всегда нравились клейма каменщиков. Это единственное проявление гордости за свою работу в анонимном во всех других отношениях здании.

— Они напоминают мне задумавших совершить побег узников, — отозвался Китинг. — И охота была Бартлетту здесь сидеть? Чем, черт побери, он занимался? Понимал же, что рано или поздно его обнаружат.

— Если только не задержался тут на несколько часов или не знал иного пути к отступлению. Что бы ни говорили надзиратели, мне не верится, что лестницу так долго караулили. Бартлетт мог спуститься в три-четыре утра и успеть на первый поезд в Лондон.

— Отправлением в 4.24? Тогда он мог погрузиться на один из первых паромов в Европу. Если это случилось, то у нас мало шансов найти его.

Приятели вылезли на крышу. Снегопад скрыл оставленные в ночь трагедии следы, а промерзший камень вблизи казался не таким прочным, как издалека. Сидни подумал о первых каменщиках: сколько же им приходилось работать в подобных условиях? Зимой, когда не хватает света? Он подошел к северо-восточной башне.

— Полагаю, Рори Монтегю начал спуск по веревке с первого парапета, хотя путь этот совсем непростой.

Инспектор Китинг посмотрел вниз.

— Безумие. Трудно поверить, что вроде бы умные люди способны на подобное.

Сидни отвел взгляд от пропасти внизу.

— Я бы дважды подумал.

— Интересно, — усмехнулся инспектор. — Если бы я знал вас получше…

— Вы меня хорошо знаете, инспектор.

— Если бы я знал вас получше, мог бы предположить, что вы будете колебаться? Мог бы это предвидеть?

— Вероятно.

— В таком случае, я мог бы даже воспользоваться вашим колебанием.

— Каким образом?

Китинг направился в юго-западный угол часовни.

— По рассказу Монтегю можно предположить, что Бартлетт исчез, пробежав через всю крышу и скрывшись в потайной двери в юго-западной башне. У него хватило на это времени, потому что Монтегю запаниковал и проявил нерешительность. Наверное, все это входило в его план.

Сидни пытался понять ход его мыслей.

— Какой план? Вы же не станете утверждать, что все трое были заодно? Что убийство или, возможно, самоубийство Валентайна Лайала, исчезновение Кита Бартлетта и россказни Рори Монтегю являлись звеньями одного большого заговора? Что все было специально срежиссировано?

— Не знаю. Просто не могу поверить, что случившееся — следствие обыкновенного озорства. Слишком уж все рискованно.

— Не кажется ли вам, что если кто-то вознамерился убить человека, то можно найти способы попроще? Зачем стараться изобретать нечто настолько мелодраматическое?

— Чтобы событие получило широкую огласку. Чтобы о нем узнало как можно больше людей.

— Не очень верится.

— А вы наведайтесь еще раз к директору колледжа.

— Хотите сказать, он что-то недоговаривает?

— Неплохо бы расставить все точки над i. Выяснить, были ли все трое на нашей стороне, и если так, играли ли по одному и тому же сценарию. Не пытались ли отвести внимание от кого-либо еще.

— Полагаете, я могу ему доверять?

— Вероятно, нет. Но интересно послушать, как он будет выкручиваться. Я попытаюсь навести справки через своих знакомых в министерстве иностранных дел, но уж и вы постарайтесь, Сидни. Чертовы университетские никогда нам ничего не рассказывают, а вызывают, когда уже поздно. Ужасно трудно работать.

Приятели начали спуск с крыши. Китинг задержался и посмотрел на священника:

— Как вам перспектива разговора с директором? Беседа с ним не подорвет вашу репутацию в колледже?

— Совесть превыше репутации.

— Вы ведь мне сообщите о разговоре с ним?

— Обещаю.

— Вероятно, это будет непросто. Руководство постарается как можно дольше держать вас в неведении, но вы-то знаете, как далеко простирается ваша преданность?

Сидни возобновил спуск по узкой лестнице. Последний вопрос ему могли бы не задавать.

— Уверяю вас, на этот счет у меня нет никаких сомнений.

Подтаивало, однако резкий ветер пробирался сквозь самые теплые пальто и толстые шарфы. Каждая вылазка за дверь превратилась в настоящее испытание. У человека должно быть нечто такое, что он мог бы с удовольствием предвкушать, решил Сидни и, хотя понимал, что встреча потребует напряжения сил, с радостью думал о теплом ужине с приятельницей Амандой Кендалл перед следующим разговором с директором колледжа.

Их посиделки превратились в ежемесячный ритуал. В 11.24 Аманда садилась в поезд на станции «Ливерпуль-стрит», а Сидни ехал на велосипеде из Гранчестера встретить ее в 12.39. Они шли по Милл-роуд и ужинали в своем любимом ресторане «Синее, красное, белое».

Сидни был не очень умелым велосипедистом, частенько во время поездок обдумывая очередные проповеди или размышляя о насущных проблемах, отвлекался, и его внимание к движению на улице было не таким пристальным, как следовало бы. Но и его напугало, когда прямо перед ним повернул налево на Бейтман-стрит фургон мясника, задел заваленный снегом бордюр и, набрав скорость, исчез. Был бы Сидни чуть впереди, и машина налетела бы на него.

От этого прозрения он остановился как вкопанный. Вот так: на секунду отвлечешься — и ты мертвец. Надо быть внимательнее. Или водитель нарочно хотел его сбить? Неужели кто-то наблюдает за тем, как продвигается его расследование смерти Валентайна Лайала? Снова вспомнились подозрения, что за ним следили. Может, сообщить об этом инспектору Китингу? Или все его волнения — результат нервозности перед встречей с Амандой?

Его знакомая славилась прямотой. А Сидни пока не очень решил, насколько может с ней откровенничать по поводу недавних событий и своей последней поездки в Германию. Аманда хотела ясных ответов на свои вопросы и, несмотря на то что в их дружбе оставались области, где оба смущались, не любила недомолвок и двусмысленности. В юности Сидни сильно тянуло к ней, но когда он был рукоположен, Аманда заявила, что после его решения «поставить Бога на первое место» все романтическое в их отношениях исчезло. А он, чтобы избавиться от влечения, сосредоточил свое внимание на горбинке ее римского носа и выступающем вперед зубе с правой стороны рта.

Между тем друзья продолжали испытывать друг к другу сильную и в каком-то смысле исключительную привязанность. Они познакомились вскоре после войны, когда Сидни стал для Аманды временной заменой ее любимого, погибшего в битве при Эль-Аламейне двоюродного брата. Их объединяло чувство юмора, склонность проводить время в хорошей компании и неприятие сокращенных форм своих имен (Аманда не отзывалась на Мэнди, так же как Сидни — на Сида). Она ненавидела джаз, не могла понять правил крикета и считала, что священники должны упорнее трудиться, чтобы их службы стали более развлекательными, однако ее неумолимо привлекали очарование и верность Сидни. Аманда была ему признательна за мелкие слабости и за то, как он терпел, когда над ним из-за этого подтрунивали. Верила, что Сидни наделен незащищенно ранимой человечностью и в отличие от других священников, о которых отзывалась как о театральных отбросах, мог отслужить сносную мессу. Сочетание в нем благопристойности и оптимизма напоминало ей актера Кеннета Мора в «Женевьеве». Еще Аманда чувствовала, что Сидни, вероятно, единственный мужчина, который по достоинству ценил ее ум (выпускницы колледжа Святой Хильды Оксфордского университета, сотрудницы Института искусств Куртолда, изучающей творчество Ганса Гольбейна и британскую портретную живопись), ее любовь к музыке (она играла на гобое и пела в хоровом обществе Баха) и сочувствует ее положению в обществе (получив большое наследство, она стала желанным объектом для поклонников).

Несмотря на ужасы несносной поездки в промерзшем поезде, Аманда пребывала в боевом настрое и обрушила на Сидни рассказы о его сестре Дженнифер и новогодней вечеринке, где присутствовало множество представителей сильного пола, которые даже не удосужились научиться быть интересными. Таким облегчением было вернуться на работу в Национальную галерею и помогать своему старому наставнику Энтони Бланту исследовать поздние полотна Никола Пуссена.

Сидни развернул салфетку.

— Странно, что ты упомянула Бланта. Несколько дней назад он ужинал в колледже.

— Но он же не здешний выпускник.

— Думаю, присутствовал в качестве гостя.

— Ты с ним говорил? Он сын викария.

— Я был немного расстроен.

— Чем-нибудь конкретным?

— Ничего особенного.

Аманда помолчала, пока официантка наливала в ее бокал вино.

— Что-то мне не верится, Сидни. Я еще раньше заметила, как ты выглядишь, и мне это не понравилось.

— Умер один из младших сотрудников колледжа. Печальное событие.

— Под словом «младший» надо понимать, что он был молодым?

— Несчастный случай.

— Судя по твоему тону, все не так.

— Запутанная история, — буркнул Сидни, глядя, как официантка ставит на стол заказ.

Аманда поднесла бокал к губам и пристально посмотрела на своего приятеля:

— Ты снова попал в неприятности?

— Не исключено.

— Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Да. — Сидни потыкал вилкой в поданное на закуску плохо сбитое яичное суфле. — Отвлеки. Расскажи о Лондоне. Какие твои планы?

— Ничего интересного. О вечеринках я тебе уже доложила. Твоя сестра по-прежнему встречается с Джонни Джонсоном.

— А что у тебя?

— Есть один малый, который проявляет ко мне особенное внимание, но пока рано судить, приличный он человек или нет. После фиаско с Гаем я стала очень осторожной.

Год назад жених Аманды опозорил себя несдержанной выходкой на обеде в Лондоне, и ей понадобилось несколько месяцев, чтобы избавиться от неловкости.

— На данном этапе с мужчинами я завязала. Очень много работы в галерее. И вообще, мы обсуждаем не моих обожателей, а твоих обожательниц. Если кому непонятно, я говорю об одной известной вдове.

Сидни отодвинул тарелку.

— Так и знал, что мы ее коснемся.

— Следовательно, ты подтверждаешь, что Хильдегарда — твоя обожательница? — улыбнулась Аманда. — Пожалуй, выпью еще вина.

— Мы добрые друзья.

Аманда молчала, ожидая продолжения.

Сидни вспомнил, как они шли по Тиргартену в джазовый клуб «Бадеванне», где окунулись в классические ритмы «холодного» джаза в исполнении квинтета Иоганна Редиске. Сидни с облегчением увидел, что Хильдегарда «воспринимает» джаз и понимает, почему ему нравится его непосредственность и свобода. Потом они возвращались по Кюрфюрстендамм мимо разрушенной бомбой церкви кайзера Вильгельма. Начался дождь, а у них был один зонтик на двоих — у Хильдегарды. Она взяла Сидни под руку, чтобы он тоже мог спрятаться под зонтом, и прижалась к нему. И это казалось самым естественным в мире.

— Ну, — поторопила Аманда, — ты мне что-нибудь расскажешь?

— Нечего рассказывать.

— Ни за что не поверю. Просто не хочешь говорить. Помнится, она как-то связана с музыкой?

— Дает уроки игры на фортепьяно. Каждый день играет Баха.

— Наверное, очень серьезная?

— Не всегда. Она большая поклонница Джимми Кэгни.

— Ты водил ее в кино?

— Это она меня водила. На «Дом 13 по улице Мадлен».

— Любопытно.

— Картина довольно забавная.

— Она красива?

Сидни не собирался позволить втянуть себя в какие-либо сравнения.

— На мой взгляд, да.

— Полагаю, не классической красотой. — Аманда смотрела на него, но он промолчал, а у нее хватило такта не настаивать. — Познакомишь меня с ней?

— В свое время.

— Хочешь сказать, что она приедет в Кембридж?

— Я пригласил ее.

— И когда же?

— Надеюсь, в этом году.

— Звучит неопределенно.

— Не хочу торопить события.

— Ты в нее влюблен?

— Слишком прямолинейный вопрос.

— Готов на него ответить? Или надо принимать твое молчание за согласие?

Официантка убрала их тарелки.

— Обдумай, что заказать за курицей в вине. Сочувствую, что суфле тебя разочаровало. Нужно было заказывать луковый суп.

— Я не знаю, Аманда, что у меня в голове. И в то же время не хочу разбираться. Приятное замешательство.

— Следовательно, я была права.

— Что я влюблен? Трудно сказать. Понимаю одно: с ней я чувствую себя самим собой.

— А я считала, что со мной.

— В тебе, если можно так выразиться, больше вызова.

— Так говорят большинство моих воздыхателей. Думаешь, это их отваживает?

— Многим мужчинам трудно общаться с умными женщинами, особенно если те умнее их.

— Среди них нет ни одного такого умного, как ты.

— Печально слышать.

Аманда улыбнулась:

— Ты лукавишь.

— Что ж, приятно сознавать, что ты в каком-то отношении на высоте. Хочешь еще вина?

— С удовольствием. Хотя я уже, похоже, не на высоте.

— Ничего подобного. Вы совершенно разные женщины.

Подошла официантка с двумя тарелками в руках.

— Кто заказывал тушеное мясо?

— Я. Никак не согреюсь, — ответила Аманда и, помолчав, спросила: — Думаешь жениться на ней?

Сидни колебался. С момента посвящения в духовный сан он свыкся с мыслью о безбрачии и не представлял, что мог бы соединить жизнь с вдовой-немкой или со своей потрясающей подругой, которая сейчас сидела напротив него. Не сомневался, что, даже женившись, будет плохим мужем — не чувствовал в себе способностей сосредоточиться на традиционно мужских сферах повседневной жизни. Мог переводить с древнегреческого Геродота, но не умел водить машину. Выслушивал рассказы прихожан об их самых жутких страхах и утешал в час горести, но не взялся бы починить электрические пробки. Был совершенно безнадежен в денежных вопросах — у него всегда находились более неотложные дела, если требовалось пойти в банк или заплатить по счетам. Нет, постоянно твердил себе Сидни, брак не для него. Он отслужит столько брачных месс, сколько потребуется прихожанам, и, выполняя долг пастырства, соединит сотни пар, но самому ему суждено остаться холостяком.

— Не забывай, Хильдегарда — вдова. Я не уверен, что она готова к замужеству.

— А ты готов к женитьбе?

Сидни представил, что сидит в своем кабинете, а в комнате через коридор Хильдегарда играет на пианино. Даже вообразил стоящего на пороге ребенка — скорее всего, дочь, которая просит, чтобы он починил ей воздушного змея.

— Ты собираешься мне отвечать? — воскликнула Аманда.

Снег лежал плотным покровом на черепичной крыше, башенках и парапетах колледжа Тела Господнего, подчеркивая контраст пятилистных переплетов окон и островерхих мансард Старого двора — самого древнего замкнутого пространства в Кембридже.

Проводив Аманду на поезд, Сидни шел к себе домой и вспоминал, как астроном и математик Иоганн Кеплер заинтересовался маленькими замерзшими кристалликами и даже написал небольшой трактат «Новогодний подарок, или О шестиугольных снежинках». В 1611 году он задался основополагающим вопросом: «Всякий раз, когда начинается снег, он неизменно имеет форму шестиконечной звезды. Но почему не пятиугольной или семиугольной?»

Кеплер сравнивает симметрию снега с сотами, а Сидни однажды слушал проповедь, во время которой чудо снежинки приводилось в качестве примера одновременно простоты и сложности Божьего творения. Стоит возвращаться к этой мысли, подумал он, особенно в такую погоду, как сегодня. Убеждать паству смотреть не только на снежные массы, но, в стремлении обрести Бога, вдаваться в мельчайшие детали.

— Стоп!

Сидни замер.

— Ни с места!

Большой камень сорвался с крыши Нового двора и упал перед ним.

— Боже праведный! — воскликнул надзиратель. — Вас чуть не убило!

Сидни почувствовал, как по телу разливается страх.

— Было близко к тому, — продолжил надзиратель. — С этим снегом, сэр, одна беда. Колледж крошится. Старые здания не выдерживают. Это все из-за воды. Она проникает в камень, замерзает, тает, расширяется, сокращается…

— Да, — кивнул Сидни. — Я в курсе процесса.

— Пойду приведу людей, чтобы все здесь прибрали. А вас, вероятно, кто-то оберегает.

— Наверное, так и есть.

— Как священник, вы, разумеется, пользуетесь особой защитой. Ангелы не хотели бы потерять одного из своих. Вот вам и промах.

— Я бы не назвал себя ангелом, Билл.

— Все лучше, чем дьявол, — подмигнул надзиратель.

Сидни испытывал досаду: ему не нравилось, когда ему подмигивали. Он шел поговорить с директором колледжа и испугался из-за того, что кто-то хотел его убить. Мелькнула безумная мысль: уж не Кит ли Бартлетт? Что же такое творится?

Сидни был полон решимости выяснить это у директора колледжа, но когда встретился с ним, заметил, что тот не способен сосредоточиться на разговоре. Он словно что-то потерял — беспрестанно перекладывал бумаги на письменном столе, заглядывал под стопки книг, сложенных на других столах, стульях и на полу. Даже библиотечная лестница была настолько завалена учеными трудами, что не могла выполнять своих прямых функций — открывать читателю доступ к верхним полкам в кабинете.

— Что-нибудь пропало? — спросил Сидни.

— Странное дело — всего лишь заметки.

— Где-нибудь обнаружатся.

— Я был несколько резок в них, и поэтому не хотелось бы, чтобы бумаги попали в чужие руки. Уже везде пересмотрел.

— Может, взяла секретарь?

— Мисс Мадж знает, что в этой комнате не должна ни к чему прикасаться, — ответил глава колледжа. — Я ее хорошо воспитал.

Как же ему удалось этого добиться? Экономка Сидни, миссис Магуайер, перемещала вещи с места на место, поскольку, по ее мнению, в доме не было ничего важнее ее пылесоса. В результате после каждой большой уборки Сидни не мог ничего найти.

— Очень действует на нервы, — продолжил директор колледжа. — Дело даже не в трагической гибели Лайала и не в исчезновении Бартлетта. Атмосфера неопределенности — вот чего не могу выносить.

— Все мы живем лишь в некоем подобии порядка, — заметил Сидни.

— В подобии? В порядке не может быть никаких иллюзий. Это то, что мы должны поддерживать в нашем учебном заведении. Историю. Преемственность. Превосходное образование.

— И вы полагаете, что события на крыше часовни способны подпортить его репутацию?

— Если мы не объясним, в чем суть происшедшего. Лайал был одним из наших самых известных коллег. Но уже при жизни дал повод для пересудов. Теперь слухи поползут повсюду.

— Намеки на его сексуальную ориентацию?

— Сами знаете, как это бывает. И повода-то особенного не требуется. Найти бы мне мои бумаги.

— Может, их украли?

— Сомневаюсь. Хотя на душе тревожно.

— Кража — это преступление. Вы можете обратиться в полицию.

Глава колледжа перестал перебирать бумаги и посмотрел на Сидни.

— Как успехи у вашего приятеля?

— Инспектора Китинга?

— Вам нечего мне сказать? С вами в последнее время не приключилось ничего необычного?

Сидни встревожился: почему он задал такой вопрос? Предполагает, будто что-то происходит или что он, Сидни, что-то заподозрил? Наверняка знает, что его пытаются запугать, чтобы он бросил расследование.

— Нет, вроде бы ничего, — ответил он.

— Уверены?

Сидни колебался.

— Уверен, — наконец ответил он. Сидни не собирался давать собеседнику преимущество в ситуации, когда не знал, кому можно доверять.

— Вы в курсе, что Рори Монтегю уехал домой?

— В середине семестра? — Сидни решил, что это тоже необычный факт. — Почему?

Сэр Джайлз старался говорить равнодушно:

— Полагаю, перерыв в занятиях будет для него полезен.

— Это ваша идея?

— Всего на несколько дней. Пока здесь все не уляжется.

— Думаете, он приведет нас к Бартлетту?

— Не исключено. Во всяком случае, родители Бартлетта на это надеются, хотя я намекнул, что речь идет о государственной тайне и им нет необходимости понапрасну беспокоиться.

— Вы им так сказали? Но ведь мы сами в этом не уверены. А они от ваших слов испугаются еще сильнее. Вы сообщили полиции о Монтегю?

— Я полагал, они сами вскоре узнают.

— Монтегю свидетель, к тому же подозреваемый. Я должен проинформировать полицию.

— Конечно, — холодно кивнул сэр Джайлз. — Я не сомневался, что вы это сделаете.

По дороге в паб на традиционную встречу с инспектором Китингом Сидни чувствовал на душе тревогу. Теперь он не сомневался, что его сознательно держали в неведении. И еще — за ним следовал зеленый фургон мясника, тот самый, который подрезал его, когда он ехал на велосипеде встречать Аманду. Чего от него хотели? Сидни свернул с Силвер-стрит на Квинз-лейн. Машина ехала за ним, пока, пройдя мимо колледжа, он не скрылся за спасительными стенами «Орла».

Поздоровавшись, приятели сели на любимые места и, заказав по пинте пива, начали партию в триктрак. Сидни не терпелось приступить к сути.

— Вот что я думаю, — начал он. — Валентайн Лайал был завербован секретными службами.

— Не сомневаюсь, — отозвался Китинг. — Но какими? Хотя не следует говорить об этом здесь.

— Нас никто не слышит.

— Помещение может прослушиваться.

— «Орел»? Если бы тут прослушивали, вы бы об этом знали.

— Вероятно. Хотя вы удивитесь, если я скажу, сколько всего мне неизвестно.

— Кроме нас, здесь никого нет, — продолжил священник. — Мы как будто у себя дома.

— Говорите тише и, если собираетесь выдвигать какие-то версии, не называйте имен.

— В том, что я собираюсь сказать, не будет ничего неосмотрительного.

— Я бы не проявлял такой уверенности. Как вы полагаете, на чьей стороне интересующий нас человек?

— Это ключевой вопрос. Предположим, жертва и, раз мы сидим в таком птичьем заведении, назовем ее Соколом, работала на нашу разведку. Двое других — присвоим им имена Сарыч и Кречет…

— Вы полагаете, они действовали сообща?

— Судя по всему, да. Кречет явно влюблен в Сарыча.

— Неужели?

— Кречет горит желанием произвести впечатление, сблизиться и симулирует головокружение. Сокол перевешивается через парапет, чтобы стравить ему больше веревки. И в момент, когда он наиболее уязвим и может потерять равновесие, Сарыч толкает его. Затем бежит к двери на винтовую лестницу и открывает ключом, который изготовил со слепка, сделанного во время предыдущего посещения крыши.

— А Кречет остается висеть на веревке, чтобы все выглядело как несчастный случай?

— Не только за этим. Его должны допрашивать, он должен оказаться в центре расследования, пока его сообщник получает время, чтобы ускользнуть. Это он похищает бумаги директора колледжа и не исключено, что в настоящий момент находится рядом с Сарычом. Думаю, они отнюдь не дома, как утверждает сэр Джайлз. Они либо в Берлине, либо в Москве.

— Следовательно, вы считаете, что они работают на КГБ?

— Не обязательно.

— Вот как?

— Кто за мной следил? Почему хотели от меня избавиться? Ведь это были не ваши люди?

— Нет.

— И еще: почему не довели дело до конца и не убили? Профессионалу это не составило бы труда. Избавиться от меня легко.

— Боюсь, вы правы.

— Значит, это была демонстрация. Меня убеждали, что я в опасности. Хотели, чтобы наше расследование казалось очень рискованным.

— Кому это могло понадобиться?

— Разумеется, нашим. — Сидни колебался. — Я могу ошибаться, но давайте представим, что все события заранее спланировали. Был составлен заговор, в котором намеревались пожертвовать жизнью Сокола. Тот знал, что умирает, так почему бы ему не умереть на благо своей страны? Такова была его последняя миссия.

— Продолжайте.

— Ловушку расставил тот, кто стоит во главе колледжа. Директор затеял двойную игру.

— То есть наши люди — двойные агенты?

— Русские считают, что парни убили одного из лучших вербовщиков, когда-либо работавших на секретной службе, и теперь у них в руках досье на всех университетских, кто сотрудничает с разведкой.

— Пропавшие бумаги директора…

— Хотя, конечно, эти документы — чистейшая липа.

— Противник может вполне дознаться. Не кажется ли вам, что это слишком примитивный ход? О Соколе было известно, что он устраивал своим рекрутам пару эксцентричных испытаний. Поэтому все закрывали глаза на его ночные восхождения и никто не спешил привлекать полицию. Но если все это ловушка, чтобы обмануть КГБ, значит, в Кембридже работает русский агент. И этот человек завербовал обоих парней, которые в ночь трагедии побывали на крыше часовни.

— Вероятно.

— И мы не знаем, кто этот человек?

— Пока не знаем.

Инспектор Китинг отпил пива и отодвинулся со стулом от огня.

— Мне никогда не рассказывали открыто обо всех этих шпионских делах, но даже такая запутанность представляется слишком прямолинейной. Вам не кажется, что наши хищные птички могут быть тройными агентами?

— Завербованы КГБ, перевербованы секретной разведывательной службой, но только притворялись, будто работают на нее, а сами сохраняли верность Москве.

— Дурили нас под нашим контролем?

— Но какая им от этого выгода?

— Безопасный проезд в СССР за счет британского налогоплательщика.

— Что ж, возможный вариант.

Китинг посмотрел в свою записную книжку.

— Моя официальная задача предельно ясна: требуется определить, сорвался ли Сокол с часовни по неосторожности или его убили. Вот абсолютно ясная трактовка событий: безрассудный авантюрист приглашает с собой двух студентов, лезет на часовню Королевского колледжа в снежную, ветреную ночь, падает и разбивается.

— Уверен, университет хотел бы, чтобы вы все именно так и воспринимали.

— Как-то не вяжется, Сидни.

— Но какова альтернатива? Полномасштабное расследование деятельности британской секретной службы?

— Вы предлагаете мне закрыть на все глаза? — усмехнулся Китинг.

— Подобное нередко происходит. Неудобную правду лучше похоронить. Не задавайте о джентльмене лишних вопросов — и не разочаруетесь.

— Это то, что делает нас британцами?

— Это наше лицо в мире, — произнес Сидни. — Многие из нас культурные, обаятельные, искренние люди. Другие научились не гнушаться утонченным обманом. Вот почему за рубежом нас считают загадкой. Граница между джентльменом и убийцей порой эфемерна.

Китинг допил пиво.

— Насколько же проще иметь дело с откровенными разбойниками, — заметил он. — Они, по крайней мере, ничего не изображают.

На следующий день Сидни решил, что до вечерней службы должен прояснить кое-какие вопросы с директором колледжа. Вечер снова выдался холодным. Сэр Джайлз Тремлетт принимал гостя. На диване, небрежно положив руку на спинку, сидел дородный мужчина — министр иностранных дел Великобритании. Сидни извинился за то, что пришел не вовремя.

— Отнюдь, каноник Чемберс, — возразил директор. — Мы вам рады. Полагаю, вы знакомы?

— Только понаслышке, — кивнул министр иностранных дел. — Рад наконец встретиться с вами. Кажется, во время войны вы сражались вместе с моим отцом. Он командовал вашим полком.

— Да, — подтвердил Сидни, — в Нормандии.

— А теперь у нас свое поле битвы. Но игра намного тоньше. Это вопрос международной дипломатии. Я только что рассказывал сэру Джайлзу о наших проблемах с русскими.

Сидни был осведомлен о политике не так глубоко, как хотел бы, но прекрасно знал, что Советы отвергают предложения объединить Германию и препятствуют попыткам федерального правительства вступить в НАТО.

— Понимаю, как озабочен премьер-министр, — промолвил он.

— Он всегда подозревает вмешательство внешних сил, но даже Черчилль не вечен.

— Полагаю, у вас есть какие-то планы.

— Иден продолжит его дело. Он очевидный претендент. Нам нужна преемственность. А пока у нас намечается очередная конференция в Берлине. Сэр Джайлз сказал, что вы прекрасно знаете этот город.

— Бывал там после войны.

— И еще намекнул, что вы обзавелись там подругой.

Сидни колебался.

— Не представлял, что он в курсе.

— Сэр Джайлз не любит открывать карт.

— Вы оба знаете обо мне больше, чем, на мой взгляд, необходимо, — насмешливо заметил Сидни и, ободренный собственной смелостью, продолжил: — Это и есть причина, почему за мной следят?

— Вы заметили? — поинтересовался министр иностранных дел.

— Разумеется.

— Уверяю, вам ничего не грозило. Полиция была поставлена в известность.

— В том числе инспектор Китинг?

— Нет. Тогда бы игра потеряла смысл.

— Хороша игра! Я был напуган.

— Именно этого мы и добивались — чтобы вы вели себя как человек, которого что-то тревожит.

— Зачем?

— Показать, что вы на нас не работаете.

— Но я работал на вас!

— Еще мы хотели организовать вам защиту.

— От кого?

— Попробуйте догадаться.

— То есть за мной следили две разные группы?

Сэр Джайлз послал министру взгляд, который ясно говорил, что углубляться в детали не следует.

— Хотите выпить, Сидни? Скоро Великий пост.

— Время, когда мы уделяем особое внимание отпущению наших грехов, — многозначительно произнес священник.

Директор колледжа налил небольшую порцию виски.

— Не думаю, что у вас много грехов, которые надо прощать.

— Мы молимся о прощении всех грехов на земле.

— А они многолики, — заметил министр иностранных дел, поднимаясь с дивана. — Боюсь, мне пора возвращаться в Лондон.

— Вы не останетесь на ужин? — спросил сэр Джайлз.

— Меня ждет машина. Чрезвычайно вам признателен. Дело было трудным, но теперь все позади.

Сидни не мог взять в толк, зачем надо было затевать разговор, который не собирались доводить до конца.

— Подождите, — начал он, — я должен понять. Получается, что Бартлетт и Монтегю были нашими людьми, но делали вид, будто работают на КГБ?

Министр иностранных дел удивился, что это требовало подтверждения.

— Такой вывод возможен.

Но Сидни хотел ясности.

— Вот почему родители Бартлетта не подняли шумихи из-за мнимого исчезновения сына?

— Я с ними переговорил.

— А Лайал был из разведки?

— Мы позволили некоторым так думать.

— И он добровольно позволил убить себя?

— Будет лучше, если вы не станете задавать слишком много вопросов, каноник Чемберс.

— Мне известно, что Лайал был смертельно болен.

— Он сорвался со стены. Произошел несчастный случай.

— Такова официальная версия.

— Это именно то, что случилось, — не отступал министр иностранных дел. — Должен сказать, что и вы, и Китинг проявили упорство.

— Мы выполняли свою работу.

— Не совсем. Мы просили сообщать, как продвигается расследование инспектора, а не проявлять инициативу.

— Не мог удержаться.

— Понимаю. Но иногда потребность в неведении достигает такого уровня, что неведение становится счастьем.

— Мне неприятно сознавать, что меня держали впотьмах.

— Вы знали ровно столько, сколько полагалось знать, каноник Чемберс. Китинг согласился считать смерть Лайала несчастным случаем, и дело закрыто. Вы можете вернуться к своим священническим обязанностям. Они, не сомневаюсь, требуют от вас множества сил.

— И это все?

— Да, — твердо ответил министр. — Это все.

Сидни взял плащ и зашагал через Новый двор. Снова начался снег.

Он разозлился из-за того, что им воспользовались как прикрытием в деле, которое он не сумел распутать и не приблизился к истине. Чувство, будто сомневаешься без веры. Сидни сел на церковную скамью в часовне Королевского колледжа как обыкновенный прихожанин, а затем опустился на колени помолиться. Пламя свечей колебалось от ветра, проникающего в узкие просветы в камне. Соборный священник начал службу фразой из Священного Писания: если беззаконник «обращается от беззакония своего, какое делал, и творит суд и правду, — к жизни возвратит душу свою»[3].

Сидни молился в темноте. Он думал о неизвестном авторе «Облака неведения», пытавшегося описать Бога через то, чем он не является — определить, как верующий, чтобы познать Всевышнего, должен предать забвению все человеческое в себе. Точно так же шпион должен предать забвению верность своей родине. Из этой теологии отрицания.

Сидни вспомнил определение Божественного в «Мистическом богословии» Псевдо-Дионисия Ареопагита: Святая Троица «не тьма и не свет, не заблуждение и не истина; к ней совершенно не применимы ни утверждение, ни отрицание… поскольку выше всякого утверждения совершенная и единая Причина всего и выше всякого отрицания превосходство Ее, как совершенно для всего запредельной».

«Чтобы стать священником лучше, — думал Сидни, — нужно отрешиться от всего мирского. Перестать играть в сыщика. Жить так, чтобы не тревожили ни чувства, ни доводы рассудка, окунуться в облако неведения, чтобы оно когда-нибудь озарилось вспышкой света. Таков парадокс веры: соединение с тьмой во имя обретения света».

Он соединил свой голос с голосами других молящихся:

— Освети нас во тьме, Господи, и по великой милости своей спаси от угроз и кошмаров ночи.

Снег падал на крышу часовни, на архитрав и контрфорсы, на гармоничные скаты, башни и на шляпы, плащи, шарфы и шали святых и грешных горожан, возвращающихся в свои дома на улицах Кембриджа и в соседние деревни. Снег неспешно кружил, словно не собирался прекращаться, покрывая все на свете нежными хлопьями, пока не добрался до могилы Валентайна Лайала, где тихо успокоился.

Любовь и поджог

Стоял теплый летний вечер середины августа, и Сидни пребывал в хорошем настроении. В последнее время его ничто не приводило в смятение, многие прихожане разъехались в отпуск, и у него появилось время на самого себя. Вот такой, наверное, и была жизнь викторианского священника, думал он, выгуливая Диккенса на лугах у реки и направляясь к ближайшему лесочку. Список дел уменьшился до вполне разумного, Сидни мог, не разбрасываясь, сосредотачиваться на одном, и его не отвлекали криминальные расследования. В данный момент ему не требовалось ничего, кроме как благодарить Господа за все ему ниспосланное и наслаждаться обществом своего ласкового лабрадора.

Компания школьников играла в импровизированный крикет на участке с только что скошенной травой. Сидни постоял, наблюдая. Ему даже захотелось поучаствовать в их забаве. Ведь, по большому счету, его школьные деньки пролетели не так давно, и иногда ему казалось, что он так и не решил, кем хотел стать.

Сидни вспомнил традиционный средневековый кукушкин канон, которому научили в школе, и стал тихонько напевать:

Лето наступило,

Громко кукуют кукушки!

Семя всходит, цветут луга,

Зеленеют деревьев макушки.

Кукуйте, кукушки!

Остальное Сидни забыл. А Аманда, он не сомневался, спела бы все до конца. Она уехала на Славное двенадцатое[4] в Шотландию и вернется с рассказами о богачах с именами вроде Энгус, Гектор или Хэмиш. У всех охотничьи домики на Северном нагорье, где собирают гостей и устраивают вечеринки с танцами. Это был чуждый Сидни мир, и поэтому ему было так легко с Хильдегардой. Эта женщина, как ему казалось, была очень похожа на него самого.

Муж Хильдегарды, Стивен Стантон, умер более четырех лет назад, и с тех пор она ни разу не приезжала в Гранчестер. Несмотря на взаимную симпатию, Сидни не настаивал на этом, предпочитая короткие визиты в Германию. В первый раз навестил ее на Новый 1955 год и с тех пор совершил еще две поездки. Хильдегарда возила его в Гамбург посмотреть церковь Святого Михаила и сохранившийся еще со Средневековья мост Трост-Брюкке. В прошлом году они провели несколько дней в Кобленце, сплавали в Боппарод и по Рейнской долине до Рюдесхайма.

Хотя друзья и коллеги приставали с настойчивыми расспросами, Сидни решил в их отношениях пока не ставить точки на i. Но начал брать уроки разговорного немецкого у пожилого прихожанина Марка Грунера и в последний приезд удивил Хильдегарду умением произнести первую скороговорку на иностранном языке.

Ситуация, однако, была не простой. В отличие от Аманды, которая говорила ему все напрямик, Хильдегарда вела себя осторожнее. Сидни, например, понятия не имел, есть ли у нее поклонники в Германии и готова ли она к новой любви и последующему браку. Ее окутывала атмосфера таинственности, хотя Сидни считал, что в тридцать один год ей рано отказываться от семейных уз. Как будут развиваться их отношения: тянуться в том же духе или наступит перелом? Пусть в их отношениях с Амандой было больше свар и размолвок, чувствовал он себя с ней увереннее. Наверное, потому, что она не требовала от него слишком многого. Его слабости не имели особого значения, поскольку Аманда дала ясно понять, что никогда не выйдет замуж за священника. Она обладала вздорным характером, легко обижалась, но быстро прощала. Хильдегарда была спокойнее, рассудительнее, но менее понятна. С ней Сидни больше думал о своих поступках и обязанностях. Она больше требовала от него, и он опасался, что разочарует ее.

У леса его отвлек от мыслей один из его не посещающих службы прихожан. Джером Бенсон стоял под кронами каштанов. Он был в матерчатой кепке с твердым козырьком, твидовом «жокейском» пиджаке, вельветовых брюках и поношенных охотничьих сапогах. Неухоженная борода казалась рыжее волос, а лицо таким раскрасневшимся, словно его душил гнев. При нем было ружье двенадцатого калибра. Джером Бенсон нес его, держа за ствол, магазином на плече, прикладом за спиной. На другом плече висела твидовая сумка, из которой выглядывали две куропатки. Сидни поздоровался и, проходя, заметил, что вельветовые брюки Бенсона подвязаны веревкой. Через несколько ярдов он миновал машину «Триумф-Роудстер», в которой сидела влюбленная парочка. Сидни хватило беглого взгляда, чтобы узнать в девушке Абигайл Редмонд, миловидную семнадцатилетнюю дочь заводчика его лабрадора. А стильный автомобиль, судя по всему, принадлежал Гари Беллу, сыну хозяина местной бензоколонки.

Внезапно раздался выстрел. Диккенс умчался прочь, но быстро вернулся с совой в зубах и положил добычу у ног хозяина.

— Боже милостивый! — воскликнул Сидни. — Это же незаконно!

Пес смотрел на него, ожидая похвалы и награды, но прежде чем Сидни решил, что ему делать, появился со своей ищейкой Джером Бенсон.

— Что это у вашей собаки?

— Это вы застрелили сову?

— Вальдшнепа. Ваш пес что-то перепутал.

— Я бы этому очень удивился.

— Уверяю вас, я стрелял в вальдшнепа. Дайте-ка мне осмотреть сову. — Бенсон наклонился, взял птицу и принялся изучать. — Никаких следов дроби. Умерла естественной смертью. Я могу о ней позаботиться. А теперь пойду поищу своего вальдшнепа. Ваша собака очень активна.

— Да, — кивнул Сидни, не зная, что сказать.

В наступившей тишине загудел мотор машины; она подъехала ближе и вдруг задержала ход. Гари Белл высунулся из окна и крикнул:

— Извращенцы! — И тут же нажал на газ и скрылся вдали.

Интересно, что он о них подумал, удивился Сидни. Лучше было пойти в «Орел» и повидаться с Китингом. Его благостное летнее настроение испортилось.

В августе в Кембридже царило затишье. Студенты разъезжались, и те, кто жил здесь круглый год, вздохнули свободнее. В это время Кембридж превращался в еще один городок с базаром, которых так много в восточной Англии. Хотя величественные здания университета сообщали ему историческую незыблемость, словно в любую минуту он мог вернуться к своим средневековым корням, а сейчас просто отдыхает, ожидая приезда осенью нового поколения. Летняя спячка, думал об этом периоде Сидни: не столько длинные каникулы, сколько долгая сиеста.

Он предвкушал традиционную игру в триктрак с Китингом, но еще больше помрачнел, заметив, что приятель в задиристом настроении и склонен над ним подтрунивать. Еще недавно это бы ему понравилось, но после обескураживающей встречи с Бенсоном и оскорбления Гари Белла в душе совсем не осталось радости.

Накануне вечером Китинг смотрел фильм с Дорис Дэй и теперь не только горел желанием пересказать содержание, но упорно интересовался романтическими делами Сидни, намекая на его двойной интерес и к Хильдегарде, и к Аманде.

— В Кембридже чертовское затишье, потому что в последнее время мисс Кендалл совсем не кажет к нам носа, — добродушно подшучивал он. — Вы что, дали ей отставку?

— Ничего подобного. Она поехала освежиться в прохладном климате — на Шотландское нагорье.

— Мне казалось, в Шотландии полно комаров.

— Ей до них нет дела.

— Что верно, то верно — скорее они ее испугаются.

— Охотится с друзьями.

— Будем надеяться, они не перестреляют друг друга. Впрочем, эти места вне нашей юрисдикции.

— Кстати, об охоте… — начал Сидни.

— О, ради всего святого! — замахал руками инспектор.

— Не волнуйтесь. По-моему, все это несерьезно — незначительное правонарушение, но то, что произошло сегодня вечером, меня тревожит. Я не в курсе, насколько вы осведомлены о защите диких животных.

— В 1947 году был принят соответствующий закон.

— Думаю, отстрел сов — незаконное дело?

— Безусловно.

Сидни рассказал о своей встрече с Бенсоном. Инспектор обещал послать коллегу выяснить обстоятельства. Хотя убить, ранить или поймать дикую птицу, объяснил он, в том числе неясыть, является правонарушением, подбирать умерших своей смертью животных и птиц не считается незаконным актом.

— Спорный вопрос, — заметил священник.

— Согласен, Сидни. Но если мы не были свидетелями события или не обнаружили в мертвой птице дробь, мало что можно предпринять. Должна быть уверенность. Если человек ведет себя подозрительно, это не означает, что он совершил преступление. Если мы станем арестовывать всех людей со странностями, тюрьмы переполнятся. А вас посадят одним из первых.

— Надеюсь, вы меня вытащите из-за решетки?

— Если не попаду туда вместе с вами. Моему начальству уже доложили о нашей дружбе. Оно не одобряет, когда на подчиненных оказывают нежелательное влияние.

— Беседа со священником не может быть предосудительной.

— Ошибаетесь. Священники так же подвержены коррупции, как остальные люди.

Сидни заказал вторую пинту пива.

— Я бы не стал этого утверждать, — произнес он. — Мы стараемся держать марку.

— А как насчет викария из Стиффки? — усмехнулся инспектор, возвышая голос, чтобы его мысль была доходчивее для собеседника. — Падре проституток. У него был очень «практический» способ общения с падшими женщинами.

— Думаю, его неправильно поняли.

— А потом он просил сделать его менеджером футбольного клуба «Блэкпул» и принять на работу дрессировщиком львов.

— Ни то, ни другое не является незаконным.

— Еще слышал, что его дочь стала гимнасткой на трапеции и бегала на свидания к Геббельсу.

— Вы фантазируете.

— Нисколько, — возразил инспектор Китинг. — Готов поклясться на любой Библии. Это примеры того, как священники рассчитывают всегда выходить сухими из воды. Я давно понял, что за ними, как за всеми остальными, нужен глаз да глаз.

— В своем случае рассчитываю на презумпцию невиновности.

— Вы сами предостерегали меня быть осторожным с презумпцией. Я же только следую тому, чему научился у вас. Осторожность никогда не бывает лишней.

Жаркая сушь продолжалась. Зеленели только луга, а сады и знаменитые английские газоны перед гранчестерскими коттеджами высохли и побурели, растрепанные розы роняли свои лепестки. Душный воздух днем настолько раскалялся, что жители ленились выходить полоть и поливать.

Один из таких дней клонился к закату, солнце немилосердно било во все выходящие на юг деревенские окна, и в это время к старому летнему дому были вызваны из Кембриджа две пожарные машины. Дом снимал фотограф Дэниел Марден, который уехал в Лондон на свадьбу, и пожар заметили поздно. Пламя охватило все строение, и потушить его не удалось. Огонь лизал стены, поднимался к крыше, добрался до балок и стропил. В окнах трескались стекла, выпала входная дверь.

Когда прибыла пожарная команда, второй этаж уже готов был рухнуть. Жар охватил все вокруг, и никто не мог приблизиться к центру возгорания. Благодаря переменчивому ветру огонь распространялся сразу в три стороны. Несколько человек наполняли ведра из уличного крана, а Гари Белл и его родители тряслись от страха, как бы пожар не перекинулся на бензоколонку с большими запасами горючего. Томас Белл изрыгал проклятия и кричал, что никогда не сдал бы дом этому фотографу, но думал, что тот ответственный человек. Очень типично для него — смотался в Лондон и не несет никакой ответственности.

— Головой ручаюсь, не потушил свою чертову сигару! — бушевал он, а сын говорил, что теперь поздно переживать.

Внезапно все вокруг осветила вспышка. Дом всосал в себя окружающий воздух, и мощный всполох потряс строение. Пламя закружило в неуправляемом вихре, выбилось из всех щелей. Огонь ярился, температура росла, и каркасное строение больше не могло сопротивляться пожару. Крыша рухнула под его напором. Все вокруг наполнил треск дерева и грохот падающего кирпича, а ветер продолжал раздувать жар.

За полчаса от дома остался один остов. На фоне темно-синего неба торчали вертикальные почерневшие, обуглившиеся опоры. В воздухе летали искры и хлопья пепла, потрескивали головешки, пахло горелым деревом, тканью и фотографическими химикалиями.

Потребовалось более двух часов, чтобы победить пламя, и к рассвету дом представлял собой груды кирпича, мусора и сожженного дерева. Головешки светились и вспыхивали огнем. Лишь очень немногое можно было узнать в этом хаосе: перекрученную металлическую конструкцию фотоувеличителя, расплавившийся метроном, треснувшую стеклянную пепельницу, часть рога — остаток висевшей на стене оленьей головы.

Сидни посетил место трагедии до утренней мессы и застал там одного из своих прихожан за работой. Марк Боуэн, осматривавший пожарище в тяжелых сапогах и толстых резиновых перчатках, был пожарным дознавателем.

— Все еще продолжается? — спросил священник.

— В некоторых местах так горячо, что можно печь картошку. Думаю, очаг возгорания находился где-то возле главных окон, но точно пока сказать не могу.

Сидни не заметил и следа этих главных окон, да и любой на его месте не смог бы определить ни каков был дом, ни как он был расположен.

— Разрушения гораздо значительнее, чем мог бы причинить обыкновенный пожар, поэтому напрашивается вывод о нескольких очагах возгорания. Вероятно, дело в фотографических химикалиях: тонере, проявителе, уксусной кислоте. В доме было полно всякой мерзости. Я нашел неподалеку канистру из-под бензина. Вроде бы естественно…

— Поскольку Беллы владеют бензоколонкой?

— Но они бы не стали оставлять горючее где попало.

— И каковы предположения?

Марк Боуэн распрямился и снял перчатки.

— Не исключено, что кто-то совершил поджог при помощи бензина и убежал.

— Человек, который специально принес для этой цели канистру?

— Именно, каноник Чемберс. Хотя, на мой взгляд, непохоже, чтобы такой пожар был вызван бензином.

— А чем же?

— Чем-то намного мощнее.

Сидни было пора возвращаться в церковь и проследить, как идут чтения на десятое воскресенье после Троицы.

— Вы считаете, что это не случайный пожар?

— Фотограф отсутствовал. Он до сих пор не знает о случившемся. Полагаю, когда он вернется, эта картина вызовет у него потрясение.

— Может, виноват какой-нибудь электроприбор? В доме было электричество?

— Непохоже.

Сидни отдавал себе отчет, что все это выше его понимания и ему пора идти, но не удержался и спросил:

— Зачем люди совершают поджоги?

— Я не сказал, что совершен поджог, каноник Чемберс.

— Конечно, это поспешный вывод. Ну а если теоретически?

— Виновники чаще всего молодые люди. Девушки этим редко занимаются. Иногда поджигателей толкает исключительно пиромания. Самая же распространенная в моей практике причина — месть. Хотя не сомневаюсь, вам все это прекрасно известно. Не мне вам говорить, что большинство проблем возникает из-за любви и денег.

— Порой люди сами поджигают свои дома.

— Но не в том случае, если хозяева находятся за шестьдесят миль от них. Я не нашел никаких признаков таймера.

— Вы хотите сказать, что ничего нельзя исключать?

— Можно даже воспользоваться услугами профессионального поджигателя. Если у кого-то дело на мели, эти люди тут как тут. После пожара владелец требует страховку, хотя непохоже, что за этот дом можно выручить круглую сумму.

— Значит, надо ознакомиться со страховыми договорами Дэниела Мардена.

— Подобный род занятий — не ваша сфера, каноник Чемберс. Вы занимаетесь гораздо более громкими делами.

— Я сам на это не напрашиваюсь.

— И вот еще что следует помнить: иногда поджог совершают, желая избавиться от улик.

— Какого рода улик?

— Разных.

— Компрометирующих документов, важных вещественных доказательств?

— Я имел в виду нечто более серьезное. Я говорил о трупах.

Через несколько дней Китинг рассказал своему приятелю, как обстоят дела. В то время, когда вспыхнул пожар, Дэниел Марден действительно находился в Лондоне, где фотографировал свадебную церемонию по случаю второй женитьбы одного из своих друзей. Сгоревший дом он три года снимал у Беллов и использовал в качестве студии, а сам жил на Хиллс-роуд в квартире, которая некогда принадлежала его матери. Марден был разведен, его бывшая супруга с тех пор, как они расстались, умерла, но, насколько выяснил инспектор, не при подозрительных обстоятельствах. У него был сын, он жил за границей.

— А вообще как он здесь появился? — спросил Сидни.

— Мямлил что-то о желании избавиться от соблазнов Лондона. Он вел, как выражаются в нашем деле, «яркую жизнь». Сами знаете, какие у фотографов отношения с женщинами. Примерно такие, как у священников, только с сексуальным запросом.

Сидни собрался возразить, но сообразил, что Китинг подтрунивает над ним.

— Здесь он мог держать себя в руках, — продолжил инспектор. — Никаких развлечений Сохо, до которых вы все так падки.

Сидни пропустил мимо ушей его намек на свою любовь к джазу.

— Полагаю, что в старой материнской квартире он жил бесплатно. Считаете, у него были проблемы с деньгами?

— Развод — дело более дорогостоящее, чем думают люди. — Сидни удивило, с каким безразличным видом говорил его приятель. — Никаких следов подруги не просматривается. Не исключено, что она тоже слиняла.

— Хотите сказать, что его первая жена ушла от него?

— Женщины, Сидни, как и мужчины, имеют обыкновение уходить от супругов. Иногда просто не выдерживают, как постоянно твердит мне моя половина.

— Вряд ли можно подозревать Дэниела Мардена в поджоге собственной студии.

— Не забывайте, что студия была не его. Дом принадлежал Беллам.

— Вы с ними беседовали?

— Они в ярости, если это не показуха. Семья постоянно нуждается в деньгах и, кроме того, пожар — способ избавиться от фотографа.

— Следовательно, поджигателями могли быть сами Беллы?

— Не вижу причин отрицать это.

— У них есть страховка на дом?

— Да, дом Беллов застрахован. Даже с Марденом в качестве внутренней начинки. Хотя выплата вряд ли будет произведена, пока мы не обнародуем результаты расследования.

— Но ведь сумма не может быть значительной?

— Нет. Однако достаточной, чтобы сжечь строение, которое никому не нужно. Если нет других причин…

Сидни колебался.

— Мне кажется, нечто подобное имел в виду Марк Боуэн.

— Если вы имеете в виду трупы, то их не обнаружили.

— А может, думали, что Марден находился дома?

— Намекаете на попытку убийства? Нет, Сидни, я не сомневаюсь, что это какая-то махинация со страховкой. Если хотите, можете пойти и сами взглянуть на фотографа.

— Надо придумать предлог.

— Прежде подобные мелочи вас не останавливали. Это же ваша работа — утешать страждущих. Интересно, что вам удастся из него выудить.

— Вы хотите, чтобы я с ним повидался?

— Вы же знаете, Сидни, я всегда благодарен вам за помощь.

— И благословляете меня на это дело?

— Для разнообразия с удовольствием поменяюсь с вами местами и благословлю.

По дороге домой Сидни все как следует обдумал. Направляясь на встречу с Китингом, он взял с собой лабрадора, чтобы по пути в бар и обратно собака погуляла. Общение с псом стало неожиданной и очень хорошей стороной его жизни. Случалось, что Диккенс своевольничал (особенно его выводили из себя овцы, и сезон окота был традиционно непростым временем), но Сидни радовался уникальному сочетанию в нем терпения и привязанности. В то время как собаки других хозяев тявкали, прыгали, лизались и рычали, Диккенс проявлял интерес к дому, почти не убегал, как делал раньше, и был вполне доволен своей судьбой. Он редко злился на людей, и вскоре Сидни понял, что может многому научиться у своей собаки.

Тем более его удивило, когда Диккенс вдруг сильно разволновался. Умчался вперед, затем остановился у прохода на луга и громко залаял. Почти стемнело; мимо них пробежал Джером Бенсон со своей гончей. В другую сторону, опустив голову, быстро прошла девушка в голубовато-зеленом сарафане. Левой рукой она придерживала откинутые назад светлые волосы, правая рука дрожала. Не иначе, Абигайл Редмонд, подумал Сидни. Но что сделал Джером Бенсон, чтобы так ее расстроить?

Дэниелу Мардену было лет шестьдесят. Смуглый красавец, одетый в знававшие лучшие времена кремовый льняной костюм. Коричневые ботинки сношены, панама небрежно валялась в продавленном кресле. Он сидел за столом со стаканом виски и постукивал сигарой по полной окурков пепельнице. Сидни он выпить не предложил, только удивился, почему священник решил навестить его. Хотя по жилищу Мардена никто бы не сказал, что он человек преуспевающий, после нескольких минут разговора Сидни узнал, что его собеседник в прошлом жил и в роскоши. И в лучшую пору извлекал выгоду из своей природной привлекательности и обаяния.

— В наше время все требует больших усилий, — начал он. — В молодости я рвался вперед, был активным и энергичным. А сейчас и на месте едва стоишь, а это, как вам известно, очень скучно.

— Зависит от того, на что вы смотрите.

— В этом смысле всегда уместна молодая хорошенькая девушка.

— Вы фотографируете хорошеньких девушек?

— Когда представляется возможность. Но теперь в основном свадьбы.

В двадцатые годы Марден оказался в кинобизнесе, работая ассистентом великого английского оператора Чарльза Рошера. Даже снял пару немых картин, но потом, как он выражался, «не сложилось с финансами», и его карьера покатилась вниз: сначала газеты, мода, затем реклама и, наконец, съемка свадеб и выполнение мелких поручений. Сидни увидел в корзине для мусора пустую бутылку из-под виски и задумался, насколько в «грехопадении» этого человека виновато спиртное.

Было заметно, что, говоря на темы, его интересующие, Дэниел еще способен увлечься и оживиться, но возраст и неудавшаяся карьера накладывали неизбежный отпечаток на внешность, и его лишенное эмоций лицо выражало лишь отказ от борьбы и покорность судьбе. Щеки словно обвисали, губы превращались в застывшую щель, взгляд становился отрешенным. Человек будто мог себя включать и выключать.

Дэниел объяснил, что ездил в Лондон фотографировать на свадьбе на общественных началах, однако Сидни заподозрил, что жених оказал своему знакомому услугу, наняв его за деньги.

— Приходится скрепя сердце желать им счастья, хотя в половине случаев очевидно, что брак обречен. Не сомневаюсь, каноник Чемберс, вам это тоже знакомо. Смотрите в храме на невесту и думаете: «Вот идет очередная овечка на заклание».

— Я надеюсь этого избегать и старательно готовлю пары к супружеству.

— А сами не женаты! — воскликнул фотограф. — Наверное, столько всего насмотрелись, что оттягиваете женитьбу.

— Не совсем так.

— Меня всегда удивляло, как родители стараются разодеть своих дочерей, всех этих дебютанток. «Любовь на продажу». Я недурно зарабатывал на них, фотографируя и помещая снимки в «Кантри лайф». Теперь их совсем не так много, хотя однажды мне пришлось снимать вашу подругу мисс Кендалл.

— Откуда вам известно, что мы с ней знакомы?

— Каноник Чемберс, это все знают! Она из тех светских львиц, у которых слабость к священникам.

— Хотите сказать, больше чем к одному?

— Многие знакомые стремятся заполучить в друзья викария, чтобы, если потребуется, он помог им выпутаться из передряги. Разумная страховка.

— Кстати, о страховке…

— Получается, что я тоже сорвал куш, — быстро произнес Дэниел Марден. — Мне причитается кругленькая сумма. Хорошо бы все на радостях не прокутить.

— Это деньги на приобретение оборудования взамен утерянного?

Фотограф кивнул.

— Но у меня есть иные соображения по поводу остатка жизни.

— Не хотите начинать сначала?

— Я собирался все бросить, впрочем, в нашей профессии не выбирают. Человек понимает, что остался без работы, когда перестает звонить телефон. Голливуд — это что-то в другой жизни.

Сидни попробовал зайти с другой стороны:

— А зачем вы сняли этот дом?

— Место здесь так себе, строение совсем разваливалось, но в нем очень удачный естественный свет — окна выходят на юг, и их можно занавесить марлей.

— Я считал, что фотографам требуется темная комната.

— Всю обработку я выполнял тут, в квартире — в ванной и в свободной комнате.

— Я собирался спросить о вашей семье. — Сидни считал, что знает, каково семейное положение Дэниела Мардена, но хотел услышать объяснения из его уст.

— У вас повышенный интерес к моей жизни. Я исключение или таков удел всех ваших прихожан?

— Я стараюсь быть каждому полезным. Это часть моей работы.

— Кое-кто может решить, что вы суете нос не в свое дело.

— Таковы издержки моей профессии.

— Все зависит от того, какую профессию вы имеете в виду.

— Я священник.

— И по совместительству детектив, как я слышал. Об этом многие судачат.

— Надеюсь, одно не противоречит другому.

— Не уверен, но с готовностью расскажу о своей семье. Она немногочисленна: у меня есть сын, который живет во Франции. Но мы с ним не общаемся.

— Печально слышать.

— У меня с ним разногласия.

— А его мать?

— Умерла, но до этого успела развестись со мной. Неприятная история.

— Сочувствую.

— Ничего не поделаешь.

Сидни понимал, что пора уходить.

— Вы упомянули, что хотели бросить свое ремесло. Интересно, чем бы вы стали заниматься, кроме фотографии?

— Собирался попытаться начать рисовать. Меня всегда к этому тянуло, хотя фотография — дело более прибыльное.

— Живопись — более медленный процесс?

— А время скоротечно, вы это хотите сказать? Подчас невозможно осознать его ход. Все, что в наших силах, — ухватить отдельный момент и тщательно изучить его: например, как падает свет из окна. Сгоревший дом прекрасно для этого подходил. Можно было целыми днями наблюдать за светом.

— Вы это хотели рисовать?

— Мечтал поймать красоту — обнаружить покой в сердце движения, — ответил Дэниел Марден.

— И, полагаю, юность?

— Разумеется. Розу до того, как распустился цветок. Когда раскрываются лепестки — это уже преддверие увядания. Я люблю фотографировать обещание — миг до того, как на свет является красота во всем своем великолепии. Затем возникает предвкушение, драма. Кажется, я утомил вас, каноник Чемберс.

— Отнюдь. Вы говорите с таким энтузиазмом, что я никак не могу взять в толк, почему вы хотите бросить свое занятие.

— Не уверен, что люди способны оценить то, что я пытаюсь запечатлеть. И, разумеется, как всякого художника, меня одолевают сомнения. Не говоря уже о противоречии между тем, что хочется делать, и тем, что приходится делать ради пропитания.

— Это разные вещи?

— Иногда, каноник Чемберс, приходится торговать собой, чтобы заработать на жизнь. Врачу и даже священнику легче сохранять целостность. Люди постоянно болеют и постоянно умирают, поэтому они всегда обеспечены работой. А кому нужен фотограф?

— У вас сгорело все? — спросил Сидни.

— Осталась «лейка», которую я брал на съемку свадьбы. И еще захватил с собой повседневный аппарат — миниатюрный «минокс». Я с ним экспериментировал.

— Никогда о таком не слышал.

— Портативная камера, которой пользуются шпионы, если им требуется переснять документы. Я же фотографировал им людей. Даже не глядел в видоискатель — для этого надо чувствовать кадр, — жал на затвор и рассчитывал на успех. При съемке «с бедра» получаются неожиданные ракурсы, можно поймать любопытный момент. А если повезет, откровение красоты.

— Люди знали, что их снимают?

— Нет. Я заставал их врасплох. Они не догадывались, что на них наведен объектив, и вели себя более естественно. Как будто подглядываешь в замочную скважину, но меня это не смущало.

— Вроде как стрелять наугад?

— Вся жизнь стрельба наугад, каноник Чемберс. Так и фотография отражает эфемерную непредсказуемость нашего существования.

— Кстати, об эфемерности знания: вы не знаете, кто поджег вашу студию?

— Понятия не имею.

— У вас есть враги?

— Наверное. Но они достаточно осторожны, чтобы не называть свои имена.

— И никаких ключей к разгадке тайны?

— Предпочитаю их не искать, если подозреваю, что в итоге ждет разочарование. Не люблю наживать неприятности к тем, какие уже имею.

По дороге домой Сидни задержался у бензоколонки, чтобы взглянуть на место пожара. Он также рассчитывал перемолвиться с Гари Беллом. Каким образом канистра из-под бензина оказалась там? Как ведут свое хозяйство эти Беллы: аккуратно или спустя рукава? Хорошо ли знакомы с Дэниелом Марденом и почему решили сдать ему дом?

Сидни не сомневался, что именно Гари Белл обозвал его извращенцем, когда две недели назад он выгуливал Диккенса. Он не мог выбросить тот случай из головы.

Гари в синем комбинезоне возился с мотоциклом, что нарушало планы Сидни. Рядом в ожидании поездки стояла Абигайл Редмонд в белой присборенной блузке и обтягивающих джинсах.

— Что вам здесь надо? — вскинулся Гари после того, как Сидни поздоровался. — Меньше всего нам нужны здесь священники.

— Мне часто приходится это слышать, — ответил викарий. — Но бывает, что священник — это все, что остается у человека — в минуту смерти, например.

— Тут никто не умирает.

— Было близко к тому.

— Ничего подобного. Марден находился отсюда далеко. Он вечно ходит со своим дружком Бенсоном пялиться на женщин. И вы такой же. Подсматривали тогда за нами?

— Я как раз хотел поговорить об этом. Я просто гулял со своей собакой, а не «пялился» на вас, как ты выразился.

— Я видел, вы смотрели на нас.

— Бросил взгляд, проходя, — твердо произнес Сидни. — И мне показалось, что у тебя на уме было совсем иное.

— Не без этого. — Гари усмехнулся и посмотрел на девушку.

— Этот человек с бородой и ружьем. Бенсон, — сказала его подружка. — Он вечно здесь все вынюхивает. Мне кажется, он за мной следит. — Она закурила.

Сидни не стал комментировать — не хотел говорить молодым, что был свидетелем их стычки с охотником. Чего доброго, укрепятся во мнении, будто он из «подсматривающих».

— Вы заявили в полицию?

— Какой смысл? — воскликнул Гари. — Не хватало, чтобы за ней следили еще и полицейские!

— Они могут поговорить с Бенсоном. Сделать ему предупреждение.

Абигайл Редмонд затянулась.

— Папа сказал, мы сами все разрулим. Он этим займется. Нам не нужны полицейские.

Сидни встревожили ее слова.

— Я бы не советовал вам брать закон в свои руки.

Гари Белл смерил его взглядом.

— Не советуете, и ладно. Что вам от нас надо?

— Хотел уточнить обстоятельства того вечера, когда мы с вами встретились. Повторяю, я за вами не шпионил. А напустился на Бенсона, потому что решил, будто он убил сову, что запрещено законом. А сюда пришел, потому что собирался спросить, когда вы в последний раз видели Дэниела Мардена?

— Зачем вам? С ним что-нибудь случилось?

— Я имел в виду, перед пожаром.

— Видел в то утро. Он вызвал такси и шел со всей своей аппаратурой и двумя серебристыми коробками. Я поинтересовался, не намерен ли он снимать фильм.

— Марден весь вспотел, — добавила Абигайл.

— Выходило наружу спиртное, — пояснил ее приятель. — Если бы он остался здесь, то к моменту пожара так бы наклюкался, что не сумел бы выбраться из дома.

— Есть какие-нибудь соображения, отчего начался пожар?

— Полицейские сказали, что они нашли у дома одну из наших канистр. Задавали вопросы, из которых можно было понять, что я под подозрением. Но если бы это сделал я, неужели бы оказался настолько тупым, что оставил улику рядом с местом преступления? — Гари Белл повернулся к Абигайл за поддержкой. Та согласно кивнула, бросила на землю окурок и растерла подошвой красной туфли на высоком каблуке.

— Согласен, не оставил бы, — отозвался Сидни. — Еще я хотел узнать, насколько хорошо вы знали мистера Мардена.

— Практически не знали.

— Он не просил разрешения сфотографировать вас, мисс Редмонд?

— С какой стати? — возмутился Гари.

— Я никому не позирую! — бросила Абигайл.

Проезжая на велосипеде по Кембриджу, Сидни с тревогой размышлял, что бы все это значило. Почему некоему человеку пришло в голову поджечь дом, который так мало стоит? Была ли это лишь махинация со страховкой или нечто более серьезное? Может, поджог совершили Гари и Абигайл, чтобы выдворить Дэниела Мардена со своей территории? Но в таком случае не проще ли было не продлевать с ним договор об аренде? Не существовало ли между Марденом и Абигайл романтической связи даже при том, что девушка совсем юная? А этот таксидермист Бенсон, судя по тому, что сказала Абигайл, похоже, тот еще тип. Насколько хорошо знал его Марден?

Сидни не сомневался, что даже если Мардену больше нечего добавить по делу о пожаре, из него можно вытрясти десяток-другой недурных историй, что само по себе любопытно. Не исключено, что во время работы в Голливуде он встречался с такими кумирами Сидни и героями джаза, как Юби Блейк и Нобл Сиссл. Сидни вспомнил Бенни Гудмана в «Отеле “Голливуд”», Беси Смит в «Сент-Луис блюз», Фэтса Уоллера в «Дождливой погоде» и даже «Дули» Уилсона в «Касабланке».

Дело было после полудня в понедельник, в начале сентября. Марден обрадовался возможности предаться воспоминаниям, но он не удостоился чести встретиться с легендарными джазовыми исполнителями, о которых жаждал услышать его гость.

— Боюсь, каноник Чемберс, что большинство из них пришли в кинематограф после меня. Я из плеяды тех, кто снимал немые фильмы. Звуковое кино меня угробило, как и многих других.

— Но вы же наблюдали его рождение!

— Разумеется. Однако нам слова были не нужны. Если посмотрите самый знаменитый из фильмов, которые я снимал, то поймете, что мы раскрывали содержание визуальными приемами. Заставки старались использовать как можно реже. В фильме Фридриха-Вильгельма Мурнау «Последний человек» есть единственный титр — это слово «Конец». Он считал, что все должна объяснять картинка. «Довольно слов!» — таков был наш девиз. Мы хотели, чтобы зрители смотрели ленту как сон или воспоминание. Воздействовать на только что открытый участок мозга. И были в этом отношении бескомпромиссны.

— Как назывался фильм? — спросил Сидни.

— «Восход солнца». О мужчине, который задумал убить жену. Но не убил. Действие происходит на озере. Тема картины — прощение. Мы использовали все черты сна: скачки вперед и назад, наложение изображений, комбинированные съемки, иллюзии, многократную экспозицию.

— Интересно было бы посмотреть.

— Сохранившаяся копия не очень хорошего качества. Пришлось делать печать с нового негатива, поэтому изображение не такое резкое, каким его видели первые зрители. Черное превратилось в серое, на звуковой дорожке посторонние шумы.

— Жаль.

— Но посмотреть все равно следует. Сразу поймете, что это шедевр.

— А что вы делали позднее?

— Взялся за режиссуру, хотя мне было далеко до Мурнау. А вскоре возникли проблемы.

— Вам вовсе не обязательно рассказывать, если неприятно.

— Обычная история. Работа пошла не так, как я планировал. Страсть к возлиянию и юным старлеткам завладела мной, и я оказался в самолете по пути домой.

— Вы храните свои старые фильмы?

— Не здесь. Если я их смотрю, у меня развивается депрессия. Они лежат в лаборатории, где были обработаны.

— В день пожара вы везли в Лондон какие-то коробки…

— Откуда вы узнали?

— Гари Белл сказал.

— Вот как? В них были пробы материала фильма, который я так и не доделал.

— И что же это за фильм?

— Я задумал создать новую версию «Весны священной» Стравинского. Люди решили, будто я свихнулся. Ролик длится всего полчаса, поэтому коммерческого успеха ему было не видать, если только я не напихал бы чего-нибудь в середину. У меня была прекрасная балерина по имени Наташа. Наполовину русская. Очень бледная, удивительно тонкая девушка. Широкоскулая, с потрясающими черными глазами… Но закончились деньги, и мне пришлось возвращаться в Англию. Мы обзавелись домом рядом с четой Оливье и притворялись, будто у нас все хорошо. Я воображал, что все еще в игре, но затем Эмма сделала свой ход, и я отрезвел. — Марден налил себе виски.

— Сделала свой ход?

— Я неожиданно вернулся домой и застал ее с мужчиной. Могли хотя бы как-то законспирироваться, но у Эммы никогда не хватало воображения. Тим был ее первым мужчиной, но Эмма тогда посчитала его недостаточно эффектным и стала искать себе более подходящую партию. Выбрала меня, однако я не оправдал ее ожиданий. А Тим упорно работал и превратился в приятного, принципиального и вполне успешного брокера.

— Ваш отъезд из Лос-Анджелеса никак не связан с юными девушками вроде Наташи?

— Считается, что бы ни случилось, в деле непременно замешаны женщины. Девушка была, но что бы обо мне ни судачили, я ничего дурного не совершал. Был для нее больше наставником, отцом. А люди сделали иные выводы, и ей, чтобы спасти карьеру, пришлось послать меня подальше.

— И потом никого не было?

— Я же не полный неудачник, каноник Чемберс. Однако после Эммы — ничего серьезного. С тех пор как она умерла — это был несчастный случай в бассейне приятеля, — я живу у родителей. И до сих пор у них. Полюбуйтесь: вот он я — в квартире своей покойной матери и без пенни в кармане.

— Значит, выплата по страховке вам кстати?

— Да. Но это не означает, что поджог совершил я.

— Разумеется.

— В момент пожара я находился в Лондоне.

— Да, — кивнул Сидни. — Полиция говорила с Гари Беллом по поводу канистры из-под бензина, однако я не представляю, чтобы он имел что-то против вас.

— И вы правы. Скорее против меня может быть настроен такой человек, как Джером Бенсон.

— Почему?

Марден закурил еще одну сигару.

— Он хотел посмотреть, как я фотографирую девушек.

— А вы ему не разрешили?

— Конечно, нет. Я должен быть осмотрительным и не позволять никому пялиться на моих моделей.

— Девушки, которых вы фотографируете, еще совсем юные?

— Должны быть не моложе шестнадцати, — вспыхнул Марден. — Хотя в наше время они рано развиваются. Но где-то так.

— Среди них есть и местные?

— Сомневаюсь, каноник Чемберс, что поступаю разумно, рассказывая о своих моделях, но все-таки отвечу: да, среди них есть и местные.

— Например, Абигайл Редмонд?

— Имя мне ни о чем не говорит, но многие изменяют имена. Девушки платят за съемку, а затем отсылают фотографии в модельные агентства. Всегда ждут от меня совета и просят похлопотать за них. Я помогаю, когда могу, но мои возможности невелики.

— За это вы берете с них дополнительную плату?

— Нет, каноник Чейберс, помогаю бескорыстно.

— И у вас нет любимиц?

— Я люблю их всех одинаково, как детей.

— Не было ли у вас каких-либо историй?

— Историй? Хотели спросить, не сделал ли я чего-нибудь такого, что сильно расстроило их родителей?

— Именно. Хотя признаю: меня это совершенно не касается.

— Тем не менее я отвечу: не сделал. Перерос этот этап.

— То есть вы признаете, что в вашей жизни был такой этап?

— Мне нравятся женщины, каноник Чемберс. Будете утверждать, что вам нет?

— Вашей жене пришлось несладко.

— Умозаключение правильное. Она даже заподозрила, что у меня была связь с Джейн Уинтон, актрисой, которая играла маникюршу в «Восходе солнца». Я говорил ей, что девушка только что вышла замуж.

— Вы сказали, что те дни позади. Так зачем же продолжаете?

— Деньги, каноник Чемберс. Деньги и тот факт, что я больше ни на что не способен.

— Я бы сказал, что это ступенька вниз: от немого кино и рекламных агентств к девушкам в откровенных нарядах.

— Откровенные наряды бывают не всегда. Случается, что на них вообще ничего нет. Но это не меняет дела. Моя работа хорошо оплачивается, а я нуждаюсь в деньгах. Я всегда нуждаюсь в деньгах.

Сидни смутил разговор с фотографом, но заинтересовало утверждение Мардена, что он знаком с Амандой. И он позвонил, чтобы проверить, сказал ли тот правду.

— Наверное, тот, кто фотографировал меня, когда я была дебютанткой. Довольно эффектный, однако уже стареющий повеса. Во что-нибудь вляпался?

— Пока не знаю.

— Помнится, у него прямо на лбу было написано, что он одно большое злоключение.

— Ты нашла его привлекательным?

— Это наводящий вопрос. Мужчины обычно такие не задают. Им ненавистна мысль о конкуренции. Он фотограф, Сидни, это не мой уровень.

— Я постоянно забываю, что твой будущий брак подразумевает социальный аспект.

— Не забывай о моих родителях и о моих деньгах. Я не хочу, чтобы меня обстригли, как овцу.

Сидни мог представить, как Марден растрачивает чужой капитал.

— Мудро поступаешь, Аманда.

— Не понимаю, почему ты меня об этом спрашиваешь? Мне не хочется ни о чем подобном говорить. Терпеть не могу, когда меня учат, кого любить, а кого нет. Отвлекает внимание и мешает работе. Ты-то ладно. У тебя хоть что-то есть на уме.

— Я бы не утверждал с такой категоричностью.

— Ради бога, Сидни, почему ты не покоришься неизбежному и не покончишь с этим? Хильдегарда — прекрасный вариант, и я вижу, ты постоянно думаешь о ней.

— Ситуация весьма запутанная.

К Сидни вернулись тревоги, связанные с его ухаживанием за Хильдегардой. Нужен ли он его возможной суженой? Что, если Хильдегарда приедет в Гранчестер, а потом все обернется для нее как и в первый раз — неудачей? Сумеет ли он помочь ей преодолеть боль и страдание, как она того заслуживает?

— Ситуация становится запутанной, если накручивать себя, — заявила Аманда. — Не существует подходящего и неподходящего времени. Взгляни на моего брата: не тянул с разводом — и премного доволен.

— Большая разница между разведенной женщиной и вдовой. Но есть и преимущества — они уже все повидали. Знают опасности семейной жизни и могут что-то исправить, пока все не распалось. Нужно пользоваться их опытом и учиться у них.

— Ты прав.

— Иногда, Сидни, надо действовать с надеждой, и будь что будет.

Жилище Джерома Бенсона было настоящей кунсткамерой. Стены передней комнаты украшали образцы искусства таксидермиста, в основном рыбы: пара окуней, три или четыре щуки, губастая кефаль, форель, карп, камбала, плотва. В следующей комнате все оказалось еще любопытнее — там чучела изображали целые сцены (лиса, поймавшая фазана, два дерущихся на шпагах горностая), дальше — настоящая жуть: двухголовый ягненок, мумия кошки, броненосец с мыльницей, в которой лежала модель человеческого глаза.

Диккенс испугался, увидев голову овчарки на деревянном щите и терьера под овальным стеклянным куполом. И поджал хвост, когда к ним приблизился Бенсон. Прежде Сидни не видел, чтобы его собака так оробела в присутствии человека.

— Полагаю, вы пришли по поводу совы? — произнес хозяин. — Но я ведь все разъяснил в прошлый раз. Уверяю вас, у полиции достаточно неотложных дел в городе, чтобы ехать за две мили в Гранчестер по поводу какой-то птицы.

— Я так не считаю.

— Не вижу причин, почему я должен оправдываться, тем более перед вами. У меня есть журнал регистрации, куда заносится каждая особь, и разрешение на занятия таксидермией. Я использую только тех животных, которые умерли. Друзья присылают мне экземпляры из-за рубежа, и я сотрудничаю с «Викторианой». Одно время работал для «Купера». Вы слышали о нем?

Сидни смутно помнил посещение в детстве музея Вальтера Поттера в Корнуолле с его странными антропоморфными диорамами: играющими в карты белками, котятами на свадебной вечеринке и вызволяющими друг друга из капканов крысами.

— Я не знаком с таксидермией. Вы специализируетесь на каких-то определенных видах животных?

— На птицах, — ответил Бенсон.

— Почему?

— Они красиво умирают…

— Не знал.

— Падают на спину, свернув голову набок, и получается форма сердца. Я стараюсь увековечить их красоту.

Сидни вспомнил фотографа Дэниела Мардена, мечтавшего продлить мгновение до вечности.

— Некоторым животным суждено исчезнуть. Вот в чем смысл моего ремесла, каноник Чемберс. Хохлатую пеганку в последний раз видели в 1916 году, медососа с острова Лейсон в 1923-м, кубинского попугая ара в 1864-м. Благодаря таксидермии мы знаем, как они выглядели.

— А как насчет совы?

— Я не убивал сову, каноник Чемберс. Птица умирала, а я ждал ее конца.

— В таком случае зачем вы носите ружье?

— Закон разрешает владельцам лицензии на оружие отстреливать хищников и вредителей. Кроме того, я ношу его для собственной защиты. Люди с подозрением относятся к моим прогулкам. Мне уже угрожали.

— В связи с чем?

— Многим кажется, будто меня интересует не дикая природа, а они сами.

— Вы говорите о влюбленных парочках?

— Я же сказал, что мне приходилось выслушивать угрозы, и теперь часто оставляю дома бинокль, потому что он вызывает еще больше подозрений.

— Но вы все-таки бродите в сумерках?

— Это лучшее время искать то, что мне нужно для работы. И еще: я ценю свободу.

Сидни заметил, что, кроме брошюр по таксидермии и прайс-листов на чучела, на столе лежал экземпляр журнала «Салтри». Уж в нем-то нет никаких мертвых птиц.

— Вы хорошо знакомы с Дэниелом Марденом? — спросил он.

— Марден делает фотографии для моей брошюры. Причем высокопрофессионально.

— Он ваш друг?

— Я бы не назвал его так, но у нас общие интересы.

— Например?

— Почему я должен перед вами отчитываться?

— Входит в эти интересы фотографирование юных девушек?

— В женской красоте нет ничего дурного.

— Я не утверждаю, что есть, но не говорил «женской», а сказал бы «юных девушек».

— Вряд ли вы в этом разбираетесь, каноник Чемберс.

— Верно, — раздраженно произнес Сидни и продолжил: — Не имеет ли это связи с идеей быстротечности времени? Животные застыли в одном вечно длящемся мгновении. Не играет ли фотография такую же роль? Вы видите нечто прекрасное и хотите сохранить?

Бенсон усмехнулся:

— Угадали.

— Вы взяли верх над разложением и распадом, любите красоту. У вас есть дети?

— Нет.

— Я провел много часов в беседах с родителями, которые никак не могут смириться с мыслью, что их отпрыски выросли, стали взрослыми и больше им не подвластны. Они бы, наверное, хотели, чтобы дети навсегда остались маленькими.

— Вероятно.

— Вы знакомы с Абигайл Редмонд?

— Кто она?

— У ее приятеля «Триумф-Роудстер». Она была с ним, когда мы с вами впервые встретились, и я решил, будто вы подстрелили сову.

— Ах, эта! Прекрасно известна. Постоянно обвиняет меня, что я ее преследую, хотя мы просто ходим в одну сторону. Она к бензоколонке, я к себе в мастерскую. Естественно, что мы частенько сталкиваемся.

— Согласен.

— Я пытался поговорить с ней, но ей взбрело в голову, что я готов на нее накинуться.

— А вы не хотели?

— Конечно, нет!

— Прошу прощения, — примирительно промолвил Сидни. — Я не знаком с вашими обстоятельствами.

— Особенно не с чем знакомиться. Я не самый легкий из людей.

— Наверное, проводите много времени наедине с собой? Наблюдаете, затаившись в лесу?

— На это требуется терпение.

— Глаз стал острым и способен различить признаки жизни и движения?

— Что вы хотите сказать?

— Поскольку живете близко от бензоколонки, хочу спросить, что вы делали в тот вечер, когда произошел пожар? Вы видели огонь?

— Прекрасно видел, но только после того, как дом запылал. — Бенсон немного помялся и посмотрел на священника: — Вы намекаете, что поджог совершил я? У Мардена висела лучшая из моих оленьих голов, и я ему уже заплатил за мой следующий каталог. С какой стати мне понадобилось бы уничтожать его жилье?

— Я этого не утверждал.

— Странная у вас манера разговаривать, каноник Чемберс.

— Напрасно я вам докучал.

— Да, — кивнул Марден, надел очки и зажег паяльную лампу, готовясь обжечь голову крокодила.

В этом человеке не было ничего привлекательного: он не следил за своей внешностью, и его не заботило, какое впечатление он производит на окружающих. А интересовали только животные и юные девушки.

Направляясь к выходу, Сидни прошел мимо сидящей на лугу очковой каравайки, размещенной вместе с лугом в прямоугольном коробе. Далее следовали панорамы с участием морских птиц: тупик, гагарка, кайра и краснозобая гагара. От этого выставленного напоказ безжизненного сборища Сидни пришел в уныние. Но хотя бы его собака бурлила энергией, и ее безграничный энтузиазм поддерживал хозяина. Диккенс тщательно обнюхал низенький столик с африканским серым попугаем.

При виде этой картины Сидни вспомнил одну из своих самых любимых историй. Однажды приятель рассказал ему о похоронах дяди. Его тетя настояла, чтобы среди скорбящих был и любимый попугай ее мужа. Но когда гроб незабвенного хозяина после службы стали выносить из церкви, птица завопила во все горло: «Вставай! Подъем!»

На следующее утро Сидни поддался странному капризу: покупая «Таймс», снял с полки экземпляр журнала «Салтри» и положил рядом с газетой.

— Вы уверены, что выбрали то, что хотели? — обратилась к нему продавщица. Печатной продукцией торговала тетя Абигайл Редмонд, Роузи.

— Провожу кое-какое расследование.

— В какой области, позвольте спросить?

— В области современной морали.

— И чтобы ее понять, собираетесь читать эту муть?

— У меня сложилось впечатление, что журнал «Салтри» популярен среди молодежи.

— Не только среди молодежи, вот в чем проблема.

— Тогда тем более я должен заглянуть в него, хотя не собираюсь вдаваться в детали — просто чтобы получить общее представление.

— Уверена, что вы можете представить все, что там есть, не глядя. Мы заказываем всего два экземпляра — в конце концов, у нас же приличная деревня. Один я оставляю для таксидермиста, а от второго, если хотите знать мое мнение, я только рада избавиться.

— Будьте любезны, никому не рассказывайте, что журнал купил я.

— Это будет нашим секретом, каноник Чемберс.

Сидни понимал, что никакие секреты в их деревне невозможны — к обеду новость облетит весь Гранчестер, и ему придется выкручиваться. Зачем ему понадобился этот журнал? Какое-то безумие. Вернувшись домой, Сидни заварил себе чаю.

Дожидаясь, пока закипит чайник, он пролистал «Салтри». Издание показалось достаточно безобидным. Но вдруг у него екнуло сердце: он наткнулся на фотографию знакомой девушки. Подпись утверждала, что это Кэнди Свит, но Сидни узнал в ней подружку Гари Белла Абигайл Редмонд.

«Я никому не позирую» — так она говорила.

Абигайл была единственной дочерью Хардинга и Агаты Редмонд — известной фермерской семьи, владевшей большими участками земли между Гранчестером и Бартоном.

Ее мать состояла в цветочной гильдии, и именно от нее Сидни достался лабрадор Диккенс. Сидни полагал, что Абигайл уже окончила школу, и задавался вопросом, одобряют ли родители ее связь с Гари Беллом, если вообще знают о ней. Он решил, воспользовавшись предлогом, зайти к ее матери и задать несколько вопросов.

Фермерский дом стоял на восточной стороне большого мощеного двора, где находились также навес для дойки, амбар с сеном и хозяйственные постройки разной степени ветхости. Как только они с собакой вошли к Редмондам, разогнав клюющих в тени кур, подбежали два черных лабрадора и джек-рассел-терьер. Из крана на камни под ногами лениво падали капли воды.

Только-только перевалило за полдень, и Агата Редмонд занималась выпечкой хлеба. Она предложила гостю чаю, ломтик бисквита и объяснила, что муж уехал на маслобойню, а Абигайл отправилась навестить кузину Анни. Агата доверительно сообщила, что уследить за дочерью теперь непросто, и Сидни подумал, уж не является ли этот визит к кузине отговоркой для чего-нибудь иного.

— Дочь поступает в сельскохозяйственный колледж, — продолжила Агата, — хотя я не вижу в этом смысла. Сама кого угодно научит — прекрасно знает, как ведется работа на ферме.

— Полагаю, здесь все сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Она могла бы изучать финансовую сторону дела, но у нее и самой голова на плечах.

— Так вы считаете, что она останется работать на ферме?

— А чем ей еще заниматься?

— И ничего иного не говорила?

— К чему вы клоните, каноник Чемберс?

Сидни попробовал бисквит: легкий, хорошо пропитанный, тающий во рту. В нем чувствовалась свежесть яиц.

— Ну, как вам сказать… Многие девушки устраиваются работать секретаршами, парикмахершами и даже моделями.

— Не представляю, чтобы наша Аби делала что-либо подобное. Она привыкла жить на свежем воздухе.

Сидни постарался, чтобы его голос звучал как можно невиннее:

— Молодые люди не слишком докучают?

— Гари Белл положил на нее глаз, но он ей не пара. Аби больше нравится его машина, чем он сам. Все-таки разнообразие после трактора.

— Полагаю, ей нравится шик?

Сидни был доволен тем, как повернул разговор и навел мостки к теме фотографии, но Агата Редмонд разочаровала его.

— Ничего не знаю про это.

— Модельный бизнес очень популярен в наши дни, а Дэниел Марден, этот несчастный фотограф…

— Тот тип, чей дом сгорел при пожаре?

— Он очень увлечен своим делом.

— Слишком увлечен, я вам скажу. А несчастным я бы его не назвала.

— Вы его хорошо знаете?

— И его, и его дружка Бенсона. Вечно косятся на юных девушек. Хардингу пришлось с ним серьезно поговорить. И Эндрю, дяде Аби, тоже. Они ему сказали: пусть только попробует приблизиться к Аби — тут же вышибут мозги. Неудивительно, что кто-то спалил логово фотографа. Таксидермист, или как его там называют, наверное, на очереди.

— Вы подозреваете, что это был поджог?

— Ходят такие слухи.

— Полиция не делала никаких заявлений.

— Этого и не требуется. Думаю, кто-то, наслушавшись разговоров, сам по-своему разобрался.

— А этот кто-то, случайно, не ваш муж?

— Мы не преступники, каноник Чемберс.

— Конечно, нет. Хотя, на мой взгляд, негоже угрожать людям.

— А что нам оставалось делать?

— Сообщить в полицию.

— Думаете, полицейские смогли бы нам помочь? Эти типы заявили бы, что просто прогуливаются и дышат свежим воздухом.

— Абигайл не позволяла снимать себя, не потворствовала им?

— Не говорите глупостей! Если бы случилось нечто подобное, отец бы ей показал!

— Дочь никогда не противится воле отца?

— Никогда, каноник Чемберс. Аби папина дочка. Если я хоть что-то точно знаю про свою дочь, так именно это.

Пока Сидни отсутствовал, миссис Магуайер обнаружила в доме викария номер журнала «Салтри» и остаток дня не работала, обдумывая свое будущее. Объяснения пришлось давать Леонарду Грэму. Зайдя в кухню за лечебной порцией виски, Сидни наткнулся на кюре. Леонард держал руки за спиной, его лицо подергивалось, взгляд блуждал, не в состоянии ни на чем сосредоточиться.

— Миссис Магуайер в отчаянии.

Сидни добавил в виски воды.

— С позволения сказать, это ее естественное состояние.

— Она нашла среди ваших вещей нечто такое, чего никак не должно здесь находиться.

— Когда она это нашла?

— Стирая пыль.

— О чудо — мисс Магуайер стирала пыль! Наверняка теперь все лежит не на своих местах. И что же она такое обнаружила?

Леонард показал ему номер «Салтри», который до этого держал за спиной.

— И что? — удивился священник.

— Она в вас разочаровалась. Видно, что журнал много листали. Полагаю, он принадлежит вам?

— Конечно, мне. Я купил его для расследования.

— Думаю, миссис Магуайер не одобрит изучение порнографии, даже если оно свершается в целях расследования. Уверен, изучая уголовные дела, можно опираться на воображение.

— Конечно, Леонард, но бывают случаи, когда требуется взглянуть на голые факты.

— И вы на них очень пристально взглянули. Даже поставили галочку против фото самой откровенной новой модели. Это ваша ручка, которой сделана пометка?

— Моя.

Леонард начал читать, и его тон с каждым словом становился все суше:

— «Эта сладенькая карамелька способна подсластить чай любого мужчины. Смазливая Кэнди Свит предпочитает свежий воздух даже в холод. Но не отчаивайтесь, читатели: она жаркая штучка!»

— Согласен, текст не на уровне Достоевского, — заметил Сидни. — Вам не кажется знакомой эта модель?

Лернард еще больше помрачнел.

— Не в моих привычках пялиться на семнадцатилетних девчонок.

— И не в моих тоже. Но вам ясно, что Кэнди Свит — псевдоним?

— Конечно.

— Девушку зовут Абигайл Редмонд. Она дочь Агаты Редмонд.

— Агаты из цветочной гильдии? Заводчицы лабрадоров? А фотограф наверняка Дэниел Марден?

— Именно.

— Это означает, что если какой-нибудь мужчина увидит снимок Кэнди, то есть Абигайл, и она ему понравится, он захочет, чтобы девушка «подсластила» чай и ему?

— Вы очень догадливы и теперь понимаете, почему я должен был приобрести журнал.

Леонард помолчал.

— Но почему вы решили приобрести данный номер? Откуда узнали, что внутри помещена фотография Абигайл?

— Интуиция, Леонард. Обыкновенная интуиция.

— И сколько же номеров журнала вы готовы были купить, чтобы проверить свою интуицию?

— Уверяю вас, меня нисколько не манила перспектива разглядывать целую галерею подобных красоток.

— Рад слышать. Вы сами собираетесь рассказать о своей находке миссис Магуайер или это сделать мне?

— Расскажите вы, Леонард. Хотя…

— Думаете, было бы забавно еще сильнее подогреть ее подозрения?

Сидни колебался.

— Пожалуй, не надо, как бы того ни хотелось. У миссис Магуайер в голове и без того опасные мысли. Не нужно, чтобы она распространяла слухи по всей деревне.

— У меня сложилось впечатление, что она уже начала, — произнес кюре. — Мол, вы с Бенсоном и Марденом одним миром мазаны. Снюхались-сдружились. Кстати, о друзьях — вам звонила Аманда, просила перезвонить.

Аманда позвала Сидни на концерт Исаака Стерна, начинавшего осенний сезон концертов исполнением Прокофьева и Мендельсона. Но приглашение было предлогом, чтобы спросить его об ученом Энтони Картрайте. Он был профессором физики в Лондоне, и хотя Аманда не сомневалась, что Сидни не знает о его существовании, она просила навести справки в колледже Тела Господнего. «Обещающий» вариант, назвала она его.

— Человек с большими возможностями — не то что этот твой Марден. Я как раз на днях думала о нем. Ты продвинулся в расследовании? Я бы не удивилась, если бы за всеми событиями стоял ревнивый муж. Вот с чего я бы начала. Ищи женщин, Сидни, тебе это понравится!

— Мне кажется, Марден скорее интересуется юными девушками.

— Это не означает, что на него не могут запасть и дамы постарше из вашего прихода. Для девчонок он староват, а беднякам, как говорится, выбирать не приходится. Уж ты мне поверь.

— Удивлен, что ты собираешься встречаться с ученым, Аманда. Тебе известно, что у этих людей почти никогда не бывает денег?

— Не важно. У Энтони есть статус. Это все, что волнует моих родителей.

— Ты не должна выходить замуж лишь для того, чтобы угодить родителям.

— Я пока вообще не планирую выходить замуж, Сидни. Сказала только, что Энтони — человек с возможностями. Девушка вообще не может позволить себе расслабляться. Как сказано в одной умной книге, ей не дано знать ни дня, ни часа.

— Полагаю, это намек на Царствие Небесное?

— Из Притчи о мудрых и неразумных девах. По-моему, там появляется еще и жених, и поэтому мое поведение нельзя не признать разумным.

— Ничего иного от тебя не ожидал.

— А я была бы благодарна, если бы ты воздержался от ехидных замечаний по поводу моей девственности.

— В мыслях не было.

Сидни пообещал, что постарается попасть на лондонский концерт и наведет справки о Картрайте, хотя это добавляло еще один пункт в его и без того длинный список дел. Он заварил себе чаю и перед тем, как лечь спать, решил прочитать главу из «Англосаксонских поз» Энгуса Уилсона. Но через двадцать минут понял, что не в силах сосредоточиться, и перешел в кабинет. Там он начал составлять список. Разделил лист линией сверху вниз пополам и с левой стороны стал вписывать свои обязанности настоятеля прихода, а с правой — соображения о поджоге. Закончив же, увидел, что дел у следователя вдвое больше, чем у приходского священника. Вот пример того, как изменились его приоритеты.

Надо было отставить все мысли о поджоге и заняться предстоящей проповедью. В одиннадцатое воскресенье после Троицы полагался текст из Евангелия от Марка. Сидни положил перед собой лист бумаги, открыл Библию, но, прежде чем начать писать о том, как накормили пять тысяч страждущих, задумался.

Гранчестерский приход

4 сентября 1957 г.

Дорогая Хильдегарда!

Я с такой радостью провел с вами время в Германии, что жизнь в Гранчестере без вас кажется очень странной. Понимаю, вам тяжело приехать туда, где сохранилось немного светлых воспоминаний, но повторяю: вы здесь всегда желанный гость. Признаю, тут все необычно, а я опять ввязался в очередное запутанное расследование. Выводя эти строки, вижу, как вы улыбаетесь и качаете головой. Когда все выяснится — а я уверен, так оно и будет, — вероятно, сумею выбраться вас навестить. Может, осенью или сразу после Рождества? Славно будет посмотреть на Рейн, провести время в вашем обществе и немного подправить мой убогий немецкий. Уехав отсюда, я бы передохнул от интриг моих прихожан!

Передайте мой самый теплый привет сестре, с которой я с таким удовольствием встречался, и больше пишите о себе: сколько учеников обучаете игре на фортепьяно? Переменился ли Берлин? Завели ли вы новых друзей?

Похоже, я веду две разные жизни: одну — когда рядом с вами, другую — когда вас не вижу. Надеюсь, вы не сильно встревожитесь, прочитав, что я скучаю без вас и хочу, чтобы вы приехали ко мне. Я вспоминаю о вас, когда слушаю музыку Баха и вообще любую музыку.

С наилучшими пожеланиями,

Всегда ваш

Сидни.

Инспектор Китинг пребывал в благодушном настроении, и его даже позабавили слухи о его приятеле. Когда они встретились, чтобы, как водится, поиграть в триктрак, улыбнулся и, поставив перед ним пенящуюся кружку пива, заметил:

— Я бы на вашем месте не воспринимал это серьезно.

— Но вы не на моем месте! — возмущенно воскликнул Сидни.

— Верно, — усмехнулся инспектор. — Вы совершенно из другого теста и рядом не стояли с этими ребятами. Кстати, чтобы вы знали, мы ими занимаемся. Бенсон несколько раз получал предупреждения, Гари Белл однажды зашел с девушкой чуть дальше, чем она того хотела, но затем обвинение сняли. Да и у Дэниела Мардена в прошлом всякое бывало. Мы даже разыскали его сына.

— Во Франции?

— Его зовут Джонатан. Мы нашли его при помощи телефонной трубки.

— Вот как?

— К вашему сведению, Сидни, по ту сторону пролива тоже есть телефонные аппараты.

— Я в курсе. И что вам удалось выяснить?

— Узнали, почему Джонатан Марден не разговаривает с отцом. Оказалось, что одна из его подружек положила глаз на его папочку.

— Хотите сказать, что отец увел девушку у сына?

— Не уверен, что зашло так далеко. Но Джонатан заявил, что ему осточертело смотреть, как папаша увивается вокруг его подружки, стараясь сбить ее с толку. Марден-старший наплел ей о своей жизни в Голливуде, и она решила, что такой влиятельный человек может сделать из нее кинозвезду. Подобное случается сплошь и рядом: женщины попадаются на удочку плотоядных старикашек.

— Может, виновата сама девушка — заманила его?

— Не надо заигрывать с несовершеннолетними! Этот Дэниел Марден мне кажется каким-то скользким. А вы, я вижу, не любите Бенсона. Мне он тоже не очень-то нравится, но я не вижу причин, зачем ему поджигать тот дом.

— Да вроде бы нет…

— Вы же не испытываете дурных чувств к Бенсону. Но даже если считаете его милым повесой с добрым сердцем, это не доказывает его невиновности, как и виновности.

— Я не утверждаю, что Марден идеальный человек.

— Надо покопаться в его биографии.

— Я полагал, что у вас больше на подозрении Гари Белл. Он открыто заявлял, что терпеть не может Мардена. Считает, что тот подглядывает за его возлюбленной. И мог подпалить дом, желая запугать недруга и одновременно получить страховку. Логичнее подозревать именно его.

— Но он не допустил бы такой промах — не оставил бы канистру из-под бензина валяться у всех на виду. К тому же пожарный следователь убежден, что огонь вызван не бензином — задействовано что-то другое. И я хочу, Сидни, чтобы вы мне помогли узнать, что именно. Кстати, обелите свое имя.

— Неужели оно настолько замарано?

— Болтают о скабрезных журнальчиках и юных девицах. Надо положить этому конец, Сидни. Возьмите мне еще пинту пива, и я вам расскажу, как мы будем действовать. Вам придется нанести несколько ваших знаменитых пасторских визитов.

Следующим вечером Сидни с Леонардом пошли в кино на «Окно во двор» Альфреда Хичкока. Они ожидали крутой триллер и были удивлены неспешным началом. Сюжет почти полностью строился на нежелании Джимми Стюарта жениться на Грейс Келли. Он был не готов к браку и боялся, что семейные узы лишат его возможности приключений. Служанка Стела сказала ему, что у него недостаток гормонов, если дефилирующие под окном красотки в бикини ни на градус не поднимают его температуру.

Сидни чувствовал: Леонарда смущает мысль, что женщины способны возбуждать мужчину, но сам испытал волнение, когда наконец появилась Грейс Келли в платье за тысячу долларов и с ниткой жемчуга на шее.

Как ни досадно, но предметом обсуждения героев снова стал брак.

«Ты считаешь, что ни один из нас не способен измениться?» — спросила Грейс у Джимми и посмотрела с подкупающей прямотой. Сидни вздохнул.

Прошло полчаса, но ничего похожего на убийство не произошло. Мысли Сидни вновь направились в сторону любовных отношений, брака и семейных уз. Когда он очнулся от грез, на экране появился частный детектив и обсмеял все усилия Джимми Стюарта как «любительское разнюхивание».

Леонард наклонился к Сидни и прошептал:

— Все это знакомо.

— Нам хотя бы не приходилось иметь дело с расчленениями.

— Пока не приходилось.

— Бенсон ограничивается особями из мира животных.

— Ну, это насколько нам известно, — успел ответить Леонард, прежде чем на него зашикали зрители.

Конечно, Бенсон мог быть просто эксцентричным человеком, нельзя подозревать человека только потому, что кому-то не нравятся его манеры. Однако было в нем нечто такое, что настораживало Сидни.

На следующий день он решил проверить, дома ли Дэниел Марден и готов ли тот ответить на несколько вопросов. Сидни решил, что полдень самое подходящее время для визита: хозяин уже встал с постели, но не успел приложиться к спиртному. Они даже могли бы пойти в ближайший паб — Марден вряд ли станет отказываться от приглашения. Фотограф удивился гостю.

— Ваш приход неожиданный подарок, каноник Чемберс. Вам следует знать, что я воспитан в римско-католической вере. А если родился католиком…

— Покажите мне мальчика, которому нет еще семи лет…

— И я скажу, какой из него вырастет мужчина. Игнатий де Лойола. Полагаю, я научился подавлять в себе страх вечного проклятия и адского пламени.

Сидни ухватился за повод повернуть разговор в нужное русло.

— Что касается пламени — его ведь у вас и в этой жизни случилось предостаточно.

— Верно. И именно поэтому вы ко мне пришли. Признайтесь, ведь не для того же, чтобы получить удовольствие от моего общества. — Марден закурил сигару.

— Мне понравились ваши рассуждения о фотографии. Остановка во времени, творение момента, консервация памяти…

— С этим надо быть очень осторожным.

Сидни вспомнил альбомы, которые листали его родители. В них были снимки их самих и троих детей: Сидни, еще младенец, на руках матери, трое малышей на санках, отец уворачивается от снежка, мать примеряет противогаз, Сидни крайний справа на снимке одиннадцати лучших игроков крикетного клуба «Мальборо», его сестра с подружкой по дороге на бал в «Ланздауне», армейская шеренга, в которой стоят три его погибших друга.

— Вы хотите сказать, что мы воспринимаем слишком реально? — спросил он.

— Это всего лишь фиксация момента, — ответил Марден. — И единственное изображение, специально скадрированное таким образом, чтобы отсечь всякий намек на то, что случилось до этого мгновения и после него.

— Но от этого снимок не становится недостоверным.

— Сама память недостоверна, каноник Чемберс. Мы реконструируем ее всякий раз, когда что-нибудь вспоминаем; это творческий и адаптивный процесс.

— Да, память нередко ошибается.

— К тому же она лжива. Фотография — нечто иное. Она обладает индивидуальной, ясной реальностью.

— Следовательно, необходимо отделять образ от его изображения, — заметил Сидни.

— Так в наши дни учат в университетах.

— Значит, снимок… юной девушки — не фиксация определенного времени в ее жизни, а самостоятельное произведение искусства?

— В принципе так, хотя подобная концепция слишком возвышенна для того, чем занимаюсь я.

— Согласен. Не представляю, чтобы кто-нибудь вроде Абигайл Редмонд разбирался в подобных тонкостях. Она знала, что вы собирались опубликовать снимки, где она наполовину голая?

— Не совсем… то есть нет.

— Вы их просто продали?

— Любая, кто снимает одежды перед фотографом, должна понимать, что не он один увидит конечный результат. Это было бы наивным. А Абигайл отнюдь не наивна.

— Вы все-таки знали ее имя?

— Вы о чем?

— Когда мы с вами встретились в первый раз, вы сказали, что понятия не имеете, как ее зовут. Она позирует под псевдонимом Кэнди Свит. Но, оказывается, вы в курсе, как ее имя.

— Всего не упомнишь. Иногда что-то забывается. Вот она, память…

— Абигайл просила особого отношения?

— Да, демонстрировала знаки расположения. Но с ними со всеми так. Пойдут на что угодно, только бы отсюда удрать. Не желают быть женами и секретаршами. Мечтают жить в Лондоне, но для большинства это просто воздушные замки. Девчонок много, но лишь немногие из них на уровне.

— Абигайл на уровне? — спросил Сидни.

— Я говорил, что ей надо немного похудеть и ее нос чуть приплюснут, но она не слушала — не сомневалась, что станет роскошной моделью. И по тому, как одевается, я думаю, все еще искренне в это верит. Как же она мало знает жизнь!

— Полагаю, Абигайл рассердилась, когда вы заявили, что она не обладает качествами модели?

— Да.

— Настолько, что могла поджечь вашу студию?

— Не исключено.

— По-моему, мистер Марден, вы равнодушны к расследованию. Уверены, что рассказали мне все?

— Хотите выслушать историю моей жизни?

— Нет. Всего лишь узнать относящиеся к делу факты. Не уверен, что вы были откровенны со мной, рассказывая о ваших отношениях с Абигайл Редмонд.

— Не было никаких отношений. Я ненавижу ее.

— Почему?

— Мне надо выпить. Без глотка спиртного об этом не рассказать. — Марден встал: прежде он не казался Сидни таким слабым и беззащитным — почти напуганным. — Пойдемте в паб, он уже, наверное, открылся. Не смогу говорить на пустой желудок.

Выведав все, что требовалось, у Мардена, Сидни решил, что должен взять инициативу в свои руки. Он оставит за себя Леонарда Грэма держать оборону в приходе, а сам разберется с делом о поджоге.

Он ехал на велосипеде в сторону фермы Редмондов. Миновав автобусную остановку, заметил, что ждущая там девушка не кто иная, как Абигайл. Сидни развернулся и, прислонив велосипед к столбу с табличкой, стал задавать ей вопросы. Абигайл была в плотно облегающей белой блузке с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, широкая юбка в полоску, белые носки и теннисные туфли. У нее был скучающий вид, и она явно смущалась, что ее могут увидеть в обществе священника. Сидни понимал, что должен спрашивать прямо.

— Приехал поинтересоваться у вас о пожаре.

Абигайл отвернулась, видимо воображая, что если не станет на него смотреть, то он исчезнет.

— Не имею к нему никакого отношения.

— Я не утверждаю, что подожгли вы.

— Гари тоже не поджигал.

— Знаю.

Она бросила на священника быстрый взгляд и произнесла:

— Кто-то подбросил канистру из-под бензина, чтобы подумали на него.

— Не сомневаюсь. А еще хочу поговорить с вами о фотографе Дэниеле Мардене.

— Извращенец.

— Не уверен.

— Откуда вам знать? Вы священник. Хотя Гари утверждает, что такой же испорченный, как все. Вы тоже за мной подглядывали.

— Полагаете, все только и делают, что на вас любуются?

Абигайл достала сигарету.

— Да ладно вам…

— Я спрашиваю, потому что вы ходили фотографироваться к Дэниелу Мардену, причем чтобы об этом никто не знал.

— Вам-то какое дело?

— И ходили не один раз. Я прав?

Она выпустила дым чуть не в лицо Сидни.

— Ну и что?

— Хотели стать моделью в Лондоне и просили его помочь?

— В этом нет ничего плохого.

— Дэниел говорил, что собирается делать с вашими снимками?

— Показать кое-каким людям, посмотреть, не заинтересуются ли они. Но потом ни ответа, ни привета, и я снова заглянула узнать, как дела.

— Что тогда произошло?

— Это вас не касается.

— Но может коснуться.

— В каком смысле?

— Вы предложили ему нечто большее, если он постарается и все-таки поможет вам.

— О чем вы?

— Не притворяйтесь, Абигайл, мы это оба знаем. Но Дэниел Марден уперся, и вы решили, что надо что-то предпринять.

— Я не поджигала его студию, если вы на это намекаете.

— Я вас не подозреваю, мисс Редмонд. Имею в виду нечто иное.

Вернувшись в приходской дом, Сидни обрадовался, увидев, что пришло письмо из Германии. Хильдегарда наконец ответила, и это было хорошим предзнаменованием.

Берлин

14 сентября 1957 г.

Дорогой друг!

Надеюсь, вы приедете после Рождества. Может, это даже войдет у нас в традицию? Я бы хотела, потому что всегда рада видеть вас. У меня все нормально. Жаль, что мы мало встречаемся. Думаю, теперь моя очередь приехать к вам, и скоро я нанесу ответный визит в Гранчестер. Нельзя позволять прошлому губить настоящее. Таков один из уроков войны. Она давно закончилась. А поскольку вы будете там со мной, я могу быть сильной. Все намного проще, если вы рядом…

Сидни тоже скучал по Хильдегарде, но, позволив себе лишь на несколько минут предаться романтическим мечтаниям, решил, что ему надо снова встретиться с Марденом.

— Я думал, что в прошлый раз мы уже все обсудили, — произнес фотограф. Он был в пижаме, а поверх нее в старом халате с пейслийским узором в виде турецких огурцов. — Нет, я не валялся весь день в постели, если вы это заподозрили. Встал пораньше, чтобы поснимать. Начал работу над собственным проектом — восход.

— Понимаю.

— Это будет портрет Британии. Но не столько о тех, кто встал и кто ложится спать, а об улицах в час безмолвия, в промежутке между одним и другим. В час, когда вокруг ни души. Я люблю это время. Все замерло, в статике, но чувствуется, что покой в любой момент может быть нарушен. Он хрупок и недолговечен, а воздух наполнен голубовато-серым светом, нельзя понять, то ли это день, то ли ночь.

Сидни вспомнил это время суток на войне. На склонах к востоку от города под Камонским гребнем застыли танки. Ночь была теплая и тихая, но на рассвете на них обрушился минометный и артиллерийский огонь. Их батальон получил задачу атаковать Лутен-Вуд. И несмотря на красоту восхода среди французских полей, Сидни не сомневался, что в тот день погибнет. Впервые страх смерти обрел вполне конкретные формы. Не было ничего необычного в том, что снайперы вели огонь, пока они двигались по перелеску. Но вдруг Сидни увидел, как убили капитана Бисона, которым он всегда восхищался. Тот вылез из танка, чтобы помочь раненому лобовому пулеметчику. Сидни бросился на помощь, но в этот момент в танк попали опять — была пробита лобовая броня, взорвался боекомплект, и башню сорвало с места. На несколько мгновений Сидни в нерешительности застыл посреди опустошения смерти, не сомневаясь, что следующая очередь — его. Но он остался в живых и с того пугающе спокойного света раннего утра решил проводить каждый день так, словно он был последним. И считать дар жизни превыше неизбежности смерти. Так выкристаллизовалось его намерение стать священником.

— Как будто глядеть на мир, когда больше никто не смотрит, — продолжил Марден. — Все неопределенно, и никого нет. Призраки исчезли, а новые люди еще не появились. Я пользуюсь маленьким аппаратом «минокс», о котором рассказывал. Могу делать снимки так, что об этом никто не заподозрит, точно я свалился из космоса. Именно этого эффекта я добиваюсь: представить мир таким, словно его впервые открыли.

Сидни, прежде чем ответить, немного подумал:

— Мне кажется, мы с вами оба пытаемся делать нечто сходное: вы просите людей замереть и посмотреть, я — остановиться и помолчать.

Дэниел Марден не спешил развивать мысль. Сидни понял, что явился в неподходящее время.

— Прошу прощения, что ворвался к вам и причинил беспокойство.

— Я собирался поспать. Работа на сегодняшний день сделана. И вот не могу найти сигару. Полагаю, вы пришли, чтобы задать мне несколько вопросов?

— Мне очень жаль, Дэниел, но я пришел к выводу, что вы специально подожгли свою студию.

Фотограф никак не показал, что слова священника произвели на него впечатление.

— Я предполагал, что ваша мысль может развиваться в данном направлении. Это единственное убедительное объяснение ваших визитов. Я не настолько тщеславен, чтобы надеяться, будто вы приходите послушать мои воспоминания.

— Хотя это тоже было забавно.

— Я предпочитаю картинки, — заявил Марден. — У слов не такие возможности. «Satis verborum» — вот мой девиз. Я говорил вам, когда вы приходили в первый раз.

— Да. «Довольно слов».

— А вот вы, похоже, на слова не скупитесь.

— В этом моя ошибка. Священник всегда должен начинать с молчания.

— Следовательно, вы не вполне справляетесь со своей работой.

— Однако в данном случае я пришел к вам не в роли священника. Надеюсь, вы признаетесь, что совершили поджог, дело будет закрыто, и все смогут продолжать спокойно жить.

— Боюсь, вас ждет разочарование. Если вы все-таки попытаетесь доказать, что поджог совершен мною, несмотря на то что я во время пожара находился в Лондоне, я всегда могу сослаться на неосторожность или свалить вину на алкоголь. Нет оснований предполагать, что деяние было умышленным.

— Но зачем вы это сделали? — спросил Сидни. — Из-за Абигайл?

— Интригующее замечание. — Марден старался сохранить равнодушный вид.

— Наверное, Абигайл Редмонд чем-то вам пригрозила. Например, рассказать своему дружку о том, что произошло между вами. А если ничего не происходило, то выдумать. Ее отец уже предупреждал Бенсона, Гари Белл не испытывает к вам дружеских чувств. Поэтому Абигайл понимала, что преимущества на ее стороне, если…

— Шантаж! — воскликнул Марден. — Она меня шантажировала. Заявила, что если я не раздобуду ей работу модели в Лондоне, то она скажет отцу и своему дружку, будто я напоил ее и стал приставать или еще того хуже.

— Но ничего такого не было?

— Разумеется, нет. Я считал, что достаточно изучил юных особ, чтобы вывернуться из подобной ситуации, однако сознавал, что против подобных обвинений трудно защититься. Она не потребовала у меня крупную сумму денег. У меня их просто не было.

— А устроить ее работать моделью вы не могли?

— Каким образом? Влияние я растерял, а из Абигайл плохая модель — и ростом не вышла, и слишком круглолица.

— Однако в «Салтри» вы ее снимок продали, а ей не сообщили.

— Там берут все, что попало.

— Вскоре она снова к вам пришла. Сколько запросила?

— Пятьдесят фунтов.

— Почему вы не вывели ее на чистую воду?

— Наверное, поддался панике.

— Вы сообразили, что единственный способ быстро достать необходимую сумму, если не продавать материнскую квартиру, — поджечь студию, а затем потребовать страховку.

— Как легко вы приходите к выводам!

— Одновременно можно отомстить Гари Беллу.

Дэниел Марден плеснул себе виски и пошел в кухню за водой.

— Звучит заманчиво! — крикнул он оттуда. — Жаль, не пришло мне в голову. — Он вернулся в комнату. — Но вот в чем загвоздка: во время пожара я находился в Лондоне.

— Знаю, — кивнул Сидни, — но это не означает, что вы не совершали поджога.

— Каким образом? Насколько мне известно, пожарный следователь не обнаружил никаких следов реле времени.

— Вам оно было ни к чему.

— То есть?

— На вашей стороне было солнце.

Марден, не двинувшись с места, сделал глоток виски.

— Поясните.

— В тот день в середине августа стояла жара. Три дня подряд не спадала духота, а прогноз погоды предсказывал усиление зноя. Окна летнего дома выходили на юг. Вы выложили на стул у окна и на пол свои старые немые фильмы. Они были сняты на нитроцеллюлозной пленке. Окно послужило увеличительным стеклом, а солнце выступило в роли реле времени. Утром вы увезли пустые коробки в Лондон, там выбросили их. И пока читали в столице лекцию, солнце подожгло кинопленку. Простая мысль — вы поручили дело самой природе.

— Звучит фантастически, — заметил Марден, допивая виски. — Но у меня сложилось ощущение, что ваше предположение невозможно доказать.

— Да. Слишком велики разрушения.

— Не забывайте о канистре Гари Белла!

— Ее вы подбросили позднее.

— Что вас натолкнуло на мысль, как я мог все это проделать?

— Гари Белл видел, как вы увозили две коробки из-под кинопленки. Это, конечно, не означает, что фильмы были в них.

А вскоре я выяснил, почему не сохранилось ни одного хорошего позитива «Восхода солнца». Негатив сгорел при пожаре. Это был известный случай в истории кино, но вы о нем не упомянули. Слишком большой риск говорить о том, что нитроцеллюлозная пленка очень легко воспламеняется.

— Что вы собираетесь делать?

— Я должен изложить свои соображения инспектору Китингу. Он может мне не поверить. А вот страховщики точно поверят.

— Уверен, они в любом случае не станут платить.

— Вас могут подвергнуть судебному преследованию.

— Не исключено. Но у меня в жизни не так уж много осталось, для чего бы стоило существовать.

Сидни удивился его смирению.

— Как вы распорядитесь остатком жизни, Дэниел?

— Это вопрос уверенности в себе. — Марден стал расхаживать по квартире, пытаясь найти виски и сигары. — Как только ее теряешь — иногда по какой-то пустяковой причине: кто-то что-то сказал или не клеится работа, — очень трудно вернуться к исходной точке. Такова величайшая дилемма тщеславия — понимать, когда настала пора признать собственную посредственность. Вероятно, продам квартиру. Тяжело жить среди воспоминаний о матери. Сам не понимаю, как выдержал так долго. Может, еще раз попробую встретиться во Франции с сыном. Мы так по-дурацки рассорились.

— Всегда надо мириться с теми, кого любишь.

— При условии, что полиция не отберет у меня паспорт. Вы думаете, меня арестуют?

— Не знаю. Вы же сами заметили, что доказательств нет. Я могу ошибаться.

— В Гранчестере ходят слухи, что вы никогда не ошибаетесь.

— Это миф.

— В таком случае я могу поздравить того, кто делает вам рекламу. Может, мне нанять их для своей первой выставки?

— Вы все-таки планируете заняться живописью?

— Если удастся. Вы, разумеется, правы. Мне надо чем-то занять оставшиеся дни. Попробую взглянуть на жизнь пристальнее — в образах, а не в словах. Не так уж плохо изучать мир, прежде чем в последний раз сомкнешь веки.

Сидни радовался, что удалось выудить информацию из подозреваемых, и предвкушал победную вечеринку с инспектором Китингом. И вдруг, как гром среди ясного неба, рано утром в понедельник неожиданно приехал преподобный Чантри Вайн, архидиакон Кили.

Он был ниже ростом и круглее Сидни, в свои пятьдесят лет абсолютно лыс, широкоплеч, с короткими руками, прижатыми к черепу ушами и губами, которые не могли сложиться в улыбку — все равно получался какой-то оскал. Ох, как же не подходило ему его имя — он походил на игрока в регби, а не на священнослужителя.

Чантри Вайна встревожили доходящие из Гранчестера слухи. Архидиакон говорил с акцентом, но Сидни не мог определить, из какой он местности — скорее всего, из Бристоля. Речь гостя была полна досады и критики.

— Дело зашло слишком далеко, — заявил он.

Сидни заметил, что не в ответе за криминальные выходки сограждан.

— Я считаю, вы должны бросить заниматься детективной чушью, — продолжил Чантри Вайн. — Пусть полиция делает свою работу, а вы свою. Вряд ли мне следует напоминать о первейших обязанностях священника. Согласны?

Сидни подтвердил, что призван служить глашатаем, стражем и распорядителем Всевышнего. И его священный долг — прилежно и старательно приводить к вере и познанию Бога порученную ему паству. Во время рукоположения он дал торжественный обет, что не усомнится в вере и будет жить праведно.

Архидиакон закурил трубку.

— Полагаю, вам необходимо обдумать, какой вы человек и каким должны быть священником…

— Все мы несовершенны.

Чантри Вайн откинулся в кресле. Он явно считал, что разговор предстоит долгий.

— Согласен. Но бывают случаи, когда человек чрезмерно упорствует в претворении того, что, по его мнению, является всеобщим благом. И может перепутать его с собственными интересами.

— Я старался вовлечь себя в заботы своих прихожан.

Архидиакон сделал вид, будто обдумывает его слова, хотя не собирался ослаблять напор.

— А нужно ли то, что вы называете «вовлечением»? Не уместнее ли в данном случае отстраненность? Ведь слишком погрузившись в житейские дела, вы не сможете окинуть взглядом общую картину. Иногда священнику, чтобы быть беспристрастным, необходимо отступить назад и посмотреть на все со стороны. Помните, что сказано в Евангелие от Марка? «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение».

Сидни возмутило, в какой манере ему читали наставления (и вряд ли ему требовалось напоминать архидиакону продолжение цитаты: «…дух бодр, плоть же немощна»). Он прекрасно понимал разницу между изучением деталей и созерцанием общей картины и не нуждался в дальнейших разглагольствованиях гостя на данную тему.

— Еще до меня дошли слухи… — произнес архидиакон.

— Догадываюсь, что это за слухи.

— Что-то из ряда вон выходящее. Надеюсь, они ничем не обоснованы?

— Если вы говорите о покупке скабрезного журнала…

— Мне ничего не известно о журнале! — оборвал его Чантри Вайн, вынимая трубку изо рта.

Сидни угодил в его ловушку. Как он мог поступить так глупо?

— Ерунда. Журнал нашла моя экономка. Он требовался для кое-какого расследования.

— Скабрезностей? А мне говорили, он больше подходит для близкого знакомства с молодыми прихожанками. Поймите, Сидни, я всей душой за молодежь и за церковь более широких взглядов. Нам необходимо организовывать как можно больше молодежных клубов, но они не могут состоять исключительно из девушек. Это епархия организации девочек-скаутов. — Архидиакон снова сунул в рот трубку и улыбнулся так, словно только сейчас вспомнил, что это такое — девочки-скауты.

— Я не совершил ничего дурного.

— Остается надеяться. Вы хороший человек, Сидни, но вас легко сбить с толку. Вас наметили как вероятную кандидатуру в качестве моего преемника, но подобные поступки вам совершенно не на руку. — Архидиакон встал. — Не пора ли вам жениться? Архиепископ упоминал, что он в приятельских отношениях с семьей Кендаллов в Лондоне. У них, кажется, есть симпатичная дочь?

— Да.

— Почему бы вам не взять ее в жены?

— Это не так просто.

— В нашем мире все не просто, но жизнь священника намного легче, если у него есть достойная жена. Я бы пропал без своей Клэр.

Сидни почувствовал, что не в силах сосредоточиться на том, что ему советовал архидиакон. Его возмущало, что мало людей понимают, что он пытается делать. Ему требовался отдых. И как только Сидни подумал об отпуске, в голове всплыло слово «Германия».

Начался осенний триместр, и первые дожди наконец оросили сухие газоны и сады Гранчестера. Сидни встретился с инспектором Китингом, чтобы обсудить выявленные в ходе расследования факты. Арестов производить не предполагалось. Абигайл было только семнадцать лет, и у всех сложилось мнение, что достаточно серьезного предупреждения, чтобы в будущем она вела себя правильно. Для выдвижения обвинения против Мардена не хватило веских улик. Страховщики, как и ожидалось, платить отказались, и квартира его матери оказалась выставленной на продажу. Сам же он готовился к отъезду во Францию, где надеялся воссоединиться с сыном.

— В общем, единственный человек, чья репутация пострадала, — это вы, Сидни. Леонард сообщил мне, что архидиакон дал вам по мозгам.

— Церковь не должна привлекать к себе внимания.

— Тогда к чему вам все эти высоченные шпили?

— Он имел в виду: привлекать к себе внимание неправедными делами.

— Например, разглядыванием журналов с девчонками на картинках? — Сидни сурово посмотрел на полицейского, и тот поспешно продолжил: — Шучу, шучу. Но ведь они не воспринимают это серьезно?

— От нас ждут, чтобы мы были выше всякого упрека. Как полиция.

— Кстати, как вы все раскопали: поджог, шантаж?

— Не знаю. Наверное, надо жить среди людей.

— Проблема с нашей работой в том, что никогда не знаешь, сколько времени займет то или иное дело. Каменщик может сказать, когда закончит стену, я же не в состоянии предвидеть ничего, хотя, когда вы под боком, все получается значительно быстрее. Я не всегда это говорю, но я вам благодарен, Сидни. Позвольте взять вам вторую пинту пива.

В тот же вечер Сидни вывел Диккенса погулять по лугам. Еще не стемнело, и он удивился, услышав за спиной шаги. Обернувшись, увидел, что их догоняет Абигайл Редмонд. Она явно хотела поговорить с ним.

— Я порвала с Гари, — сообщила Абигайл.

— Жаль.

— Что-то не верится, каноник Чемберс. — Последовала неловкая пауза, затем она продолжила: — Я шла за вами. Подумала, вам надо знать, как обстоят дела.

— Полиция к вам приходила?

— Да, сделали мне предупреждение. Отец совершенно взбесился — не мог понять, что им надо в нашем доме. Пришлось ему что-то наплести.

— И что же вы ему сказали?

— Мол, меня снова преследует Бенсон и полицейские его схватили.

Сидни остановился. Ему хотелось взять Абигайл за руку, но он понимал, что нельзя давать ей повод к подозрениям.

— Но это же неправда!

— Какая разница?

— Перестаньте наговаривать на людей.

Абигайл потупилась и посмотрела на испачканные после недавнего дождя туфли.

— Он действительно преследовал меня.

— Раньше. После этого его предупредили.

— Меня все преследуют, каноник Чемберс.

Сидни не собирался терпеть всякую чушь.

— Никто вас не преследует. У нас маленькая деревенька. Людям просто негде больше ходить, и они постоянно друг на друга наталкиваются.

— Вы ничего не понимаете.

— Чего-то, конечно, не понимаю, но вам поверить не могу. Если подобное вас сильно расстраивает, уезжайте отсюда.

— Именно этого я и хотела, но отец настаивает, чтобы я работала на ферме.

— Вам вовсе не обязательно слушаться его.

Они дошли до края луга, надо было поворачивать обратно. Сидни позвал Диккенса, он не видел, куда убежала собака. Священник никак не ожидал, что в конце трудного дня ему придется наставлять юную девушку, которая в глубине души ему не очень-то нравилась.

Абигайл не спешила закончить разговор.

— Я могу, например, работать секретарем.

— Можно научиться работать кем угодно, — заметил ей Сидни. — Тем более женщине с вашей напористостью и… воображением. Только перестаньте воображать, будто на вас все таращатся. Ничего подобного не происходит. У большинства людей и в мыслях этого нет.

— То есть на меня вообще не смотрят?

— Нет.

— Даже вы?

— Даже я.

— Уверены?

— Да. Прекратите обвинять людей, дайте им спокойно жить. — Сидни возмущало то, как легко распространять слухи и порочить репутацию. И он решил прочитать в воскресенье на эту тему суровую проповедь.

По дороге домой с бежавшим довольным Диккенсом Сидни вдруг увидел, как в нескольких ярдах от него мелькнул Джером Бенсон. «Вот чего мне только сейчас не хватает, — подумал священник. — Доказательства, что Абигайл не фантазирует, и все начнется сначала». Сидни подобрал палку и кинул в сторону. Диккенс бросился за ней. Сидни понимал, что за Редмондом нужен глаз да глаз: огонь не угас — теплился, может вспыхнуть пламя.

Пламя, думал он, ежась от первого осеннего холода. Недолго уже и до самой ночи Гая Фокса, когда будут жечь костры. Сидни вспомнил ночь, которую три года назад после того, как убили мужа Хильдегарды, провел с Амандой.

Открыв ворота, огораживавшие луг, он двинулся по тропинке, выводившей на главную улицу. Последние несколько недель были странным периодом, заставившим его размышлять о том, какими люди видят себя в мире. Насколько точно сознают, кто они и кем стали? Должны ли пытаться увидеть себя такими, какими воспринимают их другие? Сидни сомневался. Важно научиться себя любить и стараться быть лучше. А выяснять, кто что думает, ни к чему.

На кухонном столе Сидни увидел завернутую в коричневую бумагу прямоугольную коробку. Ленонард объяснил, что нашел ее на пороге. Под ленточкой лежало письмо. Сидни развернул его и начал читать:

Дорогой каноник Чемберс!

Спасибо, что поняли меня, и за ваше всепрощающее сердце. Я знаю, что лишился доброго имени, и в прошедшие недели усвоил, как легко может рухнуть репутация. Людям несвойственна доброта. Они могут продолжать наговаривать вам на меня даже после моего отъезда. Скажу одно: я старался быть добропорядочным, даже если это не всегда получалось. Надо попытаться опять, постараться бросить пить. Я уезжаю во Францию — собираюсь примириться с сыном и миром. Благодарю вас за терпение и прошу прощения, если бывал груб. Последние годы я был сам не свой. Это вам сувенир в память обо мне. Наверное, всякий выдающийся детектив должен иметь такой. Встречайте зарю. Ждите восхода солнца. Satis verborum.

Сидни открыл коробку. Внутри оказался миниатюрный фотоаппарат «минокс» Дэниела Мардена.

Нечестивая неделя

Заканчивался Великий пост — время, когда Сидни всегда становился раздражительным, и в эти дни директор колледжа Тела Господнего попросил его провести на Страстную пятницу трехчасовую службу в университетской часовне. Ничего неразумного в его просьбе не содержалось, но служба падала на самую середину первого после смерти мужа приезда Хильдегарды в Гранчестер. Изменить Сидни ничего не мог. Сроки назначены, билеты куплены, гостиница заказана. Сидни был весь на нервах.

Служба представляла собой размышления на тему каждого из семи «слов» Иисуса на кресте. Начинать следовало с «Отец! Прости им, они не понимают, что делают!», и обсудить идею вечного прощения и отношений между Иисусом и матерью. Проповедь будет перемежаться музыкой в исполнении хора колледжа, специально отобранной профессором музыковедения Орландо Ричардсом. Затем Сидни предстояло коснуться испытанного Христом одиночества («боже мой, боже мой! Почему ты меня оставил?») и закончить его окончательной победой и воссоединением с Богом («Отец, в руки Твои предаю Мой дух»), Сидни решил посвятить каждому «слову» по целому дню подготовки и, чтобы проникнуться вдохновением, повел Диккенса прогуляться по лугам. Было пасмурно и ветрено, низко висели тяжелые дождевые облака. Погода вполне подходящая для размышлений о Страстях Господних.

Сидни попытался представить себя у подножия Голгофы. Посмотрел на нависший над рекой Кем высокий вяз и подумал о дереве креста, двух разбойниках и мучительной смерти. А если поговорить об этом событии как о преступлении, в котором Христос стал жертвой? Можно было бы привести список подозреваемых. Иуда значился бы в нем соучастником убийства, первосвященник — виноватым в том, что отправил невиновного на казнь. Пилат проходил бы как член правительства, оказавшегося неспособным вмешаться. А какова роль самого Иисуса? Ведь он «не отвеща ему ни единому глаголу», и Его молчание могло спровоцировать суд.

Можно было бы пойти дальше и попытаться выяснить, какая ответственность лежит на самом Создателе. Пожертвовав Сыном во имя великого блага, не превратился ли сам Господь в убийцу?

Хотя после войны эта тема была бы многим близка и Сидни смог бы углубиться в теорию целительной жертвы, такой путь был бы опасен. Ему пришлось бы объяснить, что история Иисуса отлична от любой другой. Поскольку это была первая смерть, за которой последовало воскресение, центральный персонаж превратился из жертвы в главное действующее лицо. Пасха являет собой попрание смерти смертью. Воскресение — развязка преступления, разрешение величайшей тайны, не только смерти Иисуса, но и смысла жизни человека на земле.

Сидни позвал Диккенса, который с упоением рылся под кустами, и помахал рукой прохожему. Надо было записать все, что он собирался сказать. Однако сделать это Сидни не успел, поскольку его отвлек приход Орландо Ричардса.

Профессор музыковедения был приятным человеком с крупным, задумчивым лицом. Он был в темно-синем мешковатом костюме и белой рубашке со свободным, не стесняющим шею воротником. Во время пения ничто не должно стеснять горло, и его красный галстук был завязан не туго. А самой его заметной чертой были большие, слегка заостренные уши. Каждый раз, когда они встречались, Сидни старался не смотреть на них, но не мог припомнить никого другого, у кого были бы такие удивительные приспособления для слуха. Словно оттого, что человек всю жизнь внимал музыке, у него волшебным образом отросли такие большие ушные раковины.

Орландо заглянул, чтобы выяснить, нет ли у Сидни конкретных пожеланий по поводу музыки, которую он желал бы услышать во время трехчасовой службы.

— И еще хотел бы узнать, вы собираетесь прийти на вечернюю службу в воскресенье?

— Пока не знаю. Почему вы спрашиваете?

— Если с вами придет ваша знакомая из Германии, мы могли бы приготовить для нее небольшой сюрприз.

— Очень любезно с вашей стороны, Орландо, но я научился с опаской относиться к сюрпризам.

— На сей раз вам не о чем волноваться. Мы все хотим, чтобы каждая минута ее пребывания в колледже показалась ей приятной, даже при том, что в последнее время наша жизнь была нарушена.

— Полагаю, вы говорите о замене проводки?

Орландо был не в восторге от того, как выполнялись работы, и теперь воспользовался возможностью пожаловаться.

— Понимаю, это надо было сделать, но нам уготовили смертельную ловушку из старых проводов. Чарли Кроуфорд — настоящая беда. Доктор Кейд уже беседовал с ним и по поводу его компетенции в электрике, и по поводу сверхурочных. От этого человека одни неприятности. Никогда не заканчивает одно, прежде чем начать другое. В помещении придется делать косметический ремонт. А про шум я уже не говорю.

— Представляю!

— Удары слышны повсюду. У него даже свист немелодичный.

Сидни решил напомнить и о положительной стороне модернизации колледжа:

— Косметический ремонт пойдет на пользу. Покрасите стены либо в темно-красный цвет в георгианском стиле, либо в успокаивающий зеленый.

— Кроуфорд постоянно нам твердит, что колледж в любой момент может запылать.

— Этого не хотелось бы.

— Скажите на милость, с чего ему пылать? Сотни лет стоял, ничего не случалось.

— Я бы не стал благодушничать, — ответил Сидни. — Прошлогодний поджог послужил суровым предупреждением того, с какой скоростью может распространяться пожар.

Поезд Хильдегарды прибывал после полудня, и Сидни беспокоился, как бы не опоздать. Волнение от предстоящей встречи заставляло его крутить велосипедные педали энергичнее, чем обычно, и, несмотря на все усилия сосредоточиться и ехать аккуратно, он нервничал. Даже вспомнил, как на этом самом вокзале с его подачи арестовали Аннебел Моррисон. Это она убила Стивена Стантона, а Сидни не только организовал ее захват — ему еще пришлось сообщить его вдове Хильдегарде, что случилось с ее мужем. Но в разговоре с ней он утаил самую существенную деталь — не сказал, что причина покушения — неверность мужа, изменившего ей с другой женщиной. Сидни решил, что правда причинит Хильдегарде слишком сильную боль. Но до сих пор испытывал неловкость оттого, что узнал больше, чем полагалось.

Священник обязан хранить тайну (эту задачу он находил трудной, когда выступал в роли детектива-любителя), но Сидни всегда сомневался, всю ли информацию должны получать друг о друге будущие супруги, намеревающиеся создать семью. В чем признаться, что утаить? Сидни знал мужчин, которые никогда не рассказывали о войне, о бывших женах и даже о детях, какие у них были — как они выражались — «в прошлой жизни». Они хотели нового начала без всякой связи с тем, что случилось раньше. Вероятно, и Хильдегарда такая же. Сам Сидни был очень осторожен, если речь шла о том, чтобы похоронить прошлое. Пусть прошлое — чужая территория, но желание снова посетить ее бывает сильнее, чем считают люди.

Он пытался унять волнение, представляя, во что будет одета Хильдегарда. Наверное, в свободный, открытый на груди жакет из черного сержа, узкую юбку, чулки со швом и остроносые туфли. Сидни нравились маленькие шляпки, которые она часто носила, надевая их слегка набок — так, чтобы они не затеняли ее зеленые глаза и чуть насмешливо вздернутые брови.

Сидни вообразил, как Хильдегарда выходит из вагона и направляется к нему. Подготовил себя к тому, что поведение их обоих в первые минуты будет официальным, даже сдержанным. Ведь с прошлой встречи прошло много времени. Каково это смотреть, как к тебе идет женщина, и знать, что от твоих слов зависит, жить ли вам вместе или порознь.

Сидни окинул взглядом других стоящих на платформе людей — озабоченных родителей, нетерпеливо ждущих детей, полных надежд влюбленных. Когда пассажиры высыпали из состава, он увидел много женщин, которых издалека можно было принять за Хильдегарду, и на мгновение ощутил, что теряет уверенность. Вдруг он ее не узнает или она вообще не приедет? Но вот дым рассеялся, и Хильдегарда оказалась перед ним. Чужой мог ее вообще не заметить, не обратить внимания на ее необыкновенную красоту. Но для него, Сидни, она была прекрасна, и он почувствовал, как его сердце часто забилось.

Она была в черном до колен пальто с капюшоном-пелериной, с не подбитыми ватой, приспущенными плечами, в черной фетровой шляпке. В руках держала сумочку. Ее светлые, по-мальчишески коротко подстриженные волосы были откинуты назад. Тонко подведенные брови над зелеными, цвета листьев, глазами, губы чуть подкрашены. На Сидни вновь нахлынула вся теплота, которую он испытывал к этой женщине, — в ней ему нравилось все: немного насмешливая, почти осуждающая улыбка, удивление в глазах, слегка приоткрытые губы и то, как она со вздохом делала шаг назад, когда он говорил нечто такое, что сама сказать не решалась.

Хильдегарда протянула руку, Сидни пожал ее, а затем она подставила обе щеки для поцелуя. Это было их обычное приветствие, и лишь совершив ритуал, Хильдегарда поздоровалась.

— Хорошо доехали? — спросил Сидни.

Она устало улыбнулась:

— В итоге я здесь.

— Надеюсь, вы считаете, что это стоило усилий?

Сидни помнил, что каждый раз, встретившись после долгой разлуки, они испытывали неловкость — результат чего-то, что еще предстояло понять.

— Конечно, — ответила Хильдегарда. — Хотя я немного нервничаю.

Сидни посадил ее в такси, уложил багаж и сказал шоферу, что будет следовать за ним на велосипеде. Странно разлучаться, только что встретившись, но это было разумным решением. Он добрался до места через несколько секунд после того, как там остановилось такси.

Сидни устроил Хильдегарду в доме Грейс Уорделл — сестры рабочего колледжа, который занимался заменой электропроводки. Она была ниже гостьи, с темными волосами и настороженным взглядом. Ее муж погиб в автомобильной аварии, сына убили в Штутгарте в 1943 году.

— Стантон — ирландская фамилия? — спросила Грейс.

— Это фамилия мужа.

— Его больше нет?

— К несчастью, нет.

— Вероятно, погиб на войне?

Хильдегарда забеспокоилась, что Сидни мог рассказать о ней хозяйке и та, догадавшись о ее национальности, откажет ей в жилье. Это бы ее не удивило. Она привыкла к неудобствам, которые определялись обстоятельствами ее рождения, и знала, какое первое впечатление производит на англичан. Помнила, как приехала сюда почти десять лет назад. С каким недоверием и подозрительностью относились к ней собеседники и лишь потом, вспомнив о приличиях, признавали, что едва ли ее лично можно винить в войне. Но миссис Уорделл уже сменила тему:

— Итак, вы приехали на десять дней. Можете мне рассказывать все, что хотите, а не хотите — тоже никаких проблем. Комната чистая, убранная, чай в половине седьмого, когда приходит с работы брат Чарли. Вас устраивает?

— Вполне.

— Не обращайте внимания на его настроение. Он немного вспыльчив, но не имеет в виду ничего дурного. Если захотите уйти погулять после чая, я дам вам ключ. Мы ложимся спать в десять часов, и я была бы вам признательна, если бы вы поступали так же. Мы привыкли, засыпая, знать, что дом заперт и все на месте.

— Не сомневаюсь, что миссис Стантон будет следовать вашим правилам, — заверил Сидни.

— Это не правила, каноник Чемберс, просто просьбы.

— Однако вам приятно, если гости выполняют их.

— По-моему, так легче жить.

Хильдегарда попросила Сидни подождать, пока она развесит одежду и приведет лицо в порядок. Аманда не стеснялась подкрашивать при нем губы, а Хильдегарда всегда уходила в туалетную комнату и там занималась собой. И эта деликатность еще сильнее подчеркивала ее достоинство, уравновешенность и изящество. В ней чувствовалась спокойная властность, которой завидовал Сидни. И хотел бы больше на нее походить.

Он повел ее поужинать в свой любимый ресторан «Синее, красное, белое», где они отведали домашний паштет с тостами, куриные грудки с первым молодым картофелем, а затем шоколадный мусс, сдобренный ликером «Гранд Марнье». Это было единственное спиртное, которое позволил себе Сидни, и хотя он предложил Хильдегарде вина, та отказалась в знак солидарности с его воздержанием во время продолжающегося до Пасхи поста. Было интересно обменяться новостями, но разговор стал серьезнее, когда Хильдегарда спросила о предстоящей трехчасовой службе.

— Речь идет о том, чтобы проникнуть в суть страдания, — объяснил Сидни. — Вот в чем смысл послания Иисуса с креста. Чтобы проникнуть на другую сторону, необходимо приобщиться к Страстям Господним. Триумф воскрешения невозможен без отчаяния распятия. Это нечто такое, что даже наиболее воцерковленные из нас пытаются сгладить.

— А вы, Сидни, намного серьезнее, чем думают о вас люди.

— Не люблю, когда игнорируют боль, лежащую в основе христианской идеи, а священников превращают в посмешище.

— В Германии это невозможно.

— Там все очень серьезные. Англичан смущает торжественность. Они склонны посмеяться над непредсказуемостью жизни, потому что боятся ее.

— Вы хотите сказать, что у немцев нет чувства юмора?

— Моя дорогая Хильдегарда, ничего подобного я не имел в виду.

— Однако подразумевали. Мне кажется, английский язык дает больший простор для юмора.

— Богатство языка — то, чем мы гордимся.

— Но его трудно учить. Одно и то же слово имеет разные значения. Может, настанет время, когда я попытаюсь каламбурить, но это трудно для иностранца. Иногда стоит изменить букву, и слово превращается в собственную противоположность: был «смех», стал «спех», была «власть», стала «сласть». В немецком глагол ставится в конце фразы, поэтому в разговоре труднее удивить собеседника.

Сидни заказал кофе.

— Наверное, вера и шутка похожи: разложи все по полочкам, и шутка перестает быть смешной.

— Вам нужно посвятить этой теме проповедь. Я с удовольствием послушаю.

— Вам вовсе не обязательно посещать все мои службы.

Хильдегарда накрыла его руку своей:

— Мне хочется, Сидни. Я для этого сюда и приехала — послушать вас.

— Надеюсь, что не разочарую вас.

— Вы меня никогда не разочаровывали.

— До сих пор, может быть. Но я не люблю ничего принимать без доказательств.

— Кроме моей дружбы.

На следующее утро Хильдегарду накормили обильным английским завтраком. Грейс Уорделл была заботливой хозяйкой, но подразумевалось, что ее гостья уйдет сразу после еды и не станет мелькать перед глазами весь остаток дня. Ее дом не для того, чтобы в нем рассиживаться. Брат Грейс, Чарли, подбросит Хильдегарду в Гранчестер.

Чарли Кроуфорду было лет пятьдесят. Коротышка пяти футов шести дюймов, днем он носил рабочий комбинезон, но по вечерам частенько превращался в щеголя и так обильно смазывал волосы бриллиантином, что становился похож на папашу Элвиса Пресли. Нетерпеливый энтузиаст, не способный ни на чем сосредоточиться, верный член профсоюза, он был приверженцем социализма. Постоянно вступал в споры с младшим казначеем по поводу причитающихся ему сверхурочных за замену проводки, сумма которых почти вдвое превышала недельную зарплату.

— Доктор Кейд задолжал мне за четыре недели. Он всегда задерживает жалованье. Я намерен с этим разобраться.

— Очень мило, что вы согласились подвезти меня, — произнесла Хильдегарда, забираясь в его рабочий пикап. Небо на Вербное воскресенье нахмурилось низкими, тяжелыми тучами, и уже слышался приближающийся гром.

— Никакого беспокойства, — ответил Кроуфорд. — Мне бы тоже следовало пойти в церковь, но слишком много работы.

— Даже в праздник?

— Женатые парни разъехались по домам, и пока их нет, я могу поработать в их комнатах. Но трудно справиться со всем одному. Очень характерно для нашего колледжа — хотят на всем сэкономить и сделать подешевле. Но даже после этого пытаются нагреть на сверхурочных. Младший казначей не человек — одно недоразумение.

— Ваша работа опасная?

В ветровое стекло ударил дождь, и Чарли подался вперед, чтобы протереть его.

— Электричество всегда опасно, миссис Стантон. Люди это понимают, но не могут предсказать последствия. — Он включил стеклоочистители. — Не нравится мне эта погода. Молнии мне совершенно ни к чему.

Хильдегарда поблагодарила его за то, что он подвез ее, и вступила в сумрак под простые своды гранчестерской церкви. Скульптуры были задрапированы материей, сквозь окна проникал тусклый свет. В последний раз она приходила сюда на похороны мужа.

Орландо Ричардс из колледжа Тела Господнего репетировал с хором, и они пели хорал из сто тридцатой кантаты Баха на Вербное воскресенье «Himmekskonig, sei willkommen»[5]. Хильдегарда была настолько растрогана, что поблагодарила маэстро после службы.

— Хотел вам сделать приятный сюрприз. Я сам большой почитатель немецкой музыки, хотя, конечно, мой национальный характер смущает меня и заставляет задуматься.

— После войны это вполне объяснимо, но, надеюсь, для меня вы сделаете исключение.

— Разумеется, — отозвался Орландо. — Однако, согласитесь, вопрос непростой. Характер и есть музыка. Одно без другого не существует.

— Но великую музыку не всегда создают великие люди.

— Хотите сказать, не всегда создают люди высокой морали? Они могут быть великими музыкантами, но их жизни не достойны их творений?

Хильдегарда улыбнулась.

— Мы должны упорно трудиться, чем бы ни занимались. И постоянно практиковаться. Надеюсь, вы мне в этом поможете.

— Каким образом?

— У меня здесь нет пианино.

— Почему вы раньше не сказали? Пожалуйста, располагайте моим кабинетом, если способны выдержать грохот, — галантно предложил профессор музыковедения. — В дневное время мне приходится пользоваться помещением в колледже Святого Петра. Этот шум меня доконает.

— Не хотелось бы создавать вам неудобства.

— «Берстайн» очень приличный, почувствуете себя как дома. Что вы сейчас играете?

— Баха, кое-что из Моцарта, позднего Бетховена.

— Боюсь, для меня все это из слишком позднего.

— Орландо специалист по старинной музыке, — объяснил Сидни. — Все, что написано после 1800 года, он считает авангардом.

— А уж что касается джаза, Сидни, — пожал плечами профессор музыковедения, — я вообще не понимаю, как можно это слушать. Какофония.

— Вы серьезно? — улыбнулась Хильдегарда. — А мне Бах иногда кажется джазом. Вот, например, концерт ре-мажор…

— И все-таки есть разница между Бахом или Дитрихом Букстехуде и музыкой Бикса Бейдербека.

— Разумеется. Но иногда сходство так же интересно, как и различие.

Сидни счел разумным прервать опасную тему:

— Осторожнее, Хильдегарда. Вы можете лишиться доброго расположения профессора Ричардса.

— В таком случае я буду играть произведения, написанные не позднее восемнадцатого столетия. У вас есть клавесин?

— И клавесин, и фортепьяно. Будете как Ванда Ландовска. Знаете, что она дважды исполняла на одном концерте «Гольдберг-вариации» Баха — сначала на клавесине, затем на фортепьяно?

— Забавно было слышать ее слова, что Баха можно исполнять, как вам угодно, но лучше всего в манере, которую предпочитал композитор.

— Интересно сравнить, — согласился Орландо.

— Различие в технике исполнения кардинальное.

— Мы еще это обсудим. Сидни, где вы прятали такую замечательную женщину?

— Долгая история, — ответил священник, ощутив укол ревности.

Он начал подталкивать Хильдегарду к выходу. Не хватало только, чтобы какой-то самодовольный профессор музыки узурпировал право общаться с Хильдегардой, — ведь у них и так совсем немного времени.

Утром в понедельник на Страстной неделе Сидни показывал Хильдегарде колледж, чтобы она, играя на инструменте Орландо, знала, что где расположено.

Он решил пройти через церковь Святого Бенедикта, а не через проходную привратника — так, по его мнению, можно было лучше понять историю колледжа. Затем он показал Хильдегарде Новый двор с его симметричным изяществом девятнадцатого века и возведенную там знаменитую часовню. Справа и слева от нее находились библиотека и зал. Треугольное расположение зданий отражает равновесие между академической, духовной и социальной сторонами жизни сообщества колледжа.

Но обстоятельные объяснения Сидни были подпорчены сценой у библиотеки. Чарли Кроуфорд направлялся к лестнице с большим мотком медного провода, где его остановил младший казначей Адам Кейд. Было очевидно, что доктор Кейд чем-то недоволен и возражает то ли по существу проводимых работ по замене проводки, то ли по поводу все возрастающей их цены. Чарли положил провод на землю и скрестил руки на груди. А затем поспешно скрылся в привратницкой. Явно побежал жаловаться.

— Этого нам только не хватало, — буркнул Сидни.

Хильдегарда посмотрела в просветы между зданиями и заметила, что здесь все не совсем такое, как кажется на первый взгляд: за светлыми просторными дворами прячутся темные углы, мрачные проходы и темные лестницы.

— Напоминает монастырь.

— Думаю, такова и была идея основателей — создать замкнутый мир школяров, ограждаемых от всего, что отвлекает от учебы.

— И в этом смысле главная опасность — женщины? Что происходит, если кто-нибудь из членов колледжа решит жениться?

— Уезжает в город, но сохраняет за собой комнату для учебных целей и продолжает обедать в колледже.

— А жена при этом скучает?

Адам Кейд пересек двор, чтобы поздороваться, и Сидни, представляя Хильдегарду, сообщил, что она остановилась у сестры Чарли Кроуфорда.

— Надеюсь, дома он не вытворяет то, что мне пришлось вытерпеть?

— Не замечала, — заверила Хильдегарда. — Что-то не в порядке?

— С Кроуфордом всегда что-то не в порядке. Ему только бы поспорить. Если бы он перестал жаловаться и принялся за дело, то уже поменял бы проводку. Вечно все раскидывает, хотя я ему постоянно твержу, что мне нужна чистота и порядок, чтобы я мог сосредоточиться на своей работе. Пришлось попросить оставить все на месте. Я уже и так опаздываю со сдачей книги издателю и не могу терять больше времени.

— Мне кажется, он беспокоится о деньгах.

— И вам успел нажаловаться, миссис Стантон? Не очень-то тактично. Я его предупреждал, чтобы он был точнее с ведомостями на сверхурочные работы. Нельзя прикидывать суммы на глазок и требовать, сколько ему вздумается. Цифры не соответствуют действительности — я не верю, что он сделал столько, сколько утверждает. Но я не электрик. Руководство колледжем — утомительное дело. Вам повезло, каноник Чемберс, что вы можете приходить и уходить, когда угодно. Работа священника, очевидно, доставляет удовольствие?

— У меня свои заботы, — твердо ответил Сидни. — Но признаю, что у духовенства есть свои преимущества.

— И немалое из них — общество вашей очаровательной гостьи.

Сидни решил, что настала пора объяснить:

— Миссис Стантон — пианистка, и профессор Ричардс любезно согласился предоставить ей свое помещение, чтобы она поупражнялась в игре.

— Я слышал, он съехал в колледж Святого Петра. Завидую, я бы тоже не отказался.

Хильдегарда встревожилась:

— Надеюсь, я не доставлю вам неудобств?

— Ни в коей мере. Мы с профессором Ричардсом много спорили о взаимоотношениях музыки и математики.

— Они близки друг другу, — заметила Хильдегарда.

— Мы говорили об общих законах, повторяющихся конструкциях и нумерологических сходствах. Но вам, наверное, неинтересна моя болтовня. Буду ждать возможности услышать вашу игру.

— Я не настолько талантлива, как профессор Ричардс.

— Может, и так, но я подозреваю, что вы скромничаете. Однако даже если вы правы, то, несомненно, с лихвой компенсируете меньшее мастерство своим очарованием. — Кейд приподнял шляпу.

Сидни проводил Хильдегарду в привратницкую и объяснил, как они условились с Орландо Ричардсом. Следующие несколько дней она занимается по два часа утром и днем, а Сидни забирает ее в обеденное время. Главный привратник, Билл Бигри, помрачнел, узнав, что должен впускать женщину, тем более немку, в колледж и она будет там свободно разгуливать. Но после того, как он с ней поговорил, его страхи рассеялись. А Сидни заверил его, что он сможет наслаждаться звуком прелюдий и фуг, которые будут доноситься из комнаты в юго-восточном углу Нового двора.

Он радовался, что музыкальные упражнения Хильдегарды оставляют ему время для выполнения своих обязанностей, но не лишают удовольствия обедать и ужинать в ее обществе. Сидни был уверен, что присутствие Хильдегарды способно скрасить покаянные дни Великого поста.

Однако эти надежды оказались несбыточными и длились недолго. На следующее утро упражнения Хильдегарды были прерваны криками служительницы Дорис Арнольд, которая убиралась в комнатах. Она обнаружила в ванной труп Адама Кейда, младшего казначея и научного сотрудника математического отделения колледжа.

Услышав об этой безвременной кончине, Сидни не только искренне расстроился, но и забеспокоился, как эту новость воспримет Хильдегарда. Молился, чтобы в смерти доктора Кейда не было ничего подозрительного. Не хватало еще заниматься расследованием в то время, как Хильдегарда гостит в Кембридже.

Доктор Майкл Робинсон назвал причину смерти — сердечная недостаточность. Это было странно, поскольку Адам Кейд недавно отмечал свое тридцатипятилетие.

— Не слишком ли он был молод для этого? — поинтересовался Сидни.

— Он был чрезмерно взвинчен и, как мне говорили, имел обыкновение работать по ночам. Постоянно в заботах, а ванну принимал утром, чтобы хоть как-то расслабиться.

— Вы не видите в его смерти ничего необычного?

— Нет, каноник Чемберс, ничего. Печально, что Адам Кейд утонул во время сердечного приступа, но ничего необычного я в этом не вижу. Смерть — наш общий удел, и иногда людям не везет. У покойного было слабое сердце. Он жил один и не мог позвать на помощь.

— Вы хотите сказать, что если бы он находился не в ванне, то мог бы выжить?

— Не исключено.

— Но он так хорошо выглядел, — заметила Хильдегарда.

— Бывают случаи, когда это ничего не означает, — отозвался врач.

Хильдегарда была не в настроении продолжать занятия музыкой, и Сидни предложил ей вернуться домой и прилечь отдохнуть. Однако там ее встретил Чарли Кроуфорд и тут же разразился речью.

Профессор Тодд намекал, что сердце доктора Кейда не выдержало из-за того, что он был лишен возможности размеренно трудиться. Стресс, вызванный заменой проводки в колледже, стоимость работ и нехватка времени для выполнения собственных обязанностей имели фатальный исход. Постоянные жалобы рабочих оказывали давление на младшего казначея, поэтому в порядке вещей анализ событий, предшествующих его смерти.

— Известное дело: они попытаются все свалить на меня. У человека случился сердечный приступ, а затем он захлебнулся и утонул. Моей вины нет.

— Они уж постараются что-нибудь найти, — подлила масла в огонь сестра. — Только и ищут причину, как бы от тебя избавиться.

— Меня поддержит главный привратник.

— Этого может оказаться недостаточным.

— Если хотите, я попрошу Сидни, — предложила Хильдегарда. — Не сомневаюсь, он скажет свое слово.

— Кто станет слушать священника? Я знаю одно: Тодд имеет на меня зуб.

— За что?

— Сами мухлевали с бумажками.

Хильдегарда сделала удивленное лицо:

— Не понимаю, о чем вы?

— Оба запускали руки в университетскую казну. На рабочих катили бочку, а сами тащили, сколько могли. У них один закон для себя, другой для нас.

— Они знали, что вы так считали, мистер Кроуфорд?

— Я постоянно им об этом твердил.

— И что они отвечали?

— Мол, что если мне что-нибудь не нравится, я могу убираться и искать работу в другом месте.

— Почему же вы не ушли?

— Они мне очень много задолжали за прошлые работы. Если бы я уволился, то не смог бы получить деньги иначе как через суд. А там уж бог знает, как повернется. Мой старик имел дело с законом — бодался столько времени, жизни не хватит.

— Сейчас в этом нет необходимости, — добавила его сестра.

— Они только притворяются, что ведут себя честно, а сами думают лишь об одном — о себе, — отрезал Чарли.

На следующее утро директор колледжа позвонил Сидни и попросил зайти, чтобы обсудить организацию похорон Кейда. Он не сомневался, что из-за приближающейся Пасхи церемония пройдет не так, как обычно.

— Не нужно, чтобы колледж наживал дурную репутацию. Нам и без того хватает неприятностей.

— Я не сумею скрыть похороны, если вы это имеете в виду, — произнес Сидни. — Хотя хотелось бы знать, сколько у доктора Кейда родственников. Кажется, он не был женат?

— Нет, Сидни, но какие-то родные должны быть.

Их разговор был прерван появлением раздраженного Эдварда Тодда, который поинтересовался, как скоро удастся найти замену доктору Кейду. Ему не хотелось перед летними публичными экзаменами на степень бакалавра с отличием взваливать на себя еще и дополнительную ношу учебной нагрузки.

— Я могу направить студентов в другие колледжи, но должен быть уверен, что они не попадут в руки профанов. Профессор математики в Фицуильям-колледже оставляет желать лучшего, да и Кац тоже не подарок.

— Доктор Кейд был хорошим наставником? — спросил Сидни.

— Одним из лучших, — признал Тодд. — Однако посматривал в сторону Америки. Был не без амбиций.

— Разве плохо, если математик амбициозен? — заметил Сидни.

— Лучше, чем амбициозный священник.

— Это правда, сам я стараюсь не стремиться к успеху.

— Чепуха! Никто не сомневается, что придет время, и вы станете епископом.

— Вряд ли.

— При условии, конечно, что бросите заниматься криминальными расследованиями.

— И жена вас, разумеется, поддержит? — спросил Кроуфорд.

Сидни попытался удержать разговор в рамках обсуждаемых проблем.

— У меня нет планов жениться.

— Непохоже, если позволите так выразиться.

— Видимость и суть часто не одно и то же. — Сидни надеялся, что тема исчерпана, однако профессор Тодд не собирался сдаваться.

— Я слышал, ваша подруга остановилась у сестры Кроуфорда. — И, повернувшись к директору, добавил: — Боюсь, мне придется уволить его.

— Боже! — воскликнул сэр Джайлз. — В середине процесса по замене проводки? Вы полагаете, это разумно?

— На каких основаниях? — поинтересовался Сидни.

— Доктор Кейд успел раскусить его. Этот Кроуфорд требовал какие-то немыслимые сверхурочные, а к работе относился спустя рукава. В городе существует прекрасная электрическая компания, поэтому нельзя позволить, чтобы в колледже возобладала точка зрения трейд-юнионов.

— Но Кроуфорд — член коллектива. Не достаточно ли простого предупреждения? Не жестоко ли выбросить его на улицу?

— Нам необходимо навести порядок, укрепить колледж, чтобы сосредоточиться на академических вопросах. А все остальное лишь расхолаживает людей. Вы согласны, Сидни?

— Да, — ответил священник, не вдумываясь в смысл сказанного.

Он уже размышлял над тем, почему профессор Тодд упорно стремится избавиться от Чарли Кроуфорда. И чем все-таки был вызван сердечный приступ доктора Кейда?

Позднее в тот же день Хильдегарда подтвердила, что Чарли Кроуфорд действительно уволен, и попросила походатайствовать за него.

— С ним поступили несправедливо, и он очень расстроен.

Сидни понимал, что вмешиваться в дисциплинарные решения колледжа можно только с большой осторожностью.

— Не всякий, кто расстроен, заслуживает сочувствия, — заметил он. — Может, он просто притворяется, что его мучают угрызения совести.

— Нет, — возразила Хильдегарда. — Наоборот, он сам обвиняет.

— Ну, это-то вполне объяснимо.

В комнату вошел Леонард Грэм.

— Вы считаете, что Чарли Кроуфорда уволили зря?

— Да. Он даже предположил, будто доктора Кейда — цитирую его слова — «укокошили».

Леонард Грэм удивленно изогнул бровь. Сидни пытался вникнуть в то, что сказала Хильдегарда.

— Что это ему взбрело в голову?

— Он говорил очень сумбурно. Сидни, вы должны сами с ним побеседовать.

— Нельзя допустить, чтобы он направо и налево сыпал обвинениями. Рано или поздно в колледже снова появится инспектор Китинг, и неизвестно, к чему это приведет.

— Доктор Кейд был молодым.

— Но с больным сердцем. Нет никаких свидетельств, что имел место злой умысел.

— Чарли Кроуфорда просто убрали, чтобы не мешался.

Сидни не мог поверить, что мысли Хильдегарды развиваются в таком направлении. Она пришла к заключению, которого он сам начинал опасаться.

— Вы же не предполагаете, что эти два события как-то связаны? Это чистое совпадение.

— Мы стали свидетелями ссоры.

— Которая даст любому повод заключить, что если доктора Кейда убили, то наиболее вероятный преступник сам Чарли Кроуфорд. С какой стати ему делать подобные предположения?

— Не знаю, Сидни. По-моему, он человек принципов.

— Я бы согласился с вами, но данная линия расследования ни к чему хорошему не приведет. Меньше всего нам нужно задаваться вопросом, не было ли это убийством и какова причина преступления.

— Неужели? — Леонард принялся мыть свою чашку и блюдце. — А мне казалось, именно в этом смысл Пасхи.

Хильдегарда решила, что на сей раз поужинает с Кроуфордами. Она знала, что Сидни ждут за «высоким столом»[6] и ему еще надо поработать над проповедью. Кроме того, оставшись дома, Хильдегарда имела возможность задать несколько вопросов хозяйке.

Сидни был благодарен за ее интерес и признавал, что у нее логический склад ума и ясный способ мышления, но переживал, что Хильдегарда слишком серьезно принимает подозрения Чарли Кроуфорда. Неопределенность предполагала дальнейшее расследование и вынужденную необходимость отрываться от прямых обязанностей. В подобных обстоятельствах трудно было сосредоточиться на них.

Сидни прочитал за «высоким столом» положенную перед едой молитву, надеясь, что знакомое повторение латинских слов восстановит его религиозный пыл. Опустившись за стол, принялся за говяжье консоме, но ему не давала покоя горячность Хильдегарды и мысль, с каким пренебрежением относятся научные сотрудники к рабочим колледжа. Конечно, следует признать, что его коллеги — странная компания и не каждый захотел бы проводить с ними время. Однако, несмотря на чудаковатость каждого, трудно было представить, что кто-то из них способен на убийство. Сидни смотрел, как они молча едят суп.

Вот пожилой профессор истории Клиффорд Уотт. Еще много лет назад, в расцвете сил, он очень растерялся, когда во время войны сократили обслуживающий персонал. Постоянно спрашивал, как опускаются шторы в его комнате, потому что раньше никогда этого сам не делал. Нейл Гардинер, ответственный за набор студентов и лектор юриспруденции, владел для перемещения по стране собственным самолетом. Ходили слухи, что ему нравилось одеваться пожилой дамой и просить перевести через дорогу, когда улицы переполнены велосипедистами.

А вот Марк Мортимер, светило английской словесности, приятный собеседник, но волокита и любитель спиртного. Он часто проводил занятия, лежа на полу. И был настолько неисправим, что его студенты, изучая поэтов-метафизиков, часто звали на помощь Сидни и жаловались, что их профессор считает, будто Донн и Герберт слишком христианские.

Кроме Орландо Ричардса было еще несколько человек, с кем можно было поддерживать разговор. Особенно сварливым нравом отличался профессор математики Эдвард Тодд, который постоянно делал замечания по поводу работников кухни. Утверждал, что пирог с красной смородиной нельзя подавать без малины, тушеный ревень не что иное как сорняк, непригодный для употребления в пищу, а черепаховый суп без хереса — мелочная и глупая экономия.

В тот вечер Сидни сидел рядом с ним и спросил, над чем перед смертью работал Адам Кейд.

— Думаю, теперь это уже не важно.

— Может, и не важно, профессор Тодд, но если доктор Кейд завершал работу над книгой, не стоит ли ее издать в его память?

— Вряд ли это кто-нибудь поймет.

— Но вы утверждали, что репутация Кейда росла и публикация его труда добавила бы блеска математической славе колледжа.

— Сомневаюсь. Я сам сейчас готовлю публикацию.

— Чему она посвящена?

— Теории просачивания, если вы знаете, что это такое.

Сидни покаянно улыбнулся:

— Попробую догадаться. Изучение вопроса, как вода обтекает или просачивается сквозь камень. Верно?

— Не совсем. Это математическое описание поведения связных структур в дискретной среде. Иными словами, попытка смоделировать поток жидкости в пористом теле.

— Вы пытаетесь выявить модель или повторяющиеся элементы, чтобы предсказать поток или распространение просачивания?

— Что ж, именно так я мог бы объяснить теорию простыми словами. Воспроизведение процессов в двухмерных и трехмерных решетках. Двухмерная — проще, но наша цель — создать вразумительную теорию случайных пространственных процессов, то есть повязать геометрию с вероятностью.

— Доктор Кейд был в курсе вашей работы?

— Мы работали в одном отделении.

— А он ее читал?

— Доктор Кейд интересовался ее практическим применением: как с помощью теории просачивания смоделировать распространение лесного пожара, эпидемий или роста населения. Меня же больше занимала математическая составляющая проблемы.

— А вы читали заметки доктора Кейда — как он предполагал применять теорию просачивания на практике?

— Вы проявляете необычайный интерес к моей работе, каноник Чемберс.

— Считаю, что всегда существует возможность пополнить знания. И еще есть мнение, что теология и математика не так далеки друг от друга, как принято думать.

— Надеюсь, вы не собираетесь говорить со мной о нумерологии?

— Например, цифра двенадцать имеет в Библии большое значение.

— Не математически — тематически. Двенадцать колен израилевых, двенадцать апостолов, двенадцать оснований стены Нового Иерусалима, двенадцать жемчужин для его двенадцати ворот, двенадцать ангелов. Это всего лишь повторение.

— Понимаю, все можно довести до крайности, но цифра «три» также важна для Троицы.

— Или шесть. Человек был сотворен на шестой день, шесть значений слова «душа», число 666 — насмешка над Троицей, двойничество совершенной святости. С Библией можно проделывать какие угодно штуки. Доктора Кейда больше интересовала нумерология в музыке. Он часто говорил об этом с профессором Ричардсом, хотя, если желаете знать мое мнение, все теории слишком искусственны, чтобы им доверять.

— Вы тесно работали с доктором Кейдом?

— Математика такая наука, которая требует уединенной сосредоточенности, поэтому замена проводки Кроуфордом отвлекала. Он то заходил, то выходил — никто из нас не мог сосредоточиться.

Профессор Тодд доел суп, а Сидни свой отставил.

— Почему вы предполагаете, что это могло послужить причиной смерти доктора Кейда? — спросил он.

— Я ничего подобного не говорил.

— А Кроуфорд утверждает, что говорили.

— Надеюсь, вы не верите ему больше, чем мне?

Со столов убрали тарелки и подали цыплят. Сидни почувствовал, что профессор Тодд рассердился и лучше поостеречься и больше не давить на него. Но было в его тоне нечто большее, чем обычное чопорное профессорское превосходство. Он поспешил уволить университетского электрика, и Сидни ощутил в его поведении одновременно и защиту, и агрессию. Он начал размышлять, не было ли у Тодда причины желать смерти Адама Кейда, и не было ли ему на руку удаление Кроуфорда из колледжа.

Надо это выяснить и, если опасения подтвердятся, сообщить о них инспектору Китингу. Перспектива не из приятных. И пусть он много раз вовлекал в свои проделки Аманду, это не повод впутывать в расследование Хильдегарду. Сидни не знал, как все это повлияет на их будущие отношения, но если хотел уподобиться герою Джона Баньяна из «Путешествия пилигрима», то должен был поставить поиск истины превыше всего остального.

Орландо Ричардс радовался, что Хильдегарда играет в его комнатах Баха, и надеялся, что она не прервет занятий из-за того, что совсем рядом недавно умер человек. Он явно нервничал, и Хильдегарда задавалась вопросом: уж не предчувствовал ли профессор музыковедения смерть коллеги? Не специально ли перебрался на это время в другой колледж? Казалось странным, что кто-то решил покинуть прекрасное помещение из-за обычной смены проводки. Но это была не единственная его странность. Взять хотя бы омовение рук в теплой воде перед тем, как сесть за клавиатуру. Орландо считал, что способен играть лишь в том случае, если температура его пальцев выше естественной температуры тела.

— Они проворнее всего при температуре девяносто девять градусов по Фаренгейту, — сообщил он. — Летом иногда приходится их даже охлаждать. Но нужно следить, чтобы не сесть за инструмент с влажными руками.

Хотя Хильдегарда уже признала важность этого действа (подумав, что привычка профессора на грани неврастении), Орландо все продолжал объяснять, что следует методике Гленна Гульда. Он не снимал перчатки дома, постоянно опускал кисти в горячую воду и держал включенным свой электрокамин. Хильдегарда решила никак это не комментировать, но не сомневалась, что все его уловки никак не влияют на чувствительность пальцев. Орландо же объяснил, что нервничает больше обычного из-за нового музыкального сочинения к Страстной пятнице на слова Сорок четвертого псалма: «Если бы забыли мы имя Бога нашего и простерли руки наши к божеству чужому, разве не разведал этого Бог, ибо знает Он тайны сердца? Ведь из-за Тебя убивают нас всегда, считают нас овцами заклания».

Он выбрал этот текст в качестве пролога пасхальной жертвы. И Хильдегарда отметила, что размер произведения четыре четверти, а его исполнение намечено на четвертое число четвертого месяца, на которое выпала Страстная пятница.

Орландо был покорен тем, что от нее не ускользнула его игра в нумерологию.

— Все-то вы подмечаете! — похвалил он.

— Я думаю, вы поступаете очень умно, соединяя музыку и математику, — произнесла Хильдегарда.

Профессор музыковедения, демонстрируя ложную скромность, старался не показать, что доволен ее похвалой.

— Да, — кивнул он, — подобное привораживает. — Орландо подался вперед и добавил: — Есть нюансы, с которыми знакомы только музыканты.

— И математики, — улыбнулась Хильдегарда. Ее зеленые глаза искрились. — Но только самые умные. — Если кто-нибудь наблюдал бы за ними со стороны, то решил бы, что она заигрывает с Орландо. — Полагаете, вас поймут?

— Доктор Кейд всегда пытался понять меня, и профессор Тодд знает намного больше, чем кажется на первый взгляд. Но если речь идет об истинной музыке, они всего лишь профаны.

Хильдегарда повернулась к столу, где лежала партитура.

— Вот что я еще заметила, если мне будет позволено сказать…

— Вашей проницательности, миссис Стантон, нет предела.

— Я об аранжировке слова «убивают». На мой взгляд, она довольно странная.

Орландо бросил на собеседницу хитрый взгляд и принялся объяснять:

— Это сделано специально. Слово «убивают» должно звучать необычно. Бах, к примеру, постоянно занимается звукоподражанием. В кантате 130 есть басовая ария: «Змий древний завистью пылает и воздвигает постоянные напасти, чтобы запять нас, бедных христиан», и музыка взвивается, как адское пламя. Я пытаюсь сделать нечто подобное.

Однако не признал, что слово «убивают» заключено в обрамление нот, буквенное обозначение которых соответствует фамилии Кейд.

Хильдегарда заинтересовалась, когда Орландо Ричардс начал сочинять свое произведение. Непохоже, чтобы в короткое время, прошедшее с момента смерти профессора математики, он написал так много музыки. Но если начал раньше, откуда взялось совпадение в виде намека на смерть жертвы? Не хотел ли Орландо предупредить коллегу об опасности? Или ноты отражают нечто более зловещее — заговор?

Во время обеда Сидни заметил, что его гостью что-то волнует. Но она не стала об этом распространяться.

— Я размышляю, — произнесла Хильдегарда. — Когда мне удастся встретиться с вашим другом, инспектором Китингом?

Сидни решил установить новую традицию омовения ног своих прихожан на Страстной четверг как символ священнической покорности в память о Тайной вечери. Возгордившись своей идеей, он отмел доводы Леонарда Грэма, который сказал, что когда дойдет до реального воплощения в жизнь данной процедуры, его пыл спадет.

Разумеется, он оказался прав. Сидни был разочарован, когда со все возрастающей неохотой мыл ноги примерно тридцати присутствующим в церкви. Среди них были Гектор Кирби, не в меру общительный мясник, Майк Стэндинг, бизнесмен с дурным запахом изо рта, владелец похоронного бюро Гарольд Стрит, склонный к чрезмерному употреблению спиртного дантист Фрэнсис Торт и новый приятель Сидни пожарный дознаватель Марк Боуэн. В конце концов Сидни понял, чему должен быть посвящен ежегодный съезд мастеров педикюра.

За ними последовали девушка Майка, Сандра, она же чемпионка восточной Англии по дзюдо, нервная органистка Марта Хидли и даже миссис Магуайер, которая пришла со своей сестрой-спиритуалисткой Глэдис. Сидни не сомневался, что последние две явились, руководствуясь не религиозным порывом, а желанием стать свидетельницами его замешательства. Он спрашивал себя, стоит ли Хильдегарда в этой очереди босоногих кающихся.

Склоняясь на колени и смахивая губкой воду с шишковатых белых ступней миссис Магуайер, Сидни вспоминал не Марию, льющую масло на ноги Иисуса и вытирающую их своими длинными волосами, а мертвого Адама Кейда в ванне. Если у него не было сердечного приступа, отчего же он все-таки скончался? Не заметили ли чего-нибудь подозрительного осматривавший тело врач Майкл Робинсон и Гарольд Стрит, хранивший труп жертвы в своем похоронном бюро? Вряд ли кто-нибудь из них рассматривал, например, ноги доктора Кейда с тем же вниманием, с каким сейчас это делает сам Сидни. Нужно будет переговорить с обоими, и даже если их ничего не встревожило, попросить коронера Дерека Джарвиса произвести осмотр тела. Придется заручиться разрешением Китинга, а это гладко не пройдет, тем более что вечером ему предстоит познакомить инспектора с Хильдегардой. Но самое главное — все надо делать по правилам. Сидни беспокоило, что никто, кроме Хильдегарды, не принимал смерть Кейда так серьезно, как следовало бы.

Она села перед ним на стул и сняла черные туфли-лодочки. Сидни не требовалось поднимать голову, чтобы узнать ее. Он задержал в левой руке левую обнаженную ступню — бледную, но теплую, с изящным, почти в романском стиле, подъемом и по-девичьи юными, аккуратно подстриженными ногтями. Не спеша, взвешивая на ладони, протер ноги губкой и высушил полотенцем. Правую задержал дольше, чем требовалось, обтер и, слегка сжав, осмелился посмотреть Хильдегарде в лицо. Она улыбнулась. Сидни наслаждался моментом. Не сомневался: все заметили, что он уделил Хильдегарде больше времени, чем другим, но ему было безразлично.

Этот миг был единственным приятным за вечер. Все сразу изменилось, как только они заговорили с инспектором Китингом о возможном убийстве Адама Кейда.

— Ушам своим не верю! — возмутился полицейский, услышав, что все не так просто, как кажется. — Вы решили испортить праздничный вечер, наговаривая на врача, который сообщил, что человек умер естественной смертью. Миссис Стантон, я должен извиниться за друга. Иногда его заносит.

Было половина девятого, и они втроем сидели в баре «Орел». Хильдегарда понимала, что удостоилась особой чести, оказавшись в традиционной мужской компании, и примирительно произнесла:

— Я чувствую, что должна взять часть вины на себя.

— С какой стати? — удивился инспектор. — Не хотите же вы сказать, что это ваша идея? Мне вполне достаточно мисс Кендалл.

— Уверяю вас, мисс Кендалл здесь совершенно ни при чем, — заметил Сидни.

— Не могу взять в толк, Сидни, — Китинг еще пытался превратить разговор в шутку, — откуда вы берете этих женщин?

Хильдегарда повернулась к священнику. Тот не представлял, насколько быстро может измениться ее тон.

— Я не думала, что нас так много.

— Две и то выше крыши. — Полицейский встал и направился к стойке взять себе еще пинту пива и по стакану лимонада нарушителям благочестия Великого поста.

Сидни почувствовал себя неловко в наступившей тишине и соображал, как исправить ситуацию. Впервые за время знакомства и с Хильдегардой, и с инспектором Китингом ему не хватило слов.

— Какие улики подтверждают факт совершения преступления? — вернувшись, спросил полицейский.

Прежде чем ответить, Хильдегарда покосилась на Сидни:

— Слишком много совпадений.

— Этого недостаточно.

— Доктор Кейд был молод, — продолжила она.

— Я понимаю, насколько деликатна ситуация, и помню печальный случай с вашим мужем, миссис Стантон. В тот раз я так же не хотел ввязываться в дело, как и теперь. Я не имею возможности совать нос в дела колледжа. И вряд ли могу рассчитывать на звание победителя ежегодного университетского конкурса на самую большую популярность.

— К счастью, такой не проводится, — улыбнулся Сидни. — Все, что я вас прошу, — переговорить с Дереком Джарвисом и убедить его провести осмотр тела.

— Вы хотите, чтобы я попытался организовать неофициальное вскрытие?

— От этого не будет вреда. Если не обнаружится ничего из ряда вон выходящего, незачем, чтобы о нем узнали.

— Сидни…

— Пусть это будет нашим маленьким секретом.

— А если обнаружится?

— У вас появится повод поблагодарить меня за то, что обратил ваше внимание.

— Мне надо все обдумать. Неужели у вас нет других занятий, кроме как впутываться в подобные дела?

— С мистером Кроуфордом поступили несправедливо, — тихо добавила Хильдегарда.

— Его уволили! — отмахнулся Китинг. — Такое бывает. Люди частенько резко реагируют на то, что лишились работы, но нельзя же при этом обвинять других в том, что они совершили убийство!

— Он никого не обвиняет напрямую.

— Передайте ему, чтобы и дальше так продолжал. Дело вам кажется странным?

— Да.

— Ладно, я подумаю. Но только учтите: я ничего не обещаю.

— Я бы никогда не решился требовать от вас чего-то большего, чем просто вникнуть в ситуацию.

— Вы смеетесь надо мной, Сидни? — воскликнул инспектор Китинг.

— Нет, всего лишь осторожничаю, стараюсь не разозлить вас.

— Когда это я на вас злился?

Вечер подошел к концу, и Сидни проводил Хильдегарду домой на Португал-плейс. Когда они шли по Тринити-стрит, Хильдегарда взяла его под руку и спросила:

— Вы действительно уверены в том, что говорили?

— Конечно, нет. Но стоило мне проявить хоть малейшее сомнение, инспектор бы и пальцем не пошевелил.

— Он и не пошевелил.

— Я почувствовал — его проняло.

Вечер выдался холодным и ясным. Хильдегарда поежилась, и Сидни, ободряя, молча сжал ей руку. Она посмотрела под ноги и снова подняла голову.

— Не кажется ли вам, что и с верой то же самое? Стоит дать слабину, и вам больше не будет доверия.

Они остановились у университетской книжной лавки.

— Иногда, Хильдегарда, я думаю, что расследование преступлений требует определенной черствости сердца, суровой сосредоточенности, в то время как для веры необходима открытая душа.

— И открытый ум.

— Я вижу, вы начинаете проникаться идеей.

— К несчастью.

— Согласен, это непросто. Займешься расследованием, и ему нет конца и края, а вас в итоге ждут неприятности.

— От любопытства кошка умерла — это ведь английское выражение?

— Да. Но смерть кошки, видимо, еще нужно расследовать, чтобы установить, что именно любопытство стало причиной кончины животного. Не исключено, что кто-то специально подбросил нечто на дороге у кошки, зная, что предмет возбудит ее любопытство. В таком случае причина ее смерти окажется не настолько очевидной. Кого винить: кошку, чье любопытство довело ее до гибели, или лицо, специально возбудившее ее любопытство?

— Следовательно, если кто-то знал, что доктор Кейд привык принимать ванну в определенное время и определенным образом, он мог убить его, не вызывая подозрений.

— И даже любопытства, — сказал Сидни.

На Страстную пятницу часовня колледжа была полна, но Сидни понимал, что во время службы одни молящиеся приходят, другие уходят. Три часа — тяжелое испытание, и хотя многие заранее решили, что оно им не по силам, Сидни настоял, чтобы все кухни колледжа закрыли, и у людей не было бы альтернативы вместо службы поесть. Если обладатели самых дородных тел не в силах попоститься хотя бы день в году, то поистине нет им спасения.

Служба началась в полной тишине под торжественную музыку и первые слова мессы: «Отче, прости им, они не ведают, что творят». Сидни решил заострить внимание на понятии ответственности. Если Иисус утверждал, что виновные в его смерти были не в состоянии предвидеть последствия своих действий, то присутствующие в часовне ученые мужи не могли не знать, куда заведут их грехи. В этот день они обязаны заглянуть в самые темные уголки своих сердец, вытащить грехи на свет и молить Всевышнего о милосердии.

Первый псалом был взят из Пятой главы Книги «Плача Иеремии», а мелодию к нему подобрал профессор Ричардс:

«Прекратилась радость сердца нашего; хороводы наши обратились в сетование. Упал венец с головы нашей; горе нам, что мы согрешили!»

На Хильдегарду произвела впечатление суровая, без аккомпанемента вплоть до слова «согрешили», простота исполнения, прекрасно соответствующая молитвенной речи Сидни. Орландо все тщательно продумал — использовал шесть нот для двух срединных слогов, усиливая мысль о преступлении и вине.

Затем вперед вышел директор колледжа и прочитал из Книги пророка Исайи:

— «Я предал хребет Мой бьющим и ланиты Мои — поражающим; лица моего не закрывал от поруганий и оплевания. И Господь помогает Мне: поэтому Я не стыжусь, поэтому Я держу лице Мое, как кремень, и знаю, что не останусь в стыде».

Слушая композицию Орландо, Хильдегарда достала из сумочки маленький блокнот и карандаш. Отрывок был написан в ми-бемоль мажоре. Она быстро начертила нотную линейку и набросала мелодию. Слово «согрешили» сопровождал мотив из нот, буквенное обозначение которых принимало значение «умер», причем вторая буква повторялась дважды.

Сидни возобновил молитву. Теперь он говорил о вечном спасении и победе над смертью. Смерть человека означает конец его смертности, окончание сомнений и боли. Земная жизнь лишь прелюдия к фуге вечности. Как только его слова затихли, хор запел «Приди, сладкая смерть» Иоганна Себастьяна Баха.

Хильдегарда понимала, что все это простое совпадение, но по-немецки слово «смерть» звучит как фамилия профессора математики Тодда. Хотя… Если сравнить давнюю композицию с предыдущей, невольно задумываешься, действительно ли это лишь случайность. Уж не грозит ли Орландо Ричардс посредством музыки Эдварду Тодду? Не предупреждает ли с каждым пассажем все явственнее, что отомстит за убийство Адама Кейда, предав правосудию, которое приговорит его к смертной казни?

Хильдегарда еще сильнее встревожилась, когда после службы Орландо подошел к ней и спросил, понравилась ли ей месса.

— Я думаю, «понравилась» не совсем точное слово.

— Это была торжественная медитация.

Хильдегарда не сомневалась, что профессор музыковедения хотел, чтобы она задала ему вопросы.

— Я заметила кое-что не совсем обычное в отрывке из Книги «Плача Иеремии».

— Что же?

— Мелодию слова «согрешили».

— Понимаю. И отвечу так: все, что вам могло показаться в этом отрывке, имеет случайный характер.

— Затем вы повторили мотив Кейда, соединив его имя с немецким словом «смерть» — ведь именно так переводится фамилия Тодда — и посредством музыки связали друг с другом этих двух людей.

— Признаюсь, хотел покрасоваться. Вы оценили?

— Надеюсь, это было сделано не ради меня?

— Отнюдь.

— А другие поняли заложенный в музыке шифр? Например, математики?

— Музыка допускает несколько различных интерпретаций, миссис Стантон. Математиков, как мне кажется, подобное не волнуют. Им требуется четкий ответ: правильно или нет. Они наделены ясным сознанием правоты и неправоты.

— Как вы считаете, это относится и к их морали?

— Полагаю, профессор Тодд и доктор Кейд никогда не были друзьями.

— И вы решили посредством музыки объявить об их отношениях?

— Это мое личное наблюдение.

— Вероятно, не такое личное, если его способны разгадать другие.

— Уверяю вас, миссис Стантон, далеко не все умны, как вы.

Хильдегарда холодно посмотрела на него:

— Надеюсь, вы не зашифруете в музыке и мое имя?

Орландо задумался, словно его обрадовала возможность поговорить о музыке, а не об убийстве.

— С такой начальной буквой имени, как у вас, будет трудновато. Но я могу воспользоваться нотами си-бемоль и просто си, которая в старой европейской традиции обозначается также как «хис».

— Как у Баха?

— В последнем контрапункте его «Искусства фуги».

— Предсмертном произведении, — заметила Хильдегарда.

Дерек Джарвис работал умело и быстро. Несколько лет назад, когда Сидни с ним познакомился, это выводило его из себя. Зато теперь Сидни радовался тому, как толково ведет дела коронер. Джарвис появился в приходском доме к вечеру в Страстную пятницу, когда Сидни решил, что может позволить себе немного побездельничать.

— Вчера вечером мне позвонил инспектор Китинг, — начал коронер. — И я подумал, что это дело лучше сразу спихнуть. Должен сказать, что похоронщик был слегка удивлен моим визитом. Я же заглянул к вам сообщить, что впечатлен, как верно ваша догадка попала в цель.

— Вы хотите сказать, что с трупом что-то не так?

— Причина смерти в том, что покойный захлебнулся.

— Неужели?

— Да. На пальцах правой ноги доктора Кейда имеются следы ожогов, повреждения кожи, на венах икры отмечается расходящаяся краснота.

— Может, от соприкосновения с краном горячей воды?

— Наверное, он, лежа в ванне, открывал ногой горячую воду.

— И был несказанно удивлен эффектом от соприкосновения с металлом…

— Особенно если кран каким-то образом соприкасался с электрическим проводом нагревателя.

— Вы подозреваете удар электротоком?

— Ток прошел по правой стороне тела, затем через сердце, вызвав фибрилляцию желудочков.

— Невероятно!

— Это будет очень трудно доказать.

— Мне надо попасть в его комнаты.

— Опасно, но разумно.

— Нужно бы взять с собой Чарли.

— Кто это?

— Университетский электрик.

— А если он виновен?

— Как вы считаете, может смерть Адама Кейда оказаться несчастным случаем?

— Боюсь, что нет. Сидни, вам следует вести себя очень осторожно.

— Колледж предпочел бы, чтобы решение было однозначным и не вызвало шума. А истинным или нет, это мне трудно сказать.

— Вы предполагаете, что возможно сокрытие правды?

— Всякий раз, когда я проявлял интерес к тому, что не входит в круг моих непосредственных обязанностей, возникали проблемы.

Коронер пристально посмотрел на священника:

— Однако в прошлом это вас не останавливало.

— Верно.

— И я искренне надеюсь, каноник Чемберс, что не остановит и теперь.

Сидни сознавал, что пора побеседовать с Чарли Кроуфордом, но ему не хотелось разжигать страсти. Однако нельзя было допустить, чтобы университетский электрик продолжал выдвигать обвинения.

— Понимаю, — начал он, — вас могут смутить мои слова, но надо осторожнее высказываться на людях.

— Меня это больше не волнует. Мне терять нечего.

Сидни решил назвать вещи своими именами:

— Если, конечно, не считать жизни.

— Объяснитесь.

— Если кто-то действительно убил доктора Кейда, то ему не понравится, что вы рассказываете об этом всем и каждому.

— Кто поверит тому, что я говорю? И я никого не боюсь.

— К сожалению, боюсь я. И будет очень полезно, Чарли, если нам удастся установить кое-какие факты.

— Но только в одном случае: если не придется привлекать полицию. Моего старика постоянно таскали на допросы. Им только попадись, не отвяжешься.

— В данный момент нет необходимости обращаться в полицию.

— Миссис Стантон утверждает, что вы обратились.

— Инспектор Китинг — мой приятель. Он не имеет права вмешиваться в дела колледжа, если его не попросят.

— Вы уже попросили?

— Пока нет.

Разговор складывался тяжелее, чем предполагал Сидни.

— Как, по-вашему, встретил свою смерть доктор Кейд?

— Его утопили.

— Дверь в ванную была заперта. Там есть задвижка. Вы можете мне рассказать, как устроить так, чтобы человека поразило электрическим током?

— Вы не собираетесь объявить, что дело в замене проводки? Уж тогда точно все шишки повесят на меня.

— Просто объясните, как это сделать.

— Большинство бросили бы в воду нагреватель или радио. Что-нибудь под напряжением.

— А сама ванна может послужить проводником? Например, мыльница или краны?

— Тогда бы их пришлось соединить с сетью и протянуть провод в другую комнату.

— Например, в комнату профессора музыки.

— Вы же не хотите сказать, что он имеет к этому какое-то отношение? Провод висел бы на потолке поперек коридора.

— Кто-то мог воспользоваться его комнатой?

— Например, миссис Стантон?

— Исключено.

— Но она в это время играла на пианино в комнате напротив. Если вы, каноник Чемберс, начнете говорить такие вещи, ее обвинят вместе со мной.

— Глядя на проводку, вы можете определить, был ли способ подсоединить ванну к электрической сети?

— Ее нужно отодвинуть от стены.

— Это просто сделать.

— Потребуется определенная сила, и возникнет много шума. Если провод обнаружится, придется выяснить, куда он тянется: где находится выключатель — устройство, позволяющее подавать на ванну ток, а затем отключать.

— Но это возможно?

— Все возможно, если есть мозги, каноник Чемберс.

— Сходите в колледж и разберитесь с этой ванной.

Чарли не торопился с ответом.

— Не знаю… А если застукают?

— Мы пойдем ночью, и я буду с вами.

— Меня обвинят в незаконном проникновении в здание.

— Вы будете там со мной в качестве гостя колледжа. Если произошло убийство — а мы оба так считаем, — необходимо осмотреть место преступления.

— Ох, боюсь нажить еще больших неприятностей. Меня могут упечь в каталажку.

— У меня большие подозрения, — произнес Сидни, — что вас уже решили туда засадить. Моя задача — обелить вас и спасти от тюрьмы.

Свою одежду священника Сидни повесил в профессорской и теперь вернулся за ней. Оставался еще один день Великого поста, и он и помыслить не мог, чтобы взбодрить себя глотком спиртного. Сейчас Сидни хотел вникнуть в профессиональные отношения между профессурой: их конкуренцию в исследовательской работе, от которой зависел заработок, и в проблему плагиата. Не исключено, что мысли одного «перетекают» в голову другого так, что он об этом не подозревает, но надо видеть разницу между влиянием и обыкновенной кражей.

Сидни размышлял над тем, какова сфера практического применения теории, над которой работали Эдвард Тодд и Адам Кейд. Для обсуждения данной проблемы он обратился к своему приятелю, профессору теоретической физики Невиллу Мелдраму. Его интересовало, какую финансовую выгоду может принести теория в таких областях, как эпидемиология, распространение пожара и даже регулирование иммиграции. Насколько она носит всеобщий характер и как близко удалось Адаму Кейду подойти к ее коммерческой реализации? Выяснить, например, была ли у Адама Кейда возможность стать богаче Эдварда Тодда? Известнее? И могли ли эти факторы подхлестнуть между ними конкуренцию?

Профессора Мелдрама позабавили откровенные попытки Сидни задавать умные вопросы по поводу современных тенденций научных исследователей, но он понял, куда клонит его приятель.

— Предлагаю посмотреть на проблему с другой стороны, — предложил он, подаваясь вперед в кресле. — Человеческая кожа, например, является пористой субстанцией и пропускает вещества через отверстия потовых желез, волосяных фолликул, сальных желез, межклеточное пространство и даже сквозь связывающую все элементы решетку.

— Это и есть предмет теории просачивания?

— Кожа абсорбирует воду, микробы, ядохимикаты и, разумеется, электричество. Сопротивление человеческой кожи у людей неодинаково, оно зависит от времени дня. В сухую погоду электрическое сопротивление человеческого тела достигает 100 000 Ом. Во влажную может упасть до 1000 Ом.

— Применима ли данная теория к принципам электропроводимости? Можно смоделировать пробу электрическим током сначала воды, затем кожи?

— Тут нечего особенно моделировать.

— Ну, скажем так: рассчитать силу электрического тока, количество воды и время полного просачивания тока сквозь кожу.

— По данному вопросу уже проводились кое-какие опыты. Замерялась электрическая проводимость водомасляной микроэмульсии в присутствии небольшого количества токопроводящего электролита.

— Проделав такой эксперимент, можно установить вероятность…

— Вот именно — кластера с бесконечной токопроводимостью.

— Которым можно воспользоваться как орудием для поражения электрическим током.

— Да, но только учтите: есть разница между моделированием процесса и совершением убийства.

— Вопрос причины и следствия?

— Вопрос применения на практике того, о чем человек молится.

Это была безумная идея — взять Хильдегарду вместе с Чарли Кроуфордом, ведь их экспедиция с юридической точки зрения была незаконной. Но Сидни хотел показать ей, какие у него, помимо прямых служебных обязанностей, возникают дела и как серьезно он к ним относится. К тому же после трехчасовой службы ее сомнения по поводу профессора Ричардса возросли, и Хильдегарда хотела осмотреть и его комнаты. Ключ все еще находился у нее, а комнаты располагались на том же этаже, на той же лестнице. Если там имел место преступный умысел, все можно было быстро и легко скрыть, а настойчивое желание Орландо посадить Хильдегарду за свой инструмент — объяснить его намерением воспользоваться немкой как случайной приманкой.

Сидни не стал делиться с инспектором Китингом своими планами. Экспедиция ограничилась тремя участниками, прихватившими с собой фонарь и ящик с инструментами.

В комнатах Кейда по-прежнему лежали его книги и материалы исследований, были аккуратно сложены личные вещи. Но не гостиная вызвала особенный интерес Сидни. Ему не терпелось попасть в устроенную при спальне маленькую ванную.

Чарли осмотрел нагреватель воды и объявил, что старая проводка была смертельной ловушкой. Никакого заземления, автоматический выключатель на главном щитке не работал, у масляного радиатора поврежден провод и вставлен предохранитель не на ту мощность. По указанию Сидни электрик отодвинул ванну от стены и склонился над кранами.

— Удивительно. Как вы и предполагали, трубы и металлическая мыльница обмотаны проволокой. Если эта проволока соединяется с электросетью, мы попали в точку.

— Как это узнать?

— Придется постучать по стене. Будет шумно. Думаете, это не опасно?

— Трудно представить, чтобы сейчас кто-нибудь находился на этаже. Профессор Ричардс в колледже Святого Петра.

Стукнув по стене молотком, Чарли отбил штукатурку, и все увидели тянущийся по кирпичу провод. Электрик, втиснувшись в проем между ванной и стеной, посветил над головой фонарем.

— Идет вверх. А дальше либо по потолку к главному щитку, либо на следующий этаж. Надо еще немного отколоть. Все ванны и нагреватели находятся друг под другом.

— Кто живет этажом выше? — спросила Хильдегарда.

— Профессор Тодд. Я уже собирался приступить к замене проводки в его комнатах, но тут возник спор с доктором Кейдом.

— Следовательно, чтобы узнать, куда ведет этот провод, нам придется проникнуть в его квартиру?

— В этом нет необходимости, — раздался голос от двери. На пороге стоял профессор Тодд. — Можно узнать, какого черта вы делаете среди ночи в частном владении?

Электрик от удивления выронил фонарь и с невероятной быстротой принялся собирать ящик с инструментами. Хильдегарда наклонилась, чтобы помочь ему, словно эта возня могла спасти от вопросов возмущенного ученого.

— Мы расследуем смерть доктора Кейда, — ответил Сидни.

— От сердечного приступа?

— Не уверен, что он умер от сердечного приступа.

— Если у вас появились подозрения, вы должны сообщить о них полиции, хотя вам прекрасно известно, что только директор вправе позвать полицейских в колледж. Кроуфорд уволен, а этой женщине вообще здесь не место.

— Она — не «эта женщина», а мой друг — миссис Стантон.

— Меня не интересует, кто она такая. Уведите ее отсюда.

Хильдегарде не понравилось, что о ней заговорили в подобном тоне.

— Я гостья профессора Ричардса и каноника Чемберса, — произнесла она.

— В нашем учебном заведении установлен строгий режим. Вы нарушили его, мадам.

— Профессор Ричардс пригласил меня поупражняться в игре. Мы обсуждали с ним, как музыканты иногда перенимают друг у друга идеи.

— А мне до этого какое дело?

— Разговаривали также о влиянии на человека авторитетов и уважении предшественников. И о прямом воровстве чужих музыкальных идей. И еще о том, как можно зашифровать в музыкальном произведении послание. Например, предостережение или угрозу.

— На что вы намекаете?

— Предлагаю поразмышлять о музыке, которую мы слышали сегодня в часовне.

— Я в курсе, что, по мнению профессора Ричардса, мою фамилию надо приплетать всякий раз, когда речь заходит о немецкой музыке. Уже надоело. Но сейчас речь не о том. Я полагаю, каноник Чемберс, что официальная жалоба будет в порядке вещей.

— Мы уходим, — промолвил Сидни. — И глубоко сожалеем, что потревожили ваш вечерний покой.

— Неужели в эту святую ночь у вас нет более уместных занятий? — усмехнулся математик.

— Есть. Но бывают случаи, когда требуется пролить на темноту немного света. — Сидни посмотрел на Хильдегарду. Она ничего не сказала, только изогнула бровь, посылая ему одному понятный сигнал.

Проводив Хильдегарду домой, Сидни направился на поиски инспектора Китинга. До времени закрытия пабов оставалось несколько минут — идеальная ситуация, чтобы обсудить сложившееся положение и вероятность того, что доктора Кейда убили.

— Откуда в вас такая подозрительность? — начал полицейский. — Вы так печетесь о каждом умершем?

— Стараюсь молиться о каждой душе и в этом вижу свое предназначение. Но сейчас не хочу показаться ханжой — Адама Кейда я плохо знал. Однако он умер при невыясненных обстоятельствах, а колледж поспешил убрать Чарли Кроуфорда с глаз долой.

— И вы полагаете, что это не его рук дело?

— Нет ничего странного в том, что люди способны предумышленно совершать преступления, но в данном случае это маловероятно.

— Миссис Стантон выразила озабоченность по поводу профессора музыковедения. Рассказала о музыкальном шифре. Он просто рисуется или это нечто более страшное? Насколько мне известно, и Ричардс, и Кейд предпочитали женской компании мужскую.

— Не исключено. Однако дело, на мой взгляд, не в сексуальной ревности.

— Тогда в чем?

— Скорее в профессиональной зависти — страхе, что тебя оставят позади и опозорят.

— Это нас возвращает к профессору Тодду.

— Нам необходимо проникнуть к нему в комнаты.

— Уж слишком бы это было прямолинейно. Они постоянно ходили друг к другу в гости. Плюс велись работы по смене проводки.

— Тодд и назначил себя руководить ими. Но если и имелись улики, он успел избавиться от них. Я хочу посмотреть, не тянется ли провод в квартиру выше.

— К самому профессору Тодду?

— Да.

— Запутанный случай, Сидни. Человек поражен электрическим током в запертой ванной. Мы имеем шанс доказать вину Тодда в единственном случае — если он снова нанесет удар. Как вы думаете, он догадывается, что мы идем по его следу?

— Боюсь, что миссис Стантон сказала лишнее по поводу прозвучавшей в часовне музыки.

— Самому Тодду?

— Да.

— Вы хотите сказать, что, если Тодд виновен, она сознательно поставила жизнь профессора Ричардса под угрозу?

— Вряд ли.

— Сидни, я же вас предупреждал: нельзя делать из людей приманку.

— Миссис Стантон в игре новичок.

— Это не игра, Сидни. Тодд может проделать такую же штуковину с Ричардсом?

— Не исключено. Поэтому я и пришел. Хорошо бы установить наблюдение за Ричардсом и его квартирой.

— Не забывайте: чтобы начать действовать, мне необходимо получить вызов из колледжа.

— Мы можем действовать под покровом темноты.

— И вы хотите начать нынешней ночью?

— Время — решающий фактор. А утром я все объясню директору.

— Вы полагаете, это разумно?

— Доверьтесь мне, инспектор.

— Сидни, вы же знаете, я не люблю, когда вы меня об этом просите. Потом часто возникают неприятности.

— Но иногда нам удается поймать преступника, и он получает по заслугам.

После разговора Сидни вернулся в колледж, но, прежде чем успел начать действовать, к нему подошел привратник и сообщил, что его желает видеть директор и ждет в привратницкой. Глава колледжа был взбешен, узнав, что была подвергнута обыску квартира сотрудника и туда проникли уволенный рабочий и гостья.

— Хотите нажить себе врага в лице профессора Тодда? — строго спросил он Сидни.

— Я прекрасно сознаю степень опасности, — ответил тот.

— Что вам понадобилось в комнатах Кейда? Хватит нам неприятностей! Прекратите совать нос не в свое дело.

— Я стал беспокоиться по поводу того, как осуществляются работы по замене проводки.

— Чушь! И вообще: какое вам до этого дело? Вы прекрасно знаете, что вопросами электроснабжения занимается профессор Тодд.

— Я ему полностью в этом доверяю.

— Прекратите, Сидни! Вы не в курсе, как обстоят дела. Расходы на замену проводки намного превысили первоначальную смету.

— Однако они не выше стоимости человеческой жизни, — заметил священник.

— На что вы намекаете?

— Я бы предпочел, чтобы надзор за заменой проводки поручили кому-нибудь другому.

— Абсурд!

— Мне бы было спокойнее.

— Сидни, вас это не касается. Вы же не станете предлагать себя на место профессора Тодда?

— Чарли Кроуфорд профессионал. Он считает, что проводку специально испортили. Я прошу вашего разрешения вызвать полицию, чтобы она во всем разобралась.

— Опять?

— Да.

— Вы хорошо сознаете, что требуете?

— Да. И именно поэтому так долго тянул со своей просьбой.

— Можно надеяться на благоразумие полиции?

— Надеюсь.

— Не слишком успокаивает.

— Буду с вами откровенен — ситуация очень деликатная.

Сэр Джайлз плеснул себе неразбавленного виски.

— Когда состоятся похороны доктора Кейда?

— В среду.

— До того времени можете попытаться подтвердить свою версию, какая бы она там у вас ни была. Я не уверен, что смерть доктора Кейда наступила в результате злого умысла, однако предоставляю вам ограниченную свободу расследовать данный вопрос. Если окажется, что вы не правы, это последний раз, когда я соглашаюсь на подобную просьбу. А затем мы должны сделать так, чтобы похороны нашего коллеги прошли достойно.

Хильдегарда старалась не показать, насколько встревожена происходящим, и испытывала чувство вины из-за того, что возобновила занятия музыкой. «Эгоистично, — думала она, — уподобляться другим в колледже и так скоро после смерти человека возвращаться к нормальной жизни». Хильдегарда играла последнюю фортепьянную сонату Бетховена № 32, опус 111. Первую часть — один из самых страстных и пылких фрагментов композитора, написанный в до-миноре и в основе мелодии которой была тема из кантаты Баха на праздник Реформации «Господь — твердыня наша».

Разве в обязанности Сидни входит вмешательство в расследование обстоятельств смерти доктора Кейда? Если она станет приезжать к нему чаще или даже выйдет за него замуж, он так и будет играть в детектива, и эти игры превратятся в постоянную составляющую их отношений. Или все-таки бросит? Хильдегарда замечала, что ему доставляет удовольствие щекотать нервы перипетиями сыска, хотя он в этом не признавался. И, взявшись за расследование, не смог бы заставить себя довольствоваться обязанностями священника. Вера была не способна приглушить его любопытство к жизни.

Хильдегарда перешла ко второй части сонаты и занялась знаменитыми музыкальными переливами в восемьдесят один такт. Снизила темп вдвое, затем и вовсе остановилась, чтобы поработать над каждым тактом в отдельности. Убедившись, что техника на уровне, вновь стала наращивать темп. Третья вариация напомнила ей буги-вуги, и Хильдегарда, улыбнувшись, подумала, что надо сказать Сидни, как это место похоже на регтайм. Она даже представила, каким ужасом исказилось бы лицо Орландо Ричардса, если бы в его присутствии начали фантазировать на тему, что Бетховен и был родоначальником джаза.

Хильдегарда подумала, что если они с Сидни будут проводить больше времени вместе, ей придется переехать в Гранчестер. Сидни обладал и умом и талантом, чтобы подняться по ступеням англиканской церкви, если, конечно, успешной карьере не помешает его любовь к криминальным расследованиям. Он уже признался, что получил предупреждение от архидиакона. Но, наверное, стремление ко всем этим расследованиям отражало ту его неизбежную часть характера, которая свидетельствовала о стремлении изведать темную сторону человеческой натуры. И если отнять у него эту сферу деятельности, он уже не будет самим собой — станет не так интересоваться людьми, своим делом. Ее задача — помочь ему стать истинным священником. А задача Сидни — понять, что она может ему предложить и чего они сумеют достигнуть вместе. Но пока следовало разобраться в этой загадочной истории.

Закончив сонату, Хильдегарда вздохнула и закрыла инструмент. Она знала, что могла бы играть намного лучше, но для этого надо было больше работать.

Оставалось неясным, как быстро инспектор Китинг организует слежку на лестнице, и Сидни спросил у Хильдегарды, не нужно ли им предупредить Орландо Ричардса, что скоро начнется операция по наблюдению. Она напомнила, что, несмотря на все свое обаяние, профессор музыковедения не исключен из числа подозреваемых. Какими мотивами он руководствовался, шифруя музыкальные сообщения? Выставлял ли напоказ свою особу, чтобы самоутвердиться в качестве мэтра, или они что-то проглядели? Почему, например, Ричардсон с такой готовностью предложил Хильдегарде комнату для занятий музыкой? И не было ли какого-то тайного смысла в том, что он выбрал убежищем от шума колледж Святого Петра? Почувствовал, что в воздухе носится что-то преступное, или сам являлся злоумышленником?

Сидни пересек Новый двор и поднялся на второй этаж. Квартира Кейда была на замке, а вот профессор музыковедения не только не запер дверь, она была приоткрыта. Священник толкнул створку и увидел в дальнем конце комнаты профессора Тодда, который стоял на коленях у электрокамина Орландо. Он копошился возле розетки. Выразив удивление, что застал преподавателя колледжа в чужой комнате, Сидни поинтересовался, что он здесь делает.

— Это мой камин. Профессор Ричардс не удосужился вернуть его, и я его забираю.

— Тогда почему вы просто не выдерните штепсель из розетки?

— Именно это я и делаю.

— Сомневаюсь, что для подобной работы вам необходима отвертка, — заметил Сидни, разглядев в руке математика тонкий металлический предмет. — И вообще, почему вы оказались в этой комнате?

— Тот же вопрос я мог бы адресовать вам.

— Профессор Ричардс пригласил меня выпить. Он скоро придет, — солгал Сидни.

— А я забираю то, что принадлежит мне.

— Откуда вы знаете, что камин стоит у профессора Ричардса?

— Привратник на время попросил одолжить ему. Это был акт доброй воли с моей стороны. Хотя вас это не касается.

— Вы знакомы с привычками профессора Ричардса?

— Что вы имеете в виду?

— Знаете, что перед тем, как сесть играть, он опускает руки в теплую воду?

— Нет.

— А какую опасность представляет вода в сочетании с электричеством?

— Разумеется.

— В таком случае позвольте проверить подсоединенный к камину провод.

— Зачем?

— У меня есть подозрение, что вы соединили корпус камина с электрической сетью. Любой, кто коснется его влажными руками, получит сильный, возможно, смертельный удар током.

— Чушь!

— Не хотите вымыть руки и сами дотронуться до камина?

Эдвард Тодд отреагировал стремительно: сделал шаг вперед, подняв и выставив, как оружие, заостренный конец отвертки. Сидни понял, что ему предстоит либо увернуться от удара и вступить в драку, либо как можно быстрее убежать через дверь. Тодд загородил выход.

— Вы только сделаете хуже, каноник Чемберс!

Сидни хотел возразить, но понял, что от этих слов окажется в еще большей опасности.

— Опустите отвертку.

— Она мне нужна. И сейчас может пригодиться.

Сидни пытался выиграть время.

— Зачем вы все это сделали, Тод?

— Что именно?

— Вы убили Кейда.

— Ничего подобного. Он умер от сердечного приступа.

— Нет, причина смерти — удар электрическим током.

— Как вам пришло это в голову?

— Вы знаете гораздо больше об электропроводке, и у вас гораздо больше опыта, чем стараетесь показать.

— В таком случае мне придется сделать так, чтобы вы больше ничего никогда не увидели.

Тодд бросился вперед. Сидни схватил стул и швырнул в его сторону. Ему необходимо было прорваться к двери.

— Это вам не поможет, Тодд!

— Мне никто никогда не помогал.

— Но это неправда.

Математик на мгновение замер, но отвертки из рук не выпустил.

— Что вы хотите сказать?

— Вы воспользовались в своей диссертации результатами работы Кейда. Он помогал вам, хотя и не подозревал об этом.

— Отказываюсь признавать подобную глупость.

— Еще немного, и он обвинил бы вас в плагиате. Ведь так?

— Ложь.

— Нет, Тодд, не ложь. Поэтому-то вы его и убили.

— Никто не докажет.

— Когда вы объясняли свою теорию…

— Вот уж не думаю, что такой человек, как вы, способен ее понять! Назойливый святоша, подобное вам не по зубам!

Сидни находился далеко от двери и соображал, как выбраться из комнаты, когда она внезапно отворилась. Прозвучал свисток, и порог переступил инспектор Китинг с двумя сопровождающими его полицейскими.

— Как вы смеете? — закричал математик, но его тут же повалили на пол. — У вас нет прав вмешиваться в дела колледжа! — Тодда быстро обезоружили и надели на него наручники. — Вас сюда не вызывали!

Инспектор Китинг не обратил на его протесты ни малейшего внимания.

— Профессор Эдвард Тодд, вы арестованы за убийство доктора Адама Кейда и за покушение на убийство профессора Орландо Ричардса и каноника Сидни Чемберса. Вы имеете право хранить молчание, но предупреждаю, что все вами сказанное…

Хильдегарда узнала о ночных событиях не от Сидни, а от директора колледжа Тела Господнего, который лично пришел в дом Кроуфордов извиниться перед электриком и предложить вернуться на работу.

— Должен сказать, что для меня это большое облегчение, — произнес Чарли. — Я тоже дорожу своей репутацией, а этот человек пытался меня раздавить.

— Я думаю, он сам защищался, Чарли.

— Без оглядки на рабочего.

Кроуфорд не сразу согласился снова приступить к работе, а воспользовался возможностью поторговаться и выпросить побольше зарплату и сверхурочные в том объеме, какой считал справедливым.

— Такой талант переговорщика нашим бы дипломатам из министерства иностранных дел, — усмехнулся сэр Джайлз.

— Я только хочу получать деньги за выполненную работу.

— В вашей профессии хотя бы проще установить, что сделано, а что нет. В академических кругах определить, эффективен ли труд, гораздо сложнее.

— Поэтому вам и платят больше.

— Не уверен, Чарли, — грустно улыбнулся сэр Джайлз. — Разделив годовое жалованье ученого на количество часов труда, можно понять, что он зарабатывает меньше водопроводчика.

— Обещаю, что за этот час я ничего не потребую.

— В таком случае, — едко заметил сэр Джайлз, — и я обещаю, что ничего не вычту за то время, которое потерял с вами.

После того как он ушел, потрясенная Грейс Уорделл, накрывая на стол, накинулась на брата:

— Что это тебя понесло?

— Пусть знает, чего мы стоим. Таким нравится позубоскалить. Согласны, миссис Стантон?

— Не вполне уверена, что поняла значение слово «позубоскалить».

— Потрепаться, немного посмеяться.

— А по мне, так просто повыпендриваться! — буркнула миссис Уорделл, заваривая чай.

— Только англичане могут понять это, — объяснил брат. — У вас на континенте такого, наверное, нет.

— С чего ты решил? — воскликнула Грейс. — Садитесь, миссис Стантон, все готово.

Хильдегарда думала об убийстве доктора Кейда и о том, что ее визит в Кембридж получился совсем не таким, как она ожидала. Завтра Пасха, обед с Сидни, а у них едва ли выдалась минута, чтобы побыть наедине.

Хозяйка поставила еду на стол.

— Сосиски в тесте, миссис Стантон, — ворковала она. — Отлично запеклись.

— А мне вспомнился один профессор математики, который хорошо спекся, — улыбнулась Хильдегарда.

— Отлично сказано, — хмыкнул Чарли. — Я вижу, вы не без чувства юмора.

— Какое там чувство юмора — просто констатирую то, что случилось. Пробный шар.

— Браво! — рассмеялся Чарли. — Вот это и называется легкий треп.

В тот же день около полудня Сидни встретился с инспектором Китингом в полицейском участке на Сент-Эндрю-стрит. Он хотел выяснить, признался ли профессор Тодд в преступлении и подтвердились ли его подозрения по поводу причин убийства. Поначалу математик отказывался отвечать на вопросы, ссылаясь на древнюю хартию короля Генриха III 1231 года, которая присвоила университетскому сообществу право наказывать собственных членов, а о полиции говорил с высокомерным презрением.

— Эти университетские умники вообразили, будто ограждены от внешнего мира. Единственный способ противостоять им — отбиваться их же собственными средствами.

— Как вам это удалось?

— Обратились к законам и установлениям университета.

— Не знал, что у вас они есть.

— Чего у нас только нет, Сидни! — Инспектор Китинг открыл увесистый том и начал цитировать: «Ни один член университетского сообщества не должен воспрепятствовать работе всего университета, или его частей, или любого колледжа». По-моему, поражение электрическим током можно приравнять к воспрепятствованию деятельности университета. Согласны? Однако мы до сих пор не знаем, почему он это сделал.

— Адам Кейд грозил уличить Эдварда Тодда в плагиате.

— Нечто вроде вымогательства? Неужели плагиат настолько опасен, что человек решается на убийство, только бы все не выплыло на свет?

— Кража научной информации — повседневное явление в процессе обмена идеями. Музыканты и писатели постоянно воруют друг у друга. Хильдегарда рассказывала, что в последней сонате Бетховена присутствует скрытая тема из Баха, затем ее подхватил Шопен в «Революционном этюде», потом использовал Прокофьев во Второй симфонии. В поэме Элиота «Пустошь» много цитат и заимствованных мыслей. Но лишь поистине талантливым творцам такое сходит с рук. Надо обладать оригинальностью, чтобы признать источники. В противном случае автор оказывается на зыбкой почве, а мой друг профессор Мелдрам уверяет, будто нет ненадежнее территории, чем математические и научные исследования. Профессор Тодд в своей работе по теории просачивания многое позаимствовал у коллеги, но нигде в книге на это не ссылается. Однако Кейд как-то раздобыл копию рукописи и пригрозил Тодду, что выведет его на чистую воду. Научная репутация Тодда оказалась под угрозой.

— Кто вам рассказал?

— Профессор Мелдрам. Но с этими двоими он почти не общался.

Инспектор Китинг покачал головой:

— Хорошая бы у нас была полиция, если бы мы друг с другом не разговаривали. Я понимаю так: Адам Кейд решил поднять шум, и Эдвард Тодд заткнул ему рот. Но неужели нельзя было признать, что была использована работа Кейда, или как-то отговориться по-другому?

— В университете, если человека обвинили в плагиате, потом отмыться очень трудно. Стоило распространиться известию, и Тодду пришлось бы подать в отставку. Его репутация была бы растоптана. А он жил только своей наукой.

— В общем, не следует класть все яйца в одну корзину. Хотя не уверен, что миссис Стантон нуждалась в таком ярком напоминании о вашей двойной жизни. Кстати, как она? Судя по всему, прекраснейшая женщина.

— У меня на сей счет нет ни малейших сомнений.

— Для человека, который во всем сомневается, вы говорите на удивление категорично. Я заметил, что мисс Кендалл в последнее время куда-то исчезла.

— Приезжает на Пасху.

— И миссис Стантон тоже здесь? Немного рискованно? А?

— Ей пора познакомиться с Хильдегардой.

— На мой взгляд, лучше держать их подальше друг от друга.

— Хочу посмотреть, как они поладят.

— Нехорошо играть с женщинами и сталкивать их.

— Это не входит в мои намерения.

— Тогда каковы ваши намерения?

— Наверное, получить одобрение Аманды. Своего рода благословение…

— Но ведь вы остановили свой выбор на Хильдегарде, а не на ней?

— Аманда всегда говорила, что я должен одобрить ее выбор, если она соберется выйти замуж. Полагаю, будет справедливо предоставить ей такое же право.

— На месте миссис Стантон я бы не обрадовался подобной процедуре. Это неуверенность в себе. Я бы сначала совершил поступок, а потом требовал одобрения.

— Поздно. Аманда приглашена на ленч.

— Вы куда-нибудь идете? Наверное, в «Голубого вепря»?

— Нет. Хильдегарда решила приготовить сама. Будет жареная ягнятина и нечто вроде немецкого пудинга. Может, даже кекс с изюмом и цукатами.

— Значит, дело можно считать свершившимся фактом? Вы этого хотите, Сидни?

— Я сам не знаю, чего хочу.

— Решайте, иначе потеряете их обеих.

На Пасху Орландо Ричардс привел из колледжа музыкантов, чтобы те исполнили вместе с хором гранчестерской церкви духовную кантату Баха «Христос в пеленах смерти». Таким образом он решил извиниться за музыкальный шифр, который чуть не привел к чудовищной ошибке. Перед службой к Хильдегарде подошел Леонард и сообщил, что их прихожанин, назначенный первым чтецом, заболел гриппом. И попросил ее сделать одолжение заменить его. Но только начав читать отрывок из Книги Песни песней Соломона, она поняла, что прихожанина, видимо, вообще не существовало.

— «Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя», — читала Хильдегарда. Она была в изящной обтягивающей синей блузке и кардигане. Хильдегарда обвела взглядом паству и с тревогой посмотрела на Леонарда. Надо же, решился заставить читать ее такое! — «Искала я его и не нашла его. Встретили меня стражи, обходящие город: не видали ли вы того, которого любит душа моя?»

Сидни тронула ясность ее речи и чувственность исполнения. Произнося проповедь, он старался сосредоточиться, но волновался больше обычного. Несколько прошедших дней выбили его из колеи, но теперь, в Светлое Христово Воскресенье, он хотел приблизиться к сути веры.

— Христос воскрес! — провозгласил Сидни и посмотрел с кафедры на Хильдегарду.

Она, глядя на кристально-белый алтарь, отозвалась:

— Воистину воскрес!

Паства встала, чтобы прочитать «Символ веры», и Сидни повел прихожан к причастию. Вкусив хлеб и вино, Хильдегарда вернулась на место. А хор в это время исполнял псалом. В нем пелось о Духе огнезрачном, жизненной силе творения, фонтане святости и одеяниях надежды.

В конце Орландо Ричардс повернулся к Хильдегарде и кивнул. Она улыбнулась — ведь с первого такта узнала произведение: «Святой огонь» ее тезки Хильдегарды Бингенской.

Аманду ждали в воскресенье на обед, и она приехала за рулем своего автомобиля.

Леонард сходил за покупками и получил специальную священническую скидку на баранину от мясника и на картофель и капусту от зеленщика. Сидни он сказал, что им надо чаще бывать в магазинах — так можно сблизиться с паствой и продемонстрировать людям, что они такие же, как все, а не корпят целыми днями над книгами за закрытыми дверями. Сидни не хотелось выслушивать наставления кюре по поводу своих пасторских обязанностей, но он промолчал. Хватало более важных мыслей, и не в последнюю очередь — о двух женщинах, его самых больших друзьях.

— Она превосходная женщина, — говорил Леонард, провожая Хильдегарду в приходской дом, — но иногда бывает немного эксцентричной.

— Сидни рассказывал мне о ней, но очень волнуется, как пройдет наша встреча.

— И не без причин. — Леонард открыл перед гостьей дверь. — Она шумная, кажется категоричной, но из вас двух, уверен, она будет нервничать больше. Не забывайте, за рулем теперь вы.

— Только не знаю, куда мы едем. — Хильдегарда улыбнулась.

— Насчет этого я бы не беспокоился. Позвольте предложить вам чаю? Как только здесь появится мисс Кендалл, мы сразу перейдем на пасхальное шампанское.

— Традиция?

— Стало традицией. Мисс Кендалл любит делать экстравагантные подарки. Она считает, что нас необходимо взбодрить.

— А вы? — спросила Хильдегарда.

— Мы? От воздержания во время поста Сидни становился раздражительным, хотя в вашем присутствии заметно оживился. Но жизнь, знаете ли, иногда преподносит неприятные сюрпризы.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Аманда.

— Надеюсь, я не из их числа? — Ее волосы были зачесаны назад, ярко-красное, сшитое на заказ пальто сразу приковывало взгляд. — Вы миссис Стантон?

— Называйте меня Хильдегарда.

— Хорошо. Леонард, окажите любезность. — Она поставила сумочку на пол и стала снимать пальто с плеч. — Как вам Гранчестер? Леонард, пожалуйста, осторожнее. Повесьте на вешалку, не кидайте на спинку стула, как обычно делаете. Я купила шампанское. Надо выпить.

— Я завариваю чай, — произнес кюре.

— Боже праведный, Леонард, что с вами такое? Время за полдень. Где Сидни? Надеюсь, он задержится, чтобы мы с Хильдегардой успели познакомиться? Давайте присядем.

— Конечно, — кивнула Хильдегарда. — Хотя мне еще надо позаботиться об обеде.

— А что, миссис Магуайер куда-то делась?

— Я сама вызвалась приготовить.

— Значит, мужчины вас закабалили. Я-то считала, что вы в гостях.

— За все отвечает Леонард, а я ему помогаю. Я заметила, что иногда они забывают, что делают.

— Успели их раскусить? — Аманда заговорщически улыбнулась. — Совершенно не способны ни на чем сосредоточиться. Тешут себя мыслью, что размышляют о «высоком», а на самом деле гадают, кто кого укокошил. Надеюсь, вы убереглись от этой чуши? Леонард, будьте добры, поторопитесь с шампанским. Я умираю от жажды! — Аманда явно нервничала. — Думаю, вам было нелегко сюда возвращаться?

— Да, у меня тяжелые воспоминания.

— А смогли бы снова поселиться тут?

В комнату вошел Сидни и, бросив плащ на стул, заметил:

— Задаешь провокационный вопрос, Аманда.

— Но важный. Можешь меня поцеловать.

Сидни послушался.

— Как считаете, есть шанс выпить чашку чаю?

— Чай по боку, — тараторила Аманда. — На подходе шампанское. Мне не терпится услышать ответ Хильдегарды.

Та сложила руки на коленях.

— Не знаю, не уверена, мы об этом не говорили. Все зависит от обстоятельств. Но мне, кажется, будет не по себе.

В кухне раздался хлопок, и на пороге появился Леонард с подносом, на котором стояли четыре бокала с шампанским.

— У вас же работа в Германии.

— Я слышала, вы учите игре на фортепьяно? — вмешалась Аманда.

— А вы играете?

— На кларнете, причем плохо. Для джаза бы сошло, но для Моцарта никак.

— Вы не любите джаз? — удивилась Хильдегарда.

— Терпеть не могу.

Леонард предложил всем шампанское, присутствующие поздравили друг друга с Пасхой, и после этого Сидни попытался объяснить:

— Аманда еще не поняла, что джаз — чудо.

— Ничего чудесного я в нем не вижу.

— А в Моцарте? — улыбнулась Хильдегарда.

— По-моему, концерт для кларнета — лучшее музыкальное произведение.

Хильдегарда повернулась к Сидни.

— Знаешь, как говорится? Когда ангелы на дежурстве, они играют Баха. А когда отдыхают — Моцарта. Прости, но не джаз.

— Дьявольская музыка! — воскликнула Аманда. — Ведь сами музыканты ее так называют.

— Ты не путаешь с блюзом? — уточнил Сидни. Кстати, как у нас дела с жареным картофелем?

— О, Сидни! — рассмеялась Аманда. — Ты сердишься, потому что мы поладили?

— Не ожидал, что меня начнут дразнить.

Хильдегарду удивило, что у него внезапно исчезло чувство юмора.

— Тогда не следовало нас сводить вместе.

— Мне хотелось, чтобы вы понравились друг другу.

— Мы понравились, — хором ответили женщины.

— Ей-богу, хочется спокойной жизни, — продолжил Сидни.

— Ничего подобного вы не желаете, — возразила Хильдегарда. — Вам сразу станет скучно.

— Никакой спокойной жизни мы тебе не дадим! — рассмеялась Аманда. — Отныне тебе придется иметь дело с нами двумя.

Леонард направился в кухню.

— Две по цене одной, — улыбнулся он, когда Сидни последовал за ним.

— Вы давно его знаете? — обратилась Хильдегарда к Аманде.

— Формально да, но закадычные друзья совсем недавно.

— Закадычные? — переспросила немка. — Не понимаю смысла этого слова.

— Стали близкими друзьями. Не знаю, можно ли перевести на немецкий.

— Наверное, Vertraut? Это больше чем Freund, но ненамного.

— Никогда не задумывалась, насколько полезно точно определять понятия, — кивнула Аманда. — Вот для «дружбы» существует очень много разных слов. Как вы считаете, в немецком языке больше, чем в английском?

Хильдегарда немного помолчала.

— Vertrauter — верный друг. Wegbegleiter — тот, кто идет с вами по жизни. Verbundeter — тот, кто ощущает с вами связь.

— Пожалуй, охватывает все аспекты дружбы.

— Есть еще общность мыслей — Geistesgeschwister или даже души — Seelenfreund. Немцы любят точность. Мы всегда хотим знать, как обстоят дела. У вас есть бойфренд?

Прямой вопрос застал Аманду врасплох.

— У меня есть поклонники, но ни одного из них я бы не назвала бойфрендом. Никто из них не сравнится с Сидни — все проигрывают, если я начинаю с ним сравнивать.

Хозяин вернулся с кухни в тот момент, когда она произносила эти слова. Подгадал так точно, что Хильдегарда подумала, уж не подслушивал ли он под дверью.

— Не сомневаюсь, что так оно и есть, но мы не должны ему льстить.

— Мне больше нравится подтрунивать над ним, — улыбнулась Аманда. — Ведь ему больше свойственно тщеславие, чем стеснительность. Вы знаете, у него тоже есть обожательницы.

— Хватит, Аманда! — Сидни хотел положить конец этому разговору. — Давайте лучше обедать.

Но Аманда продолжила:

— Я видела этих женщин, которые приходят помогать на церковных праздниках. Их всех зовут либо Вероника, либо Маргарет. А еще есть Агата Редмонд. Это она снабдила его лабрадором. Всякий раз теряет голову, когда видит его. Не удивлюсь, если даже миссис Магуайер тайно в него влюблена.

— Миссис Магуайер? — воскликнул Сидни. — Не смеши меня!

Вернулся Леонард с переброшенным через руку полотенцем:

— Это похоже на правду.

— Только не начинайте…

— Вполне возможно, — подхватила Хильдегарда.

— Миссис Магуайер в меня не влюблена, — возразил Сидни. Он хотел выйти из комнаты, но сообразил, что это будет невежливо. — Есть еще шампанское? — спросил он.

— То-то я смотрю, эта дама постоянно спорит, — вмешался Леонард, разливая напиток.

— Перестаньте! — взмолился Сидни.

— Вас никто не называет Хильди? — поинтересовался Леонард.

— Не припоминаю, — ответила Хильдегарда. — Но не стану возражать, если вы будете меня так называть.

— В фильме «Его девушка Пятница» героиню зовут Хильди Джонсон. Помните?

— Экранизация комедии Бена Хекта «Сенсация» с Розалиндой Рассел? — уточнила Аманда.

— Да. — Хильдегарда встала. — Надо посмотреть, как там наш обед. — Она положила руку Сидни на плечо. — Я — его девушка Воскресенье.

— Это было бы здорово. — Его голос прозвучал хрипло.

От Аманды не ускользнуло, как по-хозяйски выглядел этот жест, но постаралась подавить в себе недовольство.

— Думаю, что всегда сумею утешить себя ролью его девушки Субботы.

— В таком случае, — не удержался Леонард, — миссис Магуайер достаются обязанности девушки с понедельника по пятницу.

— Послушайте, — тихо произнес Сидни, — хватит вам про миссис Магуайер.

Его просьба была встречена общим смехом, но никто и не подумал послушаться. Он никак не мог решить, как поступить, чтобы овладеть ситуацией. Неужели ему изменило чувство юмора?

После обеда все пошли прогуляться к реке, и Диккенс, увязавшись за ними, радостно скакал вокруг компании. Сидни дал возможность Хильдегарде и Аманде поговорить друг с другом, а сам намеревался обсудить насущные дела со своим кюре. Но того больше тянуло побеседовать о Достоевском, чем вспоминать о нуждах прихода. У мужчин были свои посторонние увлечения, которые только подогрела случайная встреча с семейством инспектора Китинга, тоже пожелавшего пройтись по лугам.

Три юные дочери Китинга обрадовались возможности поиграть с лабрадором: бросали ему палки, гонялись за ним, а Кэти Китинг заметила, что у ее мужа это первый выходной за много месяцев.

— Да, он постоянно твердит, что все время находится на службе, — кивнул Сидни.

— Вы оба очень много работаете.

— Вы преувеличиваете.

— С вами-то, каноник Чемберс, вообще все ясно. Вы не только выполняете свои обязанности, но стремитесь выполнить работу за моего мужа.

— Поверьте, миссис Китинг…

— Называйте меня Кэти.

— Поверьте, я не ищу приключений.

— Но они вам нравятся.

— Если честно, то нет. Но я хочу, чтобы люди жили лучше и не прибегали к насилию и убийствам для достижения своих целей. Но если они становятся на такой путь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему мужу.

Хильдегарда взяла Сидни под руку, и это не ускользнуло от Аманды.

— Он просто не способен устоять. Такова его натура.

— Хорошая натура, — кивнул Китинг.

— Не уверен. — Сидни вдруг понял, что в светлый день Пасхи ему не хочется, чтобы над ним посмеивались, а также хвалили его.

Аманда уехала в Лондон вечером в воскресенье, на прощание поцеловав Хильдегарду и сказав, как она рада знакомству с ней. Сидни нашел ее манеры безукоризненными и радовался, что две самые близкие ему женщины поладили друг с другом.

— В ней есть искорка, — заметила позже Хильдегарда. — Она умнее, чем кажется. Аманда нарочно так себя ведет?

— Вряд ли. Она начисто лишена жеманства.

— Поскольку она из богатой семьи, людям кажется, будто ей не обязательно работать.

— К своей работе она относится очень серьезно, — заметил Сидни.

— Серьезнее, чем к вам?

— Она считает, что надо мной нужно подтрунивать.

— А вы?

— Предпочел бы, чтобы меня любили.

— Любовь надо заслужить, Сидни, — улыбнулась Хильдегарда. — А для этого — упорно трудиться.

Они провели второй и третий дни Пасхи вместе: гуляли в ботанических садах, ходили на концерт в часовню одного из колледжей, посетили Музей Фицуильяма. Иногда, разглядывая картину, Хильдегарда стояла совсем близко к Сидни, и ему это нравилось. Она была на пять или шесть дюймов ниже его, и он вспомнил, как однажды, прощаясь с ним, Хильдегарда поднялась на одну ступеньку, чтобы заглянуть ему в лицо и расцеловать в обе щеки. Вспомнил, как они впервые сидели вместе на диване, и ему пришлось сообщить ей, что найден убийца ее мужа. Потом они молчали, но ничего не могло быть естественнее. Никогда прежде Сидни не испытывал такой легкости, если находился рядом с человеком, но не говорил ни слова.

— Когда мы снова увидимся? — спросил он во время расставания на станции.

— Приезжайте летом, — ответила Хильдегарда. — Полюбуемся на Рейн. В Германии убивают не так часто. Там безопаснее.

— Не понимаю, что происходит с Кембриджем?

— Закрытая община, здесь сильнее дух соперничества.

— Фридрих Рихтер говорил, что ученому неведома скука. Он, конечно, имел в виду немецкого ученого.

Хильдегарда улыбнулась:

— А вам бывает скучно, Сидни? Иногда мне кажется, что меня вам недостаточно — вам нужны вот эти развлечения.

— Мне они не очень-то нужны, но они явно испытывают меня на прочность.

— Смотрите не обломайтесь.

— Что?

— Пошутила. И не очень удачно.

— Вы все делаете удачно, Хильдегарда.

— Вам надо начинать шутить по-немецки.

— О, до этого пока далеко. Герр Гюнтер бьется, не знает, как обучить меня основам. Я совсем начинающий.

Шум поезда заглушил тихое замечание Хильдегарды:

— И не только в немецком.

Она не понимала, почему человек, откровенно увлекающийся раскрытием преступлений и стремящийся проникнуть в человеческие характеры, так беспомощен с тем, кого любит. Когда же он хоть что-нибудь предпримет?

Шапочный трюк

В субботу в середине мая Сидни попросили судить на стадионе «Феннерз» крикетный матч между командами «Гранчестер» и «Уиттлфорд». Дождя не было, все складывалось удачно, и с утра на одной из самых идиллически-безмятежных площадок округа стала собираться толпа зрителей.

Сидни немного раздосадовало, что его пригласили только судить. В другой жизни он мог бы стать профессиональным игроком в крикет. В одиннадцать лет он был первым в классе, кто получил «цвета»[7]. Затем в частной школе заработал своей команде важные семьдесят пять очков, и они принесли ей трудную победу над командой Веллингтона. Когда Сидни исполнилось тринадцать лет, родители привели его посмотреть, как на этом самом поле отражает подачи знаменитый Дональд Брэндман. Однако мальчику не повезло: не принесшего команде ни одного рана кумира вывел из игры мастер крученых бросков Джек Дэвис. Сидни сам играл за колледж Тела Господнего и мечтал выступить за сборную Кембриджа в ежегодном университетском матче против команды Оксфорда. Но началась война.

Сидни скучал по игре. Регулярно покупал ежегодный справочник по крикету «Уизден», слушал по радио репортажи с тестовых матчей и когда бы ни шел мимо площадки, где играли в крикет, останавливался и досматривал до конца овер. Ему казалось, будто игра создавала параллельный мир — драматический, возбуждающий, своеобразную метафору превратностей мира реального.

Крикет был типично английской игрой, думал Сидни: демократичной (существовали команды самого разного уровня мастерства), общинной (крикетные площадки зачастую находились посредине деревенской лужайки) и веселой (среди игроков попадались чудаковатые персонажи). В перерывах подавались типичные образцы национальной кухни: чай с молоком, сандвичи с огурцом, бисквиты, лились потоки пива. Игра была красочной и радовала глаз — пятнадцать одетых в белую форму мужчин перемещались по зеленому полю, образуя геометрические узоры, словно ими управлял некий небесный руководитель.

Приближаясь к стадиону, Сидни почувствовал сырость и капли влаги в воздухе. Самый подходящий день для начала матча с подач. Умеющему как следует закрутить мяч есть над чем поработать. И если «Гранчестер» выиграет жребий и найдется парочка ребят, умеющих управляться с мячом, можно надеяться на сбитые калитки и победу.

Сидни верил, что в крикете все происходит по науке. Здесь даже ученая степень по физике может пригодиться, поскольку подающий должен учитывать атмосферные условия: как влажность воздуха повлияет на траекторию полета мяча или поможет его закрутить. Бэтсман — тот, кто отбивает подачи, — обязан знать анатомию человеческой руки: как пальцы охватывают мяч, а запястье, вращаясь, способно пустить его по множеству траекторий. В этом мире соединялись знания естествоиспытателя и психолога. Бэтсман, чувствующий калитку и представляющий, как она может рухнуть, более подготовлен к хитростям подающего боулера, который, в свою очередь, держит в сознании каждый участок травы на игровой площадке — питче. В конце лета, как бы трава ни побурела и не пожухла, требуется проникнуться ботаникой и геологией игрового поля, прежде чем все двадцать два ярда земли на питче заснут на зиму, чтобы в следующем сезоне открыть крикетистам новые возможности.

На стадионе «Феннерз» Сидни чувствовал себя как дома. Площадку украшал внушительный павильон, отдельно было установлено деревянное табло, а дальше имелись два отгороженных сеткой участка для тренировок. Вскоре воздух заполнился знакомыми звуками: об пол шмякались сумки, биты со свистом разрезали воздух, по цементному полу скребли шипы крикетных туфель. В памяти живо промелькнули воспоминания о школьных днях: запах свежескошенной травы, столбики калиток, щелчки отсчитывающего очки табло. День, наполненный предвкушениями и чаяниями.

Сидни пригласил обоих капитанов в центр поля и подбросил монетку в полкроны. «Орел» угадал капитан соперников и принялся расставлять игроков. Этот человек хотел воспользоваться преимуществом, выиграть с самого начала несколько калиток, чтобы знать, сколько ранов должна заработать его команда для победы. Сидни взглянул через поле на двух энергичных боулеров, разминающихся на огороженном сеткой участке. Выглядели они великолепно.

Настроение Сидни упало, как только он заметил двух гранчестерских дам, пришедших с корзинами продуктов. Когда местная команда вышла на поле, они заулыбались и замахали руками, показывая на плоские термосы, завернутые в пергаментную бумагу сандвичи и бутылки с пивом. Как бы он хотел, чтобы Хильдегарда тоже здесь находилась — изящно сидела бы на коврике у границы поля, а перед ней стояла бы корзина из ивовых прутьев.

— Быстрее, Сидни, выходим на центр! Вы что, заснули? — Это был Роджерс Уилсон, второй судья, констебль для специальных поручений инспектора Китинга, который должен был бы нравиться Сидни, но священник не питал к нему симпатию из-за его вечной манеры делать вид, будто чрезвычайно загружен.

«Гранчестер» начал неудачно — проиграл две искусные подачи Горацио Уолша, и в павильоне сразу раздались голоса.

— Разве это справедливо? — возмущался капитан «Гранчестера» Эндрю Редмонд. — Почему игрок команды «Вест-Индианз» выступает за Уиттлфорд? Разве не должно быть, например, правила, согласно которому человек может играть за местный клуб, если прожил в здешней местности не менее пяти лет? И вообще, как этот иностранец оказался в Уиттлфорде?

Сидни заметил, что раз Горацио впустили в страну, пусть даже по колониальному паспорту, он имеет право играть за кого захочет. И не «Гранчестеру» жаловаться: ведь у них самих боулер — индиец Зафар Али, прославившийся убийственными закрученными бросками.

Процесс судейства оказался более утомительным, чем предполагал Сидни. Надо было не сбиться, считая число подач в овере, и для этого перекладывать шесть камешков из кармана в карман. Следить за ногами боулера, чтобы тот не совершал подачу из запрещенного места. Решать, справедливо ли обвиняют бэтсмана, будто он, защищая калитку, блокировал мяч ногой. Оценивать, как произошла поимка мяча игроком: в воздухе или после отскока о землю, и предвидеть, что случится дальше. В общем, похоже на работу детектива. Ничто не должно ускользнуть от его внимания.

Через двадцать минут после начала игры, когда счет «Гранчестера» был 8 и две проигранные калитки, Сидни определил у местного бакалейщика и четвертого бэтсмана блок мяча ногой перед калиткой. Когда еще через несколько ранов, без единого выбитого за пределы поля мяча, «Гранчестер» оказался в тяжелом положении: 15 очков и три проигранные калитки, требовалось, чтобы вновь вступающий в игру бэтсман (коронер Дерек Джарвис), становясь рядом с капитаном у криза, сделал все возможное и выровнял команду.

Сидни не ожидал, что коронер может так точно определять траектории и расстояния и безошибочно выбирать, с каким мячом играть, а какой пропустить. Удивительно, как крикет отражает характеры: терпеливый, нетерпеливый; методичный, невнимательный; смелый, опасливый. Вот, например, как люди рассчитывают удары: одни будто не делают никаких усилий, и мяч сам попадает на биту; другие, совершая дикие замахи, уповают на Бога, надеясь, что Он поможет встретиться бите с мячом. Какие разные люди, и как их различия проявляются в игре!

После шести оверов и двух подач, не принесших очков, при счете 15:3 Горацио Уолш отправился отдыхать, и его сменил не такой опасный боулер противника — он не закручивал мяч и кидал с отскоком влево. Дерек Джарвис и Эндрю Редмонд стали наращивать счет. Они хорошо понимали друг друга, и Сидни сиял от удовольствия, когда менее чем через час коронер заработал пятьдесят ранов.

Его покорила игра Джарвиса. Не бывает, чтобы игрок проявил себя, не приложив усилий — вышел на питч, сразу показав класс. Для этого требуются упорные тренировки. Безусловно, в игре случается непредсказуемое, и удача нередко норовит вмешаться. Но Сидни верил, что если у человека за плечами немалый опыт, то он сам кует победу в игре. Средний счет в крикете не обманывает, хотя бывают волшебные дни, когда путаются все прогнозы. Однако статистика помогает заглянуть в будущее. Как гласит известная поговорка: «Игрок может потерять на время форму, но класс — никогда».

Дерек Джарвис заработал свои законные 50 очков, но стоило чуть расслабиться, и его игра закончилась. Он послал мяч в поле и, оглянувшись, собрался бежать к противоположной калитке, но услышал окрик капитана: «Нет!» Послушавшись Эндрю Редмонда, коронер с середины питча повернул назад, но на место встать не успел: охраняющий калитку получил быстрый, точный пас, и Джарвису пришлось отправиться в павильон. При счете 140:3 «Гранченстер» покатился вниз. В половине четвертого Эндрю Редмонду пришлось наблюдать, как несильно отбитый мяч перехватили в воздухе. При заработанных 188 очках команда потеряла восемь калиток, причем две последние были сбиты одна за другой. Их мастер крученого броска, индиец Зафар Али, ушел с места бэтсмана ни с чем — Уолш перехватил отбитый им мяч.

Устроили перерыв на чай, и Сидни порадовался, что и миссис Магуайер принесла два сладких пирога и помогала раздавать сандвичи с мясным паштетом. Жена бакалейщика, Рози Томас, разливала кипяток из большого электрического чайника, а ее дочь Энни предлагала вспотевшим на поле игрокам домашний лимонад. Теплая обстановка стала еще более домашней, когда неожиданно появился Леонард Грэм. Он пошел выгулять Диккенса и завернул на стадион, чтобы посоветоваться по срочным делам прихода (один из звонарей упал с лестницы, и его надо было навестить, а церковный сторож не удосужился покосить траву перед кладбищем). Только мужчины принялись вполголоса обсуждать проблемы, как их разговор прервала миссис Магуайер:

— Держите проклятую собаку подальше от еды. Вы же знаете, что это за пес!

— Миссис Магуайер, он не причинит никакого вреда.

— Вреда? — всплеснула руками экономка. — Вред — его вторая кличка!

Как только она повернулась спиной, Зафар Али принялся кормить лабрадора сандвичем с яйцом.

— Хватит его баловать! — крикнула миссис Магуайер, но пес уже принюхивался к сладкому пирогу и приставал ко всем игрокам, которые ему давали хоть малейший повод принять горестный вид, ясно говоривший: «Смотрите: морят голодом несчастную собаку». Уж Сидни-то знал, как действует на людей его несчастная, терпеливо клянчащая морда. Сделав круг, пес успел отведать всего, что принесли женщины крикетистам.

После перерыва настала очередь отбивать Уиттлфорду. Первыми на подачу вышли Эндрю и Хардинг. «Настоящее семейное предприятие», — усмехнулся Сидни. Их сестра отвечала за доставку еды на поле, а ее муж Джеффри занимал позицию полевого игрока между калитками. Во время перерыва на чай священник заметил, с какой теплотой дочь Рози, Энни, смотрит на Зафара Али и как это смущает ее родных. Оставалось надеяться, что предрассудки не погубят зарождающуюся любовь.

«Уиттлфорд» начал после перерыва уверенно и без потерь заработал тридцать очков. Глядя на мастерскую игру их первой пары бэтсманов, Сидни стал опасаться, что победа останется за соперником. Однако в крикете трудно что-либо предсказать. Эндрю Редмонд взял подряд несколько калиток, и игра пошла с переменным успехом. «Уиттлфорд» добрался до сотни. И тут вышел Зафар Али продемонстрировать свой фирменный крученый — облизал пальцы и, зажав мяч в руке, обманным движением послал его с финтом: бросил по левой стороне, но тот, ударившись о землю, перескочил на правую. Игра продолжилась ровнее. При счете 160 и шести сбитых калитках гости стали терять инициативу, но «Гранчестер» этим не воспользовался. Громкий крик «Лови!» вывел Сидни из задумчивости. Бэтсман «Уиттлфорда» отбил мяч, послав его к правой границе поля. Джеффри Томас побежал следом, встал в точке, где завершалась дуга полета, подставил ладони чашей и… выронил мяч.

Сидни лишний раз убедился, как переменчиво счастье игры. Нельзя отвлекаться ни на мгновение, ведь в крикете, сколько бы ни длился матч и каким бы монотонным ни казалось действие, каждый мяч — новый шанс. Полевой игрок должен ждать момента, предвидеть его, верить, что он придет, и не упустить. Очень многое зависит от того, использован ли шанс или упущен, и от этих непредсказуемых мигов зависит судьба всего матча. Крикет во многом напоминает расследование преступлений — соединение терпеливого труда и счастливого стечения обстоятельств.

После подач с ближайшим отскоком Гари Белла капитан «Уиттлфорда» перехватил на срезе четыре мяча и два пропустил. При трех калитках гостям требовалось для победы четыре рана. Они наседали. В конце овера Сидни покинул место ближнего левого полевого игрока и занял позицию со стороны Грэшем-роуд. Он проверил шесть камешков в правом кармане и готовился переложить их в другой. А вместе с ними переместить мяч на противоположную сторону питча.

Солнце склонялось к горизонту. Тени удлинялись и переползали границы площадки. Оставался последний овер. Эндрю Редмонд попросил мяч, внимательно осмотрел и кинул своему опытному боулеру.

Единственная надежда «Гранчестера» была в том, что звезда противника — тот первый бэтсман, который заработал команде семьдесят три очка, — стоял на другом конце питча, и Зафар подавал номеру девять гостей. Зафар кинул, бэтсман сделал широкий замах — он хотел эффектно закончить игру — и промахнулся. К нему по питчу подбежал партнер, призывая играть спокойнее.

Эндрю Редмонд занимал положение слева от подающего, и игроки между бросками кидали ему мяч. Ему оставалось осмотреть его, вытереть о белую крикетную форму и отдать боулеру. Вторую подачу бэтсман «Уиттлфорда» отбил, но пробега не получилось. Полет третьего мяча Зафара был многообещающим — его так и хотелось отбить. И девятый номер гостей обманулся: кровь ударила ему в голову, и он сделал движение навстречу. Но по мячу не попал и заступил за криз. Уикеткипер не преминул воспользоваться случаем и разрушил его калитку.

На место девятки заступил новый бэтсман. Эндрю Редмонд потер мяч о бедро и кинул Зафару. Тот, прежде чем взяться за шов мяча, облизал пальцы. Сделал короткий разгон и с силой пустил мяч в ноги противнику. Мяч, отскочив от земли, пролетел между битой и наколенником и свалил перекладину калитки.

Вокруг ликовали. Дело шло к шапочному трюку — трем победам одного подающего! У противника оставалась одна калитка, и «Гранчестер» получил реальный шанс на победу. «Уиттлфорду», чтобы выиграть, требовались четыре пробега, а мячей было только два. Новым игроком на боулинговом кризе оказался силовой подающий из команды «Вест-Индианз» Горацио Уолш. Он был левшой, и Сидни подумал, что Зафар пустит мяч с правой стороны калитки, однако хитрый бэтсман неотрывно наблюдал за перемещением полевых игроков.

Зафар улыбнулся, размышляя, каким образом подать, чтобы обмануть противника. Наверное, оба удивлялись парадоксальной ситуации: два иностранца столкнулись в решающем противоборстве на матче английского деревенского крикета — одной стороне требовалось набрать четыре очка, противоположной — разрушить одну калитку.

Если бы они поменялись местами, Зафар знал бы, как подаст Горацио — прямо и сильно в ноги противнику, как он это делал в первом иннингсе. Сам Зафар подавал крученые, и это означало, что у него могли быть и другие сюрпризы в рукаве. Что он выберет: станет провоцировать Уолша на блокировку мяча ногой или бросит с финтом, подразумевая, что противник ожидает противоположного и мяч найдет лазейку и окажется у ловящего за калиткой или ближайшего полевого игрока? Все зависело от того, сумеет ли бэтсман по хватке мяча и движениям запястья определить намерения подающего. Сойдет ли Горацио с места, чтобы встретить мяч, пока он не начал менять траекторию полета, или останется стоять, внимательно наблюдая и готовясь к защите? Зафару предстояло решить психологическую задачу: каков по характеру противник — рискованный или осторожный? Если осторожный, то не полезет на мяч, будет ждать; если рискованный — попытается быстрее перехватить.

Эндрю Редмонд по-новому расставил полевых игроков: к ловящему за калиткой добавил троих в непосредственной близости, чуть подальше еще пятерых, оставшихся распределил по полю до самых границ. Зрители поднялись и замерли — кто у павильона, кто у ограничительной линии. Зафар получил шанс войти в здешнюю историю — стать, наверное, первым боулером-индийцем, кто сумел выполнить в Англии шапочный трюк.

Сидни поднял руку, останавливая игру и давая возможность игрокам занять новые позиции. Эндрю Редмонд, прежде чем отдать мяч подающему, в последний раз потер его о брюки.

Горацио Уолш встал на питче, чуть взмахнул битой, улыбнулся Зафару Али и принял стойку. Сидни опустил руку.

Зафар повернулся к бэтсману спиной, облизал пальцы и, стиснув мяч, закрыл его левой рукой, чтобы никто не понял, какую он задумал подачу. Повернулся. Посмотрел отбивающему в лицо. И побежал. Он сделал семь шагов. Крепко упер левую ногу в землю, поднял правую руку и бросил. Мяч вырвался из ладони и, оказавшись в воздухе, так изогнул траекторию полета, словно им управляла невидимая сила. Он метил в сторону от калитки. Горацио отклонился назад, собираясь отбить, но мяч, ударившись о землю, внезапно изменил направление и, нырнув вниз, сильно ударил в наколенник. Хотя нога бэтсмана была выдвинута вперед, она находилась на одной линии с калиткой. Последовала недолгая пауза, затем Зафар обратился к Сидни:

— Как это?

Исход игры зависел от решения Сидни. Он вынул правую руку из-за спины. Сначала показалось, будто он опустит ее себе в карман и переложит пятый камень в другой. Но нет — медленно, со спокойной властностью Сидни поднял палец, вынося приговор. Бэтсман, не коснувшись битой мяча, защитил калитку ногой. «Гранчестер» победил, и Зафар Али увековечил свое имя, совершив шапочный трюк.

Игроки сбились в кучу, пожимали друг другу руки и, поздравляя, похлопывали Зафара по спине. Шурин капитана Джеффри Томас — тот самый, который выпустил из рук такой важный для команды мяч, — вздохнул с облегчением, когда к нему подошли жена и дочь. Энни, поздравляя Зафара, коснулась его руки:

— Мы тобой гордимся.

— Ну, будет, будет, — охладил ее пыл отец. — Он просто занимался тем, чем положено. Пойдем-ка выпьем пива.

Вскоре все уже праздновали победу, и Сидни подумал, что только крикет способен так поднимать настроение у людей. Он выпил стакан пива и, извинившись, собрался уходить. Но перед этим подошел к Али, чтобы еще раз поздравить с успехом.

— Не любите пиво? — спросил он.

— Проблемы с желудком, — ответил индиец. — Не воспринимаю спиртное. Миссис Томас любезно приготовила мне лимонад.

— Наверное, вкусный?

— Ваш пес такого же мнения. Я немного налил ему в миску. Не возражаете?

— Нет.

— Жарко. Ему хочется пить.

— Я слышал, вы держите ресторан. Хорошо идут дела?

— Пока неплохо. Работаем допоздна, открыты по воскресеньям. Вам, англичанам, нравятся наши карри.

— Как-нибудь загляну.

— Приходите. И спасибо за ваше решение. Я не был уверен, что нога Уолша стояла на линии с калиткой.

— Нет, нет, — успокоил священник. — Все было предельно ясно.

— Очень бы не хотел, чтобы мне подсуживали.

— Стараюсь этого не делать, — улыбнулся Сидни. — Надеюсь увидеть вас как-нибудь в церкви.

— Я мусульманин, каноник Чемберс.

— Все мы дети Авраама. Если у человека есть Бог и крикет, ему мало что требуется.

— Разве что жена… — Зафар допил лимонад и налил еще стакан. — Не соблазнитесь?

— Нет, спасибо. Мне достаточно пива. Надо прогулять собаку. И лучше оставить этот разговор о женах. Если, конечно, вы сами не собираетесь вступить в брак.

— Сложная ситуация.

Сидни озабоченно посмотрел на собеседника:

— У ваших родных есть кто-нибудь на примете?

— Да.

— Но вы бы желали, чтобы выбор остался за вами?

— Я же сказал, что ситуация сложная. И речь не только о моей семье.

— Если захотите поговорить на эту тему, вы знаете, как меня найти.

— Вы знакомы с семейством Редмондов, каноник Чемберс?

— Не близко. Но часто прохожу мимо их магазина. Они поставляют продукты в ваш ресторан?

— Энни обеспечивает нас овощами и всякой бытовой утварью.

— Она и есть ваша проблема?

— Вы проницательны, каноник Чемберс.

— Я заметил, как она поздравляла вас и как ее осадил отец. Боюсь, вам придется вести себя благоразумнее, если не желаете афишировать свои отношения.

— Но мы не собираемся делать из них тайны.

— Если вы считаете, что это поможет, я мог бы поговорить с родными Энни.

— Мне надо обсудить это сначала с ней. Ее отец и дядя вежливы со мной, но я чувствую, что они хотят держать меня на расстоянии. Я для них клиент и больше никто. Прекрасно вижу, что они недовольны.

— А вы?

— Сейчас радоваться нечему. Никто из нас не в восторге. Но надеюсь, что с Божьей помощью все утрясется.

— Буду молиться за вас, Зафар, если моя молитва поможет.

— Только и остается уповать на помощь Всевышнего.

— И вы ее получите, — мягко произнес Сидни и стал искать Диккенса, чтобы отвести его домой.

Лабрадор показался ему необычно вялым. Может, устал на жаре? Или переел, попрошайничая во время перерыва в крикетном матче? От сыра у него всегда было несварение, а сандвичи с яйцом, наверное, долго лежали на солнце. Пес вел себя настолько апатично и так много вечером спал, что Сидни забеспокоился. Он позвонил Агате Редмонд, от которой в свое время получил лабрадора и чей брат Эндрю был не только капитаном команды по крикету, но и ветеринаром.

— Странно, — удивился он, — ведь не одному Диккенсу нездоровится. У нас в семье все мужчины себя неважно чувствуют. И это не от пива. Такое впечатление, что чем-то отравились. Что бы это могло быть? Надеюсь, не сладкие пироги миссис Магуайер?

— Вряд ли.

— Диккенс до этого был здоров?

— Да.

— А как вы сами?

— Нормально. Но я там почти не ел.

— Давайте ему больше пить. Завтра зайду к вам.

— Уверен, все будет хорошо, — ответил Сидни, однако, взглянув на понурую собаку, засомневался в этом.

Утром Диккенс пришел в себя, и воскресный день пролетел, заполненный обычными для Сидни делами. Странно, что так много игроков команды ощутили несварение желудка и головную боль, но серьезно беспокоиться было не о чем, и в последующие дни Сидни больше интересовался, как сыграл за Кент против Ланкашира Колин Коудри, ярким выступлением Дерека Ричардсона в Страуде и выходом в Париже в финал теннисистки мисс Труман. А субботний крикетный матч выбросил из головы, пока в четверг вечером во время их традиционной партии в триктрак ему не напомнил о нем инспектор Китинг. Разговор начался вполне невинно.

— Наслышан о вашей игре, — сказал полицейский, выбросив на кубиках две тройки. — Меня заинтересовало, откуда взялось выражение «шапочный трюк». Шляпы и крикет имеют между собой мало общего.

— Если не ошибаюсь, выражение возникло в 1858 году на крикетной площадке Гайд-парка в Шеффилде, где играли Всеанглийская команда и клуб «Халам». Стивенсону удалось тремя мячами сбить три калитки. В то время было принято награждать спортсменов за выдающиеся успехи. Провели сбор пожертвований и на вырученные деньги купили белую шляпу, которую и вручили нашему боулеру.

— Надеюсь, тот был счастлив?

— История об этом умалчивает. А вот господин Али своим шапочным трюком внес несомненный вклад в нашу крикетную статистику.

— Да только ваши ребята потом так перепились, что вряд ли что-нибудь запомнили.

— Слышал про этот праздник. У многих потом болели животы и головы.

— А вот индийский парень, как мне говорили, в рот спиртного не брал.

— Хотя стал героем дня.

Инспектор пристально посмотрел на Сидни:

— Вы знаете, что он заболел?

— Нет.

— Мистеру Али даже пришлось закрыть ресторан. Удивительно, что вы не в курсе. Миссис Магуайер скрытничает.

— А при чем здесь она?

— Не исключено, что недомогание вызвал ее хваленый сладкий пирог.

— Вот уж не думаю, что винить надо ее стряпню. Готовит она безупречно.

— Врач заходил, но я послал еще людей Джарвиса, чтобы они задали несколько вопросов.

— Вы слишком усердствуете.

— Предосторожность не помешает. Мистер Али считает, что, вероятно, виноват лимонад.

— Как?

— Я бы тоже усомнился, но двадцать лет назад в Ньюкасле произошло нечто подобное. Учтите, я был тогда мальчишкой. Что-то связанное с фруктовым порошком для приготовления прохладительных напитков. Кристаллы порошка растворили внутреннюю поверхность сосуда, в котором его приготовили. Отравились семьдесят человек.

— И что обнаружили в покрытии?

— Сурьму.

— То, от чего умер Моцарт?

— Вот этого, Сидни, я не знаю.

Полет фантазии приятеля разозлил инспектора, но это не помешало священнику сделать заключение:

— Трихиноллез. Так это, кажется, называется. Скорее всего, находился в свиной отбивной. По иронии судьбы, в последней опере Моцарта «Милосердие Тита» император Тит умирает от яда.

— Не буду спорить.

— В таком случае, если вы правы, больше всего подверглись опасности те, кто пил лимонад, и среди них Зафар Али?

— Не исключено. Я полагаю, что после выпитого лимонада парень совершил множество ранов, да и сейчас продолжает зарабатывать очки.

Сидни подумал, что инспектор затеял разговор ради этой шутки. И теперь был доволен собой.

— Вы знаете, что Али запал на дочь бакалейщика Энни Томас? — спросил Китинг. — Но родные девушки не в восторге.

— Из-за того, что он другой расы?

— И другой веры. Не у всех такие широкие взгляды, как у вас, Сидни.

— Я не всегда проявляю терпимость. Бедный Зафар, очень приятный человек. — Священник допил пиво. — Но вы ведь не слишком тревожитесь по этому поводу?

— Разумеется, нет. Однако не хотелось бы думать, что среди нас живет отравитель. Иногда уходит много времени, прежде чем удается установить, кто он такой. Слышали про дело Джорджа Чепмана?

— Главного тренера «Арсенала»?

— Нет, Сидни, тот Герберт Чепман. Это же он придумал помещать номера на майки игроков. Хорошо бы вам выучить о футболе столько же, сколько знаете обо всем остальном. Джордж Чепман владел пабом, а его настоящее имя было Северин Клосовски. Он разделался с тремя своими женами, долгое время подмешивая им яд в питье, а потом заявлял, будто они умерли оттого, что у них было слабое здоровье. Надеюсь, здесь подобного не случится.

— Уверен, в «Орле» мы в полной безопасности. — Сидни отнес пустые бокалы на стойку. Незачем себя накручивать, думал он. Приступы острого расстройства пищеварения не редкость в Гранчестере. Нет причин для беспокойства.

Барменша наклонилась и подалась вперед, и ему стоило немалых усилий не таращиться в вырез ее платья.

— Чем отравимся? — спросила она.

В следующую субботу в Гранчестере был ежегодный приходской праздник. Сидни нравилось наблюдать за людьми по выходным. Прихожане, которых он обычно видел за их повседневными делами, в праздник сбрасывали печать своих профессий, становились самими собой, думали больше об увлечениях, а не о работе. Старались, как и их предки, быть лучше, и Сидни склонял голову перед незаметным проявлением их доброты. Встречались, конечно, и те, кто мешал жить другим, но их было меньшинство. И по мере того, как разворачивался день, Сидни ощущал гордость за людей, которым служил.

Вызвали из Лондона Аманду, и она приехала со своей подругой Маритой — актрисой, начинавшей делать себе имя в кинобизнесе. Ее попросили открыть праздник и перерезать ленточку.

Сидни обрадовался возможности вывести женщин на публику. Аманда выглядела эффектно — в летнем светло-кремовом с белыми пятнами французском шелковом платье с юбкой до колен и кружевным воротником.

— Марита держит меня в форме, — шепнула Аманда в ответ на комплимент. — А я не хочу подвести тебя.

— Ты здесь самая шикарная женщина, — заметил Сидни.

— Естественно. Мне нравится вызывать сенсацию. И надо дать им возможность немного посплетничать — ведь рядом с тобой ожидали увидеть не меня, а Хильдегарду. Кстати, когда она приедет?

— На следующей неделе я сам отправляюсь в Германию.

— Передавай ей от меня самый теплый привет.

— Самый теплый?

— Именно, Сидни, самый теплый. Мне нравится эта женщина.

Единственной обязанностью Сидни на празднике было судейство на конкурсе на самого красивого ребенка. Казалось бы, пустяковое дело, но оно оборачивалось хождением по минному полю. Требовался такт и дипломатия. Сидни по опыту знал, что лучшая реакция на представление особенно уродливого дитяти — восклицание: «Ну что за крошка!»

Не менее важным делом было определить и купить то, что предлагала миссис Магуайер для благотворительной продажи, иначе не избежать прошлогоднего позора, когда ее бисквит, которым она так гордилась, взяли самым последним.

Задача оказалась несложной. Обозревая лоток, Сидни заметил кофейный пирог с грецкими орехами и понял: это надо приобрести, если хочешь сохранить привязанность экономки. Покупка обошлась ему в шиллинг и шесть пенсов — небольшая цена за чистоту в доме и регулярную еду. Сидни позаботился о том, чтобы миссис Магуайер узнала, что ее пирог купил именно он.

— О, каноник Чемберс, как вы догадались? — нервно рассмеялась она.

— Такой пирог хватают в первую очередь, — солгал он. — Пришлось поторопиться, чтобы опередить другую покупательницу.

— Жаль, вы не испекли второй! — подхватила Аманда.

— Испекла! Там есть еще бисквит. Я считаю его своим фирменным рецептом. Если хотите, можете купить, мисс Кендалл. Стоит всего шиллинг.

— Непременно, — улыбнулась Аманда. — С удовольствием. Товары хорошо разбирают. Думаю, вы вздохнули с облегчением.

— Вздохнула с облегчением?

— Я слышала, после крикетного матча на прошлой неделе ходили всякие разговоры.

— Уверяю вас, к моей выпечке это не имеет никакого отношения.

— Ничего подобного я не говорила.

— Мисс Кендалл! — Экономка с достоинством выпрямилась. — Чтобы вы знали: все, что я принесла тогда на крикетный матч, было приготовлено в стерильных условиях. Ни у кого из моих домочадцев в жизни не было пищевого отравления. А если сомневаетесь, вот вам доказательство. — Она с торжеством посмотрела на собеседников. — Взгляните на Диккенса!

— При чем здесь собака? — Сидни с недоумением повернулся к лабрадору.

— Вы же знаете, каноник Чемберс, он ест все, что я ни приготовлю. Уминает, только за ушами трещит. И здоров как бык. Какое вам нужно еще доказательство?

— Это, пожалуй, первый случай, когда вы ему за что-то признательны.

— Признательна? Сильно сказано. Но то, что он доказательство, — факт. А если хотите знать мое мнение, все беды с желудком только от одного.

— От спиртного? — уточнила Аманда.

— Да, мисс Кендалл. Мой отец ни капли его в рот не брал и дожил до девяноста семи лет.

— Представляю, какая у него была жизнь. — Аманда одарила мисс Магуайер самой сладкой из своих улыбок. — Я возьму бисквит, если не возражаете?

— Нисколько, если это доставит вам удовольствие.

— Огромное.

Аманда расплатилась за выпечку. Отходя от лотка, она повернулась к Сидни и сказала, что теперь, по крайней мере, ее кошки будут довольны.

— Не вредничай, — отозвался Сидни. — Она хотела как лучше. И у нее была трудная жизнь.

— Извини. Ты же знаешь, я не из тех, кто любит пироги.

— А из каких, Аманда?

— Из тех, кому больше нравятся коктейли и канапе.

Когда закончилось перетягивание каната и Мариту увезли к друзьям в деревню, Сидни остался наедине с Амандой. Они пошли прогуляться к реке — посмотреть, как меркнет свет у воды среди ив. Вечер выдался чудесным, и Сидни предвкушал приятный ужин в «Красном льве», прежде чем Аманда сядет на последний поезд и уедет в Лондон. Он станет кульминацией долгого, счастливого дня, когда Аманда видела его в лучшем свете: щедрым хозяином, любимым прихожанами пастором, организатором непростого праздника.

На лугу удлинились тени, впереди лениво текла река. Последние лучи солнца золотили шпиль колокольни.

— Прекрасная летняя идиллия, — заметила Аманда, беря Сидни под руку. — Хотела бы я проводить здесь больше времени.

— Ты можешь проводить тут столько времени, сколько пожелаешь.

— Не уверена, что это понравится Хильдегарде.

— Она совершенно не ревнивая.

— Женщина, в которой нет ни единого изъяна.

— Ни единого. Хотя, как и ты, она бывает слишком ко мне добра.

— Чушь! Иногда ты несешь откровенные глупости, Сидни…

Их разговор прервало появление инспектора Китинга.

— Хорошо, что я вас застал! Боюсь, у меня плохие новости.

— Что такое?

— Мистер Али умер, так и не оправившись после отравления. Мы вызвали Джарвиса, но беда в том, что родственники покойного — мусульмане. Они требуют немедленного погребения. Поговорите с ними, Сидни, оттяните похороны насколько возможно.

— Не сомневаюсь, у них есть свой священник — имам.

— Здесь нет. Возьмите в помощь Леонарда. И пусть вас не волнует, если на это уйдет много времени: чем больше, тем лучше, пока все не выяснится. Родные очень расстроены, с ними сейчас Энни Томас. Занимайтесь своей работой, а нам необходимо во всем разобраться.

— Вы подозреваете, что смерть не была естественной?

— Мне нужно, чтобы вы, Сидни, вспомнили все, что случилось в прошлую субботу. Вы не заметили ничего необычного? Кто еще пил лимонад? Предложили ли напиток ему одному или пили многие, а он умер, потому что у него слабое здоровье? Если пил он один, кому, черт возьми, потребовалось убивать его?

Семья Али жила на Милл-роуд над индийским рестораном, где подавали восточные блюда. Изучая меню, Сидни подумал: разве привыкшему к такой еде человеку может быть страшен невинный лимонад или кусочек бисквита миссис Магуайер?

Сидни снял ботинки и выразил соболезнование родителям Зафара — Васиму и Шакси. Их дети — Ааквил, Мунир и Нуха — растерянно смотрели на него. Они не проронили ни слова и молча двинулись за родителями, которые повели Сидни в небольшую комнату, где стоял низкий диван и деревянные стулья. Шторы были закрыты, горела свеча; единственным украшением оклеенных крашеными обоями стен было изречение из Корана в раме. Жизнь словно остановилась, и помещение казалось таким же пустым и одиноким, как бассейн, из которого в конце сезона спустили воду.

Васим и Сидни сели, а остальные остались стоять, недоумевая, зачем к ним пришел чужой священник и как долго он пробудет в их доме. Шакси спросила, не желает ли гость закусить, но было очевидно, что ей не до угощений. Сидни ответил, что выпил бы воды. Он не хотел обременять несчастных родственников умершего — понимал, что все их мысли сейчас о Зафаре. Наверное, корят себя за то, что переехали в Англию. Думают: остались бы дома, и сын был бы жив. Вслух никто ничего не сказал, хотя мысль эта витала в воздухе, и молчание было проникнуто неподдельным горем.

Сидни спросил, не заметили ли они чего-нибудь необычного в дни перед смертью Зафара. Васим ответил, что сын жаловался на металлический привкус во рту. На ногах и руках возникли припухлости, его мутило, рвало, мучили спазмы желудка и головокружение. Единственное, что облегчало состояние, — чай «Эрл Грей», который приносила им из магазина Рози Томас. Остальные пили индийский «Дарджилинг», а Зафар предпочитал более тонкий аромат китайского чая и шутил, что надеется, что это не будет расценено как измена родине.

— Ужасный поворот событий, — произнес Сидни, собираясь прощаться. — И это после такого успеха. Раньше мне ни разу не приходилось видеть шапочного трюка. Невероятно! А Зафар проделал его с легкостью и изяществом. Его итоговая апелляция была на удивление спокойна и корректна, хотя я понимаю, что внутренне он торжествовал. Зафар принес домой мяч, которым играли в тот день?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Обычно в крикете, если боулеру удается шапочный трюк, он оставляет мяч у себя.

— Ему было не до того. Зафар находился в таком состоянии, что едва переставлял ноги.

— Странно, что мяч вообще пропал. Я не могу этого объяснить.

— Все это вообще необъяснимо, каноник Чемберс. Остается только молиться.

— Мы можем помолиться сейчас. Без слов.

— Хорошо, каноник Чемберс. Давайте так и поступим. Я вам благодарен. Да пребудет с вами милость Аллаха.

Сидни решил, что ему необходимо поговорить с Энни — обсудить похороны и задать несколько вопросов, чтобы выяснить, не случилось ли с Зафаром в последние дни чего-нибудь необычного. Но мать сообщила, что ее дочь пока не готова ни с кем разговаривать. С момента смерти возлюбленного она не проронила ни слова, заперлась в своей комнате, отказывалась от еды, лишь пила воду. Не одевалась, ходила в пижаме только в ванную, лицо побледнело, распухло. Навестивший ее доктор Робинсон сказал, что снотворное давать опасно — как бы не вызвать передозировки. Требовались покой и время, чтобы Энни оправилась от горя.

Сидни все же настоял, чтобы ему разрешили повидаться с девушкой, и мать Энни нехотя показала ему дверь в ее спальню. Он тихо постучал и, назвавшись, объяснил, зачем пришел. Добавил, что ему не под силу изменить того, что случилось, но он хочет помочь ей занять подобающее место на предстоящих похоронах. Пусть люди, ради ее любви к Зафару, узнают об их отношениях.

Дверь открылась не сразу. А когда на пороге появилась Энни, Сидни заметил ее печальный взгляд. Она потупилась и отступила назад. Комкая платок и не говоря ни слова, вернулась на кровать, натянула на себя простыни и одеяла, отвернулась от гостя и уставилась в стену.

Сидни присел на кровать. Он понимал, как тяжело Энни сейчас, и приготовился к тому, что она вообще не проронит ни звука. Сидни предложил ей помолиться. Она не захотела.

— Тогда скажи, чего ты хочешь?

— Чтобы он снова был жив. Но это вам не под силу.

— Да.

— Если я закрою глаза и сюда никто не придет, если останусь одна, то, может, проснусь и обнаружу, что ничего не случилось?

— Твоя потеря ужасна. — Сидни не знал, что сказать. Оставалось ждать, когда Энни обретет способность говорить.

Судя по всему, это будет не скоро.

— Он был такой добрый, — наконец промолвила она. — Никому не причинил зла. Хотел стать врачом.

— Он не сказал, чем объясняет свою болезнь?

Энни лежала к Сидни спиной. Но в этот момент повернулась и села, однако голову не подняла.

— Зафар не хотел никого винить, но считал, что его недуг от лимонада. Кувшин, насколько я знаю, успели вымыть, поэтому не осталось никаких улик, и мы ничего не сумеем доказать.

— Родители знали о ваших отношениях?

— Им было известно, что мы дружим.

— Но они не в курсе, что вы собирались пожениться?

— А вы откуда знаете?

— Зафар сказал.

— Зачем он это сделал?

— Вам требовалось согласие родителей. Я предложил помощь.

— Вы готовы были пойти на это? Мне только девятнадцать лет.

— Сначала я бы серьезно поговорил с вами обоими. Мне надо было убедиться, что вас связывают искренние отношения и они основаны на взаимном уважении. А затем я бы побеседовал с вашими родителями.

— Вряд ли они когда-нибудь согласились бы.

— Родителям всегда кажется, что их дети слишком молоды, чтобы распоряжаться своими жизнями.

— А вам известно, что, когда я родилась, мать была на год моложе меня? Родители стараются это скрыть, утверждают, будто я недоношена. Но они женились только потому, что она забеременела. А теперь указывают, как мне жить.

— Наверное, мать не хочет, чтобы ты совершила такую же ошибку.

— Родные Зафара очень трудолюбивые люди. Они целеустремленнее многих живущих здесь семей. И в отличие от нас, анличан, не требуют легкой жизни.

— Да, да, — кивнул Сидни. — Мысль, что человек выиграл главный приз в лотерее, потому что тут родился, я всегда считал опасной.

— Не надо делать только то, что от тебя ждут. Иногда случается нечто неожиданное, и это намного лучше. Приходится рисковать и верить, что человек, которого любишь, предназначен для тебя. Правда?

— Да. Хотя сам я не всегда руководствовался данным принципом. Наверное, в молодости люди смелее.

Энни улыбнулась:

— Вы не старый, каноник Чемберс.

— Мне тридцать восемь.

— Вам надо себя расшевелить.

— Мне многие говорят.

— Но вы не слушаете советов. Вроде меня. Я всегда поступала не так, как мне велели. И вот результат.

Энни снова резко отвернулась к стене, по-детски вообразив, что если не станет смотреть на Сидни, то его вообще не будет рядом. Она слишком отдалилась от своего горя и теперь хотела одного — вернуться к нему и наполнить сердце неизбывной печалью.

В понедельник утром Сидни решил поддержать себя чтением крикетных новостей. «Таймс» сообщала, что Англию на лондонском крикетном стадионе «Лордс» будут представлять те же одиннадцать игроков, которые на «Трент бридж» в Нотингеме победили Индию в одном иннигсе, и состояние площадки вполне достойное. Корреспондент высказывал мнение, что домашней команде неплохо бы подумать об альтернативе своим мастерам крученой подачи, а Тейлору и Баррингтону подработать удар с отскоком влево.

Упоминание о финтах вернуло Сидни к мысли о смерти Зафара Али и напомнило, что ему необходимо встретиться с коронером. Когда он явился к Дереку Джарвису, тот уже ждал его и успел напечатать протокол вскрытия:

«Слизистая оболочка передней части надгортанника и примыкающей области зева подверглись некрозу. Изъязвление затронуло верхнюю часть пищевода, слизистые глубиной примерно на дюйм омертвели и покрылись язвами, обнажился слой круговой мышечной оболочки. На границе пораженной области язвы имеют продолговатую форму, наблюдаются участки омертвевшей слизистой. В желудке очаги воспаления, покраснение и припухлости. В ротовой полости язвы и гнойники. В легких отмечается присутствие крови.

В почках и кишечнике обнаружен таллий, но в недостаточном количестве, чтобы послужить причиной смерти. Более важным следует признать присутствие соединений сурьмы — в желудке (0,000282 унции), в почках (0,000705 унции), в печени (0001464 унции) и в кишечнике (0,017636 унции)».

— Слишком большое содержание оксида сурьмы, чтобы объяснить случайностью, — произнес Джарвис.

— Следовательно, вы полагаете…

— Да.

— Как выглядит вещество?

— Светло-желтые кристаллы.

— Лимонного цвета? Как в лимонаде?

— Их можно спутать с кристаллами горькой соли. Если ее принимает больной с заболеванием желудка…

— Он может вместо горькой соли принять сурьму.

— Необходимо выяснить, продавал ли кому-нибудь бакалейный магазин кристаллы лимонада и горькой соли. И кто давал больному лекарства.

— Я думаю, мы можем сразу исключить из числа подозреваемых Энни Томас.

— Вот как?

— Нельзя же подозревать всех и каждого.

— Нужно узнать, кто готовил лимонад в день крикетного матча, пил его и вымыл потом кувшин. В напитке содержалось недостаточно сурьмы, чтобы убить взрослого мужчину.

— И из этого вы делаете заключение…

— В данный момент никакого. Лишь то, что причиной смерти послужил не только лимонад. Могло быть нечто иное.

— То есть яд находился в разных продуктах? Зафар ел сандвич с яйцом.

— Мы должны выяснить, что конкретно он ел, пил и до чего дотрагивался. Меня беспокоит, откуда взялся след таллия в его организме. Он мог принимать разные яды в разное время.

— Хотите сказать, что сейчас на свободе разгуливают не один, а несколько убийц?

— Этого нельзя исключать, Сидни. Начните с опросов поставщиков. Только будьте осторожны, не выдайте свою роль в данном деле. Не хочу, чтобы вы тоже пали жертвой злодея. А если почувствуете недомогание, немедленно обратитесь к своему врачу и известите меня. Неплохо вести дневник, указывая в нем все: что вы ели, пили и откуда взялись продукты.

— Полагаете, это необходимо?

— Да. Вы человек известный. И если кто-нибудь узнает, что вы заподозрили его, вам будет грозить опасность.

— Страшновато.

— Поберегитесь. Никакие меры предосторожности лишними не будут.

— Что же творится с людьми?

— Наверное, они редко посещают церковь.

Сидни стал священником не для того, чтобы расследовать преступления и настраивать против себя бакалейщиков, но сейчас собирался заняться именно этим.

Мать Энни, Рози Томас, была яркой блондинкой, краснолицей, с тонкими губами и вздернутым носом. Злопыхатель сказал бы, что ее лучшие деньки остались позади и она опустилась, но Сидни полагал, что если бы она захотела, то с помощью хорошего парикмахера и советов Аманды сумела бы превратиться в красивую, стильную женщину. Но для этого требовалось желание, время, терпение и уверенность в себе, которую Рози, судя по всему, растеряла. Отвела себе роль управляющей продуктовым магазином, заключив, что это призвание ее жизни. Сидни никогда не видел ее без фартука.

Рози подтвердила, что магазин поставляет продукты в индийский ресторан и Энни отвозит их туда каждый четверг. Но она еще долго не сможет выполнять свои обязанности, потому что до сих пор не выходит из спальни.

— По пятницам они отказывались принимать товар — целый день молились. Но нас все устраивало. Мы шли им навстречу. Хотя Энни тратила на них много времени.

Я слышал, она дружила с мистером Али.

— Не знаю, что вам наговорили, но посоветовала бы меньше слушать сплетни. Никто не видел, чтобы моя дочь гуляла с иностранцем.

— Я не имел в виду ничего подобного. Только спросил, дружили ли они.

— Мы дружим со всеми нашими клиентами.

— Не сомневаюсь, что относитесь ко всем одинаково.

— Стараемся. Стоит кого-нибудь выделить, и у вас начинают выпрашивать скидки.

— Мистер Али платил по полной цене?

— Естественно.

— Что он покупал?

— Овощи, корнишоны, маринованный чеснок. Менее скоропортящиеся продукты заказывал на месяц — например, консервы из лосося, персиков, сгущенное молоко. А за более экзотическими, наверное, ездил в Лондон. Мы специи не продаем.

— Но основными продуктами его обеспечивали вы? Молоком, сахаром, чаем и лимонадом, как в тот день, когда играли в крикет?

— Вы не можете винить мой лимонад в том, что случилось. Уж скорее пирог вашей экономки.

— От ее выпечки никогда не возникало никаких неприятностей.

— Все когда-нибудь случается впервые.

— Верно. Но все-таки насчет лимонада…

— Могу показать порошок, который мы продаем, — это такие растворимые в воде кристаллы.

— А горькой солью вы тоже торгуете?

— С какой стати? Мы же не аптека.

— А порошком для печенья?

— Почему вы спрашиваете? Вам нездоровится?

— Дело не в этом. — Сидни испугался, что проговорился. — Миссис Магуайер просила купить.

— Миссис Магуайер обычно делает покупки сама.

— Я решил помочь ей.

— Вам надо обзавестись женой, каноник Чемберс.

— Мне все об этом твердят.

— Ваша немецкая приятельница еще приедет?

— Вероятно.

— Можно выбрать англичанку. Не подумывали о моей племяннице?

— Абигайл Редмонд? Она слишком юная для меня. И, насколько мне известно, у нее есть избранник.

— Больше нет. Всем этим глупостям с Гари Беллом мы положили конец, как только узнали. Она симпатичная девушка.

— Послушайте, миссис Томас, я пришел к вам не для того, чтобы обсуждать мои матримониальные планы.

— А о чем же вы хотели поговорить?

— Я пришел, чтобы купить порошок для печенья и задать несколько вопросов о мистере Али.

— С ним теперь все кончено, Господь упокой его душу. Хотя он в Бога не верил.

— Он верил в своего мусульманского бога — Аллаха.

— Это не считается. Разве не так?

— Все мы дети Авраама, миссис Томас.

— Хотите сказать, что все мы евреи? Я не согласна.

— Это просто образное выражение.

За Сидни выстроилась очередь из покупателей, и он сообразил, что теперь не время рассказывать миссис Томас о сходстве религий.

— И еще: дайте мне, пожалуйста, кристаллы лимонада.

— Зачем они вам?

— Затем, чтобы делать лимонад, — ответил Сидни, прекрасно зная, что из бакалейного магазина понесет их прямо в кабинет коронера.

— Смешной вы, — заметила бакалейщица. — Иногда я просто отказываюсь понимать вас.

— Вы не первая мне об этом говорите.

— Надо проводить больше времени в церкви и не совать нос в чужие дела. Учтите, это не доведет вас до добра.

После долгих переговоров с родственниками Али, Гарольдом Стритом и служителями кладбища на Миллроуд Сидни провел упрощенную христианскую панихиду, за которой последовал мусульманский обряд, и имам возвестил хвалу Аллаху. Присутствовали члены обеих крикетных команд, пришли представители мусульманской общины, работники ресторана. Было ясно, что Али все любили и его ждало большое будущее. Тем более было трудно принять потерю, а мысль о преступлении повергала в ужас.

Энни Томас решила прочитать на похоронах стихотворение Кристины Россетти. В черном платье, бледная, всем своим решительным и непреклонным видом она требовала внимания. Энни хотела, чтобы присутствующие знали о ее чувствах к покойному.

Он пришел весной —

И умер до жатвы,

В день последний жаркий

Скрылся, не дождавшись

Осенней мглы сырой.

Пой над могилой, пой,

Все ушло долой.

После службы Сидни похвалил Энни за смелость и сказал, что если она почувствует себя беззащитной или ей будет страшно, то всегда может прийти к нему. Надеялся, что больше Энни не запрется в спальне.

— Понимаю, — продолжил Сидни, — как тебе тяжело. Но надеюсь, что когда-нибудь горе пройдет. Время лечит.

— А если я не хочу, чтобы оно проходило? Если я забуду эту боль, то забуду и его, а я забывать не хочу.

— Думаю, он не хотел бы, чтобы ты оставалась в таком состоянии.

— Это означало бы предательство. — Энни пристально посмотрела на священника. — Пусть родители знают, что у нас была недетская влюбленность.

— По-моему, они не сомневаются. Иначе не были бы так озабочены.

— Мама сказала, вы задавали странные вопросы. Считаете, что Зафара погубил лимонад?

— Не уверен. — Сидни не хотел вызывать подозрений и провоцировать обвинения, и слова Энни заставили его повести себя осторожнее, чем обычно. — Не пора тебе домой?

— Нет, каноник Чемберс, несколько дней я поживу с родными Зафара.

— Твои родители не возражают?

— Возражают. Поэтому я так и поступаю.

— Для тебя найдется там комната?

— Та, в которой спал Зафар.

Сидни понимал: потребуются годы, чтобы улеглось горе и ослабело напряжение в семье Редмондов. И он, чтобы дальше разбираться в своих подозрениях, хотел получить кое-какие наставления коронера.

— В кристаллах лимонада ничего постороннего не обнаружено, — сообщил Дерек Джарвис. — Но этого следовало ожидать. Вы же не думали, что Редмонды распродают направо-налево отраву?

— Так вы все-таки полагаете, что они причастны к трагедии?

— Да. Часто преступления совершают самые близкие люди. Но доказывать это — ваша работа и Китинга.

— Их продукты могли отравить без их ведома. Например, во время крикетного матча.

— Не исключено, — кивнул коронер.

— То есть любой? — спросил Сидни.

— Любой и каждый. Если хотите, вся чертова деревня.

* * *

На следующее утро позвонила Аманда, чтобы узнать, как прошли похороны. Сообщила, что слушала чилийского пианиста Клаудио Аррау, тот исполнял цикл бетховенских сонат в Королевском фестивальном зале, и пожалела, что с ней не было Хильдегарды.

— Очень рад, что она тебе понравилась, — произнес Сидни.

— Конечно, понравилась, — ответила Аманда. — Смотри не потеряй ее, а то уведут.

— Вряд ли она снова собиралась выйти замуж.

— Не уверена.

— Я сейчас не в состоянии об этом думать.

— Вот что я тебе скажу, Сидни: бывает, что кого-то убивают, к тому же у тебя есть свои обязанности, но будущее личное счастье не менее важно. Ты не можешь всю жизнь ловить преступников. Признайся, ты уже впутался в расследование смерти того несчастного индийского парня?

— Я там присутствовал перед тем, как ему стало нехорошо.

— Считаешь, дело нечисто?

— Боюсь, что так.

— Что ты подозреваешь?

— Отравление сурьмой.

— Слышала об этом веществе. То же самое, что рвотный камень?

— Вроде бы. Откуда у тебя такие познания?

— Это средство дают лошадям, чтобы сбить температуру. Но в больших количествах оно представляет опасность.

— Его трудно достать?

— Ветеринарам — нет. Могу тебя связать с одним из них, если ты собираешься продолжать данную линию расследования.

— Капитан нашей крикетной команды — ветеринар.

— Вот как?

— Придется навестить его.

— Только будь осторожен. Я всегда волнуюсь, когда тебя затягивают детективные приключения.

— Со мной ничего не случится, Аманда.

— Раньше я тоже так считала, а теперь постоянно тревожусь. И Хильдегарды рядом нет, чтобы за тобой присмотреть…

Эндрю Редмонд жил на окраине Кембриджа в доме, откуда открывался вид на фермерские угодья. Эндрю был третьим ребенком в семье, ему исполнилось двадцать девять лет, но он еще не обзавелся женой. Удивительно, учитывая его приятную внешность, спортивные достижения и хорошую работу. После недавнего дня рождения на камине осталось несколько поздравительных открыток, но все свидетельствовало о том, что это дом холостяка: медные украшения с конской упряжи, каминные щипцы, фотографии школьных и университетских крикетных команд. И в центре первого ряда всегда сам хозяин — капитан Эндрю Редмонд.

В доме пахло антисептическими средствами. Хозяин предложил Сидни чаю, и тот заметил, что, в отличие от многих жилищ холостяков, в этом царила чистота: в кухне прибрано, полки и столы протерты, пол недавно вымыт и поблескивает от влаги.

В качестве предлога для визита Сидни воспользовался Диккенсом. Настало время регулярного ежегодного осмотра, и он хотел убедиться, что с собакой все в порядке.

— После крикетного матча ему нездоровилось, и я привел его, чтобы вы посмотрели, нет ли чего-нибудь серьезного, — объяснил он.

— Разумно. — Редмонд поместил пса на смотровой стол и профессиональным жестом погладил по голове и ушам. — Да, тогда происходило что-то непонятное.

— Я слышал, что после игры вы сами приболели.

— Подумал, что от пива. Разливали из какой-то новой бочки, и я решил, будто оно крепче обычного.

— Вы не производите впечатления любителя много выпить.

— Я и не любитель. Разве что после крикетного матча. Или если мучает жажда.

— А лимонад вы пили?

— Не притрагивался. Мне сказали, вы вините лимонад в том, что случилось с беднягой Али.

— Кто сказал?

— Сестра. Ведь вы же были у нее в магазине. А я считал, что покупками занимается ваша экономка.

— Иногда люблю пробежаться по магазинам и что-нибудь купить. Кулинарные изделия миссис Магуайер, увы, попали под подозрение, однако я, как видите, пока на ногах.

— Рад слышать. Организм человека по-разному реагирует на то, что попадает в желудок.

— Но вы, как ветеринар, должны знать, что делать, если возникают проблемы.

— Животные и люди не одно и то же.

— И вы лечите любую животину?

— Стараюсь. Хотя вокруг здесь больше крупного рогатого скота. — Ветеринар закончил осмотр лабрадора. — Похоже, Диккенс в хорошей форме.

— Хорошо, что он успел быстро восстановиться.

— Можно было ему кое-что дать, чтобы помочь побороть недуг.

— В таких случаях обычно прописывают рвотное?

— Да.

— Наверное, существует много рвотных препаратов для разных животных. Думаю, что собаку и лошадь лечат не одинаково.

— Конечно, каноник Чемберс, лошади требуют особенных приемов лечения.

— Такого, как, например, жаропонижающее, вводимое через задний проход?

— Вы хорошо информированы.

— А основным его ингредиентом является сурьма?

— Зачем вы спрашиваете, каноник Чемберс? У вас не лошади, а лабрадор. И он в превосходной форме. Ему еще жить да жить.

19 июня в пятницу Сидни вместе с отцом и другими двадцатью двумя тысячами зрителей пришел на стадион «Лордз» посмотреть тестовый матч по крикету между командами Англии и Индии. Первой отбивала Индия и заработала 168 очков, причем пять бэтсманов пали жертвой крученых с отскоком влево Томми Грино. Вот такие подачи, подумал Сидни, были коньком Зафара Али.

Второй день Англия начала при счете 50 очков и трех потерянных калитках. Отец позаботился, чтобы прийти заранее и не пропустить игру: мощные удары вправо, влево и вперед Кена Баррингтона и изящные, расчетливые Колина Коудри. В первый раз Сидни видел Колина Коудри в 1953 году, когда, играя за Оксфорд против Кембриджа, тот заработал команде сотню очков. Его отец, Эрнест, был чайным плантатором в Бангалоре, и знаменательно, что еще тогда предсказал судьбу сына, дав ему инициалы МКК[8].

Перед тем как команды вышли из павильона, отец расспросил Сидни о новостях прихода. И заметил, что сыну будет полезно на время вернуться из недр своего блаженства.

— Полезно-то полезно, — согласился Сидни. — Но, боюсь, источник блаженства без меня оскудеет.

Они обменивались этой шуткой каждый раз, когда встречались, и она им не надоедала. Сидни радовался легкому общению с отцом — которое, вероятно, сложилось, когда ему было лет шесть. В том возрасте он получил свою первую биту, и отец рассказывал, как втирать в нее перед игрой льняное масло, как держать (левая рука выше правой), как защищаться (центр и пространство за левой ногой), как оглядывать воображаемое поле перед собой, чтобы найти слабые места в расстановке игроков противника и заработать ран. За тридцать лет общий интерес к игре углубил их дружбу, и они вели свои неспешные разговоры, то замолкая, то, если хотелось, возобновляя их, когда попадали на «Лордз», «Овал»[9], «Феннерз» или «Паркс». Сидни чувствовал, что во время игры может рассказать отцу обо всех своих проблемах, однако предпочитал держать сокровенное при себе.

— Ты собираешься продолжать свою немецкую эпопею? — спросил Алек Чемберс с наигранным равнодушием, словно сын ехал не в другую страну, а решил прогуляться по магазинам.

— Нет, нужно подождать. Дел невпроворот.

— С Амандой в последнее время часто видишься? — Пока Чемберс-старший спрашивал, Коудри пробил защиту противника. — Есть!

— Приезжала на церковный праздник.

— Визит прошел удачно?

— Да. Но, к сожалению, меня срочно вызвали.

— Наверняка по неотложным приходским делам. Аманда, наверное, привыкла к этому.

Сидни, чувствуя себя глупо, но желая уйти от темы женщин в его жизни, сообщил, что, как ни парадоксально, у них произошло новое убийство.

— Боже праведный! — воскликнул отец. — Да у вас там прямо сражение на Сомме!

— Ну, я бы уж так не говорил.

— Хоть крикет отвлекает тебя от всех этих дел.

— Мне пришло в голову, — сказал Сидни, когда закончился очередной овер, — что все великие криминалисты были игроками в крикет. Ты знаешь, что Артур Конан Дойл однажды переиграл знаменитого бэтсмана Уильяма Гилберта Грейса? Представь: создатель Шерлока Холмса был мастером биты и мяча. Во время своей первой игры на «Лордз» он набил сотню очков…

— Как игра в крикет помогает расследованию преступлений?

— Лорд Питер Уимси[10] заработал сотню за два иннигса. Артур Рафлз[11] слыл опасным бэтсманом, блестящим полевым игроком и точнейшим подающим.

— Все это вымышленные герои, Сидни. Ты отвлекаешься. Давай сосредоточимся на игре.

Колин Коудри отбил мяч скользящим ударом, но его застал врасплох быстрый крученый Десаи. Англия при счете 69:4 оказалась в трудном положении. Индийские боулеры подавали молниеносно, мяч резко менял направление и ставил в тупик английских бэтсманов.

Хотя Баррингтон зарекомендовал себя надежным защитником, Десаи повезло больше, а затем Годфри Эванс ушел ни с чем. Положение Англии еще больше ухудшилось, и счет стал 80:6. Алек Чемберс заволновался, что Баррингтон скоро вообще останется без партнеров.

— Больно уж они робкие. Как можно играть, если боишься мяча? Он же тебя не убьет!

— А между тем англичане во время Первой мировой войны экспериментировали с гранатой в виде крикетного мяча.

— Да, — кивнул отец. — Ее можно было бросать либо рукой, либо при помощи катапульты. Гранату использовали в битве при Лоосе и, кажется, в галлиполийской операции. Кстати, она боится сырости.

— Как и настоящий крикетный мяч.

— Запалы не горели, детонаторы не срабатывали, и на следующий год ее пришлось снять с вооружения. А жаль. Хорошо было бы побить немцев оружием, которое представляло собой символ нашей национальной игры.

Баррингтон заработал пятьдесят очков, и индийцы были вынуждены изменить тактику. Небо стало затягиваться облаками, и Субаш Гупте, известный друзьям как Ферджи, стал подавать с финтами, то закручивая запястьем, то чередуя с обычными бросками с отскоком влево. Он изменял траекторию полета мяча, а бэтсман едва мог уследить за движением руки подающего. Не прошло и нескольких минут, как Фред Труман оказался в позиции «нога перед калиткой» и счет стал 100:7.

— Разделал, как рождественскую индейку, — прокомментировал Алек Чемберс. — Но не понимаю, зачем он постоянно лижет мяч.

— Наверное, чтобы крепче держать.

— Но он от этого должен скользить.

— Нет, если держать за шов.

— Не гигиенично. Сколько он нахватается микробов…

Сидни замер, поежившись от нахлынувших воспоминаний. Это же Эндрю Редмонд тер мяч о форму перед каждой подачей, а Зафар Али получал его первым и затем облизывал пальцы.

Неужели капитан «Гранчестера» каким-то образом наносил яд на мяч?

— Вам нравился Зафар Али? — спросил его Сидни, когда они снова встретились.

— Он являлся лучшим игроком команды.

— Я не о том. Он вам нравился как человек?

— Мы ладили с ним.

— Вы знали, что он был неравнодушен к вашей племяннице?

— Скорее это она была неравнодушна к нему. Своеобразная форма протеста.

— Значит, ваша семья знала?

— Да, но не думали, что это настолько серьезно. Энни до сих пор почти не разговаривает.

— Серьезно, если они решились тайно обручиться.

— Ошибаетесь, каноник Чемберс. Если бы подобная глупость случилась, родители Энни тут же бы все пресекли.

— Энни девятнадцать лет, она сумела бы найти дорогу в Гретну-Грин. Обошлась бы без разрешения родителей.

— Нет, если она рассчитывала на финансовую поддержку.

— Вероятно, хотела помогать управлять рестораном.

— Там одни индийцы. Другая культура. Родители Али не потерпели бы такого. Не говоря уже о родителях Энни.

— Мне кажется, семья Али готова была принять ее.

— Мусульмане? Вряд ли.

— Согласен, это необычно.

— Необычно, каноник Чемберс? Это неправильно. Знаете, какой урок может преподать другим ветеринар? Запрещается портить чистоту породы. Нельзя скрещивать христианина с мусульманином, как шетландского пони с липиззанерами.

Сидни не сомневался, что венгерские липиззанеры были выведены путем скрещения пород, но промолчал.

— А ваша семья, разумеется, христианская?

— Моя невестка украшает цветами вашу церковь. Где вы найдете христианку преданнее, чем она?

— Да, это, конечно, свидетельствует о ее верности делу.

— Прошу прощения, каноник Чемберс, но ко мне записаны и другие пациенты.

— Мистер Редмонд, а что случилось после игры с крикетным мячом? Не могу его получить.

— Не знаю. Это же вы судили матч, и в вашу задачу входило сохранить мяч.

— Справедливо. Но тогда мы все были на взводе. Вы не подбирали его? Последний бэтсман вышел из игры, потому что блокировал мяч ногой.

— Мне кажется, он отбил его в сторону. А что случилось с ним потом, не знаю. Почему вы спрашиваете об этом?

Сидни не сомневался, что крикетный мяч ему не отдавали, однако допускал, что забыл об этом. Он был подвержен провалам в памяти. Но если даже подчас укорял миссис Магуайер, что она небрежно убирает приходской дом, не экономка была повинна в том, что он не мог найти свои вещи. Сидни гордился, что мог всесторонне обдумать любой вопрос, но эта его способность сосредотачиваться на одной конкретной проблеме зачастую означала, что остальное отодвигалось на периферию сознания. Ежедневные заботы и обязанности оказывались на алтаре работы мысли.

В результате зонты забывались в вагонах поездов, шарфы в теплые дни где-то терялись, любимая ручка бросалась бог знает где, потому что начинала течь, и если ремешок от часов слишком давил на запястье, то часы снимались, то ли в библиотеке, то ли в школе, то ли в книжном магазине, теперь уже не вспомнить, в каком. Был единственный способ сохранить самое ценное — оставить дома в непосредственной близости от стола, но и там бумаги, книги, блокноты и всякие заметки скрывались под грудами тарелок с печеньем, чашек с недопитым чаем и даже стаканов из-под виски. Сидни вынужден был признать, что ему присуща особенность терять вещи. Но такова была цена за способность доходить до сути. Разве упомнишь мелочи дня, когда приходится так много размышлять?

Сидни молился святому Антонию Падуанскому, помогающему обрести потерянные вещи, — просил утешения и наставления, но по большей части ждал, когда пропавшее объявится само, например в редко надеваемом пиджаке или самом дальнем ящике шкафа. Поэтому не удивился, когда через несколько дней обнаружил в корзине Диккенса крикетный мяч, о котором беспокоился.

— Как он там оказался?

Леонард Грэм сидел за кухонным столом и читал колонку назначений в «Черч таймс».

— Вы про что?

— Про мяч.

— Он всегда там лежал, — не поворачиваясь, ответил Леонард и, отхлебнув чаю, открыл новую страницу со статьей об отношениях англиканской и православной церквей.

— Неужели?

— После матча Диккенс постоянно в него играет.

— Правда? — Сидни недоумевал, как мог проглядеть важную улику, которая все время была у него на виду. Наверное, размышлял над другими проблемами. Невероятно! Разве можно быть таким глупым?

— Однажды я бросил его, пес побежал за ним, а потом просил, чтобы я повторял это снова и снова. Какое-то время я шел у него на поводу, а потом надоело. Диккенс же живет в вечном настоящем — никогда не теряет энтузиазма.

— Когда вы бросили в первый раз?

— В день игры.

— А как он у вас оказался?

Леонард сложил «Черч таймс», поняв, что пока не закончится допрос, его не оставят в покое и не позволят дочитать статью.

— Не знаю, Сидни. Право, не помню. Видимо, был в пасти у Диккенса.

— А он его откуда взял?

— Наверное, дал Эндрю Редмонд, чтобы пес перестал уминать сандвичи, которые приготовила его сестра.

— Эндрю Редмонд!

— С тех пор мяч лежит у Диккенса в корзине. Неужели не замечали?

— Может, закатился под одеяло? Вероятно, миссис Магуайер…

— Не говорите чепухи! Она близко не подходит к его корзине.

— Но почему мне никто не сказал? Не исключено, что мяч — важная улика.

— А я откуда знал?

— Кюре, помешанный на убийствах в романах Достоевского, должен был прийти к выводу, что мяч мог послужить орудием преступления.

— Обслюнявленный псом мяч? — вздохнул Леонард. — Если честно, Сидни, трудно себе такое представить.

— Он совсем не слюнявый.

— Не смешите меня. Еще немного, и вы обвините в убийстве Диккенса.

— Не обвиню. Но и смешного ничего не вижу. Улики повсюду вокруг нас.

Леонард взял газету, кружку с чаем и поднялся из-за стола.

— Должен ли я понимать так, что любая информация, попадающая в этот дом, любое слово, сказанное всерьез или в шутку, все, что подбирает и таскает в пасти Диккенс, должно расцениваться как улики и ключ к разгадке очередной тайны, занимающей все ваше существование?

Сидни отнес крикетный мяч Дереку Джарвису и с разочарованием узнал, что хотя в шве и обнаружилось немного таллия, его было явно недостаточно, чтобы убить человека, и его версия, будто мяч напитали ядом, оказалась ложной.

— Признаю, идея оригинальная, — произнес коронер. — Но яд пришлось бы постоянно добавлять. И если злоумышленник не прятал таллий где-то в форме…

— Я предположил, что он пропитал им форменные брюки и, когда делал вид, будто полирует мяч и тер его о ткань, на самом деле добавлял яд.

— Нет, Сидни. Если бы игрок нанес на брюки такое количество таллия, они бы просто разъехались по швам. Да, можно пропитать мяч ядом перед игрой и добавить еще в перерыве, однако смертельной дозы все равно не получится. Надо искать нечто другое, действующее так же медленно и вводимое в организм в течение более длительного периода времени. Может, злоумышленником был кто-нибудь из семьи самого Али?

— Их семья очень дружная.

— Кто ухаживал за Али в последние дни перед смертью?

— Его подружка Энни.

— В таком случае необходимо выяснить, что конкретно она ему давала.

— Мне кажется, она только заваривала чай и сидела рядом с постелью.

— Тогда принесите мне этот чай. Я должен иметь образцы всего, что конкретно Али употреблял внутрь.

— Вы полагаете, что Энни могла случайно отравить его?

— Или намеренно.

— Не верю!

— Давайте работать по порядку: сначала выясним, чем отравился мистер Али, затем — каким способом яд попал к нему внутрь. И только после этого можно начинать искать убийцу. Предупреждаю: очень непростое занятие.

— Вряд ли Энни имела к убийству какое-то отношение.

— Необходимо учитывать все возможности.

— Но только не эту!

— Тогда докажите обратное.

— И докажу, Дерек. Пусть это будет последнее, что я совершу на этом свете.

— Не говорите так, Сидни. Никогда не шутите подобными вещами.

— Я не шучу — серьезен, как никогда в жизни.

Сидни угнетала мысль, что Энни могла случайно отравить своего возлюбленного. И в еще большее отчаяние повергала возможность другого: неужели человеческое падение так велико, что сестра и брат не только сговорились покончить с молодым индийцем, но решили свалить вину на дочь и племянницу?

Как же можно сотворить такое: безжалостно вмешаться в будущее находящейся на их попечении девушки и сломать ей жизнь? И оправдывать свои поступки тем, что действуют ей же во благо. Сидни представлял, что они скажут, чтобы обелить себя: они в ответе за семью и были вынуждены пойти на крайние меры для спасения репутации Энни и обеспечения ее социального положения и финансового будущего. Добавят, мол, не могли поступить иначе — действовали в ответ на протест девушки.

Подлая ложь! А ведь их поступки определялись корыстью, невежественностью, предрассудками и злобой. Их эгоизм был выше всякого понимания, и Сидни испытывал то отчаяние, то ярость. В данном деле не было ничего обнадеживающего, и опасения Сидни только возросли после его последнего визита в индийский ресторан. В последнюю неделю жизни Зафар Али не пил ничего, кроме чая.

— Энни сама приносила, — подтвердил Васим.

— Могу я взглянуть на пачку, которую она принесла?

— В ней почти ничего не осталось.

— Другие члены семьи не заболели?

— Нет. Но я вам уже говорил, мы пьем, как правило, «Дарджилинг». Это Зафар предпочитал «Эрл Грей».

— Он пользовался своим заварочным чайником?

Муж и жена переглянулись, словно опасались, как бы не сказать чего-нибудь лишнего.

— Да, — ответила Шакси. — Это создавало неудобства, но Зафар был требователен к чаю.

— Мне необходимо взглянуть на него. Вы не будете возражать, если я отнесу его коронеру?

— Вы считаете, что Зафар умер от чая?

— Пока не знаю.

— Миссис Томас заказывала чай специально для нас. Особый сорт.

— Когда вы стали его получать?

— За несколько недель до крикетного матча. Мы были ей благодарны за то, что она проявляет о нас заботу. Миссис Томас даже не брала с нас денег. Говорила, что дарит нам чай и это самое меньшее, что может сделать для нас.

Китинг сообщил Сидни, что в текущем году произошло много подобных случаев. Мужчина в Южном Лондоне подсыпал крысиную отраву в шоколад жене, миссис Мэри Элизабет Уилсон из Дарема обвинили в том, что она при помощи атомарного фосфора отправила на тот свет двух мужей, и только на этой неделе из химической лаборатории колледжа Мальборо, где в свое время учился Сидни, пропало двенадцать унций цианистого калия.

На следующий день Рози Томас арестовали по подозрению в убийстве Зафара Али. Она добавляла сурьму в лимонад, а затем в чай. То небольшое количество яда, которое могло попасть в организм родственников Зафара, если бы они пили «Эрл Грей», не могло их убить. Но добавка отравы к той, что Али уже принял с лимонадом, привела к трагическим последствиям.

— Следовательно, крикетный мяч нельзя назвать причиной смерти, — продолжил инспектор Китинг. — Мы вызвали Эндрю Редмонда для дачи показаний. Хотим предъявить покушение на убийство.

— Думаете, будет толк?

— Джарвис считает, что действие яда усиливалось от прикосновения и слюны, но его все равно было недостаточно, чтобы убить взрослого мужчину. И тогда семья Редмондов решила постепенно наращивать количество отравы в организме жертвы.

— То есть в преступлении замешаны брат и сестра?

— Похоже, все родственники что-то да знали.

— Кроме Энни.

— Да. Это было своего рода убийство во имя сохранения чести семьи. Вы же, Сидни, подозревали их с самого начала.

— Для капитана совершенно естественно стоять неподалеку от позиции боулера, кидать ему мяч и даже осматривать его между подачами, но чтобы протирать перед очередным броском… Я такого не видел. Подобное действие могло бы помочь боулеру, который кидает так, чтобы мяч приземлился на шов и отскочил в непредсказуемом направлении. А Зафар Али подавал крученые, и действие Редмонда казалось бессмысленным.

— Он пытался втереть в мяч яд?

— Похоже на то. Но не потренировался как следует. И в итоге им пришлось прибегнуть к лимонаду и чаю. Получилась тройная доза.

— То, что мяч после игры исчез, важный факт. Обычно игрок, добившийся трех побед подряд, берет мяч себе, но в данном случае…

— Исполнитель шапочного трюка отдал мяч вашему псу, чтобы тот его обслюнявил и пожевал.

— Диккенс его не слюнявил…

— Кстати, это способ избавиться от следов яда. — Китинг посмотрел в небо, словно ждал, что в этот миг ему откроется тайна Вселенной. — Удивительно: три разных яда. Если угодно, нечестивая троица.

— Или шапочный трюк, — произнес Сидни.

Энни Томас была раздавлена новостью. Сидни сидел с ней летним днем за столиком ресторана, где было так жарко, что воздух, казалось, колебался перед глазами. Энни только недавно стала выходить из комнаты Зафара. С похорон она не появлялась на улице, помогала в ресторане, работала в кухне, сторонилась незнакомых и родных — всех, кто мог напомнить ей о случившемся, и жила так, словно ничего не произошло и ее суженый лишь на время уехал.

— Мать же знала, что я его убиваю. Как это жестоко!

— Извращенный ум.

— Нам надо было сбежать отсюда и пожениться.

— Тебе угрожали или предупреждали до этого?

— Постоянно. Мои родные — расисты, иного я о них сказать не могу. Но не думала, что они решатся на расправу. Нас считали приличной семьей, добропорядочными людьми. Как они могли настолько меня ненавидеть?

— Вряд ли они испытывали к тебе ненависть.

— Было бы лучше, если бы я сама себя убила. Тогда не умер бы Зафар.

— Ты не должна так думать.

— А как мне еще думать, каноник Чемберс? Я виновата во всем.

— Нет.

— Зафар умер из-за меня. Если бы мы с ним не познакомились, он бы до сих пор был жив. Вот что не дает мне покоя. Вы же с самого начала знали, что что-то надвигается? В этом месте, каноник Чемберс, есть нечто неправильное. Почему люди совершают такие поступки?

— По разным причинам, — ответил Сидни. — Отчаяние, одиночество, месть.

— Месть за что?

— За свои упущенные возможности. Месть жизни. Месть судьбе.

— Что же нам делать?

— Все-таки стараться что-то исправить. Оставить мир лучше, чем был тот, в который мы пришли. Ты уже свою лепту внесла.

— Какую?

— Люди запомнят то, что случилось. Полюбив Зафара, ты всем доказала, что жизнь можно изменить. Они задумаются о том, на что способна любовь.

— Но ведь уже поздно.

— Не поздно для всех нас. Не поздно для тебя. Твоя любовь не умрет, Энни.

Она встала и в упор посмотрела на священника.

— Вы так считаете?

— Да.

Сидни накрыл ладонью ее руку. Энни опустила голову, но руку не отдернула. Говорить было больше не о чем.

Рози Томас и Эндрю Редмонд избежали смертной казни, но их приговорили к пожизненному заключению. Через несколько недель после суда Сидни, возвращаясь со станции, встретился с инспектором Китингом. В последнее время они часто виделись и готовились, как обычно, выпить в четверг в «Орле», но случайная встреча, когда не надо было обсуждать ничего срочного по делу, обрадовала обоих.

— Привет, каноник Чемберс, — улыбнулся инспектор. — Возвращаетесь в город?

— Да.

— В таком случае, может, мне удастся убедить вас прервать свой путь и заглянуть со мной в какую-нибудь местную пивнушку?

— Рядом с моим бывшим колледжем есть паб, — ответил Сидни. — Он как раз по пути. Насколько помню, называется «Орел». Слышали о такой забегаловке?

— Не уверен. Покажите мне дорогу.

— С удовольствием.

Был приятный летний вечер. Они заказали выпивку, и инспектор Китинг вспомнил о недавних событиях:

— Ужасное дело.

— Отвратительное.

— Бедная девушка! Встречались с ней?

— Да. Она больше не хочет видеть собственную мать.

— Естественно.

— Разумеется, мне положено верить, что искупление никогда не поздно, — заметил Сидни, — но я глубоко сожалею, что не разобрался во всем раньше.

— Неизвестно, сумели бы вы спасти жизнь Али или нет. Процесс убийства был растянутым.

— Следовало внимательно наблюдать и пытаться разобраться в том, что увидел. Лимонад, чай, крикетный мяч… Понять, что это ловкий трюк.

— Подача с обманом…

— Терпеливое выжидание. Выбор момента. Иногда мне кажется, что мы можем многому поучиться у крикета. В нем, как в зеркале, отражаются «пращи и стрелы яростного рока».

— Я всегда считал, что игра слишком затянута. То ли дело футбол — девяносто минут, и конец. Еще лучше регби — восемьдесят минут. На тестовый матч меня не затащить. Пять дней — это же целая вечность!

— Для некоторых крикетистов в этом самая суть. Они чувствуют себя на небесах.

— Я представляю рай совсем не так — уж это точно.

Проблемы расследования остались позади, и мужчины, отдыхая, погрузились в приятное молчание. За соседним столиком смеялись старшекурсники. Сидни заметил, что один из них накинул на плечи крикетный джемпер.

— Однажды я разговорился со старым солдатом, — произнес инспектор Китинг. — Ветеран утверждал, что учил играть в крикет Гитлера.

— Как? — удивился священник.

— Это случилось во время Первой мировой войны. Мой знакомец — приятелем я его не назову, поскольку у него было что-то от фашиста, — попал в плен и играл в крикет неподалеку от госпиталя, где лечился после ранения Гитлер. Тот попросил объяснить ему правила.

— Думаю, это было непросто.

— Гитлер решил, будто игра поможет муштровать солдат, усилит дисциплину.

Сидни глотнул пива.

— Интересно, сложилась бы война по-другому, если бы немцы умели играть в крикет? Наверное, нет.

— Гитлер счел крикет недостаточно жесткой игрой. Хотя если бы он оказался в эти дни в Кембридже, то, наверное, изменил бы мнение.

— Это уж точно, — мрачно согласился Сидни.

Принцип неопределенности

Был апрель 1961 года. Прошло две недели после Пасхи, когда Сидни, вернувшись с Диккенсом с прогулки под луной — такой полной и яркой, что можно было среди ночи читать «Таймс», — сел послушать по радио последние известия о полете Гагарина в космос. В одном из репортажей сообщалось, что русский космонавт пожаловался, что не сумел отыскать наверху Бога. Вглядывался, вглядывался, но не увидел никаких следов Создателя. Сидни почувствовал раздражение от такой неприкрытой пропаганды, зато Леонарда Грэма эти слова не тронули. Он заметил, что гораздо больше шансов наткнуться на армады кораблей инопланетян, чем разглядеть физические проявления Всевышнего во Вселенной.

— Вы слышали о парадоксе Ферми? — спросил он.

— Нет.

— Энрико Ферми…

— Итальянец?

— Кажется, натурализованный американец. Ферми предположил, что, учитывая возраст и размер Вселенной, жизнь на других планетах должна быть распространенным явлением.

— И получил подтверждение своей гипотезы?

— Ученые составляют различные уравнения, чтобы оценить математическую вероятность ее справедливости. Определяют показатели звездообразования в галактике, долю звезд с планетами и число планет на звезду с подходящими условиями для зарождения жизни, а также на какой части этих планет могла развиться полноценная жизнь. Далее — процент разумных цивилизаций, из них — технически развитых, чью активность можно наблюдать при помощи аппаратных средств. И наконец, в течение какого периода времени их можно наблюдать.

— Откуда вы все это знаете?

— Когда был в последний раз в Лондоне, слушал приятеля Аманды Тони.

— Ах, его, — усмехнулся Сидни.

Этот «приятель Аманды Тони» всегда находился где-то неподалеку, но они так и не познакомились, а вот Леонард посетил одну из его публичных лекций. Сорока лет, профессор лондонского университета Энтони Картрайт написал несколько книг о природе времени. С Амандой он познакомился в Лондоне на обеде несколько лет назад. Она даже просила Сидни навести о нем справки у своих коллег в колледже Тела Господнего, но потом интерес угас, и Аманда о нем больше не спрашивала. Недавно Картрайт сводил ее в оперу и на ежегодные скачки на «Золотой кубок» в Челтнеме.

Сидни знал, что у его приятельницы много поклонников, и думал, что ни один из них недотягивает до нужного уровня, чтобы чего-нибудь добиться. Аманда помнила, что если пообещает себя какому-нибудь мужчине, то рискует упустить другого, кто лучше первого. Хотя все мужчины, до которых она до сих пор снисходила, были, по ее свидетельству, сплошной безнадежностью. В разговоре с Сидни она признавалась, что ей комфортнее заниматься своей профессией, чем терпеть капризы и выходки особей противоположного пола. И у него сложилось впечатление, что, несмотря на все ее заявления на публике, Аманда предпочитает свободу незамужней жизни.

И вот вам новости. В одиннадцать вечера у Сидни зазвонил телефон; Диккенс поднял голову, справедливо опасаясь, как бы этот вызов не задержал его вечерний моцион. Леонард удивленно поднял брови. Сидни взял трубку, и Аманда без предисловий сообщила ему:

— Тони сделал мне предложение, и я согласилась.

Сидни был ошарашен и не сразу сообразил, что Тони — доктор Энтони Картрайт. После долгой паузы он произнес:

— Поздравляю. Это замечательно.

— Конечно. — Аманда ждала продолжения, но Сидни молчал.

— Мы хотим, чтобы церемонию провел ты.

— Вы намерены обвенчаться в Гранчестере?

— Нет. Это слишком далеко для моих друзей, а у вас мы больше никого не знаем. Церемония состоится в церкви Святой Троицы на Слоун-стрит.

— Там есть свой викарий. Кажется, его зовут Лайонел Тулис. — Сидни удивлялся, почему Аманда решила так поступить.

— Он не станет возражать. Мы даже назначили дату — восьмое июля.

— Аманда, это же церковь, там свои правила.

— Я с ним разберусь.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала.

— Сидни, я надеялась, ты за меня порадуешься!

— Я радуюсь, — промолвил он. Сидни ломал голову, как бы выманить на эту церемонию Хильдегарду. А если не получится, придется упросить Китинга. — Давай я просто помолюсь за вас во время венчания?

— Нет, я хочу, чтобы обвенчал нас именно ты. Ты забыл, что мы договаривались?

— Не помню, чтобы мы о чем-нибудь договаривались.

— Тогда договоримся сейчас. Делай что хочешь, только соглашайся.

— У меня как будто есть право вето.

— Только не в этом случае. Мне не терпится спихнуть это дело. Меня столько лет уговаривали выйти замуж, что я решила: будет большим облегчением согласиться и разом со всем покончить.

Сидни покоробил ее практичный тон.

— Ты его любишь?

— Конечно.

— Ты так говоришь…

— Стараюсь не трепыхаться по этому поводу. Разумеется, люблю. У него потрясающий ум.

— В таком случае…

— Я ждала чего-нибудь больше, чем «в таком случае».

— Я с ним не знаком, Аманда. Все неожиданно.

— С кем-то из нас это должно было случиться. Ты все тянешь и тянешь.

— Речь не обо мне.

— Когда ты сможешь приехать и познакомиться с ним? Надеюсь, ты нас подготовишь к браку как положено.

Сидни заметил, что Леонард не ушел из комнаты и прислушивается к их разговору. Это действовало так же раздражающе, как сам телефонный звонок. Ему полагалось оставить Сидни одного и пойти гулять с Диккенсом.

— Пасторское наставление — обычное дело, когда пары готовятся вступить в брак.

— Тебе не нужно просвещать нас по поводу секса. Мы прекрасно справимся сами. А эти разговоры только будут смущать и нас, и тебя.

Сидни вспыхнул:

— Моя задача — побеседовать с вами о торжественности момента и о ваших планах обзаведении детьми.

— Тони сказал, что не хочет детей.

— Это не означает, что мы не должны это обсуждать. А ты, Аманда?

— Я не возражаю. Пусть все будет так, как пожелает Тони. Может, появишься в субботу на обеде у Найджела и Джульетты? Там и встретимся.

Когда Сидни в прошлый раз обедал с друзьями, у Аманды украли ее прежнее обручальное кольцо. Видимо, для нового в жизни мужчины она обзавелась другим.

— Не так просто выбраться из Кембриджа.

— Все ездят, а ты не можешь?

— Дел много навалилось.

— Должна же быть передышка от всех твоих убийств. И вообще: что может быть важнее, чем знакомство с человеком, с которым я собираюсь провести остаток жизни?

Найджел Томпсон с женой Джульеттой жили в Сент-Джонс-Вуд. На обед пригласили и сестру Сидни, Дженнифер, с ее приятелем Джонни Джонсоном. Джульетта, слышавшая про Хильдегарду, спросила Сидни, не желает ли он привести с собой кого-нибудь еще. Узнав, что знакомая гостя в Германии, сказала, что может сама позвать человека, чтобы за столом было восемь персон. Сидни отказался — он не хотел отвлекаться от беседы с Амандой и ее женихом.

Стол был в меру стильным и достаточно скромным (паштет из макрели с тоненькими ломтиками поджаренного хлеба, цыпленок, запеченный в горшочках с зеленой фасолью и подрумяненным миндалем, лимонный пирог) — ведь гости пришли оценить не изыски кухни, а Энтони Картрайта. И он их не разочаровал — весь обед говорил о себе.

Картрайт хоть и сумел получить привлекательную невесту, сам внешностью не блистал. Пришел на обед в твидовой тройке, которую, судя по всему, носил каждый день. Физиономию имел вытянутую, худую, с маленькими водянистыми голубыми глазками, плотно сжатым крошечным ртом, и только выдающийся вперед подбородок компенсировал мелкие черты лица. Сидни подумал, что ему бы неплохо отпустить бороду, чтобы сгладить линию скул, но вспомнил: важнее не наружность, а то, что говорит человек. А говорил он так, словно нисколько не сомневался, что умнее всех в этой комнате. Другим вопросов не задавал — ждал, чтобы спрашивали его. Никого не слушал — пока говорили другие, готовился к новому всплеску собственного красноречия.

В его присутствии Аманда стала похожа на девочку и старалась во всем угодить.

— Мы такие разные, что должны прекрасно дополнять друг друга, — смеялась она.

Картрайт заметил, что значительную часть свободного времени станет проводить по другую сторону Атлантики, занимаясь исследованиями в области природы движения, скорости, времени и пространства.

— Мне это очень подходит, — улыбнулась Аманда, дотрагиваясь до руки жениха. — Я буду продолжать вести в Лондоне независимую жизнь, пока Тони открывает тайны Вселенной.

— Каков характер ваших исследований? — поинтересовался Сидни.

— Священнику этого не понять, каноник Чемберс, — ответил Картрайт.

— Все-таки давайте попробую, — нахмурился Сидни.

Профессор покровительственно вздохнул и сообщил собравшимся, что их группа работает над экстраполяцией принципа неопределенности Гейзенберга — теории, которая гласит, что невозможно точно и в одно и то же время определить местоположение и скорость объекта.

— Почему? — спросила Джульетта.

Картрайт, хоть и раздосадованный, что его прервали, стал объяснять. Процесс измерения координаты и скорости субатомной частицы, например электрона, не может дать достоверных данных, поскольку на его корректность влияет сам наблюдатель — так называемый эффект наблюдателя. И профессор добивается финансирования для постройки сложного и дорогого шлейф-резонатора, способного не только точно произвести замеры, но и оценить то, что он называет принципом суперпозиции — состояния, когда частица существует одновременно в двух координатах.

— Шлейф-резонатора? — уточнил Сидни.

— Технический термин для обозначения генератора с диэлектрическим резонатором.

— Как один и тот же предмет может находиться одновременно в двух местах? — удивилась Дженнифер.

— Я доволен, что вы задали этот вопрос, — усмехнулся профессор. — Представьте полупосеребренное зеркало. Как известно, это стекло с такой степенью отражения, чтобы половина попадающего на него под углом в сорок пять градусов света проникала сквозь него, а другая половина отражалась под прямым углом. Таким образом, если отдельно взятый фотон натыкается на такое зеркало, у него пятьдесят процентов шансов пройти сквозь стекло и пятьдесят, чтобы отразиться.

— Понятно, — кивнула Дженнифер. — У света выбор: туда или сюда. Либо проходит сквозь зеркало, либо отражается.

— Обычный ответ.

— А разве не так?

— Не совсем. Предполагается, что фотон должен совершить либо одно, либо другое действие, но квантовая механика утверждает, что он способен совершить оба. Обнаружено, что объект может находиться одновременно в двух координатах, по крайней мере, это верно для субатомных частиц, таких, как электрон. При таком размере каждая крупинка массы и энергии находится в состоянии текучести, отчего объект получает способность находиться одновременно в двух или бесконечном числе мест.

— Вот это да! — восхитился Джонни Джонсон. — Потрясающе! Это относится только к мелким объектам, таким, как электроны? Не могу представить, чтобы люди находились одновременно в нескольких местах.

— Это помогло бы субъектам из преступного мира, — добавил Сидни. — Что еще пожелать? Совершаешь преступление и в то же время заручаешься алиби.

— Какой-то абсурд, — заметил Найджел.

— Вовсе не абсурд, — возразил Картрайт. — Это одно из наиболее перспективных направлений науки. К сожалению, мы пока не понимаем его значения.

— Что оно может дать людям? — спросила Дженнифер.

— Очевидно одно: мы не электроны, — заверил профессор. — Мир развивается по совершенно иным законам. Мне известно одно застолье в этой части северного Лондона, где на столе стоит один графин с вином и где, что мне особенно приятно, находится одна ни с кем не сравнимая Аманда Кендалл.

— Приятно слышать, — улыбнулась его невеста.

— Однако никто не может объяснить, почему Вселенная кажется расколотой на две несовместимые реальности. Если в мире все устроено по законам квантовой физики, почему мы не замечаем в повседневной жизни квантовых эффектов? Почему, например, каноник Чемберс, состоящий из квантовых частиц, не может материализоваться там, здесь и везде, где пожелает?

— Сидни на это большой мастак, — рассмеялась Дженнифер.

Картрайт не обратил на ее шутку внимания.

— Полагаю, дело в гравитации. Именно она укореняет нас в одном месте в каждый момент времени.

— Чтобы мы стояли ногами на земле?

— Именно. Но если попытаться снять гравитацию…

— И оказаться в невесомости, как в космосе…

— Тогда, пожалуй, мы сможем существовать одновременно в разных временах.

— Путешествовать во времени? — уточнила Аманда.

— Не исключено, что подобная возможность появится. В какой период прошлого ты хотела бы перенестись?

— В Эдем. В самое начало, дорогой, где будем только мы вдвоем.

Энтони Картрайт достал и раскурил трубку.

— Вряд ли Эдемский сад существовал, но не сомневаюсь, что у каноника Чемберса иное мнение.

— Да.

Сидни настроился на то, чтобы застольные научные разговоры не трогали его, и почти не принимал участие в обсуждении, кому в каком периоде истории хотелось бы жить. Аманда видела себя в образе королевы Елизаветы I, Джульетта — греческой поэтессой Сафо, Дженнифер — одной из героинь Джейн Остин. Под напором остальных Сидни решил, что мог бы быть викторианским священником в сельском приходе, таким как Гилберт Уайт, а Тони Картрайт заявил, что предпочел бы отдаленное будущее, когда можно было бы совершать путешествия во времени по своему усмотрению и всегда возвращаться куда нужно.

— А если бы жили в эпоху, когда не существовало путешествий во времени? — спросил хозяин дома.

— Постарался бы сделать так, чтобы одновременно находиться и в прошлом, и в будущем.

— Гениально! — восхитилась Джульетта.

— Правда не оставляет места для Бога, — заметил Джонни Джонсон.

Сидни хотелось домой, на следующее утро ему надо было рано вставать. Он допил вино.

— Богу неинтересно, в какие игры человечество играет с его идеями.

Воцарилось молчание.

— Извините, — произнес Сидни, — мне нужно возвращаться домой.

— Что-то не так? — забеспокоилась Джульетта.

— Все в порядке.

— Надеюсь, это не из-за еды?

— Или не устраивает общество? — рассмеялся Энтони Картрайт.

Сидни понял, что капризничает.

— Все было прекрасно. Прошу прощения, я не хотел никого беспокоить. Просто голова побаливает.

— Я подброшу тебя до станции, — предложила Дженнифер.

— Спасибо, не надо.

Дженнифер повернулась к хозяйке:

— Я скоро вернусь. Здесь недалеко.

— Я с вами, — подхватился Джонни.

— Зачем?

— Я настаиваю.

Аманда поднялась и поцеловала Сидни на прощание. Она хотела убедиться, что он по-прежнему готов провести ее через тернии подготовки к браку с Тони. Сидни слабо улыбнулся.

— Буду с нетерпением ждать этого события. — Он пожал Энтони Картрайту руку.

Когда они отъехали, Дженнифер произнесла:

— Будешь утверждать, что не ревнуешь Аманду?

— Нет.

— А сам в таком настроении. Что тебе в нем не понравилось?

— Уж больно он пыжится показаться хорошим.

— Среди мужчин такие попадаются. Ты должен радоваться за Аманду. Она встретила мужчину, который влюбился в нее.

— Согласен, но есть в нем что-то…

— Не смеши меня, Сидни!

— А ты что думаешь? — обратилась Дженнифер к Джонни.

— Мне не хочется тебе перечить, но кажется, что в словах Сидни есть резон.

На следующей неделе Аманда привезла Энтони Картрайта в Гранчестер. Невеста рассчитывала, что они расправятся с процедурой подготовки к браку в один прием — за обедом в «Синем, красном, белом». Но Сидни наотрез отказался — они должны прийти дважды в приходской дом, где с ними будут беседовать за утренним кофе.

Сидни заинтересовался, не потому ли такая спешка, что его приятельница забеременела. Он не сомневался, что сестра сообщила бы ему об этом, но уж больно Аманду обуял организационный пыл. Она успела заказать свадебный тур на юг Франции (признавшись, что станет за все платить сама — ее ученый жених получал не так много, а в ее планы входило остановиться в «Пале де Медитерране» в Ницце).

Удивляло и то, как Энтони Картрайт спешил разделаться с процедурой венчания до своей следующей поездки в Америку. Это выглядело странно: мужчина собирался покинуть молодую жену на шесть недель сразу после медового месяца, но его исследования, судя по всему, вступали в решающую стадию. Наука — новый передовой край, заявил профессор, а все интересные работы ведутся по ту сторону Атлантики.

— Ричард Фейнман из Калифорнийского технологического института разрабатывает графическую схему математического выражения, поведения субатомных частиц. Мне надо находиться там, иначе я вылечу из игры. Не хочу кончить, как бедный старый Мелдрам.

Профессор теоретической физики Невилл Мелдрам из колледжа Тела Господнего был близким другом Сидни, и никому бы не пришло в голову называть его ни «бедным», ни «старым».

— Я всегда говорила, что Кембридж — болото, — подхватила Аманда. — Не понимаю, почему Сидни так долго мирится с жизнью в провинции? И очень рада, что мы венчаемся в Лондоне.

Сидни налил кофе и предложил гостям тарелочку с песочным печеньем миссис Магуайер.

— Расскажите о своих родных, доктор Картрайт.

— Я единственный сын, отец давно умер, а мать живет на острове Скай. Так что сами понимаете: это прием скорее Аманды, чем мой.

Сидни попытался улыбнуться, предчувствуя, что их встреча гладко не пройдет. Он напомнил смысл церемонии: к венчанию следует относиться не легкомысленно, а благоговейно, сдержанно, обдуманно, рассудительно и со страхом Божьим.

— Мы все это знаем, — нетерпеливо произнесла Аманда. — Каждый из нас успел поприсутствовать на множестве свадеб.

— Но сами, насколько мне известно, не давали обетов перед Богом?

— Конечно, нет.

Сидни перевел взгляд на Энтони Картрайта и ждал, что ответит тот.

— Нет, — сказал математик. — Аманда — любовь всей моей жизни.

— В таком случае давайте начнем с рассуждений по поводу фразы: «Любовь всей моей жизни». У меня есть на сей счет свои взгляды, но будет полезно сначала выслушать вас. Как вы полагаете, что значит, если человек говорит: «Ты любовь всей моей жизни»?

Аманда недоуменно посмотрела на него:

— Я думала, ты даешь нам наставления перед вступлением в брак.

— Это подготовка к браку, — уточнил Сидни. — Наставления дают, если брак готов распасться. — Он снова попытался улыбнуться. — Надеюсь, до этого не дойдет.

— Я тоже надеюсь.

— Хорошо. — Сидни повернулся к Картрайту: — Вы оба должны понимать, что ваша связь на всю жизнь. Она должна продолжаться и после того, как утихнут первые восторги любви.

— Наши не утихнут, Аманда, ведь так?

— Конечно. Нас ждут долгие годы неподдельной страсти.

— Некоторым с этим везет, — кивнул священник. — Но моя обязанность предупредить вас о других возможностях: вы должны оставаться вместе не только в радости от обретения детей…

— Вряд ли у нас будут дети! — перебил математик.

— В этом мы согласны, — поддержала жениха Аманда.

— Но в болезни, горести и даже смерти.

— Сидни, ты очень мрачный, — заметила Аманда.

— Нисколько.

— Разве свадьба не радостное событие?

— Венчание — величайший момент торжества любви Христа к человечеству и вашей — друг к другу. Но мы можем наслаждаться им лишь в том случае, если соблюдена торжественность ритуала. Я недаром употребил слово «торжественность».

— В церкви на Слоун-стрит достаточно темно, — произнес Картрайт.

— Мама собирается украсить ее цветами, а день будет солнечным, я уверена.

— Не сомневаюсь, — кивнул Сидни. — Будем с нетерпением ждать этого события. Но пока счастливый день не наступил, я обязан вас спросить: вы истинно верующие христиане?

— Разумеется. Ты же знаешь, мы ходим в церковь.

— Это не всегда одно и то же. — Сидни не собирался делать молодым поблажки и снова повернулся к жениху Аманды: — Мы с вами виделись всего раз, и я хочу получить ответ: вы крещеный и прошли конфирмацию?

— Да.

— Верите в Бога Отца Вседержителя, творца неба и земли и Иисуса Христа Сына Божия?

— Я не стал бы это формулировать с такой решительностью.

— А как бы вы сформулировали?

— Сидни, ты слишком серьезен, — заволновалась Аманда. — Если и дальше будешь продолжать в том же духе, нам придется задуматься, не подыскать ли другого священника. Викарий той церкви в курсе, что церемонию проводишь ты. Он настаивает, что тоже должен сказать несколько слов. Только вот голос у него очень неприятный — интонации прыгают то вверх, то вниз.

— Если вы собираетесь венчаться в церкви, все священники отнесутся к вам одинаково. Если религиозный обряд вам не по силам, то позвольте напомнить, что существуют бюро записей актов гражданского состояния. — Сидни не собирался говорить так выспренно, но не мог позволить Аманде воспользоваться их дружбой и легко пройти свой путь.

— Бюро записей гражданского состояния? — воскликнула Аманда. — Это не для нас.

— Я только напомнил, что у вас есть выбор. А пока, Энтони, должен повторить свой вопрос. — Сидни сознательно употребил полную форму его христианского имени. — Вы верите в Святой Дух, католическую церковь, причастие, отпущение грехов, восстание из мертвых и вечную жизнь после смерти?

— Полагаю, верю.

— Полагать недостаточно.

— Ладно, верю.

В разговор снова вмешалась Аманда:

— Ты слишком суров, Сидни. Мне тоже собираешься задавать все эти вопросы?

— Конечно. И учти: когда дело дойдет до тебя, я могу показаться еще несговорчивее.

— Ты наказываешь меня за то, что я выхожу замуж за Тони, а не за тебя?

— Нет. — Сидни разозлился из-за того, что она упомянула об их дружбе. — Хочу убедиться, что ты понимаешь, что делаешь. Поверь, в итоге ты скажешь мне спасибо.

— Поживем, рассудим.

— Нет, — отозвался священник. — Судить будет Бог. — Сидни не понимал, почему так раздражен. Но не собирался поступаться верой ради того, чтобы показаться кому-то приятным.

В следующий вторник утром у Сидни были занятия в университете, и он отправился на велосипеде в колледж, чтобы помочь первокурсникам сделать первые шаги в теологии. Приближаясь к зданию, сообразил, что приехал слишком рано, и решил, что может сделать крюк и повидать своего коллегу — знаменитого астрофизика Невилла Мелдрама.

Профессор Мелдрам славился своей необычайной пунктуальностью. Он был самым элегантным мужчиной в колледже. Его изящные костюмы-тройки были сшиты на Сэвил-роу, он носил хрустящие белые рубашки с накрахмаленными воротниками и безукоризненно начищенные ботинки ручной работы. Профессор готовился к утренним занятиям — стирал с доски в аудитории формулы, которые Сидни и не надеялся понять: монохроматические коэффициенты поглощения, коэффициенты непрозрачности звездных недр.

— Сходи на несколько лекций, — посоветовал ему приятель. — Будешь в курсе космической гонки.

— Уж очень все сложно.

— Не сложнее теологии или древнегреческого. Мы можем давать друг другу уроки.

— Помнится, я остановился на периодической таблице.

— Что ж, придется начать сначала. А потом перейдем к обсуждению темной материи. Хотя… — Мелдрам сделал эффектную паузу и продолжил: — у тебя своей темной материи хватает.

Сидни прощал приятелю своеобразный юмор, зато ценил за удивительную точность. Невилл всю жизнь добивался ясности, и священник понимал, что нельзя тянуть и надо сразу переходить к сути дела. Коллега сказал, что лично не знаком с Энтони Картрайтом, но слышал о нем, поскольку в 1954 году оба претендовали на одно место — исследовательскую должность в Королевской Гринвичской астрономической обсерватории.

Сидни начал с вопросов, насколько совпадают их сферы научной деятельности и может ли его приятель пролить свет на намерение Картрайта построить шлейф-резонатор и на его работу в США.

— Американцы в данной области нас опередили — строят микроволновые усилители, квантовые излучатели, инфракрасные лазеры. Может, он что-то и нащупал. Но кто финансирует его поездки за рубеж и всю его лабораторию? Какой-нибудь американский университет вроде Колумбийского? Есть несколько физиков, получающих частные дотации.

— В данном случае это будет Аманда.

— Мисс Кендалл? Прости, Сидни. Я не сомневаюсь, что она выдающаяся женщина, но ведь явно не специалист в квантовой механике.

— Ты прав.

Невилл Мелдрам был настолько удивлен, что ему потребовалось привести себя в состояние душевного равновесия привычными, повседневными действиями. Он начал разбирать заметки, приготовленные для следующей группы студентов.

— Уверен, у Картрайта честные намерения, — тихо произнес он.

— Точно?

Физик поднял голову:

— Конечно, нет. Я сказал из вежливости. Не представляю, какой мужчина способен жениться на женщине только ради того, чтобы она платила за его научные исследования.

— Случается, что люди вступают в брак ради денег, Невилл.

— Да, знаю.

Сидни показалось, что приятель что-то недоговаривает.

— В чем дело, Невилл?

— Странно. Я считал, что Картрайт уже женат. Наверное, его жена умерла.

— Мне об этом не сообщили.

— А полагалось бы. Удивительно, что он об этом не упомянул. Я вспомнил: какое-то время они жили в Корнуолле. Его жена разводила собак. Корнуолка по рождению, она очень этим гордилась. Слышал даже, что желала своему графству независимости, говорила, что никогда оттуда не уедет. Картрайта это не устраивало — у астрофизика в Корнуолле мало перспектив. Когда Картрайт появился Лондоне, я слышал, что он купил жилье в Кингс-Линн. Наверное, потому, что жена не могла смириться с жизнью в столице. А что в Кингс-Линн, что в Корнуолле — одно и то же. Только, может, чаще приезжают гости.

— Очень тревожная информация. Как ты считаешь, трудно будет выяснить, не женат ли он до сих пор на ней? Очень бы не хотелось, чтобы Аманда вышла замуж за двоеженца.

— Вот уж действительно. — Профессор Мелдрам помолчал и добавил: — Поистине, в таком случае Картрайт должен будет находиться в двух местах сразу.

В субботу вечером Аманда пела в хоре Общества Баха в Фестивал-Холле, а после представления уговорила Сидни пойти выпить с ней и Энтони Картрайтом. Есть много тем, которые надо обсудить, сказала она, в частности, сколько времени им потребуется на религиозную подготовку перед свадьбой.

— Не понимаю, почему мы должны заниматься этим так основательно. Очень мило, что ты хочешь почаще видеться с нами, но не могут же все быть такими религиозными, как ты, Сидни.

— Подчас я чувствую, что недостаточно религиозен, но теперь речь не обо мне.

Картрайт отошел к стойке, чтобы заказать напитки. Впервые со времени свой помолвки Аманда осталась наедине с Сидни и поспешила заручиться его одобрением своего выбора.

— Он замечательный, правда?

— Безусловно, очень умен, — ответил Сидни. — Оригинальный выбор.

— А ты ожидал, что я выйду замуж за какого-нибудь богатенького из моих приятелей, которых ты всех подряд зачисляешь в тупицы?

— Я ничего не ожидал. Но ты нас всех удивила. Надеюсь, вы будете счастливы.

— Спасибо, что одобряешь.

— Мне кажется, Аманда, ты очень спешишь.

— Я не беременна, если ты на это намекаешь.

— Нет. Дело в ином.

— В чем? Ты что-то недоговариваешь.

— Вы хорошо узнали друг друга? Ты познакомилась с его родными и друзьями? Поняла, что у него в голове? Не было ли у него других женщин? Чего он ждет от отношений?

— Боже милостивый, Сидни! Столько вопросов — сразу не ответишь! Мы любим друг друга. Разве этого недостаточно?

— Я всегда считал, что для любви должны быть прочные основания. И прежде чем вступать в брак, необходимо убедиться, что они надежны.

Аманда видела, что Тони уже расплачивается за напитки и вот-вот вернется к ним.

— Сидни, все-таки странно, что ты раздаешь советы, как вести себя в браке, а сам не женат.

— Я правильно оцениваю свои скромные возможности.

— Думаю, скоро ты их расширишь. — Тон Аманды стал шаловливым. — Мы с Тони планируем через год или два посетить Германию.

— Ты рассказывала ему о Хильдегарде?

— Должна же я была убедить его, что ты мужчина с сердцем в нужном месте. — Вернувшийся с напитками Картрайт улыбнулся. — Он решил, что ты педик. — Аманда с обожанием посмотрела на жениха: — Правда, любимый?

Сидни нуждался в совете своего приятеля Джорджа Китинга, но когда они в очередной раз собрались поиграть в «Орле» в триктрак, тот оказался не в духе. У его старшей дочери Мэгги появился первый ухажер, и инспектор прилагал все усилия, чтобы с этим смириться.

— Ее детство закончилось, — жаловался он. — Мэгги больше не моя малышка. Хорошо бы ей снова было семь лет.

— Не в наших силах остановить время. Через год или два вы будете так же друг друга любить. И навсегда останетесь для нее отцом.

— Я больше не имею на нее влияния. Только и твердит: Дэви, Дэви, Дэви…

— Чем он занимается?

— Ничем таким, что могло бы приносить деньги. Хочет стать поп-звездой. Они попросили у меня денег на поездку в Ливерпуль. Ведь там заваривается вся эта музыкальная каша. Ей только шестнадцать лет, и я ответил «нет». Они хоть соображают, к чему это все может привести?

— Вы же не хотите, чтобы дочь убежала от вас? А она может это сделать.

— Предлагаете, чтобы я согласился и со всем смирился?

— Предлагаю не ссориться с ней — это не одно и то же. Ваша дочь зависит от вас больше, чем готова признать на людях или отцу. Старайтесь не возмущаться, будьте терпеливы. В конце концов, дети всегда возвращаются.

— Откуда вам это известно?

— У меня есть сестра.

— Та, что делит квартиру с мисс Кендалл? Как она, кстати?

— Вот о ней я и хотел поговорить.

Пока Сидни объяснял ситуацию, Китинг внимательно слушал. А когда допил пинту пива и принялся за вторую, произнес:

— Хорошо бы поговорить с родителями мисс Кендалл, выяснить, что они думают о Картрайте. Ни один отец не одобрит полностью выбора своей дочери, поэтому, если у него есть хоть капля здравого смысла, он не отдаст все деньги, а частично придержит. Вы знакомы с его адвокатом?

— Не думаю, что вправе заниматься финансами их семьи.

— А теперь представьте, что ее отец умирает. Или оба родителя. Например, погибают в автокатастрофе.

— Вы же не хотите сказать, что это часть преступного замысла?

— Разумеется, нет. Хотя…

— Вы становитесь еще более подозрительным, чем я.

— Подозрительность — основа полицейского сыска. Никому не доверяй, ничего не принимай на веру, все проверяй. И еще деньги — они непременно где-нибудь вылезут. Вы можете узнать у старика, сколько он собирается отстегнуть дочери после свадьбы (этот пункт часто оговаривается отдельной строкой) и сколько намерен придержать? Спросите насчет завещания: написал ли он его и видели ли дети данный документ? Ведь, насколько я знаю, у мисс Кендалл есть брат.

— Он женился на разведенной женщине и находится в немилости у родителей.

— И в силу этого лишен наследства? Было бы неплохо выяснить, является ли мисс Кендалл единственной наследницей и во сколько оценивается состояние сэра Сэсила.

— Скорее всего, он миллионер, — ответил Сидни. — У них большой дом в Челси и еще один в Монте-Карло.

— Хорошо бы узнать, сколько может потребоваться денег, чтобы построить научную лабораторию и финансово обеспечить уже имеющуюся жену.

— Деликатный вопрос.

— Полиция помогла бы.

— Очень любезно с вашей стороны, однако я не стану вас привлекать. Это дело лондонское, а у вас и здесь хватает хлопот.

— Да, так, Сидни, но мне очень нравится мисс Кендалл, и я не хочу, чтобы кто-то погубил ее жизнь.

— Погубил? Не слишком ли сильно сказано?

— Если Картрайт охотится за ее деньгами, если он уже женат, а сам прожженный негодяй, нам необходимо навести кое-какие справки.

Сидни тронула горячность приятеля, но вызвала беспокойство предложенная тактика. Сумеет ли он убедить Аманду, что она поступает опрометчиво, или его подозрения по поводу мотивов ученого ошибочны? Когда невеста и жених придут в следующий раз в приходской дом, надо будет их как следует расспросить. Он поведет разговор о будущей совместной жизни и воспользуется этой темой, чтобы задать вопрос, как они планируют вести общие финансовые дела.

— Ключевые слова, — начал Сидни, — «совместное пользование». Вступив в брак, двое становятся единым целым, но это новое единство должно сочетать в себе лучшее, что имеется в каждом из вас.

Аманда не желала откровенничать и отшучивалась:

— Моя внешность и его мозги — отличные составляющие.

— Я имел в виду иное.

— Можем по-другому, — добавил Картрайт, — моя внешность и ее мозги. — Ему явно наскучила их беседа.

— Речь идет о взаимопонимании. У вас должны быть общие ценности, общие этические представления, взгляды на жизнь.

— Что ты понимаешь под словом «общие»? Одним миром мазанные? — нервно рассмеялась Аманда.

— Сейчас не время балагурить. Женитьба — серьезный шаг. Вступая в брак, вы признаете Божью к вам любовь и любовь друг к другу. Это предполагает, что каждый из вас становится менее себялюбивым и в первую очередь думает о другом.

— Понимаю, — ответил Картрайт, — будем действовать единой командой. Жить в общем доме, иметь общие мысли и взгляды. Сваливать все в один горшок, чтобы получился брачный суп.

— Именно. В идеале у вас не должно быть друг от друга секретов. — Сидни старательно избегал упоминаний о деньгах — ждал, чтобы кто-нибудь из собеседников затронул эту тему. О деньгах заговорила Аманда:

— О финансах я не беспокоюсь. — Она повернулась к жениху: — Все, что есть у меня, будет твоим.

— Аналогично, — кивнул Картрайт.

Сидни подумал, что будущий муж Аманды мог бы сделать над собой усилие и быть немного более романтичным. Придумал бы что-нибудь получше этого «аналогично». Он в упор посмотрел на собеседников.

— Вы в курсе, что Аманда богата?

— Да.

— Деньги могут по-разному влиять на брак.

— По-моему, их лучше иметь, чем не иметь.

— И ты, Аманда, не отказываешься ими делиться?

Картрайт не дал невесте ответить:

— Я не иждивенец и сам зарабатываю на жизнь.

— Я вовсе не хотел сказать, что вы иждивенец. Но иногда мужчины чувствуют себя уязвленными, если у жены денег больше, чем у них.

— Я достаточно уверен в себе, чтобы не испытывать подобных чувств, каноник Чемберс.

— Я стану финансировать научную работу Тони, — добавила Аманда. — И не вижу для себя ничего более важного. Уж за это ты не обвинишь меня в легкомыслии, Сидни. Что может быть более подобающим жене, как не поддержать мужа? А я собираюсь стать именно такой.

Она поднялась, погладила жениха по руке, наклонилась вперед и поцеловала Сидни в щеку.

— Теперь доволен?

Через неделю, обедая в колледже Тела Господнего, Сидни воспользовался возможностью еще раз поговорить с профессором Мелдрамом. Хотя за тарелкой тушеного барашка ему это не удалось — тот сам хотел рассказать о своих опытах с содержанием газа в межзвездном пространстве и зависимости длины волн от непрозрачности среды.

— Давайте лучше обсудим содержание газа за «высоким столом» для профессуры, — пошутил профессор английского языка. — Чего-чего, а мутных разговоров там вполне достаточно.

Профессор Мелдрам считал, что у него такое же чувство юмора, как и у всех, однако его легко можно было вывести из себя.

— Считаю делом первостепенной важности, — провозгласил он, — мониторить солнечное влияние, поведение частиц высокой энергии и примеры гравитационного коллапса. Очень жаль, что гуманитарии ждут от физиков, чтобы те знакомились с поэзией раннего Средневековья, а сами ничего не слышали об исследовании в области космических лучей.

— Это очень сложно.

— Чепуха. Даже каноник Чемберс понимает, если делает усилие.

Сидни отвлекся и думал о Хильдегарде. А вернувшись к действительности, испугался, что придется вспоминать, о чем говорилось в прежней беседе об изучении элементарных частиц высокой энергии и их поведении. Он изменил тему и спросил друга, удалось ли тому что-нибудь выяснить о семейном положении Картрайта.

— Хорошо, что ты мне об этом напомнил, — произнес Мелдрам. — Потому что мои исследования в этой области оказались успешнее, чем в лаборатории. Я начинаю понимать прелесть побочной профессии — отдача происходит быстрее.

— Да, помогает развеяться.

— А в данном случае игра вообще стоила свеч. Миссис Картрайт существует и живет в доме в Кингс-Линн.

— Наверное, другая женщина с такой же фамилией.

— Не исключено. Но она занимается тем же бизнесом, что и та миссис Картрайт, о которой я слышал ранее. Съезди, потихоньку посмотри на нее.

— А каким образом…

— Тебе потребуется предлог. По телефону интересующих сведений ты не получишь. Появиться на месте и задавать неуместные вопросы тоже нельзя. Я придумал кое-что такое, что может дать искомый результат. — Мелдрам сделал глоток «Божоле». Он ждал, что Сидни одобрит его. — Помнишь, я говорил, что она разводит собак?

— Но какое это имеет отношение к делу?

— Неужели непонятно? Возьмешь с собой Диккенса. Он будет твоим прикрытием.

Священник засомневался, как со своими очень скромными познаниями в области собаководства он сумеет авторитетно говорить с заводчицей лабрадоров. Можно было бы попросить совета у Агаты Редмонд, но с некоторых пор он держался от этого семейства подальше.

Невилл предложил: пусть Сидни скажет, будто ему нужен щенок для племянника или племянницы. А взамен он предложит заводчице услуги Диккенса для одной из ее сук.

— Но если мне не нужен щенок?

— Обсудите вопрос, а потом ты передумаешь.

— Не люблю водить людей за нос и на что-нибудь подбивать.

— Но ты же детектив!

Сидни договорился встретиться с Амандой наедине в баре отеля «Савой». Он твердо решил поговорить с ней, прежде чем устраивать вылазку в Норфолк, — задумал нечто вроде допроса с пристрастием, чтобы приятельница узнала о его сомнениях. Но Аманда, почувствовав такой поворот событий, сразу стала отшучиваться — мол, она надеется, что ее не станут уговаривать все отменить.

Она настояла на шампанском и обрушила на голову Сидни массу информации о том, как готовится к великому дню. Платье было заказано в салоне Джона Каваны на Мейфэр, предусматривались три подружки невесты, два пажа и еще главная подружка — Дженнифер. Аманда заплатила за пошив костюма для Тони в ателье Генри Пула на Сэвил-роу, а ее мать будет в платье персикового цвета. Сидни внутренне ужаснулся, понимая, сколько все это стоит. И ответил, что с нетерпением ожидает события, уверен, что все пройдет хорошо (церковь замечательная, викарий хороший человек) и молодые проведут великолепный медовый месяц. Вот только он хотел спросить Аманду (хотя, конечно, это не его дело), не обидно ли ей, что вскоре после свадьбы муж планирует надолго уехать.

— В этом-то и прелесть, — ответила она. — У нас будут все преимущества людей в браке, но ни один не потеряет своей независимости. Тони сравнивает наш будущий брак с шарниром: мы и связаны, и каждый как бы на стороне. Куда бы ни повернули, всегда вместе.

— Уверена, что тебе это нужно?

— Разумеется.

— Как думаешь поступить с деньгами?

— Ты о чем, Сидни? Мы это уже обсуждали. У меня уйма денег, Энтони очень понравился папе. Он говорит, что пора нашей семье обзавестись мозгами. И не сомневается, что Тони получит Нобелевскую премию.

— Но как вы все устроите? В чьих руках будут деньги?

— У Тони.

— Заведете общий счет? Сколько ты ему уже дала?

— Сидни, это тебя не касается. Не понимаю причины твоего беспокойства. Денег хватит на все.

— Не сомневаюсь. Но считаю, что ты должна сохранить над ними контроль.

— То есть не доверять мужу?

Сидни пришлось зайти с другой стороны:

— Думаю, будет полезно, если ты сохранишь некоторую независимость.

— Фонд к отступлению? У мамы такой есть. И это ее единственный совет: оставь себе достаточно, чтобы в случае чего улизнуть. У каждой женщины должно быть обеспечение на год и время найти другого мужчину. А сама живет с одним. Тебе не нравится Тони?

— Нравится, — ответил священник. — Я восхищен его образованностью и рад, что он хорошо к тебе относится. — Произнести «влюблен в тебя» он не смог.

— Души во мне не чает, смотрит в рот. Поразительно!

— Что ты знаешь о его прошлом? Не был ли он женат?

— Ты об этом уже спрашивал. Вряд ли ситуация с тех пор изменилась.

— Супруги должны знать о прошлом друг друга.

— Не уверена, Сидни. Предпочла бы, чтобы все осталось во мраке. Мне не доставит удовольствия обсуждать таких ужасных людей из моего прошлого, как Гай Хопкинс. Единственный человек, о котором известно Тони, — ты.

— Я не был твоим бойфрендом, Аманда.

— Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Речь не о нас. Прошлое может иметь значение. Тони намного старше тебя. Я бы удивился, если бы у него до сих пор никого не было.

— Зачем мне об этом знать? Тони не верит в прошлое — говорит, что в наши дни время надо воспринимать по-другому: прошлое, настоящее и будущее как одно целое.

— Помнится, у Томаса Элиота были схожие мысли.

— Я «все женщины». Все женщины на все времена — разве не романтично?

— Конечно.

— Не будь таким занудой. Что с тобой, Сидни? Завидуешь моему счастью? Взбодрись. Ты сейчас не самая лучшая компания.

— Извини, Аманда, я пытаюсь помочь тебе.

— Полагаешь, я должна отказаться от свадьбы? И поэтому решил со мной встретиться?

— Ну…

— Если хочешь знать, я лучше думала о тебе. Ты не можешь вечно держать меня при себе. К тому же у тебя есть Хильдегарда. Я же тебя не ревновала. И если ты собираешься и дальше твердить о прошлом, неплохо бы вспомнить, что у нее оно тоже есть.

— Какой смысл приплетать ее к нашему разговору?

— Ты лицемер. Линяешь в Германию всякий раз, когда тебе приспичит повидать свою веселую вдову, а мне отказываешь в праве на счастье, хотя этот шанс, может, единственный в моей жизни. Не понимаешь, что я делаю ровно то же, что и ты? Выхожу замуж за человека, который будет жить за границей, как твоя Хильдегарда. Я подражаю тебе. Ты должен быть польщен. А вместо этого требуешь исключительного права и на меня, и на Хильдегарду.

— Ошибаешься.

— Тебе лучше поговорить об этом с Тони. Он любит данную тему: как вещи могут одновременно существовать…

— Знаю. И отчасти встретился с тобой, чтобы именно это обсудить.

— Ревнуешь, потому что мы решились, а ты все тянешь и тянешь?

— Проблема не в этом, и ты прекрасно понимаешь.

— Не понимаю даже, зачем ты явился сюда. Мы сто раз встречались по поводу моих брачных дел.

— Всего дважды. И все-таки тебе надо принять во внимание…

— Ну-ну, Сидни, выкладывай. Что мне нужно принять во внимание?

— Я не уверен, что доктор Картрайт тот, за кого себя выдает.

— Хочешь сказать, что он самозванец? Бог с тобой, Сидни! Я была у него на работе. Даже присутствовала на лекции. Мне прекрасно известно, кто он такой.

— Но как много ты знаешь о его прошлом?

— Столько, сколько надо. И если честно, Сидни, я устала от твоих вопросов с подковырками — низких, подлых, мелочных. Не могу их терпеть больше ни минуты. — Аманда встала. — Прости, если огорчаю тебя. Я желаю тебе только счастья. Чрезвычайно благодарна, но не могу слушать твоих наговоров и предательских слов. Тони любит меня. Я люблю Тони. Восьмого июля можешь идти на чью угодно свадьбу, только не на мою. Считай, что я тебя не приглашала.

— Но, Аманда…

— Оставь меня в покое и никогда больше со мной не заговаривай. Я сыта этим по горло. Все, даже Дженнифер, пытаются клеветать на Тони и мучают меня вопросами, серьезно ли я собираюсь выйти за него замуж. Да, серьезно! Мне наплевать на вас на всех. У меня есть Тони. У меня есть деньги. Найдем новых друзей, а с вами больше никогда не встретимся.

Аманда схватила шаль и выскочила в холл. И тут до Сидни дошло, что в баре стало тихо и все глядят в его сторону.

К горлу подкатила тошнота. Официант, заметив его состояние, подошел и спросил:

— Все в порядке, сэр?

— Принесите, пожалуйста, счет.

Прежде он никогда не расплачивался в «Савое» и решил, что цена только что выпитого ими шампанского будет близка к его недельной зарплате. Сидни дрожал — раньше с ним никто так не разговаривал. Надо собраться с мыслями и спокойно с кем-нибудь обсудить, как поступать дальше: с Дженнифер, Китингом, Мелдрамом или даже с миссис Кендалл.

Официант принес счет, и в бар снова ворвалась Аманда, бросившись к стулу, на котором недавно сидела.

— Забыла сумку! — Мельком, чтобы не показаться невежливой, посмотрела на Сидни и, бросив: — Молчи, не говори ни слова, — снова испарилась.

Псарня миссис Картрайт находилась на окраине Кингс-Линн рядом с фермой на дороге в Ханстантон. Миссис Картрайт оказалась невысокой, худощавой женщиной, с увядшей кожей и светлыми немытыми волосами, которые стригла скорее ее приятельница, чем парикмахер. Она была в заправленных в резиновые сапоги джинсах и свободном джемпере, слишком теплом для летнего дня. Сидни объяснил, что хотел бы предложить Диккенса в качестве племенного производителя — можно бесплатно, в обмен на одного щенка.

Заводчица отнеслась к его предложению с подозрением и стала задавать вопросы. Сколько лет псу? Является ли он экземпляром требуемого для продолжения породы качества? Есть ли у него родословная и имеет ли хозяин на руках документы, где указаны его прапрародители? Поверялся ли пес на бруцеллез, заворот века, выворот века, наследственные заболевания глаз и расстройство роста? Правильная ли линия бедер?

Все это было выше понимания Сидни, а миссис Картрайт заявила, что ей требуется больше информации. Однако с удовольствием показала свое хозяйство. Поглядев на производительниц, Сидни оценил размах ее бизнеса. Она стремилась получить красивых, здоровых, приспособленных к общению щенков от тщательно планируемых приплодов. Волнующее и рискованное занятие, объяснила заводчица. Расходы на ветеринара постоянно растут, и ей очень тяжело расставаться с восьмимесячными щенками, которых она так любовно выхаживала и у которых только-только стали проявляться характеры.

Все было четко организовано, но Сидни удивил ряд бетонных строений, никак не подходивших для собак.

— Эти домики тоже ваши? — спросил он.

— Склады, — ответила миссис Картрайт. — Забиты вещами мужа.

Священник едва мог поверить своей удаче.

— Он помогает вам в разведении собак?

— Нет. В основном живет в Лондоне, а сюда приезжает на каникулы.

— Следовательно, он учитель?

— В университете. — Заводчица откинула с лица растрепанную ветром прядь волос.

— Наверное, тяжело?

— Что?

— Что его нет рядом. — Сидни понимал, что разговор ее забавлял. Ведь он был не заводчиком, а священником.

Женщина наклонилась и принялась быстро осматривать его лабрадора.

— Мне подходит. Я могу свободно заниматься собаками, пока он работает. Почти каждый день звонит.

— Разве вы по нему не скучаете?

— Он мой лучший друг.

— И вам даже не требуется его видеть, чтобы знать, что он вас любит? — Сидни ободряюще улыбнулся.

Миссис Картрайт не ответила, и он сообразил: нельзя нажимать, иначе вызовет подозрение. Надо снова переходить на собак.

— А у меня лучший друг — Диккенс.

Его замечание развеселило миссис Картрайт.

— Он?

— Больше всего я ценю в нем то, что на него можно положиться, и его оптимизм. Вот если бы люди были такими же.

— Поэтому собак разводят — переносят положительные качества на следующее поколение. Мы постоянно пытаемся улучшить породу.

Миссис Картрайт вернулась к теме использования Диккенса в качестве производителя. Достаточно ли Сидни знает качества своей собаки, чтобы поручиться, что они улучшат породу потомства? Сильные ли у него передние и задние лапы, чтобы компенсировать соответствующие слабые места матери? Нормальный ли прогиб холки? Хорошая ли стойка? Какая постановка хвоста?

Сидни пытался отвечать на вопросы, но в итоге сказал, что с радостью оставит Диккенса для полной оценки. Мол, у него есть еще дела в Кингс-Линн.

— Вы будете присутствовать на свидании?

Услышав вопрос, Сидни внутренне покоробился.

— Как долго продолжается свидание?

— По крайней мере двадцать минут.

— И все?

— Вы знаете, каноник Чемберс, что в данном случае означает «свидание»? Это не зов под венец, а соитие. Диккенс у вас способен к зачатию?

— Не уверен.

— То есть раньше никогда не выступал в подобной роли?

— Насколько мне известно, нет. Не представляю, на что он способен.

— Мне необходимо понять, хватит ли у него полового влечения, чтобы эффективно выполнить работу.

— Когда мы гуляем по лугам, он очень интересуется дамами своей породы.

Слова священника не произвели на заводчицу впечатления.

— То, что он гоняется за каждой сукой, которая попадается ему на глаза — в охоте она или нет, — еще не означает, что он выполнит все как надо, когда дойдет до дела. В критический момент псы ведут себя по-разному. Можно сказать, как люди. Сами-то вы женаты?

Вот они и вернулись к теме. Сидни справился со смущением.

— Хочу найти себе жену, но священнику это непросто. Вот вы — как познакомились с мужем?

— Это случилось после того, как моей матери пришлось продать нашу ферму в Корнуолле. С деньгами нам никогда не везло. Отец умер, на нас насели кредиторы, и нам пришлось сматываться. Мать приехала сюда к сестре и привезла меня с собой. Тони как раз уезжал в университет…

— И что дальше?

— Он был первым из школы, кто поступил в Оксфорд. Упорно занимался, и по выходным я помогала ему, пока материал не стал для меня слишком сложным. Его отец тоже умер. Мы подолгу ходили с собаками по берегу. Бывали когда-нибудь в Холкхэме? Я считаю это лучшим местом в мире. В хорошую погоду можно подумать, что ты на Карибском море.

— А женились вы уже здесь?

— Зарегистрировали брак в отделе записи актов гражданского состояния. Мы не воцерковленные люди, каноник Чемберс.

— Теперь это не так распространено, как прежде.

— Мы ведь женились давно — двадцать лет назад, скоро серебряная свадьба, хотя сами не такие уж старые.

— С мужем часто видитесь?

— Он постоянно занят в Лондоне, но через выходные всегда сюда выбирается. Лето проводим вместе, часть Рождества и Пасхи. Конечно, нам проще вести такую жизнь, раз нет детей.

— У вас нет…

— Не получилось. Но теперь это не имеет значения. Мои дети — собаки.

— Хорошо идут дела?

— Отвратительно. Нам постоянно требуются деньги, Тони посылает, когда удается. Но он живет в Лондоне, а это дорогой город.

— Вы упоминали, чем он занимается, но я забыл. — Сидни сказал это как можно непринужденнее. Ему требовалось последнее подтверждение, и он сразу направится в отдел записи актов гражданского состояния.

— Преподает в университете.

— Какой предмет?

— Физику. Все это выше моего понимания, но он меня успокаивает: не тревожься — ты мой отпуск. Говорит, когда он здесь, то не хочет находиться ни в каком другом месте. Тяжело разлучаться, но надо зарабатывать деньги, иначе не на что будет существовать. Понимаю, кажется немного странным, если супруги живут порознь, но я могу на него положиться, а если меня что-нибудь начнет беспокоить, Тони сразу приедет.

— Плохо, когда трудности с деньгами.

— Ничего не поделаешь. Но на прошлой неделе Тони сказал, что ему дают большую работу и она принесет хороший дополнительный заработок. Придется уезжать далеко от дома, но дело того стоит. Мы сумеем перестроить служебные помещения, прикупить земли и, вероятно, даже вместе поехать в отпуск. Он что-то говорил об Америке.

— Вы там не были?

— Никто из нас не был. Тони боится летать, но обещал свозить меня в Калифорнию. Здорово, правда?

Похоже, у этого Картрайта железные нервы, если он называл свою предстоящую свадьбу обстоятельствами, которые потребуют более долгих дальних отлучек. Сидни начал размышлять о психологии двоеженства.

— Так мы продолжим с вашим псом? Дело предстоит хлопотное.

— Пожалуй, повременим. Но если можно, подпишусь на щенка. — Сидни подумал, что песика нужно подарить Леонарду хотя бы ради того, чтобы посмотреть на выражение его лица.

— Оставьте адрес. К сентябрю у нас появятся щенки на продажу.

— Очень любезно с вашей стороны. Рад был познакомиться. Простите, не расслышал вашего имени.

— Зовите меня Мэнди. Мэнди Картрайт.

Сидни восхитился выдержке мужчины, решившего обзавестись двумя женами с одинаковыми именами.

Он зашел в отдел регистрации актов гражданского состояния и выяснил необходимые факты. Затем снова прогулялся по улицам Кингс-Линн. Люди мужественно боролись с ветром, надеясь, что дождь все-таки не начнется. Сидни позвонил сестре выяснить, где Аманда, и узнал, что она готовилась к репетиции свадьбы, которая была намечена на вечер. Единственное время, когда свободен викарий, объяснила Дженнифер, и спросила, почему он интересуется.

— Скажу сразу: незваных гостей не ждут, если это у тебя на уме, — добавила она.

Сидни промолчал. Ему предстояло нелегкое дело — объяснить Мэнди Картрайт, почему ей нужно сесть вместе с ним в ближайший уходящий в Лондон поезд.

Церковь Святой Троицы на Слоун-стрит была вполне подходящим местом для проведения торжеств — апофеозом декоративно-прикладного искусства с внушительным фасадом из итальянского мрамора и витражами Уильяма Морриса и Берн-Джонса. Сидни считал ее кричащей, слишком бросающейся в глаза и, на его вкус, чрезмерно близкой римскому католицизму.

Входя в сумрак с яркого, только начинающегося летнего вечера, он наткнулся на группу цветочниц, устраивавших свободные экспозиции из гвоздик, хризантем, лилий, гладиолусов и роз. Сидни знал, что будет скандал, и на мгновение усомнился, правильно ли поступает. Но Картрайт собирался нарушить закон, его жена должна была собственными глазами увидеть, что происходит, а Аманда не хотела слушать никаких предупреждений.

Когда они пришли, репетиция уже шла полным ходом. Дженнифер стояла рядом с Амандой, роль застывшего возле Картрайта шафера играл незнакомый Сидни мужчина. Священник объяснял молодым, когда сделать шаг вперед, где встать, когда опуститься на колени, спросил у шафера, есть ли у него кольцо. Все понятно и без утайки, сказал он будущим жениху и невесте. Этот день — начало их счастья, и он сделает все возможное, чтобы он запомнился им на всю жизнь.

Рассказывая о том, как будет проходить венчание, священник упомянул, что в его практике никто ни разу не заявлял, будто знает какую-либо причину, препятствующую браку.

— Всегда что-то бывает в первый раз, — раздался голос Мэнди Картрайт.

— В чем дело? — поднял голову священник. — Я не вижу никаких препятствий к бракосочетанию; объявления о предстоящем браке были сделаны три раза.

— Этот человек — мой муж, — заявила Мэнди Картрайт.

— Ничего подобного! — вспыхнула Аманда. — Он скоро будет моим мужем.

— Аманда… — произнес Сидни.

— Что тебе здесь надо?

— Боже! — ужаснулся Энтони.

— Как ты мог? — воскликнула его жена.

— Ради нас. Ради денег, — ответил муж.

Аманда поняла, в какое ужасное положение попала, повернулась к жениху и отвесила ему пощечину. Сидни подошел к горе-охотнику за деньгами.

— Доктор Картрайт, когда я вас спросил, не давали ли вы раньше брачных обетов, вы ответили отрицательно.

— Верно.

— Следовательно, вы солгали.

— Отнюдь. Вы спросили, не давал ли я обетов перед Богом. Я же сочетался браком, расписавшись в отделе регистрации актов гражданского состояния. А это не одно и то же.

Сидни поразило, что этот человек не смутился и не испытал чувства вины.

— Законы церковные и законы людские в вопросах брака не противоречат друг другу, — заявил он. — Вы уже женаты. Вы ни разу не ездили в Америку и солгали о своей карьере. Вы жестоко обидели женщину, которая является моим близким другом. Я слишком возмущен, чтобы продолжать. Вы обманом обокрали мисс Кендалл.

— Она добровольно давала мне деньги.

— Как ты мог так поступить со мной? — всхлипнула Аманда.

— Я пытался полюбить тебя, — ответил доктор Картрайт.

— Прекрати! Не усугубляй положения! — остановила его жена.

— Скоты! — вырвалось у Аманды. — Вы оба заодно? Проворачивали подобные штуки и раньше? Как вы могли? Что мне теперь делать? Что сказать людям? Подлецы! Все вы подлецы!

Дженнифер взяла ее под руку и увела прочь.

— Пошли! — бросила Мэнди мужу. — Тебе еще придется со мной объясняться. И не думай, что легко отвертишься.

Они повернули в другую сторону, и за ними без слов поплелся шафер. Сидни остался наедине со священником.

— Я думал, что навидался всякого, — произнес преподобный Лайонел Тулис. — Но это уж ни в какие ворота.

— Интересно, откуда пошло такое выражение? — спросил Сидни. — Но и его недостаточно, чтобы описать, чему мы только что стали свидетелями. Миссис Картрайт — очень здравомыслящая женщина. Невольно задаешься вопросом: уж не случалось ли чего-нибудь подобного раньше?

— Нам сейчас не помешало бы выпить по чашке чаю, — предложил Лайонел Тулис. — Если вы, конечно, не предпочитаете чего-нибудь покрепче.

— Полагаю, виски у вас нет?

— Есть. Дело в том, что я терпеть не могу херес.

— Значит, у нас с вами много общего.

Хоть это был и не четверг — традиционный день их встреч в «Орле», — Сидни попросил инспектора Китинга прийти туда следующим вечером, чтобы обсудить недавние события. Полицейский называл такие разговоры «вскрытием без трупа».

— Интересно, — начал он, — неужели жена действительно знала мало, как утверждает, и как ей удалось оставаться настолько спокойной? Может, они вместе задумали потрясти Аманду? К счастью, до этого не дошло. Вы хорошо сработали, Сидни. А как вы догадались?

— Не знаю, — ответил священник, все еще переживая, что Аманда подверглась публичному унижению. — Наверное, интуиция.

— Не уверен, что она существует.

— Я тоже. Но надо надеяться.

— Думаете, то же самое, что осознание Бога? У одних есть, у других нет?

— Это дало бы верующим несправедливое преимущество.

— Но у них оно и так есть. Хотя бы возможность жизни после смерти.

— Возможность открыта для всех. Англиканская церковь не гонит от себя потенциальную паству.

— Даже Картрайта?

— Нет, если он раскаялся. Как вы считаете, Картрайту все сойдет с рук?

— Мы мало можем ему предъявить, — ответил инспектор Китинг. — Репетиция свадьбы — единственное доказательство его преступных замыслов. Ему сейчас и без нас придется многое улаживать. О ком я действительно беспокоюсь, так это об Аманде. Вы с ней говорили?

— Дженнифер сообщит мне, когда она будет готова.

— Видимо, это надолго отобьет у нее желание общаться с мужчинами. Не скоро теперь затеет новое приключение.

— Не сомневаюсь.

— Значит, теперь у нас остаетесь только вы. Когда едете в Германию?

— В следующем месяце.

— Разберитесь уж там побыстрее. А то у вас как-то все затянулось.

— Знаю, Джордж.

Сидни поднял голову и заметил у стойки Невилла Мелдрама. Тот жестом просил бармена снова наполнить его кружку.

— Не понимаю, почему я чувствую неуверенность в этих делах? Но сейчас вижу, что к нам собирается присоединиться мой друг — знаменитый физик. Он не любит подобного рода обсуждений. Свято верит в право на частную жизнь.

— Но должен бы удивиться тому, как все обернулось.

— «Удивиться» — странное слово. Не правда ли? — Сидни увел разговор в сторону от Хильдегарды. — Когда мы говорим «удивиться», то имеем в виду мыслительный процесс. Но это больше, чем мысли. Это то, что испытывали пастухи при рождении Христа. Или Его ученики при сошествии на них Святого Духа. Изумление — когда мы имеем дело с тем, что намного выше нашего понимания, оно дано нам во всем великолепии в качестве дара вечности. Боюсь, мы забыли, что такое настоящее удивление, и чем больше миримся с узкими рамками своего существования, тем меньше удивляемся. Сродни тому, как менялся смысл слова «страх». Теперь это лишь испуг, но когда-то был еще благоговейный страх, переполнявший людей восторженным трепетом.

— Я бы удивился только одному: если бы кто-нибудь вдруг сейчас прислал мне бесплатную кружечку пива. А на бесплатную проповедь уж никак не рассчитывал.

— Считайте, что получили за счет заведения, — улыбнулся Сидни. — В отличие от того, что наливают нам в кружки.

Вернувшись домой, он почувствовал себя уставшим и обрадовался, что рядом никого не оказалось. Леонард молился в Лондоне, а миссис Магуайер ушла, оставив ему картофельную запеканку с мясом. Только Диккенс ждал его с нетерпением. Сидни предвкушал, как можно расслабиться и, дав отдых ногам, послушать джаз и перечитать письмо от Хильдегарды, которое пришло тем утром.

Дорогой Сидни!

Надеюсь, у вас все в порядке. Мы ждем вашего приезда, чтобы порадоваться успехам в немецком языке! Приготовлю вашу самую любимую еду и устрою поездку за город. Увидите, как быстро меняется Берлин. Строители на каждом шагу.

Пытаюсь представить вашу повседневную жизнь. Как Аманда? Иногда меня беспокоит, сумеет ли она стать счастливой. Вы так к ней добры, как добры ко всем вашим друзьям. Но знайте, что один друг надеется: он для вас особенный, как вы для нее. Этот друг с нетерпением ждет вашего приезда. И этот друг —

Ваша Хильдегарда.

Стал накрапывать дождь, но Диккенса все равно надо было вывести из дому. Во время короткой прогулки по лугам Сидни размышлял о том, что для него значит Хильдегарда. Нельзя упускать возможность, решил он. Август наступит еще не скоро.

Вернувшись, он удивился, увидев перед входом в приходской дом машину с работающим мотором. Когда он приблизился, ему навстречу вышла женщина. Это была Аманда.

— Я ненадолго, — произнесла она. — Еду навестить друзей в Норфолке. Надо какое-то время побыть вдали от Лондона. Приехала извиниться. Мне не следовало сердиться на тебя.

— Прости за то, что я сделал.

— Когда ты все понял? — спросила Аманда.

— Пришлось провести кое-какое расследование.

— В «Савое» ты уже знал?

— Нет, но подозревал.

Аманда провела ладонью по щеке, стараясь удержаться от слез.

— Почему сразу не сказал?

— У меня не было доказательств.

— Но ты же всегда бываешь прав.

— Казалось, что мной движет моя идиотская ревность. Будь добра, зайди.

— Нет. Я в растрепанных чувствах и не в лучшей форме. — Аманда не могла смотреть приятелю в лицо. — Лучше поеду дальше.

— Чего-нибудь конкретно хотела?

— Нет, только извиниться. Мама сказала, что нужно, и я тоже понимала. Это все мое упрямство.

— И меня прости. Не желаешь рюмочку?

— Нет. Не могу. — Аманда колебалась. — Знаешь…

— Что?

— Ничего. Язык не поворачивается.

— Мы же друзья. Нет ничего такого, чтобы мы не могли сказать друг другу.

— У каждого из нас есть очень сокровенное.

— А… — пробормотал священник. — Сокровенное…

— Вот что я подумала… — произнесла она. — Понимаю, что несу чушь и ты сочтешь меня сумасшедшей… А что, если ты женишься на мне? Не в религиозном смысле. В романтическом — будем мужем и женой.

Если бы ее предложение прозвучало десять лет назад, это был бы самый волнующий момент в жизни Сидни. Но теперь, после стольких событий…

— Аманда, — промолвил он, — сейчас не время для подобных разговоров. Ты перенесла ужасное потрясение.

— А может, мне это было нужно? Ты единственный человек, который меня понимает.

— Не уверен.

— Совершенно не умею выбирать. Всегда считала тебя порядочным человеком, но почему-то вообразила, будто ты недостаточно для меня хорош. Речь о таких идиотских вещах, как деньги и положение — они сыграли со мной злую шутку. Я упустила свой шанс. Ты же любишь Хильдегарду?

— Да, — ответил Сидни. — Люблю.

Он впервые признался в своем чувстве. Прежде не говорил о нем ни себе, ни другим, а теперь произнес вслух и отрезал пути назад. Аманда посмотрела на него в упор:

— Но ты всегда будешь любить и меня?

— Конечно.

— Пока нас не разлучит смерть?

— Да, Аманда: всегда, пока нас не разлучит смерть.

Она махнула ему рукой, с которой так и не сняла перчатки. Темный профиль Аманды выделялся на фоне вечернего неба.

— До свидания, Сидни! — Она открыла дверцу автомобиля.

— До свидания, Аманда, благослови тебя Господь!

Дверца хлопнула. Сидни ждал, пока машина не скрылась в темноте. Он посмотрел на луну и не сразу понял, что плачет.

Поездка в Берлин

Сидни три года не был в Берлине. Восстановительные работы в британском секторе шли полным ходом, а на Курфюрстендамм и вокруг вокзала «Зоологический сад» с такой скоростью, что эта часть города приобрела футуристический вид. Он еще помнил разговор с братом Хильдегарды Маттиусом — тот был журналистом и описывал жизнь берлинцев сразу после войны: люди босиком разбирали завалы, собирали на дрова любые деревяшки, рылись в подвалах в поисках еды, отрывали пуговицы с одежды мертвых. Это был совершенно иной мир — мир побежденных. Но теперь город стирал недавнюю историю, и из руин поднимались здания из стекла, стали и бетона.

Сидни остановился у Хамфри Тарнбулла, викария церкви Святого Георгия в британском секторе, и предвкушал две недели, которые проведет с Хильдегардой. Приход находился на Варнен-Вег в районе Шарлоттенбург в десяти минутах ходьбы от Клуба британских офицеров и магазина военно-торговой службы Великобритании. Сидни понимал, что Хамфри, как всегда, в обмен на бесплатный кров переложит на него кое-какие дела, чтобы самому несколько дней отдохнуть. Предстояли также чаепития, коктейли и официальные обеды. Комендант британского сектора Рон Делакомб и его адъютант Тристрам Хейверс прокатят его по городу в «Мерседесе». И в результате Сидни опасался, что не сможет провести с Хильдегардой столько времени, сколько хотелось бы.

Он планировал, устроившись, распаковав вещи и переночевав, на следующее утро отправиться за Хильдегардой в ее многоквартирный дом, чтобы потом вместе пройтись по магазинам на Курфюрстендамм, пообедать в универмаге, прогуляться в парке Тиргартен. А на ужин Хильдегарда приготовит что-нибудь простое — гороховый суп или сельдь с запеченным картофелем.

Он был немало озадачен, когда, позвонив в дверь, обнаружил, что дома никого нет. Стал думать, не перепутал ли день, но не сомневался, что они договорились именно на 29 июля. Дату было легко запомнить — день рождения его матери. На случай, если неисправен звонок, Сидни постучал. Мимо прошла пожилая дама, пробежала немецкая овчарка. Девочка играла в пристенок теннисным мячом. Он прервал ее тренировку и спросил, не знает ли она Хильдегарду или Бауманнов — ее сестру и зятя. Девочка не знала.

Было одиннадцать утра, и у него не оставалось выбора, как только ждать. Сидни перешел улицу и сел за столик в ближайшем кафе. Наверное, сюда планировала сводить его Хильдегарда. На мгновение блеснула надежда, что они договорились встретиться здесь, а не у нее в квартире. Сидни смотрел на ее дом и медленно пил кофе.

Вспыхнуло минутное раздражение: стоило ли проделывать весь этот путь, чтобы оказаться у закрытой двери? Какие у Хильдегарды более важные дела, чем встреча с ним? Может, он у нее не на первом месте, как привык думать?

Нет, не в ее характере забывать об их встречах или назначать на это время какие-то другие, более важные дела. Сидни начал беспокоиться. Уж не заболела ли она? Он никогда не спрашивал Хильдегарду о ее здоровье, считая, что у тридцатилетней женщины со здоровьем нет проблем. Но теперь встревожился. А вдруг у нее больное сердце, о чем она никогда не рассказывала? Или ее сбила машина? Или на Хильдегарду напали? Улицы Берлина хорошо охранялись, но это не исключало несчастного случая или даже убийства.

Сидя в кафе, он терзался — как будет жить без нее? Хотел проводить с ней больше времени. И от того, что Хильдегарда куда-то пропала, острее почувствовал, как она ему нужна. Может, у нее есть мужчина, о котором Хильдегарда ничего не говорила? Или она замужем и, подобно Энтони Картрайту, ведет двойную жизнь?

Хорошо ли он, Сидни, знает ее? Он понимал: очень важно, чтобы женщина сохраняла налет тайны. И пара — если только можно назвать их парой — продолжала что-то открывать друг в друге. Сидни сознавал: чтобы изменить и углубить отношения, требуется время, но продолжал сомневаться. Может, их связывает только дружба? Пусть по-своему крепкая, но это все-таки не любовная страсть. Может, нужно было объясниться с ней раньше и более откровенно?

Сидни смотрел из окна кафе на проходящих мимо людей: бизнесменов в облегающих костюмах с узкими лацканами и «дипломатами» в американском стиле. На женщин в платках, ведущих в Тиргартен непослушных детей, на бригаду дорожных рабочих в одинаковых комбинезонах, остановившихся передохнуть и покурить. На какое-то время все загородил проезжавший по улице танк. Сидни скучал по Хильдегарде и теперь беспокоился, что сделал что-то не то. Вспомнил, как в прошлый раз сидел в этом кафе, и сестра Хильдегарды пришла с альбомом и рисовала людей у стойки и в зале. Сказала, что хочет стать кем-то вроде Генриха Цилле, немецкого Диккенса, пытавшегося в своих рисунках передать душу города и горожан, их сердце и душу.

Сидни расплатился, вышел из кафе и вернулся к дому. Девочка закончила упражнения с мячом, овчарка спала в тени, а на звонок по-прежнему никто не отвечал. Наступил полдень. Сидни понимал, что пора сесть в трамвай, возвращаться в приход и спросить Хамфри Тарнбулла, не собирается ли тот ему что-нибудь поручить. Он решал, надо ли ему рассказывать, что с ним приключилось. Не посмеется ли Хамфри над ним?

Сидни уже подходил к остановке трамвая, когда его окликнули. Обернувшись, он увидел, что за ним бежит взмокший Маттиус Бауман. Костюм в беспорядке, галстук на стороне. В руке поношенная фетровая шляпа и измятый номер газеты «Дертагессшпигель».

— Вы приходили к нам? Извините. Хильдегарда беспокоилась. А я опоздал. Пожалуйста, простите.

— Что случилось? — спросил Сидни. — С ней все в порядке?

— Да. Но с матерью плохо.

— Где она?

— В Лейпциге. Фрау Лебер упасть на улице. Очень жарко. В такая жара шла в пальто. Она всегда носить пальто. И ее разбило. Не уверен, что знаю, как это по-вашему — schlaganfall. Удар? Обе сестры спешить к ней. А я здесь, чтобы сообщить вам.

— Мне ехать к ним?

— Хильдегарда просила, если вы можете. Вам надо разрешение и виза. Она просила вам помочь. Нам нужно ехать в туристическое агентство.

— Сейчас?

— Сегодня после обеда. Документы у вас все есть?

— Да.

— Надо иметь все. Там любят бумаги. И марки.

— Марки я с собой не привез.

— Не те. Которые вклеиваются в паспорта. Вы бывали в ГДР?

— Не имел удовольствия.

— Удовольствия там нет. В Восточном Берлине нормально, есть театры, очень даже хорошие, много пива и несогласных с властью. Хильдегарда вам покажет. А остальная страна, как Россия.

— Как долго Хильдегарда и Труди собираются там пробыть?

— Зависит от матери.

— Насколько она плоха?

— Знаете, как говорят: «В ГДР, чтобы лечь в больницу, надо иметь очень крепкое здоровье». — Зять Хильдегарды нахлобучил на голову шляпу. — Слабый умрет.

Туристическое бюро находилось неподалеку от Бранденбургских ворот. Маттиус познакомил Сидни со своим приятелем Карлхайнцем Ренке, который отвечал там за выдачу разрешений на поездку. Ренке предупредил, что процесс будет долгим и он не гарантирует успех. Из рук в руки перешли деньги: десять немецких марок только за визу и еще по двадцать пять принудили поменять на каждый день. Сидни встревожился, что ему не хватит наличности.

Сначала следовало получить въездную визу от советской военной администрации в Германии. Их было четыре вида. Сидни должен был сообщить точные даты и время поездки. Но разрешений на въезд и выезд оказалось недостаточно — требовалась еще транзитная виза, определяющая маршрут поездки, которую он должен был совершить в максимально короткое время. Далее осуществлялась регистрация в народной полиции, и в паспорт вклеивалась соответствующая марка. Туда же заносились названия посещаемых городов и областей и срок окончания действия разрешения.

Сидни удивлялся, насколько мучительна эта бюрократическая волокита, и не мог представить, кому пришло в голову устанавливать подобные порядки. Они основывались на методах слежки и тотального контроля. Власти желали знать, где приезжий находится каждый конкретный день. Он не имел права изменить планы и совершить неожиданный поступок.

Пока Ренке занимался бумагами, Сидни смотрел в дверь, как восточные полицейские проверяли направлявшиеся на запад машины. Людям, уезжавшим из республики — Republikfluchen, как объяснил ему Маттиус, — не доверяли. Мужчин допрашивали, посылки отбирали, машины разворачивали обратно. Сидни усмехнулся: в восемнадцатом веке под властью курфюрста Берлин привлекал своей терпимостью к иностранцам. Он являлся оплотом свободы. А теперь стражи границ делали все, чтобы это место не понравилось приезжим. Восточные немцы так рвались оттуда, что Сидни невольно задался вопросом: зачем он едет туда?

Через три дня он был на станции «Зоологический сад», где останавливался следующий в Лейпциг поезд. Дело было к вечеру. Все четыре платформы заполнили люди, и Сидни, чтобы пробиться к вагону, пришлось поработать локтями. Несколько восточногерманских солдат успели хорошо выпить, молодые матери в цветастых кофточках держали за руки скучающих детей, а отцы мрачно смотрели перед собой. Группа девушек в спортивной одежде направлялась на соревнование в Мюнхен. Дружно пели пионеры в белых рубашках и синих галстуках, тощие, голодные на вид бизнесмены в дешевых деловых костюмах искали свои места.

Сидни сел в поезд и стал переходить из вагона в вагон к своему месту. Он надеялся, что там будет не так шумно — хотел почитать роман Грэма Грина «Человеческий фактор».

Проходя мимо семейств и стоявших в тамбурах мужчин, он размышлял, как поступит, если его место окажется занятым. Он и так исчерпал все свои знания немецкого. Нищий попросил денег, и Сидни почувствовал себя виноватым, что не дал. С чемоданом в одной руке и с портфелем в другой он остановился, чтобы узнать номер вагона. И вдруг заметил мужчину, в котором узнал студента из Кембриджа Рори Монтегю. Рядом с ним сидел другой человек, видимо, его деловой партнер. Когда Сидни постучал в дверь купе и сдвинул дверь, оба удивленно подняли голову.

— Мистер Монтегю! Какая неожиданная встреча! Вот уж не ожидал вас здесь увидеть.

— Извините, — ответил по-немецки мужчина. — Я не говорю по-английски и не понял, что вы сказали.

Сидни не сомневался, что перед ним был Монтегю — та же родинка на левой щеке.

— Но я же знаю, что вы говорите по-английски. Вы Рори Монтегю.

— Я Дитер Хирш, — произнес мужчина по-немецки. — А это мой коллега Ганс Фарбер.

Сидни продолжил на ломаном немецком:

— Я вас знаю по Кембриджу. Вы ученик Валентайна Лайала, который упал с крыши Королевского колледжа.

— Ошибаетесь, — покачал головой мужчина и спросил: — Это ваш вагон?

— Нет, не мой, — ответил священник.

— Тогда пойдите поищите свое место. Сегодня поезд переполнен.

Сидни был озадачен. Может, все его давнишние подозрения оказались правильными? Монтегю шпион, вот только на чьей стороне?

В его купе разместилось семейство из пяти человек. На его месте у окна сидела белокурая девчушка с косичками. Сидни не стал ее сгонять и устроился в середине скамьи, прижатый к дородной женщине с бумажным пакетом с яблоками. Женщина чуть подвинулась, а девочка в ответ на любезность Сидни вдруг заявила, что не хочет сидеть рядом с иностранцем.

— Не говори глупостей! — оборвала ее мать и извинилась перед Сидни.

— Все в порядке, — кивнул тот.

— Вы американец?

— Нет, англичанин.

Дородная женщина предложила Сидни яблоко.

— Ну, хоть не русский. Вот вам за это.

Сидящий напротив студент оторвался от книги:

— Осторожнее, бабушка.

Поезд выезжал из Берлина, а солнце еще стояло высоко. Двое мальчишек возились с пластмассовыми игрушками, воображая себя космонавтами, исследующими мир, в котором давно нет денег. В окне промелькнул отряд солдат, маршировавших на фоне плакатов: советские рабочие с инструментами в руках выражали солидарность своим восточногерманским товарищам. Транспаранты висели на разбомбленных зданиях, а люди под ними шли так, словно боялись привлекать к себе внимание.

Поезд миновал Вилмерсдорф и Зелендорф и направлялся к Потсдаму. Под откосом валялись ржавые, разбитые, со следами пуль вагоны. Крестьяне обрабатывали поля, а вдали Сидни с радостью увидел в маленьких деревнях верхушки нескольких церковных колоколен. Когда показались предместья Виттенберга, Сидни подумал о Мартине Лютере, в знак протеста вывесившем на дверях Замковой церкви свои девяносто пять тезисов о покаянии и индульгенциях. Теперь происходила другая, насильственная революция, обещающая пролетарский рай на земле. Вот только изувеченный шрамами пейзаж никак не напоминал рай.

Поезд приближался к промышленному сердцу ГДР, и Сидни почувствовал запах выбросов заводов и фабрик. Состав миновал заводы Биттерфельда, затем Хольцвассиг. Женщина с яблоками спала с открытым ртом. Сидни не понимал, зачем она нацепила пальто. Не мог представить, чтобы мать Хильдегарды походила на нее. Девочка с косичками сказала, что ее тошнит.

Поезд остановился. С улицы в окна стучали и махали руками товарищам солдаты. По коридору быстро прошел взволнованный поездной охранник. Сидни заметил снаружи знак: «Аllе Fahrzeuge Halt!»[12] Солнце сильно припекало. Листья на ветвях пожухли. В открытом грузовике возвращались домой после трудового дня в полях рабочие. Водитель посигналил, солдаты ответили свистом. В купе даже с открытым окном стало нестерпимо душно.

Сидни попытался читать, но не мог сосредоточиться. Девочка сказала матери, что ей нужно в туалет. Когда Сидни поднялся, чтобы пропустить ее, дверь купе сдвинулась в сторону. За ней стоял Монтегю. Он протянул Сидни запечатанный конверт и сказал по-английски:

— Возьмите и, если что-нибудь случится, отдайте директору.

— Зачем?

— Не задавайте вопросов. У нас нет времени.

— Что происходит?

— Вам лучше не знать. Если попадете на допрос, пусть видят ваш пасторский воротник. Тут доверяют священникам.

— Я считал, что религия здесь запрещена.

— Пытались запретить. Не получилось.

— То есть мой сан делает меня в их глазах как бы беспристрастным?

— Дело не в этом, — быстро ответил Монтегю. — Тут считается, что священники настолько глупы, что ничем не могут навредить.

Мать с дочерью показали, что им надо пройти, и Монтегю исчез, оставив загадочный конверт на страницах книги Грэма Грина. В нем явно содержалось нечто секретное и важное, но почему Монтегю доверил конверт ему? Может, заманивал в ловушку? Но кому понадобилось его дискредитировать? Самое правильное, подумал Сидни, как можно скорее спрятать конверт и обо всем забыть. Он закрыл книгу и убрал в портфель. Внутри лежал миниатюрный фотоаппарат, который подарил ему Дэвид Марден. Сидни вынул его: пока мать с девочкой отсутствовали, можно спокойно поснимать из окна. Пейзажи открывались красивые — пшеничные поля и на них птицы. Что-то в духе картин Ван Гога. Сидни даже разглядел церковь вдали. Он поднял аппарат, посмотрел в видоискатель и нажал на спуск.

Дверь снова открылась. Сидни ожидал увидеть мать с дочерью, но на пороге стоял охранник. Его сопровождал военный. Дородная дама проснулась и показала документы. Сидни убрал аппарат в портфель и потянулся за паспортом. Он знал, что его бумаги в порядке, но от жары в купе и от неожиданного появления Монтегю вспотел.

Охранник спросил его фамилию, дату рождения и цель приезда. Сколько времени он намеревается оставаться в Лейпциге, где собирается остановиться и с кем встречаться. Ответы на все вопросы содержались в бумагах, но охранник продолжал допрос, переводя взгляд с Сидни на документы и обратно и демонстративно изучая паспорт и визы.

Сидни предупредительно заговорил по-немецки:

— Можете убедиться, что здесь все в порядке.

Охранник хмыкнул, но промолчал. Его как будто не интересовало, что перед ним англичанин и пастор. Военный щелкнул пальцами правой руки и показал на портфель.

— Там только мои рабочие бумаги и книга. Я священник.

Военный заглянул в портфель, извлек книгу и перелистал страницы. Сидни порадовался, что заблаговременно переложил конверт в боковое отделение на «молнии». Хотя вряд ли письмо — или что там было — могло его сильно скомпрометировать, тем более что текст наверняка на английском.

Военный засунул руку в портфель и вытащил фотоаппарат.

— Это не книга. И не бумаги, — объяснил он.

— Всего лишь фотоаппарат, — ответил Сидни.

— Мне не приходилось видеть туристов с такой камерой.

— Согласен, она может показаться не совсем обычной. Я тоже раньше подобных не встречал.

— Откуда у вас аппарат?

— Друг подарил.

Сидни не был уверен, что Дэниел Марден мог считаться его другом, и не хотел сообщать, при каких обстоятельствах оказался у него аппарат.

— Друг попросил вас сделать для него снимки?

— Нет.

— Сколько раз вы снимали после того, как пересекли границу ГДР?

— Всего один, а до этого несколько раз фотографировал в Западном Берлине.

— Вам известно, что запрещено снимать правительственные здания, промышленные предприятия, поезда, объекты транспортной инфраструктуры и военные казармы?

— Да.

— И вы ничего такого не фотографировали?

— Насколько могу судить, нет. — Сидни твердо верил, что водонапорная башня вдали не в счет.

— Экий вы несообразительный. Надо лучше соображать.

— Я не совершил ничего предосудительного.

— Такие фотоаппараты, как ваш, используются для пересъемки документов.

— Я не переснимал никаких документов.

— Они в арсенале шпионов.

— Я не шпион.

— Нам придется взглянуть, что у вас на пленке. Если ничего запрещенного нет, мы вернем аппарат. Нам известно, где вы будете проживать в Лейпциге.

Сидни понял, что стоящие перед ним люди собираются отобрать у него аппарат, а он этому никак не может помешать.

Из соседнего купе раздался крик и звуки потасовки. Кто-то позвал:

— Эммерик!

Военный, унося аппарат Сидни, поспешил в ту сторону и сделал знак охраннику следовать за собой. Крики повторились, раздался выстрел. Кто-то отдал команду прекратить стрельбу. Стараясь понять, откуда доносится шум, Сидни выглянул в окно и увидел убегающего по полю Рори Монтегю.

Он несся зигзагом. Снова раздались выстрелы, и прежде чем Монтегю успел достичь рва вдалеке, в него попали. На секунду он замер, а затем рухнул на землю. К нему бежали двое солдат и, размахивая руками, звали остальных. Среди них был сосед Рори Монтегю по купе Ганс Фарбер. Люди собрались вокруг лежащего тела.

Фарбер обернулся и посмотрел на поезд. Он явно высматривал какое-то определенное окно. Долго вглядывался, прикрыв левой ладонью глаза от солнца. А затем вытянул вперед руку.

Он указывал прямо на Сидни.

Через два часа Сидни въехал в предместья Лейпцига в полицейском фургоне. Он остановился на жаркой городской улице в тот момент, когда за решетку препровождали какого-то старого пьяницу.

— Вы останетесь здесь на ночь, — сказали Сидни. — Утром вас допросят. Ваши вещи изымаются.

Его ввели в мрачный чертог тюрьмы и повлекли по лабиринту коридоров, где на поворотах зажигались своеобразные светофоры. Когда загорелся красный свет, Сидни поставили лицом к кирпичной кладке в утопленную в стену нишу. Измотанный и ошеломленный, он пытался подбодрить себя приятными, успокаивающими мыслями, но они не приходили. Дверь в камеру открылась. Внутри стояла кровать, от унитаза сильно пахло. Матовое окно под потолком пропускало снаружи немного электрического света, но Сидни сразу понял: добраться до него не получится.

Он был в «Рунде Экке», лейпцигской штаб-квартире «Штази». Сидни лег на узкую жесткую кровать и подумал, узнает ли когда-нибудь Хильдегарда, куда он попал.

После жаркой, беспокойной, почти бессонной ночи его вывели из камеры и позволили принять холодный душ. Почистить зубы было нечем, пришлось ограничиться тем, что прополоскать рот. Вскоре Сидни препроводили на второй этаж к старшему офицеру «Штази» Лотару Фешнеру, мужчине в аккуратном легком костюме, с набриолиненными волосами и такими ухоженными ногтями, что Сидни заподозрил в нем извращенца.

Фешнер сидел вполоборота к угловому окну. На столе царил порядок: пепельница и телефон слева, бумага и конверты посредине, лампа справа. Чиновник так сильно благоухал дешевым одеколоном, что Сидни невольно пришло в голову, что он нарочно так постарался, желая скрыть запашок спиртного. Представил, что в ящике стола заперта бутылка водки и, наверное, револьвер. По тому, как лежала на столе ручка, Сидни догадался, что Фешнер левша. Снаружи доносился гимн ГДР.

— Сигарету? — предложил Лотар Фешнер.

Он произнес это слово таким образом, что Сидни засомневался, на каком языке его собираются допрашивать — на английском или на немецком. Ответил он на всякий случай по-немецки, решив, что может склонить немца в свою пользу:

— Не курю.

— Я тоже.

Последовала долгая пауза. Фешнер никуда не спешил и рассматривал бумаги на столе с видом врача, собирающегося объявить пациенту смертельный диагноз.

— Хотите разглядеть, не дрожат ли у меня руки? — произнес Сидни.

Немец как будто не услышал его.

— Откуда вы знаете Дитера Хирша?

— Такого не знаю.

— Неправильное начало, каноник Чемберс. Было замечено, что вы разговаривали с этим человеком и получили от него пакет. Девочка с косичками видела.

— Я не знал этого человека как Дитера Хирша.

— Вы приняли его за кого-то другого?

— Да.

— Англичанина?

Сидни пришлось решать, как далеко заходить в откровенности.

— Я подумал, что он мой коллега.

— Священник?

— Нет. Из Кембриджского университета, членом которого я являюсь. Слышали о таком?

Фешнер помолчал — казалось, в его распоряжении была вечность и он собирается держать здесь англичанина столько, сколько пожелает.

— Вообразили, будто упоминание об университете вам поможет?

— Нет, подумал, что вам это будет интересно.

— Кембридж — место, где детки привилегированных папаш устанавливают контакты и находят себе должности в компаниях, которыми заправляют папаши их друзей.

— Вся суть в достоинствах. Это единственный критерий элиты.

— Я бы не стал определять элитность подобным образом.

— Возможность, открытая каждому.

— Каждому, кто пользуется благами от рождения.

— Согласен, что некоторые пользуются на старте преимуществом.

— Например, Дитер Хирш?

— Наверное.

Фешнер повернулся и посмотрел в окно. Часы пробили десять.

— Зачем он дал вам конверт? — спросил Фешнер.

— Полагаю, хотел от него избавиться.

— В таком случае почему просто не выбросил его?

— Не знаю.

Фешнер изменил тактику и начал задавать вопросы быстро, один за другим:

— Как вы считаете, что он хотел, чтобы вы сделали с этим конвертом?

— Вероятно, чтобы я отвез его в Кембридж.

— Вы знаете, что внутри?

— Понятия не имею.

— Сами как оказались в поезде?

— Я уже объяснял: ехал к приятельнице в Лейпциг.

— Какой приятельнице?

— Миссис Хильдегарде Стантон.

— Она англичанка?

— Ее девичья фамилия Лебер. Хильдегарда Лебер. Ее отец сражался в рядах Сопротивления в Лейпциге против фашистов.

— Он был коммунистом?

— Ганс Лебер? Расстрелян перед ратушей.

— Она его дочь?

Сидни начал терять терпение:

— Да.

— Вы утверждаете, что он герой Лейпцига?

— Нет, не утверждаю.

— Мы вызовем его дочь и убедимся, верно ли, что она ваша приятельница, как вы заявляете.

— Ей будет затруднительно прибыть. Ее мать очень сильно больна.

Лотар Фешнер улыбнулся:

— Вот уж об этом, каноник Чемберс, вам не следует беспокоиться. Если мы просим кого-нибудь прибыть, к нам непременно прибывают. А пока воспользуемся временем и поговорим с вами.

— Не уверен, что у нас есть общие темы для беседы.

— О, мы будем рады услышать все, что вы захотите нам сказать. Например, поведайте о своих познаниях в химии.

— У меня их нет.

— Вы бывали в Пьесерице?

— Ни разу не слышал о таком месте.

— В таком случае как вы объясните, что в вашем портфеле обнаружена фотография химического завода в Пьесерице?

— В моем портфеле?

— В конверте. Вам сообщили о заговоре с целью уничтожения этого завода?

— Ничего о нем не знал.

— Зато знал Дитер Хирш.

Лотар Фешнер помолчал. У него был скучающий вид, и он не торопился продолжать разговор. Наконец не выдержал Сидни:

— Что с ним случилось?

— Встревожились из-за человека, который, по вашему собственному утверждению, вашим приятелем не был?

— Он умер?

— Конечно. — Фешнер встал, посмотрел в окно, обошел вокруг стола, сел и вдруг улыбнулся.

Сидни не понимал, чего от него хочет этот человек.

— Что он делал в Восточной Германии?

— Вы у меня спрашиваете, каноник Чемберс? Я думал, у вас имеется ответ.

— Ничего о нем не знаю.

— Тогда позвольте вам помочь. — Фешнер выложил на стол карту. — Мы перехватили шпионское донесение, передачу по тайным каналам. Сообщение было закодировано, но его сумели прочитать. В нем речь о дате и времени запланированного взрыва. Вы знаете, когда он может быть?

— Разумеется, нет.

— Взрыв намечен на сегодняшний вечер. На одиннадцать часов. Вот почему господин Хирш ехал в том же поезде, что и вы.

— Вы думаете, он планировал что-то взорвать?

— Я не думаю, а знаю.

— Что же именно?

— Не догадываетесь?

— Нет. — Сидни все больше злился.

— Химический завод в Пьесерице. Его фотография обнаружена в вашем портфеле.

— Я тогда не знал этого.

— Зато знаете теперь.

— Что же будет дальше?

— На заводе военные, они ведут поиск. Мы ждем. Если ничего не найдется, вам повезет, госпожа Стантон начнет вас разыскивать, то мы, пожалуй, отправим вас обратно в Британию. Но на это уйдет много времени. Надеюсь, вам здесь удобно?

— Не совсем.

— Если вам не нравится тут, можем подыскать другое место. Но, боюсь, оно окажется еще менее приятным.

— Когда все прояснится?

— Будем ждать результатов работы военных в Пьесерице. Но если они что-нибудь обнаружат, это будет очень плохо для вас.

— В каком смысле?

— Неужели я должен объяснять? Давайте подождем. И не беспокойтесь: чтобы вы не скучали, я приготовил несколько умственных упражнений. Вы из Кембриджа и должны оценить вызов.

— Какой вызов?

— Хочу выяснить уровень умственного развития человека из Кембриджа.

— Как?

— Разумеется, подвергнув экзамену. Вы с вашими способностями не найдете его трудным. Заодно хорошо проведете время. Уверен, вам понравится. — Фешнер улыбнулся.

Сидни препроводили обратно в камеру, дали карандаш и пачку бумаги. С ним постоянно находился надзиратель, даже когда он пытался отдохнуть и уснуть. Горела ничем не защищенная электрическая лампа.

— У нас для вас два экзамена, — объявил позднее Лотар Фешнер. — Отвечайте как можно старательнее. Верные ответы будут поощряться пристойной едой. Но если провалитесь, станете получать ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Ваша пригодность по умственным способностям нас мало волнует. Если вы не выдержите экзамена, какой смысл за вами ухаживать?

— А человеческая порядочность?

— Боюсь, нас не очень трогают английские манеры. Но мы разрешим вам выполнять задания на родном языке. Первый тест по химии.

— Но я профан в этой области.

— Жаль.

— Вы не верите, что я священник?

— Это и станет вашим вторым испытанием. Поскольку у вас нашли крест, молитвенник и химические выкладки, единственный способ выяснить, тот ли вы, за кого себя выдаете, — попросить ответить на несколько вопросов.

— Но я никогда не утверждал, что химик.

— Уж вы постарайтесь. Помолитесь, и Бог, в которого веруете, вам поможет.

— Это работает не так.

— По-моему, это вообще не работает — Бога нет. Но вдруг произойдет чудо? А иначе вам придется говорить правду.

— Я говорю правду.

Лотар Фешнер закрыл дверь в камеру.

— Оставляю вас с вашими вопросами.

Сидни заглянул в листок с химическим тестом:

«Какой из следующих электронных переходов в атом кислорода приведет к выделению фотона с наибольшей длиной волны:

1) n=4 в n=1; 2) n=4 в n=2; 3) n=5 в n=1; 4) n=4 в n=3».

Сидни вспомнил надписи на доске в аудитории Невилла Мелдрама, когда пришел к нему расспросить об Энтони Картрайте. И понял, что верный ответ номер четыре. Справившись с первым заданием, он двинулся дальше. Два года назад Сидни присутствовал на лекции, которую в Совете читал Чарльз Сноу. Старикан утверждал, будто британцы живут в двух культурах: культуре искусства и культуре науки, и между ними нет большого разрыва. Теперь Сидни придется подтвердить это. Ученый из него никогда бы не получился, а воспоминания об уроках химии в школе наполняли ужасом. Периодическую таблицу Сидни выучил, но не восхищался учителями химии, демонстрирующими в лаборатории опыты со взрывчатыми веществами. И тут до него дошло: все эти вопросы как-то связаны с заговором, имеющим целью уничтожить химический завод. Прояви он хорошие знания, и его еще сильнее заподозрят. Но и плохо отвечать нельзя — власти не поверят, что он настолько безграмотен. Следовательно, результат должен быть средним. Короче: пусть в нем видят истинного англичанина.

Далее следовало еще тридцать вопросов, на которые Сидни отвечал «методом тыка», вспоминая то, что было вложено в голову перед выпускным экзаменом по химии. Через час игра была кончена — пошли вопросы по ядерной физике:

«Какой процент радиоактивного вещества останется после шести периодов полураспада: 1) 0,78 %; 2) 1,56 %; 3) 3,31 %; 4) 6,25 %».

Сидни выбрал пункт 2 и отложил тест. Не надо забивать себе голову всем, что связано с атомной бомбой. Он прочитал вопросы другого теста — по теологии. Глядя на вопросы, Сидни не сомневался в ответах и предвкушал вознаграждение: лопатку барашка, вкусное тушеное мясо или даже кусочек свежей рыбы.

1. «Объясните суть доктрины Лютера о богословии Креста. В чем отличие «богослова славы» от «богослова Креста»?

2. Что подразумевал Кант, выдвигая тезис: «Сто настоящих талеров ни на йоту не больше ста воображаемых талеров»?

3. «Верующие постоянно борются с недостатком в себе веры». Что хотел сказать этой фразой Жан Кальвин?

Материал для первокурсников. Сидни обрадовался, что в данных вопросах может чувствовать себя на коне. И пространно описал постулат Ж. Кальвина, что очевидность божественных обетований может сосуществовать с неспособностью человека уверовать в эти обетования. И фигура Христа рассматривается как подтверждение божественных обетований.

Сидни воспользовался моментом, чтобы отвлечься от обстоятельств, в которых оказался, и поразмышлять о природе теологии и истоках сомнения. У него не возникало сомнений по поводу своих библейских познаний, и поэтому его удивило, когда на следующее утро Фешнер заявил на допросе:

— А вы, как я вижу, вполне компетентны в химии.

— Если я удачно ответил, то это просто случайность. Большую часть заданий решал наугад.

— И отлично угадали. Забавно: вы лучше справились в той области, где должны были во всем сомневаться, чем в той, где у вас нет никаких сомнений.

— Я верю в обетования Христа.

— Именно это утверждает наш пастор. Разумеется, мы вас накормим. Но остается еще много вопросов, на которые требуется ответить.

— На сегодня мне вполне достаточно вопросов.

— Прошу меня простить, если я позволяю себе иногда усмехаться.

Фешнер встал, посмотрел в окно и обошел вокруг стола. Затем молча сел. Сидни понял, что таким способом он пытается заставить его заговорить, нарушить затянувшуюся паузу. Он держался и считал секунды. Через пять минут Фешнер задал ему новый вопрос:

— Нам надо многое обсудить, каноник Чемберс, и не в последнюю очередь этого Дитера Хирша. Или мне называть его Рори Монтегю?

— А его зовут именно так?

— Слышали, как вы обращались к нему.

— Я мог ошибаться.

— Тогда почему он передал вам секретную информацию?

— Я понятия не имел, что он мне дает.

— Что вы намеревались сделать с пакетом?

— Он просил отвезти его в Кембридж и отдать директору моего колледжа. Я решил, что в конверте письмо с некоего рода объяснениями. Дело в том, что несколько лет назад Рори Монтегю пропал.

— Пропал?

— Он со своим приятелем забрался на крышу Королевского колледжа.

— Это в обычаях студентов?

— Нет.

— Ну конечно, они должны тратить свое время на то, чтобы усердно заниматься.

— Разумеется.

— Только вот беда: иногда они занимаются вовсе не тем, о чем говорят людям. Согласны, каноник Чемберс? Например, изучают промышленную инфраструктуру какой-нибудь зарубежной страны. Строят планы, как помешать ее научному прогрессу. Борются против ее идеологии за сохранение тирании капиталистической эксплуатации.

— Конечно, они могут заниматься и этим, — произнес Сидни. — Но это маловероятно.

— Иного ответа я от вас и не ждал, каноник Чемберс, но хочу напомнить, что до сих пор не получил убедительного объяснения, зачем вы приехали в ГДР. Что делали в поезде, имея при себе фотоаппарат, которым обычно пользуются шпионы, и имея в своем портфеле изображение одного из наших секретных заводов? Согласитесь, нехарактерное поведение для священника. Тем более хорошо разбирающегося в химии.

— Я в химии полный профан, — возразил Сидни. — Гораздо лучше разбираюсь в своей профессии.

— Мои экзаменаторы считают по-другому. Пастор Краузе заключил, что ваши рассуждения больше отражают образ мыслей декадента-интеллектуала, чем человека, проводящего время либо в молитве, либо со своей паствой.

— Признаю, в этом моя слабость.

— Вы не станете возражать провести еще немного времени с нами? Условия здесь не такие плохие, кто-то может даже назвать монашескими. Воспользуетесь шансом лучше приобщиться к Богу.

— Сомневаюсь, что это поможет мне сосредоточиться на долге христианина.

— Боюсь, у вас нет выбора, каноник Чемберс. Я позволил себе заказать в библиотеке «Устав святого Бенедикта». Удивительно, что он там сохранился. Многие книги давно изъяты, а эта осталась. Конечно, не на немецком.

— Полагаю, на латыни.

— Вы знаете латынь?

— И очень даже хорошо.

— Опять тщеславие, — улыбнулся Фешнер. — Каноник Чемберс, вы меня разочаровываете.

Сидни отвели обратно в камеру. Он шел по темным коридорам с нишами, не позволявшими видеть других заключенных. С тех пор как здесь оказался, Сидни не встретил никого, кроме надзирателей и тех, кто его допрашивал. Здание пропахло канализацией, а жара усиливала вонь. Ему дали каких-то жалких свиных голяшек с крохами мяса и тушеной капустой. Охранник сказал, что это блюдо полезно для здоровья.

Затем ему нанес визит Кристиан Краузе — человек, раскритиковавший его ответы по теологии и обвинивший в декадентском интеллектуализме. Сидни он сразу не понравился, но угрызений совести он не испытал. Бывают люди, в том числе священники, несимпатичные.

Пастор Краузе дал ему томик с «Уставом святого Бенедикта».

— В камере может пригодиться.

— Полагаете, я должен вообразить себя монахом?

— Бывают и худшие способы выживания.

— Сами-то были монахом?

— Мои обязанности в миру.

— Любой монах живет в миру.

— Я имел в виду, в сообществе людей.

— Вы коммунист?

— Это не противоречит нашей вере. Наборот, даже дает дополнительные возможности.

— Вы действительно так думаете?

— Да. Мы защищаем бедных и угнетенных.

— И в то же время поддерживаете угнетателей.

— Каноник Чемберс, ваше представление о ГДР наивно. Вам необходимо поразмышлять в одиночестве. И в данном смысле пребывание здесь можно считать благодатью.

— Мне трудно воспринимать это подобным образом.

После ухода пастора Краузе Сидни взял «Устав святого Бенедикта» и открыл наугад: «Веруем, что всюду есть Божие присутствие, и очи Господни на всяком месте видят и добрых и злых…»

— Так узри же, — взмолился Сидни, — что творят люди в этом месте!

«Не будь гордым; ни винопийцей», — продолжал он читать. Ну, с этим все в порядке.

«Ни много ядущим; ни сонливым; ни ленивым».

Сидни колебался, и от этого на душе становилось только хуже. Он старался думать позитивно. Попытался представить, что находится в чудесной келье эпохи Ренессанса, расписанной Фра Анджелико, но это срабатывало лишь в том случае, если он закрывал глаза. А когда открывал, окунался в мрачную реальность. Если это был Божий промысел сделать из него христианина лучше, чем он есть, то работа ему предстоит тяжелая.

Не будь «ни ропотливым; ни клеветником, — наставлял святой Бедедикт. — Упование свое на Бога возлагай».

На следующий день Сидни снова повели к Фешнеру.

— Я думал, вы уже сбежали, — усмехнулся немец.

— Шутите? — удивился Сидни.

— Люблю немного похохмить. А вы?

— Что получилось в Пьесерице? — поинтересовался Сидни.

— Я рад, что вас это беспокоит.

— Взрыв произошел?

— Вряд ли имею право говорить. Но даже если бы имел, то посчитал бы информацию слишком для вас ценной.

Сидни понимал, что следователей специально учат все скрывать от допрашиваемых. Но очевидное можно было бы сказать. Оказывается, нет.

— Господин Чемберс, уверен, вы не станете возражать — я сделал заявку на полиграф. Пора выяснить, лжете вы или нет.

— Стараюсь не лгать.

— То есть иногда лжете.

— Порой я ограждаю людей от правды. Это разные вещи.

— И тем не менее это ложь. В нашей стране правда превыше всего.

— Я пришел к выводу, что существуют разные типы правд, — осторожно произнес Сидни.

Он хотел продолжать объяснять, но по выражению лица Фешнера понял, что любые англиканские рассуждения о природе правды приведут к еще большим неприятностям.

Присоединив к пальцам гальванометры, накрутив на руку манжету для измерения кровяного давления и обвив грудь трубками, Сидни, чтобы проверить, как работает аппарат, задали несколько вопросов. Как ваша фамилия? Кто премьер-министр Великобритании? Но когда начался настоящий тест, вопросы показались еще более странными. Они не имели никакого отношения ни к шпионажу, ни к его познаниям в химии, но почти все касались Хильдегарды. Сидни сообразил, что, сосредоточившись на личном, Фешнер старается вывести его из равновесия.

— Хорошо ли вы знаете миссис Стантон?

— Она моя добрая приятельница.

— Вы имели с ней физический контакт?

— Это очень личная тема.

— Пожалуйста, отвечайте.

— Не понимаю, почему я должен это делать.

— Напоминаю вам, что вы заключенный.

— По какому обвинению?

— Мы пока не решили. Их может быть несколько. Каков ваш ответ?

— Отрицательный.

— А хотели бы?

— Не знаю. Я об этом не думал.

— Вы ее любите?

— Тоже не знаю. Не понимаю, с какой стати должен отвечать на подобные вопросы. Дело касается моей личной жизни. Я не имею ни малейшего отношения к тому, в чем вы можете меня обвинить.

— В нашей стране нет ничего личного. — Фешнер закурил, окутав дымом лицо. Сидни вспомнил, что немец сказал, будто не курит. — Скрытность — враг свободы. Вы так не считаете? Человеку с чистой совестью нечего таить.

— Но это не означает, что его совесть принадлежит государству.

— Государству до всего есть дело. Так мы строим социализм. Все принадлежит всем. Свобода и равенство для всех.

— Пока я ничего из этого не видел.

— Мы в процессе строительства. Требуется время.

— И когда надеетесь обрести мечту?

— Как только люди начнут говорить правду.

Допрос длился час. Сидни понятия не имел, хорошо ли справился или плохо. Колебался, прежде чем ответить на вопрос: «Директор вашего колледжа шпион?» И не знал, выдал себя или нет. Чувствовал себя как в романе Кафки, хотя никакого Кафки не читал.

В камере ему дали небольшую миску солянки — традиционного мясного блюда русских рабочих. Затем без предупреждения дверь камеры открылась, и перед ним на пол поставили его чемодан и портфель.

— Переодевайтесь, — приказал надзиратель.

— В чем дело?

— Вы свободны.

Сидни не мог поверить в удачу.

— Почему?

— Хотите остаться? Не задавайте вопросов — переодевайтесь и уходите.

Надзиратель провел его по коридорам со «светофорами» — на сей раз везде горел зеленый. Он оказался в вестибюле, через который вошел теперь уже не мог припомнить сколько дней назад. У выхода его поджидал Фешнер:

— Вот ваши документы. Прошу прощения, что причинили вам неудобства.

— Я свободен?

— В этом никогда не было сомнений.

— Тогда что я делал все это время здесь?

— О, каноник Чемберс, вы задаете много вопросов, а вам бы сейчас лучше помолчать. У вас влиятельный друг. Вам бы пораньше нам о нем сообщить.

— Я сообщил.

— Очень трудно было вам поверить.

— Я говорил правду.

— Теперь я понимаю. Но и в правду иногда поверить трудно. Согласны? Особенно из уст священников. Они большие мастера придумывать собственные версии правды, которые не имеют отношения к действительности. Намерения у них добрые, но почему я должен верить их словам? Может, вы мне объясните?

— Это одна из ваших знаменитых шуток?

— Нет.

— Тогда давайте поговорим в Англии.

— Сомневаюсь, чтобы англичанин сумел преподать мне урок морали. А жаль. Я получил удовольствие от наших бесед. Надеюсь, вы тоже.

Сидни понимал, что надо быть осторожным, твердил себе, что его могут заманивать в ловушку. Убеждал держаться изо всех сил, как бы его ни провоцировали на грубость.

— Я нашел их будоражащими.

— В таком случае, надеюсь, вы запомните наши беседы.

— Уверяю вас, герр Фешнер, их будет очень трудно забыть.

Они пожали друг другу руки, и Сидни проводили до выхода из «Рунде Экке». На улице его ждала Хильдегарда, стоя рядом со светло-голубым «Трабантом». Когда он поздоровался с ней, она строго на него посмотрела.

— Не прикасайся ко мне. За нами наблюдают. Садись в машину.

Сидни повиновался.

— Не смотри в мою сторону, — продолжила Хильдегарда. — Сосредоточься на дороге. — Она повернула ключ в замке зажигания, а ладонь положила ему на колено. — Гляди перед собой.

Сидни все делал так, как она говорила.

— Это ты устроила мое освобождение?

Хильдегарда улыбнулась, поправила зеркальце и тронулась с места.

— Не исключено, что за нами станут следить.

— А я решил, будто они сыты нами по горло.

— Обычная практика.

Они оказались на окраине Лейпцига. Улицы были безлюдными, трамваи ехали почти пустыми. Никакого бы солнца не хватило, чтобы построенные в брутальном стиле здания показались хоть немного теплее. Женщина, видимо жена фермера, продавала арбузы, лежавшие на прицепленной к мотоциклу грубой деревянной тележке. На перекрестке остановились, выбирая направление, уже одетые для сцены музыканты струнного оркестра. Виолончелистка, раздосадованная, что они потерялись и ей приходится тащить по жаре тяжелый инструмент, кричала на других. Резко затормозив и пропустив переходивших через улицу пионеров, Хильдегарда напомнила Сидни, что везет его на машине в первый раз.

— Надеюсь, ты хороший водитель?

— Отвратительный.

Они направлялись в сторону гостиницы «Меркурий» — прямоугольного, похожего на гигантский радиоприемник здания, довлеющего над центром города своей неуместной современностью. Показался вокзал «Гауптбанхоф». Сидни спросил, в какую сторону смотреть, чтобы полюбоваться церковью Святого Фомы, где Бах был кантором хора мальчиков.

— Они тебя пытали? — вдруг спросила Хильдегарда.

— Нет, только заставили пройти испытание на детекторе лжи.

— Фешнер мне сказал.

— Ты его знаешь?

— Мой отец учил его, когда тот был студентом.

— Он мне не говорил.

— Его проинструктировали вообще тебе ничего не говорить.

— Твой отец в том числе?

— Лучше бы, чтобы ты не задавал много вопросов, Сидни. Ответ отрицательный, но нельзя здесь быть таким любопытным, как в Англии.

— Я уже заметил. Но хотя бы про твою мать спросить можно?

— Конечно, и это очень любезно с твоей стороны.

— Из-за нее я сюда приехал.

Хильдегарда проскочила на красный свет.

— Я благодарна за твой приезд и сразу должна была сказать «спасибо».

— Нет необходимости. Так как твоя мать?

— Сегодня вечером ты с ней познакомишься. Все не так плохо, как мы опасались. Она действительно упала, но инсульта не случилось. Однако она сильно перепугалась. Сожалею, что мне пришлось уехать, и ты не застал меня в Берлине. Если бы я находилась дома, ничего подобного не произошло бы.

— Зато мне выпало приключение.

— Ты называешь это приключением?

— Испытания закончились, и я смотрю на все в радужном свете.

— Испытания не заканчиваются никогда, Сидни. Только не в этой стране.

— А разве не следует выражаться осторожнее?

— Начинаешь понимать ситуацию. Хотя надеюсь, что в «Штази» ты не работаешь, если только не успели завербовать.

— Такие, как я, им не нужны.

— Им всякие нужны.

— Мне казалось, я уже научился ничему не удивляться.

— Значит, провел в ГДР недостаточно времени.

Они въехали в жилой район. Хильдегарда объяснила, что дом, где она выросла, находится в восточной части города, на Густав Малерштрассе. Запоздалые покупатели несли домой банки с шпревальдскими огурцами, торты и бутылки с немецкой «Вита-колой». С транспарантов на правительственных и муниципальных зданиях смотрели лица Первого секретаря компартии Вальтера Ульбрихта, президента ГДР Вильгельма Пика и председателя правительства Отто Гротеволя. Сидни все еще приглядывался к символам социализма.

— А магазины еще работают.

— Это здесь обычное дело. Но иногда закрываются раньше. Знаешь, как мы шутим? Юрию Гагарину легче добыть молока на Млечном Пути, чем в этой стране.

Хильдегарда остановилась перед гостиницей, помогла Сидни зарегистрироваться и посоветовала умыться, побриться и принять душ, пока не выключили горячую воду. Она подождет его в холле. Сестра Труди уехала с друзьями, и они будут за столом только втроем.

Сибилла Лебер жила на Конрадштрассе на третьем этаже в доме в стиле модерн. Квартира состояла из спальни, маленькой гостиной, где ела хозяйка, и крохотной кухоньки. Общая ванная находилась в конце коридора.

— По крайней мере, недорого отапливать, — прокомментировала хозяйка.

Сидни вспомнил совет отца: «Если собираешься жениться на женщине, приглядись к ее матери, потому что в итоге получишь то же самое».

У Сибиллы Лебер были такие же светлые волосы, как у Хильдегарды, но завитки уже начали седеть. Нос вздернут чуть сильнее, чем у дочери, лицо уже не такое округлое, в уголках еще свежих губ собрались морщинки — результат курения, решил Сидни. Мать была ростом ниже дочери, в синем костюме, похожем на знавшую лучшие дни форму. В шестьдесят лет она сохранила прекрасную осанку. Сибилла Лебер рано родила обеих дочерей и в двадцать семь лет овдовела.

Свидетельства жизни ее мужа находились повсюду. Ганс Лебер был выдающимся деятелем коммунистической партии Германии, отказывался здороваться нацистским приветствием и писал для газеты «Красное знамя». После поджога рейхстага и суда в Лейпциге начались преследования. Чернорубашечники нападали на редакции газет, разбивали пишущие и копировальные машины, забирали материалы. Компартия попала под запрет, но Ганс Лебер продолжал работать.

— «Легко назваться коммунистом, если за это не нужно пролить ни капли крови, — говаривал он. — Вы только тогда осознаете, во что действительно верите, когда встанете на защиту своей веры», — вспоминала его слова Сибилла.

На стенах висели плакаты с изображением мученика Лебера. Он был представлен пионером свободы, шагающим во главе бесконечных колонн новообращенных, тянущихся из мрачных грозовых туч фашизма и капитализма к занимающейся заре коммунизма.

— Муж умер в апреле 1933 года так же, как жил — борцом в войне за рабочий класс.

— Вы должны им очень гордиться.

— Теперь все не так, как раньше. Плохие коммунисты будут всегда, как и несознательные священники. Выход один — отринуть все, что мешает, и держаться истинных идеалов.

Сидни не был уверен, что согласен с ее словами, но старался поддержать разговор.

— Надо заменить плохую веру хорошими людьми.

— Именно.

— Пусть даже нам не удастся достигнуть цели.

— Что легче: быть хорошим коммунистом или хорошим христианином? — спросила Хильдегарда.

Мать откинулась в своем любимом кресле.

— Коммунизм — для мира здешнего, христианство — для иного. У меня две веры.

Сидни понимал, что Сибилла Лебер была и, наверное, остается грозной женщиной. А затем вспомнил, что сказала ему мать в ответ на остроумное высказывание Алека Чемберса: «Я бы на твоем месте, сын, не принимала совет отца серьезно. Ничто не может вывести женщину из себя так сильно, как замечание, что она превращается в собственную мать».

Подали ужин, и Сибилла Лебер объяснила, что есть много и хорошо — часть коммунистической идеологии. Ее не слишком интересовало, кто такой Сидни и зачем он пожаловал. В ее глазах он был всего лишь слушателем, которому она могла рассказать о своей жизни и политических взглядах. Сибилла даже не спрашивала о его недавних испытаниях, наверное искренне считая, что в аресте кристально невинного священника по подозрению в шпионаже нет ничего зазорного.

На десерт Хильдегарда подала роте грютце — варенье из красных ягод с ванильным заварным кремом.

— Специально для вас, поскольку сейчас лето. Обычно мы ограничиваемся одним блюдом.

— Весьма польщен, — отозвался Сидни.

Хильдегарда положила руку ему на плечо:

— Заслужил.

Сибилла напомнила гостю, что Карл Маркс был немцем.

— Страшное выдалось для Германии столетие, — произнесла она, слизывая с ложки роте грютце. — Но у нас еще есть время возродиться. Из ужасов национал-социализма вспыхнет очистительный огонь революционного равенства.

После ужина Хильдегарда села поиграть на фортепьяно, а мать продолжила беседу. Она сообщила Сидни, что Лейпциг был родиной этого музыкального инструмента. Первое фортепьяно было сделано в 1726 году Бартоломео Кристофори, а в начале века компания Циммермана стала крупнейшей в Европе и выпускала двенадцать тысяч инструментов в год.

— Это фортепьяно было всегда моим любимым, — объяснила Хильдегарда. — Очень подходит для музыки Баха.

— Я думал, твое пианино в Берлине, — удивился Сидни.

— То взято напрокат.

Она исполняла партиту си-бемоль мажор Баха — знала, что это любимое произведение Сидни, играла его в одну из первых встреч после того, как они познакомились. Он внимательно слушал, а затем спросил:

— Каким должен быть инструмент, чтобы он подходил для музыки Баха?

— Чувственным, отзывчивым, но немного напряженным. — Пальцы Хильдегарды бегали по клавиатуре так легко, что никто бы не заметил, какая сила заключена в ее руках. — Немного похожим на тебя, Сидни.

— Правда?

— Не смущайся. Я сказала тебе комплимент. Что плохого?

— Не привык к комплиментам.

— Привыкай. Может, еще услышишь от меня. — Хильдегарда рассмеялась.

— Warum lachen Sie?[13] — спросила Сибилла Лебер.

— Es ist nichts[14], — ответила дочь.

Сидни слушал игру Хильдегарды, любовался сосредоточенным выражением ее лица, и это было подобием молитвы.

Рано утром в воскресенье они выехали в Берлин. Сидни планировал попасть на одиннадцатичасовую службу в церкви Святого Георгия, но их поезд остановился до того, как прибыл в место назначения. Из громкоговорителей вместо обычного «Внимание! Вы покидаете демократический сектор Берлина!» чей-то голос лихорадочно объявил: «Сообщение прервано! Сообщение прервано! Поезд дальше не пойдет!»

Они оказались на станции «Трептов-парк» и увидели множество полицейских в черной форме с автоматами за плечами.

— Что-то происходит, — прошептала Хильдегарда. — Мы не должны были здесь останавливаться. И полицейских больше, чем обычно.

Солдаты перекрыли билетный зал и оттесняли пассажиров с платформы, откуда поезда уходили на Запад.

— Пойдем, — сказала Хильдегарда. — Нам нельзя тут оставаться.

И повела Сидни в город, в сторону Бранденбургских ворот. Там по-военному выстроились дружинники, установили водомет. Прибыли грузовики, нагруженные мотками колючей проволоки.

— В чем дело? — обратилась Хильдегарда к полицейскому.

— Граница закрыта. Никто не должен пересекать ее ни в одну, ни в другую сторону. — Он показал на человека, рисовавшего на асфальте белую линию: — Здесь будет стена.

Город наполнили солдатами восточногерманской армии. Они обыскивали дома на границе сектора, обследовали лестницы, окна и верхние этажи. Подняв голову, Сидни увидел вооруженных людей на крышах.

Народная полиция при поддержке таможенников заняла промышленный район у станции электричек «Руммельсбург». По всей границе сектора, не пропуская людей, стояли с интервалом в два метра часовые, а пограничники, дружинники и рабочие перегораживали улицы колючей проволокой, противотанковыми надолбами и импровизированными бетонными преградами.

— Нам надо идти в более безопасное место, — произнесла Хильдегарда.

— Но у нас на руках все необходимые документы.

— Тебя уже арестовывали, Сидни. К чему-нибудь да придерутся.

— Я бы предпочел рискнуть.

— Пошли!

С багажом в руках они миновали несколько улиц и задержались в небольшом кафе. Хильдегарда сказала, что надо выпить кофе и решить, как действовать дальше. Толпы людей, прижимая детей к груди или усадив на плечи, катили набитые пожитками детские коляски. Какой-то мужчина даже тащил на голове матрас. Прохожий остановился перед окном и уставился прямо на них.

— Боже! — ахнул Сидни.

— В чем дело? — заволновалась Хильдегарда.

Человек не сводил с них глаз. Это был Рори Монтегю.

Он еще немного постоял, кивнул и исчез.

— Это не может быть он.

— Кто?

— Тот человек из поезда. Его застрелили при попытке к бегству.

— Значит, остался в живых. Ты видел труп?

— Мне сказали, что он умер.

— Наверное, они хотели, чтобы ты поверил в его смерть. А на самом деле отпустили. Полагаешь, тебе угрожает опасность?

— Не исключено. С какой целью в него сначала стреляли, а затем позволили уйти на все четыре стороны?

— Абсурд.

— Я думаю, он работает на разведку. Сунул мне негативы, чтобы я передал директору колледжа. Меня поэтому и задержали, я тебе говорил.

— А если он работает на КГБ? А тебя просто подставил?

— Хотел, чтобы меня арестовали? А они устроили так, чтобы я решил, будто он погиб?

— Но зачем это им понадобилось?

— Чтобы я обо всем рассказал, когда вернусь в Англию. И соответствующим образом проинформировал директора колледжа.

— А он на чьей стороне?

— Неизвестно.

— Зато знаешь, что Рори Монтегю жив. Если он хотел, чтобы ты думал, будто его убили, тогда ты в опасности. Мы должны срочно покинуть ГДР. Здесь оставаться рискованно.

Сидни колебался.

— Зачем ему все это понадобилось? Для чего британцам надо знать, что его убили?

— Видимо, он работал под прикрытием и переметнулся на сторону противника.

— Но зачем устраивать мой арест?

— Предупредить.

— Не проще ли было убить?

— Только не в переполненном поезде.

— Могли убить, пока я сидел под арестом. Разыграть дорожную аварию или подсыпать яд в еду. Не сомневаюсь, что врач установил бы смерть от естественных причин. Что ты сказала Фешнеру?

— Напомнила о прошлом. Намекнула, что знакома кое с какими людьми. Важными, способными повлиять на его судьбу. И заверила, что ты для него угрозы не представляешь.

— Поручилась за меня?

— И еще дала денег.

— Купила мне свободу?

— Все намного сложнее.

Сидни очень хотелось узнать, откуда Хильдегарда достала денег и во сколько обошлась его свобода, но она вдруг произнесла:

— Ты сказал ему, что любишь меня?

— Фешнер проинформировал?

— Упомянул, когда говорил, что испытывал тебя на детекторе лжи. Это правда?

— Да, правда.

— Почему не признался мне раньше?

— Не был уверен, что готов.

— Мы давно знаем друг друга, Сидни. И ты считал, что не готов?

— Да.

— А теперь?

— Думаю, готов.

— Тогда нам лучше уйти, пока мы еще живы. Пересечь границу будет уже труднее. Тот человек видел тебя, и твою визу, наверное, уже аннулировали. Нам нужно найти какое-нибудь убежище, чтобы переждать до темноты. Вовсе ни к чему, чтобы тебя снова посадили.

На Потсдамер-плац и напротив Бранденбургских ворот собирались толпы, на прилегающих улицах стояли танки, рельсы на севере города были перегорожены. Танки ГДР блокировали оба подхода к границе, их орудийные башни были развернуты в сторону Запада. Вооруженные люди в стальных касках охраняли переезды, рабочие устанавливали бетонные надолбы на брусчатке улиц.

Машины направляли к пропускному пункту «Стаакен». Немногочисленные жители западного сектора показывали документы, и после продолжительных разговоров и допросов их пропускали через границу, туда, где студенты шумно протестовали против насильственного разделения их города. То, что происходило в Берлине, напоминало им коммунистическое подавление венгерского восстания.

«Ульбрихт убийца! Будапешт! Будапешт! Будапешт!»

На Бернауэрштрассе люди выпрыгивали из окон восточных квартир на западную сторону, за ними гнались полицейские. Жители кричали, махали руками, прижимали к себе детей и домашних животных — это была их последняя попытка воссоединиться со своими родными. Солдаты не обращали на них внимания. К пропускному пункту плелся старик и по пути швырнул продуктовую сумку во дворик дома.

— Никто не обвинит меня, что я занимаюсь контрабандой колбасы.

— Не может быть, чтобы они нас так быстро отрезали, — прошептала Хильдегарда. — Должны быть лазейки в колючей проволоке или места, где мы сумеем пробраться на ту сторону.

Они повернули на север, повторяя изгибы реки Шпрее. Показались развалины рейхстага. Хильдегарда повернулась к Сидни:

— Умеешь плавать?

— Давай, Хильдегарда, твой чемодан.

— Я могу облегчить его, надев на себя лишнее.

— Удачная мысль.

Вдали раздался автоматный огонь.

— Неужели… — начал Сидни.

— Хочешь спросить, неужели они стреляют в людей, пытающихся перебежать на Запад? Да.

— Не проще ли предъявить документы?

Хильдегарда открыла чемодан и достала вторую блузку и плащ.

— Тот человек видел тебя, Сидни, и «Штази» уже предупредила пограничников на твой счет.

— Несмотря на твое вмешательство?

— Нам помогли — повезло. Но я никому не верю. Дай твой портфель. Как ты думаешь, мы сможем переправиться за один рейс?

— Наверное. — Сидни вспомнил историю про лису, курицу и мешок с зерном, но решил, что теперь не время ее рассказывать.

— Ты хороший пловец?

— Почти что кембриджский призер.

— Шутишь?

— Хочу подбодрить. Давай чемодан.

— Как же ты управишься с двумя чемоданами в одной руке?

— Поплыву на спине, — объяснил Сидни, соскальзывая в воду. — А она теплая.

— Тише, — предупредила Хильдегарда. — Они почти рядом. Надо спешить.

Чемоданы были тяжелые, и Сидни продвигался медленнее, чем рассчитывал. Время от времени он пытался достать ногами до дна, но глубина была большая, и он боялся захлебнуться.

— Смотри не утони, — забеспокоилась Хильдегарда. — Если что — бросай чемоданы. Нам нужны только документы.

— Они при тебе?

— Конечно.

— Ты-то хорошая пловчиха?

— Чемпионка школы.

Они уже были на середине реки, когда Хильдегарда внезапно спросила:

— Ты действительно любишь меня?

— Да.

Наконец Сидни почувствовал под ногами дно, встал и побрел к берегу. Хильдегарда опустилась на колени, протянула руки и взяла по очереди чемоданы. А затем повела каноника по переулкам и боковым улочкам.

— Нам нужно двигаться на Запад и избегать центральных магистралей.

Их одежда прилипла к телу, а ночь выдалась холодной.

— Долго идти? — спросил Сидни.

— Менее часа. Когда попадем в район Тиргартен, будем считать себя в безопасности.

— Отлично. А то сейчас жизнь не кажется мне романтичной.

— Тебя должна поддерживать вера.

Они миновали развалины рейхстага и направились на юго-запад. Когда показался университет и новый участок Шпрее, уже рассвело.

— Ты же не хочешь сказать, что нам снова придется переправляться вплавь? — испугался Сидни. — Одежда только-только стала подсыхать.

— Там есть мост. Студенткой я любила купаться в озере Нойер.

— Жаль, не знал тебя тогда.

— В ту пору я была не в меру серьезной.

— А теперь?

Они миновали Тиргартен и прошли мимо Зоологического сада. На станции собирались первые утренние рабочие, спешившие в понедельник на смену. Продавцы газет торговали номерами «Тагесшпигеля» и «Берлинер Моргенпоста» с шапками заголовков: «Wir rufen die Welt!»[15]

Они поднялись по лестнице в квартиру Хильдегарды на Шиллерштрассе. Маттиус ушел на работу, а Труди все еще находилась в Лейпциге. Открыли чемоданы и обнаружили, что все вещи либо мокрые, либо испорчены. Хильдегарда нашла несколько полотенец и достала из шкафа зятя брюки и рубашку.

— Размер не твой, но пока надень. Я заварю кофе.

Сидни снял пиджак.

— В моем паспорте нет отметок. А как у тебя с документами? Могут возникнуть трудности с возвращением?

— Наверное.

— Тебе потребуется новый паспорт.

— В любом случае надо будет поменять.

Сидни пошел в ванную переодеться.

— Нужно идти в приход. Меня там ждут.

— Хочешь, оставайся здесь.

Он замер.

— Думаешь, можно?

— Конечно.

— Надеюсь, Маттиус не станет возражать? Только на один день?

— Нет, Сидни, ты остановишься у меня. В моей комнате. — Хильдегарда помогла ему снять рубашку. — Ты забыл у меня кое-что спросить. Видимо, выпало из головы.

— Да, все так перепуталось.

— Ты сказал, что теперь готов, но не спросил, готова ли я.

Сидни коснулся ее щеки и тут же отнял руку.

— Хильдегарда, — произнес он, — не знаю, что сказать. Я совсем растерялся. Но правда заключается в том, что я всегда боялся… меня всегда страшило, что ты ответишь «нет». Я ценю нашу дружбу и не хочу ею рисковать. И в то же время я тебя люблю.

— Вот и хорошо.

— Значит, ты тоже готова?

Хильдегарда посмотрела ему в лицо:

— Готова уже семь лет.

Вечером они отправились в приход, чтобы рассказать преподобному Хамфри Тарнбуллу о своих приключениях. Но свои намерения вступить в брак не озвучили.

— Весело провели время, — кивнул тот. — Вам бы теперь книгу написать о ваших похождениях.

Сидни кашлянул:

— Это были не просто похождения.

— Но вы все-таки вернулись. Какие теперь планы?

Хильдегарда посмотрела на Сидни, но тот не захотел раскрывать карт.

— Через несколько дней уеду, — ответил он. — А сегодня вечером можем поразвлечься. В «Джаз-клубе» играет квинтет Эрика Долфи. Составите нам компанию?

— Не увлекаюсь джазом, Сидни.

— Наверное, вам больше по душе Вагнер?

— Отнюдь. Я любитель оперетты. — Он игриво посмотрел на Хильдегарду. — Вот «Веселая вдова» — это по мне.

— Не доверяю вдовам, если они веселятся, — заметила та.

— Надеюсь, вы недолго останетесь вдовой. Сидни может найти вам подходящую пару в Англии, если задастся такой целью.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Хильдегарда.

Они покинули приходской дом и, как только скрылись из виду, Сидни взял Хильдегарду под руку.

— Я должен купить тебе кольцо?

— Надеюсь.

— Какие тебе нравятся?

— А ты попробуй удивить меня.

— Мне казалось, ты ничему не удивляешься.

— Пусть это будет в первый раз.

Когда они пришли в клуб, он был уже переполнен, и им отвели столик в стороне. Все вокруг говорили только о стене и своих родственниках на Востоке. Сидни взял меню и увидел цены. Хильдегарда, заметив, что он встревожился, успокоила — у нее хватит денег, если не на шампанское, то на приличное белое вино и небольшой венский шницель.

Музыкальные интонации бибопа Эрика Долфи напомнили Хильдегарде Бела Бартока и Стравинского. Сидни удивило, как быстро она приняла джаз.

— Это все музыка, — сказала она. — Пепси Ауэр очень хорош за фортепьяно. Хотела бы я так играть.

— Не сомневаюсь, ты можешь.

— Не та техника.

Сидни накрыл ладонью ее руку:

— У тебя великолепная техника.

Долфи импровизировал на альтовом саксофоне и на басс-кларнете, и в его сольных пассажах звучало переложение «Боже, благослови детей» Билли Холидей. Он растянул главную мелодию и экспериментировал с промежуточными, закольцовывал темы, перебирал звуки аккордов так, что прежняя музыка стала казаться полузабытой мечтой. Принесли напитки, Долфи исполнил на флейте «Хай Флай», затем «Я запомню апрель» с долгим соло Бастера Смита на барабане. Хильдегарда сказала, что ее раздосадовало отношение англиканского священника, который назвал «похождениями» их преодоление водной преграды.

— Он считает, что раз мы немцы, то стена и все страдания, которые она принесет, — наша вина.

— Наверное, он боится принимать все слишком серьезно. Этот человек видел ад. И считает, мы должны отвращать взгляд.

— То есть шутит?

— Юмор необходим священнику, Хильдегарда. Помнишь, Данте назвал свою книгу «Божественной комедией»?

— Поскольку там счастливый конец? А предыдущие страдания? Вспомни свои слова: «Крест — страдание, приносящее радость». Я думаю, всякий священник должен нести в себе страдание.

— И я тоже?

— Ты не должен быть банальным. Не хочу мужа, который, как бы это выразиться, был легковесным.

— Надеюсь, не получишь такого. И я, в свою очередь, не желаю «легковесной» жены.

— Тогда мы отлично подойдем друг другу. Только не надо принимать меня как само собой разумеющееся.

— Хорошо.

— Осторожно, каноник Чемберс, ты скоро будешь моим мужем! Я стану присматривать за тобой.

— В нашем брачном союзе ты возьмешь на себя роль «Штази».

— Вовсе нет. — Хильдегарда потянулась к нему и поцеловала в губы. — Я буду намного хуже.

Свадьбу наметили на начало октября. Сидни вернулся домой, чтобы сделать все необходимые приготовления, и попросил Леонарда вести службу, во время которой сестра Хильдегарды, Труди, будет играть роль посаженой матери. Инспектор Китинг согласился прочитать в церкви отрывок из Библии, но при условии, что Сидни ознакомится с его версией закона об охране правопорядка в стране. Чего добивался его друг, преследуя сотрудников английских спецслужб и срывая их задания за рубежом? Знакомые инспектора из министерства иностранных дел сообщили, что расстрел Рори Монтегю был инсценирован несколькими агентами для отвлечения внимания. Они не ожидали, что в числе зрителей окажется некий священник.

— Откуда мне было знать? — жаловался Сидни.

— Как только вы заметили в поезде Монтегю, надо было вести себя осторожно.

— Меня же никто не предупредил.

— Разве недостаточно того, что случилось на крыше часовни Королевского колледжа? Могли бы догадаться, что были задействованы наши люди, даже если тогда вам об этом не сказали.

— А жаль.

— Кто ж знал, что вы пойдете нарезать круги по ГДР!

— Я не нарезал круги, Джордж. Я бросился в погоню за любимой женщиной.

— Я думал, что вы задержитесь в Западном Берлине. Никому в голову не приходило, что вы можете наломать там дров. Даже стену построили, чтобы вы сидели и не рыпались.

— Построили, но не ради меня.

— Кто знает? Скажите откровенно, чем вы там занимались?

— Хотел бы напомнить, что я чуть не угодил в тюрьму. А моя единственная вина в том, что я оказался в одном поезде с агентом секретной службы и, прошу обратить внимание, он передал мне некий тайный документ с материалами о химическом заводе. Ради бога…

— Он, наверное, запаниковал.

— Чем Монтегю занимался?

— Точно сказать не могу. Мне сообщили лишь то, что посчитали нужным. Иногда, Сидни, очень важно не знать всего до конца.

— И вы не знаете?

— Нет.

Сидни подумал, что сейчас не время выдвигать противоречивую версию: Рори Монтегю по-прежнему работает на русских и все срежиссировал сам. Интересно, существует ли такое понятие, как «четверной» агент?

— Считаете, мне нельзя доверять?

— Никто не сомневается в вашей верности, Сидни, но иногда…

— Меня считают наивным или неосторожным? Это несправедливо…

Китинг положил ладонь на руку приятеля:

— Не будем спорить. Вы вернулись в целости и сохранности. И наступают счастливые времена. Надеюсь, будущая миссис Чемберс станет жить здесь?

Сидни сбил с толку резкий поворот темы. Он в первый раз слышал, чтобы Хильдегарду называли вслух подобным образом. Моментально забыл все горести и сомнения, подумав, какое ему выпало счастье, что он женится, и как повезло встретить позднюю любовь.

День сменил золотистый вечер. Солнце село, листья на вязах меняли цвет, в воздухе ощущалась первая осенняя свежесть. В церковь Святых Андрея и Иакова собрались на венчание друзья и близкие. В первом ряду вместе с инспектором Китингом находились отец, мать Сидни, его брат Мэтт и сестра Дженнифер.

Перед самым началом церемонии приятелю подмигнула Аманда. Сидни опасался, что она скептически отнесется к его предстоящему браку, но Аманда была обходительна, великодушна и искренне поздравила Хильдегарду. Ворчала, как и следовало ожидать, одна миссис Магуайер — не смогла удержаться от замечаний по поводу того, что невеста отказалась от белого платья. Поскольку Хильдегарда выходила замуж во второй раз, то предпочла длинное бордовое платье с расширяющимися книзу рукавами. Миссис Магуайер назвала его багряным.

— Цвет не багряный, а бордовый, — поправила Аманда. — Как у хорошего вина.

— Которое смакуют, вновь и вновь наслаждаясь, — добавил Леонард.

— Ладно, ладно! — замахала руками миссис Магуайер.

Орландо Ричардс начал службу с исполнения на органе канона Иоганна Пахельбеля. Затем вступил хор третьекурсников, приготовивших любимую музыку Хильдегарды: Людвига Зенфля, Баха и Моцарта. К собравшимся обратился Леонард и умудрился обойтись без цитат из Достоевского (хотя накануне грозился вставить пару-другую). Вместо этого говорил о браке как о счастье и блаженстве, какое супруги разделяют потаенно в душе и открыто.

— Как сад, — добавил он, — за которым надо ухаживать и нежно заботиться. И в этом саду роза — невеста.

Служба закончилась гимном «Возблагодарим Бога» на мотив кантаты Баха «Восхвалим мы Творца». Невеста и жених повернулись к собравшимся и увидели, что все друзья молят Всемилостивейшего Бога не оставлять их, направлять заблудших и освободить людей от напастей в этом мире и в будущем.

Хильдегарда взяла под руку своего наконец-то мужа, и они пошли по проходу. Да, думал Сидни, ему есть за что благодарить Творца: за дом, за то, что здоров, за призвание, за друзей, за семью и теперь за жену. Жизнь не раз преподносила ему неприятности, и впереди еще ждут испытания, беды и несчастья. Но сегодня надо радоваться от всего сердца и всей душой: он получил самый удивительный дар — любовь замечательной женщины, его возлюбленной Хильдегарды.

1

Помни о смерти (лат.)

2

Самая высокая вершина Великобритании (1343 м)

3

Иезекииль, 18:27.

4

12 июля североирландские протестанты празднуют победу над католиками в битве при реке Бойн, которая состоялась в этот день в 1690 г.

5

Приди, Царица небесная (нем.)

6

Места в столовой колледжа для профессоров.

7

Поощрительная награда за высокие достижения в командном виде спорта.

8

Мэрилендский крикетный клуб.

9

Крикетный стадион в графстве Суррей, где проводятся международные матчи.

10

Детектив-любитель, главный герой романов Д. Сэйерс.

11

Персонаж криминальных рассказов Э. Хорнунга.

12

Всем транспортным средствам остановиться! (нем.)

13

Почему вы смеетесь? (нем.)

14

Просто так (нем.)

15

Мы призываем к миру! (нем.)

Content

Ранси Джеймс Роберт Сидни Чемберс и кошмары ночи

* * *

Кошмары ночи

Любовь и поджог

Нечестивая неделя

Шапочный трюк

Принцип неопределенности

Поездка в Берлин

1