Зита и Гита

Часть 1

Глава первая

Рао и его молодая жена Лолита сидели на террасе загородного особняка недалеко от Бомбея.

Над темной зеленью сада сияло солнце. В небе — ни облачка. Легкий ветерок с Аравийского моря ласковой волной пробегал по шелку белой рубашки Рао, навевал покой и умиротворение.

— Лолита, тебе хорошо здесь? — спросил он жену с веселыми нотками в голосе.

— Да, милый…

И ее полные губки раскрылись в улыбке.

Лолита, красивая, черноволосая с большими темными и наивными глазами, сидела в плетеном кресле из бамбука и читала книгу.

Нежно-розовое сари не могло скрыть, что молодая пэри была беременна.

На столике, стоявшем перед ней, на серебряной тарелке поблескивали ее любимые сладости — панди, нежные и душистые.

Лолита изредка, поглядывая на спокойного и довольного Рао, лакомилась этим прекрасным изобретением кулинарии Востока.

Рао чувствовал себя счастливым и сильным. Он долил сок манго, терпкость которого придавала четкость и цепкость ощущениям во рту. Он сжал и разжал челюсти. Поиграл мышцами. Остался доволен. Он молод и здоров. У него любимая жена, лучшая жена в Махараштре, и у них скоро будет ребенок — сын или дочь.

Несколько месяцев протекли быстро, как волны Годавари, теплые, нежные и чистые, полные любви, неги и наслаждений.

Вокруг стояла та предвечерняя тишина, которая свойственна этим местам.

Ничто не предвещало ни тревоги, ни беспокойства.

Сладостно шептал небольшой фонтан, устроенный тут же, на террасе.

По аллее из огромных манговых деревьев важно прогуливался фазан.

Рао любил эту аллею. Ее посадил его отец, когда он был еще мальчишкой. Далее по побережью, взбираясь в гору, шел дикий кедровник. В тех густых кедровых лесах, по преданию, есть дерево познания, под которым Гаутама Будда, познав Истину, воскликнул свою бессмертную фразу: «Искупление от смерти найдено!».

Рао встал и подошел к балюстраде. На востоке до самых гор млели под солнцем плантации красного перца. В долине, на сколько мог видеть глаз, мягко горело золото виноградников.

Синее море лежало в легкой дымке нирваны.

Рао посмотрел на Лолиту.

— Лала, завтра нам, видимо, следует уехать в Бомбей. Как ни прекрасно здесь, а там надежнее, все под рукой — и слуги, и медицина.

— Как хочешь, дорогой мой Рао, ты всегда говоришь рассудительно.

Она тихо вздохнула.

На морском горизонте показалось лиловое тяжелое облако.

Глядя сейчас на беременную Лолиту, Рао отметил, что последнее время в его чувствах к ней наметилась некая перемена.

Целомудрие Лолиты, когда он ласкал ее, сочеталось у нее с искренностью любящей женщины; ее страсть, как молодое вино Кашмира, была беспокойной, жгучей, жертвенной и неутолимо-желанной.

Скоро ей предстояло родить. И чем ближе подходило время родов, тем тревожней, тем сильнее он чувствовал к жене страсть, но страсть несколько преображенную. К ощущению нежности примешивалось чувство ответственности за Лалу, чувство уважения, беспокойства, как за самого себя.

Все это вместе придавало страсти, с одной стороны, благородство, а с другой — глубину…

Рао вспомнил слова отца.

Отец! Не довелось ему увидеть моего счастья.

Отец Рао был махатма, гуру и просто добрым знающим человеком.

Добро — от знания. Зло — от невежества.

Рао очнулся от этих мыслей, вздохнул и нежно посмотрел на спокойную и округлившуюся Лалу… Он удивился своему новому ведическому настроению.

«Сын мой, — говорил отец, — когда ты женишься, люби свою жену. Есть две любви. Первая любовь — чисто мужская, она может угаснуть, но лелей в сердце своем, сын мой, любовь вечную, нетленную к своей супруге, данной тебе Всевышним. Первый луч этой любви ты почувствуешь, когда твоя жена подарит тебе ребенка, сына или дочь; она родит тебе тебя, ты будешь снова рожден в образе своего ребенка. Следовательно, если жена рождает тебя, значит, она становится, в мистическом смысле, твоей матерью. И сила бесконечности вольется в твою любовь. Произойдет всеобщее единение с миром. Единство всего сущего и есть, сын мой, Любовь…».

Рао босыми ногами зашагал по прохладному мрамору.

— Да, наверное, этот «луч» блеснул, — прошептал он, — вот почему чувство мое к Лолите стало несколько иным. Значит, нечего беспокоиться!

Он сложил руки и мысленно помолился. Рао вновь стал весел и спокоен.

Он подошел к Лолите, взял ее за руку.

— Моя Лолита, если у нас родится сын, назовем его Раджем в честь моего отца, если дочь — Зитой! — восторженно проговорил он.

— О, Рао, это было бы прекрасно! Какое чудесное имя — Зита, — и Лолита несколько раз протяжно произнесла эти чарующие звуки, — Зи-та, почти, как Гита, богиня. Рао, милый, я боюсь.

— Все будет хорошо, дорогая! Не прогуляться ли нам, госпожа Лолита, — вдруг заговорил Рао полушутливым тоном.

— О, мой господин, — вторя ему, отвечала Лала, — ты мудр и прозорлив.

Ее темные глаза блеснули, как нефть.

Через несколько минут Лолита вышла из своей комнаты.

— Я готова; ваша раба, господин, повинуется вам! Тебе нравится такое обращение к тебе, милый, в стиле наших предков, — сказала она, обняв сильную шею мужа рукой в дорогом браслете.

— Конечно, конечно, моя луноликая, лотосоокая Лолита! Драгоценный камень в перстне моей жизни! — в свою очередь промолвил Рао, улыбаясь.

Они спустились вниз. Рао осторожно придерживал жену. Единственный слуга и садовник, верный Раму, спокойно и тщательно, как пчела, работал в розовом саду, небольшом участке своеобразного гюлистана, воспетого бессмертным Шейхом Саади из Шираза.

— «Верь: Юсуф вернется в Ханаан…» — процитировал Рао строки поэта, которые он помнил еще со студенческих лет.

— Прекрасные стихи, Рао! Они полны поэзии, как и все, что нас окружает.

Над лесом нависала туча. Внезапно набежал ветер.

— Быть дождю, — с волнением в голосе сказал Рао, — вернемся в дом.

Они решили вернуться. Блеснула молния. Громовые раскаты, урча, приближались.

Рао и Лолита поспешили по дорожке, усыпанной мелким гравием и ракушечником; и в тот момент, когда они поднимались на террасу, раздался сокрушительный удар грома. Молния, прямым попаданием, угодила в рядом стоящий дуб. Резкий ливень обрушился на все живое. Прутья дождя нещадно хлестали землю.

Лала, вздрогнув, вскрикнула. Сильная, тупая боль заставила ее наклониться и прижать руки к животу.

— Рао, милый, мне плохо!

Она со стоном упала ему на грудь.

Рао осторожно подвел ее к дивану и усадил. Мигом спустился вниз. Открыл гараж и вывел отцовский «Кадиллак».

— Раму, помоги мне усадить госпожу в машину! — крикнул он слуге.

«Скорее в город, скорее домой, в больницу. Все будет хорошо. Спокойно, Рао», — успокаивал он сам себя.

Мотор взревел. И Рао вывел машину на дорогу. На заднем сиденье тихо постанывала Лала.

Стрелка спидометра, дрожа, показывала «120». Ливень плотной стеной давил на ветровое стекло. «Дворники» едва справлялись, чтобы хоть было видно дорогу. Шлейфы воды поднимались по сторонам от мчащейся машины. До Бомбея оставалось минут пятнадцать езды. И вдруг — о Всевышний! — стрелка манометра упала — кончился бензин. Проехав минуту, «Кадиллак», вздрагивая, остановился, мотор заглох.

— Какое несчастье! Господи! Надо же, — бормотал Рао.

Лолита, откинувшись на спинку сиденья, была, казалось, в забытьи.

«Кто-то позавидовал моему счастью! Отец, отец, помоги мне! Вот и бессмертная любовь, вот и единение всего сущего. За что так, за что…» — носились мысли Рао.

Он выскочил из машины на шоссе. Ни одного автомобиля. Ливень не прекращался. О Небо! О Боги!

Рао стоял посреди шоссе с поднятыми руками, как изваяние. По спине стекали ручьи дождя. Он промок до нитки. Брюки и рубашка прилипли к телу, вызывая неприятные ощущения. Промчались две машины — грузовик и легковая, но не остановились.

«Что делать, что…?»

Рао, постояв, в отчаянии вдруг рухнул на дорогу. Очнувшись, он с трудом поднялся. Подошел к машине. Открыл дверь. Сел за руль.

— Лолита, — обратился, дрожа, к жене, — Лолита…

— Да, милый, я здесь, почему мы не едем?

— Бензин кончился, — ответил Рао как можно спокойнее. — Подождем, может, смогу одолжить горючего у проезжающих.

Но проезжающих машин больше не было. Ждать было опасно. Лолита стонала и звала на помощь. И вдруг Рао пришла спасительная смыслы постучаться в первый попавшийся дом и разыскать врача. Так он и сделал.

Поблизости у шоссе стояли ряды убогих лачуг. В одну из них Рао стал стучать. Дощатая дверь ходила ходуном под ударами Рао.

— Сейчас, сейчас, — услышал он хрипловатый голос женщины.

Дверь открылась.

— Извините за беспокойство. У меня авария с машиной, а моя жена плохо себя чувствует. У нее приближаются роды. Я боюсь, мы не успеем домой.

— Входите, входите, пожалуйста, — отвечала, засуетившись, женщина, еще моложавая, с приятным лицом.

Рао помог Лолите осторожно выйти из машины. И через несколько минут ее уложили на кровать, накрыли одеялом.

Хозяйка дома попросила Рао не беспокоиться и чувствовать себя как дома.

— Боже мой! — воскликнула она. — Бедная госпожа, она так дрожит.

— Где мне найти врача? — спросил Рао у хозяина, мужчины лет сорока, высокого, плотного и сутулого, большие черные усы которого торчали как щетки.

— Врача?

— Да, да, врача, — раздраженно повторил Рао.

— О, врача, господин, врача, да вон через дорогу дом, там врач, — он указал в темноту единственного окна.

Рао выскочил под дождь. Но он его не чувствовал. Пот струился по его разгоряченному лицу. Ему показалось, что он плачет…

Рао постучал в дверь. Ждать пришлось долго. Но вот дощатая дверь распахнулась, и на пороге показался человечек в бордовом тюрбане.

— Извините, вы врач?

— Он самый, господин, чем могу быть полезен? Господин приболел?

— Да, да, то есть нет, приболела моя жена, она беременна и, кажется, собирается рожать. Она здесь, рядом, через дорогу, в соседнем доме. Помогите, доктор, умоляю… — взволнованно просил Рао.

— Представьте себе, дети любят рождаться в грозу, — частил доктор. И легкий винный перегар заставил Рао отвернуться.

— Как в грозу?

— Как обычно. Неожиданно.

Доктор схватил свой саквояж, затем почему-то снял тюрбан.

Этот потомок Гиппократа был на редкость подвижен и суетлив. Его сухой смешок сыпался как горох.

— Спешат родиться! Им, видите-ли, некогда!

— Доктор, — взмолился Рао, сложив руки, — прошу вас, пойдемте, если можно, побыстрее.

Доктор вытащил из шкафа «нечто» серого цвета и нахлобучил его на голову.

— Дождь ведь на дворе. Голова — большая ценность, ее беречь надо. Еще руки…

На голове доктора нелепо красовался старый английский пробковый шлем времен колонизации.

— Идемте, господин, — вдруг сказал он решительно.

И они вышли под дождь.

— Пожалуйста, доктор, входите, — открывая дверь, промолвил хозяин, пропуская юркого докторишку и статного Рао в дом.

— Пожалуйста, доктор, проходите, — пригласила хозяйка, показав жестом на роженицу.

— О, — воскликнул доктор, — торопятся родиться! Всегда торопятся.

— Да, доктор, — взволнованно вторила ему хозяйка, — она уже родилась.

— Кто родилась?! — воскликнул Рао и, не веря своим глазам, увидел завернутого в пеленку младенца, который время от времени попискивал.

Рао бросился к Лолите. Она лежала спокойно. Несколько осунувшееся лицо, большие черные глаза смотрели на Рао необычным взглядом. Рао слегка пошатнулся.

— Лолита, как ты себя чувствуешь?

— Ничего, милый, все позади. Она родилась. Зита родилась.

И по ее лицу ручьем побежали слезы, жемчужины страданья! Лолита еще не осознала радость материнства.

Рао был как во сне, но подсознательно ощущал, что опасность миновала. Он — отец, все, кажется, хорошо.

— Поздравляем вас, господин, с рождением дочери, — промолвил хозяин и, сложив руки, поклонился.

— Дай вам бог счастья, господин, вашей супруге и дочери! — суетясь вокруг постели, подпевала хозяйка, а сама с тревогой поглядывала на мужа. Руки ее дрожали. Капли пота выступили у нее на лице.

— Что с тобой, Лила? — спросил муж, увидев необычное волнение жены. Он насторожился.

— Ничего, ничего, просто такой непредвиденный случай, промысел господний, судьба…

— Пожалуйста, доктор, ваш гонорар, — первым опомнился Рао.

— Спасибо, спасибо, Бог послал вам чудесную девочку. Она родилась раньше, но это для вас ничего не значит.

— Все хорошо, она теперь здесь.

— Все они такие, спешат родиться, — хихикая, частил скороговоркой подвижный эскулап.

Он понемногу стал успокаиваться, положив в свой саквояж деньги, которые клиент все же заплатил ему за визит, несмотря на «опоздание».

«Как долго ему не платили! О, эти бедняки! Что с них взять? А тут такой случай. Можно сказать — повезло».

Исток докторской суетливости и волнения отчасти происходил, видимо, из этих обстоятельств.

«Да! Воистину противоречивы людские помыслы, сказал мудрец, плотника радует поломка, врача — больной, жреца — несущий жертву».

Солнце сияло, после дождя было свежо и тепло. Вдали виднелись желтые горчичные и коричневые хлопковые поля. Пастухи выгоняли стада буйволов. Жизнь продолжалась. А для кого-то она только началась. Скоро сбор третьего урожая — раби, и крестьяне начнут скашивать золотую пшеницу. Рао облегченно вздохнул. Тень усталости и тревоги еще жила в его душе, уступая место радости, радости истинной и живительной на неисповедимом пути человека в этой жизни.

— Я не знаю, как вас и благодарить, — смущенно проговорил Рао и вытащил бумажник, но увидев, что хозяин отрицательно повел рукой, положил его обратно в карман.

— Что я мог бы сделать для вас?

— Что вы, господин, все хорошо, у вас родилась такая чудесная девочка, и вы свое дитя держали на руках, вот если бы вы помолились за нас Богу…

— Как помолиться? — удивился Рао.

— У нас нет детей. Наши молитвы неугодны Богу, и если бы вы согласились помолиться за нас с женой, это для нас было бы большой наградой с вашей стороны, господин, ведь вы держали своими руками только что рожденное дитя. И я надеюсь, что ваши молитвы Бог услышит.

— Ваша услуга настолько велика, что вы, добрейший мунши, воистину достойны иметь сына или дочь, и я уверен, что Господь на сей раз услышит ваши молитвы. А я со своей стороны обещаю помолиться за вас. Желаю счастья.

— Прощайте, господин, — сказал хозяин и поклонился.

— Прощайте, — ответил Рао. Открыл дверцу сияющего на солнце «Кадиллака», сел за руль, нажал на акселлератор; мотор, мягко мурлыча, легко понес мать, отца и новорожденную дочь домой.

Как только машина скрылась за поворотом, Лила, схватив руку мужа, взволнованно проговорила: «Иди сюда!»

В беседке, на столе, приоткрыв одеяло, Лила показала ему завернутого в полотенце младенца. Эта была девочка.

— И ты смогла это сделать?

— Это несправедливо. У кого два ребенка, а у кого — ни одного.

— Но это же не цыпленка из-под курицы унести. Это живой человек.

— Зачем им двое? Хватит и одного. Сам Господь послал нам этот случай. Молодая госпожа родила близнецов.

— Эх, ты, глупая, — вздохнул супруг, — ну какие мы родители для ребенка из благородной семьи. Что ты можешь дать ей? — сокрушенно урезонивал жену супруг.

— Что я могу дать? — настойчиво и уверенно спросила она, и сама же ответила с высоким пафосом: — Может, то, что не могут дать и во дворце, — мою любовь!

Глава вторая

Богатый двухэтажный особняк в стиле неоклассики утопал в зелени.

К ажурным решетчатым воротам бесшумно подкатил голубой «Ролс-ройс».

Привратник, не спеша, но четко, распахнул ворота, и машина, мягко шурша, по тенистой дорожке подъехала к подъезду. Из нее, хлопнув дверью, вышел молодой мужчина невысокого роста в европейском костюме бирюзового цвета со стальным отливом и пестром галстуке из китайского шелка.

На его звонок входную дверь из красного сандала открыл старый Раму.

— С приездом, господин Ранджит, — поклонившись, учтиво молвил Раму.

— Привет, старик! — скривив рот в презрительной улыбке, процедил тот. — Да, чемоданы — ко мне в комнату! — бросил он через плечо.

— Будет исполнено, господин.

И Раму, старый слуга этого дома, худощавый, в синем, доверху застегнутом сюртуке — ширвани и белых хлопчатобумажных брюках, со вздохом подошел к машине.

Водитель, выставив два чемодана из багажника, загнал блестящий автомобиль в гараж.

Темные листья кокосовых и арековых пальм колебались под свежим морским ветерком. Светлая зелень бананов успокаивала глаз. В саду было прохладно и свежо, несмотря на зной. Начало августа знаменует рождение Кришны, восьмое воплощение бога Вишну.

Лицо Раму было грустным, когда-то голубые, а теперь выцветшие глаза светились умом и проницательностью, но положение его в доме придавало движениям скованность и некую неуверенность. Не было той свободы и радости в его службе, как при старших господах, с которыми он вместе рос.

Раму со вздохом взял чемоданы, а затем поочередно отнес их наверх, в комнату Ранджита.

«Тоже мне «сын царя», Ранджит Сингх, при нем тебе бы не сносить головы, кроме гордости, нет в тебе ничего, пустозвонство одно да заносчивость», — с гневом в сердце подумал Раму.

Раму вышел в сад, не спеша пошел посмотреть, как себя чувствуют милые его детища — розы в заповедном гюлистане его друга-хозяина.

Солнце склонялось к закату.

Вдали по всему западному побережью острова Бомбей тянулись богатые кварталы; итальянские виллы, английские коттеджи, псевдоарабские строения в стиле эпохи Великих Моголов спокойно и уютно расположились среди роскошных садов и цветников, отороченных остатками вечнозеленых тропических, гелейных лесов, уходящих от Большого Бомбея до Тривандрама.

Большой роскошный холл особняка с лестницей на верхний этаж. Молодая девушка лет семнадцати, опустившись на колени, усердно протирает пол, выложенный из белого и серого мрамора. Черные косы тяжело опускаются ей на грудь. В волосах красуется живая белая роза, только что преподнесенная ей Раму. На белом, тонко изваянном лбу, мягко гармонируя с благородными чертами лица, большими черными глазами газели и густыми волосами, утверждалась заветная тика — небольшой кастовый знак, украшение индийской женщины.

Девушка принадлежала к высшей касте. Однако почему на ней одежда служанки? Обветшалое от каждодневной стирки светло-синее ситцевое сари не могло скрыть великолепную фигуру этой девушки, которая была грациозна и стройна, как кокосовая пальма на прибрежных песках Малабара. Эта девушка в бедном сари, юная газелеокая дочь Индии, прекрасная, как небесная дева Апсара, была наилучшим образцом великой индийской нации, ее чудесной и могучей природы.

Девушка гибким движением легко поднялась с пола, выпрямилась, одну тяжелую черную как смоль косу откинула за спину. Подошла к большому в золотой раме портрету, висевшему на стене, который был увит гирляндами из цветов. На портрете был изображен молодой мужчина с красивым лицом и молодая прелестная женщина — отец и мать девушки, которых она, к несчастью, помнила смутно.

Мужчина был Рао, а женщина — Лолита.

Увлажненными от слез глазами девушка вглядывалась в лица своих родителей. Молитвенно сложив руки, она шептала заветные слова. И так — почти каждый день.

— Зита, — послышался негромкий и хрипловатый голос, — ты где, внученька, подойди ко мне, милая.

Зита смахнула слезу краем сари и, легко взбежав по лестнице на второй этаж, вошла в комнату своей любимой бабушки.

— Что, бабушка? Я здесь, твоя Зита! Как вы себя чувствуете? Вам лучше? Должно быть лучше. Я молилась за вас всю ночь. Бог милостив — пошлет вам исцеление.

— Ох, внученька, смерть моя близка, не дождусь ее никак. Не идет она ко мне. Глаза мои почти не видят. Да это и хорошо, что я не вижу, как издеваются над тобой домочадцы. Как это низко с их стороны, несправедливо и преступно так обращаться с тобой. Может, и лучше, что я не вижу всего этого. Зита! Бедная моя сиротка! Все уладится.

— Бабушка, не надо плакать. Выпейте лекарство.

Зита осторожно налила в стакан воды из кувшина и бережно подала больной, чтобы та запила таблетку.

— Спасибо, внученька! Вот ты какая у меня красавица! Семнадцать лет! Как быстро течет река времени, — философски заметила она, тяжело вздохнув, и тут же зашлась в кашле.

— Бабушка, нужно лечь повыше, давайте я вам поправлю подушки. Вот так, и хорошо.

— Не пришлось твоим родителям порадоваться, милая внученька. Рано ушли они. Такова их карма. Они видят твои страдания и молятся за тебя. Души их снова воплотятся, и они придут вновь на землю. Их карма в повторном воплощении будет легче, лучше и счастливее, насколько они были добрыми и честными людьми. Так что, Зита, все будет хорошо. Скоро праздник Кришны. Надо готовиться.

— Хорошо, бабушка.

— Зита! Куда ты провалилась, дрянная девчонка? — раздался истошный голос из женской половины дома.

— Что же нам делать, внученька? Так никто даже слуг не зовет, как тебя эта взбалмошная Каушалья, — с горечью произнесла Индира и закашлялась.

— Не беспокойтесь, бабушка, понапрасну, я к этому привыкла, я все могу по дому делать: могу готовить, ходить на рынок и даже стирать. Мне, бабушка, это всегда пригодится в жизни. А потом вы ведь сами говорили, что нельзя на зло отвечать злом. Я пойду.

— Иди, иди, Зита, моя внученька. Да хранит тебя Всевышний и души наших предков.

Она поцеловала Зиту, та, вспорхнув, вылетела из комнаты и быстро спустилась вниз.

У полукруглой балюстрады второго этажа появилась полная, цветущая, пышущая здоровьем Каушалья, тетка Зиты, дядина жена, в сари лимонного цвета тончайшей хлопчатобумажной ткани из Чандери.

— И долго тебя, негодница, ждать? Ты где болтаешься? Сколько работы по дому, а тебе и трава не расти?

— Я у бабушки задержалась, — спокойно ответила Зита.

— Что ты там у старухи делаешь? — вопила тетка пронзительным голосом.

И так она заливалась несколько минут.

Ее двойной подбородок блестел, как молодой жирный месяц в Рамадан или как тронутый спелостью банан. Даже самое богатое воображением око не смогло бы отыскать у этой моложавой толстухи талию.

Над верхней губой у тетки от капризного крика выступили капельки пота.

— И что ты торчишь у старухи? Скорей подохнет, руки нам развяжет. И чем раньше, тем лучше. Хоть завтра пусть окочурится.

— Принеси мне таз для умывания! — приказала она. — Меня ты будешь слушаться, не как покойных своих родителей, — при этих словах тетка указала пальцем на портрет Рао и Лолиты.

— Сейчас, — опустив голову, сказала Зита.

— И побыстрее! Или боишься, что ноги переломятся! — вдогонку прокричала Каушалья и, развернувшись, поплыла к себе.

У Зиты защемило сердце. Горькая обида подступила к горлу, было тяжело дышать, и слезы, горькие, горючие, потекли по ее прекрасным юным щекам.

Ей было не обидно, что тетка так грубо обращается с ней, а более всего обидно и больно, что та не пощадила ее отца и мать и свою свекровь, ее бабушку.

«Какая мстительная, злая и невежественная женщина! Бог ей судья!» — подумала Зита.

На кухне она поставила греть воду.

А мысли ее витали далеко. Душа девушки, как цветок лотоса, еще только-только распускалась.

Зита, обжигаясь, несла алюминиевую кастрюлю с горячей водой. Подходя к ванной комнате, она увидела идущую ей навстречу дочь тетки, Шейлу, свою двоюродную сестру.

— Я никогда не видела такой идиотки, как ты! Мне через полчаса идти в колледж, а мое сари не поглажено, — высокомерно изрекла Шейла.

— Сейчас поглажу, — быстро ответила на ходу Зита и вошла в ванную комнату. Она налила в таз горячую воду из кастрюли и добавила холодной воды из кувшина.

— А мыло где? — прокричала разгоряченная Каушалья. — Сейчас она погладит! Жди ее! Шагу лишнего не сделает. Вот напрасно деньги на нее изводим, кормим, поим. Рано умерли твои родители! Полюбовались бы они на такое сокровище, — долго кудахтала тетка, и ее полный живот подергивался, как у наседки.

Зита включила электрический утюг. Расправила слегка влажноватое сари на гладильной доске.

— Зита, подойди сюда! — вкрадчиво проговорил Ранджит, который стоял в дверном проеме своей комнаты и поигрывал золотой цепочкой, на которой болтался ключ от автомобиля.

Его челюсти двигались — он тщательно жевал пан и улыбался. В состав этой в какой-то степени наркотической жвачки входит лист бетеля, который окрашивает зубы в красно-коричневый цвет. Смотреть было неприятно на это животное, и Зита вздрогнула, но все же подошла.

— Так и будем разговаривать через порог? Войди хоть в комнату, — с лукавой усмешкой пригласил он Зиту. — Пришей хотя бы пуговицу, что ли. Не будем откладывать. Вот нитки.

Зита стояла в нерешительности. Неопытность юного сердца, в котором не было зла, несмотря на все усилия окружающего ее мира, не могло принять твердого решения. Чистота доверчива, общительна и вездесуща. Зита не любила этого человека, но вместе с тем и не могла его ненавидеть, и вообще, Зите было незнакомо чувство ненависти.

Злой силе нестерпима атмосфера чистоты. И в этом большая, глобальная победа таких, как Зита.

— Твое положение в доме очень печалит и волнует меня. Я не враг тебе и мог бы быть твоим защитником.

Зита молчала.

Ранджиту нравилась эта красивая, благородная и юная девушка, богатая наследница, — ведь все, что принадлежало семье, и этот дом родители записали на нее.

Ранджит не знал, какая страсть более раздирает его — страсть к богатству и власти или любовь к этой девушке. А может, и то, и другое?

Как знать?

Ясно одно — Ранджит был эгоистичен, самолюбив и жаден, а потому хитер и коварен. И более напоминал сына тьмы. Сыны света всегда ратуют за единство всего сущего.

Эгоизм и гордость разделяют людей, а потому они отвергаются всеми религиями мира.

Зита не знала всего этого, но сердце девушки — ведущее.

Знания женщины черпают из своего сердца, а мужчины — из книг.

В это утро, собираясь на службу, Бадринатх, дядя Зиты, брат ее отца, чистил ботинок. Его волосы, зачесанные назад, были наполовину седыми — сизыми, как крылья голубя.

Дядя, кстати, обладал одной из известных качеств этой птицы — кротостью.

Но эта кротость порой переходила в безволие; он давно был «под башмаком» у жены. Она вертела им как хотела.

У него на глазах унижают, издеваются и заставляют делать самую черную работу его родную племянницу, а он только словами защищает, а делом — увы! — нет. И в результате — попустительствует.

Его мать больна, у нее хронический бронхит, а денег на лекарства и лечение у жены не вырвешь.

Не жизнь, а кошмар. Он осознавал это, но инерция жизни, ее поток нес его, как щепку, дальше и дальше к тому берегу, куда уходят все. Но он надеялся, что все скоро кончится, если удачно выдать Зиту замуж. Для этого есть все основания. Род древний, княжеский, его деды были богатыми землевладельцами, потомками касты раджпутов — «царских сыновей». Еще до сих пор поются баллады по всей Индии о героических деяниях его предков в борьбе с мощной империей Великих Моголов. Эти герои: рана Санга и махарана Пратал — победили в восемнадцати жестоких битвах императора Акбара.

При этих воспоминаниях Бадринатх вздрагивал и корил себя за то, что дух великих предков покинул его. Старость? — Может, и она. «Не радует луна мучимого холодом, не радует солнце мучимого зноем, не радует жену муж, иссушенный старостью».

Ведь он пока хозяин в доме и мог бы все взять под свой контроль. Но не тут-то было. Каушалья своим безудержным темпераментом, жадностью, невежеством и слепой любовью к дочери Шейле подавляла его.

Каушалья, желая, чтобы ее дочь имела ученого, высокородного и богатого мужа, холила ее, держала в неге и довольстве.

По ее настоянию дочь отдали учиться в английский колледж, чтобы не ударить в грязь лицом перед другими богатыми семьями.

Этот снобизм, стремление к западной цивилизации, рабское преклонение перед ней — болезнь многих в Индии, которую занесли англичане. Это глубоко национальная беда.

Слишком занятые практическими устремлениями, англичане нисколько не наслаждались тем, что составляет роскошь, изящество и очарование Индии. Для них все это казалось пошлым и обыкновенным. Вообще они презирали все, что несходно было с привычными им понятиями.

Тщетно раскрывалась перед ними природа Индии, пленительная, простодушная и вместе с тем дикая и величественная; для устройства парков они не использовали ее богатство, а искореняли, насаждая растительность, чуждую местному климату.

И по сей час близ английских зданий уничтожается все, что напоминает Азию.

Они истребляли пальмы. А ведь Бомбей построен на месте великолепного пальмового леса.

Чем это можно объяснить? Тоской по родине? Уверенностью, что все европейское лучше азиатского?

Безнравственно пренебрегать природой, изумительной в своей простоте, и насаждать искусственную, не гармонирующую с законами экологии.

Но почему сами индийцы заражены тем же неприятием всего своего?

Вот и Каушалья туда же, и Шейла с ее английским колледжем.

Сколько раз, вспоминал Бадринатх, я говорил и настаивал на том, чтобы отправить Шейлу, как Зиту, в обычную индийскую школу!

Однако его настоянию пришлось рассыпаться в прах под натиском совместного словесного муссона жены и дочери, сопровождавшегося треском разбитой посуды. «Как не свить веревок из песка и не завязать в узел воздух, так и не исправить, видимо, характер и нрав жены», — думал Бадринатх.

Конечно же, он страдал, страдал, как старый израненный воин на поле боя. Бадринатх часто вспоминал брата Рао — этого светлого, чистого человека. Любил он его бесконечно и его молодую жену Лолиту!

Но луч, светлый луч пронзал темноту его мыслей. Этот луч — Зита, которая вобрала лучшие черты женщин его рода. Зита — его надежда. Он верил в ее судьбу, ее счастье. И радость поселялась в его старое и страдающее сердце.

Блажен тот, у кого радость в сердце, разве земля не покрыта кожей для того, у кого ноги обуты?

Крик супруги вывел Бадринатха из блаженного состояния.

— Ишь, нескладеха. У тебя и руки-то не так приставлены, как у добрых людей!

— Ну что ты трешь? — набросилась Каушалья на оторопевшего мужа, который, сверкая оправой очков, удивленно посмотрел на нее.

— Чищу ботинки, — заикаясь, ответил он просто.

— Зита, а ну, вычисти ботинки дяде, и до блеска, поняла? — приказала тетка подошедшей племяннице.

— Мало у нее другой работы по дому? — попытался защитить дядя племянницу.

— Мало у нее работы! Меньше будет есть и больше двигаться, скорее похудеет, — отрезала толстуха.

Ранджит стоял у своих дверей, жевал бетель и усмехался в усы. Но не вмешивался. В душе он был рад, что его сестра так школит Зиту. Он попробует на контрастах, хитростью и вероломством захватить дичь в искусно расставленную сеть.

«Ум мой превыше всего! О, благословен Господь, украсивший сад человеческой плоти розой разума!»

И Ранджит, довольный, закрыл за собой дверь.

Зита быстро убрала в ванной комнате после омовения тетушки. И тут же принялась чистить ботинки.

— Не переломится, пусть работает! — бросила тетка.

— Когда этот адвокатишка принесет за Зиту деньги? Наняли адвоката! До какой же степени нужно было не доверять брату, чтобы нанять адвоката, который распоряжался бы деньгами девушки, — съязвила с удовольствием Каушалья и продолжала, кипятясь все более и более:

— Дом на Зиту записан. А мне что причитается? Пять тысяч рупий в месяц за воспитание, и все! И то, заметь себе, старый упрямец, только до замужества Зиты. Но пусть не очень надеется. Ждать ей этого замужества и ждать!

Ранджит возлежал на тахте и читал газету. Вошел Раму, предварительно постучав.

— Господин Ранджит, я принес вам чай, — доложил Раму.

— Дай спичку, — грубо потребовал Ранджит, не обращая внимания на чай.

Раму, чиркнув спичкой о коробок, поднес лепесток пламени к сигарете господина.

Ранджит глубоко затянулся и, пустив кольцами дым в потолок, сказал, растягивая слова:

— Завтра утром чай пусть принесет мне Зита. Понял? А теперь убирайся отсюда.

Грустный Раму вышел и в молчании плотно прикрыл за собой дверь.

Младший брат Шейлы — Пепло рос смышленым и наблюдательным. Ему было уже десять лет.

Отрок в душе любил Зиту, а к Шейле относился преднамеренно грубо и всегда подшучивал над ней.

Пепло увидел, как Зита чистит ботинки, и ему захотелось помочь ей.

— Сестра, — сказал он, — давай я почищу ботинки.

— Спасибо, Пепло!

И вдруг Зита вздрогнула от ужаса, вспомнив, что оставила включенный утюг на сари Шейлы.

— Мама! Смотри, что она наделала! Она нарочно сожгла мое самое любимое сари! — притворно плачущим голосом заныла Шейла.

— Вот, вот, — вмешался дядя, — забили голову бедной девочке работой: сделай то, сделай это! Сколько у нее хозяев! Да еще твой Ранджит!

— Замолчи! Тебя не спрашивают, — взорвавшись, осклабилась Каушалья.

Бадринатху показалось, что она стала увеличиваться в объеме. Глаза ее округлились при виде прожженного сари и стали медленно вращаться.

Давление «парового котла» дошло до предела, еще секунда — и будет выброс.

Побагровев от возмущения, на какое-то мгновение Каушалья не находила выхода своему негодованию. Гневная стихия захлестнула ее. Все дремлющие в ней инстинкты тигрицы обнажились с первобытной силой, и она закричала:

— Негодяйка, я убью тебя!..

Зита, бледная, испуганная и взволнованная, подбежала к Каушалье и в отчаянии, сложив руки на груди, умоляла:

— Тетя, простите, я не хотела, тетя, простите!..

Она дрожала, как пальмовый лист на ветру. Бедная девочка!

Сердце ее так колотилось, что казалось, вот-вот выскочит из груди, и она ничего не смогла сказать, кроме: «Тетя, простите, я не хотела».

Сиротское сердечко учуяло надвигающуюся грозу. Слезы ручьями потекли из ее прекрасных глаз, в которых отражались страх, беспомощность, боль и смятение. Это были глаза Лолиты, ее матери, чистые, как воды Годавари, но в этот миг они помутились, и волны горечи и страдания прокатились по ним. Зита плакала навзрыд.

— Ты все врешь, негодяйка. Ты нарочно это сделала. Ты сделала это из зависти к моей дочери! Ты мстишь ей, — не унималась тетка, сотрясая воздух полными, побагровевшими руками.

Свекровь, бабушка Зиты, почуяв недоброе, с трудом перебралась в кресло-каталку и, сверкая плохо видящими глазами, выкатилась на площадку.

Выбежал Бадринатх, дрожа и приговаривая несвязные слова. Он то и дело повторял:

— Каушалья, успокойся!

— О-о-о! Ты жалеешь эту сиротку? Я ей покажу, как издеваться надо мной и моей дочерью!

— Я убью тебя! — с визгом повторила она и надвинулась всей своей массой на Зиту. Халат ее развевался и бушевал, как водопад в пору дождей. Каушалья была грозна, как разгневанный Индра — Бог-громовержец, метающий огненные стрелы.

— Тетя, простите, это не так, как вы говорите. Я не хотела. Все получилось случайно, — повторяла, вся в слезах, бедная девочка.

— Каушалья, успокойся, — с трудом вставил реплику Бадринатх, но все было тщетно.

Ливень и град брани сотрясали дом.

Бабушка подкатила к Зите и обняла ее.

— Бабушка, я не виновата, дядя, я не виновата, простите меня, помогите мне, бабушка! — и она рухнула на ее грудь.

— Долго я терпела твои выходки, но теперь — все! Прочь от меня! Будешь сидеть в комнате на замке. Будешь там сидеть до самой смерти, — с пеной у рта отчеканивала взбешенная тетка.

Зита убежала в свою комитату. Слезы застилали ей белый свет. Наощупь она добралась до кровати и упала на нее, как подкошенная, рыдая и причитая:

— Мама, милая, возьми меня к себе! Нет никого у меня на свете. Зачем вы оставили меня здесь одну? Мама, милая, и драгоценный мой отец, возьмите меня к себе. Дорогие мои, возьмите меня к себе!..

С этой безутешной мольбой, орошаемой горючими слезами, бедная Зита и уснула.

За обеденным столом, накрытым белой скатертью, присутствовали все члены семьи, кроме Зиты.

Второй день она была заперта в своей комнате.

Раму несколько раз в день подходил к закрытым дверям и глубоко вздыхал. Он очень любил девушку. Переживал за нее. Но что мог он сделать? Он всего-навсего слуга, раб, а быть рабом у таких злых и невежественных людей — сущий ад.

Шейла — деспотичная пустышка, Каушалья — взбалмошная, подлая и лицемерная, жадная и грубая женщина, добравшаяся до чужого богатства и возомнившая себя царицей; Ранджит — известно — проходимец и приживальщик, хоть и щеголяет английским костюмом и привычками, но издевается над слугами, как истинно восточный деспот.

Каждый божий день Раму срезал лучшую розу из гюлистана Рао, отца Зиты, и приносил ей, чтобы она прикалывала цветок к своим чудным волосам. Он часто рассказывал ей об ее отце и ее матери, Лолите. О том, какие это были благородные и образованные люди. Рао был истинным, дважды рожденным брахманом.

Под сенью родительского дома, на солнечном берегу, у лодок, стоявших у причала, в тени салового леса и смоковниц, вырос прекрасный сын брахмана, юный сокол Рао.

Солнце покрывало загаром его тело при купаниях, при священных омовениях, при жертвенных обрядах. Светлые мысли вливались в его черные очи в манговой роще, при песнях матери, при поучениях мудрого отца.

Он упражнялся со своим другом-сверстником в словесных состязаниях, в искусстве созерцания с целью самоуглубления. Он уже мог беззвучно произносить слово «Ом», наделенное магической силой триады, отождествляющей мир богов: Брахма, Вишну, Шива.

Уже в глубине своего существа он познавал Атмана — вселенскую душу, — непреходящего, со вселенной единого.

Сердце отца наполнялось радостью при виде сына; великого мудреца и священнослужителя предвидел он в нем, князя среди брахманов.

Любовь зарождалась в сердцах юных дочерей брахманов, когда Рао проходил по улицам Бомбея, с лучезарным челом, с царственным взором, с узкими бедрами.

— Раму, скажи, какой была моя мать? — спрашивала Зита, оглядываясь, не зовут ли ее тетя или сестра.

— О! Лолита, дочь брахмана, влюбилась в твоего отца, когда ей было двенадцать лет. Их родители договорились о свадьбе заранее. Лолита и Рао вместе учились в Бомбейском университете. Лолита изучала живопись и язык, а Рао, как мне говорили, — философию и богословие. Твоя матушка, Зита, была красива, умна, обходительна, добра и очаровательна, как ты!

— Ах, Раму, ты уж скажешь! Разве я красивая?

— Зита, ты — роса на цветке лотоса, ты — роза в саду Индии, ты — прекрасна.

— Простота, Зита, — продолжал Раму, — не нравится уму вычурному, перегруженному цивилизацией, изощренному в вечных играх в жизнь, а потому людям, обладающим таким умом, она претит, как когда-то англичанам; они выкорчевывали пальму или банановое дерево, а на их место сажали сосну. Лолита любила петь и танцевать. Играла на ситаре и рояле.

Она любила древнюю индийскую одежду, особенно всевозможные сари, тонкие, как паутинка, с вышитыми на ней цветами. Эта первобытная одежда, скроенная и прилаженная самой природой, приводила ее в неописуемый восторг.

— Раму, а какие у нее были сари, украшения? — спрашивала зачарованная речами слуги-друга Зита.

— О, Зита, много, я толком не знаю, но слышал, что у тетушки в комнате, кажется, есть шкаф, где все они хранятся. Это твое приданое.

— Да, Раму! Как это прекрасно! — воскликнула Зита и тут же насупилась. — А мне они, может, вовсе и не достанутся?

— Нет, нет, милая, есть, говорят, завещание твоих родителей, вся опись твоего богатства, и некий господин адвокат в роли твоего опекуна, якобы, следит за этим.

— Ну ладно, хорошо, Раму, я побежала!

И, как всегда в таких случаях, у Раму сильно билось сердце.

И Раму вспоминал счастливое лицо Зиты, ее сияющие глаза газели.

Нет, в эти минуты Зита не была сиротой. Ее мать и отец стояли рядом, вот под этой арековой пальмой, на этой дорожке. Они были здесь, Рао и Лолита, и телом и духом. В эти минуты сам Раму чувствовал себя искупленным, спасенным, свободным. Он был радостным. Да, радость — вот высшая мудрость.

На сей раз Раму срезал букет чудесных бенгальских роз и постучал в дверь Зиты.

— Зита, — прошептал Раму, — розы у твоих дверей.

— Спасибо, добрый Раму, — ответила Зита в замочную скважину.

Раму потихоньку отомкнул дверь запасным ключом и передал букет в щель приоткрытой двери.

Раму рисковал. Не дай Бог увидеть этот пассаж тетушке — и все пропало. За себя он не беспокоился, только за Зиту, только за нее.

Глава третья

Адвокат Гупта несколько усталой походкой прошел в свой кабинет. Снял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло! Мама, добрый день, это — я, Гупта. Если кто будет меня спрашивать, скажи — я сейчас буду. До встречи.

Он положил трубку. Подошел к окну, поднял жалюзи. Яркое солнце, голубизна моря и волны зелени ударили в усталые глаза.

Гупта немного повеселел.

Вошла секретарша.

— Сэр, вас спрашивает господин Рави.

— Хорошо, я возьму трубку, только прошу тебя, Сита, не называй меня «сэр», лучше по имени.

— Хорошо, простите, господин Гупта, — и секретарша, наклонив голову, с улыбкой закрыла за собой дверь.

— Я слушаю, — сказал в трубку Гупта.

Послышался легкий треск и щелчок, и мягкий баритон произнес знакомое со студенческих лет:

— Сенека приветствует Луцилия!

— О, Рави! Рад, рад, мой давний дружище и наставник, мой гуру и вдохновитель. Слушаю тебя.

— Гупта! Извини, я сразу начну без предисловий. Иду вперед, как боевой слон. Нам необходимо встретиться. Переговорить. У меня есть предложение.

— Что ж, дорогой Рави, я не имею никакого римского права тебе в этом отказать, — полушутя отвечал Гупта.

— Итак, — Гупта приподнял левую руку и посмотрел на часы, — сейчас половина второго. Давай, скажем, в два часа, в нашем с тобой кафе, в парке «Висячий сад».

— Прекрасно! — долетело из трубки и послышались короткие гудки, которые нервно постанывали, пока Гупта не положил трубку.

Он снял облегающий сюртук — черный ширвани, повесил его в шкаф. Вместо ширвани надел свободный белый пиджак европейского покроя и вышел из кабинета.

— Сита, — обратился он к секретарше, — позвони ко мне домой, я задерживаюсь, у меня важное свидание, а затем надо будет поехать по опекунским делам.

— Хорошо, господин Гупта. До свидания!

— До свидания, — произнес с облегчением Гупта, отвесив легкий поклон.

Он вышел на улицу и подозвал такси.

Легкий «Кабриолет» мчал Гупту по голубому полумесяцу Марин-драйв, — скоростному шоссе вдоль залива Бэк-Бэй — «жемчужному ожерелью».

Шофер, смуглый молодой парень, был молчалив, но чувствовалось — за рулем сидит не новичок.

— Господин, вот и Малабар-Хилл!

— Отлично! Благодарю вас.

— Не за что, господин. Храни вас Бог! — и водитель широко улыбнулся.

Расплатившись с шофером, Гупта поспешил к маленькому кафе под манговыми деревьями.

Он сел за свободный круглый белый столик из бамбукового дерева.

В кафе было уютно. Оно находилось на поляне среди мангового леса. В центре кафе красовалась великолепная арековая пальма.

Подошел официант и склонился над Гуптой.

— Мне два лимонада, фрукты и чай.

Официант удалился.

И вдруг Гупта почувствовал, что кто-то прикоснулся к его плечу. Он обернулся. Ну конечно, Рави! Гупта вскочил и друзья обменялись пожатиями рук:

— Рам, рам, Гупта!

— Рам, рам, Рави!

— Дорогой Гупта, — начал Рави, когда они уселись и стали потягивать лимонад. — У меня, собственно, нет никакого срочного дела и предложения; есть, правда, кое-что, но это — потом. Мне хотелось встретиться с тобой. И, зная, как мы оба заняты, я решил вытащить тебя на воздух, отдохнуть, поговорить, пообщаться. Ведь ты сам знаешь: телефон есть телефон. А в жизни между людьми важна встреча.

— Итак, за встречу! — усмехнулся Гупта и поднял бокал белого вина.

Друзья выпили и рассмеялись.

… Искусство духовного общения, как известно, в Индии развито довольно широко.

Умение слушать — отличительный дар этих бесед. Здесь исходят из убеждения, что разговор должен идти не на уровне слов, а выявить что-то, стоящее за словами, то, что на уровне сердца.

Это, естественно, не Сократовские беседы и не обычные диалоги. Подобные беседы превращаются как бы в совместные медитации.

Это на языке хинди называется «сатсанг», то есть ее особенность состоит в том, что направление ее — в сторону вечного, беспредельного.

Прошло уже полчаса, как друзья, однокашники по университету Гупта и Рави беседовали вдвоем на свежем ветерке, пробивающемся сквозь листву с бирюзовых волн Аравийского моря.

В кафе было немноголюдно. Единственный официант довольно умело и неслышно обслуживал клиентов. Бармен с широким лицом и красными толстыми руками мясника с изяществом слона наполнял бокалы и пиалы, выставлял на стойку небольшие подносы с бетелем, фруктами и сладостями.

— Недавно, Гупта, я прочел книгу, сборник статей об Индии. И что я открыл для себя? Ты будешь удивлен, — продолжал Рави, отпив из бокала глоток вина. — Ты прекрасно знаешь, как я ценю Редьярда Киплинга, этого английского писателя и поэта, с его бессмертным «Маугли». Но дело в том, Гупта, что Индию мало кто из иностранцев понимает, о своих я не говорю.

Так вот, Киплинг — не понял Индии. Не понял главного — ее духовности. Это лишний раз доказывает, как говорил мой отец, что англичане навязывали свой порядок и свое миропонимание.

А почему? Да потому, что человеческий разум ограничен, а духовное — бесконечно.

Аналитический ум приходит к выводу: «Во многой мудрости — много печали. Все суета сует». То есть заходит в тупик.

Мне понятен поиск Киплинга. Он вновь бросился из тупика к истоку, но к истоку не духовному, а животному в человеке. И беда его в том, что он не «расширил человеческого» в человеке, а, находя положительное в животном мире, так и увяз в своих духовных поисках там, не видя, что край света за первым углом».

Писать об Индии и не видеть того, что человек выше животного на Слово, а Слово — это разум, знание, сознание с Богом.

И нашему народу на протяжении веков это было известно, потому он и сохранил свою наивность, детскость, доверчивость. А ты знаешь, что эти качества беззащитны, как мишени.

Рави замолчал. Вытащил из бокового кармана аккуратно сложенный батистовый платок и промокнул росинки пота на лбу.

Гупта жестом подозвал официанта.

— Еще два чая, пожалуйста…

— Минуту, господин.

Официант удалился.

— Да, Рави, но ты вначале говорил, что был чем-то удивлен, когда прочел какую-то книгу, — напомнил ему Гупта, поправив воротник рубашки.

— Да, да, я как раз к этому и веду свою речь, дорогой Гупта. Киплинг пришел к тому, — продолжал Рави, — что удел человека — это борьба за жизнь, за выживание. И, обретя некую модель этой борьбы, насаждать ее по всему миру, нести «бремя белых», нести цивилизацию, а цивилизация, как тебе известно, мой бесценный друг Гупта, экстракт игры в жизнь, в жизнь не истинную, одухотворенную, а материальную, а человек уже давно выше этого, это пройденный этап еще со времен Ашшурбанипалов вавилонских. И метание человека, как зафлаженного волка, происходит на протяжении тысячелетий.

Убери цивилизацию, сдери ее — и человека нет, он дикий. Только культура стремится к искоренению зла, а цивилизация — к его «облагораживанию», в лучшем случае.

А все рядом. Все найдено. Бери, человек, пользуйся.

Так вот, я в этой книге прочел статьи Ромена Роллана — француза, но более всех меня потрясли русские риши: Афанасий Никитин — негоциант и русский князь Салтыков Алексей, сын Димитрия. И мне сдается, что только русским дан талант понимать чужое, иное, как свое, родное. Может быть, потому, что они в некоторой степени не совсем европейцы?.. — Рави помолчал.

Официант принес чай и поставил на белые салфетки каждому.

Гупта зачарованно, с глубоким вниманием слушал своего приятеля. Еще недавно, в университете, он был другим, а сейчас так вырос в познаниях. Он радовался в душе за него, а значит, и за себя. Ему было хорошо и спокойно.

Действительно, человек становится рабом своих представлений. А внутреннее познание ведет к единству бытия, приводит к радости величайшей. «Радость есть особая мудрость».

Официант принес кокосовую и рисовую воду со льдом.

Рави, вдохновенный, как Бог, поблагодарил официанта, огляделся вокруг, отпил из пиалы глоток чаю и сказал:

— Гупта, так вот, Салтыков приехал в Индию по приглашению англичан, как их гость. Рекомендательные письма были у него к английским губернаторам, и получал он приглашения на чисто колониальные увеселения. Но он отказывался от всего этого.

Отказался от приглашения губернатора Бомбея, сэра Джеймса Карнаса, повеселиться в его резиденции в Пареле. Салтыков отказался от общества англичан и заводил дружбу с простыми индийскими людьми на делийском базаре…

Индия, настоящая Индия, ее города и деревни навсегда остались в его сердце, за что на родине, в России его прозвали «индеец».

А вот, послушай, Гупта, — и Рави вытащил из бокового кармана пиджака небольшую записную книжку, — как пишет он о наших танцовщицах: «Эти плясуньи ловки и милы; платья на них из белой, розовой или малиновой дымки с золотыми и серебряными узорами; на обнаженных их ногах навешаны металлические кольца и цепи, которые во время пляски производят звук, похожий на бряцание шпор, только несколько серебристей.

Приемы баядерок так отличны от всего, что я раньше видел, так восхитительно свободны, так своеобразны, песни так плачевны и дики, движения так сладострастны, мягки и живы, сопровождающая их музыка так «раздирательна», что трудно обо всем этом дать приблизительное понятие». Вот так, Гупта, — добавил он.

— Да, Рави, поэтично и точно описано, чувствуется, проникся этот русский баядерками. Кстати, милый Рави, он говорит о музыке и обо всем виденном: «Трудно дать об этом приблизительное понятие». Значит, умом не понять, только — сердцем. Спаси тебя Бог, Рави, благодарю тебя за прекрасный рассказ. А твое предложение? Где оно? Что ты мне хотел предложить?

— Ну, ты знаешь, что сейчас август, и скоро рождение Кришны. Так вот, — улыбнулся Рави, — я настоятельно предлагаю съездить дня на три в Брадж — священное место нашей земли. Там ведь, как тебе известно, родился Кришна.

— Хорошо. Согласен. Созвонимся — и на днях поедем.

— Да, Рави, мне надо торопиться по опекунским делам. Тебе этого не понять. Ты, я вижу, улыбаешься. Пора тебе, старому холостяку, исполнить долг, завещанный от Бога, — жениться…

После этих слов Рави поспешно встал.

— Благодарю за прекрасную беседу, Гупта. Рад был с тобой повидаться. Встреча состоялась. Это прекрасно.

Рави, плотный, невысокого роста, красивый парень, лучший друг Гупты, подошел к нему, и они обменялись пожатием рук.

Расплатившись с официантом, друзья вышли за ворота парка.

Подозвав такси, Рави поехал домой, а Гупта — на западный берег, к своей подопечной.

Глава четвертая

— Рис недоварен, мало остроты и пряностей, — осторожно заметил Бадринатх.

— Ешь лепешки, если тебе не нравится рис, — с досадой в голосе ответила Каушалья.

— А соус карри ты приготовила?

— Нет. Откуда у меня время? Надо сходить в магазин и купить несколько наборов, — отбивалась Каушалья.

— Да, пища невкусна, когда приготовлена твоими руками. Иное дело — Зита, она прекрасно готовит, — продолжал Бадринатх.

— Она сидит два дня взаперти, а ты уже сожалеешь, — дернувшись на стуле, выпалила Каушалья.

Пепло, не доев блюда, поблагодарил, встал из-за стола и мягко, как маленький барс, удалился.

Шейла, отодвинув тарелку, капризным голосом спросила:

— Мама, от прачки не принесли лиловое сари, а только голубое. Я хочу пойти в колледж в лиловом, в голубом я уже была.

— В колледже, насколько мне известно, учатся, а не демонстрируют наряды; колледж — не дом моделей, — осторожно съязвил отец.

— Молчи! Когда же еще ей наряжаться, как не сейчас, в эти годы, пока молодая. Пусть покрасуется. Тебе этого не понять! — с раздражением вступилась мать. И тут же, демонстрируя свой житейский опыт и мудрость, приласкала дочь.

— Мама, может, мне сегодня не ходить в колледж? — осторожно спросила Шейла.

— Можно и не пойти, ничего страшного в этом нет, ты у меня способная девочка, наверстаешь. Ну, иди к себе, милая. И распорядись — пусть узнают, когда принесут от прачки лиловое сари.

— Ну что, хорош обед? — обратилась она к супругу. — Все недовольны. А на мне ведь весь дом. Вздохнуть некогда. И никто из вас не ценит мою доброту, мою заботу.

— Может быть, Зита уже оценила твою доброту и заботу? — дипломатично и наводяще поспешил вставить Бадринатх, чтобы перевести разговор в нужное для него русло — о Зите. Уж очень жаль ему было девочку.

— Кстати, отец, сегодня надо вносить деньги за учебу в колледже. Какое сегодня число?

— Первое.

— Первое число?

— Разумеется, моя дорогая, если вчера было тридцать первое, значит, сегодня — первое, — резонно заметил Бадринатх.

Но до Каушальи не доходили эти тонкости юмора, сатиры, иронии и тому подобного.

Она — человек прямой, находчивый, а главное — практичный.

— Так-так, твой адвокатишка должен сегодня принести деньги за Зиту, — вслух рассуждала Каушалья и, обернувшись к уходящему супругу, бросила: — Бадринатх, придет адвокат, а Зита у нас взаперти. Выпусти ее, пусть переоденется и приведет себя в порядок, сари и украшения я сейчас принесу.

Каушалья вынула связку ключей от сейфов и шкафов из серебряной шкатулки, которую хранила далеко от любопытных глаз.

Она открыла большой старинный шкаф, шкаф Лолиты, и достала из него легкое белое сари. Из левого ящика шкафа взяла два браслета и жемчужное ожерелье и все это отнесла к Зите в комнату.

Миновав дамбу, такси выехало на набережную западного побережья.

Гупта был под впечатлением встречи и беседы с Рави, а также продумывал его предложение — предстоящую поездку в Брадж.

Потрогав рукой боковой карман пиджака, Гупта убедился: конверт с деньгами на месте. Он переложил его в портфель.

«Интересно, как там поживает моя подопечная — Зита?» — подумал он.

Отца ее он не знал. Дело по опекунству ему передали в нотариальной конторе.

«Да, не позавидуешь бедной девочке! Алчная тетка житья не дает, сживает со света. А ведь Зита — благородного рода, из касты брахманов».

«Еда, сон, страх и совокупление уподобляют людей скоту; лишь знание возвышает их. Лишенный знания — словно скотина», — вспомнил он слова из упанишад.

Тетка Зиты, простите, действительно скотина…

За автомобильным стеклом пробегали чайные кусты, банановые деревья…

— Вот здесь поворот направо.

— За этой акацией? — угадал шофер.

— Совершено верно. Дальше вон по той пальмовой аллее, вверх, к белому особняку. Да-да, вот так, — корректировал направление Гупта.

Из столовой Зита пошла в свою комнату, грустная и измученная.

Двое суток она пробыла в одиночестве.

Душа ее исстрадалась. Юное сердце, стремящееся к любви, красоте и пониманию, примолкло и как бы уснуло.

По рассказам дяди, бабушки, Раму, Зита знала, что она — наследница дома и что отец ее — брахман. Вполне естественно, что эти обстоятельства придавали ей сил и стойкости: все же она не одна в мире, хоть и оставили ее родители, они не оставили ее совсем одну.

Отец и мать присутствуют повсюду в этом доме, в этом саду, а главное — в ее сердце, в ее душе, и, в конце концов, она — их плоть и кровь…

Зита подошла к зеркалу и оглядела себя. Как и прежде, она была юной и очаровательной.

Очарование женщины преумножают украшения и наряды.

На ее постели лежало белое сари. На табурете, покрытом бархатом, — браслеты и коробочка с ожерельем.

Зита быстро переоделась в тонкое воздушное сари, надела браслеты и долго любовалась жемчужным ожерельем, стоя у зеркала.

Она знала, что ожерелье принадлежало ее матери, а сари припасено для нее родителями, как приданое, но это ведь не единственное сари.

«Вот тетя, жадная и невежественная женщина. Как можно быть такой? Жаль мне и дядю, и бабушку. Они страдают из-за нее. И, конечно, переживают, что тетка и ее дочь так грубо обращаются со мной. Один человек заставляет страдать вокруг себя столько людей. Не будет ей прощения ни здесь, ни там», — подумала про себя Зита.

— Зита! Ты где там? — послышался голос тетки.

— Я здесь, тетя! — приоткрыв двери, ответила Зита и вышла навстречу Каушалье.

Каушалью слегка покачнуло.

Ее, грубую, скандальную женщину, казалось, ничто не может пронять.

Но красота — сила необъяснимая! Она сразила Каушалью.

Перед ней стояла, ни дать, ни взять, богиня Сита — супруга бога Рамы.

Нижняя губа Каушальи отвисла, а глаза на мгновение потеряли зрение. Справившись с собой, Каушалья повелительным тоном госпожи промолвила:

— Сейчас придет твой опекун, адвокат. Когда мы будем сидеть за столом, я позову тебя, и ты принесешь нам чай на три персоны. Все ясно?

— Да, тетя!

— Можешь идти и готовить чай, — отрезала Каушалья и постукивая бархатными комнатными туфлями, продефилировала по коридору.

Каушалья вошла в свою комнату в смятении чувств. Она едва могла справиться с собой.

Да, Зите семнадцать лет, уже пошел восемнадцатый. Невеста! Красавица! Чувство зависти, ненависти поднималось и давило ей грудь.

Она мать, ее родная дочь учится в колледже, при родителях, но в ней нет ничего подобного. А эта — сирота несчастная, какое она имеет право быть такой красивой, очаровательной и неотразимой?!

Каушалья не находила себе места. Она едва ли сознавала свою глупость, но четко знала, что красоту эту легко погасить. Как? Грубым словом, работой. Работа обезобразит и раздавит ее до конца.

Нет, нет, Каушалья не допустит замужества Зиты!

«Да, братец Ранджит приметил ее. Неплохо было бы, если бы он женился на ней. Но нет! Он тут же всех нас вышвырнет на улицу!» — размышляла Каушалья.

В дверь постучали.

— Госпожа, вас внизу спрашивает господин Гупта, — сухо проинформировал Раму.

По такому случаю Раму был одет в светлое ширвани и такие же панталоны. На ногах — старые черные ботинки, вычищенные до блеска.

Настроение у Раму было приподнятое, он торжествовал. Краем глаза он видел Зиту нарядной и очаровательной, и в его старое сердце вновь вернулось чувство радости.

Адвокат Гупта сидел за круглым столиком, покрытым белой скатертью, и держал на коленях тонкий кожаный портфель. Напротив него — Бадринатх, хозяин дома.

Они еще не успели обменяться приветствиями и наладить светский разговор, а Каушалья, шумно спускаясь по лестнице, уже зачастила:

— О, Всевышний, какая встреча! Господин Гупта! Вы, как всегда, точны и вовремя. И к тому же прекрасно выглядите, — попыталась она ввернуть комплимент.

— Что вы, госпожа, куда уж мне. Это вы красавица, по-прежнему молоды и очаровательны, — проговорил Гупта, вставая.

— Садитесь, господин Гупта, сейчас подадут чай. Зита, где ты там? Пришел господин Гупта и ждет тебя. Он хочет видеть свою подопечную, — актерски наигранно-ласковым голосом ворковала Каушалья.

Зита, с круглым подносом, на котором громоздились чайные приборы и сладости, подошла к гостю, поприветствовала его легким поклоном и улыбкой и предложила чай.

Гупта, пораженный красотой и юной прелестью Зиты, дрожащей рукой взял чашку и быстро поставил ее на стол, боясь уронить.

— Я адвокат, у меня масса дел. Поймите, что опекунство — это сверх моих обязанностей, — кое-как промямлил он.

— О сироте мы беспокоимся больше, чем о своих детях, — медовым голосом проворковала Каушалья и с улыбкой посмотрела на адвоката.

«Льстивая особа», — подумал Гупта.

— Девочка растет беззаботно, так что беспокоиться не о чем, господин опекун. Она нуждается в материнской ласке, и я ей даю ее сполна, — продолжала лукавить тетка.

— Мы несем ответственность за нее до замужества, — не без умысла вставил дядя.

Каушалья предупреждающе сверкнула на него своими круглыми глазами и заскрипела стулом.

— Не могли бы вы, господин Гупта, — продолжал брать реванш супруг, — найти ей жениха?

Бадринатх пользовался адвокатом, как прикрытием, как пехота танком, и шел в наступление.

— Зите скоро будет восемнадцать лет, пора ей замуж. После ее замужества и у вас, господин Гупта, руки развяжутся, и, естественно, нам будет в радость, что Зита обретет свою судьбу, — перешел дядя к решительной атаке.

— Безусловно. Я сам хотел предложить вам это, господин Бадринатх и госпожа Каушалья, чтобы снять с вас всякое беспокойство и ответственность. Конечно, выдайте Зиту замуж.

— Да, так и завещал мой брат Рао, что мы ответственны за ее судьбу и воспитание до замужества.

— Господин Гупта, — более решительно обратился еще раз с просьбой Бадринатх, — не найдете ли вы ей достойного жениха. Мы искали, но не нашли. Зита, как вам известно, из касты брахманов. Поэтому не так легко найти достойного жениха, — дядя сделал ударение на слово «достойный».

Каушалья почти залпом выпила чай и с трудом держалась в рамках приличия.

В этот момент она всем своим существом ненавидела супруга. Она была готова разбить его блестящие очки и вырвать его сизые пряди волос.

«Ну, погоди мне, заика!» — пригрозила она ему мысленно.

— Бог не даст мне солгать, никто не подходит, господин Гупта, — сказал Бадринатх.

— Я попробую, господин Бадринатх и госпожа Каушалья.

— Доченька, зачем же ты утруждаешься, — ласково обратилась тетка к племяннице, — ведь есть слуга, он бы и принес чай. Ей нравится, господин Гупта, все делать самой. Она все время просит дать ей то одну работу, то другую. Подойди к нам, дорогая, — осклабилась в улыбке тетка, — подойди, моя красавица. Я сама налью.

— Это похвальное стремление. Девушка должна все уметь делать по дому. Ведь она — будущая жена, а жена — это домашнее солнце, — сказал адвокат.

Зита чувствовала себя неловко из-за того, что тетка так бессовестно лжет и устроила этот спектакль затем, чтобы сбить с толку опекуна и показать себя доброй и заботливой.

Разговоры о поисках жениха сильно смущали ее. Она не знала, как себя вести. Сказать правду она не могла, да и зачем?

«Поэтому лучше молчать, а там — будь, что будет», — решила она про себя.

Гупта открыл портфель и вынул из него конверт.

— Вот, Зита, дорогая, твое ежемесячное содержание. Пересчитай, прошу тебя.

— Если вы так настаиваете. Дядя, пересчитайте, — обратилась она с мольбой в глазах к Бадринатху.

— Давай, дочка, — резко сказала тетка, и на мгновение маска любезности спала с ее лица, — я пересчитаю.

Резкой хваткой толстых и коротких пальцев она выхватила конверт из рук Зиты.

Купюры были крупными, поэтому долго считать не пришлось.

— Все верно, господин Гупта! — со вздохом молвила Каушалья и протянула деньги Гупте.

— Прекрасно, — улыбнулся Гупта.

— О, господин Гупта большой шутник, — засмеялась тетка, — ну разве может быть иначе, конечно, все верно. Вот сидит владелица, ей и отдайте.

Гупта передал деньги Зите.

Зита неуверенно взяла деньги.

— Вот и прекрасно. С вашего позволения, я пойду, у меня в конторе много дел.

— Посидите еще. Попейте чаю. Вот прекрасные сладости, господин Гупта, — сердечно попросил Бадринатх.

— Господин Гупта сказал, что у него много дел, — заметила Каушалья.

— Да, да, извините, госпожа права. До скорой встречи, господин Бадринатх, госпожа Каушалья, Зита, — учтиво кланяясь, проговорил Гупта и, взяв со стула портфель, направился к выходу.

Гаму учтиво открыл ему дверь и поклонился.

Гупта кивком головы поблагодарил слугу и вышел во двор; привратник открыл ему решетчатую дверь в саду, и Гупта, подозвав такси, укатил домой.

— Изверг! — закричала на мужа Каушалья. — Найти ей жениха! Поискать ей подходящего! Ишь чего захотел! Дурак старый!

Каушалья была в ярости. Внутри у нее все кипело. Она набросилась на бедного мужа, как пантера.

Он, болезненно заикаясь, так и не смог ничего ей ответить. Под напором Каушальи Бадринатх всегда терял присутствие духа и замолкал.

Каушалья развернулась и ударила мужа по щеке.

Очки слетели и разбились вдребезги.

На шум прибежал маленький Пепло.

— Вон отсюда! — закричала на него Каушалья. — Не путайся под ногами!

Мальчишка, сообразив, что к чему, исчез со скоростью звука.

— Изверг! Навязался на мою голову! А ты знаешь, что если она выйдет замуж, то все достанется ей. Да ты нищим уйдешь отсюда. У тебя заберут все до последней нитки. И когда ты только провалишься! — трагично, голосом средневекового актера причитала Каушалья. Она метала громы и молнии, как богиня Агни. Глаза ее сверкали. Сари, наполненное ветром гнева, как парус, несло ее по гибельным волнам эгоизма, зла и ненависти.

— И когда ты только исчезнешь с глаз моих, заика несчастный, — повторяла она, как шекспировский трагик.

— Все верно, все правильно, — бубнил Бадринатх.

Индира, бабушка Зиты, на кресле-каталке поехала на кухню к Зите.

— Зита! — окликнула она внучку.

— Что, бабушка, — очнувшись от своих мыслей, ответила ей Зита и, подойдя к ней, взяла ее за руку.

Индира, мать Рао, была седой старой женщиной. На ее благородном лице еще сохранились следы былой красоты. Несмотря на болезнь, она держалась прямо. Из-за стекол очков глядели большие серые, умные глаза, в которых отражались понимание и проницательность, любовь к чадам своим, мудрость, покорность, терпение и неистребимая вера в победу добра над злом, в утверждение на земле правды.

— Зита, дай я посмотрю на тебя. Неужели это ты, моя внучка, или я вижу настоящую принцессу. Ты — богиня Сита, дитя мое. Сокровище, ты сама не сознаешь, как ты прекрасна! Жизнь моя! Надежда моя! Жаль, твои родители не дожили до этих дней, чтобы полюбоваться тобою!

— Я уверена, я чувствую, — продолжала Индира, — явится к моей Золушке принц и увезет ее в прекрасную страну, где нет злых людей.

Глаза ее увлажнились. Она обняла внучку.

Зита положила свою белоснежную руку на ее плечо.

— Я верю, так будет, Зита! Обязательно будет, — с твердым убеждением, но мягко повторила бабушка.

— Нет, бабушка, так не бывает, — разочарованно произнесла Зита, — так бывает только в сказках.

Однако слова бабушки пришлись ей по сердцу. Ведь она и сама в глубине души лелеяла те же мечты и надежды.

И верилось ей: если сердце наполнено подобными мечтаниями, значит, есть в мире причины, рождающие эти мечтания.

— Не только в сказке, Зита. Мое сердце подсказывает, что и для тебя найдется хороший человек.

— Ты добрая, бабушка, я так люблю тебя! — воскликнула Зита в порыве благодарности и ответной искренности.

— Зита, — раздался голос тетки.

— Я пойду, бабушка, а то тетя будет сердиться.

— Иди, моя милая внученька, иди, моя принцесса, и помни, что я тебе сказала.

Зита подошла к тетке, которая запирала деньги в сейф.

— Да, тетя? Вы меня звали?

— Что «тетя», «тетя»! Нарядилась в чужое платье и чувствует себя, как принцесса!

— Украшения и серьги тоже отдай! — требовательно приказала тетка со злом и грубо сорвала с нее все украшения. — Щеголяет в них! Негодница!

— Мои украшения носит, как свои собственные. Сари тоже снимай, — угрожающе проговорила она, и тут же рванула с нее сари, — чужое носить не стесняется, весь подол запылила, негодная.

Каушалья с удовольствием издевалась над Зитой. Она пыталась растоптать то, что невозможно растоптать, — красоту, созданную Богом.

Зита в ужасе отпрянула от сумасшедшей тетки, инстинктивно прикрываясь руками.

— А где же твоя одежда, милая? — ехидно уколола ее тетка. — Надень свое сари и не появляйся мне на глаза, — ледяным тоном проговорила она.

Зита, вся в слезах, полуголая, сгорая от стыда и обиды, от несправедливости лукавой, жадной и бесчеловечной тетки, бросилась к себе.

«И некому меня защитить! Где вы, мои родимые мама и папа? Почему вы так рано меня оставили!» — в который раз повторяла про себя Зита, и слезы ручьем текли из ее больших и чистых глаз.

— Ну, что? Раздела тебя моя сестрица? — нахально и с издевательским смешком бросил Ранджит, встретив пробегающую Зиту.

— Жаль, бельишко не сняла!

Зита, не ответив, пробежала мимо и, влетев в свою комнату, заперлась на ключ.

Слуга Раму, скрывая ненависть к этим новоявленным хозяевам-самозванцам, подошел к Ранджиту.

— Что надо, старик? — рявкнул Ранджит.

— Я принес вам сигареты, господин.

— Сожги их на могиле своего отца! — и Ранджит хлопнул дверью перед согбенным в древнем поклоне старым слугой Раму.

Глава пятая

Скорый пассажирский поезд, громыхая, мчался на северо-восток.

За окнами вагона тянулся однообразный пейзаж. Желтые горчичные и коричневые хлопковые поля чередовались с изумрудными рисовыми полями и зелеными пастбищами.

Пастухи выгоняли стада буйволов, среди которых мелькали козы кофейного цвета.

На мгновение блеснула в мелкой впадине зеркальная поверхность Джхила — небольшого озера в старом русле реки, покрытом манговыми зарослями.

— Гупта, как себя чувствуешь, старый житель Бхарата[1]? — весело спросил, опираясь на деревянную планку открытого окна, Рави.

— Великолепно, мой старший брат и гуру, — подыграл ему в тон Гупта.

— Вот мы и в пути. Позади суета и наша жизнь, что не вернется.

— А которая осталась там?

— Тоже наша, но уже не наша, всеобщая. И всеобщее прошлое.

— Посмотри, вон там, вдали, древний баньян Кабирбар, посаженный самим Кабиром.

— Рави, прости мое невежество, но кто такой Кабир?

— Извини, дорогой Гупта, я сам, к своему глубокому стыду, мало знаю о нем.

Кабир — это древний мудрец. Он посадил этот баньян около трех тысяч лет тому назад на берегу реки Нарбады. Обрати внимание, целый лес его стволов покрывает огромную площадь, на которой разместилась деревня Сукал.

— Рави, ты сделал мне прекрасное предложение — поехать к Кришне. Я благодарен тебе. Но я хочу сделать тебе встречное предложение.

— Не смеши меня, мой добрый Гупта! Что ты мне можешь предложить? Мне, старому, усталому, обремененному знаниями и заботами человеку. Единственное стоящее, что ты мог бы мне предложить, это отказаться от всего этого и уйти в брахманы, йоги или еще куда-либо.

— Иронизируешь, брат? Я действительно хочу предложить тебе кое-что «стоящее», как ты сказал.

— Да, променять бы одеяние шаха на горечь странствий и рубище нищеты, — мечтательно проговорил Рави.

— А мы и так в данное время променяли, — заметил Гупта.

— Но не совсем. Мы же не нищие. Все мы, правда, нищие перед Вседержителем Вишну, но мы не истинные нищие, в своем сознании и житейском положении.

— Отчего же? — смеясь настаивал Гупта. — Посмотри на себя и на меня, как мы одеты.

Гупта и Рави были облачены в древнеиндийский кхаддар — грубую домотканую хлопчатобумажную ткань.

На головах — гандистские шапочки из этой ткани, на плечах — свободные рубахи, вокруг бедер — дхоти.

— Чем мы с тобой не нищие мира сего, Рави? — не унимался, весело покрякивая, Гупта.

Гупта был в прекрасном настроении.

Конторскую пыль мгновенно снес ветер путешествий.

Все заботы улетели, как смутный сон.

Он чувствовал прилив сил и свободу. Он осознавал себя подлинным, таким, каким он был в детстве, каким его создала природа. А осознание самого себя отдельно от суетного, пошлого, наносного — всего того, что в процессе жизни налипает на человека, и есть свобода, свобода от стереотипов, ложной морали и ложных ценностей.

Он ощущал себя соучастником, частицей Вселенной, и в этом духовном слиянии Гупта испытывал счастье.

Все его существо, его сознание находилось здесь, в этом движении, в этих картинах природы, в многообразии и богатстве божественного мира, который простирался перед ним.

Он был вместе с этим пространством. Он находился здесь, он находился там, где находился.

— Дорогой Гупта, есть, конечно, в этом некий привкус искусственности.

— Может быть, Рави, но что делать, форма тоже действует на содержание и наоборот.

— За что я люблю тебя, брат мой, так это за оптимизм, который у тебя исходит не от чистого жизнелюбия, а от понимания законов жизни, — нежным баритоном промолвил Рави.

Колеса поезда постукивали на железнодорожных стрелках.

Но вот раздался скрежет тормозных колодок, запах горелого графита ударил в ноздри, и поезд замер у перрона вокзала.

Гупта бросился к окну, высматривая господина Шриваставу — адвоката вполне солидной конторы, который должен был встретить друзей на машине.

А вот и он, улыбающийся, в светлом ширвани; он помахал рукой, увидев Гупту в квадрате окна.

Гупта и Рави вступили на священную землю Браджа. Здесь родился легендарный Кришна, восьмое воплощение бога Вишну. Тут он рос, проказничал и творил чудеса, дразнил пастушек, играл на флейте и любил прекрасную пастушку Радху.

Господин Шриваставу любезно пригласил друзей сесть в автомобиль.

Джип-лендровер, набрав скорость, покатил по неширокому шоссе к Вридвану.

Вридван стоит на том месте, где браджские пастухи со своими женами и дочерями во времена Кришны пасли коров.

Минут через двадцать друзья были у цели.

Небольшой город Вридван отличается огромным количеством храмов, посвященных синему богу Кришне.

Гупта и Рави вышли из машины.

Господин Шриваставу предложил им свой дом и свое гостеприимство.

— Дорогой господин Шриваставу, мы бесконечно благодарны вам, но, если позволите, мы останемся пока на празднестве, а через несколько часов, если не трудно, пришлите за нами машину.

— Как будет угодно, господин Гупта, — и Шриваставу, откланявшись, уехал.

Друзья остались вдвоем.

Пестрота, духота и шум толпы несколько взбудоражили их.

У ветхих стен храмов было огромное количество паломников — ступить некуда.

Рави взял Гупту за руку, чтобы случайно не потеряться.

Гупта тут же, в лавочке, приобрел два венка из желтых и оранжевых цветов и несколько пестрых лоскутков.

Один из венков он надел на шею Рави, другой — на себя.

В такой достойной праздника экипировке, они стали постепенно включаться в общий ритм торжества.

Неподалеку от храма росли смоковницы. Паломники развешивали на их ветвях пестрые ленты и лоскутки.

Рави и Гупта, приподнимаясь на цыпочки, с детским восторгом развесили свои лоскутки.

Друзья почувствовали, что их полностью захватывает и формальная и мистическая стихия праздника.

В окрестных рощах были разбиты лагеря паломников, которые не смогли найти пристанища в горах, — палатки, переносные домики, шалаши или просто растянутые между деревьями простыни.

В одной из этих рощ находится древний высохший гхат, — озеро, где однажды, по преданию, Кришна застал врасплох купающихся красивых пастушек.

Они, уверенные в том, что их никто не видит, разделись донага и беззаботно резвились в воде.

Кришна решил немного подразнить их. Незаметно собрал он их одежду, развесил ее на смоковницах и очень веселился, наблюдая их смущение, когда они обнаружили пропажу.

— Да, — молвил Рави, — Кришне ничто человеческое не было чуждо.

— Воистину так, мой друг, — серьезно подтвердил Гупта, — потому в память об этом мы и повесили лоскутки на смокву.

— Река Джамна переменила свое русло и не заливает теперь этот гхат, — с сожалением заметил Рави.

— Гупта, а ты ведь потомок воинственных джатов, насколько мне известно.

— Да, это так же точно, как и то, что ты — из воинственных раджпутов, Рави, — торжественно и серьезно ответил Гупта, и лицо его просияло.

— Так вот, обрати внимание, господин Гупта, — продолжал Рави, — вон там, видишь, широкие каменные ступени гхата ведут от реки к ослепительно белой арке. А на ней… Давай подойдем поближе.

Друзья пробирались сквозь толпу. Над их головами проплывали неравномерные удары колокола с центральной набережной Вишрантгхата.

На ослепительной белой арке посреди четырех башенок возвышалась гладко отполированная мраморная площадка.

— И что дальше? — спросил Гупта у запыхавшегося Рави.

— Джатпурские махараджи во время своих дней рождения и ярмарок раздавали оттуда щедрые подарки паломникам.

Сегодня же терраса кишела белыми и шафранно-желтыми одеждами вишнуитских паломников. Каждый из них при входе поднимал руку к веревке огромного колокола и несколько раз ударял в него; тем самым он доказывал свою религиозность и извещал бога о своем присутствии.

Гупта первым бросился к веревке колокола, раздвигая толпу своими мощными плечами. Схватив веревку, он ударил в колокол что было мочи.

Раздался громоподобный гул, который затем мягко, медленно угасал, но тут за веревку схватился Рави и тоже ударил в колокол.

Бог их услышал! Увидел, что они присутствуют на его земле. Живут.

Друзья увидели группу паломников в белых одеждах. У каждого из них на шее был длинный венок из цветов.

— О, это из Северной Индии, Рави! — громко воскликнул Гупта.

— Посмотри, как церемонно они полощут рот и горло речной водой! Пойдем и мы, — дернул он друга за рукав.

Спустившись к реке, они стали наблюдать, как паломники бросают в реку горсти цветов, а из медных мисочек льют в воду растопленное масло — гхи; распевая стройными голосами гимны, они, не раздеваясь, прыгали со ступенек гхата в реку.

После купания женщины переодевались в сари. И так ловко это они проделывали, что ни у одной из них ни на секунду не оставался неприкрытым хотя бы маленький участок голого тела.

— Гупта, а это уже по твоей части, — смеясь, заметил Рави.

— Что? Где?

— Посмотри левее.

Неподалеку три стройные девушки из близлежащей деревни полоскали белье. Чрезмерную стыдливость у них трудно было приметить. По деревенским обычаям они были без блузок, и без всякого стеснения нагибались так, что все их прелести открывались смущенным взорам Рави и Гупты, да и всех купающихся набожных паломников.

— Рави, — обратился к другу Гупта, — пора нам возвращаться к пристани. Господин Шриваставу наверняка заждался.

И друзья поспешили назад.

Радостные, утомленные, наполненные неизъяснимыми чувствами, они шли, свободно размахивая руками и молча заглядывая друг другу в глаза.

Ощущение полноты жизни, ее бесконечности в своей краткости и быстротечности — вот что наполняло их души и соединяло двух молодых людей.

Господин Шриваставу прохаживался около автомобиля, когда друзья подошли к нему.

— Рам, рам, мои друзья. Мне приятно, что вы оказались на этой священной земле. Понравилось? — обратился он с вопросом.

— Нет слов, господин Шриваставу, все прекрасно. Как будто нет на земле ни зла, ни коварства, ни войн, ни голода, ни смерти, — ответил Гупта.

— Да, Гупта прав, — добавил Рави.

— Вот и хорошо. Теперь поехали, передохнем и подкрепимся как следует.

Их машина ехала вдоль длинных рядов лавочек, в которых продавалось все, что относится к религии. Чаще всего виднелись статуэтки синего Кришны, играющего на флейте.

— Вот здесь, неподалеку, родился Кришна. Мать Кришны купала его, а няня стирала пеленки вон в том пруду, — указал друзьям Шриваставу, — он так и называется: Потракунд — «Пеленковый пруд».

Дом господина Шриваставу внешне казался небольшим, но внутри был довольно обширным.

Простота архитектуры создавала впечатление завершенности и прочности.

Казалось, что этот дом вырос сам по себе, как и окружающие его арековые пальмы, цветник и банановые деревья.

Он был выстроен из местного материала — крупных квадратных блоков песчаника.

Верх шатровой черепичной крыши с мягкими изломами по сторонам венчала круглая башенка из белого мрамора, которая мило «перекликалась» с таким же белым крыльцом, обнесенным по обе стороны балюстрадой.

Зонтичные акации нависали над ним, создавая густую и прохладную тень.

По саду величаво расхаживали павлины.

Гупте и Рави отвели комнату на двоих.

Они помылись, переоделись и вышли в гостиную.

— Друзья, прошу в столовую, — вежливо пригласил их хозяин.

За небольшим столом, накрытым белой скатертью, расположились Гупта, Рави и хозяин.

Подошел слуга и поставил на стол серебряный ящичек с паном.

— Прошу, господа.

— Спасибо, но мы с Рави не жуем бетель, — ответил Гупта.

— Уберите пан, — распорядился хозяин, — пожалуйста сок, господа.

После этого подали молодую баранину под острым соусом карри, вареный рис и вареный горох.

На столе были лепешки чапати и всевозможные овощи, которые в это время года в изобилии продаются на рынках.

За десертом пошел легкий разговор. Юристы обменялись своими специфическими вопросами по проблемам юриспруденции.

Рави, как врач, поведал о проблемах современной медицины, о народных врачевателях и истых «индийских врачах» — вайдьях.

— Если врач не будет читать в больном его жизнь, а будет искать в книгах описание лечения болезни, то он никогда не станет истинным врачевателем, доктором-творцом, а лишь — ремесленником от медицины, — продолжал Рави начатую дискуссию о медицине и конкретно о вайдьях.

Солнце уже коснулось синей цепочки гор, и его красные лучи падали на чайный столик веранды.

Было уютно и легко.

— Не приведя в равновесие все силы в человеке, его нельзя вылечить, — продолжал Рави, — вот сегодня мы были на празднике Кришны. Извините, но если абстрагироваться, то это своеобразная медицинская амбулатория. Я по себе чувствую, что после этих обрядов мой организм пришел в равновесие. Независимость и свобода духа человека — вот основа его истинного здоровья. И народ на протяжении тысячелетий находил это и вновь терял. Но, слава Богу, находил.

— И нам следует не терять находок, — подхватил Шриваставу, — хотя развитие общества — сложное явление в жизни. Господам еще чего-либо? Пожалуйста, фрукты.

— Дай вам Бог здоровья, господин Шриваставу. Мы благодарны вам за чудесный обед и беседу. Разрешите нам с Рави удалиться на отдых. Завтра рано вставать, чтобы успеть на поезд, — рассыпаясь в благодарностях, проговорил Гупта и встал из-за стола.

— Что ж, приятного отдыха, господа, — с поклоном сказал хозяин.

Друзья прошли в отведенную для них комнату.

Через некоторое время в дверь постучали.

Рави открыл дверь.

На пороге стоял слуга. Он держал поднос с вином и фруктами.

— Хозяин велел передать это вам, господа, — учтиво сказал он.

Рави пропустил слугу в комнату. Тот, поставив поднос на стол и пожелав спокойного сна, тихо удалился.

Гупта откупорил бутылку и наполнил два бокала.

Друзья выпили. Вино оказалось вкусным и хмельным.

Закусив несколькими кусочками манго, Гупта и Рави погрузились в кресла.

Жара спала, и стало совсем прохладно.

Рави закрыл окно.

— Рави, — обратился к другу Гупта, — в Западных Гатах произрастает дерево расамал, или талипад, достигающее высоты в семьдесят метров. За свою жизнь оно цветет один раз. Его листья имеют в диаметре около пяти метров. На них писали древние. К восьмидесяти годам на вершине его лопается стручок, из которого выходит гигантский белый цветок до десяти метров в поперечнике. Позднее цветок превращается в исполинскую гроздь, из которой на землю падают орехи, дающие начало новым всходам. Затем дерево медленно увядает и падает под натиском первого муссона.

Гупта сделал акцент на последней фразе и, взяв в руку бокал, произнес:

— Давай, дружище, выпьем.

— За что? За орехи? Можно, если они съедобные, — засмеялся Рави.

— Брось иронизировать, вечно ты, Рави, шутишь, но это хорошо.

Было заметно, что друзья немного захмелели, но хмель этот, эта божественная влага, только веселил их беседу.

— Я хочу сказать, Рави, о том, что дерево трудится восемьдесят лет для того, чтобы создать потомство.

В этот момент от переполнивших его чувств мысль Гупты оборвалась, и он внезапно произнес:

— Женись, Рави. Я уже и невесту тебе присмотрел.

— Забавно! Да ты настоящий друг, Гупта! Невесту мне сыскал. Вот новость, так новость! Где же она? — и Рави наклонился и заглянул под стол с одной и другой стороны. — Нет ее, Гупта. Может, ты ее держишь в шкафу?

— Перестань, Рави, я серьезно.

— Ладно, прости, брат! — серьезно сказал Рави.

— Она, Рави, сирота.

— Сирота?

— Да.

— Она здешняя?

— Нет, она, как и мы, живет в Бомбее, но на западном побережье. Живет в прекрасном доме, с дядей и тетей. Она богата и красива.

— А не твоя ли это подопечная?

— Она самая, Рави, ты угадал!

— Что ж, — согласился Рави, — по приезде поговорим о том, когда можно будет навестить их. Но только ты моим родителям поподробнее о ней расскажи, ладно, Гупта?

— Друг мой, люблю я тебя!

— А я тебя, Рави. Надо бы выпить по этому поводу.

— А почему бы и нет? Конечно, Гупта.

Друзья осушили бутылку вина и улеглись спать.

Рано утром Шриваставу вез их на вокзал.

По дороге медленно двигались скрипучие воловьи упряжки на деревянных колесах.

Со всех сторон, чирикая, неслись звонки велосипедистов, это деревенские жители везли в город бидоны с молоком.

По зеленым холмам, спускаясь в долину, тянулись ленты дорожек, украшенные разноцветными яркими сари женщин, несущих на головах пирамидки латунной посуды.

По обочинам дороги мелькали чайные и лотки с овощами, фруктами, пучками бетелевых листьев, лимонадом и всякой зеленью, которой так богата Индия.

Глава шестая

Район Большого Бомбея[2], когда-то называвшийся «Черным городом», расположен к северу от центра, по направлению к острову Солсетт.

Он беспорядочно застроен жилыми кварталами. В нижних этажах домов размещаются лавочки и мастерские.

Между этими кварталами тянутся узкие и пыльные улицы одноэтажных убогих жилищ.

А если ехать на юго-восток по многочисленным мостам и дамбам, соединяющим два удивительно зеленых острова — Бомбей и Солсетт, то открывается совершенно иной Бомбей: правильная планировка, широкие зеленые улицы. Это территория Форта. Жилых домов почти нет, в основном правительственные учреждения, банки, магазины, конторы и офисы торгово-промышленных монополий.

Обогнув бухту Бэк-Бей по шоссе Марин-драйв — «жемчужному ожерелью», застроенному многоквартирными шестиэтажными домами, попадаешь на великолепный Малабар-Хилл, где воцарился во всей своей могучей зелени парк «Висячий сад».

В центре Большого Бомбея гудит Крофордский рынок, перед которым меркнут все рынки Востока.

Могущество этого рынка потрясает покупателя пестрым ливнем разнообразия божественных плодов этого суетного мира, называемого Землей.

Здесь, как на чудесном макете, Творец как бы показывает человеку: Я — есмь. Я дал вам Жизнь. Вот она. И вы — тоже мой плод и украшение Земли — люди, человеки!

Юная красивая девушка и ее хозяин и наставник — молодой высокий красавец с фигурой атлета, а также мальчик лет десяти-двенадцати сидели на круглом гранитном бордюре старого фонтана.

Это были бродячие циркачи, которые, закончив небольшое представление на рынке, делили заработок.

Девушку, одетую необычайно красочно, как легендарная танцовщица, певица и куртизанка Таваиф, звали Гитой.

Она считала деньги.

— Все не везет и не везет, как в карты. Я все раздала и почти все проиграла. Вот тебе, Рака, — она протянула ему бумажки, — на три бутылки хватит, — весело и внушительно проговорила она и засмеялась чистым и заразительным смехом.

— И это все? Ты что, припрятала? А? Ну, я тебе покажу! С такими загребущими руками ты у меня быстро вылетишь из дела!

— Да-да, Рака, я видел, она припрятала не один десяток рупий, — звонким голосом сообщил мальчишка.

— Прочь от меня, недомерок. Еще и ты смеешь мне перечить, наводить тень на плетень. Ну-ка, сгинь отсюда, сопля несчастная! — прикрикнула Гита с напускным гневом.

— Гита, — зарычал Рака, — еще раз сотворишь подобное, вышвырну тебя вон!

— Ох-ох-ох, боялись мы ваших угроз! Не рычи, как шакал над костью.

— Слишком много ты на себя берешь, цыганка!

— А кто собирает зрителей? Ты, благородного происхождения, или я, простая цыганка? Пугало огородное! Ты же прыгаешь, как паршивая обезьяна на веревке.

У Раки глаза поползли на лоб от такой неожиданной выходки со стороны партнерши.

— Я… да я… — начал, заикаясь, Рака, — сделал из тебя настоящую танцовщицу, баядерку, можно сказать, Таваиф двадцатого века, а ты так со мной?! Отдавай деньги или…

— Стоять! Ни с места, или же здесь будет множество трупов!

Гита вынула нож и приставила его острием Раке к животу.

— Ты погляди, она еще и ножом угрожает, — проблеял отрок.

— Сказала, исчезни, ягненок от паршивой овцы, иначе ты забудешь, что есть на свете солнце и луна, — в раздражении прокричала Гита, и тот, проникнувшись угрозой, улизнул.

— Ладно тебе, Гита! Но в следующий раз…

— Что в следующий раз?

— Выгоню!

Гита спрятала нож, резко повернулась и, гордо неся голову, удалилась.

Рака остался один. Пересчитал деньги.

— Вот чертовка! А ведь и впрямь хватит на три бутылки, — и он зашагал своей мягкой и величественной походкой актера и борца.

Пронзительный телефонный звонок, казалось, пробуравил мозг Рави.

Он так вздрогнул, что чуть было не упал со стула. Подобного никогда за его практику в клинике не случалось.

— Бог мой! Что это со мной? Опять эта демоническая усталость. Правда, есть противоядие против нее, но у людей свободы, а я — раб. Да-да! Я раб ничтожный!

Рука потянулась к трубке.

— Доктор Рави у телефона! — выдохнул он.

— Рави, дружище, как хорошо, что я тебя застал! Это я, Гупта! — прозвучало в трубке.

У Рави отлегло от сердца. Струя свежего воздуха из открытого окна мягко наполнила легкие и заныла в груди, как струна ситары.

— О, ты, Гупта! Наконец-то! Прошла уже неделя после нашего, как говорят мусульмане, хаджа, а ты не звонишь. Ты что? Погряз в конституционном суде?

— Что ты, Рави. Я — бедный адвокатишка, слуга народа, броня их и защита, куда мне до конституционного суда.

— Что случилось? Слушаю.

— Ничего. Просто позвонил. Разве так нельзя?

— Можно, — миролюбиво сказал Рави.

— Пора жениться, мой дорогой собрат! — прямым ударом сразил его Гупта.

Рави, открывшись, пропустил удар, и теперь мысленно искал контрудар.

— Да-да, — тянул он, выигрывая время, — наверное, конечно. А ты был у моих родителей?

— Два раза.

— И что они?

— Молятся на меня.

— Уж так и молятся?

— Да, так и молятся, — защищаясь, отвечал Гупта.

— Ну, короче, дорогой господин Гупта, я слушаю твое окончательное предложение.

— Завтра ты, я и твои родители, все вместе, едем к обеду на западное побережье.

Рави заволновался. Он посмотрел на себя в зеркало. Темные круги под глазами после бессонной ночи и тяжелой операции. Не совсем чистый белый халат. Глупая шапочка хирурга. Идиотские глаза. «Куда мне? Господи!» — подумал он.

— Гупта, а нельзя ли отложить до лучших времен?

— Никак нет, как говорят солдаты. Я уже условился и с той и с другой стороной.

— А на какой стороне я?

— На этой.

— На какой на «этой», Гупта? — спросил Рави в надежде замутить воду.

— На такой, на которой тебе надлежит быть, дорогой Рави.

Этой фразой Гупта «достал» Рави, и он сдался. Что делать! Он в нокдауне.

— Когда надо ехать?

— Завтра, я тебе уже сказал.

— А какой день завтра?

— Пятница.

— Ладно, и что я должен делать?

— Ты ничего не должен делать, а обязан выглядеть, как бог. Завтра днем поедем к твоей Зите. К трем часам. Будь дома. Я заеду. Все. Пока!

Гупта положил трубку.

Рави, в смятении, рванул с головы белую шапочку эскулапа и рухнул в жесткое медицинское кресло.

* * *

Господин с пышными усами, в бордовом ширвани и такого же цвета шапочке сыпал ассигнациями и восклицал:

— Это восхитительно, это сверх могущества всех богов!

Гита, в бирюзовом курти — короткой кофточке-лифчике, расшитой красными золотистыми цветами, юбке из легкого февральского тумана, с огромными серьгами из черного янтаря в ушах, со звонкими браслетами на руках и ногах и черной розеткой в крыле носа, пела и танцевала.

Мальчишка Чино, выбивая на барабане дробь, заходился в экстазе. Рака на флейте выводил сложнейшие рулады, как соловей на чайном кусте.

Народ на площади рынка неистовствовал. Такого зрелища давно не было в Бомбее. Тем более в августе, в эти священные дни рождения бога Кришны.

Сладострастные движения тела Гиты сотворяли древней силой искусства «внеплотскую» иллюзию вечной жизни.

Воистину: кто создал душу — это чудо, но кто создал плоть — чудо из чудес.

Музыка, ритм и музыка-ритм, движения тела, жесты, игра глаз — все это стирало границы между материальным и духовным.

В этом — феномен индийского танца, в этом — его непобедимое достижение Истины.

Что в сравнении с ним кафе-шантан или всевозможные хитпарады и шоу Европы? Это всего лишь периферийная часть целого, где утрачена главная суть жизни, ее гармония и вечность. Магия танца сотворяла в воображении зрителей чудные картины; так испепеляющий зной являет иллюзию-мираж в пустыне.

В такие минуты эмоциональные и детски доверчивые, в сущности, индийцы, несмотря ни на социальное положение, ни на кастовую принадлежность, отдадут все, что имеют в кошельке.

Рака работал, как заправский факир, читал стихи, отрывки из баллад и «Рамаяны».

Столица, средь манговых рощ

безмятежно покоясь,

Блистала, как дева, из листьев

надевшая пояс.

Казалось, небесного царства единодержавец

Воздвигнул дворцы, где блистали

созвездья красавиц!

Гита держит Раку на плечах, а сама идет по канату.

Рака спрыгивает, совершая двойное сальто.

Мальчишка, не уставая, бьет в барабан. У него, надо отметить, прекрасное чувство ритма и сносная музыкальность.

Гита поет:

Жизнь игра. У нас билет:

Тем везет,

А этим — нет.

Это — нечет,

Это — чет.

Вы продулись,

Мне везет.

Деньги, как осенние листья платана, сыпались в корзинку.

Рака, то восседал в «позе лотоса», играя на флейте и изображая бога Кришну, то ходил на руках вокруг пляшущей, как пламя в камине, Гиты, то совершал немыслимые арабские и всевозможные сальто и перевороты.

Вот Гита подходит к черному фанерному щиту. Вытаскивает изящными движениями длинный острый кинжал из-за пояса. Жестом гибкой руки указывает Раке встать у щита.

Рака, в свою очередь, завязывает Гите красным платком глаза. Сам становится у щита, широкоплечий, могучий, с играющими мускулами.

Это вводит публику в азарт.

Гита, находясь от Раки в пятнадцати метрах, бросает кинжал.

Острое, холодное оружие Востока, просвистев, вонзается у виска Раки.

Взрыв аплодисментов. Шум. Крики. Публика в экстазе.

Мальчик подает Гите поднос, на котором лежат двенадцать кинжалов.

Воцарилась тишина. Только шум проезжающих машин в плотном и жарком воздухе.

Гита поочередно бросает все двенадцать кинжалов в застывшего, как монумент, атлета. Затем, отвесив грациозный поклон публике, она подходит к корзине.

Рака стоит у черного щита, как бог в нимбе из кинжалов, и улыбается.

Деньги сыплются в корзинку уже как метель в горах Гималаев.

Такого триумфа молодые циркачи еще не имели. Успех был полным.

Слава о Гите, как о новой Таваиф и дочери Агни, распространилась по всему Бомбею.

Каждый стремился попасть на заветную площадь Крофордского рынка, чтобы хоть краем глаза посмотреть на, может быть, новое воплощение Апсары — небесной танцовщицы-девы.

— На сей раз у нас куча денег! — запыхавшись, проговорил Рака.

— Помоги поставить поудобнее корзинку, — обратилась Гита к нему.

— Да, полным-полна коробочка, как сказал русский поэт, как его… ах, да, Некрас.

— Русские понимают в деньгах, — отозвалась Гита.

— Я слышал, что деньги у них тоже наши: у нас рупии, а у них рупли, — важно растягивая слова, сказал маленький Чино.

— Гита, если на сей раз припрячешь, гляди у меня, — пригрозил Рака.

— А ты и не узнаешь! — воскликнула Гита, и ее сияющие глаза брызнули на Раку сверкающими бриллиантами.

Разделив деньги, актерская труппа покинула центральный рынок.

Глава седьмая

За столом в гостиной, прохладной от работающего кондиционера, сидели трое мужчин: двое молодых людей — Гупта и Рави и седовласый крепкий старик — отец Рави, Чаудхури. Он был в черном ширвани. Сквозь очки в роговой оправе смотрели проницательные и добрые глаза.

Хозяйка дома подавала чай.

Чаудхури улыбнулся Гупте, как старому приятелю и недавнему «заговорщику».

— Супруга говорила мне, что вы с Рави совершили чудесную поездку на священную землю Кришны, — сказал отец.

— Да, а разве сам Рави вам не рассказывал? — улыбнувшись и изобразив на лице недоумение, спросил Гупта.

— Что ты, Гупта, дорогой, — воскликнул отец, — мы так редко с ним видимся! К тому же, он неразговорчив от природы. Вот посмотрите на него, сидит, пьет чай. И молчит. Правда, молчание — золото.

— Жаль, у нас было мало времени, хотелось увидеть посмертные памятники правителей джатов — раджей Бальвант Сингха и Ранджит Сингха в Гобардхане, но, как всегда, — увы! — время… — заговорил-таки, наконец, Рави и поднялся из-за стола.

В гостиной было тихо, и лишь мягкий бой часов и приглушенный шум кондиционера подчеркивали предобеденную знойную тишину за окнами.

— А вы, Гупта, кажется, потомок джатов?

— Да. Предполагают, что они близки к раджпутам, то есть к вам, и что у них столько же скифской крови, как и у раджпутов.

— Да, они воинственны. Не зря в нашей армии, в ее элитных частях, состоят воинские формирования джатов и сикхов, — заметил с достоинством отец Рави.

— Спасибо, отец, за такие речи! — сказал Рави. — Наверное, Гупте это понравилось. Да, Гупта? Ну, что ты смутился? Гупта у нас — сокол. Боец!

— Да, я слушал одно дело, которое защищал Гупта. Надо сказать, что справился он с ним блестяще, — сказал серьезно Чаудхури.

Гупта был польщен и решил в знак благодарности ответить тем же.

— Раджпуты придавали блеск императорскому двору; даже императоры считали за честь взять в жены дочь раджпутского князя.

— Да, что интересно, Рави, раджпуты — великолепные и доблестные воины — создатели кукольного театра, — весело проговорил Гупта, словно сделал гениальное открытие.

— Хорошо, дети мои, что вы знаете и помните историю своей Родины; история, как наука, делает человека гражданином, — заметил отец Рави, в некотором смысле менторским тоном, как и подобает профессору кафедры истории.

— Нам, наверное, пора ехать, — напомнил Гупта.

— Пожалуй, — сказал отец, — да, Гупта, я слышал, что у тебя был брат, где же он?..

— Это старая и горестная история, господин Чаудхури.

— Ну хорошо, не будем сейчас об этом. Я пойду, потороплю жену и тут же спущусь. Рави, ты готов?

— Да, папа.

Дворецкий и шофер, бородатый сикх, ждали хозяев на улице.

Заметив, что они выходят из дома, шофер вывел из гаража светлый «Кадиллак» и подогнал его к подъезду.

Гупта, Рави и его родители уселись в машину.

«Кадиллак» вырулил из ворот, развернулся и выехал на дорогу.

«Впереди встреча. В конце пути, притаившись, ждет меня неизвестность — Ее Величество Судьба», — подумал с волнением Рави.

Узнав о том, что Гупта нашел для Зиты подходящего жениха, как говорится, достойную партию, Каушалья задумала всеми средствами воспрепятствовать этому сватовству.

Она задумала сыграть довольно злую шутку, граничащую с нравственным преступлением.

Помолвке и тем более свадьбе не бывать, решила Каушалья. Она отомстит всем.

Каушалья прекрасно знала нравы, устои и взгляды на женщину в высших слоях индийского общества, их отношение и представление о супругах, их роли в семье.

«Та — настоящая жена, которая разумно ведет хозяйство; та — настоящая жена, которая приносит потомство; та — настоящая жена, жизнь которой — в муже; та — настоящая жена, которая верна мужу…

Прекрасна, как богиня красоты, спокойна и вынослива, как земля, кормит тебя, как мать, и услаждает тебя, как гетера».

Эти слова из «Махабхараты», которые Каушалья в жизни своей ни при какой погоде не читала, но слышала от отца и матери, от мужа, а чаще всего от свекрови Индиры.

«Ох уж эта Индира, навязалась на мою голову! Ставит постоянно палки в колеса. Она обезумела от любви к сиротке, своей внученьке Зите. Как будто Шейлы и не существует. Но я им всем покажу женишка! Они у меня быстро поостынут», — думала Каушалья.

Коварный план Каушальи заключался в том, что она решила представить Зиту, как современную, западного типа легкомысленную и эмансипированную донельзя женщину. Но как сделать это? Разумеется через внешний вид: она раскошелится на платье-мини, туфли на высоких каблуках, пригласила даже парикмахера, который только что вышел от Зиты.

— Госпожа, ваше желание исполнено. Я приложил все старания и умение, весь свой опыт, чтобы создать Зите прическу суперсовременных девиц. Она — звезда Голливуда. Не хотите на нее взглянуть?

— Получите свои деньги, господин мастер, и прощайте, — холодно отрезала Каушалья и вручила деньги изумленному цирюльнику.

Тот, отвесив поклон, поспешно удалился.

— Каушалья, — сказал, подойдя к ней, супруг, — ты знаешь, в чем отличие коровы от змеи? — в его голосе звучало раздражение.

— Ты что это, с утра? Иди, выпей чаю. Корова есть корова. На что ты намекаешь? Я — змея? Что ты, дорогой Бадринатх! Я — воплощение кротости, когда со мной обращаются хорошо. Ладно, валяй, в чем там разница?

— Разница в том, — продолжал муж, — что корова превращает траву в молоко, а змея превращает молоко в яд. Когда ты успокоишься? Ну что за прическу ты велела сотворить Зите? Ты в своем уме?

— А когда ты увидел?

— Увидел.

— Ничего, ничего, это современно, модно. Помолчал бы. Что ты в этом понимаешь! Иди, займись делом. Скоро приедут гости, я тороплюсь, — сказала Каушалья, явно беспокоясь, чтобы, не дай Бог, он не увидел «наряд» Зиты.

Она быстрыми шагами пошла по направлению к комнате Шейлы.

— Ранджит! — позвала Каушалья.

— Что тебе, сестрица, — спросил, как всегда, с иронией Ранджит, выйдя на порог своей комнаты.

— Я хочу тебе напомнить, что ты должен сделать, когда наша «невеста» будет нести чай, — медовым голосом пропела Каушалья.

— Излишние напоминания. Все будет сделано, как в лучших цирках Китая, моя дорогая сестрица. Ты сама смотри, не ударь лицом в грязь. Устрой спектакль в стиле лучших театров. Но я на тебя надеюсь.

— Не прогадаешь. Такую, как я, мастерицу, еще поискать надо. Какие там театры? Мы сами — театр! — Каушалья удалилась в комнату Шейлы.

— Прекрасно, дочка, — войдя, сказала мать.

На Шейле было белое сари из тончайшей хлопчатобумажной ткани, которую изготовили по заказу бывших хозяев дома мастера из деревни Чандери. Почти вся знать заказывала эту ткань только там.

— Старайся, доченька, понравиться гостям, особенно жениху и его отцу и матери. Надень побольше украшений. Какая ты у меня красивая! Только улыбайся не часто. Не раскрывай широко рта. А ну, покажи, как ты будешь подходить к ним?

Мать и доча еще полчаса репетировали и отрабатывали по отдельности все мизансцены предстоящего спектакля.

Вошел Раму и доложил, что гости прибыли.

Каушалья, как большая птица, вылетела из комнаты.

Спускаясь по лестнице навстречу гостям, одетая в сари лимонного цвета, она улыбалась. Глаза и манеры ее излучали любезность и расположение ко всем присутствующим.

Рави, в светлом ширвани, стоял рядом с Гуптой, тоже в ширвани, отливающем голубизной.

Несколько позади держались Чаудхури с супругой.

— Госпожа Каушалья и господин Бадринатх, — начал он, — я, моя супруга Алака и мой сын Рави со своим другом Гуптой решили посетить вас и познакомиться с Зитой, подопечной адвоката Гупты.

— Господин Чаудхури и госпожа Алака, господа Рави и Гупта, мы рады видеть вас в своем доме. И считаем за честь, что вы нашли время, соблаговолив посетить нас грешных, — проговорил Батринатх.

А уж далее щебетала Каушалья. Она хлопотала и рассаживала всех вокруг стола.

Спустился Ранджит и был представлен гостям.

— Это мой брат, — сказала Каушалья, — он работает в кампании «Экспорт-импорт».

Раму принес фрукты и вино.

По лестнице, стараясь держаться грациозно, спустилась Шейла.

— Это и есть Зита? — спросил господин Чаудхури.

— Что вы, господин Чаудхури, нет, это не Зита. Это наша дочь Шейла. Она учится в английском колледже на бакалавра.

— Шейла, — обратилась она к дочери, — принеси нам бокалы.

Шейла подошла к шкафу, где стоял Раму, державший поднос. Она взяла поднос из рук старого слуги и, стараясь придать изящество своим движениям, поднесла бокалы к столу и раздала гостям.

— А где же Зита? Почему вы, госпожа Каушалья, не пригласили Зиту? — настойчиво спросил Гупта, чувствуя себя виновником этой встречи.

— Зита? Конечно же, она сейчас придет, — невинно отметила Каушалья. — Пепло, позови Зиту! — обратилась она к младшему сыну. — Хотя нет, не надо. Я сама, с вашего разрешения, господа, схожу за Зитой.

И Каушалья, волнуя воздух и распространяя тонкие благоухания импортной парфюмерии, мягко «поплыла» по лестнице на второй этаж.

— Зита, — постучала она в дверь, — Зита, ты меня слышишь, девочка? Выходи, гости заждались. Господин Гупта тебя зовет и хочет представить тебя им, — ласково приговаривала тетка.

Зита не отвечала.

— Зита, таким образом ты ставишь в неловкое положение дядю и бабушку. Дядя ждет тебя. Бабушка сидит в кресле на балконе и тоже ждет, когда ты появишься, — с наигранной теплотой в голосе, с умело замаскированным лукавством, изощряясь в выражениях, исполняла свою роль тетка.

Наконец дверь открылась и вышла Зита.

— Ах ты, моя красавица! Моя милая племянница Зита! Итак, выпрямись. Ты что, плакала? Припудрись. Вот так! А теперь, пошли. Гости заждались.

О том, что творилось в душе у Зиты, было нетрудно догадаться по выражению ее лица. Она понимала, что тетка затеяла какую-то игру. Чувство обиды, унижения и сознание своей беззащитности и бесправия, искусственно созданных теткой, угнетали Зиту.

За все годы, что прожила она с ней в доме своих родителей, Зита привыкла к ее выходкам. Она не отвечала злом на зло, покорно переносила все издевательства со стороны тетки, Шейлы и Ранджита.

Сознавая всю нелепость маскарада, затеянного Каушальей, она, тем не менее, решила покориться своей участи.

И вот она, в одежде современной западной секс-бомбы, спускалась по лестнице к гостям.

Ее ноги в туфлях на высоких каблуках, подгибались. Она, с трудом удерживая равновесие, с усилием вцепилась в перила обеими руками.

Короткое белое мини-платье обнажало изящные, слегка полноватые ножки. Похоже, прекраснобедрая богиня спускалась на землю.

Черные густые и пышные волосы Зиты струились двумя тяжелыми потоками: один — по точеной мраморной спине, другой — между высокими холмами упругих девственных грудей, как водопад Герсоппа на реке Шаравати.

И если бы не стыд, который она испытывала и который угнетал ее сознание, и если бы не обида на тетку за ее коварство, она бы могла сыграть и роль секс-бомбы, хотя бы так, для разнообразия.

Большие черные глаза Зиты были, как говорится, на мокром месте.

Юное сердце громко стучало, и ей казалось, что все присутствующие слышат его стук в этой мертвой тишине, которая воцарилась при ее появлении.

Пораженный Раму уронил тарелку, чем несколько разрядил обстановку.

Каушалья, как великий доморощенный режиссер, произнесла:

— А вот и наша Зита! Зита, милая, не смущайся, девочка, проходи к гостям, не бойся. Господин Гупта, а вот и ваша подопечная, Зита! — жестом правой руки указала Каушалья.

Затем она стала представлять Зиту всем по порядку.

Зита ничего не видела и не слышала от волнения, охватившего ее.

Гупта побледнел, как лотос.

Рави удивленно рассматривал Зиту.

— В ней слишком много соблазна, — отметил он про себя.

«Кого не погубит женщина с тонкой талией, пышными бедрами, алыми губами, черными глазами, глубоким пупом и высокой грудью», — вспомнились ему стихи.

А это был как раз тот случай: Зита была неотразима, она ошеломила Рави своей бесстыдно выставленной, как на продажу, обольстительной красотой, необычайно прекрасными формами.

На него вдруг напал страх: такая супруга не будет верна, да и что скажут мать и отец! Кто ее так воспитал? И он посмотрел на Гупту.

Тот пожал плечами и, взяв бокал с вином, залпом осушил его.

Родители Рави молчали.

Дядя Зиты был в растерянности. Он бросал беспокойные взгляды то на бедную племянницу, то на торжествующую супругу.

— Присядь, доченька, — мягко сказала Каушалья.

Зита села. При этом ее белые молодые ноги обнажились до живота, холм которого, подрагивал, дышал.

Отец и мать Рави с осуждением взирали на открытые ноги.

— Зита, милая, принеси чай. Раму, ты можешь идти, — обратилась она к слуге, стоявшему, как изваяние.

Раму вздрогнул и медленно отплыл к буфету, чтобы там укрепить свой наблюдательный пункт.

Зита взяла приготовленный поднос с приборами для чая и медленно, стараясь не подвернуть ногу, пошла, как по канату.

Гупта, как человек, не умеющий плавать, но бросившийся в воду, чтобы спасти утопающего, поспешил промолвить с наигранной небрежностью:

— Зита у нас одевается современно. Запад занимает в нашей стране все больше позиций. Изменения в одежде за последнее время наблюдаются значительные… — И осекся.

— Это так, но в данном случае прогресс Запада опережает всякие ожидания, — заметил Рави.

Доктор исторических наук, профессор Чаудхури, смутился полностью.

Его супруга, Алака, держалась снисходительно. Она не была ханжой. Понимала толк в женской красоте. Но, разумеется, как женщина, эстетически воспитанная, в некотором роде была шокирована и удивлена. Она и не предполагала увидеть Зиту такой, совсем противоположной тому образу, который нарисовал ей и ее супругу Гупта.

В тот момент, когда Зита с подносом подходила, наконец, к столу, Ранджит подставил ей ногу.

Зита, споткнувшись, потеряла равновесие, выронила поднос и рухнула на пол.

Сокрушительный грохот ее падения и звон разбитой посуды были подобны грому среди ясного неба.

Чайные брызги изрядно окропили платья гостей и великолепное сари Каушальи.

Каушалья торжествовала.

Ранджит встал. Его голубой костюм был испещрен чайной гущей.

В густой тишине позванивали кусочки разбитого фарфора.

Раму, после минутного замешательства, бросился к Зите, поднял ее на ноги и усадил на стул.

Зита, вся в слезах, сидела в оцепенении.

Все присутствующие пребывали в глубочайшем смущении и неловкости. Они никак не могли сообразить, что говорить и что делать.

Первым заговорил господин Чаудхури.

— Мы, по-моему, засиделись. Придем в следующий раз. Извините нас, господа, — сказал он и поднялся.

За ним автоматически поднялись и все остальные.

И вдруг с балкона раздался истошный крик Индиры:

— Господин Чаудхури, вас ввели в заблуждение! Зита совершенно другая, она не такая на самом деле. Она хорошая, добрая и необычайно скромная девушка, с золотым сердцем. Это инсценировка, обман!

Бабушка Зиты, в глубочайшем волнении, схватилась своими старческими руками за перила балкона и продолжала умоляющим голосом, защищая Зиту:

— Зита у нас скромная. Господа, вернитесь! Рави, возьми в жены эту девушку! — кричала в полнейшем отчаянии старушка. — Пожалейте мою старость, господин Чаудхури! Вас обманули. Зита совсем другая. Она не такая, какой вам ее представили! — не унималась Индира.

— Рави, ты спешишь в своих выводах, — продолжала она, — господин Гупта может подтвердить. Я вас заверяю, что Зита у нас на редкость воспитанная и скромная девушка. Возьми ее в жены, Рави! — рыдая, умоляла она.

— Извините, госпожа Индира, но так получилось, что лучше, если мы придем в следующий раз, — ответил уклончиво Рави.

Отец и сын медленно направились к дверям.

— Не проси, бабушка, не надо! — сквозь слезы, всхлипывая, приговаривала Зита.

Она сбросила ненавистные туфли и взбежала наверх, к бабушке.

— Каушалья, ты поступила дурно! — бросила свекровь невестке и, рыдая, откинулась на спинку кресла.

Бадринатх пошел провожать гостей.

— Господин Бадринатх, — обратился к нему отец Рави, — я разделяю вашу неловкость в данном положении. Получилось немного не так, как хотелось бы. Но все бывает. Мне думается, нам надо прийти в следующий раз.

— Да-да, в следующий раз! Обязательно, если господин Бадринатх не будет возражать, — дополнил Гупта.

— Итак, до следующего раза, до встречи! Благодарю вас за посещение, господа, — сказал Бадринатх, собрав последние усилия воли.

Гости откланялись.

Глава восьмая

Бедные кварталы Бомбея населены всевозможным мастеровым людом, мелкими ремесленниками, народными умельцами, куртизанками, портовыми грузчиками, дхоби — из касты прачек, индийскими цыганами, чандалами…

Здесь в основном одноэтажные каменные и глиняные дома, а порой попадаются и бунгало.

Гита, веселая и подвижная, в красном платье и в косынке такого же цвета, кокетливо повязанной на голове, открыла дощатую дверь, в которую семнадцать лет назад отчаянно стучался ее отец, и вошла в полутемную комнату, в которой она появилась на свет божий вместе со своей единородной сестрой-близнецом — Зитой, о чем она даже не подозревала.

Лила, ее приемная мать, тщательно скрывала это от Гиты.

Никто из соседей не знал, что Гита — не родная дочь Лилы.

Иногда по ночам Лилу мучили угрызения совести. Свой поступок она давно оценила и согласовала со всеми нравственным представлениями. Но видела в этом промысел божий.

Одно ее повергало в уныние и раскаяние — это невозможность создать соответствующие материальные и духовные условия для воспитания Гиты.

Подобные припадки сожалений и покаяний все чаще и мучительней стали посещать ее после смерти мужа.

Лила зарабатывала на жизнь шитьем, вышиванием и вязанием.

Нищета и безысходность поселились под крышей дома, где появились на свет сестры-близнецы.

Лила часто припоминала лица родителей Гиты. Отец — высокий, статный красавец, и мать — нежная, милая. Их лица так и стояли перед ее глазами. Порой она всматривалась в лица прохожих с намерением найти, узнать их, но сколько лет прошло, а она их не встретила.

Она вглядывалась в пассажиров дорогих автомобилей и людей, выходивших из шикарных ресторанов и отелей, но все было напрасно.

Она не знала ни адреса родителей Гиты, ни даже их имен. Все произошло так неожиданно и быстро.

Да, молодость совершает порой дерзкие поступки, за которые рано или поздно приходится расплачиваться.

Случайное знакомство Лилы с бродячим артистом Ракой, которое произошло на рынке, внесло изменения в жизнь матери и ее приемной дочери.

В свои двенадцать лет Гита была живой и прекрасной девочкой, общительной и находчивой. Целые дни она проводила на улицах Бомбея, среди мальчишек. Она дралась нещадно, до крови, не спуская никому из своих обидчиков, но была справедлива и добра.

Рака взял Гиту к себе в помощницы. Он обучил ее акробатике, ходьбе по канату, метанию ножей, ловким фокусам, обманам факира, приемам борьбы древних восточных школ, последнее — на свою голову, и многим другим хитростям.

Лила была цыганкой. Она прекрасно пела и плясала, и с детства Гита вместе с матерью посещала празднества, где плясала вместе со всеми.

В соседнем квартале в двухэтажных домах жили танцовщицы. Они, заметив многообещающие задатки Гиты, обучили ее религиозным танцам Индии.

Все это в совокупности, при отважном, настойчивом характере Гиты, со временем сделало из нее прекрасную танцовщицу, актрису и циркачку.

Ее выступления на рынках и площадях Бомбея под руководством Раки приносили немалый доход.

Собственно, на деньги, заработанные Гитой, они с матерью существовали более или менее безбедно, имели необходимую одежду и еду.

Когда Гита танцевала, она ощущала себя жительницей иных миров, чистое и чарующее существование которой утверждали каждый такт мелодии, ее движения, ее взгляд.

Ей очень нравилось выступать. Рака был превосходным учителем и партнером и, кажется, любил ее. Но она не отвечала на его ухаживания. Ей даже и в голову не приходило, что она сможет полюбить его, хотя Рака был видным парнем.

Гита замечала, как многие из зрительниц буквально пожирали его глазами, их страстные взоры, подернутые туманом желания, устремлялись на него.

На крыши низких домов опустился вечер. Двурогая луна сменила на небосклоне дневное светило.

На пороге сидела Лила и деревянным пестом-толкушкой растирала в глубокой глиняной миске кориандр, кардамон, мускатный орех и черный перец.

— Отчего ты не зашла в храм, Гита? — спросила она спокойно.

— Я недавно была. На рождение Кришны, ты же знаешь об этом, мама, — беззаботно бросила Гита и добавила: — Я хочу есть.

— За что ты обижаешь бедного парня?

— Раку?

— Кого же еще? Замуж бы выходила за него. Он парень что надо. Красавец и мастер на все руки. А как поет и читает стихи, грамотный. С матерью ведь целый век не проживешь. Девушка должна иметь мужа. Не звучит лютня, дорогая дочка, без струн, и не катится повозка без колес, а женщина несчастлива без мужа — пусть у нее сотня родичей, — со вздохом и морализаторски поучала мать Гиту.

Гита и сама понемногу начинала чувствовать это. Некое ощущение одиночества без всякой на то причины, особенно по вечерам, закрадывалось в сердце девушки.

Ей становилось все теснее и теснее в этой мрачной лачуге. С детства привыкшая целыми днями бегать и играть на улице, она и теперь не могла подолгу находиться дома.

— Никогда я не выйду за него замуж, — выпалила Гита, держа в руке спелый плод манго.

— Останешься старой девой?

— Да, и останусь. Выйти замуж не напасть, лишь бы замужем не пропасть, — отчеканила Гита, изогнувшись в тонкой талии и качнув круглыми бедрами, отбросила черную тяжелую косу с груди, упругой и тугой, как пенджабский лук.

В переулке раздавался мужской голос. Это напевал Рака. По голосу чувствовалось, что он изрядно выпил.

— Все деньги наверняка просадил в кабаке с дружками. Сколько же у него прилипал, — вздохнула Лила.

— Сам виноват, пьяница несчастный, — с веселой жестокостью проговорила Гита. — Я делаю основной сбор. А он? Ходит, как увалень и бубнит свои прибаутки. Надоело слушать. Паяц!

— А ты кто? И кто бы ты была без него, дочка? Ты должна его благодарить, как отца родного, — увещевала мать.

— А где мой отец? Кто он, мама?

— Я же тебе говорила, он умер, Гита, — сказала с тревогой в голосе Лила. — Замуж ты не хочешь. А, может быть, ты ждешь принца?

— Как ты догадалась, мама, конечно, я жду принца на белом коне. И я уверена, он явится. И очень скоро. Это я тебе говорю, я, Гита — прозорливая цыганка и богиня Апсара.

Тот дурак — не беда, зато трезв всегда,

Пьяный проспится, а дурак никогда,—

слышалось громкое пение.

Рака, качаясь, шел к дому Гиты, но в темноте он с трудом различал его.

Дом, качаясь, идет навстречу,

Сам качаешься, черт возьми,—

декламировал Рака стихи русского поэта, имени которого не знал, но эти строки запали в его память, и он часто повторял их во хмелю.

— Привет великой актрисе, новоявленной Таваиф! Гита, предстань пред мои светлые очи! Твой повелитель и верный раб у твоих ног! — заплетающимся языком произнес Рака, и его широкие плечи заняли весь проем двери.

Он стукнулся лбом о притолоку и заметил, покачнувшись:

— Да, красавица, двери, ведущие в вашу опочивальню, слегка маловаты. Тебе, Гита, надо жить во дворце, а не в этой дыре.

— Рака, осторожнее на поворотах, — предупредила Лила. — Это не дыра. Это — дом почтенных людей.

— И твои очи не такие уж светлые, чтобы мне являться перед ними, — добавила, смеясь, Гита.

— Да-да, прошу покорнейше прощения. Мне показалось. Лила, вы, как всегда, разумны и рассудительны. А вот Гита — не такая. Гита! Скажи ласковое слово бедному одинокому сироте! — воскликнул Рака, и взор его подернулся туманной дымкой.

Я несчастен и мерзок себе, сознаюсь,

Но не хнычу и кары небес не боюсь.

Каждый божеский день, умирая с похмелья,

Чашу полную требую, а не молюсь! —

покачиваясь, Рака прочел и еще несколько газелей Омара Хайяма и Гафиза:

Гафиз вчера пропил молельный коврик,

Кощунство ли, иль крайний аскетизм?

Да, жест его мучителен и горек,

Но все ж внушает некий оптимизм.

— Вот так, — поставил на этом точку Рака.

Ох, умру я, умру я,

Похоронят меня.

И родные не узнают,

Где могилка моя…—

вдруг запела Лила хрипловатым и мелодичным голосом.

По плохо выбритой щеке Раки, сверкнув, скатилась слеза.

— Откуда вы, тетушка, знаете эту древнюю песню? — спросил удивленно Рака.

Гита, подбоченясь, стояла в стороне и смотрела на Раку. Ей почему-то стало жаль Раку, и она сказала:

— Тебе надо идти домой. Завтра нам предстоит работа.

— Работа, милая Гита, работа, всю жизнь работа! А когда же жить? Молодость проходит, вино жизни иссякает, и листья кружатся, осыпаясь на добрую землю моей Родины.

Из темноты, как привидение, вынырнул маленький Чино.

— Хозяин, пойдемте домой, вы устали за день, — сказал по-взрослому серьезно мальчишка.

— Чино, дорогой, великий барабанщик. Ты у меня вырастешь в настоящего музыканта. Вот увидишь. Пойдем, пойдем, мой талантливый отрок, мой бессменный помощник. Тетушка Лила, следите за Гитой, чтобы ее не похитил демон Равана, как Ситу, супругу Рамы из «Рамаяны».

Хранит вас бог Пушан, бог процветания и благополучия. И пусть ваш дом будет полной чашей, как сосуд с зерном, пурнапатра! — величественно произнес напоследок Рака.

— Ты бы поел чего-нибудь, Рака, — обратилась к нему, подобрев, Лила.

— Я сыт, тетушка. Но у меня голод другого свойства. Бог любви Кама не дает мне покоя. Гита, я знаю, ты любишь меня, а я — тебя!

Гита строго взглянула на Раку.

— Все-все, я ушел. Пошли, мой верный Чино, веди своего хозяина, как верный раб, а я обопрусь на твое плечо.

И Рака, распевая стихи, качаясь, скрылся в темноте с маленьким Чино.

— Бедный Рака! — проговорила после некоторого молчания Лила. — И пьет-то он из-за тебя, моя красавица. Рака не такой, как все, — добавила она, помолчав.

Месяц, обретя ослепительную белизну, застыл в вышине.

— Во всех сословиях есть чандалы, во всех сословиях — брахманы; есть чандалы среди брахманов, есть брахманы среди чандалов, — философски заметила Лила. — Поэтому, дочка, не будь такой упрямой, не утопай в своих несбыточных мечтаниях. Я тоже была молодая. Как говорят, красивою не была, но молодою была, и знаю, что все девичьи мечты рано или поздно рассеиваются, и ты увидишь всю жестокость жизни, которая окружает тебя.

— Надоели мне ваши нравоучения, мама! — вспыхнула Гита и отошла к своему туалетному столику.

Глава девятая

Ранджит, развалясь на заднем сиденье «Ролс-ройса», курил «Кент».

Шофер свернул с Марин-драйв, притормозил и припарковался на площадке для стоянки машин у отеля «Карачи». Его надменный пассажир без особого интереса бросил взгляд на рекламы и стал внимательно разглядывать тех, кто входил и выходил через массивные вращающиеся двери отеля.

Подождав минут пятнадцать, он вышел из машины. Косые, красные лучи солнца горячей ладонью ложились на смуглое лицо Ранджита. Он покусывал кончик усов. Было видно, что он понемногу начинает беспокоиться.

— Чертова Сандра, где ее носит нечистая сила? — ругнулся про себя он.

Бросив окурок на тротуар, Ранджит вернулся в машину. Шум, духота и пестрота толпы раздражали его. Он поднял стекло, велел шоферу включить кондиционер и прикрыл глаза.

Он вспомнил недавнюю сцену сватовства.

— Ну и стерва же моя сестрица! Состряпала ситуацию на удивление, — подытожил он.

После того, как он увидел Зиту в этом «маскараде», ее соблазнительные и сладостные формы, покой окончательно покинул его. Страсть, дикая, влажная и горячая, как джунгли, переполняла его грудь. Он просто хотел ее, как женщину. Конечно, он знал свою цель: во что бы то ни стало жениться на ней, на ее богатстве, на ее, в конце концов, «Ролс-ройсе». И вдруг почувствовал очень отчетливо, что сидит в чужой, не своей машине, что «сел не в свои сани».

Этот шофер! Кто он? Что думает о нем? Ладно, плевать на всех. Скоро я буду хозяином этого дворца. Я посчитаюсь со всеми. Сестрица вместе со своей Шейлой быстро вылетят из него. И духу их там не останется.

Он будет устраивать приемы для иностранцев. У него будет секретарша… — розовую дымку мечты разорвал легкий стук пальчиков в стекло машины.

В голубом платье-мини, покачивая бедрами, как на шарнирах, гибкая, как лиана, Сандра стояла около машины. Бриллиантовое колье украшало красивую и сильную шею.

«Боже, насколько же она хуже Зиты. И какая старая! Когда она успела так постареть?» — подумал Ранджит и вышел из машины.

Он пропустил Сандру вперед, и они уселись на заднее сиденье.

— Сандра, нехорошо опаздывать, — сказал строго Ранджит, — я жду здесь уже полчаса. А я — человек деловой. Время — деньги.

— Ладно, ладно, милый, перестань злиться. Я долго не могла найти флакон с французскими духами. Представляешь, они оказались почему-то в спальне под подушкой, — беззаботно пропела Сандра, молодая женщина не первой свежести, плотная, с крупными чертами лица, толстыми, слегка вывернутыми губами. Широкие и чувственные ноздри дышали, как крылышки мотылька на цветке, ресницы подрагивали, как неоновая реторта.

— Где мы сегодня будем ужинать, дорогой? — спросила она и прижалась к нему всем телом.

Несколько мгновений спустя она предложила:

— Поедем, дорогой Ранджит, в наш клуб. Билет у меня с собой.

Ранджит молчал. Он знал, что сопротивление бесполезно. И он приказал шоферу ехать в клуб «Жемчужина Солсетта».

Клуб «Жемчужина Солсетта» — белое роскошное здание с колоннами, в прекрасном английском парке, окруженном арековыми пальмами, располагался в пятнадцати минутах езды от отеля «Карачи», рядом с Ипподромом.

«Ролс-ройс», набрав скорость, легко и привычно бросился исполнять свою работу — преодолевать расстояния.

От быстрой езды с ветерком к Ранджиту вернулось его обычное уверенное расположение духа.

Он уже с вожделением смотрел на Сандру, эту ненасытную пантеру.

Сандра, почувствовав это, тут же сказала:

— Ранджит, тебе не кажется, что я слишком задержалась в отеле? Пора бы нам найти общую крышу над головой, иметь свой дом.

— Не торопись, моя дорогая Сандра! Все идет пока по плану. Дай мне развернуться.

Машина, затормозив, остановилась у массивных широко распахнутых ворот из кованого железа.

Ранджит вышел из машины и подал руку Сандре, которая легким и свободным движением ступила на тротуар.

Ранджит отпустил машину. Шофер, откланявшись, укатил на западный берег острова Бомбей.

— Клуб предназначен для избранных! — сказала Сандра не без гордости.

— Каким же образом тебе удалось стать его членом? — спросил с нескрываемым любопытством Ранджит.

— Посмотри на меня повнимательнее, дорогой мой, и тебе станет незачем задавать глупые вопросы, — с достоинством в голосе ответила Сандра.

Она преобразилась, походка ее обрела важность и благопристойность жрицы.

Охранник прикоснулся рукой к фуражке.

Сандра предъявила ему билет.

— Все в порядке, мисс, можете проходить.

Охранник покосился на Ранджита, но тот спокойно прошествовал за Сандрой.

Лепные украшения, красная черепичная крыша, средневековые башенки, кованые решетки на окнах — все в псевдоарабском стиле, хотя светлый фасад с колоннами напоминал итальянское палаццо.

Сразу, с одного взгляда, было трудно определить, к какому архитектурному стилю принадлежит это здание.

Каждый, поднимавшийся по лестнице, был богат, ухожен и безупречно одет.

Ранджит, проходя мимо зеркала, мельком, оценивающе осмотрел себя.

Выглядел он, конечно, не совсем солидно и напоминал мелкого служащего банка или индийского коммивояжера какой-нибудь западной компании.

Алчная натура Ранджита была захвачена полностью щупальцами демона, который обещал ему богатство, положение и славу. Ради этого Ранджит пойдет на все.

Пусть его выход «из грязи в князи» слишком затянулся.

Всем, что он имел сейчас, Ранджит обязан зятю. Благодаря его связям, он получил хорошее и прибыльное место. Перебравшись жить к сестре и зятю, он экономил на жилье, еде, транспорте и слугах.

Высокий широкоплечий мужчина в белом смокинге преградил Ранджиту путь.

Его жесткое лицо, казалось, было вырезано из старой слоновой кости. Металлический блеск его глаз резанул Ранджита сверху вниз.

Ранджит слегка оробел, что бывало с ним не часто.

Мужчина перевел взгляд с Ранджита на Сандру.

— Добрый вечер, Джавид, — скороговоркой поприветствовала его Сандра, смягчая обстановку, — это — Ранджит, мой друг, ему захотелось посмотреть наш клуб, немного выпить и развлечься. Он преуспевающий бизнесмен в области экспорта-импорта. И пока холост, — продолжала щебетать Сандра.

Джавид сделал над собой огромное усилие, чтобы улыбнуться, но из этого ничего не вышло. Вместо улыбки на его лице образовалась трещина, наподобие той, которые бывают на земле, иссушенной зноем.

Сандра затащила слегка растерявшегося Ранджита в бар. Здесь они выпили по коктейлю с шампанским, за которые Ранджиту пришлось значительно раскошелиться. По его лицу пробежала легкая тень озабоченности. Но тут же, вспомнив, что он «преуспевающий делец», Ранджит вновь надел маску самоуверенности и непринужденности.

Спустя несколько минут, Ранджит с Сандрой уже сидели за столом в ресторане. Неожиданно перед ними вырос человечек с лицом шимпанзе, который, вручив Ранджиту меню, предложил заказать ужин.

Шимпанзе записал заказ в блокнот и, оттолкнувшись от пола, через секунду оказался у противоположного стола.

Мужчины сначала мельком, но потом все более нагло и уверенно пялили глаза на Сандру.

Ранджит к этому привык. Но здесь, в этом клубе, в данный момент этот банальный факт его бесил. Но Ранджит не показывал виду. От природы он был очень хитер, а жажда богатства и первенства придавала его уму изощренность и изобретательность.

Он, как старый солдат, окопался, занял позицию и стал ждать, как будет вести себя враг, и прежде всего Сандра.

Шимпанзе во фраке принес бетель, кокосовый сок, рисовую воду и фрукты: банановую гроздь, манго, прекрасные спелые плоды гуявы и апельсины.

Поклонившись, официант удалился.

— Ранджит, — жуя бетель, заговорила Сандра, — пора бы нам завести общую крышу над головой. Купить дом. Ты когда получишь свое наследство?

— Сандра, я же сказал: надо подождать.

— Хорошо, милый, не будем говорить здесь.

— Об этом помозгуем там, — сказал Ранджит.

— В постели, — нагло уточнила Сандра.

— Ладно, ладно, Сандра, успокойся, — занервничал Ранджит.

«Надо во что бы то ни стало срочно прибрать к рукам эту Зиту!» — подумал он.

Зная, что его «ахиллесовой пятой» была необыкновенная вспыльчивость, переходящая в бешенство, он мысленно напомнил себе о том, что надо не сорваться сегодня с Сандрой.

Официант подал Ранджиту кюфты, небольшие мясные шарики, в соусе кари, а Сандре — сваренные вкрутую яйца, запеченные в мясном фарше, — наргиси кюфты.

Сандра разрезала их на кусочки, которые напомнили нежный цветок нарцисса.

«А если не получится с Зитой? Рулетка, наркотики…» — пронеслось у него в голове.

Ранджит вздрогнул.

— Не пора ли нам выпить, дорогая? — спросил он с наигранной небрежностью.

— Я давно этого жду, милый, — сказала, растягивая слова, Сандра. Ее выразительно подкрашенные глаза после бетеля стали горячими, как песок пустыни. Губы еще больше пополнели и стали пунцовыми. Мужчины оглядывались на нее.

К их столику подошел официант, который принес в серебряном ведерке бутылку шампанского.

— От соседнего стола, вам, мисс.

У Ранджита кусок застрял в горле. Быстрым движением руки он наполнил бокал лимонадом и стал медленно пить.

Угораздило же его прийти в этот клуб! Один ужин превратит его в нищего. Но он вспомнил, что завтра у него встреча в порту с дружками, которые должны вручить его долю.

Ранджит стал понемногу успокаиваться.

Он допил лимонад и спросил виски.

Официант в мгновение ока принес два неполных бокала с шотландским виски и бутылку содовой.

Ранджит, подняв бокал, решительно произнес:

— Что ж, пора выпить, Сандра!

— Да, милый, — и она подняла бокал своей красивой рукой в браслете, усыпанном драгоценными камнями.

Мужчина, сидевший за соседним столом, отвесив поклон, поднял бокал и широко улыбнулся Сандре.

Она, встрепенувшись всем своим существом, томно прикрыла веки и ответно улыбнулась мужчине.

«Сандра жадна так же, как и я», — подумал Ранджит.

«Все стареет: и волосы, и зубы; глаза стареют и уши, не стареет одна жадность», — вспомнил Ранджит слова зятя, — добрый, наивный человек!

Ранджита допекала ревность, к которой примешивалось сознание своей неполноценности и слабости, вернее отсутствие той силы, которую придают деньги.

Ранджит залпом выпил неразбавленное виски.

Пусть женщине достанется сам бог любви — она пожелает другого мужчину. Такова природа женщин.

«Что это со мной?» — подумал Ранджит.

Сандра каким-то образом почувствовала настроение Ранджита. Она удовлетворила свое тщеславие. Она разожгла в нем ревность. Она положила его наконец-то на лопатки. Осталось наступить ногой ему на грудь и прокричать победный клич.

— Что это за горилла из Красной книги, которая прислала нам шампанское? Может быть, ты ответишь мне? — с нотками гнева спросил Ранджит.

— Знакомый. Хочешь, я представлю его тебе? Да вот он и сам идет к нашему столику.

— Извините, господин… — промолвил мужчина.

— Ранджит, — подсказала Сандра.

— Извините, господин Ранджит, но не согласитесь ли вы с вашей прекрасной Сандрой распить со мной бутылку шампанского? У меня сегодня удачный день. Мне повезло. Я выиграл кучу денег и хотел бы это отметить. Меня зовут Юсуф, — сказал мужчина, действительно напоминавший гориллу: у него были волосатые руки и, видимо, грудь, поскольку до самого адамова яблока из-под рубашки торчали черные мохнатые волосы.

— Если хотите, — продолжал самозванец, — можно пройти в бар. Я вижу, ваш ужин подошел к концу.

— Конечно. Ранджит, пойдем в бар. Послушаем музыку. Потанцуем, — подхватила Сандра.

Ранджиту ничего не оставалось, как согласиться.

Сандра лукаво улыбнулась.

— Да, Ранджит, позови официанта и расплатись. Мы ждем тебя в баре. Шампанское пусть подадут туда, — и она, взяв под руку новоявленного наваба и покачивая округлыми бедрами, зашагала, демонстрируя длинные ноги, по направлению к бару.

В баре было шумно. Лилась легкая зазывающая музыка. Бармен легкими движениями откупоривал бутылки и наполнял бокалы спиртным, соками, водой и всевозможными напитками.

— Знаешь, Ранджит, а господин Юсуф может кое в чем нам помочь, — отпив шампанского, сказала Сандра. — Он может устроить тебе удачную поездку в Дели, и там, попутно со своими делами, ты сделаешь и то дело, которое поручит тебе Юсуф.

— Да-да, это — сущая безделица, но вы разбогатеете, Ранджит. Вы сможете купить себе хороший дом, жениться, в конце концов. Вот вам моя визитная карточка, — горилла протянул Ранджиту плотную и скользкую, как бамбук, карточку. — Звоните завтра после двух.

— Нам, пожалуй, пора! Да, Ранджит? — сказала Сандра.

— Конечно, дорогая! — и Ранджит вытащил бумажник.

— Нет-нет, позвольте мне, — поспешил Юсуф расплатиться с барменом. Затем великий наваб, почтительно сложив руки «лодочкой», поклонился. И они расстались.

Сандра с Ранджитом вышли из клуба. Миновали ворота с бессменным привратником, который указал им на такси. Ранджит дал ему на чай. Привратник поклонился.

— К нам? — спросила уверенно Сандра.

— Куда же еще, — ответил Ранджит.

Он с облегчением закурил сигарету и сел в машину.

Таксист включил счетчик, озарил Сандру ослепительной улыбкой, небрежно бросил тонкую руку на баранку и, резко рванув с места, погнал машину вперед. Он крикнул что-то резкое обгоняемым моторикшам и лихо проехал в сантиметре от встречного автобуса.

Сандра, невольно прижавшись к Ранджиту, вскрикнула:

— Пожалуйста, осторожнее!

— Все будет о’кей, мисс. Вам в кафи-хаус? — весело спросил водитель.

— Нет, нам домой, на Марин-драйв, — небрежно бросил захмелевший Ранджит.

Перевалив через дамбу, такси миновало сияющий иллюминацией парк «Висячий сад» и выехало на набережную бухты Бэк-Бей.

На Марин-драйв машина остановилась у шестиэтажного дома, где была «тайная» однокомнатная квартира, которую через неделю предстояло оставить, так как Ранджит был уже не в состоянии оплачивать и гостиницу, и эту квартиру.

Ранджит вручил водителю шесть рупий. Тот, в знак благодарности, приложил деньги ко лбу и еще раз наградил ночную парочку ослепительной улыбкой.

Как только Ранджит и Сандра вошли в комнату, она сорвала с себя платье и, как пантера, бросилась на Ранджита. Затем стала медленно оплетаться вокруг его тела, как лиана вокруг ствола. Ее глубокий поцелуй напоминал Ранджиту о том, что Сандра высосет из него, как пчела из цветка, все, что ей нужно. Губы Сандры, поначалу горячие, стали холодеть от страсти.

«При любовном наслаждении уста женщины всегда чисты».

В синем небе сияла полная луна.

Глава десятая

Зита сидела на кухне за низким столиком и, подравнивая ножницами листики бетеля, бросала их в серебряный ящичек.

Внешне она была спокойна, как всегда, миловидна и благообразна.

В ее позе и простых движениях просматривались прирожденные грация и изящество, что так характерны истинным дочерям Великого Бхарата, плавные переходы движений тела которых сочетаются в единую гармонию с их речью, мыслями и движениями глаз.

До трех лет ее воспитанием занимались мать и няня. Позднее, когда не стало родителей, Зиту воспитывала Индира — бабушка, мать отца.

В детстве на нее никогда не кричали, не сердились. В ее присутствии взрослые никогда не ссорились, в каком бы настроении они ни были.

Обуздание чувств — главная, красная нить воспитания, основная линия личного поведения и тема проповедей. Подобный подход к воспитанию сохраняется в Индии с древнейших времен.

Истоки ведения о человеке, о его назначении, о его поведении в обществе себе подобных и среди природы отражены в ведийской литературе, упанишадах, в эпосе «Рамаяны» и «Махабхараты».

Еще Гаутама Будда говорил своим ученикам, что слишком слабо натянутая струна и излишне перетянутая — не издадут нужного звука. Истина — посередине.

Люди, владеющие собой, освобождаются от пороков и могут постичь Брахмана.

В индийских семьях воспитание развивается из этого главного зерна.

До появления пресловутой Каушальи Зита росла в атмосфере доброжелательности и любви. Подобная атмосфера царила и в семьях ее родственников.

В памяти Зиты сохранились незабываемые слова матери: «Дочка, не раздави муравья. Осторожно, милая, не бросай камешки в птичку, никому не наноси вреда».

Все это сводилось к одному — не делай зла, будь доброй и сдержанной в чувствах.

Зита успокаивала себя: «Кроме злых Каушальи, Шейлы и Ранджита, меня окружают добрая бабушка, сочувствующий дядя, преданный Раму. Адвокат Гупта хороший. Рави — красивый и, наверное, добрый, как и его родители. Плохо, что они ушли обманутыми. Пепло, младший брат Шейлы, относится ко мне с уважением и пониманием».

Эти мысли вдохновляли ее и укрепляли в ней веру в добро, которое, рано или поздно, должно победить зло.

И она терпеливо ждала своего освобождения. Она верила, что у нее со временем будет муж, который для нее все, вся жизнь, это бог на земле, это та половина женщины, без которой она не человек, не личность.

Все проделки Каушальи, и особенно последняя — со сватовством, сильно ранили молодую девушку, но она стойко переносила все. Снова и снова, день ото дня возрождалась ее душа к свету, вере, правде и добру.

Зита не помнила, когда переселились на постоянное жительство в их дом дядя Бадринатх со своей бесценной Каушальей и дочерью. Она слышала только, что тетка родом из Пенджаба, из той его части, которая после войны отошла к Пакистану.

Брат тетки, Ранджит, переехал к сестре лет десять тому назад.

Зита знала, что «речь жены, обращенная к мужу, должна быть сладостна и благоприятна». И для нее ужасно было видеть бесчисленные картины безобразного обращения Каушальи с мужем и слышать те оскорбительные слова, которыми она награждала больную свекровь.

Ранджит, в свою очередь, удивлял ее испорченностью нравов и повергал в тоску, когда издевался над всем тем, что было для нее святыней. Грубое обращение со слугами свидетельствовало о нем, как о человеке недалеком, ограниченном и невежественном.

Ранджит, легкий на помине, прервал ее мысли.

Он следил за ней, сгорая от страсти и от сложного чувства, которое изматывало его тщеславие: цель рядом, а все попытки поразить ее оборачивались неудачей.

Зита поднялась и подошла к раковине. Она включила воду и принялась промывать листья бетеля.

— Зита, — негромко окликнул ее Ранджит.

— Вы? Что вы хотите от меня? — холодным тоном спросила Зита.

— Конечно, я. Кто же еще? Мне больно видеть, — начал осторожно и как бы издалека Ранджит, — как ты страдаешь. Кто такой Рави? Обыкновенный врач, так себе, эскулапишка. Есть и получше его. Мужчины настоящие, которые подходят тебе и по рождению и по сердцу.

И тут Ранджит, приблизившись к Зите, спросил прямо, без обиняков:

— Зита, а я тебе нравлюсь?

Зита молча промывала листья. Закончив эту работу, она вновь вернулась к столику, смущенная столь бесцеремонным вопросом.

— Я люблю тебя, Зита, дорогая! — театрально воскликнул Ранджит с волнением в голосе.

И чем больше он говорил, тем сильнее в нем закипали страсть и влечение к Зите.

— Я умираю от любви, Зита, моя госпожа, богиня! Неужели ты не замечаешь этого? — после короткой паузы сказал Ранджит.

Поколебавшись несколько мгновений, Ранджит бросился к Зите, обнял ее и попытался прижать к себе ее гибкое молодое тело.

Но Зита, как дикая лань, быстрым и ловким движением освободилась от его объятий.

— Оставьте меня! Бабушка, помогите! — крикнула Зита, сама не своя.

Ранджит, прерывисто дыша, вновь бросился к Зите.

— Зита, я люблю тебя! Иди ко мне, любовь моя, — бормотал он, схватив ее за плечи.

Зита резко отпрянула от него, разорвав сари, и громко позвала на помощь.

Но Ранджит вновь заключил ее в свои объятия.

Собрав все силы, она оттолкнула его, и он, потеряв равновесие, ударился плечом о распахнутое окно.

Зазвенело стекло, разбитое вдребезги.

— Бабушка, дядя, помогите! — вся в слезах не переставала кричать Зита. Она дрожала, как пальмовый лист под дождем.

— Зита! Что с тобой? — послышался возглас Индиры. — Кто бьет стекла? Что случилось? — и кресло-каталка, как боевая колесница, ворвалось на кухню.

Влетела Каушалья, в цветном халате, с распущенными волосами. Она мгновенно оценила обстановку.

— Кто разбил стекло? — прокурорским тоном спросила Каушалья.

Вбежал Бадринатх. Он, заикаясь, только и смог выговорить:

— Что здесь происходит, Ранджит?

— Ранджит, как тебе не стыдно обижать сироту? — строго спросила Индира, сверкнув глазами сквозь стекла очков. — Ты не имеешь никакого права прикасаться к ней, — добавила она сурово.

Весь дом был на ногах.

Вбежал Пепло, а за ним — Шейла.

Раму стоял в стороне и молча наблюдал за происходящим.

Ранджит почувствовал, что капкан вот-вот сработает. Чтобы выкрутиться из создавшегося положения, он грубо солгал:

— Зита украла мой бумажник, когда убирала мою комнату!

— Это неправда! — в испуге, потрясенная таким наветом, вскричала Зита. — Бабушка, дядя, это — неправда! Я не брала денег! Можете меня обыскать. Боже мой, как не стыдно! Я не брала…

И Зита, опустившись на табурет, зашлась в рыданиях.

— Успокойся, внученька, — увещевала ее бабушка, ласково гладя Зиту по ее прекрасной головке со свежей розой в черных волосах.

Все бросились искать бумажник.

Каушалья была впереди всех. Она с радостью подхватила наглую и грубую клевету, так удачно подброшенную ей братцем, для того, чтобы жестоко наказать Зиту.

Ранджит незаметно передал ей свой бумажник, и подлая ведьма Каушалья, воспользовавшись суматохой, которая царила в доме, ловко подсунула его под подушку на постели Зиты.

Через некоторое время суеты и беготни из комнаты в комнату Каушалья сказала:

— Бадринатх и вы, дорогая Индира, прошу, пройдемте в комнату Зиты и все вместе поищем кошелек. Бог знает, что происходит! Не хватало еще воровства в нашем доме! — подвывала она, нагнетая атмосферу. — Воспитали невесту, красавицу! И вправду, в тихом омуте черти водятся, — заключила она.

Все домочадцы двинулись по направлению к комнате Зиты, которая, рыдая, не могла вымолвить ни единого слова.

— Внученька, милая, дорогая, успокойся, не плачь, — приговаривала бабушка, — пойдем к тебе. Пусть все убедятся, что это — гнусная ложь.

Каушалья торжественно отбросила подушку своей пухлой холеной рукой. На простыне, цвета свежевыпавшего снега, лежал красный кожаный бумажник Ранджита.

Воцарилась внезапная тишина.

Первой заговорила Каушалья:

— Вот негодница! Воровка! Хотела украсть деньги в доме, где ее кормят, поят, одевают и обувают!

— Бабушка, дядя, я не знаю, как он здесь оказался, я его не брала, этот злосчастный кошелек! Зачем он мне? — сквозь слезы оправдывалась Зита.

— Ты его взяла, негодяйка, подлая воровка, ты! — яростно кричала тетка. — Наказать ее надо за такое неслыханное преступление. И кого только мы держим в доме, кого кормим, воспитываем, окружаем заботой, — продолжала злобно причитать Каушалья.

Зита, бледная и ослабевшая от бессилия доказать свою невиновность, подошла к бабушке, схватилась за ее кресло, как утопающий за соломинку, и голосом, полным истинного страдания, промолвила:

— Бабушка, я не брала деньги, я не виновата. Это ложь, ложь. Кошелек явно кто-то подложил.

Ранджит, опасаясь, что дело может принять нежелательный для него оборот, подавляя ярость, бросил:

— Я сам займусь ее воспитанием. У меня практика в этом деле хорошая.

И он, сняв широкий кожаный ремень, размахнулся и сильно ударил им девушку.

Зита, вскрикнув, отскочила, как раненая газель.

Индира со стоном откинулась на спинку кресла и с криком: «Не троньте ее, не троньте!» — уронила голову на грудь и потеряла сознание.

Ранджит с садистским упоением наносил удары.

Зита, заслонив голову руками, уклонялась от ударов, насколько это было возможно.

— Бабушка, спасите меня! — кричала Зита. Сердце ее, казалось, вот-вот выскочит из груди. Сари на Зите лопнуло в нескольких местах. Ей казалось, что еще немного — и она умрет. Да, она умрет. Лучше умереть, чем жить среди таких в самом деле мерзавцев, как ее тетка с братцем.

Вдруг Зита перестала плакать и кричать. Она остановилась. Опустила руки. Не защищалась.

Ранджит было замахнулся, чтобы вновь нанести ей удар, но застыл от неожиданности. Затем медленно опустил руку. Золоченая застежка ремня звонко ударилась об пол.

— А ты, старая, знай: воспитание девчонки я должен продолжить, — обратился он к Индире.

Индира, с трудом придя в себя после того, как Бадринатх дал ей понюхать мускуса и сбрызнул лицо розовой водой, хрипло произнесла:

— Не тронь ее, Ранджит. Не тронь! Поди прочь!

Она подъехала к Зите.

— Не плачь, милая, не плачь.

Зита не плакала.

Глава одиннадцатая

Мы бедны, — говорят кашмирцы, — но у нас есть те три вещи, которые, по старинной пословице, облегчают печаль сердца: чистая вода, зеленая трава и прекрасные женщины.

Нищие калеки, нахальные мальчишки, грязные цыганские девочки с правильными красивыми личиками и большими глазами тесной толпой обступали случайно остановившиеся машины.

— Тростник! Сахарный тростник! Свежий сок! Прохладный сок! — выкрикивал мальчишка лет семи с измазанной мордашкой.

— Кока-кола! Орандж! Кому орандж?

— У меня манго-альфонсо! Только у меня альфонсо! — раздавались мальчишеские дискант и фальцет.

Солнце заливало небольшую грязную площадь окружного рынка.

Гита шла между лотками с фруктами своей свободной и легкой походкой.

Все бурлило вокруг, мелькало разноцветными пятнами и до краев было налито жизнью. Суета и нищета — рядом с простотой и величием.

Великолепные пальмы, леса, озера, горы — и узкие улочки с вонью и грязью.

Гита подошла поближе к фокусникам с дрессированным медведем и обезьянами.

Она оценивающе, как профессионал, несколько минут понаблюдала за их «священнодействиями» и, круто повернувшись, пошла по направлению к своему дому.

Уже несколько дней она не встречала Раку. Он, говорят заболел. Надо бы его проведать, но Гите было лень. Да и хотелось просто поболтаться и предаться безделью.

«Все работа и работа, а когда же жить?» — вспомнила она слова Раки.

Скучно, тесно Гите в ее полутемной лачуге, где ждет ее ворчливая мать, вечно пристающая с замужеством.

«Почему я должна выходить за Раку, — мысленно спрашивала она себя, — может быть, где-то есть мой принц и он ждет меня? Можно, конечно, ждать и ждать без пользы и состариться в девках».

Она помахала изящной рукой с блестящим браслетом заклинателю змей, который сидел на корточках у круглой корзины. Раздутый капюшон кобры зыбко застыл в знойном воздухе; ее глаза, отражающие вечность, бесстрастно и неподвижно взирали на бренную суету мира.

Заклинатель отвесил радушный поклон Гите, великой актрисе Бомбея, и она, в приподнятом настроении, ускорила шаг.

Во дворе большая толпа мальчишек играла в камешки. Увидев Гиту, они радостно замахали ей руками, приглашая поиграть вместе с ними.

Они шумно обступили Гиту.

— Ладно, давайте. На что будем играть? — весело спросила Гита.

— На деньги, — хором ответили мальчишки.

— На деньги, так на деньги! Я ставлю пять рупий. Кто будет бросать первым? Если промахнетесь, я спуску вам не дам, с напускной строгостью объявила Гита.

Гита всегда выигрывала, и это естественно: ей, прославленной циркачке, фокуснице, да не выиграть! Она часто прощала ребятишкам их проигрыши, а иногда и подыгрывала им.

Мальчишки восхищались ею и гордились, что в их дворе живет такая прославленная артистка, которая снисходит до того, что так вот, запросто, играет с ними.

На раскаленном мангале кухни, расположенной под навесом, в двух больших кастрюлях варились рис и мясо.

— Рака, ты молодец, что купил баранины, — сказала Лила. — Господь наделил Гиту завидным аппетитом. Какой я соус карри приготовила! Сейчас, мой великий артист, попробуешь, — с упоением в голосе продолжала она.

— Да, я проголодался. Но где же Гита? — спросил Рака.

— Где ее носит! Обед перекипел! — ворчала Лила, выходя во двор.

Гита была здесь. В своем платье желто-зеленого цвета и в яркой цветастой косынке на голове, она выделялась из толпы мальчишек как диковинный цветок.

В этот момент она намеревалась бросить в цель камешек, и мальчишки, затаив дыхание, следили за каждым ее движением.

— Гита! — закричала мать, — обед переварился! А ты все играешь в камешки, будто тебе семь лет!

— Не хочу есть! Не буду! — резко ответила дочь.

— Попробуй только ослушаться! — угрожающе проговорила Лила и выбежала во двор с веником.

— Я жду ее обедать, а она играет в камешки, — гневно повторяла Лила и, размахнувшись, ударила Гиту веником по спине.

Гита вскинулась, как кобра у только что встреченного ею укротителя змей.

Лила схватила бамбуковую палку и замахнулась на дочь.

— А, вы меня хотите ею ударить! Бить меня?! Нет уж! Я уйду от вас, — заявила рассерженная Гита.

— Она и впрямь уйдет, — с опаской сказал Рака, — я ее характер знаю. К ней пальцем нельзя прикоснуться, тут же взрывается. Свободолюбивая, независимая. Строит из себя непонятно кого!

— Кого? Недавно называл меня кем? Апсарой? А еще кем?

— Таваиф, — глухим голосом ответил Рака.

— Так вот, Таваиф прощается с вами. Всего вам хорошего! Я ушла.

— Гита, куда ты? — вдогонку ей закричала мать.

Но было уже поздно. Желто-зеленое платье Гиты скрылось за углом и исчезло в толпе.

Лила растерянно посмотрела на Раку.

Рака отвел глаза в сторону.

Сандра ждала Ранджита в номере отеля «Карачи». Жалюзи были опущены. Монотонный шум вентилятора действовал ей на нервы.

Только что позвонил Юсуф и сообщил, что будет с минуты на минуту.

Дверь открылась. Ранджит вошел без стука, уверенно и развязной походкой подошел к бару.

— Выпить есть что-нибудь? — спросил он Сандру.

— Конечно, есть, милый. Но надо подождать. Скоро должен появиться Юсуф, тогда и выпьем, — резонно заметила она. — Выпей лимонаду. И поостынь немного.

— Я хочу и сейчас, и потом, — настаивал Ранджит.

— Хорошо. Я только принесу бокалы и лед, — и Сандра пошла в другую комнату. Она вынула из холодильника лед, из буфета достала три бокала и фрукты. Минуты через две, мягко покачивая бедрами, она вернулась и поставила поднос на белый низкий стол, за которым, утонув в кресле, курил Ранджит.

— Что хочет предложить этот наваб? — спросил Ранджит, отпив значительную дозу.

— Узнаешь, — безразлично ответила Сандра и настороженно посмотрела на Ранджита.

Ранджит, прикурив от зажигалки новую сигарету, затянулся и выпустил в потолок струю голубоватого дыма.

— Думаешь, можно хорошо заработать?

— Еще бы!

— Тогда где же этот твой Юсуф? Ты давно его знаешь?

— Года два.

Раздался легкий стук в дверь.

— Да! Входите! — отозвалась Сандра.

Юсуф внес свое грузное тело, облаченное в белый шелковистый пиджак и темные брюки. Сопя и покашливая, он произнес:

— Госпожа Сандра, господин Ранджит, приветствую вас! И прошу прощения, если заставил ждать. Попал в пробку. Сумасшедшее движение и жара нестерпимая.

— Пожалуйста, холодного соку, господин Юсуф, — предложила Сандра с улыбкой и налила в широкий и низкий бокал сок манго из небольшой бутылки.

Она пододвинула бокал Юсуфу, который, расстегнув пиджак, сел в кресло.

— Утолите жажду, господин Юсуф, — не переставая улыбаться, учтиво и предупредительно сказала Сандра.

— Благодарю вас, милая и добрая Сандра, — прогудел он.

— Может, чего покрепче? — снова обратилась она к гостю, когда тот допил сок.

— Пожалуй, охотно выпью, но немного. Жарко.

Сандра принесла рюмки.

Ранджит разлил по рюмкам виски.

— Что же, — сказал Юсуф, — выпьем за нашу дружбу и сотрудничество.

Он понюхал напиток и, запрокинув голову, как петух, оглашающий восход солнца, опорожнил рюмку.

— Прекрасное виски, — сказал он, причмокивая языком и двигая массивными челюстями.

— Так вот, господин Ранджит, — с расстановкой начал Юсуф. — Мне нужно, чтобы вы сопроводили одну молодую особу в Дели. В аэропорту ее встретят. К вам подойдут и скажут пароль, который вы узнаете от меня при посадке в самолет.

— А дальше? — спросил заинтересованно Ранджит.

— Это все, что я от вас хочу. Вы передадите эту особу человеку, который назовет пароль. Место встречи я вам тоже сообщу при отлете. Вот вам для начала, — и «наваб», вытащив из бокового кармана бумажник, отсчитал несколько ассигнаций и передал их Ранджиту. — Остальные, когда вернетесь.

— Согласен, — сказал оживленно Ранджит и спрятал деньги в карман. В пересчете на рупии, сумма была немалая.

— Итак, за успех надо выпить! — весело воскликнула Сандра. — Я верю в Ранджита, он не подведет, господин Юсуф, на него можно положиться.

— Что ж, выпьем! — почти одновременно проговорили мужчины.

— За тебя, Сандра! — добавил Юсуф и опрокинул в щель рта виски. — А теперь, мои дорогие, я вас оставлю. У меня уйма дел. Ранджит, билет тебе заказан на завтра после полудня. Сегодня же съезди в агентство и выкупи билет. За два часа до отлета я буду ждать тебя в ресторане аэропорта. Это все. — Юсуф поднялся, загремев креслом, и, откланявшись, прикрыл за собой дверь.

Когда его шаги затихли, Сандра сказала:

— Ранджит, нам необходимо приобрести небольшой домик; я присмотрела очаровательную усадьбу.

— Хорошо, Сандра, после Дели обязательно займемся этим делом вплотную. А сейчас мне надо идти. Как видно, это дельце — с двойным дном, если за него так платят, — заметил Ранджит.

— Отчего так? Останься! — надув пунцовые губы, пропела Сандра и прижалась к Ранджиту.

— Мне срочно надо в порт, у меня там деловая встреча, потом заехать в Пуну и за билетом в агентство. До завтра, Сандра, — едва успел проговорить Ранджит, как Сандра закрыла его рот своими мягкими, как плод манго, губами.

С трудом освободившись от страстных лобзаний любовницы, Ранджит открыл дверь и вышел в коридор.

Лифт, отсчитав этажи, спустил его в холл. Он быстро сел в такси и помчался в порт.

Глава двенадцатая

Зита, запершись в своей комнате, сидела в кресле и смотрела в окно, выходившее в сад. Милые ее сердцу розы, подставив душистые лепестки солнцу, дремали в знойном мареве.

«Шелест соловья, читающего книгу роз», — вспомнилось ей из Саади.

Было тихо, спокойно. Изредка легкий ветерок перебирал веера высоких и стройных пальм.

Она чувствовала себя одинокой и слабой оттого, что вера ее в добро, в его победу над злом, надломилась. А сил для того, чтобы бороться, утверждать себя, она не имела. Последняя нить надежд и юных мечтаний оборвалась.

Зита была в полном отчаянии и растерянности.

Ни солнцу, ни ветру, ни розам в саду, ни земле, ни небу — никому не было дела до Зиты. Были бы живы отец и мать! Они бы не дали в обиду свою дочь! Но ее любимых родителей нет рядом с ней, как нет их и на всей Земле. Они не приходят к ней, — что же, она сама придет к ним, милым, добрым и дорогим, к маме и папе!

Слезы тихо, непроизвольно наплывали ей на глаза. Глухое рыдание вырвалось из груди бедной девушки; она грезила наяву. Все спасает смерть. Эта мысль властно проникла в ее сердце.

И она как бы осваивала ее в себе, привыкая.

«Я умру, стану свободной от ужаса, который меня окружает, от неимоверной лжи, подлости и ханжества, от ежедневных издевательств надо мной, от мук сердечных, страха, неуверенности; от моей неудачной, несчастливой жизни, — рассуждала про себя бедняжка. — Сколько можно терпеть? Господи, ты видишь, что я терпела, как могла, но душа моя не в силах более сопротивляться! Всему есть предел и конец. И я иду к этому концу и пределу, иду к тому берегу, куда ушли мои родители… Если они видят меня, они поймут и простят мое решение».

Зита посмотрела в окно. С левой стороны, у тяжелых железных ворот, дремал привратник.

Итак, завтра рано утром она уйдет из дома; а там — вечные воды примут ее в свое лоно!

Решение было принято. Зита, вытерев слезы, подошла к шкафу, взяла из него чистое белое сари и повесила его на спинку стула.

В ее сумочке оказалось несколько рупий.

На автобус хватит, — подумала она и, тщательно пересчитав деньги, положила их на дно сумочки. Затем она вышла из комнаты и спустилась в сад, чтобы отыскать Раму. На прощание ей хотелось повидаться со стариком, своим давним другом. К бабушке она не зашла. Зита боялась, что нервы ее могут не выдержать, что она может расплакаться и ее решение сорвется.

И тогда прежние обстоятельства вновь овладеют ею, вновь заключат ее в свой безысходный, монотонно-изнуряющий круг и вновь заставят ее страдать.

«Нет, нет и нет! Я должна разорвать этот порочный круг зла и насилия, я обязана выйти из него», — говорила себе Зита, подавляя подступившие к горлу рыдания.

Сердце Зиты билось учащенно, и его биение резкой болью отзывалось в висках.

Утренние лучи солнца румянили вершины гор и тонули в густой зелени деревьев. На блестящих, словно лакированных листьях фикусов перекатывались бусинки росы.

Зита заплела волосы в две тугие косы, надела приготовленное с вечера белое сари, взяла сумочку и, тихо приоткрыв дверь, выскользнула из комнаты. Оглядываясь по сторонам, она спустилась в холл и мягкой поступью вышла во двор. Обогнув дом, она быстро зашагала по садовой дорожке к задней калитке.

Легко справившись с замком, она беззвучно отворила ее и по узкой тропке побежала вниз, к дороге.

На дороге на нее обратил внимание проезжавший мимо велорикша и предложил свои услуги. Зита отказалась, поблагодарив бородатого мужчину в синей чалме.

— Лучше скажите мне, господин, где останавливается автобус?

— А куда молодой госпоже ехать? — спросил, улыбаясь, рикша, обнажив ослепительно белые зубы.

— Мне? Мне на восточный берег, туда, где мост.

— Вам придется пройти минут десять до перекрестка. Там вы и увидите остановку, — вежливо объяснил бородач и укатил.

Зита, поблагодарив доброго человека, поспешила далее вниз, под гору, поминутно оглядываясь.

В автобусе было тесно и душно: в эти утренние часы трудовой люд большого города спешил к своим рабочим местам.

— Остановка «Текстильная фабрика», — объявил в микрофон водитель.

Основная масса пассажиров вышла из автобуса и стало гораздо свободнее.

Зита присела на свободное сиденье и стала пристально смотреть в окно. Где ей выходить, она не знала.

Автобус, перевалив небольшой мост, остановился у рынка.

Зита решила выйти именно здесь.

На рынке было людно, пестро и шумно. Здесь легко потеряться.

— Берите бобы, уважаемая, только что принесла, совсем свежие, — обратилась к Зите толстая зеленщица в рваном сари, неторопливо перекладывая овощи. В прорехах сари сверкало голое тело.

Рядом старик-зеленщик выкладывал пирамиду из баклажанов, которые все время рассыпались.

За лавчонкой с камышовой крышей возвышался большой магазин.

Зита зашла в магазин, чтобы немного успокоиться. Она разглядывала прилавки отсутствующим взглядом. Пробыв в магазине с полчаса, Зита почти машинально вышла из него и направилась вдоль узкой и пыльной улицы. В конце улицы, за перекрестком, возвышались многоэтажные здания.

Зита быстро зашагала мимо лавочек торговцев фруктами и овощами. Неожиданно перед ней, как из-под земли, вырос маленький, совершенно голый мальчишка.

— Госпожа, дайте одну монетку. Большая госпожа, только одну монетку, — протягивая грязную ручонку, канючил мальчишка.

Зита раскрыла сумочку и дала ему мелочь, сдачу, полученную в автобусе.

На ветхом крылечке одной из лавочек сидел мужчина в грубой красной рубахе и коротком дхоти. Его голова была обрита наголо, и только на макушке торчали длинные клочки волос. Он громко и самозабвенно пел:

— Не покидай меня, не оставляй!..

— Хорошо поешь, — сказала проходящая мимо торговка, — чем не потомок Тансена?

Зита читала о Тансене, прославленном средневековом музыканте и певце. Но сейчас она была, как во сне, и все, что она видела и слышала, казалось ей призрачным, нереальным, жалким.

На тротуаре широкой и чистой улицы, только что политой водой, было свободнее. Зита шла по краю тротуара. Вдруг, рядом с ней остановился какой-то легковой автомобиль. Из него вышел немолодой мужчина в белом пиджаке, среднего роста.

— Извините, госпожа, — обратился он к Зите, — как кратчайшим путем попасть к бухте Бэк-Бей?

— Простите, господин, но я не знаю, — ответила она.

Мужчина был в темных очках, и она не могла видеть выражения его глаз.

— А куда молодая пэри держит путь? — вежливо спросил он.

— Не знаю, — наивно и честно ответила Зита.

— Любопытно! Хотя в наше сумасшедшее время все бывает. Действительно, бывают минуты, когда не знаешь, куда идешь и что и зачем делаешь, — и мужчина снисходительно и понимающе улыбнулся.

— Хотите, — предложил он, — поехать к бухте Бэк-Бей? Там красиво, свежо. Вы можете покататься на катере или на речном трамвае. — Услышав слова «катер», «речной трамвай», Зита вздрогнула, это было то, что ей нужно. Она стояла и смотрела на мужчину, но видела его плохо. Ей было все равно.

Незнакомец, проявив настойчивость, осторожно взял девушку за локоть, открыл двери машины и помог Зите сесть на переднее сидение.

Мужчина, представившись, быстро выжал сцепление, дал газу, и машина с ходу взяла скорость.

Рашид, так назвался незнакомец, перестроился в средний ряд и уверенно повел машину на большой скорости.

Развернувшись на перекрестке, Рашид выехал на дорогу, ведущую в горы. Миновав побережье, дорога вела в глубь Махараштры.

Крутые повороты, изгибы, спуски и подъемы укачали Зиту, и она задремала. Она не понимала и не хотела понимать, куда она едет, куда ее везут. Чувство самосохранения покинуло ее.

Показались зеленые сады. Это был город Пуна, расположенный в нескольких километрах от Бомбея, окруженный горами, чистый и зеленый.

— Вы бывали в России? — спросил Рашид после долгого молчания.

— Что? — вздрогнув, спросила Зита, и с удивлением посмотрела на водителя.

— Я хотел узнать, приходилось ли вам бывать в России, в Европе или в Америке?

— Нет, я нигде не была, — коротко ответила Зита.

— Пуна — город маратхов. Здесь в пятнадцатом веке побывал русский купец Афанасий Никитин и написал об этих местах.

— Да-да, мы проходили это в школе.

Машина остановилась возле небольшой усадьбы.

— Мне надо переодеться, а потом я отвезу вас к бухте. Может, выпьете соку, юная госпожа? — спросил вежливо Рашид. — Давайте руку. Вот так, — и он, взяв девушку под руку, проводил ее в дом.

— Пожалуйста, сок и чай, и побыстрее, — распорядился он подбежавшему к нему слуге.

— Будет исполнено, господин.

— Садитесь, как вас…

— Зита.

— Садитесь, Зита, вот в это кресло. Здесь вам будет спокойнее.

Зита села в кресло, прикрыла глаза. Ей виделись какие-то сны.

Принесли сок и чай.

Она выпила немного соку. Через несколько минут ее сморил сон. Она уснула прямо в кресле.

Рашид быстро подхватил на руки усыпленную наркотиком девушку, отнес наверх и уложил ее гибкое тело на тахту; потом накрыл Зиту тонким цветастым покрывалом из китайского шелка, торопливо подошел к телефону и набрал номер.

— Алло, Юсуф?

— Да, — ответил голос Юсуфа в трубке.

— Кое-что есть!

— Прекрасно! Когда?

— Сегодня. Только что.

— Поздновато, но ничего. Сегодня один летит с товаром в Дели. Готовь на завтра.

— Буду стараться, — сказал Рашид и повесил трубку.

Бадринатх в прекрасном расположении духа брился в туалетной комнате. Густо намылив щеку, он провел по ней лезвием безопасной бритвы.

— Бадринатх! — раздался зычный голос Каушальи.

Вздрогнув, он порезал щеку; из пореза медленно проступала кровь. Бадринатх выругался и в сердцах отбросил бритву. Он смочил кусочек ваты одеколоном и приложил к ранке.

— А, вот ты где! — дыша, как паровой котел, ввалилась в комнату Каушалья. — Что ты все прячешься? Днем с огнем тебя не сыщешь! Она сбежала! — торжественно объявила Каушалья.

— Кто она? Кто сбежал? — в недоумении подняв на супругу округлившиеся глаза, спросил муж.

— Твоя прекрасная племянница, — отчеканила Каушалья.

Каушалья была в растерянности. Такого финала она и в мыслях не допускала. Все ее планы рухнули.

— И надо же, в тот день, когда Ранджит улетает в Дели! — простонала Каушалья. — Я ее вырастила, выкормила, и на тебе, получаю благодарность от твоей племянницы, — заныла она.

— Ты еще скажи, что она тебя разорила, — вставил Бадринатх. — А ты знаешь, отчего она сбежала? — возмущенно продолжал он.

— Без тебя знаю, — оборвала его жена, — бритву-то дай сюда. Лучше скажи, что делать? — примирительно спросила Каушалья.

— Надо заявить в полицию.

— Оставь свое бритье и пойдем звонить! — твердо заявила Каушалья, и это означало, что ее слова следует выполнять неукоснительно, как приказ высшего военачальника.

Бадринатх, сутулясь, пошел вслед за женой в холл, к телефону.

Увидев по пути Раму, он хрипло произнес:

— Добрый Раму, у нас беда. Печальное известие. Зита ушла из дома.

Раму опустил глаза.

— Этого следовало ожидать, — сказал тихо, с грустью в голосе.

Бедная девочка! Он понял, почему вчера она была так ласкова с ним и так печальна. И Раму быстро вышел в сад.

— Если этот адвокатишка все проверит, то нам будет нечем платить за розыск, — бормотала Каушалья.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, моя дорогая! — возмущенно воскликнул Бадринатх, что случалось с ним крайне редко.

Дрожащей рукой он стал набирать номер телефона полиции.

Сержант полиции жевал бетель. Его квадратные челюсти монотонно двигались, и аккуратно подстриженные усы подергивались им в такт.

На сером исцарапанном столе задребезжал телефон.

Сержант, сплюнув жвачку в латунную плевательницу, цепкой рукой, покрытой умеренной растительностью, снял трубку.

— Полиция, — исчерпывающе отчеканил сержант.

— Полицейский участок? — спросил неуверенный и хриплый голос Бадринатха.

— Да. Я же сказал: полиция. Сержант Кеваль у телефона.

— Дело в том, что исчезла моя дочь, то есть не дочь, а моя племянница, — донеслось с противоположного конца провода.

— Сколько ей лет?

— Лет? Лет ей восемнадцать.

— Прекрасно. А почему она ушла из дома? — участливо спросил сержант.

— Что-то на нее нашло, — прохрипел издалека неуверенный голос Бадринатха.

— Приезжайте в полицию и напишите подробное заявление. Алло! Алло! Да, и захватите фотографию. Это все, — и сержант припечатал телефонную трубку на место.

Бадринатх не находил себе места. До его сознания постепенно стал доходить весь ужас происшедшего.

Ушла из дома Зита, его радость и надежда, его племянница, дочь его брата Рао.

Господи! Какой стыд и позор упал на его седую голову! А все это из-за Каушальи и ее братца! И совесть, обнажив свои призрачные покровы, явилась ему во всей своей карающей сути.

— Разыщи фотографию Зиты, — сказал он устало Каушалье.

— Сейчас поищу. Господи! Звонила на службу Ранджиту, там сказали, что он уже отбыл в аэропорт. Что делать? Что делать? Ни Раму, ни полиция не найдут ее, — запричитала не на шутку обеспокоенная Каушалья. Впервые в ее злобном сердце появился страх за себя, и она неуверенной походкой пошла наверх. Открыв шкаф, Каушалья выдвинула ящик и принялась искать папку с фотографиями.

Глава тринадцатая

Гита шла узкой улицей, по которой недавно прошла ее родная сестра Зита, доведенная до отчаяния и решившая покончить с собой, расстаться с юной, еще по-настоящему не расцветшей жизнью.

Гита шла беззаботно и весело, размахивая красивыми руками.

Наконец-то она показала и матери и Раке свой характер как следует! Пусть поволнуются. Им это полезно. Вернусь ближе к вечеру, сегодня, а может быть, завтра.

На тротуаре, у овощной лавочки, сидели мальчишки, играя в карты. Ей было видно, как в прачечной напротив по свежевыстиранному белью быстро движется утюг, пышущий жаром.

Здесь живут дхоби из касты прачек, отметила про себя Гита.

Вдруг один из мальчиков, сидящих тесным кругом, заплакал. Гита подошла к ним.

Они узнали Гиту и весело ее приветствовали. Старший из них молчал.

Гита спросила, почему плачет малыш, который всхлипывал, размазывая по лицу слезы.

— Отдай деньги! Так нечестно! Мой выигрыш! — тонким голоском с легкой хрипотцой обращался мальчик к обидчику.

— Кто тебя обидел? Вот этот? — звонким голосом спросила Гита и подошла к старшему мальчишке, который был выше всех на голову. Тот отвел глаза.

— Он забрал деньги, которые я выиграл, — плачущим голосом протяжно произнес малыш.

— Ах ты, воришка, обманщик! Собрал вокруг себя малышей и обкрадываешь их?! А ну, гони деньги! — властно приказала Гита.

— Он все врет, я их у него выиграл. Это мои деньги! — нахально заявил отрок.

— Ты не хочешь вернуть украденные деньги? Хорош гусь! Так я тебе сейчас покажу, как обманывать и обижать младших! — гневно воскликнула Гита.

Никто из мальчишек не успел и глазом моргнуть, как Гита, схватив обидчика за шиворот, легко, как ягненка, потащила его за собой.

— Пойдешь со мной в полицию и там будешь объясняться, если не хочешь отдавать деньги. Посидишь в холодной несколько дней, тогда у тебя проснется совесть, негодник, — приговаривала Гита.

Мальчишки гурьбой повалили за Гитой и ее пленником, поднимая босыми ногами пыль.

Полицейский участок находился недалеко от места происшествия.

Гита открыла дверь и протолкнула жулика вперед.

— Господин инспектор, — сверкая прекрасными глазами, смело обратилась Гита к сержанту, — перед вами воришка и обманщик, — и Гита указала на мальчишку. — Он, играя в карты, присвоил выигрыш малыша. За такой обман и издевательство над младшими обидчик должен понести наказание, — подытожила, грациозно изогнувшись в талии, Гита.

— Я его знаю. Не в первый раз на него жалуются! — грубо сказал сержант. — У него уже так повелось. Он играет в карты с малышами и жульничает. Сколько ты зажилил? — строго спросил полицейский и грозно надвинулся на испуганного мальчишку.

— Двадцать рупий.

— Давай их сюда, — потребовал сержант.

Горе-жулик вытащил из кармана грязных брюк двадцать рупий и несмело вручил их сержанту.

— Где пострадавший малыш? — спросил полицейский.

Спрашивать было излишне. В решетчатое окно смотрели десятки пар любопытных мальчишеских глаз.

Полицейский взял за руку виновного и вышел с ним на крыльцо.

— Покажи мне, кого ты надул, — потребовал он.

— Вон того, — парень указал на малыша, стоявшего в стороне.

— На, возьми деньги и верни пострадавшему. И чтобы в последний раз! Еще будут жалобы, отдам под суд! Понял?

— Понял, господин инспектор, — опустив голову, пробормотал несовершеннолетний преступник. Подойдя к малышу, он вручил ему двадцать рупий.

Малыш, сияя глазами, размазывал по лицу счастливые слезы. Он спрятал деньги в карман и вместе со своими возбужденными друзьями побежал домой.

Справедливость восторжествовала.

Сержант, вернувшись назад, взглянул на Гиту и с трудом отвел смущенные глаза от молодой девушки.

— Ты тоже можешь идти, — сказал полицейский, стараясь быть как можно вежливее.

Но тут он увидел на столе, под стеклом, оттиск фотографии под грифом «Розыск». «Оригинал» имел абсолютное сходство с копией.

Сержант невольно вспотел и поправил воротник рубашки.

— Хотя, пожалуй, пройдемте со мной, — медленно, раздумывая, проговорил он.

— Я могу дать показания только в суде, — отчеканила Гита, улыбаясь, и грациозно опустила руку на спинку стула. — Я люблю показывать себя, выступать, но не здесь.

Сержант позвонил в управление и доложил, что «пропажа» нашлась.

— Хорошо, сержант. Благодарю за службу. Я сейчас позвоню родственникам, и они приедут за ней. Никуда не отпускайте девчонку! Отвечаете за нее головой, — донесся холодноватый голос офицера с другого конца провода.

— Ты одумалась и хочешь вернуться домой, так ведь? — спросил сержант, обращаясь к Гите, которая беззаботно рассматривала стены.

Гита была уверена в том, что ее не будут разыскивать через полицию. На ее лице отразилось недоумение. Очаровательно улыбнувшись, она повела глазами и уставилась на сержанта.

— Твои родственники едут сюда. Дядя и тетя, — подчеркнул сержант.

— Тети у меня нет и тем более дяди, господин полицейский, по правде сказать, к сожалению. Так что не придумывайте, — ответила Гита и откинула косу за спину.

— Зита, вы должны посидеть здесь и подождать их.

— Зита? Нет, я — Гита! — твердо сказала девушка, стукнув кулачком по краю стола. — Мне надоели ваши шутки, господин, как вас… ах, да, сержант.

Сержант старался держать себя в руках, хотя некоторое беспокойство постепенно овладевало им.

«Вот, чертовка, — подумал он про себя, — попробуй, справься с ней, того и гляди улизнет».

Он встал и запер дверь на ключ.

— Все, Зита, сидите спокойно. Сейчас за вами приедут ваши родственники. Я обещал охранять вас до их прихода.

— Я не Зита, я — Гита, — вспыхнув, настойчиво повторила Гита.

— Я понимаю, что вам не хочется возвращаться домой к тетушке, и поэтому вы не признаетесь, что вы именно Зита. Вот фотография, молодая госпожа, полюбуйтесь своим точным изображением.

Гита подошла к столу и увидела на фотографии девушку, красивую и благородную, в тонком сари, поразительно похожую на нее.

— Мало ли кто может на меня походить? Я — Гита, и все тут. Отпустите меня, сержант! — потребовала она, приблизившись к блюстителю порядка почти вплотную.

— Успокойтесь, молодая госпожа, за вами вот-вот должны заехать ваши родственники, тетя и дядя… — тянул, не зная, что сказать, сержант.

Эта девушка из благородной семьи, поэтому он должен проявить обходительность, что было для него непривычно и трудно. «Иное дело — преступники, с ними — разговор короткий! А тут надо быть начеку», — думал он.

Сержант сел за стол и углубился в изучение журнала дежурств.

— Я пошла, господин сержант, — сказала Гита и, повернув ключ, торчавший в замочной скважине, открыла дверь.

Полицейский метнулся к Гите и схватил ее за руку.

— Вам надо подождать! — воскликнул он и сжал ее руку своей мощной лапищей, похожей на банановую гроздь.

Подошли еще двое полицейских, которые с удивлением смотрели на молодую красавицу в ярком желто-зеленом платье.

Она была обворожительна. Лицо пылало гневом. Большие черные миндалевидные глаза с длинными ресницами беспокойно метались по белому, слегка загорелому лицу, как пойманные птицы.

В ее черных волосах цвела бархатная роза и пробор, окрашенный красной краской, придавал ей особенное очарование. Монисто и браслеты, позванивая, переливались в лучах солнца, падающих из решетчатых окон помещения.

— Пустите меня! Я не Зита, а Гита! — в который раз повторяла юная красавица. — Вы не имеете права меня задерживать, — и она вырвала левую руку из цепкого пожатия сержанта, а правой ударила полицейского под дых.

Вырвавшись, Гита бросилась к дверям, но сержант и его подоспевший помощник схватили Гиту под руки.

Опытная танцовщица и канатоходка, владеющая приемами борьбы, молодая и быстрая, как молния, Гита столкнула лбами двух полицейских, повисших у нее на руках.

Два стража закона, сержант и его помощник, слава и гордость округа, от неожиданности рухнули на пол, загородив собой входную дверь. Третий полицейский, пытавшийся схватить Гиту, получил удар носком ноги в живот, согнувшись пополам, застонал и тоже опустился на пол.

Гита вскочила на стол и прыгнув легко, как обезьяна, схватилась за ось трехлопастного вентилятора, свисавшего с потолка, как трехрожковая люстра. Раскачавшись, она прогнулась гибким телом и, резко оттолкнувшись, оседлала лопасти вентилятора.

Зрелище, конечно, было экзотическим, достойным кисти художника или кинокамеры режиссера.

Чего в этой ситуации содержалось больше: драматического или комического, сказать трудно.

Полицейские поднялись с пола и, смущенно отряхиваясь, поправляли ремни. Тот факт, что эта девчонка так легко расправилась с ними, поверг их в изумление.

Сержант опустился на стул. Он был потрясен.

— Вот чертовка, — проговорил он.

Дверь открылась, и в ее проеме появилась Каушалья, сияя своим ярким сари. За ней, сгорбившись, следовал Бадринатх.

— Господин инспектор, где моя дочь? — официальным тоном спросила Каушалья.

Сержант, не говоря ни слова, прижав руку к ноющей скуле, молча показал пальцем в потолок и добавил, сложив руки над головой:

— Если сможете, сделайте одолжение, возьмите ее.

— Зита! — раскрыв рот от удивления и всплеснув руками, выдохнула Каушалья и выкатила свои круглые глаза.

Бадринатх, увидев Зиту в пестром одеянии, испытывал сложные чувства. Он был рад, что Зита нашлась, что она жива. Но вот здорова ли она? Что с ней? Почему она на вентиляторе и качается, как обезьяна?!

— Толстуха, что тебе надо от меня? Я — Гита, а не Зита. Вы что, купили меня в магазине? — весело и грубо проговорила акробатка.

— Мне придется включить этот чертов вентилятор! — строго проговорил сержант.

— Инспектор, не надо, я спускаюсь. — И Гита легко спрыгнула на пол.

— Я хочу поблагодарить вас, господин инспектор, что вы нашли нашу красавицу, — сказала как можно приветливее Каушалья.

— Распишитесь вот здесь, госпожа, — попросил инспектор.

— Пойдем, Зита, — сказала Каушалья, расписавшись в протоколе.

Гита не возражала. Ей было важно выйти из полицейского участка.

Инспектор и его помощник проводили счастливых родителей и их «заблудшую дочь» к открытому автомобилю, стоявшему у подъезда.

Каушалья уселась рядом с шофером, Бадринатх и Гита — на заднем сиденье.

Машина тронулась.

Полицейские, отдав честь, облегченно вздохнули и, проводив глазами автомобиль, набравший скорость, медленно вернулись к своим прозаическим делам. Спектакль окончился для сержанта благополучно. Но слухи о том, что их положила на лопатки совсем юная девушка, к великому сожалению его, уже поползли по управлению.

Было утро. Сандра, лежа в постели, разговаривала по телефону.

— Хорошо, Рашид, я сейчас приведу себя в порядок и буду у тебя, — сказала она и положила трубку.

Через час голубое такси, петляя по горной дороге, доставило Сандру к воротам особняка в Пуне.

Рашид уже стоял у ворот.

— Где она?

— Наверху.

Они поднялись наверх.

Сандра осторожно сдернула со спящей Зиты шелковое покрывало. Вавилонская блудница с трудом подавила возглас восхищения.

— О, Рашид, какой же ты молодец! Чтобы найти такую красавицу, надо обладать большими способностями, — негромко, но с волнением в голосе проговорила Сандра.

— Видно, благородного происхождения, — заметила Сандра, когда они с Рашидом спустились в холл. — Это и хорошо, и плохо.

— Почему?

— Девчонку могут разыскивать, причем через полицию, — отрывисто пояснила Сандра. — Ты просматривал газеты?

— Нет, — ответил Рашид, — я так намотался вчера, что рано лег и спал, как убитый.

— Хорошо. Подождем, когда девчонка проснется. Я поговорю с ней, и надо будет срочно переправить ее Юсуфу. На этом мы умываем руки, — заключила Сандра.

— Да, нам важно без шума увезти ее отсюда. Надо постараться, чтобы она ничего не заподозрила. После снотворного, я думаю, ее сообразительность будет на нуле. Она чем-то расстроена. Может быть, у нее случилось какое-то несчастье. Она вела себя, как сомнамбула, — несколько озабоченно проговорил Рашид.

После легкого завтрака, состоявшего из чашки кофе, сыра и стакана апельсинового сока, Сандра сказала:

— Рашид, нам надо поторапливаться. Девчонка, вероятно, уже проснулась. — И они пошли наверх.

Зиту они застали стоящей у открытого окна. Рашид невольно вздрогнул. И, как можно осторожнее тронув руку девушки, вежливо сказал:

— Доброе утро, Зита! Как вам, милая госпожа, спалось? Вечером вы так хорошо уснули в кресле, что мне было жаль вас будить, нарушать глубокий и спасающий всех нас сон, — ловко лавировал Рашид, пытаясь обходить острые углы.

Зита обернулась и остановила свои черные глаза на Сандре.

— Доброе утро, юная госпожа! Меня зовут Сандра. Я сестра Рашида, — улыбаясь и стараясь придать своему голосу искренность, пропела она.

— Доброе утро, госпожа Сандра и господин Рашид. Но скажите мне, где я нахожусь и что со мной, — тихо спросила Зита. — У меня болит голова.

— О, это сущие пустяки! Рашид, принесите госпоже кофе и соки.

Рашид поспешил вниз.

— Мне говорил Рашид, — усевшись в кресло, продолжала Сандра, — что он встретил вас, когда вы не знали, куда и зачем идете. — Сандра сделала паузу и продолжала: — А теперь, Зита, вы знаете, куда идти?

— Да, я хочу покататься на речном трамвае, — грустно ответила Зита.

— Хорошо! Прекрасное желание. Я в детстве тоже любила речной трамвай.

Вошел Рашид и принес кофе и соки.

— Пожалуйста, Зита, кофе, — предложил он и улыбнулся ей.

— Садитесь вот сюда, к столику, — подпела Сандра.

Видя, в каком состоянии находится девушка и, обескураженная ее красотой, благородными чертами лица, Сандра ощущала в глубине души тревогу.

Зита отпила кофе из маленькой белой чашки и подняла глаза на присутствующих.

— Вы меня отвезете к бухте Бэк-Бей, господин? — спросила она.

— Как только, дорогая Зита, вы почувствуете себя хорошо, мы тотчас же отправимся туда! — уверенно подтвердил Рашид и обратился к Сандре: — Сестра, ты поедешь с нами?

— Конечно, конечно, я давно не была там. Мне будет интересно, — скороговоркой ответила «сестра».

Зита допила кофе. Затем отпила немного соку.

— Мне уже лучше. Мы можем ехать? — спросила она тихо и неуверенно.

— Да-да, — подтвердил Рашид.

Все трое спустились вниз, к машине.

Сандра с Зитой сели на заднее сиденье. Машина легко спускалась по извилистой дороге.

Подъезжая к Бомбею, машина влилась в шумный и тесный поток. Рашид немного нервничал. Он спешил. Делая двойной обгон, он не смог вырулить вправо и крылом задел встречный «Джип». Машину развернуло поперек шоссе. Идущая следом машина, зацепив бампером задний сигнал поворота, остановилась.

Раздался свисток полицейского.

Водитель «Джипа», толстый господин в темных очках, ругаясь, подбежал к Рашиду. Но, увидев, что в машине две дамы, осекся и лишь промолвил:

— Надо быть осторожнее и внимательнее, господин. Авария произошла по вашей вине.

— Да-да. Какие повреждения? Я заплачу, — с волнением проговорил Рашид, доставая бумажник.

Полицейский регулировщик подошел к машине Рашида.

— Господин, ваше водительское удостоверение! Кто с вами на заднем сиденье? — бросил он, рассматривая водительские права.

— Сестра с подругой, — ответил Рашид с некоторым напряжением в голосе.

— Отведите машину к бордюру, — и полицейский указал жезлом в правую сторону.

Пока Рашид припарковывался к обочине, полицейский корректировал движение.

— Вам придется пройти в полицейский участок для составления протокола.

Непредвиденные осложнения расстроили Рашида.

Сандра, раздосадованная, вышла из машины и стояла на тротуаре, в суете позабыв о Зите.

Зита, открыла дверцу машины с противоположной стороны и вышла на дорогу. Ее чуть было не сбила обгоняющая машина.

— Госпожа, туда запрещено выходить! — воскликнул полицейский, но она не обратила внимания на его слова.

В это время подъехала полицейская машина. Инспектор, долговязый офицер, выслушав регулировщика, предложил Рашиду и водителю «Джипа» пройти с ним к полицейской машине.

Сандра и Рашид обескураженно переглянулись: в суматохе они оба потеряли из поля зрения свою добычу — Зиту, которая поспешно удалялась от места аварии, и ее белое сари быстро растаяло в пестрой толпе шумного Большого Бомбея.

Она шла навстречу своей судьбе.

Часть 2

Глава первая

Автомобиль с открытым верхом пересек перекресток, оставив позади Марин-драйв. Он держал путь к набережной западного берега.

Беспокойная Гита сидела рядом со смущенно притихшим Бадринатхом.

— Я тебе вправлю дома мозги! Я прижму твой болтливый язык, — кипятясь, угрожала расправой Каушалья, поглядывая на резвую Гиту.

Изменения в поведении Зиты, ее одежде и легкий загар на подвижном лице несколько озадачили Каушалью.

— Где ты шлялась? Откуда у тебя эта одежда и украшения? Что за маскарад, Зита? — нравоучительным тоном спросила она.

— Это моя повседневная одежда, госпожа толстуха, — выпалила Гита.

Бадринатх был удивлен, но держался спокойно.

«Важно одно: она нашлась, и все теперь будет хорошо. Ведь как пообещал адвокат, Рави с родителями на днях должны к нам зайти», — думал он.

— В полиции она называла меня доченькой, а тут: «Я прижму твой болтливый язык»! Лукавишь, лживая толстушка! — съязвила Гита.

Бадринатх не верил своим ушам, слушая реплики Зиты и перебранку ее с теткой.

Переменилась! Видно, все поняла, ликовал он в душе, наконец-то Зита дает должный отпор грубым нападкам Каушальи!

Вдоль дороги росли развесистые платаны, акации, кустарники и манговые деревья.

«Кабриолет» притормозил перед правым поворотом.

Повернув, водитель переключил скорость, и в этот момент Гита, совершив легкий прыжок с проворностью невиданного зверька джунглей, повисла на ветке придорожного молодого платана.

От неожиданности никто из сидевших в машине не мог сообразить, что, собственно, произошло и что же нужно предпринять.

Изумлению Бадринатха не было предела.

— Она сбежала! — воскликнула Каушалья. — Что ты сидишь, как пень? Твоя «милая племянница» сидела рядом с тобой, а ты, разиня, не мог ее удержать! — еще громче закричала она на мужа.

Пока пассажиры были в растерянности и с трудом уясняли, что произошло, и с еще большим — что им предстоит сделать, «Кабриолет» проехал метров пятьдесят без очаровательной беглянки.

— Останови машину! — в смятении скомандовала Каушалья водителю.

— В погоню! Вон она, побежала вниз по дороге! — вопила «тетя», показывая пальцем вслед бегущей, как лань, Гите.

— Зита! Вернись! — попробовал силу своего голоса Бадринатх, но вместо зычного возгласа из его гортани вырвался жалкий хрипловатый голос утопающего.

Гита, яркая, как щедрые плоды благословенной Индийской земли, сняв сандалии, бежала со скоростью не менее пятидесяти километров в час по узкой асфальтированной дороге с односторонним движением.

Встречные велорикши и их пассажиры с удивлением смотрели на стремительный бег юной девушки.

За Гитой неслись, задыхаясь, Каушалья и водитель. Бадринатха, не привыкшего к таким кроссам, постигла печальная участь последнего в беге на длинные дистанции.

На пути Каушальи вырос продавец фруктов, несший на плече огромную корзину с яблоками. Она, с шумом и сопением, как боевой слон, врезалась в изогнутую руку продавца, которой он придерживал корзину за верхний край.

Тот, выронив корзину, рухнул на дорогу. Яблоки с увесистым гулом высыпались и, как русские сказочные румяные колобки, раскатились во все стороны.

Бадринатх, наступив на подвернувшийся под ногу сказочный плод, растянулся поперек дороги и минуты две лежал неподвижно, как обломок мачты, выброшенный на берег приливом. Потом с трудом поднялся и попытался догнать Каушалью, но безуспешно — он сокрушенно понял, что выбыл из игры.

Слева, со стороны зеленого поля, трусцой бежала группа девушек с клюшками в руках. Это были игроки женского хоккея на траве.

Каушалья, махая им руками и указывая на бегущую впереди Гиту, кричала:

— Девушки, милые, догоните, остановите мою племянницу, она сбежала из дома!

Хоккеистки, вняв крикам и просьбам, бросились в погоню за беглянкой.

Путь Гите преградил высокий забор. Еще минута, и девушки с клюшками настигнут ее. И тут ей на глаза попался лежавший на траве длинный бамбуковый шест диаметром не менее дюйма.

Не долго думая, она быстро схватила шест и замахнулась им на приближавшихся хоккеисток, которые, в ужасе, шарахнулись в сторонку и застыли на мгновение. Гита, с разбегу утвердив противоположный конец бамбуковой палки в земле, покрытой зеленым бархатом травы, взвилась в небо, как яркий спортивный стяг, и перемахнула через забор с изяществом заправского прыгуна с шестом, взявшего очередную высоту.

Каушалья и шофер, увидев издалека это зрелище, остановились, как вкопанные.

Пораженная Каушалья тяжело дышала. Она не могла вымолвить ни слова.

Гита удачно приземлилась на поляну, засеянную травой.

В стороне тянулся длинный ряд гаражей. Рядом с нею стоял серо-голубой «Форд». Водителя в нем не было.

Не раздумывая, она неслышно, как тень, подошла к машине, открыла заднюю дверь, которая была не заперта, и, через секунду очутившись в машине, легла на заднее сиденье, свернувшись «калачиком», с трудом переводя дыхание…

Зита подошла к остановке и села в первый попавшийся автобус. Куда он шел — ей было безразлично.

Минут через десять езды у нее перед глазами замелькали места, знакомые со вчерашнего дня.

Автобус пересек узкую пыльную улицу и, вырулив на широкое шоссе, остановился у невысокого моста.

Зита, вздрогнув, быстро встала и вышла из автобуса.

Рака, в клетчатой рубашке с короткими рукавами, держал в руке длинное бамбуковое удилище и, не отрываясь, смотрел на подрагивающий пробковый поплавок с гусиным пером. Соломенная шляпа, надвинутая на лоб, защищала его глаза от закатных лучей. Он сидел на большом валуне, широко расставив загорелые ноги в закатанных до колен штанах. На его груди блестела серебряная цепочка с небольшим кулоном.

Чино, с удочкой поменьше, стоял неподалеку по колено в воде.

Солнце, медленно угасая, вот-вот должно было коснуться горизонта. Легкий ветерок морщил поверхность воды.

— Рака, — обратился к хозяину мальчик, — на ужин нам хватит. Пора домой.

— Подожди, еще одну, и все, — ответил Рака.

От воды веяло свежестью, пахло рыбой и водорослями.

— Где Гита, где она шляется? — проворчал Рака.

— Есть захочет — придет, куда она денется. Без вас, хозяин, она не сможет прожить! — рассудительно заметил Чино.

— Уж больно она обидчива, — продолжал, не слушая мальчишку, Рака.

И вдруг поплавок исчез. Рака, растерявшись, впопыхах сделал подсечку. Удилище изогнулось. Ощутив в руке тяжелое и тупое подергивание, Рака медленно вытянул из воды красивого серебристого карпа.

— Вот так удача, Чино! Кому везет в карты, не везет в любви, — сказал Рака.

Чино сиял.

— Хозяин, а ты удачливый! Я еще ни одного карпа не поймал, — обиженно проговорил Чино.

Рака снял с крючка карпа, величественно сияющего серебряной чешуей, как парчовый халат раджи, и опустил рыбу в садок. Карп, мощно ударившись о прутья, притих.

Рака посмотрел на закат и увидел на мосту фигуру девушки в белом сари. Он невольно залюбовался плавными и стройными линиями ее фигуры.

Зита, вся дрожа, стояла у перил моста. Ее почти не видящие глаза были обращены к закату. Легкий ветерок колебал края белого сари. Она остро чувствовала пустоту вокруг себя. В ней окончательно переломилась та твердая вера в счастье и жизнь, которая была прежде.

— Боже, у меня никого нет, никого, кроме тебя! Мне… мне остается только одно… — Это были последние слова Зиты.

Плача, она склонилась над широкой равниной воды и закрыла глаза…

— Вот это прыжок! Сразу видно, классный пловец! — проговорил Рака. Но, наблюдая, как пловец «вошел» в воду, Рака понял, что это не пловец и это не просто прыжок.

— Хозяин! Тонет! Похоже, «классный пловец» ко дну идет! — испуганно воскликнул Чино.

Рака вскочил на ноги.

— Эй, постой, постой! Я сейчас, сейчас! — закричал он и стремительно, как торпеда, бросился в воду. В считанные секунды Рака достиг того места, куда упала Зита, и увидел ее плавно погружающееся тело в белом сари, которое мягко колебалось под водой, как плавники тропических рыбок. Он схватил утопающую левой рукой за талию, а правой за тугую косу, в мгновение ока вынырнул на поверхность и поплыл с ней к берегу. Здесь осторожно положил девушку на землю и только теперь увидел, кому спас жизнь. Его удивлению, смешанному с радостью и болью, не было предела.

— Господи, да это же Гита! — только и мог произнести он.

Зита не успела наглотаться воды: она упала в реку, находясь в обморочном состоянии, поэтому бедняжка быстро пришла в себя.

Вода несколько отрезвила Зиту, произошло как бы стрессовое лечение.

— Это Гита! — в изумлении воскликнул Чино и, сорвавшись с места, стремглав помчался к ее дому.

— Тетушка, беда, беда случилась! — кричал он, — Гита… Гита… — запыхавшись, он не мог сразу выговорить все, что хотел.

— Что, что с ней?! Говори, что такое? — взволнованно восклицала Лила.

— Она бросилась, бросилась с моста, — наконец-то закончил Чино.

— Как?! Где она? С какого моста? Боже мой! Боже мой! — в истерике запричитала Лила, уронив чашку с кислым молоком.

— Скорее, скорее пойдемте! — в смятении звал ее мальчик. И они побежали.

Навстречу им шли мужчины. Они несли на плечах деревянные носилки, на которых навзничь лежала Зита. Их окружала толпа любопытных.

Рака шел рядом с носилками, расталкивая назойливых зевак.

— Разойдитесь, разойдитесь, дайте пройти! — сердито восклицал он.

— Жизни себя лишила! Мать виновата! Она ее била, я сама видела! — раздавались в толпе голоса женщин.

— Тише! Разойдитесь, уйдите с дороги! Она жива! — успокаивал Рака толпу.

Не в силах вынести этого зрелища, Лила бросилась к носилкам и дико закричала:

— Что с тобой?! Что с тобой, дочка?! Ну приди же в себя, Гита!

Толпа загудела еще сильнее.

— Да не галдите, не галдите вы все! — прикрикнул Рака.

— Что с тобой, что с тобой, доченька? Ну приди же в себя, Гита, — причитала Лила сквозь слезы.

Подойдя к дому, мужчины опустили носилки с Зитой у порога.

— Ну почему она молчит? — сокрушалась Лила, склонившись над Зитой.

Губы Зиты зашевелились, послышались какие-то нечленораздельные звуки.

— Очнулась! — обрадовалась Лила.

— Мне… мне… — бормотала Зита чуть слышно.

— Что тебе? Я все для тебя сделаю! — с болью и раскаянием в голосе воскликнула Лила.

— Мне не хочется жить. Не надо меня спасать, — наконец-то внятно произнесла Зита.

— Что ты смерти просишь? Тебе ли, молодой, не жить? Как ты могла наложить на себя руки?! — увещевала Лила свою Гиту, не подозревая, что это вовсе не она, а ее сестра-близнец — Зита.

— Из-за простой перебранки жизни себя лишить! — с укором сказал Рака. — Кто бы мог подумать! Хорошо, что все обошлось, — с облегчением заключил спаситель Зиты.

— Где я? — спросила Зита, обведя блуждающим взглядом присутствующих. — Как много людей.

— Тут все свои, доченька, и мама твоя с тобой, Гита.

— Гита? Гита?! — удивленно спросила Зита, слегка приподнявшись на носилках. — Меня зовут Зита.

— Она даже имя свое забыла, бедняжка, от такого ужаса! Это пройдет, все будет по-прежнему, — приговаривала Лила, нежно поглаживая мокрые волосы Зиты своей шершавой ладонью.

— Обижать и ругать тебя больше никто не будет, обещаю, — твердо и убедительно продолжала она, — люби только свою маму, доченька! Ты больше не покинешь меня? Не покинешь? — почти кричала Лила с мольбой в голосе.

В ней, как никогда ранее пробудилось искреннее, глубокое чувство материнства. Она совершенно забыла, что не родная мать Гите. Ведь все произошло так давно… Никто ни о чем не знает и ничего не помнит. Она воспитала ее, как свою дочь. Она ей родная мать, родная…

— Я буду тебя любить еще сильнее, еще сильнее, — повторяла Лила, обливаясь слезами.

— Кто вы, госпожа? — медленно и тихо спросила Зита.

На некоторое время воцарилось молчание. Никто не смел произнести ни слова.

— Никого не узнает, — испуганно прошептал Чино.

— Гита, милая, я твоя мама! — промолвила Лила голосом, который, казалось, идет из самой глубины сердца.

— Мама? — спросила Зита.

— Да, мама, твоя мама! — сквозь слезы твердила Лила. Волосы ее растрепались, и их пряди, смоченные слезами, заслоняли ей глаза.

— Мама! Мама! — шептала Зита.

— Ну, вот и прошло. Прошло все, раз ум прояснился, — вздохнув, отметила Лила.

Зита, приподнявшись, склонилась к Лиле. Та, обнимая и поглаживая по щеке Зиту — это неотличимое подобие Гиты, ее сестры-близнеца, приговаривала ласковые слова, какие может сказать только мать своему спасенному дитяти.

«Мать» и «дочь», обнявшись, плакали. Материнские горючие слезы ручьями орошали щеки дочери. Слезы их соединились.

Глава вторая

Гита, притаившись, как мышь, лежала на заднем сиденье «форда».

Кузов машины настолько раскалился, что в салоне было душно и жарко.

Она осторожно опустила стекло. Стало немного легче дышать. Ветерок проникал в открытое окно и освежал разгоряченное лицо девушки; ею стало овладевать дремотное состояние, но вдруг послышались шаги.

Молодой человек в светлом пиджаке подошел к машине, открыл дверь и, сев за руль, включил мотор.

Машина, дав задний ход, выехала на дорогу.

Через несколько минут Гита увидела, что они едут по Марин-драйв. Свежий ветер с моря взбодрил красавицу и вернул ей природную смелость, которая на некоторое время покинула было свою обладательницу.

Гита, мягко разогнувшись, бесшумно выпрямилась и уселась на сиденье, слегка откинувшись. С обворожительной улыбкой и с детской лукавинкой в широко раскрытых глазах она смотрела в аккуратно подстриженный затылок молодого мужчины.

Рави, увидев в смотровом зеркале очаровательное отражение, слегка смутился от неожиданности; но это было лишь краткое мгновение, которое, пожалуй, и не зафиксировал его мозг.

Достаточно было взглянуть на эту девушку с детским выражением лица и непосредственными манерами, как все подозрения снимались, как рукой.

— Интересно все-таки, как это вы, юная госпожа, оказались в моей машине? Что за чудо? — с притворной сдержанностью и спокойствием спросил Рави, хотя в душе его, непонятно откуда, поднималась теплая волна веселости.

— Как я оказалась в вашей машине? Так же, как и вы! — кокетливо ответила Гита.

— По-видимому, я неправильно поставил вопрос. Как вы сюда сели? — снова спросил Рави.

— Обыкновенно! — засмеялась Гита. — Нагнулась и села! Нет, остановитесь, я покажу вам, как я села.

— Ну зачем же показывать, — тоже смеясь, ответил Рави. — Я уже представил себе, как это было, — и он слегка притормозил, увидев, что Гита пытается открыть дверь.

Рави не мог унять смеха. Его лицо, разогретое солнцем, блестело. Взгляд, скользнув по дороге, вновь и вновь возвращался к неожиданной пассажирке. Он давно так не смеялся — легко и беззаботно.

Неужели эта девушка так заворожила его? И вдруг он с удивлением осознал, насколько за последние три-четыре года работы в клинике он загнал вглубь свою жизнелюбивую и отзывчивую натуру. Он скучен и однообразен.

Очнувшись от этих аналитических мыслей, он спросил:

— А вы, случайно, не колдунья?

— Да, я колдунья, цыганка.

— Вы очень напоминаете мне одну девушку, но вот кого никак не могу сообразить.

— Да, вы могли меня видеть два-три дня назад, — сказала Гита, имея в виду свое представление на Крофордском рынке.

Рави внимательно всматривался в Гиту, и в его памяти стали восстанавливаться события прошлой недели.

«Да это же Зита! Точно, это Зита!» — осенило его.

Окрыленный этим открытием, он стал разговаривать с Гитой более свободно и просто, удивляясь, откуда у него появилась такая болтливость и простота в обращении. И он почувствовал себя мальчишкой, сорванцом, каким он был в своем далеком детстве, но старался не подавать виду, что узнал в юной красавице, одетой довольно экзотично, Зиту.

— Я могу узнать, куда вы едете? — наконец спросил Рави.

— Скажите, незнакомый красавец, а куда вы меня везете? — кокетничала Зита, слегка наклонившись вперед.

— Я никуда вас не везу. Я везу себя.

— А куда же везет меня ваша машина? — по-детски удивленно, улыбаясь, спросила цыганка.

— Я еду к своим родителям, а куда едете вы — неизвестно, — ответил очарованный доктор.

— Так вы считаете, что одна часть вашей машины едет к родителям, а другая — еще куда-то? — пошутила Гита.

— Я надеюсь, что она доедет туда целой, — сказал Рави.

— Ну так о чем же вы меня спрашиваете? — удивилась Гита.

Они весело рассмеялись.

— Так я и не добился у вас ответа, — настаивал Рави.

— Вам надо научиться не задавать так много вопросов, — весело ответила Гита. — Остановите свой четырехколесный паланкин, и я выйду. Мне надоело вас веселить.

Рави нравилась эта забавная и непосредственная болтовня девушки. Оглянувшись, он сказал:

— Я боюсь показаться невоспитанным, высадив такую прекрасную Апсару посреди дороги.

— Откуда вы знаете, что я богиня Апсара? Вы, наверное, видели тот спектакль?

— Еще бы, я был активным зрителем, — лукаво ответил Рави.

Гита почувствовала, что ее тянет к этому молодому мужчине какая-то непреодолимая сила, и то обстоятельство, что он видел ее во всей красе танца, очень обрадовало девушку.

— А как ваше имя, молодой господин? — бойко спросила Гита.

«Или она не узнала меня, — думал Рави, — или очень искусно притворяется».

— Зовут меня Рави, и вам, по всей вероятности, это известно.

— Мне все известно. Я — колдунья, Апсара и к тому же цыганка, как вам известно, — ответила Гита, продолжая плести цветистый венок из естественного чувства простоты, доверчивости, легкого женского кокетства и беззаботности, так свойственных юному возрасту.

Рави стало казаться, что Зита действительно его не узнала, что само по себе не удивительно: видела она его мельком, да и то в каком-то странном, скованном состоянии. Но полностью он не был уверен ни в чем. Его мучили сомнения.

Несмотря на то, что эта юная особа снова все запутала, Рави был в восторге. Эта легкая, приятная игра, присутствие необычайно обаятельной девушки, колдуньи, возбудили в нем непонятные, спавшие до сего времени чувства.

У Рави было такое состояние, как будто он во сне, или наоборот: раньше спал, а теперь только проснулся. К счастью, дорога в это полуденное время не была загружена так, как в «часы пик», и Рави легко вел машину, иногда отрывая взор от дороги.

Его, как магнитом, тянуло к «Зите», и он то оборачивался к ней, смеясь, то любовался ее отражением в зеркале.

«Зита — это сама жизнь, ее свободное и неудержимое проявление в самых ослепительных красках. Она истинная дочь Индии, она богиня», — восхищался он про себя.

Он легко обгонял велорикш и скутеры — мотоциклы с кабинками, везущие всевозможную поклажу: чемоданы, тюки, корзины, видимо, с железнодорожного вокзала «Виктория».

Волосатые сикхи весело приветствовали Гиту и Рави, помахивая смуглыми руками.

— Вам надо было быть сикхом, — сказала Гита, — вы не были бы таким строгим и важным!

— Зачем же сикхом?! — полушутя воскликнул Рави. — Может быть, мне лучше бы стать членом секты дигамбаров-джайнов, и ходить голым, в «одежде пространства»?

— Но одеваться в «пространство» можно и поверх одежды, — парировала Гита.

— Но, наверное, мне не суждено быть ни тем, ни другим, — продолжал Рави. — А вы знаете о том, что сикхи, разъезжая на велосипедах, сушат свои волосы. По предписанию своей религии они никогда не должны ни бриться, ни стричься, — пояснил он.

— И правильно делают! Это экономно. А вы зачем стрижетесь, вы что, англичанин? — лукаво и язвительно спросила Гита.

— Во-первых, потому, что я не сикх, а во-вторых, я вовсе не англоман. И если на мне европейский пиджак, это еще ничего не значит, — улыбаясь отвечал Рави.

— Да-да, гуру и философ, но встречают-то по одежке!

— Конечно, конечно! Но провожают, моя молодая госпожа, все-таки по уму, — шутливо заключил доктор.

— Ну вот и договорились! — обрадовалась Гита. — Мне нравится, что мы с вами вдвоем, потому что, как говорится, ум — хорошо, а два — лучше!

И они весело и беззаботно рассмеялись.

«Кажется, все идет на лад», — пронеслось в голове Рави, и в его груди, мягко, как рыбка в аквариуме, зашевелилось нежное ощущение радости.

— Вот мы и дома! — сказал Рави, остановив машину у небольшого старинного особняка в стиле древней индийской архитектуры.

— Итак, я не задаю больше вопросов, а приглашаю вас посетить моих родителей, — с этими словами он вышел из машины, открыл тяжелые ворота и, поспешно вернувшись в машину, въехал во двор.

Гита, как зачарованная, смотрела на красивый особняк, на чистые садовые дорожки, на ухоженные цветники и густые развесистые деревья.

— Это дом моих родителей, — весело сообщил Рави и помог Гите выйти из машины.

Они вошли в холл. Слуга почтительно поприветствовал их и доложил, что господин Чаудхури и госпожа Алака скоро должны прийти.

— Хорошо! Мы поднимемся наверх, а ты принеси нам чего-нибудь прохладительного и, разумеется, фруктов, — распорядился молодой хозяин.

— Будет исполнено, господин, — и слуга, сложив ладони у подбородка, смиренно отвесил поклон и удалился.

Гита смотрела на него с веселым удивлением. Богатая обстановка, безукоризненный вкус и роскошь поразили воображение бедной цыганки.

— О-хо-хо-хо-хо! Вот это да! А родители ваши богачи, кажется! — воскликнула она.

— Вы так думаете?

— Это же сразу видно!

— Но то, что сразу видно, не всегда раскрывает нам истины, — заметил Рави. — Вот вы, в тот день…

— В тот день? В какой? — удивилась Гита.

— Да в тот, — продолжал настаивать Рави.

— Стойте! — Гита сделала вид, будто она действительно вспомнила. — А… а, в тот? А что же тогда случилось?

— Да как вам сказать, — нерешительно начал Рави, — словом, вы мне представились тогда такой, как будто вас только что обмазали кремом и обваляли пудрой и даже не объяснили, для чего этот странный и никому не понятный маскарад, в котором не было ни капли смысла!

— И это была я? — удивилась Гита.

— Понятно, не я! — пошутил Рави и тут же добавил: — Но сегодня другое дело, сегодня вы такая…

— Какая? — поинтересовалась Гита.

— Простая!

— Ах! Просто цыганка! — и Гита залилась веселым и искренним смехом.

— Да, похожа на нее, пожалуй, — со вздохом подтвердил Рави и спросил: — А знаете, что я вам скажу?

— Что же? — поинтересовалась Гита.

— А…а, — тянул Рави и, наконец, решившись, сказал: — Не стоит терять времени. И пока не приехали мои родители, все-таки оденьтесь как-то иначе. Сари все же привычнее.

— Сари? — переспросила Гита.

— Да, сари.

Когда они поднялись наверх, Гита спросила:

— Рави, вы хотите меня переодеть для того, чтобы я выступила перед вами, потанцевала, да?

Рави поначалу опешил, но тут же пришел в себя и ответил как можно серьезнее:

— Как вы могли так подумать? Просто не надо так часто поражать моих престарелых родителей: то вы экстра-стиль, то цыганка! Зачем же это? Не стоит, Зита!

Гита не говорила ему своего имени, и то обстоятельство, что Рави назвал ее Зитой, несколько ее озадачило.

«Может быть, он ослышался, когда смотрел мое представление? А не связано ли это с той Зитой, которую ищут и которая так похожа на меня?» — размышляла Гита. Но эти мысли тут же вылетели из ее головки, и она весело воскликнула:

— А отчего это вам не нравится мое платье? — она подбоченилась и отставила в сторону красивую ножку.

— Очень нравится. Но я все-таки прошу вас переодеться, Зита. Мне не хочется травмировать лишний раз воображение моих родителей, — убеждал ее Рави. — Вы не согласны?

— Нет, я согласна, — весело ответила Гита.

— Это комната моей младшей сестры, — объяснял он, — она недавно вышла замуж и уехала за границу. Там, где она живет, сари не носят, наденьте то, которое вам понравится, — и Рави открыл шкаф.

Гита была поражена количеством и красотой нарядов.

— Надеть? — удивленно спросила она и, несколько помедлив, решилась.

— Ну хорошо, я посмотрю, — и она решительно двинулась к шкафу.

Не заметив лежавший на полу конек, она нечаянно наступила на него; нога ее «поехала», и она непременно упала бы, если бы Рави вовремя не подхватил ее.

Окажись в его объятьях другая девушка, он, вероятно, смутился бы. Но сейчас, глядя на эту юную колдунью, он счастливо рассмеялся и почувствовал, как невыразимо нежное чувство к ней шевельнулось в его сердце.

— Конек! — сказал он.

— Конек? — удивилась Гита.

— Роликовый, — пояснил Рави.

— Кроликовый?! — еще больше удивилась она.

— Да нет, роликовый конек для катания. Их надевают прямо на обувь, закрепляют и потом ездят на них, — смеясь, объяснил Рави и с сожалением отпустил Гиту.

— А…а, ездят, интересно, — понимающе тянула Гита.

— Да. Как-нибудь мы сможем покататься. А теперь вам пора переодеваться, а я пойду вниз, посмотрю, не появились ли родители, — с этими словами Рави еще раз взглянул на Гиту и осторожно закрыл за собой двери.

Гита поспешно сняла свое платье и облачилась в легкое, тонкое сари цвета небесной лазури.

«Умению одеваться Гиту учить не надо. Она актриса и богиня, она делает это с профессиональной ловкостью и тщательностью», — думала она.

Через несколько минут Рави поднялся наверх и постучал.

Гита открыла дверь.

Увидев ее, Рави лишился дара речи.

Перед ним стояла необыкновенно милая и прелестная юная дева, словно сошедшая с чистого весеннего облака.

Лазурно-голубое сари, затканное серебряными цветами, облекало ее гибкую обольстительную фигуру.

За окном раздался негромкий сигнал клаксона.

— А вот и мои родители приехали, — опомнившись, сказал Рави и добавил: — Я спущусь их встретить, а вы пока походите по комнате, чтобы привыкнуть к сари: в нем надо делать шаги покороче.

Он вышел.

— Здравствуй, мама, здравствуй, отец, — поприветствовал Рави родителей с легким поклоном.

— Здравствуй, сын, — улыбаясь, ответил отец и поправил очки в массивной роговой оправе.

— Давно приехал? — мягко спросила мать.

— Не очень.

— Садовник сказал, что с тобой была девушка, — с нотками волнения в голосе заметила мать.

— Разве? Да, мама, я вспомнил, — оправдывался Рави, как набедокуривший школьник, — Зита, это Зита. Я встретил ее по дороге, совсем случайно!

— И ты привез сюда эту Зиту? — удивился отец.

— Отец, мама, она не такая, как мы о ней думаем! Она другая! Абсолютно! — стал убеждать Рави родителей.

Мать и отец переглянулись. Они заметили, что их сын совершенно переменился. Они не помнят его таким возбужденным, сияющим и радостным, пожалуй, с отроческих лет.

— Мы уже видели, какая она, — равнодушно бросил отец.

— В тот день для нас было устроено небольшое представление, — объяснил Рави.

— Не может быть! — удивилась мать.

— Да, мама, именно так. И сегодня она показалась мне совсем иной. Это поразительно, поверь мне. Очаровательнее девушки я не видел! Бывает же так!

Мать и отец молчали, осмысливая вдохновенную речь сына.

— Не знаю, как убедить вас. На словах этого не расскажешь! — возбужденно продолжал Рави.

— Ну так не томи, покажи нам свою красавицу в ином свете! — поторопил его отец.

— Сейчас! — обрадовался Рави и легко взлетел вверх по лестнице.

Он постучал в дверь и, робея, вошел. Гита, в ожидании его, расхаживала по комнате. Рави двинулся по направлению к ней, но, наступив на конек, упал и весело рассмеялся.

— Конек? — с веселой издевкой спросила Гита.

— Конек! — радостно отозвался растерявшийся Рави. — Их надевают…

— Надевают на ноги и катаются, — подхватила Гита.

— Да, — в тон ей ответил Рави.

— И падают иногда, — продолжала Гита лукаво.

— И падают даже, — подтвердил Рави, — и, кстати, мои родители внизу. Вы как?

Они счастливо улыбались друг другу. Гита протянула руки навстречу Рави и ответила:

— Я готова.

— Тогда пойдем? — спросил он.

— Пойдем, — ответила Гита, решительно направляясь к двери.

Рави, заметив, что Гита держится слишком свободно, дал ей совет:

— Вы все-таки индийская девушка, так? Стало быть, и походка ваша и весь облик в присутствии моих родителей должны быть робкими.

— Я постараюсь, — посерьезнев, ответила Гита.

— Прошу вас, не забудьте! — еще раз напомнил Рави.

— Ну я же вам сказала, что постараюсь!

— Хорошо, тогда пошли, — согласился Рави, — и не волнуйтесь! Не забудьте поздороваться и поклониться.

— А как поклониться? — не унималась Гита. При этом она весело улыбалась, словно дразня Рави.

Рави подошел к воображаемым госпоже Алаке и господину Чаудхури и, сложив руки на груди, поклонился.

— Теперь, я надеюсь, вы сможете повторить, ведь вы артистка!

— О да, конечно! — и Гита в точности повторила поклон, но с гораздо большей грациозностью, чем это было необходимо.

Рави недоумевал: или Зита разыгрывает его, или ей действительно никогда не приходилось бывать на приемах и в гостях.

— А кому сначала поклониться? — спросила она.

— Только не мне, — искренне рассмеялся Рави, невольно заражаясь веселостью, исходящей от девушки.

— Сначала надо поклониться маме, а потом отцу. Ясно? — терпеливо объяснял он.

— Ясно. А когда вам? — изобразив наивность, спросила Гита.

— Мне в другой раз, — отшутился Рави.

Господин Чаудхури и госпожа Алака сидели в роскошном холле, отделанном в золотистых тонах.

— Мне кажется, что наш мальчик влюблен, я изумлена его переменой, — сказала негромким и певучим голосом Алака.

— Ты, как всегда, сгущаешь краски, но в этом что-то есть, — усмехнулся в пышные усы супруг.

— А вот и мы, — послышался голос Рави. Они с Гитой медленно спускались по лестнице.

Гита старалась идти со скромной грацией, слегка переигрывая.

Увидев хозяев этого роскошного дома, красивых, благородных и еще не старых людей, она явно растерялась.

В просторном холле было уютно и светло. Пахло благовонием хушбу, розами и горелым сандалом.

На стене напротив висела большая картина в золоченой резной раме. На Гиту смотрел внушительного вида мужчина с пронзительно тяжелым взглядом черных глаз — раджа, один из предков Рави, как она узнала позднее. Он восседал на троне из слоновой кости, под пурпурной сенью, навесом, в парчовом одеянии. На его груди и в чалме, украшенной пучком павлиньих перьев, сияли крупные драгоценные камни. Огромный изумруд, свисавший с чалмы к переносью раджи, блистал, как третий глаз.

— Знакомить мне вас не надо, — с улыбкой начал Рави, — прошу вас, прошу, прошу! Сядем, мама?

— Можно садиться, — ответила Алака.

Все расселись вокруг изящного низкого столика. Воцарилось неловкое молчание. Было слышно, как тикают большие напольные часы. Рави и Гита смущенно хихикали.

Пауза несколько затянулась.

Рави понял, что все его наставления уже улетучились из легкомысленной головки Зиты; положение надо было спасать, и он, слегка наклонившись к Гите, еле слышно прошептал:

— Маме поклонитесь!

— А? — не расслышав, как можно тише ответила Гита.

— Маме и папе поклонитесь! — немного погромче повторил Рави.

Гита, наконец-то уразумев, чего от нее хотят, отвесила изящные поклоны, как учил ее наставник, сначала матери, потом отцу.

Рави облегченно вздохнул.

Чаудхури зачарованно смотрел на юную красавицу, и по его подобревшему лицу было видно, что он доволен.

Алака, с нежностью взглянув на Гиту, поняла настроение сына.

— Все ли хорошо? Все ли здоровы? — спросил отец, соблюдая обычаи Востока.

Гита сообразила, что речь идет, вероятно, о толстухе и ее седовласом муже в очках, но медлила с ответом.

— Отвечайте, — опять зашептал ей Рави.

— А… а! Все хорошо! И у вас здесь хорошо! Мне нравится! — справившись с замешательством, смеясь, ответила Гита.

Рави чувствовал себя не совсем уверенно; он боялся, что «Зита» опять не произведет на родителей должного впечатления. Но по выражению их лиц и интересу, с которым они смотрели на нее, он догадался, что пока все идет хорошо.

— Очень рад, — ответил отец, и продолжал: — А как здоровье вашей тетушки, ну и дядюшки тоже, конечно?

«О, мамочка, привязалась эта тетя!» — подумала про себя Гита, но вслух смиренно ответила:

— Она здорова.

— Выпейте чаю, пожалуйста, и чувствуйте себя свободно, — сказала Алака и обратилась к сыну:

— Рави, поухаживай за девушкой! Не смущайтесь, дорогая, — спокойно и ласково сказала она Гите.

— Да-да, прошу вас, выпейте чаю, — поддержал ее Рави и подал Гите чашку с чаем.

Она взяла из его рук красивую чашку из тончайшего фарфора и, сделав глоток, поставила ее на блюдце.

— Пожалуйста, сладости. Вот панди, очень свежие и душистые. Рави когда-то очень любил их, — сказал Чаудхури густым баритоном. Он наконец-то почувствовал себя свободнее. Девушка ему явно понравилась.

«Если он заговорил с ней, да еще предложил сладости, значит, Зита пришлась отцу по сердцу,» — подумал Рави.

Гита, осмелев, пила чай, непринужденно лакомясь панди. Таких сладостей она в жизни не пробовала!

— А что, милая, тетушка плохо с тобой обращается? — продолжала прерванный разговор Алака.

— Да, при чужих людях может показаться ласковой матерью: милочка, милочка, милочка, милочка! — оживленно отвечала Гита, сверкнув большими черными глазами, и улыбнулась. — А когда мы одни, без посторонних, — уточнила она, — то тетушка, как тигрица, — и Гита, растопырив пальцы, изобразила разъяренную тетку. — Ах! — вздохнула она в заключение.

— А знаешь, мама, в тот день мне тоже показалось, что взаимоотношения у них в семействе какие-то, ну я бы сказал, натянутые. Что-то у них не так. Признайтесь! — обратился он к Гите.

— В чем? — спросила она и уставилась на Рави непонимающим, но веселым взглядом.

— Что ваши ближние всегда готовы подставить вам ножку, — пояснил Рави.

— Ну, если только для смеха!.. А… а! Тетя моя!.. Может! Эта может подставить!

— Значит, перед нами тогда и в самом деле было разыграно представление?! — возмущенно вступил в разговор отец.

— Ну да, — подтвердил Рави.

— А… а! — тянула, как бы вспомнив, Гита. — Да, представления я каждый день разыгрываю. А как же нам без них? Не проживешь. А ведь надо и обедать, и за жилье платить, и все это — деньги, — объясняла Гита, не подозревая, о каком представлении говорил отец.

— Ах, девочка, неужели ты должна это делать. У тебя есть право жить независимо от них, — сокрушалась Алака и, обращаясь к мужу, сказала: — Мне сразу не понравилась ее тетя. Во всем чувствовалась такая неискренность! Нарядить воспитанницу таким чучелом. А сегодня она очень мила! — с нежностью почти пропела Алака и, посмотрев на мужа, перевела взгляд на сияющего сына.

— А мне всегда шла чужая одежда! — искренно и беззаботно ответила Гита.

Все дружно рассмеялись.

Через несколько минут ритуальное чаепитие закончилось. Рави и Гита поднялись из-за стола.

— Я покажу нашей гостье сад, — обратился Рави к родителям.

— Хорошо, хорошо, идите, мои дорогие, погуляйте, — ласково и с достоинством в голосе проговорила Алака.

Рави, отвесив поклон, незаметным жестом подсказал Гите, что ей подобает сделать. Гита все поняла и тоже поклонилась. Он пропустил Гиту вперед, открыл дверь, и они вышли.

Гита, в голубом жилете поверх белой шелковой блузки с длинным рукавом и в темно-синих слегка расклешенных брюках, стояла, весело улыбаясь, на роликовых коньках рядом с Рави. Ее гибкую талию перехватывал широкий пояс.

Рави, тоже на роликовых коньках, в рубашке василькового цвета с короткими рукавами, вышитую бордовым орнаментом, и в белых брюках с бордовым поясом.

Рави и Гита счастливо улыбались. Над ними сияло высокое голубое небо. Они только что вышли из дома на небольшую поляну парка, спускавшуюся к морю.

Погода стояла не жаркая. Свежий морской ветер, напоенный запахами всевозможных цветов и листьев, мягко ласкал лица этой молодой пары.

Чувства переполняли сердце Гиты, и она напрочь забыла, кто она и откуда. Вся ее непосредственная натура была во власти этого посланного ей небом принца — Рави. И она, со своей нерастраченной жаждой любить и быть любимой, была полностью готова к самопожертвованию, как пастушка Радха, возлюбленная Кришны. Ее глаза были полны обожания. Она боготворила Рави, как своего будущего мужа. Гита не рассуждала. Она жила этими мгновениями счастья и любви.

Танцовщица и акробатка почувствовала вдруг себя на этих роликах как-то неуклюже. Она не думала о них, хотя они — повод и причина того, что они вдвоем. Она впервые вместе с человеком своей мечты, со своим будущим мужем.

Гита потеряла голову.

Рави мало чем отличался от Гиты в смысле сохранения ясной, спокойной и рассудочной головы.

«Зита» опьяняла его, он качался, и ноги его то и дело подгибались. Он совершал лишние движения и суетился. Словом, вел себя, как мальчишка.

— Ах! Ай-ай-ай! — вдруг воскликнула Гита, изгибаясь на одной ноге и балансируя руками.

Рави успел поддержать ее.

— Не надо спешить, учитесь не торопясь, шаг за шагом, постепенно, тогда получится, — поучал Рави свою ученицу, в какой-то степени овладев собой и уже гораздо тверже держась на ногах.

— Ах да, вы же доктор! — с веселой иронией заметила Гита, и небо в ее глазах покачнулось: — Значит, мне можно падать, — продолжала она, двигаясь широко расставив ноги, — обвяжете меня этим самым, — она, подняв глаза, сделала вид, что ищет нужное слово, — ну, как его? — лукаво посмотрела она на Рави.

— Чем же таким? — дразнил он ее. — А…а, наложить пластырь?

— Пилястер, — подтвердила Гита.

— Не пилястер, а пластырь, — сказал, смеясь, Рави.

— Пиластер, — чуть поправившись, упрямо повторила Гита, словно подобное звучание слова нравилось ей больше.

— Да не «пи», а «пла», — серьезно поправил Рави, уже теряя терпение, но вдруг сообразил, что Гита играет с ним, громко расхохотался.

— Ну, ладно, если хотите научиться кататься, то внимательно слушайте, — продолжал он тоном наставника. — Для этого нужно перенести вес тела с пятки на носок, потом слегка оттолкнуться, — Рави описал полукруг, — поняли?

— Поняла! — кивнула Гита.

Она не отрывала смеющихся и счастливых глаз от Рави.

Вокруг возвышались стройные арековые пальмы, зонтичные акации, банановые и манговые деревья. Ровно подстриженные кусты обрамляли асфальтированные дорожки. Вдали, у лукоморья, синели ступенчатые вершины гор.

Чудесной музыкой, светом и смехом было наполнено сердце девушки.

Рави чувствовал это, чувствовал! Они оба, независимо ни от чего, ощущали одно и то же: цвет жизни, ее квинтэссенцию, — единство всего сущего, окрылявшее и захлестывающее их, — любовь.

— Вот так, — продолжал Рави, — делайте за мной, легонько отталкивайтесь и поезжайте за мной, вот так, — не успел проговорить Рави и тут же рухнул на асфальт.

Гита заразительно рассмеялась. Рави поднялся и, отряхиваясь, весело посмотрел на Гиту: «Если бы она знала, что ее учитель не катался на коньках со студенческих лет!» — подумал он.

Но Гита, кажется, поняла, в чем дело, и, подражая его наставническому тону, она начала:

— Господин доктор! Если хотите хорошо научиться кататься на коньках, слушайте внимательно, — и она окинула обворожительным взглядом несколько обескураженного, но внимательно слушающего ее Рави. — Надо перенести вес тела с пятки на носок и оттолкнуться вот так: раз-два, раз-два, раз-два, — и Гита довольно ловко проехала вперед несколько метров.

— Ай! — вдруг вскрикнула она: это дорога пошла под уклон, и инерция, захватив ее, понесла девушку вниз.

Рави быстро догнал Гиту и, поравнявшись с ней, крепко взял ее за руку. Теперь они вместе неслись под уклон.

Встречный ветер мягко врывался в грудь Гиты, как бы соединяясь с той музыкой, которая уже звучала в ее сердце. И она запела:

Пусть ветры и музыка в ритме одном

Окутают нас и мечтами, и сном.

Ты только меня подбодри, поддержи,

Ты только мне доброе слово скажи.

Рави, зачарованный ее голосом, ее взглядом, всем ее существом, вторил ей густым баритоном:

Не устрашит нас дорог крутизна,

Цветы на пути нам расстелет весна!

А Гита, смутно предчувствуя разлуку и то, что этот чудесный сон скоро закончится, продолжала:

Тебя не коснется ни горе, ни грусть.

С тобой я прощаюсь, но завтра вернусь.

Ты только мне доброе слово скажи,

Ты только меня на пути поддержи!

Рави, если бы не его профессия врача, наложившая на него отпечаток некоего рационализма с налетом скепсиса, поверил бы реально в то, что у него за спиной выросли крылья и что он вот-вот воспарит вместе со своей возлюбленной туда, в ясное и бесконечное небо.

Обладая редким и тонким чувством музыкальности, так свойственным всем сынам Индии, он, услышав пение этой неземной девушки, богини, был вне себя от переполнявших его чувств. А если добавить к этому, что в Индии необычайно ценят звучание голоса, благовония, походку, грацию, наряду с общим обликом, то можно смело заключить, что Рави нашел то, что искал в мыслях своих, носил в сердце своем с тех пор, как стал ощущать себя в этом мире.

С ним была девушка — истинное воплощение его мечтаний и представлений! Это она! Это Зита.

— Бывает же так! — воскликнул Рави.

— Бывает! — в тон ему ответила Гита.

Впереди показался грузовик с затентованным кузовом. Машина с мощным ревом надвигалась на прекрасную пару.

Рави пытался поспешно откатиться с Гитой на обочину, но, внезапно оступившись, упал.

Грузовик, обдав его горячими выхлопными газами, с ревом проехал мимо.

А Гита, расставив руки в стороны, продолжала катиться дальше по дорожному серпантину. Ее неудержимо несло вниз, так что она с трудом лавировала на крутых виражах.

Навстречу ей показалась голубая легковая машина. Шофер, сверкнув полумесяцем зубов, выделявшимся среди темного курчавого облака бороды, ловко проехал мимо. Но следующая машина, объезжая Гиту, едва не нарушила ее равновесие; она покачнулась, но все-таки удержалась на ногах, снова выпрямилась и покатилась дальше. Ролики несли ее легко, но опасность быть сбитой каким-либо случайным транспортом возрастала. Внизу был слышен шум какого-то большого шоссе. Видимо, серпантин спускался к набережной.

Неосторожным движением Гита зацепила крестьянина, который на велосипеде вез в бидонах молоко. Бидоны с глухим стуком рухнули на асфальт и опрокинулись. Молочные реки потекли вниз.

Впереди, поперек правой стороны дороги, Гита увидела укрепленный на шесте круглый знак «Стоп». Поперечина, находившаяся на уровне ее груди, стремительно приближалась. Гите ничего не оставалось, как схватиться за этот злополучный шест, который, легко снявшись с опор, остался в ее руках, как балансир канатоходца.

Теперь, балансируя шестом с красным знаком «Стоп», Гита продолжала нестись по дороге.

Повозка, запряженная парой буйволов, лениво надвигалась на Гиту. Объезжая мирных животных, она заметила идущего рядом с повозкой полуобнаженного дрессировщика обезьян. Мартышки с кожаными поводками на шейках сидели у него на плечах и удивленно исподлобья глазели на несущуюся навстречу девушку.

Гита, задев шестом одну из мартышек, проехала мимо, с удивлением обнаружив, что одна из мартышек уютно устроилась на шесте.

— Стой, остановись, отдай мою обезьяну! — кричал потрясенный дрессировщик.

В эту минуту два ревущих и сверкающих полицейских мотоцикла вкатывались вверх по крутой дороге.

Гита, чтобы не сбить их балансиром со знаком «Стоп», развернула его вдоль дороги, и полицейские благополучно миновали ее. Но тут же один из них воскликнул, обращаясь к своему коллеге:

— Смотри! Это она!

Мотоциклы, развернувшись, догнали Гиту и окружили ее. В мгновение ока ее неудержимое движение вниз по дорожному серпантину было пресечено. Мощные руки посадили ее на заднее сидение мотоцикла.

Через несколько минут Гита вновь оказалась в полиции. Ее опознали по фотографии.

Сержант, позвонил Бадринатху и, усадив Гиту в «Джип-лендровер», сел за руль.

По обе стороны рядом с Гитой уселись еще двое плотных полицейских. На них были форменные фуражки с околышами лимонного цвета и голубым верхом.

У одного из них на запястье руки, покрытой коричневым загаром, висела на коротком ремешке небольшая, суживающаяся книзу резиновая дубинка.

Гита с опаской покосилась на него.

«Джип», набрав скорость, помчался, подрагивая, по шоссе.

Девушка была в недоумении. Она не понимала, куда ее везут. Встреча с Рави заставила ее совершенно забыться, отвлечься от действительности, а теперь ей пришлось спуститься с небес на землю. Она вспомнила последние события в полиции и решила, что ее наверняка везут к пресловутой толстухе, «тете», разыскивающей свою исчезнувшую племянницу. Гита вспомнила и то, как удивительно она похожа на Зиту, фотографию которой видела в полиции.

«Откуда такое сходство? Мы совсем как близнецы! Поэтому толстуха и ее муж даже и не поняли, что перед ними вовсе не их племянница. Это какая-то загадка, — думала она, — но, скорее всего, она просто мой двойник», — эта мысль успокоила ее, и она тут же вспомнила о Рави:

«Что с ним? Не сбила ли его машина?» — и ее сердце сжалось от страха за него.

Гита с грустью осознавала, что виновницей всего, что произошло, была только она. Она, так легкомысленно позволившая себе увлечься счастьем, преподнесенным ей случаем. И она твердо решила во всем сознаться, рассказать в полиции, кто она и откуда, и вернуться домой к матери, Раке и Чино, чтобы вновь окунуться в свою повседневную жизнь.

Полицейский «Джип» с открытым верхом остановился у ворот великолепного дома, похожего на дворец.

— Выходите, девушка! — резко скомандовал сержант.

— Ой! Что это за полицейский участок?! — удивленно спросила Гита.

— С ума сошла? Своего родного дома не узнаешь, — строго упрекнул ее полицейский.

— Мой дом? — растягивая слова, удивленно произнесла Гита. — Инспектор, послушай, что это произошло с ним? С тех пор, как я ушла отсюда, он стал расти. Он же был вот такой маленький, — указала она жестом руки, — а теперь вон какой вымахал! — с веселой иронией по-детски заключила Гита.

— Слушай, я не шучу при исполнении служебных обязанностей, — грубо оборвал полицейский ее болтовню.

— Выходи из машины! — еще раз сухо приказал он.

— А я тоже не собираюсь шутить. Просто это не мой дом, вот и все, — отчеканила Гита и отвернулась от инспектора.

— Вытащите ее из машины, — распорядился сержант, теряя терпение.

— Да я правду говорю, это не мой дом!

Двое полицейских, демонстрируя остатки деликатности, которые еще уцелели в них, несмотря на их грубую профессию, легко подхватив знатную беглянку под руки, высадили ее из машины.

— Оставьте меня! — возмущалась девушка. — Вы что, все с ума посходили, что ли?! Это не мой дом, я вам говорю! Отпустите меня, вам говорю! — требовательно восклицала Гита, пытаясь вырваться из цепких рук полицейских.

Полицейские, наслышанные о «выступлении» беглянки в участке, ни на секунду не выпуская ее из рук, в сопровождении сержанта вошли в дом.

Навстречу им вышел Раму, а за ним Каушалья в халате из голубого шелка, затканного крупными пестрыми цветами. Она во все глаза рассматривала вошедших, на миг застыв от удивления и, как сова, округлив глаза. Вслед за ней по лестнице спустился Бадринатх. На нем была белая рубашка и серые брюки на подтяжках. На его носу красовались очки в блестящей оправе.

— Вы ее мать? — обратился к Каушалье полицейский и жестом дубинки указал на Гиту, которая стояла в непринужденной позе. На губах ее играла улыбка, а на лице не было и тени смущения.

— Мы… мы… мы… приемные… — начал, заикаясь, Бадринатх.

— Она наша приемная дочь, воспитанница, вот как надо отвечать! — оборвала его Каушалья.

— Да, — выдавил Бадринатх междометие, которое далось ему нелегко.

— Это ваша воспитательница? — указывая на Каушалью, обратился к Гите сержант, привыкший к ведению допросов и протоколов.

— Да зачем она мне нужна?! — с отвращением ответила Гита и отвернулась от Каушальи.

— Как я рада, милочка, что ты опять вернулась к своей тете, — запела та, расточая ласковые интонации и улыбаясь.

— Э-ге-ге! Мало ли что ты рада, дорогая толстуха! — дразня ее, парировала Гита.

— Ее надо не только воспитывать, но и лечить, — резонно заметил полицейский с дубинкой.

— Как только вы уйдете, я займусь ее лечением, обязательно займусь, — ответила Каушалья с прозрачными намеками. — Кажется, нужно возобновить процедуры, — заключила она аллегорическим выражением, которое не поняли, пожалуй, только полицейские.

— Я понял, что мы задержались у вас, — тактично сказал сержант и тронул блестящий козырек фуражки.

— И я тоже, — вставила Гита.

— Нет, доченька, ты с ними не пойдешь! — отрезала Каушалья.

Полицейские поспешно удалились, закрыв за собой дверь.

— Что-что?! — со смехом воскликнула Гита. — Ну уж нет, моя дорогая! Один раз пошутила и хватит! Во второй раз от твоей шутки мне уже не смешно.

В это время появилась Шейла в блестящем платье-мини. Она с удивлением рассматривала Гиту, оценивая ее брючный костюм.

Ее младший брат Пепло, сияя и не скрывая радости, подошел к Гите.

— Вернулась! Зита! Девочка моя вернулась! Зита! Зита! Зита! Где ты столько времени пропадала? — послышался хрипловатый возглас Индиры, которую на кресле-каталке вез Бадринатх.

— Бабушка! Наконец-то вернулась наша Зита, — подбежав к бабушке, звонко вторил ей Пепло.

— Как ты могла оставить свою бабушку! — протягивая руки к Гите, со слезами вопрошала Индира.

— Зачем ты ушла от нас, сестра? — серьезно спросил Пепло, и голос его надломился. Он подошел к Гите, которая обняла его за плечи, и мальчишка, чуть не плача от радости, прильнул к ней.

— А… а! Сейчас рады! А искал ее кто-нибудь, кроме меня? Я, как проклятая, бегала по всему городу! Только позорилась! — упрекая всех домочадцев, закричала Каушалья.

— Все-таки, Каушалья, девочка нашлась. Тебе не следует так ругаться, — пытался урезонить ее супруг.

— Она опозорила нас! — завопила Каушалья. — Вот чего ей не следует прощать, — подняв руку вверх, отчеканила она и, резко повернувшись к Гите, строго заявила: — Знай только одно: еще хотя бы раз уйдешь из дома, изобью до смерти! — с этими словами она влепила Гите мощную оплеуху.

— Пойдем, дочка, — бросила она Шейле.

— Э…э…э… — мямлил раздосадованный Бадринатх.

— Ты что это? Может, извиниться захотел?! А ну, за мной! — скомандовала ему Каушалья грозным голосом.

— Бэ…э…э…бэ… — только и смог, словно ягненок, проблеять Бадринатх, совершенно подавленный напором своей благоверной.

Гита, не в силах оставаться больше безучастной и желая отомстить обидчице и за себя и за Бадринатха, хотела приемом «уложить» толстуху на пол, но стон и возгласы:

— Зита, милая, где ты? — остановили ее. Она подбежала к креслу-каталке.

— Боже мой? Что с ней? — с состраданием в голосе воскликнула Гита.

— Бедняжка потеряла сознание, — тихо ответил Бадринатх.

— Бабушка! Бабушка! — закричал Пепло. — Что с тобой, бабушка?!

— Позвольте, я отвезу бабушку в ее комнату, — пробормотал испуганный Бадринатх и пошел, осторожно толкая перед собой кресло-каталку. Гита и Пепло пошли вслед за ним.

Гита, обладая чутким и отзывчивым сердцем, сразу прониклась глубокой жалостью ко всем в этом доме, кто страдал от злого нрава Каушальи.

— Что мне еще сказать тебе, девочка? — продолжил Бадринатх прерванный разговор, когда они вошли в комнату бабушки. — Уже три дня у нее высокая температура, но никому до этого нет дела. Лекарство давно кончилось, — с горечью в голосе проговорил сын, сверкнув очками в тонкой золоченой оправе. — Если бы у меня были хоть какие-нибудь деньги, я бы купил, что надо. Но кто из них даст хотя бы одну медную монету?

— Сестра, — вступил в разговор Пепло, — когда тебя не было, бабушка попросила маму купить ей лекарство, но она так сильно раскричалась на нее, что бабушка только закрыла лицо руками и заплакала.

Гита, слушая слова этого доброго мальчугана в коротких штанишках и футболке, очень расчувствовалась. В ее больших черных глазах светились искры истинного сострадания и понимания.

— Ты сама знаешь, какой суровый нрав у твоей тетушки. Но она стала сущим дьяволом, когда ты ушла, — голосом, полным обиды и безысходности, сказал Бадринатх.

Гита посмотрела на благородное лицо Индиры, изможденное болезнью. В это мгновение глаза старушки открылись, и она, вздохнув, медленно и тихо позвала:

— Зита, Зита, Зита! Где ты? Подойди поближе! Ты оставила меня! Не уходи!

— Нет, бабушка, я пришла! — быстро ответила Гита, и по ее голосу можно было догадаться, что она приняла какое-то решение. — Я больше не уйду, я буду с тобой, бабушка! — продолжала она с нежностью в голосе.

— Зита, ты здесь! Теперь я чувствую, что ты здесь. Я плохо слышу твой голос, но ты не покинешь меня, я знаю. Ты всегда была доброй ко мне, — Индира замолчала, переводя дыхание. В комнате было тихо. Размеренное тиканье настенных часов делило неумолимо текущее время на секунды, минуты, часы… В стекло билась, настырно звеня, заблудившаяся оса.

Пепло, моргая увлажнившимися глазами, смотрел то на бабушку, то на Гиту.

— Мне будет так больно, так больно и тяжело, если ты опять уйдешь, — со стоном и бесконечным страданием в голосе проговорила Индира сквозь слезы.

Гита ощутила безвыходность своего положения. Совесть не позволяла ей покинуть этот дом сейчас. Она понимала, что своим уходом доконает эту старушку. Круг замкнулся, и она решилась:

— Нет, нет, бабушка, теперь я не уйду. Мне непременно нужно остаться, хотя бы для того, чтобы ты жила! Мне нужно наказать зло в этом доме, и я накажу его! Я клянусь! — многозначительно закончила она, нежно пожав сухую и узкую ладонь Индиры.

Глава третья

Итак, Зита волею судеб, сама того не подозревая, вновь очутилась в доме, где она впервые увидела божий свет и впервые вдохнула воздух этого мира.

Не знала она и того, что Лила, ее теперешняя «мать», принимавшая роды у ее родной матери, Лалы, тайно припрятала ее сестру-близнеца, рожденную вслед за ней, и воспитывала ее все эти быстро пролетевшие восемнадцать лет, назвав девочку Гитой.

Зите казалось, что живет она в этом доме давно… Окруженная заботой и лаской Лилы, вниманием красивого молодого Раки и уважением со стороны соседей, она постепенно возрождалась к жизни.

Однако нравственные потрясения, пережитые отчаяние и безысходность, в результате которых Зита приняла решение уйти из жизни, а также сам факт реализации этого решения в физическом смысле — падение с высоты, нанесли ей не только сильную психологическую, но и физическую травмы, отразившиеся на способности мозга проецировать прошлое в настоящее; иными словами, бедняжка лишилась памяти, или, выражаясь научным языком, находилась в состоянии амнезии.

По своему характеру и наклонностям она оставалась прежней. Делала простую будничную работу по дому легко и непринужденно. Ходила на рынок за овощами и фруктами, стряпала и убирала. Но изредка у нее появлялась задумчивость, рассеянность и временами даже некая отчужденность. Ничего не подозревая, все эти изменения в своей дочери Лила приписывала последствиям ее недавней попытки покончить с собой.

Рака, уверенный, что спас Гиту, свою партнершу, а не Зиту, ее сестру, впал в уныние, удивляясь такой перемене в ней. Дважды он приводил индийского лекаря, вайдью, — чтобы тот излечил ее.

Вайдья, седой старик с козлиной бородкой, в белом домотканом дхоти поверх бедер, дал Зите понюхать мускуса и сбрызнул ее лицо розовой водой. Затем зажег благовонную сандаловую палочку и кратко отслужил пунджу, шепча посиневшими тонкими губами молитвы — мантры. После этого он обвел ладонями голову Зиты, не прикасаясь к ней, и откланялся, поочередно приложив правую руку ко лбу и груди.

Впечатлительная и отзывчивая, Зита вносила в бедный быт этих простых людей любовь и доброту.

В силу религиозного сознания индийского народа, что все люди — братья, равные перед Богом, родственники, общение происходит в атмосфере открытости, уважения, сострадания, непринужденности. Поэтому хозяин соседнего дома называл Зиту дочерью, а его дети — сестрой. Жизнь ее потекла размеренно и безмятежно; все здесь было ей по душе и по сердцу.

Особенное чувство она испытывала к Раке, этому непосредственному, простому и доброму человеку, красивому и молодому парню. Когда он приходил к ним в дом, она не сводила с него своих нежных и заботливых девичьих глаз, и очень огорчалась, если он напивался, что случалось не так уж редко.

Сидя во дворе на большом камне, разогретом солнцем, Рака и Чино, анализировали сложившуюся ситуацию.

Их явно беспокоила перемена в «Гите», которая произошла с ней после попытки утопиться в священных водах.

— Я не могу понять, что это с ней случилось? — с досадой говорил Рака, стукнув кулаком по колену. — Была, как огонь, стала холодной, как лягушка! — И он с возмущением и полным недоумением на лице вскочил на ноги.

— Конечно, прыгнула в воду обыкновенная девушка, а достали мы оттуда какую-то речную русалку, — рассудительно заметил Чино своим ломающимся голосом.

— Да, и такая спокойная стала, — пожав плечами и округлив глаза, озадаченно изрек Рака. — Мост удачи прогнулся под нами, дорогой Чино, — высокопарно заключил артист. — Вот тебе раз! Надо же такому случиться! — не унимался он. — Даже противно! С такой не поругаешься, это на нервы действует. И заметь, мой мудрый товарищ, она даже не заикается о выступлениях, как будто я теперь сам должен ходить по веревке.

— А спросите-ка ее, хозяин, пойдет ли она теперь с нами работать? — смело предложил мальчишка.

С одной стороны, такая кротость, слетевшая, как голубь, на голову «Гиты», нравилась Раке, но с другой стороны, жизнь требовала свое — надо было работать, зарабатывать на «хлеб насущный», а из-за нее он вот уже несколько дней шляется без дела.

Немного подумав, Рака ответил на предложение Чино:

— Иди-ка вот сам к ней и спроси, чего она хочет.

— Сейчас! — обрадованно сказал мальчик и быстро направился в дом.

— Без нее нам и делать-то нечего, — промолвил Рака вслед удалявшемуся Чино.

Сидя на табуретке за низким столиком, Зита перебирала бобы в глиняной миске.

Чино, собравшись с духом, подошел к ней и тихо спросил:

— Ты еще долго будешь, ну, это самое, — он никак не мог подобрать подходящего слова, — ну, бастовать! — наконец осенило его.

— Бастовать? Что значит бастовать? — удивленно спросила Зита мальчишку и внимательно посмотрела на него.

Почесав затылок грязной ручонкой, Чино ответил:

— Ну да, отдохнула немного — и хватит, работать надо!

— Работать? Конечно, пожалуйста! — просто согласилась Зита, совершенно не подозревая, о какой работе идет речь.

— Тогда идем, — обрадовался Чино.

— Только спрошу у мамы разрешения, — объяснила ему Зита.

— Что ты, доченька? — заволновалась Лила, услышав слово «мама».

— Раньше не спрашивала, — с укоризной констатировал мальчишка.

— Что это ты хочешь спросить у меня, доченька? — повторила Лила.

— Чтоб отпустить ее, — опередил Зиту осмелевший Чино.

— Ты меня отпускаешь? — спросила Зита Лилу, которая подошла поближе.

Рака услышав, что его партнерша снова согласилась работать, повеселел и тоже зашел в дом.

— Если тебе хочется, доченька, можешь пойти, а если не хочется, оставайся. Я тебя не принуждаю, — мягко ответила Лила.

— Ха! А что она дома-то будет делать? Посмотрите, какая дохлая стала! Начнет работать, глядишь, и оживет немного, — включился в разговор Рака.

В «несколько измененном составе» труппа бродячих актеров наконец достигла широкой рыночной площади.

Зита не знала, какой работой надо будет заниматься, но шла с ними смело, ибо она не боялась никакой работы.

Оставив Зиту ожидать у старого фонтана, Рака и Чино вышли на площадь, а она стала наблюдать за ними, сидя на его бордюре. То, что произошло дальше, немало удивило Зиту.

Рака в голубой рубашке, слегка расстегнутой на груди, где поблескивал небольшой медальон, стал расхаживать по площади и созывать публику на какое-то представление.

Зита ждала, что же будет дальше?

Чино, громко стуча в барабан, выкрикивал непонятные ей междометия, как заправский зазывала.

— А вот представление, какое нужно умение, какое нужно терпение, чтобы по тонкой веревке ходить, как по ровной земле, — громким голосом восклицал Рака, все более и более вдохновляясь. По нему было видно, что он соскучился по своей работе и теперь отводит душу.

— Стоит только оступиться — и всю жизнь будешь лечиться и на одни лекарства будешь работать всю жизнь, — продолжал бодрым и звучным голосом Рака, обходя площадь, как арену цирка, твердой и уверенной походкой гимнаста.

— Но есть такая девушка, которой канат не страшен, которая не только по канату проведет, но и даже спляшет на нем, и не окосеет от страха, потому что для нее — это привычное дело, а вам — костыли обеспечены, — резво и с улыбкой обратился Рака к публике и продолжал свою вступительную программу:

— Поэтому на канате нам всем делать нечего, а вот она рождена для этого! Давай, начинай, покажи уважаемой публике, на что ты способна! — кричал, обращаясь к Зите, разгоряченный Рака.

— Мальчик! Отойди! — скомандовал он мальчишке с бананом в руке, который путался у него под ногами.

— А мы соберем по рупии, по две, так, чтобы было на что и пообедать сегодня. А кто может и больше, тот пусть не стесняется, и крупные деньги не возбраняются! — кричал Рака.

— Это вот для начала! — громко произнес густым басом крупный бородатый мужчина в голубой чалме и рубашке такого же цвета и опустил в корзину купюру.

— Всяких вам радостей! — сказал ему, поклонившись, Рака.

— А вот это от меня! — раскошелился еще один мужчина с длинной густой бородой в темной рубашке и темно-синей чалме. — Только чтоб представление было интересное, — предупредил он весело и возбужденно, опуская деньги в корзину.

— А кто сомневается, похлопать полагается! — снова воскликнул Рака, и взрыв аплодисментов потряс раскаленный воздух.

Опьяненный таким началом, Рака подождал, когда улягутся аплодисменты и произнес:

— Итак, представление для вас, уважаемые горожанки и горожане, начинается! Сейчас наша девушка Гита на совесть для вас постарается! А ну-ка, барабан!

— Веселый, походный! — подхватил Чино, и громкая барабанная дробь посыпалась, как горох, по площади, окруженной толпой зевак.

— Идет канатоходка! — объявил Рака под дробь барабана.

Чино, как всегда, впал в экстаз, выполняя свои «служебные обязанности». Барабанщика, равного ему, вряд ли можно было сыскать во всем Бомбее.

— Алле! Наш номер начинается! — продолжал Рака, обращаясь к Зите.

Зита, не понимая, чего от нее хотят, с недоумением взирала на него, не двигаясь с места.

— Алле! Алле! — отчаянно призывал Зиту обескураженный конферансье, устремив на нее рассерженный взгляд.

Зита, наконец сообразив, в чем дело, глазами и мимикой старалась показать Раке, что она не умеет ходить по канату.

Отчаявшись понять, что происходит с «Гитой», Рака, как опытный актер и режиссер, быстро сориентировался и для того, чтобы дать «актрисе» паузу и сгладить непредвиденную заминку, продолжил свой конферанс:

— Да, господа дорогие! Я должен вас предупредить, что среди почтенной публики встречаются не только крупные грабители, но и мелкие воришки. Так что смотрите в оба, — предупредил он публику, и его указующий перст застыл в пространстве, — расписки вам не оставят, да и вас горевать заставят! Я-то, поверьте, знаю, знаю таких воров! — нараспев декламировал Рака, стараясь выиграть как можно больше времени в надежде, что его партнерша наконец обретет свою прежнюю удаль и выйдет к публике.

Но Зита скромно сидела в сторонке и, прикладывая правую руку то к губам, то к сердцу, пыталась растолковать Раке, что она не умеет «давать представления».

Оказавшись в безвыходном положении и чувствуя, что назад пути нет, Рака не сдавался. Сделав над собой усилие, он заговорил еще более громко и уверенно:

— А теперь посмотрите на эту девушку! Она всю жизнь ходит по канату. Пойдем, покажи, как ты это делаешь. А то, чего доброго, публика нам не поверит! — с этими словами он подошел к Зите.

— Кто-то и может сломать себе шею, но только не она, — продолжал Рака искусно тянуть время.

Но зерно сомнения уже зародилось в сознании этого талантливого актера, но он, заглушая росток сомнения, продолжал раскатистым голосом:

— Что для нас ровная дорога, то для нее канат! Давай, прыгай, прыгай! Публика ждет! — повторял Рака, указывая Зите на натянутую веревку.

А Зита продолжала подавать актеру знаки, в который раз убеждая его, что она не в состоянии выполнить того, что он требует от нее и обещает любопытной публике.

Обстановка накалялась.

Рака подошел вплотную к Зите и еще раз бросил в публику обнадеживающие слова:

— А в том, что она может ходить по канату, сейчас каждый убедится! Давай, давай, отрабатывай денежки, которые нам дали! — настойчиво потребовал Рака и взял Зиту за руку.

Зита в испуге поднялась.

— Ой-е-ей! Ой! Я не могу, Рака, — взмолилась она.

— Ты что, издеваешься, да?! — возмутился Рака.

Среди публики прокатился смешок.

— И он нам сказал, что такая нескладеха пляшет на канате?! — ехидно выкрикнул бородатый мужчина в синей чалме.

Толпа разразилась громким хохотом.

— Что-то он тут плел насчет воров? А может, жулик-то как раз он и есть?! Обманывает нас! — уверенно завопил второй бородач в голубой чалме. — Отдай наши деньги!

— Сейчас она пойдет по веревке, — теряя уверенность, проговорил Рака и отвел глаза от угрожающего расправой сикха. — Она пойдет сейчас, пойдет, — обескураженно пробормотал артист и замолчал, полностью растерявшись.

— Он бедную девушку принуждает, а она не знает, чего от нее хотят! — крикнул бритоголовый парень.

— Бей его! Бей! — поддержали его гневные голоса из толпы.

Почувствовав опасность, Чино подбежал к Раке и встал за его спиной.

Здоровый бородатый сикх схватил Раку за плечо и круто развернул его к себе лицом. Но Рака вырвался и отскочил в сторону. В эту минуту он понял, что надо спасаться: на него надвигалась разъяренная толпа, готовая растерзать кого угодно. Чино, схватив своего хозяина за руку, тащил его прочь. Вся площадь кипела, как паровой котел. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, Рака и Чино незаметно скрылись и вскоре благополучно достигли своего квартала.

Зита, оставленная всеми без внимания, тоже поспешила домой. Спустя некоторое время после своего выступления на рыночной площади, вся «труппа» опять собралась в доме Лилы.

Рака и Чино расположились на циновке, приняв позу «лотоса», лучшую из асан, действующих успокоительно на центральную нервную систему.

Правое плечо новой голубой рубашки Раки было разорвано. Немного успокоившись, он попросил у Лилы иголку и нитку. Изображая из себя умелого портняжку, он держал один конец нитки в зубах, а другой безуспешно пытался вдеть в ушко иголки.

— Ну лезь же! — ворчал он себе под нос. — Всего я от нее ждал, но только не этого! Они же могли убить меня, и конец. Отомстила, нечего сказать, — возмущенно проговорил Рака и посмотрел на Зиту, которая, как ни в чем не бывало, готовила ужин.

— Все, Чино, мост нашей удачи, прогнувшись, рухнул! — горько вздохнув, заключил Рака.

— Не надо так горевать и горячиться. Она, может быть, не нарочно это сделала, — примирительным тоном успокаивала его Лила.

Она сочувственно посмотрела на Зиту. Перемены, которые произошли в поведении ее приемной дочери, особенно не беспокоили Лилу. То, что она стала послушной и скромной, ей нравилось. «А если она не хочет больше выступать, это не беда! Зато у нее «золотые руки», она все делает по дому, старается, хорошо готовит. Для девушки, будущей жены, большего и желать не надо», — думала она.

— А что бы ты сказала, если бы они меня прикончили? — не унимался Рака.

— Так уж и прикончили бы? Скажешь тоже!

— А то ты не знаешь, какие люди живут в Бомбее! Хорошо, ноги унес, а то бы зубов недосчитался! Не хотела выступать, так бы и сказала, — немного остывая, сказал Рака и проворчал: — Так работать — последней рубашки можно лишиться.

— Поесть даже не на что, — грустно добавил Чино.

— Ничего, я тебя покормлю, — ласково сказала Лила.

— После этого ее «купания» балуете девчонку, а так нельзя. Испортится совсем, — советовал Рака Лиле, снова принимаясь за шитье.

— А ну лезь, влезай! — приговаривал он, в который раз пытаясь вдеть нитку в иголку.

Легкой и неслышной походкой к нему подошла Зита.

— Дайте я. Я зашью, — ласково обратилась она к насупленному горе-портному.

— Зашьешь ты, да? — удивился Рака. — Это что-то новое! Тетушка, вы слышите, она зашьет! С таких это пор ты умеешь шить? А? Не сможешь! — уверенно подытожил Рака.

— Это же так просто.

— Ладно, держи, — и он отдал иголку Зите.

— И, пожалуйста, дайте рубашку.

Рака, смутившись, снял рубашку, отдал ее Зите и набросил на себя клетчатый плед.

— Возьмите, пожалуйста, — в тон ей проговорил он.

— Слушайте, хозяин, вот что я скажу, — заговорил Чино тоном мудреца, — если девушка взяла в руки иголку с ниткой, тут уж все: с канатом ей надо расстаться!

— Эй, мужчины, садитесь-ка, поешьте, — пригласила их Лила повеселевшим голосом.

Рака и Чино давно дожидались этого приглашения. Аппетитные дразнящие запахи пищи, доносившиеся из ее кухни, слишком жестоко испытывали терпение пустых, как барабаны, желудков артистов, потерпевших фиаско. Приглашение Лилы отозвалось сладкой музыкой в истомившихся душах Раки и Чино.

Через несколько мгновений они, скрестив ноги, уже сидели на коврике. Их уши ритмично двигались в такт движениям челюстей.

— Ай да еда! В жизни не пробовал такого деликатного блюда! — восхищенно воскликнул Рака.

— Я тоже! Пахнет очень вкусно, — подтвердил Чино.

— Да, и правда, очень вкусно, никогда такого не ел. Не знал, что ты так хорошо готовишь! — еще раз похвалил еду Рака, обращаясь к Лиле.

— Это не я сегодня готовила, а дочка. Ее и благодарите! — с гордостью ответила Лила.

— Это она готовила? — изумился Чино.

— Да, — подтвердила Лила, — несколько дней похозяйничала, и посмотрите, всему научилась.

Поев, Рака и Чино поблагодарили тетушку за отменный ужин.

Издалека доносились звуки нежной мелодии.

Зита принесла зашитую рубашку и, положив ее на табурет, тут же вышла, смутившись.

— Хозяин, что же вы, похвалили тетушку, а готовила-то не она! Похвалите и дочку, — справедливо заметил Чино.

— А ты молчи, мал еще взрослых учить, — парировал Рака и, быстро надев рубашку, вышел во двор. За ним, как тень, выскользнул и Чино.

Глава четвертая

Гита, оторванная с рождения от своих истинных родителей, по воле случая и не без помощи человеческого эгоизма спустя восемнадцать лет вдруг оказалась под родительским кровом.

Она и не подозревала, что поменялась местом со своей сестрой, о существовании которой не могла знать. Когда полиция силой привезла ее в этот роскошный дом, приняв ее за разыскиваемую Зиту, она хотела сразу же внести ясность в сложившуюся ситуацию; рассказать, кто она и откуда. Или же сбежать, улучив удобный момент.

Правда, ей очень жаль было терять Рави, этого приятного ей, красивого мужчину, в которого она, пожалуй, влюбилась. «Но ведь рано или поздно это все равно произойдет. Какая я дура! — думала Гита. — Рави — из знатной семьи, око и светоч благородного дома, а она… Кто она такая? Дочь простых родителей, бедная цыганка, зарабатывающая себе на пропитание случайными выступлениями на рынках и площадях города».

Гита вспомнила о Раке, и ей стало очень жаль парня и стыдно за то, что она иногда припрятывала от него и Чино несколько рупий на косметику.

«Как там он без меня? Пьет, небось, бедняга…» — с тревогой подумала она.

То, что она увидела в этом богатом доме, и то, что узнала из рассказов Бадринатха и маленького Пепло об этой хищной и коварной Каушалье и ее дочери Шейле, вызвало в чистом сердце девушки праведный гнев. И ей пришлось уступить, пусть на время, просьбе бабушки Индиры, принявшей ее за свою внучку, ради ее здоровья и поддержания жизни остаться здесь, в этом доме, чтобы покарать зло.

— Зита! Долго тебя звать?! — закричала Шейла, подойдя к двери своей комнаты.

— Что случилось, доченька? — ласково спросила, подбежав к ней, вездесущая Каушалья.

— Сколько ни кричу этой дуре, она не отвечает! — капризным тоном сообщила ей Шейла, размахивая руками.

— Надо, доченька, спуститься вниз, посмотреть, не сбежала ли она, чего доброго! — всполошилась бдительная мамаша, и ее сиреневый халат, легкий, как дым, исчез, оставив после себя запах французских духов.

Шейла направилась к комнате Зиты, открыла дверь и вошла.

Гита лежала на тахте одетая, притворившись спящей.

— Ах! Спит! Спит до сих пор, лентяйка, а мы ее дозваться не можем! Зита! Ты что это себе позволяешь?! — подавшись вперед, уставилась на нее Шейла.

Гита лениво приподнялась, опершись на локоть, потянулась и притворно зевнула, как бы не придавая ни малейшего значения ни присутствию этой строптивой особы, ни ее глупым речам.

— Ты, кажется, хочешь скандала? — продолжала наседать на нее хозяйская дочь. — Может, пожаловаться маме? Она живо тебя поднимет! — и Шейла дернула ее за полусогнутую ногу.

Гита легко «брыкнула» Шейлу вытянутым носком ступни чуть пониже груди.

Шейла, пронзительно взвизгнув, закричала:

— А…а…а! Мама! — и, зарыдав, выскочила из комнаты.

Каушалья, услышав шум, бросилась к дочери.

— Что с тобой, дочка? Что с тобой? Ты плачешь?! Что случилось? — с ужасом тараторила она. — Скажи своей маме, кто тебя обидел, ничего не скрывай! — приговаривала мать, рыская глазами по сторонам.

— Она меня ударила! — опустив голову, пробормотала дочь и захныкала.

— Кто? Посмотрим! Я ей все руки переломаю. Пойдем! — с этими словами разъяренная Каушалья схватила дочь за руку и потащила ее в комнату Зиты.

— Она ногой толкнула! — сквозь слезы промычала Шейла.

— Значит ноги, все ноги ей переломаю! Ну-ка, пойдем! — и воинственно настроенная мамаша во всеоружии своего гнева бросилась к дверям обидчицы. За ней семенило ее пострадавшее чадо.

Резко распахнув дверь, ведущую в комнату Зиты, Каушалья вбежала туда и укрепилась посередине, уперев в бока толстые руки в дорогих браслетах.

— Вот она, красавица! Ты что это? Отдыхаешь?

Гита спокойно и невозмутимо лежала на тахте и с легкой улыбкой смотрела на пылающее лицо Каушальи.

— Даже если ты только дотронулась до моего ребенка, знаешь, что я с тобой сделаю?! — прищурив глаза, произнесла разгневанная мамаша.

Гита небрежно потянулась и, изобразив на лице недоумение, спросила:

— Что тут за визг такой?

— Как ты мне отвечаешь, дрянь! Это она — моя дочь! Понятно? — Каушалья жестом руки указала на понуро стоявшую Шейлу. — Так вот, — медленно с расстановкой продолжала она, — если ты только тронула ее хотя бы одним пальцем, увидишь, что я с тобой сделаю!

Массивная грудь Каушальи тяжело поднималась и опускалась, жирный подбородок блестел и подрагивал.

— Ну-ка, подойди! — яростно приказала она Гите, и, размахнувшись правой рукой, влепила ей пощечину своей пухлой, похожей на только что испеченную оладью ладонью.

Гита, легко вскочив на ноги, отошла к стене, и как только Каушалья замахнулась, чтобы нанести ей второй удар, она, поймав в полете «жирного гуся», резко загнула «глупую птицу» ей за спину.

Продолжая заламывать руку Каушальи, Гита продвигала разъяренную тетушку к двери, как полицейский преступника. Каушалья, потрясенная поведением своей кроткой племянницы и нестерпимой болью, издавала оглушительные вопли:

— А…а…а! Больно! Ты что! Ты что! Ты что это делаешь! Ты что! Опомнись! Рехнулась, дрянь?!

— Только посмей еще раз, только посмей! — приговаривала Гита, закручивая ее руку под лопатку.

Каушалья, задрав насколько могла голову на толстой короткой шее и прогнувшись в несуществующей талии, вопила и сыпала всевозможные проклятья. Она задыхалась.

— Я тебе покажу, как руки распускать! — назидательно покрикивала Гита, сохраняя спокойствие.

А ее пленница, шумно и прерывисто дыша, уже не могла произнести ничего членораздельного. Пот градом катился по ее красному лицу, в глазах у нее помутилось. В эту минуту, видимо, сработал инстинкт самосохранения, и из ее гортани вырвался оглушительный крик:

— Убивают! У-би-ва-ют!!!

— Вон из моей комнаты! — и Гита вытолкнула изнемогающую и окаменевшую, как ступа, Каушалью за дверь.

Услышав этот страшный шум, потрясенный Бадринатх в распахнутом парчовом халате появился на «месте происшествия» вместе с испуганным Пепло.

— Что такое? Можно ли так кричать? Каушалья, что с тобой? — заикаясь, спросил он, тревожно разглядывая супругу из-за сверкающих стекол очков.

— Она переломала мне все кости! — провизжала его жена, пытаясь высвободить руку из-за спины.

— Как кости? — недоумевал Бадринатх.

— Ой! О! А! А! Ай! Умираю! Умираю! — выла, как корова на закланье, Каушалья, продолжая тщетные попытки выпрямить руку. — На мне живого места нет!

В коридор вышла Гита. Гибкая, в темных брюках, как юная лучница. Не хватало только колчана со стрелами за спиной.

— Что здесь происходит? — озадаченно спросил Бадринатх, посмотрев на Гиту и Шейлу, стоявшую у стены.

— А ты, детка, — строго обратилась Гита к побледневшей «сестре», — еще раз меня так грубо разбудишь, держись! Поняла?!

Пепло помог матери наконец-то выпрямить онемевшую руку.

Шейла, ничего не отвечая, прижалась к постанывающей матери.

— Ты поняла, мамина дочка, что я тебе сказала? — угрожающим тоном повторила Гита свой вопрос и направилась к Шейле.

Каушалья, поняв шестым чувством, что ее чаду грозит опасность, тихо и кротко произнесла:

— Она все поняла! Поняла…

— Поняла? — переспросила Гита. — Отлично! — подытожила она.

Бадринатх наконец-то сообразил, что к чему. Впервые за все годы в этом доме состоялась сокрушительная физическая и психическая атака против зла, распустившего свои щупальца, опутавшие все святое в человеке своей мертвой хваткой. То, чего не могла и не хотела сделать Зита на протяжении многих лет, ее сестра Гита совершила за один день.

«Итак, одна голова змия отсечена», — подумал Бадринатх и с восторгом и изумлением посмотрел на свою «племянницу». «Какая перемена! Ее словно подменили? Да, бедняжка настрадалась, и ее терпение наконец-то лопнуло! Всему приходит конец», — продолжал он рассуждать про себя. Вдохновленный, он поправил очки, запахнул халат и ровной походкой пошел к себе в кабинет за сигарой.

— А еда для нас готова? — обратилась Гита к притихшей Каушалье.

— Еще… еще… — опешила тетушка от неожиданного для нее вопроса «племянницы», — о-о-о! Я буду, буду готовить, доченька! — быстро нашлась она, пошевелив своими заплывшими жиром мозгами и вспомнив, хотя и с трудом, свои обязанности жены, хозяйки и матери, наконец.

— И завтрак, и обед! — уточнила Гита требовательным тоном, не оставлявшим и тени надежды на возражения.

— У нас так и было прежде, — сказал обрадованно появившийся в это время Бадринатх, — только чай по утрам готовил я.

— А, чай! Чай, значит, ты для всех готовил? А что делала она, интересно знать? — и Гита бросила на Каушалью твердый немигающий взгляд, который словно пригвоздил ее к стене. — Что делал этот жирный поросенок? Он ждал, когда его напоят? — продолжала Гита допрос, медленно расхаживая по комнате.

Затем, круто повернувшись на каблуках, приказала сжавшейся, словно под ливнем, Каушалье:

— Запомни! Чай — это тоже твое дело!

— Мое, мое, доченька, — кротко согласилась та.

— Это первое, — подвела итог Гита. — А твоя дочь? Что делает она, когда встает? Слоняется без дела? Пусть помогает! — распорядилась она.

Все присутствующие были потрясены таким поворотом дела. Перед ними была настоящая управительница делами, хозяйка и наследница всего состояния.

Каушалья была шокирована. И все то, что она говорила, говорил ее инстинкт и жалкие, засохшие рефлексы давнего воспитания. Но делать было нечего. Внятный строгий голос Гиты доходил до ее сознания кратчайшим путем.

— Она будет мне помогать! — заверила Гиту Каушалья.

— Мама, мы хотим чаю, и скорей! — попросил Пепло, воспользовавшись случаем.

— Ты слышишь? Ребенок хочет пить! Давай, неси всем завтрак и чай! — повелительным тоном потребовала Гита.

— Я сейчас… — в замешательстве пролепетала мамаша.

— Каушалья! — позвал ее Бадринатх.

— Что такое? — подняла на мужа свои помутневшие от гнева глаза супруга.

— А ты хорошо знаешь, где у нас кухня? — с иронией в голосе спросил он.

— Да, хорошо… — неуверенно ответила Каушалья и поплыла прочь, не уловив в словах супруга ни тонкой иронии, ни юмора.

Гита посмотрев на неприкаянную Шейлу, скомандовала:

— Иди сюда!

— Мне идти? — удивленно спросила, округлив глаза, Шейла.

— Да, ты иди сюда! — повторила Гита тоном учителя гимназии. Она провела пальцем по столу и поднесла его к лицу Шейлы.

— Да-а-а, — протяжно произнесла Гита, — пыль со стола не стиралась, пожалуй, целую неделю! Так вот! Знай: уборка — это твое дело. Здесь убирать будешь ты, поняла?

Шейла стояла, потупившись, и молчала.

Факты — вещь упрямая. Неожиданно ей напомнили, что она здесь не хозяйка. И в довершение к этому теперь она должна будет выполнять какие-то обязанности. Все это повергло Шейлу в крайне унылое состояние.

«Однако передо мной настоящая владелица этого дома! Пожалуй, подчиниться ей — единственно разумное решение», — подумала она.

Пепло схватил светлое махровое полотенце и подал его Шейле.

— Сестра, вот, вытирай, — сказал он.

— Каждое утро, — повелительно уточнила Гита.

Глава пятая

Вечером следующего дня Рака и его помощник Чино сидели во дворе под развесистой кроной мангового дерева.

Рака, расслабившись, молчал и рассматривал свои стоптанные башмаки.

«Скоро сентябрь. Летят дни. Проходит жизнь», — с грустью подумал он, и в его памяти всплыли вчерашние события. Конечно, он понял и простил «Гиту».

«Действительно, можно устать от этих выступлений и представлений ради того, чтобы прокормиться», — мысленно решил он. И попытался нащупать в душе давний росток надежды на то, что в жизни его наступят перемены к лучшему, что он сможет, наконец, стать настоящим артистом или выучиться на инженера или врача. Но тут же смял эти мысли в комок и посмотрел на бросающего камешки Чино, своего верного товарища и друга.

Чино, почувствовав взгляд Раки, сказал:

— Был я в кино, хозяин. Там показывали такую картину, что мне и денег не жалко. Еще бы раз пошел на нее. Там и на саблях рубятся и дерутся! А все думаете из-за чего? Из-за золота! Золото делят! — вздохнул он и замолчал.

— Где это все показывали? Далеко ли? — заинтересовался Рака.

— Здесь рядом, в кинотеатре! — живо ответил мальчик.

— Надо будет посмотреть, — задумчиво проговорил Рака и прикрыл глаза от слепящего закатного солнца.

— Эх! Были бы у меня деньги, еще раз пошел бы! — мечтательно протараторил Чино.

От этих слов сердце Раки болезненно заныло.

«Деньги! Опять деньги! Кто их только придумал!» — мысленно воскликнул он в гневе и поднялся с земли. За ним вскочил и мальчуган.

— Ничего, мой верный Чино, все уладится! Мост нашей удачи строят наши боги-покровители! — успокоил Рака своего бессменного компаньона, и они медленно зашагали по пыльной улице.

Ранним солнечным утром Гита, облаченная в нежно-голубое сари, с красной розой в волосах, стояла в холле около небольшого высокого столика и составляла букет из только что срезанных цветов, принесенных ей Раму. На ее белом лбу, между бровей, поблескивала только что подведенная тика.

Раму стоял рядом и любовался Гитой.

В это время открылась входная дверь и вошел Рави, одетый в светлый клетчатый пиджак. В левой руке он держал картонную коробку.

— О!.. Рави! — воскликнула в замешательстве Гита, и ее лицо вспыхнуло. — Вы пришли?!

— Да! Как видите, я, — весело произнес Рави. — Чему же здесь удивляться?

— Нет-нет, я не удивляюсь. Просто, неожиданно!

— Вы ушли неожиданно, а я пришел неожиданно, так что привычки у нас одинаковые. Можно сесть? Вы позволите?

— А? — ничего не расслышав, переспросила потрясенная Гита.

— Могу я сесть? — улыбаясь, повторил Рави и взялся за спинку кресла.

— А, пожалуйста, — ответила она, с трудом справляясь со своей растерянностью и противоречивостью чувств, охвативших ее юное сердце.

— Что будете пить? — улыбнулась ему Гита.

— Если и пьют что-нибудь в такое пекло, то только воду, а сейчас я не хочу воды, спасибо, не беспокойтесь, — ответил Рави.

Он сел и осторожно поставил коробку на колени.

— Есть кто-нибудь дома? — спросил Рави после небольшой паузы. По его лицу было видно, что он волнуется.

— А кто? Я же здесь! — наивно спросила Гита.

— Это верно, — согласился доктор, — но все же я хотел бы встретиться с тетей, а лучше с дядей, если можно, конечно.

В голосе Рави проскальзывали нотки робости и некоторой неуверенности.

— С дядей? — переспросила она. — А зачем он вам нужен? — лукавила девушка, понимая, к чему клонит Рави.

— Есть к нему дело.

— Какое? — не унималась Гита, заметив, что Рави приходит в полнейшее смущение.

— Ну, об этом я буду говорить с ним, — взяв себя в руки, ответил он.

— Да! — вспомнив о коробке, улыбнулся Рави и осторожно передал ее Гите со словами: — Это вам!

— Мне?

— Конечно.

Гита, взяв коробку, легко взбежала вверх по лестнице. Через несколько минут Бадринатх с Гитой, которая не расставалась со своим «подарком», спустились холл.

— Рави! — приветливо окликнул молодого гостя Бадринатх.

— Здравствуйте! — приветствовал Рави хозяина, вставая кресла.

— Здравствуй, здравствуй, рад тебя видеть.

— Не буду вам мешать, — сказала Гита и вышла из холла.

Она остановилась у ажурной решетки, отделяющей холл от террасы, и стала прислушиваться к разговору Бадринатха и Рави.

— Присядь, пожалуйста, — обратился Бадринатх к Рави.

Рави сел в кресло и начал издалека:

— Видите ли, я послан сюда моими родителями.

— Так-так! Привет им! — заикаясь сказал Бадринатх.

— Я здесь, чтобы заверить вас в том, что намерения у меня самые серьезные.

Рави вынул из бокового кармана аккуратно сложенный батистовый платок и промокнул им вспотевший лоб.

— И если вы дадите ваше согласие, для меня оно станет счастливым даром, — наконец завершил свою мысль Рави.

— Да нет, Рави! Это мы должны считать ваше предложение даром судьбы!

Гита, услышав эти слова, едва не лишилась чувств. Руки ее ослабели, она выронила коробку, которая раскрылась, и увидела «подарок» — это было ее цыганское яркое платье, свадебное сари, патола, из нарядной ткани прекрасной работы. Гита взяла и приложила его к себе. Она поняла глубокий смысл этого подарка, и ее сердце замерло в сладкой тревоге.

— Вы оказываете нам большую честь, — продолжал Бадринатх, согласуясь с восточным этикетом, — ты можешь просить своего отца назначить день свадьбы! Зита достигла совершеннолетия. Она для меня — радость в сердце, но, как тебе известно, не звучит лютня без струн, не катится повозка без колес, несчастлива женщина без мужа — пусть у нее сотня родичей, — заключил Бадринатх свою речь словами древнего мудреца.

Разговор был исчерпан, и Рави, довольный таким исходом, поднявшись с кресла, поклонился Бадринатху, приложив правую ладонь ко лбу, а затем к сердцу.

Бадринатх взаимно поклонился молодому человеку и посмотрел по сторонам, ища глазами свою племянницу.

Гита, догадавшись, что беседа закончена, вышла из своего укрытия.

К ней подошел Рави и, ослепительно улыбаясь, спросил:

— Ты счастлива?

— А?! — вздрогнув, воскликнула она, и на ее больших глазах с длинными ресницами выступили крупные слезы.

— Что такое, Зита? Ты что, плачешь? — с тревогой спросил доктор.

— Я? Нет! Просто что-то в глаз попало.

— Я счастлив, а ты? — нежно улыбнулся Рави своей невесте, обнажив при этом ослепительно белые зубы.

— Я? Я тоже. Так, что даже страшно становится, — тихо проговорила Гита.

— Страшно? — засмеялся Рави. — Отчего же?!

— Рави, как только я скажу тебе, кто я, все…

— Подожди, — прервал ее Рави, — я тебе сам скажу, кто ты. Думаешь, я не вижу, что ты взбалмошная?

— Ой, нет! — со слезами в голосе запротестовала она.

— Что нет? Точно! — со смехом бросил Рави. — А теперь о деле. Я завтра свободен, давай проведем день вместе.

— Но, Рави!

— Да или нет?! — настаивал жених.

— Я не могу, — грустно и с отчаянием в голосе ответила Гита.

Лила, вернувшись с рынка, развешивала под навесом своего дома гирлянды лука и чеснока. Покончив с этой работой, она прошла в дом.

На циновке сидел Рака и чинил свои стоптанные башмаки. Прибивая молотком оторвавшийся каблук, он нечаянно стукнул по пальцу. Тихо ругнувшись, артист рассмеялся.

— Только недавно я был портным, а теперь стал сапожником, — весело проговорил он.

Зита возилась с посудой на кухне и, услышав веселый голос Раки, тоже улыбнулась.

— Подогрей, дочка, еду. Остыла, наверно, — обратилась Лила к Зите.

— Я уже подогрела, — ответила девушка, сидя на корточках у очага.

Лила подошла к ней. Зита попыталась взять кастрюлю, но мать запротестовала:

— Нет-нет! Позволь, я сама!

— Да ну, мама!

Лила, довольно улыбаясь, нежно посмотрела на «дочь».

— Ты что же это, все решила за меня делать? — спросила она. — Пора бы нам, Рака, купить газовую плиту, а то совсем замучились с этой печкой. Надоели эти навозные лепешки, — жаловалась Лила.

— Подожди немного, тетушка, — донесся голос Раки, — через месяц-другой я тебе добуду газовую плиту, я уже присмотрел.

— Ты все только обещаешь! — бросила Лила без всякой надежды в голосе.

В эту минуту послышался пьяный голос, который отвлек их от приготовлений к ужину.

— Рака, пойдем, пропустим по стаканчику, — заплетающимся языком, но громко проговорил парень невысокого роста с темным лицом, видимо, собутыльник Раки.

— Что ты кричишь, за квартал тебя слышно! — откликнулся Рака из глубины комнаты. Он забил последний гвоздь в подметку, попробовал ее изнутри башмака, не прошло ли острие гвоздя, и отложил молоток. Затем надел башмаки и вышел к нетрезвому гостю.

— Пойдем, — продолжал тот, качаясь, — сейчас самое время пойти туда.

— Нет, приятель! Я сейчас на мели. Один ступай, — с некоторым сожалением отклонил Рака предложение собутыльника.

— О деньгах не думай! Я угощаю! — взмахнув рукой, важно произнес парень. — Когда есть, для друга не жалко! — с этими словами он запустил руку в карман брюк и вытащил несколько смятых бумажек. — Вот пятнадцать рупий, видишь? Думаю, хватит? — осоловело уставился на Раку обладатель «овеществленного труда» и покачнулся.

— Тише, не кричи, а то еще ограбит кто-нибудь, — насмешливо проговорил тот.

— Ограбит меня?! Пусть только сунется, я ему враз глотку перережу! — зло и решительно отчеканил друг, и его повело в сторону, но Рака успел вовремя поддержать.

— Держись, не падай, держись! — приговаривал он, намереваясь проводить парня домой.

— Эй, Рака! — крикнула ему вслед Лила.

— Я вас слушаю! — донеслось в ответ.

— Куда это ты?

— Ты подумала, что мы с ним пить идем? А ты знаешь, что у него четверо детей, да еще и жена?!

— Жена! Да… — мямлил пьяный.

— А он бродяга! И много ли достанется семье от его получки, если он выпьет раз, и другой, и третий? Поэтому мне приходится идти туда, куда он ходит напиваться, и просить не давать ему ни капли спиртного!

— Па-па-па-па-па! — издавал нечленораздельные звуки отец семейства, удаляясь в обнимку со своим покровителем.

— Как напьется, так «па-па-па-па-па», как курица, по-человечески уже говорить не может, а только «па-па-па-па-па»! — возмущалась Лила. — А этот тоже, — обратилась она к дочери, глазами указав на Раку, — сегодня трезвый, а завтра тащи его домой на себе! Пойдет, а уж там и остановиться не может, и пьет, и пьет. А! — она безнадежно махнула рукой. — Кто ему запретит? Ни отца, ни матери у него нет, — и Лила глубоко вздохнула. — Не мать, так хоть брат был бы родной. Поэтому-то он и стал таким непутевым! Как ему хорошим стать? Просто не знаю, — с сочувствием в голосе задумчиво проговорила Лила и принялась за работу.

Зита с тревогой ждала возвращения Раки. Она уже несколько раз выходила во двор, на улицу, но он все не появлялся. Прошло два часа.

В синем небе блистали звезды. Зита вспомнила слова из древней сказки: «Месяц восседал, как падишах на бирюзовом троне, окруженный армией звезд». Ночь была тихая. Жара спала. Дышалось легко и свободно. Юное сердце Зиты было снова открыто добру, красоте и любви.

И вдруг она увидела темную фигуру, прислонившуюся к дереву. Подойдя поближе, Зита поняла, что это Рака, пьяный, как говорят сапожники, в стельку.

Зита осторожно подошла еще ближе к нему и сказала:

— Извините!

— Кто здесь? Кто? — встрепенулся он и посмотрел на Зиту. — Ты что пришла?! Уходи! Я, знаешь, хочу здесь быть один! — покачиваясь, бубнил Рака, и его глаза блуждали, отражая блеск яркого месяца.

— Вам надо отдохнуть, — нерешительно и робко сказала девушка.

— Как ты сказала? Отдохнуть? С чего это? — ерепенился он.

— Вам нужно идти домой! — более уверенно сказала Зита.

— А у меня нет дома и никогда не было! Но я все-таки жил где-то? — спросил он сам у себя.

— Конечно, вот и пойдемте, — подхватила она.

— А куда? Ты знаешь? — еле шевелил языком Рака.

— Знаю, пойдемте!

— Интересно, она знает, где я живу, а я не знаю, где живу! Ты правда знаешь, где я живу? Не обманываешь меня? — куражился артист.

— Нет, нет, нет! Пойдемте! — заверила его Зита.

— Ну тогда сейчас проверим, что ты называешь мои домом. Никогда его не было у меня, никогда!

Наконец Зита с трудом дотащила Раку до его лачуги.

— Здесь? Это он, да? — рассмеялся он. — Она называет это, вот это, домом! Да разве это дом? А ну, давай, заходи сюда! — пригласил он свою спутницу.

Они вошли.

— Это все, вот все это, эта дыра называется домом? Так, что ли?! — и пьяный артист неверным жестом руки обвел темные пустые стены своего жилища. Потом, пнув ногой стул и стол, он закричал: — Эту лежанку, эту печь и это окно ты называешь домом? Весело, да? — Он тяжело опустился на топчан, закрыл лицо руками и заговорил совершенно другим тоном. Раздражение, грубость, презрительная ирония — все исчезло.

— У других есть близкие люди, друзья, а у меня их нет. Нет у меня никого: ни матери, ни отца, ни брата, ни сестры, ни друга, ни товарища — никого! — И из его пьяных, мутных глаз потекли слезы. — Безотцовщиной меня называли. И точно, потому что улица меня родила и вырастила. Здесь мне, значит, и умирать придется. В переулке, в котором родился, среди бродяг и нищих!

Зита, затаив дыхание, слушала Раку, и слезы затуманили ее прекрасные глаза. Она очень сочувствовала этому несчастному пьяному парню, в сущности, золотой души человеку. Она его понимала, ибо знала, что сирота, словно дерево при дороге… Она не прерывала Раку.

«Пусть выговорится, пусть поплачет, может, легче будет», — думала она.

— Где жил, там и умру, когда придет время. В этой вот конуре или на улице найдут мое холодное тело! — слезно причитал Рака словами, заимствованными из какой-то сентиментальной пьесы. Он зарыдал и упал на свою «лежанку». — Выбросят на свалку! Конец представления! Гасите свет! — добавил он протяжным жалобным голосом и умолк.

— Кто это сказал, что у вас никого нет? — пыталась успокоить его Зита. Помолчав, она спросила: — Рака, может, перестанете пить?

— Перестать-то, конечно, не так уж трудно, только не все ли равно тебе, пью я или нет?

— А если мне не все равно?

Рака закрыл глаза. Зита, подумав, что он засыпает, взяла маленькую подушку и попыталась подложить ему под голову.

— Эй! Ты что делаешь? — вдруг всполошился он, уставившись на девушку ошалевшими глазами.

Она, ничего не отвечая, нежно смотрела на Раку. И он, успокоившись, быстро заснул.

— Нет, детка, что-то не помогает мне это лекарство, — со вздохом сказала Индира, обращаясь к Гите.

— Конечно, сразу не помогает, зато потом. Если будете принимать без перерыва, станет действовать. Так и господин Рави сказал: «Оно поднимет бабушку».

Гита, опустившись на колени перед постелью старушки, поднесла к ее губам чашку с лекарством.

— Ну, один глоток… второй… умница! — и Гита весело рассмеялась.

— Ах! — вздохнула Индира. — Вот когда ты была маленькой, уговорить тебя, чтобы ты выпила лекарство, было куда труднее!

— Она это умеет, — вмешался Пепло, который тоже подошел к постели бабушки с теннисной ракеткой в левой руке, — кого надо уговорит, а кого надо и поругает!

— О…о! Что-то ты стал рассуждать, совсем как большой! — одобрительно отметила Гита.

— Там тебя один человек ждет. Тот, который денежки всегда носит, — негромко сообщил Пепло и хитро улыбнулся.

— Носит, да не нам, — печально констатировала Индира. — У господина адвоката деньги отбирает твоя тетя и прячет. Деньги твоего отца и твоего деда никогда не достанутся тем, кому они завещаны, — безнадежно закончила она.

— Значит, мое предложение в принципе вас устраивает? — спросил адвокат Гупта, сидя в кресле напротив воспитателей Зиты Бадринатха и Каушальи.

— Я, пожалуй, еще о нем подумаю, — со смехом ответила Каушалья.

— Тогда давайте посоветуемся и с Зитой тоже, — предложил Бадринатх.

— С Зитой? — удивилась Каушалья.

— А я здесь! — объявила Гита, подходя к ним легкой и непринужденной походкой.

— А вот и она сама! — обрадовался Бадринатх.

— Как будто слышала, что мы только что о ней говорили, — хихикая, изрекла тетка.

— О! Обо мне? — с интересом прощебетала Гита.

— Совершенно верно, — поднявшись с кресла, подтвердил Гупта. — Как поживаете?

— Прекрасно! А вы как?

— Спасибо, неплохо.

— Господин Бадринатх! — начал Гупта, усаживаясь.

— Слушаю, — быстро ответил дядя.

— Мне кажется, девочка сильно изменилась за последнее время. Она просто стала другим человеком. У нее появилась уверенность в себе, — с удивлением сообщил адвокат о своих выводах.

— Н…да! Да! — радостно кивнул ему в ответ Бадринатх.

— Но другие тоже меняются. Не знаю, заметно ли вам это? — прозрачными намеками начала Гита. — Мне так даже очень! И знаете, что приятно? Что меняются в лучшую сторону. Правда же, тетя? — лукаво спросила Гита, обращаясь к рассерженной Каушалье.

— А… а… а… — заблеяла растерянная Каушалья, — правда!

— Поразительное превращение! Абсолютно пропала всякая скованность, появилось откуда-то уважение к себе! — продолжал адвокат, любуясь сияющей Гитой. — Я объясняю это большой заботой вашей тети.

— Нет, господин Гупта, моя тетя раньше за мной следила, а теперь я за ней слежу. Мне ведь пошло на пользу ее воспитание. Да-да, те-тя? — растягивая последние слова, с улыбкой спросила Гита.

— Да…а, да…а, — нервно хихикая, согласилась тетка.

— А теперь, — начал серьезно адвокат, — я должен выполнить свой долг. Вот ваше месячное содержание! — с этими словами Гупта вынул из тонкого портфеля пачку ассигнаций.

— Спасибо, господин адвокат, — учтиво ответила Гита.

— Пересчитайте, пожалуйста, — попросил адвокат.

— И что это вам за охота всегда на этом настаивать? — изобразив на лице безразличие, вмешалась Каушалья. — Доченька, пускай дядя пересчитает!

— Дядя? — удивилась Гита. — А он что, не доверяет господину Гупте? Господин Гупта, нет никакой нужды пересчитывать. Деньги получены, — отрезала Гита.

— Но все-таки! — настаивал адвокат.

— О нет, не нужно! Недоверие может только обидеть, — твердо подчеркнула Гита.

— Простите, за все годы, которые я сюда приходил, это первый случай, когда не пересчитывались деньги, — с тонким намеком дипломатично заметил Гупта.

— О, сейчас здесь много всякого другого тоже происходит в первый раз! — И, повернувшись к Каушалье, Гита бросила:

— Что, тетя, так ли я сказала?

— Много другого… да, — нервно процедила тетка.

Озадаченный Гупта поднялся.

— Господин Бадринатх, до свиданья!

— Вы уходите, господин Гупта? — соблюдая этикет спросил Бадринатх.

— Да, мне пора! До свидания, господа, я вас всех скоро увижу! — и он откланялся.

— До скорого свидания! — уточнила Каушалья.

— До свидания, — ответила Гита.

— Я провожу вас, господин Гупта, — сказал Бадринатх и последовал за адвокатом к выходу.

Как только затихли шаги удаляющихся Бадринатха и Гупты и хлопнула входная дверь, Гита, помахав пачкой денег перед хищным лицом тетки и ехидно смеясь, сказала, растягивая слоги:

— Те-тя! — и она указала глазами на деньги.

Каушалья лихорадочно протянула к ним жирные пальцы. Гита отдернула руку с деньгами и встала у нее за спиной; та резко повернулась, и Гита хлопнула ее пачкой денег по двойному подбородку. Каушалья нервно захихикала, в ее глазах появился алчный огонь, и она забормотала:

— Спрятать, спрятать надо денежки!

— Ты так считаешь? — издевательским тоном, лукаво улыбаясь и дразня, спросила Гита.

— Положишь, как говорится, подальше, поближе возьмешь.

— А кто возьмет их у… у…? На вот, прячь! — Гита с отвращением протянула «тетке» деньги.

Та, сияя от счастья, быстро выхватила пачку ассигнаций из рук Гиты и всей своей массой двинулась к сейфу. Гита последовала за ней.

Каушалья, ловко открыв сейф, положила в него деньги и с шумом заперла дверь сейфа. Ключи с прекрасным серебряным брелоком она засунула за пояс юбки и намеревалась уйти, с облегчением вздохнув. Но Гита, подойдя к ней поближе, ловко и изящно освободила «тетушку» от излишнего бремени: ключи, сверкая брелоком, как великолепной серьгой, покачивались в приподнятой руке циркачки.

Раздосадованная Каушалья издала нечеловеческий вопль, подобный вою шакала, и с испугом в глазах уставилась на свою «племянницу», которая весело хохотала.

Вожделенно поглядывая на ключи, Каушалья принялась нервно хихикать.

— У…у! Какая тяжелая связка ключей, и на такой тонкой талии, — издевалась над ней Гита. — Удивительно, как она выдерживает такую большую тяжесть! Придется мне их поносить. Ах! — притворно вздохнула Гита. — А что делать? Придется! — и она подвесила связку ключей себе на пояс.

Каушалья была вне себя от бешенства. Но чутье подсказывало ей, что не следует этого показывать, поскольку можно нарваться на большой скандал. И ей ничего не оставалось как, «виляя хвостом», притвориться лисой, чтобы взять хитростью.

— Можешь их поносить, моя Зиточка!

— Ха-ха-ха! — высокомерно произнесла Гита.

— Зиточка моя! — умоляюще воскликнула Каушалья.

— Ха-ха-ха! Я — Зиточка?! А ну-ка! Ужин готов?! — резко переменив разговор, спросила Гита и посмотрела в упор на Каушалью долгим испытывающим взглядом.

На полном лице тетки всевозможными красками и оттенками отражались все чувства, которые кипели в ее злой и коварной душе.

— Пока нет, — с притворной мягкостью ответила Каушалья.

— Иди и приготовь, поняла? — резко приказала Гита.

— Ага… — покорно произнесла Каушалья.

— Тогда иди! — бросила Гита. — Быстро!

— Я сейчас, сейчас! — с этими словами Каушалья скрылась на кухне.

Глава шестая

Красный диск закатного солнца, коснувшись синей кромки гор, рассыпал на лазурную поверхность моря яркие пучки острых лучей. Раздавалась монотонная песня цикад. Откуда-то издалека доносился тонкий голос флейты.

Раму стоял посреди двора. К нему грациозно подошла женщина, несшая на голове кувшин с молоком, и изящным движением передала кувшин старому слуге. Поклонившись и прикрыв часть лица тонким шарфом-чунари, она мягко повернулась и пошла по направлению к воротам. Щиколотки ее ног были обвиты серебряными браслетами, которые мелодично звенели в такт ее шагам.

Гита, постояв еще минуту у балюстрады, вернулась в холл. Так же, как еще недавно Зита, она подошла к большому портрету в золоченой раме.

На нее смотрели два молодых и красивых лица Рао и Лолиты — родителей куда-то исчезнувшей Зиты, и, конечно, ей даже и в голову не приходило, что это и ее родители тоже.

Однако то обстоятельство, что молодая женщина на портрете была очень похожа на нее, удивляло и тревожило Гиту.

Стоя около этого портрета, она испытывала сложное чувство радости, стыда и раскаяния. Ей радостно было видеть эти лица, она любовалась этой счастливой парой, но в то же время ей было стыдно, что она играет роль их «дочери», она раскаивалась в том, что зашла слишком далеко в этой игре, за которую рано или поздно придется платить.

Но сознание того, что она пытается искоренить зло и несправедливость, вынудившие дочь этих благородных родителей сбежать из роскошного дома, успокаивало ее, придавало ей силы.

«Родителям Зиты, может быть, и нравится, что я, пусть временно, но здесь. Я послана высшими силами, чтобы покарать зло и дать возможность восторжествовать справедливости», — мысленно успокоила себя Гита и легкой походкой поднялась наверх.

— Зита, прошу к столу! Ужин готов, — увидев Гиту, как можно ласковее сказала Каушалья.

Вся семья, кроме Индиры, уже собралась за столом, покрытым белой скатертью.

Гита подошла к столу и весело оглядела всех присутствующих.

Пепло в новой голубой футболке, гладко причесанный на пробор, сиял, поглядывая то на старшую сестру Шейлу, то на Гиту.

— Для тебя сегодня постаралась, приготовила все, что ты любишь: рис, пожалуйста, овощи, пожалуйста! Что ты хотела, все на столе есть, — угодливо рассыпалась в любезностях Каушалья и улыбалась так, что ее круглые глаза исчезали в расплывшихся щеках и на их месте образовывались две щели, поблескивающие хитростью.

— Только кушай на здоровье, только кушай! — с фальшивой интонацией в голосе хлопотала тетка, и Гита очень хорошо чувствовала это.

— Пожалуйста, доченька, сядь, и я тоже сяду.

В тот момент, когда Каушалья наклонилась, намереваясь сесть на стул, предназначенный для главы семейства, Гита ловко отодвинула его, и массивный зад тетки, не найдя привычной опоры, глухо стукнулся о мраморный пол, встретив его упорное сопротивление.

— Ох-ох-ох! А…а…а! — раздался ее вопль.

— Зиточка, кажется, пошутила, проказница, — заикаясь, промолвил Бадринатх и бросился на помощь жене.

— Тебе не больно? — спросил он ее и добавил: — Не сердись!

Пепло с трудом сдерживал смех, соблюдая правила этикета, и только его глаза блестели и плясали, как теннисные шарики.

— На детей нам не следует обижаться, им все прощается! — злобно загоготала Каушалья, поднимаясь с помощью подоспевшего мужа.

— Прощается! — вторил ей Бадринатх.

— А-ха-ха! Милая шутка! — продолжала изображать веселье Каушалья.

— Эй! Место твое не здесь, тетя! — пресекла Гита попытку Каушальи вновь взгромоздиться на «главное» место. — Ты не знала? Вот оно! — указала Гита на стул, стоявший по левую руку от Бадринатха. — Садись!

Каушалья, с трудом выжимая из себя веселые нотки, настаивала на своем:

— Прежде, помнится, я всегда сидела на этом стуле.

— А теперь здесь будет сидеть хозяйка, поняла? Иди садись! — строго приказала ей Гита.

— Мне все равно, — сдалась тетка и продолжала, изображая безразличие:

— Могу сюда, могу и туда. Мне лишь бы сесть, а куда — безразлично! Хоть сюда, хоть куда хочешь, мне и здесь нравится, — с этими словами она уже собралась сесть рядом с Бадринатхом, но Гита властно остановила ее:

— Стоп! Подожди меня! — и она быстро поднялась наверх.

— А куда ушла эта дура? — наклонившись к матери, прошептала Шейла.

— Кажется, она у меня дождется! — также тихо ответила та.

Гита вошла в комнату бабушки.

Индира в светло-голубом сари сидела в кресле и читала книгу.

— Бабушка, пойдемте обедать в столовую, где обедают все, вся семья, — сказала Гита, подходя к ней.

— Ах, как я не люблю там обедать, — ласково возразила Индира.

— Как это «не люблю», когда все ждут только тебя?

— Мне сидеть за столом с «этими людьми»?! — строго и гордо возмутилась бабушка.

— Нет! Не ты, а они будут сидеть с тобой! — уточнила Гита. — Поехали!

Через несколько минут все, кто находился в столовой, с изумлением наблюдали, как к обеденному столу приближается кресло-коляска с Индирой, которая хранила строгое выражение лица. За ее спиной шла, улыбаясь, Гита. Положив свои прекрасные руки на спинку кресла, она осторожно подталкивала его вперед. Она подкатила кресло на освободившееся «главное» место у стола. Возникший тут же Раму укрепил кресло более надежно, поставив его на тормоз. По выражению его лица было видно, что он исполняет эту процедуру с большой охотой.

Бадринатх, в душе проклиная себя за свое безволие, глубоко вздохнул и выпрямился на стуле.

— Отныне, — начала Гита, — здесь сидит хозяйка этого дома. Понятно?

— Как тебе хочется, — подавляя злобу и возмущение, негромко ответила Каушалья.

— И она же должна хранить все ключи. Понятно?

— Понятно, — безнадежным тоном ответила Каушалья, и ей показалось, что под ней нет стула и что она вновь вот-вот рухнет на пол.

«Все рушится! Все ее кропотливые ухищрения, направленные на оттягивание замужества племянницы, собирание денег и драгоценностей, кажется, пошли насмарку.

Нет, нет и нет! Я так этого не оставлю. Когда же вернется Ранджит? С ним надо посоветоваться! Все рушится, все…» — носилось в мозгу Каушальи.

— Возьми, бабушка! — протянула Гита связку ключей Индире.

— Нет-нет, милая, зачем они мне? — отстранившись руками от ключей, запротестовала Индира.

— Я тебя очень прошу, бабушка! Вот твои ключи!

Индире ничего не оставалось, как взять их.

«Ведь как-никак, а я все-таки законная хозяйка этого дома», — с гордостью подумала она.

— А почему никто не ест? — бойко спросила Гита, окинув взглядом притихших домочадцев.

— А ну-ка, обедать! — весело скомандовала она и засмеялась.

Все облегченно склонились над своими тарелками.

Вечером следующего дня Рави, круто развернув машину, подъехал к дому своей невесты.

Ему не терпелось увидеть «Зиту».

В дверях стоял Раму.

Рави поздоровался со слугой, и тот почтительно поклонился.

— Прошу вас, господин доктор! Зита дома, и братец Каушальи приехал, — доложил слуга и почтительно отошел в сторону, давая пройти молодому человеку, «жениху Зиты».

В холле, развалясь на широком диване, обитом серебристой парчой, сидел Ранджит в голубом полосатом костюме. Его левая нога покоилась на низком мраморном столике. Правой ногой Ранджит ритмично постукивал по полу. Этот новоявленный англоман по-хозяйски, с небрежностью и цинизмом западника рассеянно слушал щебетание своей сестрицы.

Гита стояла поодаль, опершись рукой на ажурную оконную решетку.

Приподнятое настроение Рави несколько поостыло, когда он увидел эту сцену. Но приветливые глаза Гиты, засиявшие при его появлении, несколько исправили положение.

— День добрый! — сказал он.

— Здравствуй, мой милый! Как поживаешь? — оживленно ответила Каушалья и встала.

— Спасибо, хорошо.

— А с моим братом я тебя знакомила? — как бы невзначай спросила она.

— Да, помнится, мы встречались. А потом вы, кажется, уехали… — Рави замолчал, пытаясь вспомнить, куда же уехал сей господин.

— В Дели, — подхватил Ранджит, — вы этого, конечно, знать не могли, но это неважно! — небрежно произнес он и поправил серебристый косынку-галстук.

— Ранджит служит у нас в экспортно-импортной кампании, — гордо вставила Каушалья.

— Да, и все-то у него есть, вот только бездомный он! — ехидно бросила Гита, подойдя ближе. Эта фраза вонзилась в спину Ранджита, словно нож, по самую рукоятку.

Она села рядом с Рави, одарив его очаровательной улыбкой.

Рави почувствовал, что разговор приобретает неприятный оборот. Но в душе он был доволен выпадом своей «невесты». Ее прямота и глубокое понимание людей, их психологии, чистота и непосредственность, гибкость ума соответствовали его натуре.

— А потому, — продолжала Гита, — он живет у сестры, а тетя — очень гостеприимная хозяйка, — сделала дополнительный укол она и с вызовом посмотрела на Ранджита.

Ранджит, поежившись, дернул головой и со зловещим огоньком в глазах, немного помедлив, бросил:

— Много говорить стала, сестричка!

Гита, не обратив внимания на его слова, с улыбкой спросила «жениха»:

— Рави, ты не помнишь, как называют брата отца?

— Дядя, — ничего не подозревая, ответил тот.

— А как назвать жену дяди?

— Тетя, — четко сказал Рави, не понимая, куда клонит эта милая интриганка.

— А что такое брат тети? — изобразив на лице полнейшую невинность, опять спросила его Гита.

— Э… э… э… — в замешательстве тянул Рави.

Ранджит подобрал ноги и выпрямился.

А Гита стремительно выпалила:

— Седьмая вода на киселе, дальний родственник, мягко выражаясь!

— Рави, будь любезен, поговори с моим дальним родственником, а я скоро вернусь!

Гита стремительно поднялась и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

Рави мгновенно все понял и, как человек воспитанный, поднялся вслед за Гитой со словами:

— Нет-нет, мне нужно идти!

— Так скоро? — обрадовалась Каушалья. — Наверное, дела?

— Да, вы правы, прощайте, прощайте! — поспешно проговорил он.

— До свиданья, Рави, — нежно ответила Гита, глядя ему в глаза.

Когда дверь закрылась, Гита, повернувшись к Каушалье, бросила приказным тоном:

— Ах, тетя! Это мой родственник, хотя и дальний, займи его! Те-тя! Прощай! Салют! — и она убежала наверх.

Последнее слово «салют» она произнесла намеренно, дразня «английского бизнесмена» — Ранджита.

— Ранджит, ты понял, что делается?! — трагически воскликнула Каушалья, когда они остались вдвоем.

— Молчи! — прорычал он. — Сама виновата! Распустила! Стоило только мне уехать, и недели не прошло с моего отъезда, и тут такое, что в месяц не исправишь! — кричал Ранджит, глядя на растерянное лицо сестры.

— А что ты видел? Ты ничего еще не знаешь! Рассказать, так ужаснешься! — и Каушалья со слезами принялась подробно описывать брату все перипетии прошедшей недели.

Ранджит был взбешен. Ему казалось, что пол покачнулся у него под ногами.

— Держись, подлая дрянь! Ты мне ответишь за все! — гневно обращался Ранджит к отсутствующей Гите. — За спину этого Рави спрятаться хочешь? Забылась, похоже, моя наука?!

Ранджит резко поднялся и стал ходить вокруг своей сестрицы, как тигр в клетке.

— Ну, да я поучу ее! — И он, сорвавшись с места, устремился к лестнице и быстро поднялся наверх.

Каушалья почувствовала, что из этого может получиться мало чего хорошего, и, откинувшись на спинку кресла, зарыдала.

Ранджит, резко открыв дверь, вошел в комнату Гиты. Несколько мгновений она слегка удивленно смотрела на его искаженное злобой лицо. Она ожидала этого прихода.

«Конечно, сестрица не замедлила выложить братцу все наболевшее», — про себя заключила девушка.

— Ты, я вижу, совсем свихнулась, — начал Ранджит, — кажется, пора привести тебя в чувства. Без меня сестра стала чуть потише, вот ты и возомнила себя чересчур смелой! Ты не забыла, как гладит мой ремень?! — И он, сняв пиджак, вытащил из брюк широкий кожаный ремень с золоченой пряжкой и двинулся по направлению к Гите.

Гита, сразу оценив обстановку, молниеносно вспрыгнула на тахту и взирала на Ранджита свысока.

— Этот ремешок, — он потряс ремнем перед Гитой, — я помню, оставил немало отметин на твоей спине! — и с размаху ударил ее по ногам.

Гита спрыгнула с тахты и прислонилась к стене.

— Пора, девочка, снова приниматься за домашнюю работу! — и он снова ударил ее.

Гита вздрогнула от боли, но не издала ни единого звука, а только еще плотнее прижалась к стене и заслонила лицо руками.

— Станешь, как прежде, убирать дом, — приговаривал Ранджит, нанося удары один за другим, — готовить обед, стирать белье, мыть посуду, поняла?! — яростно кричал он, замахиваясь, чтобы нанести очередной удар.

Но теперь Гита ловко увернулась от удара, и он, потеряв равновесие, упал на колено. Воспользовавшись моментом, Гита перепрыгнула через тахту и оказалась в противоположной части комнаты.

«Ну что ж, — сцепив зубы, подумала она, — как говорят мусульмане: последнее лекарство — огонь и последняя хитрость — меч».

И кровь древних раджпутов, огненной династии Пратихаров, взыграв, закипела в жилах Гиты.

В тот момент, когда злобный Ранджит подбежал к ней и вновь замахнулся ремнем, чтобы нанести очередной удар, она, как черная пантера, ногой нанесла в живот Ранджиту «хуг».

«Великий боец», согнувшись пополам, упал на пол, ударившись головой о мягкий угол тахты. Гита в мгновение ока очутилась около своего обидчика и выхватила ремень из его руки.

И вот тот же самый ремень, поменяв хозяина, с визгом рассекая воздух, опустился на Ранджита и горячо охватил его ребра и спину. Его голубая рубашка лопнула, в прорехе сверкнуло голое тело.

— Ты будешь учить меня, как себя вести?! Вот так я себя веду в подобных случаях! Вот так! Вот так! — приговаривала Гита.

Удары ремня потрясли почки «великого воспитателя», и его стошнило. Ранджит со стоном покатился по полу, норовя выскочить в дверь. Но очередной сокрушительный удар ремня прожег ему спину. Несколько секунд он находился, как говорят борцы, «в партере», на четвереньках, затем, повалившись набок, он докатился до лестницы.

Гита в два прыжка догнала его и снова принялась наносить удары ремнем, не давая противнику опомниться.

Ранджит охал и стонал, а потом завыл, как раненый буйвол.

Карающая десница Гиты обрушивала на него все новые и новые удары.

Наконец, свалившись со ступенек, Ранджит выполз в холл.

— Прошу, сестричка, не надо! — умолял он.

— А ты еще и трус, как я погляжу! Сейчас ты сразу научишься, как надо себя вести! — и Гита изо всех сил замахнулась еще раз.

На этот крик в своем кресле-коляске выкатилась Индира и, увидев происходящее, крикнула:

— Зита, оставь его!

— Бабушка! Прошу! Спаси, защити меня! — взмолился Ранджит.

— Как же ты, трусливый шакал, просишь защиты у той, чьи слезы тебя никогда не трогали?! — с этими словами Гита снова нанесла ему сильнейший удар по ребрам.

Она, наверное, запорола бы Ранджита до полусмерти, если бы не крик Индиры:

— Зита, прочь! Зита, ты и меня не послушаешь?!

— Ты запрещаешь? — удивилась Гита.

— Послушай, послушай меня! Иди в свою комнату! — взволнованно убеждала ее Индира.

Ранджит продолжал лежать на полу, и из его полуоткрытого рта вырывались протяжные стоны.

Гита резко бросила ремень рядом с его владельцем.

— Да ты разве мужчина? Тебе только осталось надеть эти браслеты, — и она бросила в лежащего на полу Ранджита браслеты, снятые со своей руки.

Повернувшись спиной к своей жертве, она подошла к лестнице и стала медленно подниматься по ступеням. На ее пылающем лице гневно сверкали черные, как антрацит, глаза. Воинственная осанка и весь ее вид напоминали Чанд Биби, правительницу Ахмаднагара, под руководством которой императорские войска Акбара, не сумев взять город, отступили.

За окном виднелась небольшая роща финиковых пальм, далее, у подножия синеющих гор, раскинулись сандаловые рощи, пестрея в объятиях лиан и орхидей.

— Красив наш Малабар! Правда, внучка? — с улыбкой сказала повеселевшая Индира.

— Да, бабушка, — ответила Гита.

— А вон там, видишь, справа от моря, сплошные темные полосы зеленого леса? Это остатки когда-то непроходимых джянгл, по-европейски джунглей, — объясняла бабушка.

— А что ты читаешь, бабушка? Что у тебя за книжка?

— Это, внученька, священная книга «Бхагавадгита», песнь Господня, или просто «Гита».

— Гита?

— Да.

«Звучит так же, как мое имя», — с удивлением подумала Гита.

— Гита — это только часть большой «Махабхараты», которая состоит их восемнадцати томов, в ней собрана вся мудрость древней Индии.

Каждый человек, внученька, должен выполнять свой долг, дхарму, в соответствии с той варной, группой, в которую входит тот или иной человек. Вот ты, со стороны матери относишься к военной элите — вождям, кшатриям, а со стороны отца — к брахманам — они у нас считаются высшим сословием. Главными добродетелями брахманов являются смирение и покорность, терпение и самоотвержение, ахимса.

Борьба со злом — удел Бога, временами являющегося с этой целью на землю, аватара.

— Это хорошо, бабушка. Но Бог может прийти и в образе любого человека, чтобы покарать зло.

— Конечно, внученька, — ответила ей Индира, сияя глазами.

Гита, усевшись у ног бабушки, с большим интересом и вниманием слушала ее слова. Так дети слушают сказки.

— В обязанности кшатриев, поскольку они в основном воины, может входить и насилие, и уничтожение.

— Вот как? Я хочу быть, бабушка, и тем и другим.

— А ты и так, милая, прекрасна и умна и, главное, справедлива. Ранджит, наверное, надолго запомнит, как ты наконец-то ответила на его постоянные издевательства и побои.

— А вот, послушай, — Индира открыла книгу, нашла нужную страницу и прочитала: — «И сказал тогда своим ученикам Бог Кришна: «Я приду в этот мир, когда в нем не будет насилия».

— И он поможет людям одолеть зло? — спросила Гита.

— А вот дальше, — и бабушка, полистав книгу и найдя отмеченное место, продолжала читать: — «Каждый из нас, кто борется против зла и насилия, принимает обличие бога».

Гита была очень рада, что все в этой священной книге совпадает с ее мыслями. Но ее мучило еще одно обстоятельство, и она спросила Индиру:

— А вот, если, бабушка, чтобы победить зло, нужно кому-нибудь солгать, это большой грех?

Индира тут же нашла нужные строки и прочитала:

— «И сказал нам Бог Кришна: если для торжества справедливости нужно скрыть правду, то и ложь становится правдой», — вот так, внученька! — и Индира погладила по голове склонившуюся к ней внучку, окончательно успокоенную последним изречением Кришны.

Ранджит, облаченный в голубой парчовый халат, после завтрака пил чай, принесенный к нему в комнату слугой Раму.

Допив последний глоток, он погрузился в широкое кресло с большими подлокотниками, обитое плотным шелком. Откинувшись на спинку, устроился поудобнее: вытянул ноги и положил их на обтянутый бархатом пуф. Поискал сигареты, но не нашел. Раздосадованный, он нервно дернул верхней губой — и его аккуратно подстриженные черные усы вздрогнули, как мышь.

Прикрыв глаза, Ранджит стал обдумывать ситуацию, сложившуюся в его «делах» после поездки в Дели.

«Завтра в «Карачи» меня будет ждать Сандра, а Юсуф еще не рассчитался за свое поручение», — вспомнил он.

«Придется срочно ехать к нему и его друзьям в пещерный храм на острове Гхагапури», — решил Ранджит, и его мысли переключились на «Зиту».

«После побега из дома в нее как будто демон вселился! И с ней ему, кажется, не справиться. А если события и дальше будут идти тем же чередом, то Рави, вероятно, женится на ней, и довольно скоро. Свадьба, как сообщила ему Каушалья, состоится на днях».

Ранджит панически боялся, что небылица о его работе по экспорту-импорту, так усердно распространяемая сестрицей, после свадьбы «Зиты» неизбежно обнаружится. Рави и Гупта сразу поймут, что деньги ему дает Каушалья. И он прекрасно сознавал, что после этого ему ничего не останется, как покинуть этот роскошный дом и переехать в гостиницу.

Он с тоской обвел глазами комнату, в которой «опочивал», и в его темной душе всколыхнулись зависть, ненависть и жажда мщения, страстная и жгучая.

Кожа на его спине побаливала, а ребра ныли.

«Подожди же! Будет еще момент, когда я отомщу!» — злобно подумал он, теряя способность рассуждать логически и обстоятельно. В его голове все смешалось. Приступ бешенства от сознания невозможности влиять на происходящие события окончательно лишил его здравого смысла.

Дверь открылась, и вошел Раму, тяжело дыша.

— Ваши сигареты, господин! — сказал слуга, переводя дух.

— Я тебя с этой пачкой почти час жду! Тебя только за смертью посылать! — зло и раздраженно напустился Ранджит на первую попавшуюся невинную жертву.

Он вставил сигарету в зубы и процедил:

— Ну, что ты уставился? Дай мне огня!

Раму, поспешно наклонившись, чиркнул спичкой, но она сломалась.

Глаза Ранджита беспокойно забегали, выражая нетерпение избалованного восточного деспота и грозя расправой.

— Сейчас, сейчас, — виновато пробормотал слуга, доставая из коробки другую спичку. Он снова торопливо чиркнул, и наконец-то огонь, «божий посол», был извлечен из небытия на белый свет.

Раму поднес треугольный лоскуток пламени к сигарете господина. Тот прикурил и, затянувшись, пустил дым в лицо старику.

— Не можешь даже зажечь! На что же ты тогда годен? А теперь убирайся! — с этими словами он толкнул Раму ногой.

Бедный слуга, покачнувшись, упал, неловко раскинув усталые старческие руки.

В это время по коридору шла Гита. Одетая в легкие темные брюки и белую блузку, подпоясанную широким поясом, она держала в руках теннисную ракетку и мяч, намереваясь поиграть с Пепло. Девушка услышала шум и поняла, что в комнате Ранджита творится что-то неладное. Резко открыв дверь и войдя, Гита увидела Раму, который лежал на полу, делая безуспешные попытки подняться. Он ушиб плечо, и старый сустав ныл, отдавая острой болью в голове. Она бросилась к слуге и помогла ему подняться на ноги.

— Ранджит! Раму почти вдвое старше тебя. Он, наверное, ровесник твоего отца. Поэтому извинись перед ним! — спокойно сказала Гита.

Она обошла вокруг кресла, на котором невозмутимо восседал «господин», и бросила:

— Я жду! Надо извиниться.

Ранджит снял ноги с пуфа и встал.

Раму, растерянный, стоял в стороне и не знал, что ему делать: уходить или оставаться?

Гита подала ему знак, чтобы он не уходил.

— Ты понял, что я тебе сказала? Извинись сейчас же перед стариком! — настаивала молодая «хозяйка», играя ракеткой и мячиком.

«Братец» молчал и затравленно озирался на Гиту.

— Говори: «Прошу вас, Раму, извините меня! Прошу!»

— Прошу… — еле слышно выдавил из себя Ранджит.

— Не так! — оборвала его девушка и вновь повторила слова, которые надлежит произнести гордому господину.

— И поклонись, — добавила она.

По Ранджит стоял, как изваяние, молча и не двигаясь с места.

Потеряв терпение, Гита наотмашь ударила Ранджита ракеткой по щеке.

Тот от неожиданности упал на колени, обхватил ноги старика и скороговоркой выпалил продиктованную ему фразу:

— Прошу вас, дорогой! Прошу вас, Раму, извините меня!

— Что вы, что вы, господин! — воскликнул старый слуга в глубоком смущении.

— Довольно! — удовлетворенно сказала Гита.

Она подошла к столику, на котором лежала пачка «Кента», и спросила:

— Ну? Какие ты куришь сигареты? — и, рассмотрев пачку, добавила с издевкой:

— Понятно, губа не дура! Дороже этих нет. А ты их заработал? Я знаю, в какой «компании» «экспорт-импорт» ты служишь! На чьи деньги живешь? Тунеядец! Так вот, теперь ты будешь помогать домашним по хозяйству! А то не получишь ни еды, ни этих своих сигарет, понял?

— Раму, слушай меня, — обратилась она к слуге.

— Да?

— Теперь за овощами на базар будет ходить он! — властно объявила девушка и взглянула на съежившегося Ранджита.

Резко повернувшись, Гита вышла, громко хлопнув дверью.

Ранджит бессильно опустился в кресло, впервые в своей жизни потрясенный до основания двумя жестокими и неожиданными уроками, преподанными ему молодой «хозяйкой». Он был по-настоящему «выбит из седла».

«Надо же, дрянь такая, узнала про сказку об «экспорте-импорте»! Неужели она догадалась, что деньгами меня снабжает сестра?!» — про себя негодовал поверженный «господин».

Все его надежды овладеть богатством, женившись на Зите, окончательно рассыпались в пух и прах.

Надев свой новый голубой костюм в широкую полоску и обвязав шею галстуком, он спустился в холл.

— Я еду на базар, — бросил он через плечо Раму и, выйдя во двор, направился к гаражу.

Через полчаса «Ролс-ройс» примчал его на остров Элефанта (Гхарапури). Ранджит вышел из машины и направился к полуразрушенному пещерному храму. Пробравшись через толпы туристов, направлявшихся к самому большому храму, где высится гигантский бюст трехликого бога Шивы, он вышел на большой каменный пустырь. Солнце нещадно палило. Раскаленная пыль, носившаяся в воздухе, забивала ноздри. Достигнув невысокой горы, заросшей густой травой и кустарником, Ранджит, озираясь, вошел в черное овальное отверстие пещеры. Его окружили полумрак, молчание и долгожданная прохлада. В глубине возвышалась массивная ступа. В небольшом углублении стены слабо мерцал единственный светильник. На низкой каменной скамейке сидел мужчина в белой чалме и дхоти с обнаженным торсом. Он жевал бетель.

— Вы господин Ранджит? — вдруг спросил мужчина.

— Да, он самый, — ответил тот и не узнал своего голоса.

— Пойдемте, я провожу вас к господину.

— Будьте так добры.

Они прошли в огромный сводчатый храм, вырубленный в скале. Вход подпирали круглые колонны.

— Горы — престол богов, — сказал Ранджиту его спутник, — а богиня Парвати, супруга всесильного Шивы — бога-оплодотворителя и разрушителя, была дочерью гор.

Между двумя высокими каменными ступами в каменном кресле сидел мужчина в белой чалме и белом длинном одеянии и курил хукку — трубку с мундштуком для курения через воду. Рядом стояли маленькие кочерга и щипцы для разгребания древесных углей на случай, если трубка погаснет. В стороне, у каменного шивалингама стоял другой мужчина, пониже ростом, в таком же белом одеянии. Он направился навстречу пришельцу по пыльному каменному полу, усеянному лепестками цветов.

— Приветствую вас, господин Ранджит, — с поклоном сказал он.

Ранджит кивнул головой и посмотрел на мужчину, сидящего на каменном троне.

— Господин Ранджит, как вы себя чувствуете? Как ваше драгоценное здоровье? Даруют ли вам боги удачу? — спросил его тот. — Как мне сообщил господин Юсуф, всесильный Шива помог вам выполнить поручение, — и он внушительно посмотрел на каменное изваяние бога Шивы.

— Благодарю вас, я здоров и надеюсь, что вы тоже, судя по вашему виду, — ответил Ранджит.

— Вот, получите! — незнакомец вынул из шкатулки конверт и протянул его гостю.

Тот взял конверт и быстрым движением положил его в карман.

— Не хотите ли покурить, чаю, бетель? — предложил мужчина пониже ростом.

— Нет, нет, благодарю вас! У меня масса дел. Я должен идти, — заторопился Ранджит.

— Что ж, проводите господина! Да, — остановил он его, — мы всегда к вашим услугам. По любому вопросу можете обратиться к нам.

— Спасибо, — поклонился Ранджит, — я обязательно прибегну к вашим услугам при случае. А что касается меня, господин, то взаимно, — и он вышел в сопровождении смуглого мужчины в дхоти.

Раскланявшись с ним и вручив ему пять рупий, Ранджит вышел на ослепительно яркий пустырь. Оглянувшись по сторонам, он быстро зашагал к машине.

Раннее утро. Багровый лик солнца медленно выплывал из-за синих гор, чтобы вновь залить своими палящими лучами землю, едва успевшую отдохнуть от зноя.

Свежий ветерок играл в могучих кронах деревьев ашоки, эвкалиптов, горькоплодных ним и манго.

Лила, вставшая еще до рассвета, поставила на табурет полное ведро с водой. Склонившись над низким очагом — глиняной печкой, она подбросила в огонь сухую навозную лепешку и, сев на корточки, принялась сбивать масло.

— Дочка! С добрым утром! Как спалось, моя золотая? — обрадовалась она, увидев Зиту, которая тихо подошла к ней.

— Спасибо, хорошо, мама, — слегка поклонилась Зита.

— Ты бы сходила на рынок, дочка. У нас все кончилось: ни перца, ни былинки зелени.

— Хорошо, мама, я сейчас.

Зита отдернула в сторону занавеску, за которой находилась ниша, заменяющая шкаф. Здесь, на полках, было все ее новое хозяйство: небольшое зеркало, гребень, флакон с маслом для волос, коробка из-под конфет, в которой лежали нитки, иголки, спицы и всякая мелочь.

Быстро собравшись, она ловко застегнула ремешки на сандалиях. Легко позавтракав, Зита взяла корзину для овощей и, весело покачивая ею, вышла во двор.

Ранджит торопливо сел в машину.

— На рынок. Центральный. И быстро, — приказал он водителю, дремавшему за рулем.

Развернувшись, «Ролс-ройс» легко пошел по широкому шоссе в пестром потоке автомобилей всевозможных марок. Многочисленные велосипеды и велорикши проносились почти вплотную к ним.

Вскоре они переехали через мост, соединяющий два острова, и водитель, улыбнувшись, сказал:

— Господин Ранджит, рынок справа. Нам придется развернуться у следующего светофора, здесь поворот запрещен.

— Ладно. Я выйду. А ты подъезжай к входу и жди меня, — лениво ответил тот.

— Хорошо, господин!

Ранджит вышел из машины, пересек улицу и оказался на рынке, через минуту смешавшись с шумной толпой покупателей и продавцов. Он двинулся вдоль высоких прилавков с навесом, в изобилии заваленных всевозможными овощами и фруктами, в которых разбирался довольно слабо. Подойдя к высокому толстому продавцу с непокрытой стриженой головой, он спросил:

— Лимоны ваши сколько стоят?

— Сколько и всегда.

— Ну, а вот эта вся зелень?

Продавец понял, что перед ним совершенный профан, и ответил грубовато, повышая голос:

— Зелень-то у меня вся разная, и цена, стало быть, тоже! Выбери, вот тогда я и скажу цену, — разозлился он.

— А зачем так сердиться? Я ведь только спросил. О! А это что такое? — воскликнул Ранджит, уставившись на крупные плоды коричнево-фиолетового цвета с тупыми концами, похожими на нос буйвола.

— Баклажаны.

— По-вашему, они так выглядят? — удивился горе-покупатель, хотя ел их почти каждый день и очень любил, но не имел ни малейшего представления о том, как выглядит этот овощ в его природном, естественном виде.

— Конечно! — поразился продавец.

И вдруг Ранджит замер: лицом к нему, между пирамидами всевозможных фруктов в следующем ряду, стояла девушка в белом сари и торговалась с продавщицей зелени. Ее облик казался ему очень знакомым. В этот момент девушка подняла свои черные с бархатными ресницами глаза, и их взгляды встретились. Ранджиту показалось, что дыхание его остановилось. Он протер глаза.

— Ну, вы будете что-нибудь брать? Если нет, то отходите, не мешайте торговать, — услышал он голос, доносившийся как будто издалека, и с трудом понял, что эти слова относятся к нему.

Во рту у него пересохло от волнения.

— Господи! Да это же Зита, Зита… — повторял он про себя, не веря своим глазам.

Глаза Зиты испуганно расширились. В них застыл ужас. Глядя на этого мужчину, устремившего на нее удивленный и пожирающий взгляд, она испытала сильнейшее нервное потрясение, вернувшее ей память. Произошло излечение по древнему принципу: «подобное лечится подобным». В первое мгновение она была удивлена, что знает этого мужчину. Но память сразу воскресила в ней все подробности ее прошлой жизни, которые, как кинолента, пронеслись в ее мозгу за несколько секунд. И она вспомнила все: этот мужчина — брат ее тетки, Каушальи. Это он бил ее, издевался над ней и подложил свой кошелек под ее подушку. Она ведь не Гита, а Зита! И живет не у себя дома, а в бедной цыганской семье, а Лила ей вовсе не мать. Резко отвернувшись от Ранджита, Зита поспешила скрыться в толпе.

На какую-то долю минуты Ранджит потерял способность двигаться — его ноги словно приросли к земле. Но вдруг, словно подхваченный неведомой силой, он сорвался с места и, толкаясь и сбивая людей, бросился вслед за Зитой. Достигнув перехода, он, к его счастью, увидел, что девушка в белом сари села в автобус. Не найдя свой «Ролс-ройс», он подбежал к стоянке такси. Несколько таксистов-сикхов сидели на циновках рядом с машинами.

— Срочно, быстрее, такси! — закричал Ранджит.

— Твоя очередь, иди ты, — сказал крупный мужчина своему коллеге.

Водитель, в серой чалме, с длинной курчавой бородой, медленно и лениво подошел к машине и сел за руль.

— Скорее! Вон за тем синим автобусом! Скорее! Не потеряйте его из виду!

— Господин хочет выследить свою неверную супругу? — весело спросил водитель.

— Да, да… — рассеянно бормотал пассажир.

Автобус повернул и остановился у невысокого моста.

— Стойте! — приказал Ранджит.

Обливаясь потом в раскаленном салоне такси, он прорезал взглядом пеструю толпу, скопившуюся на остановке, и стал внимательно рассматривать каждого выходившего, словно отыскивая среди множества бусинок самый драгоценный для него перл.

Вот и она, Зита! Девушка в белом сари с небольшой корзиной в руке направилась вдоль неширокой улицы, застроенной одноэтажными домами.

Преследователь быстро расплатился с таксистом и, теперь уже не спеша, вышел на тротуар. Он остановился у невысокого бананового дерева и посмотрел вслед быстро удаляющейся фигуре в белом. Затем быстрым шагом, прижимаясь поближе к стене, прошел метров двадцать, держа цель на расстоянии.

Девушка, оглянувшись, быстро свернула за угол.

Теперь уже не скрываясь, Ранджит побежал, что есть мочи, сбив по пути велосипедиста. Пролепетав какие-то извинения, он двинулся дальше. Сразу за углом он увидел широкий двор и небольшой дом с одним окном, покрытый черепицей.

Во дворе мальчишки шумно играли в камешки.

«Наверняка в этом доме, — решил Ранджит, — ведь я бежал всего одну минуту, не больше. Это была Зита. Кто же еще тогда… Да! Есть над чем поработать! Здесь какая-то загадка!» — лихорадочно подумал он, и его темная душа болезненно-сладко заныла.

Глава седьмая

В последние дни Рака сильно преобразился. Походка его обрела прежнее величие и мягкость царя джунглей.

Он почувствовал, что Гита стала, наконец-то, относиться к нему серьезнее, оставив глупые оскорбления и некую туманность в их отношениях. Забота, внимание и нежность с ее стороны взбудоражили его недоверчивое сердце, давно отвыкшее от всего этого.

«Она любит меня! Она об этом сказала, сказала глазами!» — радостно думал он.

Теперь он не брал в рот ни капли спиртного, обходя стороной всякие забегаловки и кабаки. Дружки поглядывали на него недовольно, но с уважением.

Рака решил, что сегодня же сделает Гите предложение. Тетушка Лила уже давно талдычит ему об этом.

Действительно, упустить такую девушку — большой грех! Да и сколько можно ходить вот так, бобылем? Пора завести свою семью! После свадьбы пойду работать на строительство домов на окраине города. Подрядчику я понравился», — рассуждал он, быстро шагая по асфальту, который так раскалился, что обжигал ноги даже через подошвы сандалий.

Рака вошел во двор и окликнул:

— Тетушка Лила! Гита дома?

Не получив ответа, он вошел в дом.

Лила сидела у очага, помешивая рис, который варился в небольшой кастрюльке.

— А, Рака! Входи, входи, — улыбнулась она, увидев статного парня.

— Гита в храме?

— Да нет, она пошла на базар, купить немного зелени.

— Давно?

— Скоро должна вернуться, — ответила хозяйка, и вытерев полотенцем руки, подошла к нему и села рядом.

— Устала я, Рака! Жизнь проходит как-то однообразно. Вот ты! Ну что ты целыми днями делаешь? Пора стать уважаемым человеком, заняться достойным делом… — но ей не суждено было закончить свою наставительную речь, так как в дверях появилась запыхавшаяся и испуганная Зита.

Артист, вскочив на ноги, бросился к ней и спросил с тревогой в голосе:

— Гита, где ты была? Что это с тобой? Ты вся дрожишь, на тебе лица нет!

— Ой, Рака, милый, я была на базаре! — Она вошла в дом, поставила корзину на скамейку и бессильно опустилась рядом.

«Боже мой! Сколько же прошло времени с того часа, как я ушла из дома? Рака… Это он спас меня!» — с ужасом вспоминала она, безвольно опустив руки и прикрыв глаза.

— Дочка! Тебе плохо? — встревожилась Лила. — Наверное, перегрелась на солнце. Приляг, милая! — Лила подошла к ней и взяла ее за руку.

— Ничего, ничего, тетя! — рассеянно ответила та.

— Тетя? — удивился Рака.

Лила строго посмотрела на него. Уложив Зиту в кровать, она заботливо укрыла ее одеялом.

Спустя полчаса Зита поднялась. Рака, в растерянности, все еще сидел на циновке. Она подошла к нему и улыбнулась.

— Рака, милый мой, добрый мой человек. Ты спас мне жизнь?

— Доченька, не надо об этом вспоминать, — поспешила успокоить ее Лила.

— А давно это было, скажите? — спросила Зита.

— Что вспоминать об этой безделице! Ну, искупалась немного. Так что из того! Тебе не следовало так огорчаться из-за пустяковой перебранки, — по простоте душевной ответил Рака.

— Рака, милый, а давно это было? — повторила она, слегка дрожа.

— Да уже с неделю прошло. А ты что, не помнишь? Вообще-то и хорошо, что не помнишь. Зачем вспоминать? Жизнь идет вперед.

— Неделя? — переспросила девушка и стала понемногу успокаиваться.

«Что ж, я пойду в храм — помолиться Богу, раскаяться в своих грехах. Хорошо, что этот замечательный Рака, посланный мне Всевышним, спас меня от смерти!» — и сейчас ее прежнее намерение покончить собой казалось ей страшным кошмаром.

«Неужели теперь меня смогут найти и вновь вернется та прежняя жизнь, полная страданий, среди невежественных и злых людей», — мысленно содрогалась Зита.

— Гита, ответь мне, что с тобой? — настаивал Рака.

— Ах, Рака, мне страшно! — неровным голосом промолвила девушка.

— Страшно? Чего же ты боишься?

— Может так случиться, что меня увезут отсюда…

— Ха! Кто это может увезти тебя отсюда? От меня? Это не так просто! — уверенно успокоил ее артист.

— Нет! Разные у нас судьбы! — тихо и грустно сказала Зита.

— Судьба от самих людей зависит. Сейчас я тебе это докажу! — торжественно объявил он.

Рака подошел к своей избраннице, нежно взял ее под руку и вывел из дома во двор.

Зита ахнула от неожиданности и изумленно спросила:

— Куда ты меня ведешь, Рака?

— Думаю, пора нам с тобой, Гита, шагать по одной дорожке. Пора! Давно уже! — с улыбкой ответил он.

Они подошли к невысокому дому.

— В этом доме живет потомок Нанака, поэта и пророка, который учил о равенстве между людьми, независимо от вероисповедания и каст. Он утверждал, что мирская активная жизнь, жизнь среди людей и во имя служения людям, угодна Богу более, чем отшельничество.

— Да? — удивилась Зита.

— Конечно! И мы сейчас зайдем в этот дом.

— Зачем, Рака?

— А зачем ходят молодые люди к священнику? — весело и лукаво спросил ее Рака.

— По разным причинам.

— Гита, милая, мы должны с тобой пожениться! Ты согласна?

— Ах, Рака, это так неожиданно для меня. Но я полюбила тебя всем сердцем. Как ты хочешь, так и будет! — И ее глаза, прекрасные глаза Зиты, так похожие на глаза ее матери, Лолиты, увлажнились.

— Ну вот и хорошо! — обрадовался Рака.

Он нежно обнял Зиту за плечи, и они вошли в дом священника сикхов.

Служитель культа в белой длинной рубахе, ризе, и в белой чалме сидел на коврике перед раскрытой «Грантх-сахаб» — священным писанием. Сложив руки на груди, священник предложил молодым людям сесть. Заметив, что девушка с особенным вниманием смотрит на книгу, священник сказал:

— Эту священную книгу сикхов «Гуру-грантх-сахаб» составил великий гуру Арджун в начале семнадцатого века.

Он умолк, ожидая, что скажут молодые пришельцы, хотя по их лицам он, кажется, догадался о причине посещения.

— Мы, — смущенно начал Рака, — решили объединить свои пути в этой данной нам Богом жизни.

— Вы согласны? — обратился священник к девушке.

— Да!

— Что ж, восемнадцатого дня этого месяца я свободен и готов свершить долг, возложенный на меня Господом.

Рака хотел было возразить: ведь ждать еще целую неделю, но по выражению глаз священника он понял, что это бесполезно.

— Хорошо! Значит, свадьбу назначаем на восемнадцатое, — вздохнув, согласился жених.

Будущие молодые супруги поднялись и, откланявшись, вышли из дома священнослужителя притихшие и радостные.

«Вот тогда, — обрадованно думала Зита, — меня, замужнюю женщину, никто не посмеет обидеть, и опекунство со стороны тетушки на этом закончится».

После слежки и погони за Зитой, которые привели его к положительным результатам, Ранджит пребывал в прекрасном расположении духа.

Поймав такси, он уже через несколько минут был около отеля «Карачи», где его поджидала Сандра.

Поднявшись в номер, он дал ей небольшую сумму денег, достаточную для того, чтобы расплатиться за проживание в гостинице и на мелкие расходы. От нее он позвонил Юсуфу и поблагодарил за четкость, с которой ему был выплачен гонорар.

— Господин Юсуф, — продолжал он, когда Сандра зашла в ванную, — у меня есть к вам просьба.

— Слушаю вас внимательно, — раздалось в трубке.

— Наверное, завтра мне понадобится ваша помощь. Мне нужно… как вам сказать… в общем, увезти одну девушку.

— Украсть?

— Что-то в этом роде.

— Невесту?

— Наверное. Я буду вам очень благодарен.

— Хорошо завтра утром позвоните. Я выделю вам людей. Но это будет стоить вам денег. Сумма будет зависеть от сложности операции.

— Это простая операция, — заверил «клиент».

— До завтра! До звонка! — простился Юсуф.

Ранджит повесил трубку.

— Сандра, дорогая, я ушел, — крикнул он любовнице сквозь запертую дверь ванной.

— Ах! — воскликнула Сандра. — Почему так скоро?

— До вечера, — сказал Ранджит и вышел из номера.

Через час он был уже у себя в комнате.

Облачившись в халат, он расхаживал из угла в угол и курил сигарету за сигаретой.

«Итак, дорогой Ранджит, — думал он, — разберемся: что, где и как. Кто нас обидел, когда и за что. Зиту надо срочно увезти и выяснить, кто здесь, в доме. Вероятно, это двойник Зиты. В полиции все перепутали. Надо срочно туда пойти и у соседей дома, где обитает Зита, выяснить, кем она назвалась, что не составит труда», — и он вышел из комнаты. В холле Ранджит увидел Бадринатха, сестру и священника.

— Свадьба? Придется с этим пока что подождать. В этом месяце совершается много обрядов. Освобожусь восемнадцатого числа, тогда пожалуйста! — донесся голос священнослужителя.

— Хорошо, я согласна! — сказала Каушалья.

— А если пораньше? До восемнадцатого-то вон еще сколько дней, — попробовал возразить Бадринатх.

— Это невозможно! Только восемнадцатого. Раньше не могу, — настаивал на своем священник.

— Ладно, пусть так, — согласился дядя.

— Вот и прекрасно! А теперь я должен откланяться, — и священник направился к выходу.

Проводив служителя культа, Бадринатх вошел в комнату к невесте.

— Итак, свадьба назначена на восемнадцатое число, — спокойно начал он.

— Так скоро? — встрепенулась Гита.

— Почему скоро? Восемнадцатое число, мне кажется, удобный срок, и все так находят.

— А нельзя отложить? — испуганно спросила Гита.

— Видишь ли, родители твоего жениха назначили нам этот срок, и неудобно отказываться. Если мы отложим свадьбу, они могут это неверно истолковать, и тогда…

— А разве можно спешить в таких делал? — прервала его Гита. — И вы же сами понимаете, что… — она умоляюще смотрела на дядю, не находя слов.

— Это тот случай, когда ты должна уступить. Я специально для свадьбы украшения заказал. Они уже давно готовы. Ну, а Рави — разве найдешь еще такого жениха? — ласково уговаривал ее Бадринатх. — Нет, я иду за твоими украшениями и слушать ничего не хочу! — заключил он, проявив твердость, несвойственную его характеру.

— Дядя!

— Что еще, доченька? — отозвался Бадринатх, остановившись у дверей.

— Ничего, — еле слышно сказала Гита.

— Все будет хорошо! — успокоил ее дядя.

Кроме веры в карму, в круговорот рождений, смертей и перевоплощений, в Индии сильно укоренен культ предков. С давно умершими предками разговаривают так же, как с живыми. Поэтому Гита в который раз подошла к портрету «родителей Зиты», подняла свои большие и грустные глаза и стала шептать, как молитву, слова, обращенные к ним. Ранджит вслушивался, спрятавшись за колонной. Это была исповедь молодого, чистого и страдающего сердца:

— Я не вправе называть вас моими родителями! Я не ваша дочь, но я назвалась ею. У меня для этого были серьезные причины. Мне не просто было решиться. Но так много было несправедливости в вашем доме, что я решилась и солгала, что я ваша дочь. Только вы одни можете меня понять и простить. Но ведь и вы не можете сказать, что мне делать? Здесь все считают меня вашей наследницей. Считают, что у меня есть какие-то права на внимание Рави, на его любовь. А я — Гита! Я всего лишь простая цыганка!

Девушка вытерла слезы краем сари и медленно пошла в сад.

Ранджит, уловив несколько важных для себя слов из ее исповеди, как тень, отделился от стены и скрылся в своей комнате.

Через несколько минут он мчался в такси на встречу с людьми Юсуфа. Во внутреннем кармане его пиджака лежала фотография Зиты.

— Остановите здесь! — скомандовал водителю Ранджит и, быстро расплатившись, вышел.

У кафи-хаус стояли двое мужчин в белых чалмах, опершись на ствол зонтичной акации.

Отвесив поклон, Ранджит извлек из кармана фотографию и передал ее одному из них, стоявшему ближе к нему, высокому, в темных очках.

— Вот ее фотография. Где она живет, я вам уже объяснял по телефону. Итак, узнайте, кто она и откуда, чем занимается.

— Да это же Гита! — воскликнул мужчина в темных очках и передал фотографию своему товарищу.

— Да, это она, танцовщица, циркачка. Она часто выступает на рынках, — подтвердил тот.

— Гита? Танцовщица? — изумленно переспросил Ранджит.

— Конечно, она. Нет никаких сомнений, — в один голос заверили двое.

— Она цыганка. И мы ее разыщем!

— Да ведь я сказал вам, где она живет! Вы должны проследить за ней и доставить в надежное место.

— Нет ничего проще, господин Ранджит! — ответил высокий в очках.

— Дня через два, я надеюсь, мы встретимся? Деньги получите сразу же после успешного завершения этой простой операции, — и, откланявшись, «клиент» остановил такси и поехал в полицейский участок.

Там его встретил сержант, который сидел за столом, медленно двигая челюстями, как жвачное животное. В его глазах застыли тупость и равнодушие.

Поприветствовав блюстителя порядка и представившись, Ранджит стал излагать цель своего визита:

— Не так давно, господин инспектор, вами была задержана и доставлена домой девушка по имени Зита, сбежавшая от своих опекунов, господина Бадринатха и госпожи Каушальи. Не могли бы вы показать мне ее дело?

— Дело я вам показать не могу, но фотографию беглянки и протокол, свидетельствующий о том, что она доставлена куда следует, можно!

Сержант позвонил.

Минут через пять вошел полицейский с папкой в правой руке и положил ее на стол перед сержантом. Тот открыл папку, и стал листать ее, отыскивая нужные ему страницы. Увидев фотографию девушки, он повернул папку к посетителю.

— Чья это фотография? — загадочно спросил Ранджит.

— Это? Это племянница господина Бадринатха, Зита.

— До вчерашнего дня и я так считал, но на карточке не Зита! Зита только похожа на нее. Здесь цыганка-танцовщица Гита! — невозмутимо солгал Ранджит, безошибочно рассчитав, что полиция сразу кинется к ним в дом и заберет лже-Зиту.

— Можете проверить, кто находится в доме господина Бадринатха: Гита или Зита, — добавил он.

Сержант поднял на него удивленные глаза:

— Где же тогда Зита?

— Вот и я хотел бы знать это. Разыщите мне ее как можно скорей! Даю срок: до восемнадцатого числа этого месяца она должна быть здесь! — повелительным тоном сказал Ранджит, уверенный, что полиция совершила явную ошибку, за которую сержанту не поздоровится от высшего начальства.

Сержант почесал затылок и сдвинул на лоб свою форменную фуражку с околышем лимонного цвета.

В день, когда должна была состояться свадьба, восемнадцатого числа рано утром, Зита направилась в храм, чтобы совершить благодарственный молебен в честь предстоящего события.

Поднявшись по каменным ступеням, она вошла под его своды. Сквозь благовонную дымку, исходившую от агарбатти, проступали очертания скульптур Рамы, Ситы и Ханумана — священной обезьяны, верного слуги Бога. Скульптура Рамы, украшенная огромным зеленоватым сапфиром, возвышалась в центре храма. Рядом — пожертвования: цветы и рис.

Зита внесла свою лепту: поставила рис в небольшой чашечке и две розы.

В храм вливались все новые и новые потоки верующих. Перед алтарем на низкой скамеечке сидел брахман, главный пуджари. Ученик протяжно читал листки санскритских молитв — мантр. Его голос, как горный ручей, то возвышался, то, словно обходя невидимые преграды, затихал мягкой волной и, журча, таял в дымке агарбатти.

Простояв в храме более часа, Зита собралась уходить. Она осторожно повернулась и слегка задела высокого старца в круглых темных очках и белой чалме. Извинившись, она направилась к выходу. На площадке ее кто-то задел локтем. Она оглянулась и узнала старого человека в темных очках, слепого, которого задела в храме. Слепец лихорадочно шарил посохом вокруг себя, видимо, потеряв ориентир.

— Осторожнее! Позвольте вам помочь! — уважительно обратилась к нему девушка.

— Ничего, я как-нибудь дойду до машины, — ответил тот и уронил свою палку.

Зита подняла ее и взяла слепого под руку.

— Я провожу вас. Вот ваша палка. Вот так, — и она помогла ему спуститься со ступеней.

— Благодарю! Где-то здесь должен быть мой автомобиль. Видите его? — оживленно спросил старик.

— Да, пойдемте! — и Зита подвела слепого к большой голубой машине.

Водитель быстро открыл дверцу и резко втолкнул Зиту в автомобиль. Она испуганно вскрикнула.

— Попробуй только подать голос! — раздалось с заднего сиденья, и лезвие ножа блеснуло у самого лица девушки.

Водитель и старик поспешно сели в машину.

— Поехали! — скомандовал «слепец», снимая маскарадные доспехи: очки, бороду и чалму.

Стиснув Зиту с двух сторон, двое бритоголовых мужчин больше не произнесли ни единого слова. Машина быстро снялась с места и затерялась в сплошном потоке транспорта.

Глава восьмая

Каушалья металась по дому с легкостью, несоответствующей ее габаритам. Скоро свадьба, а дел невпроворот. В доме собрались почти все родственники и помогали, кто чем мог.

Ограда дома была увешана многоцветной тканью. Ворота, снизу доверху обвитые розовыми гирляндами из бумажных и нейлоновых розеток, походили на ворота в рай.

Во дворе возвышался пандал — специально приготовленный помост под навесом, подпорки которого украшала яркая фольга и гирлянды цветов. На деревьях и кустарниках висело множество разноцветных лампочек.

Бадринатх буквально сбивался с ног.

Раму, позабыв свой возраст, летал, как молодой. Он везде поспевал, особенно в саду и во дворе.

Бадринатх, войдя в комнату племянницы, увидел, что она неподвижно сидит в кресле, еще не одетая в свадебный наряд.

— Зита, доченька, ты что же, до сих пор не готова?! Они вот-вот приедут! — взволновался он.

— Дядя! Милый! — умоляюще, чуть не плача, воскликнула Гита.

— Мне не нужно ничего объяснять, я и сам все превосходно понимаю. Обычно мать надевает на невесту свадебный наряд, а отец выводит ее к жениху. Но родители твои, доченька, не дожили до этого светлого дня. Я должен идти встречать гостей. Ты все же оденься! — попросил дядя и быстро вышел из комнаты.

Белый «Кадиллак» с открытым верхом, украшенный гирляндами из живых цветов, медленно приближался к дому невесты.

Впереди и позади него ехало несколько машин с друзьями и родственниками жениха.

Рави, в белом костюме, свадебной короне и серебряной перевязи через плечо, символе касты брахманов, ехал на заднем сиденье. Впереди, рядом с водителем, сидел улыбающийся Пепло.

Машина медленно подъехала к красочным воротам дома невесты и остановилась.

Послышалась барабанная дробь. Оркестранты, одетые в яркие мундиры и тюрбаны, заиграли танцевальную музыку.

Два мальчика открыли дверцы автомобиля, Рави вышел, и над ним сразу раскрылся широкий красочный зонт на длинном шесте, как символ царской власти, символ власти вообще.

Машину окружили люди-лампы, живые подставки, на головах которых сияют карбидные светильники. Нарядная толпа, освещенная этими лампами, заполнила весь двор и сад.

— Он приехал! Приехал жених! Они уже здесь! — раздавались возгласы в доме.

Бадринатх и Каушалья встречали жениха у входа в дом.

Бадринатх обнял сияющего Рави, нарядного, как раджа, и повел его к гостям. Шум, поздравления, возгласы, шепот и музыка заполнили весь дом.

Рави подвели к невесте.

Гита, сияющая, как хрустальная люстра, была великолепна в своем свадебном наряде. С пробора головы на лоб свисала золотая розетка, тяжелые сверкающие серьги отбрасывали на ее щеки яркие блики. Глаза Гиты смотрели серьезно и испуганно. В крыло носа было продето тонкое золотое кольцо с жемчугом.

Родственники со стороны жениха преподнесли ей подарки.

Затем жениха и невесту вывели во двор под навес пандала. И брахман начал обряд, читая мантры и всевозможные обрядовые молитвы. Закончив, он омыл ноги молодых.

Каушалья, подойдя к Гите, надела ей на пальцы ног серебряные обручальные кольца.

Гита, возбужденная этим ритуалом, с нежностью поглядывала на Рави, которого, как и ее, подвергали великолепным пыткам обряда.

Двое мужчин, родственников Рави, подойдя к молодым, связали их вместе тонко свитым шнуром, а Пепло надел на Рави и Гиту пышные гирлянды из живых цветов.

Высокий молодой человек, приблизившись поочередно к Гите и Рави, нанес им на лоб красные точки, тилак — знак счастья. После этого жених и невеста вместе прошли семь шагов. И, кажется, обряд был закончен.

С новой силой зазвучала свадебная музыка. Ритмичный бой барабанов вносил в праздник необычное ощущение. Казалось, что ритм вселенной врывается в эту священную для человека жизнь — драгоценный дар богов. Шла свадьба — соединение двух людей, женщины и мужчины, которые должны стать одним, единым целым во имя любви — сути и квинтэссенции человеческой жизни здесь и в других мирах.

Рави и Гита, уединившись от гостей, сидели в пышно убранной комнате на втором этаже дома.

— Я очень и очень счастлив! Чего еще желать? Ты стала моей женой. У нас одна семья, я уважаю твоих родителей. Они из благородного рода, и если бы они дожили до сегодняшнего дня…

— Рави! — воскликнула Гита, прервав восторженные слова супруга.

— Слушаю. Пожалуйста, говори!

— Рави! Я прервала тебя. Я должна сказать тебе все. Мы начинаем новую жизнь. И признаюсь тебе, Рави, что я не Зита! — собрав всю свою волю, вымолвила Гита со слезами на глазах.

— Не понимаю, — опешил Рави.

— Меня в этом доме зовут Зитой. Но моего настоящего имени никто не знает. Никто не знает, что я простая цыганка!

— И ты скрывала?! — еще не веря словам, которые слышит, с возмущением и удивлением спросил молодой супруг.

— Да, Рави. Меня зовут Гита, и родители мои — простые, бедные люди.

— Так… — в раздумье произнес Рави, ошеломленный неожиданным поворотом дела. — Разве раньше сказать мне все это ты не могла?!

— Поверь, что цыганке, пляшущей на улице, было нелегко…

— Было нелегко сознаться? — подхватил Рави.

— Это вынужденная ложь! — попыталась объяснить Гита, но муж не слушал ее, он был вне себя.

— Чтобы я взял в жены цыганку, которая развлекает людей на улице!? Которая не знает ни своего рода, ни своего племени? Ты этого хотела?

— Но ты уже взял меня в жены!

Рави, утратив над собой контроль, ударил Гиту по щеке. Негромко вскрикнув, она упала на тахту и зарыдала.

В день, когда должен был совершиться крутой поворот в одинокой жизни Раки, он несколько раз приходил в дом Гиты, но не заставал ее. Наконец-то они поженятся! Но где же невеста?

Рака был в отчаянии. Он слонялся, как неприкаянный, не находя себе места.

Красное горячее солнце медленно закатывалось за синие зубцы далеких гор.

«Священник, наверное, уже ждет нас, жениха и невесту», — подумал он и нетерпеливо и вопросительно посмотрел на тетушку Лилу, которая ставила кастрюлю на голубой огонь новой газовой плиты.

— Не беспокойся, Рака! Она вот-вот вернется, — тихо сказала Лила, поглядывая на взволнованного жениха. — Я велела Чино пойти за ней в храм, узнать, не случилось ли чего? Но этот пострел и сам исчез, как сквозь землю провалился.

— Что ж, надо идти искать. Куда она могла деться? Ума не приложу! — И он, глубоко задумавшись, вышел во двор.

Мимо него вихрем пронесся Чино.

— Тетушка! Тетушка Лила! Зита исчезла! — кричал запыхавшийся мальчишка, внезапно выросший на пороге.

— Был я и в храме, ее никто не видел! — испуганно добавил он.

— Она сказала, что пойдет помолиться… — медленно проговорила Лила, и душа ее больно заныла.

— Что такое, Чино? — быстро спросил Рака, тревожно взглянув на мальчика.

— Ушла Гита! Ушла и не вернулась! — сокрушенно повторил тот.

— Я весь город обегал. Искал ее повсюду, но не нашел! — И он, опустив голову, перевел дыхание.

«Опять ушла! Но из-за чего?» — недоумевал Рака.

В его душе вспыхнули неясные, но мучительные чувства, внося в сознание тревогу и смятение… В воображении сумбурно проносились все обстоятельства прошедших дней. И вдруг он вспомнил слова, сказанные Гитой совсем недавно: «У нас разные судьбы, может так случиться, что меня увезут отсюда». Тогда он не придал им особенного значения, а сейчас…

«Что же случилось? Кто мог похитить ее? Или она ушла, как в прошлый раз, сама? А вдруг она заболела?» — и он сник, потемнел лицом и опустился на табурет.

— Куда же она могла деться? — вслух задал он вопрос, обращенный к самому себе.

Он повел отсутствующим взглядом и громко добавил:

— Кто знает?

— Меня спроси! — сказал Ранджит, стоя в дверях и нагло ухмыляясь.

— Кто вы? — удивился Рака.

Лила подошла поближе.

— Вы знаете, где моя дочь, господин? — спросила мать, рассматривая респектабельного мужчину.

— Да, знаю. Позвольте войти?

— Конечно, конечно, господин…

— Ранджит, — с поклоном представился незнакомец.

— В данный момент в моем доме совершается свадебный обряд, — высокомерно и озабоченно сказал он.

— Свадебный обряд? — захлопал глазами Чино.

— Да, Гита выходит замуж! — отчеканил Ранджит.

— Не может такого быть! Она моя невеста. И сегодня мы должны с ней пожениться! Кто вы такой? Я вас не знаю! — с этими словами Рака стал надвигаться на незваного гостя.

— Успокойтесь, молодой человек! — остановил его Ранджит. — Сделаем проще. Садитесь в мою машину, и я всех вас отвезу к ней на свадьбу.

Не долго думая, Рака выпалил:

— Едем! Где машина?

— На улице, — спокойно сообщил пришелец.

— Я с вами, только подождите одну минуточку! — попросила Лила и пошла переодеться.

— Мы ждем вас в машине, госпожа! — высокомерно бросил ей вслед Ранджит.

Сняв почти все одеяния и украшения невесты Гита надела белое тонкое платье, плотно облегающее фигуру, затянула талию красным широким поясом, приколола к волосам красную розу и посмотрела на себя в зеркало.

Подошла к резному столику, на котором стояла бутылка вина, налила полный бокал и отпила несколько глотков. Выйдя из комнаты она медленно, держась за перила, спустилась по лестнице в холл, заполненный гостями, держа бокал в руке.

Все изумленно посмотрели на невесту.

Усмехнувшись, Гита дала знак оркестрантам и запела. Гибко извиваясь в танце под ритм музыки, она приблизилась к Рави:

Да, я пьяна, да, я пьяна!

Так много выпила бокалов,

Что даже счет им потеряла.

Признаюсь вам, моя вина!

Рави возмущенно смотрел на свою молодую жену.

Зачем пила, зачем пила?

Зачем пила так неумело?

Бокал вот только сберегла,

А сердце — нет, не уцелело.

Я не прошу меня простить,

Со мною вправе вы не знаться.

И остается мне уйти,

И остается мне уйти,

А вам — остаться…

С этими словами Гита поклонилась мужу. Рави резко отвернулся. Ему было стыдно. Его опозорили.

Уронив бокал с вином на пол, Гита разрыдалась.

— Зачем ты сделала это, Зита? — строго спросила Индира.

— Не надо, бабушка, не надо спрашивать… — и, разрыдавшись, Гита сказала: —Я не стану его женой!

— Господин Бадринатх! Вы пригласили нас сюда, чтобы надсмеяться над моими чувствами?! Если эта девчонка не хотела выходить за меня замуж, то зачем надо было устраивать такое представление?! — гневно сказал Рави, но в его голосе слышались и горестные нотки.

— Я скажу, зачем оно ей понадобилось! — В дверях величественно стоял Ранджит. — Эта девчонка для того и явилась сюда, чтобы своей игрой всех нас одурачить и обобрать! И вы знаете, на что она надеялась? Что скоро станет наследницей, и вы ей все отдадите. Отдадите ей свой дом и имения, и все ваши деньги, — закончил он свой монолог тоном государственного обвинителя.

— Ранджит! Ты сошел с ума! — как ужаленная, закричала Каушалья.

— Похоже не я, а все те, кого эта дрянь так долго обманывала! Приприте ее к стенке, и она сразу сознается. Какая это Зита? Это — похожая на нее цыганка, танцующая перед народом на канате, отъявленная грубиянка Гита! — победно заявил Ранджит, произнеся последние слова с особенной расстановкой и напором.

— Нет! Это Зита, моя внучка! — запротестовала Индира.

— Это Гита! А если здесь кто-то сомневается, я готов поклясться, что это моя невеста, Гита! — четко и грубо заявил Рака.

— Но кто вы? — спросил расстроенный Бадринатх.

— Спросите-ка об этом у нее! — и, глядя Гите в глаза, он сказал: — Скажи им всем, кто я! Не думал, что ты пойдешь на такое! Началось это все с каких-то пустяков: она стала прятать от меня заработанные деньги. Да, она обманывала не только вас одних. На сегодняшний день у нас с ней свадьба назначена. Да или нет?! Отвечай! — уставился Рака страдающим взором на свою «невесту».

— Нет! Нет-нет-нет! Об этом не было и речи! Кто ее назначал? Рави! Мы с ним не собирались пожениться! Это неправда! — почти закричала Гита с отчаянием в голосе.

— А, так я вру, значит! Вру, что твое настоящее имя Гита? Что ты выступаешь со мной на улицах? Я вру, что мое собственное имя — Рака? Я вру, что там плачет твоя мать? — И жестом руки Рака указал на Лилу, которая стояла в стороне, никем не замеченная.

— Гита! Моя доченька! Что же ты вдруг решила уйти? Разве плохо тебе было дома? Неужели ты хотела оставить и меня, свою родную маму? — ломая руки, запричитала Лила.

— Кого вы называете своей дочерью? Это наша Зита! — надменно промолвила Индира.

— Что придумала! Мне ли, ее вырастившей, не узнать собственной дочери?!

— Может быть, вы все-таки обознались? Слыхано ли такое? — настаивала Индира.

— Может ли мать не узнать дитя, которое вырастила? Гита, скажи им, что я твоя мама! — взмолилась Лила. — Что же ты молчишь? Не могла же ты не узнать родной матери?

Но Гита не издавала ни единого звука.

— Не отвечает! Это все оттого, что она недавно тонула. С ней такое уже было! Не молчи. Ответь же своей матери, ответь! Может, тебя здесь заколдовали? Ну скажи, что ты меня узнаешь! Гита, скажи! — И она зарыдала.

— Мама! — кинулась к ней Гита. — Мама! Не плачь! Я твоя дочь — Гита. Не надо плакать! Я с тобой, не нужно! — успокаивала она плачущую «мать».

— Где же тогда наша Зита? — испуганно спросила бабушка.

— Она должна сказать, куда она прячет Зиту, если та еще жива! — зловеще произнес Ранджит. — Может статься, она и убила ее, — подлил он масла в огонь.

— Ах ты, подлец! — и Гита бросилась на клеветника.

— Брысь! — оттолкнул он ее.

В этот драматический момент в холле появился полицейский, и все взоры сразу устремились на него.

— Ты действительно присвоила имя Зиты? — резко обратился он к девушке.

— Да, — тихо ответила та и опустила голову.

— И жила какое-то время в этом доме под ее именем?

— Да.

— Мне придется арестовать тебя по обвинению в обмане в своекорыстных целях. Пойдем! — грубо скомандовал блюститель порядка и подошел к ней.

— Вы, бабушка, простите меня, если можете, — подойдя к Индире, сказала Гита дрожащим голосом и хотела взять ее за руку.

— Не прикасайся ко мне! — высокомерно бросила бабушка и отвернулась.

— А помните, бабушка, вы мне как-то сказали, что если ложь произнесена для того, чтобы наказать зло, то и ложь становится правдой? — многозначительно напомнила ей Гита.

Индира была в замешательстве и, не зная, что ей ответить, опустила глаза.

Полицейский властным жестом поторопил Гиту, и она вызывающе громко сказала:

— Я иду, инспектор!

— Не уводите ее, не уводите ее от меня! Моя дочка! Моя Гита! Она ни в чем не виновата! Не надо, господин инспектор, отпустите ее! Она ничего не сделала! Она не виновата! — запричитала Лила сквозь слезы.

В сопровождении сержанта Гита вышла из дома. Инспектор открыл дверь «Джипа» и помог ей сесть в машину. Автомобиль, взревев, стремительно выехал через красочно украшенные ворота.

Чино, приехавший в багажнике машины Ранджита вместе с Ракой и тетушкой Лилой, все это время бродил по саду и лакомился всевозможными вкусными сладостями и фруктами, расставленными на низких столиках. Он уже успел подружиться с Пепло, и тот показал ему, как играют в пинг-понг. Затем они подошли к двери, ведущей в холл, и увидели все, что там происходило.

Когда полицейский «Джип» скрылся за поворотом, Ранджит открыл дверь голубого «Форда», нанятого им для своей «операции», и сел рядом с шофером.

Чино, приоткрыв багажник, ловко проскользнул внутрь и мягко прикрыл над собой крышку.

Глаза Лилы блуждали по лицам гостей.

Гупта, Рави и его родители подошли к ней. Алака взяла ее за руку:

— Успокойтесь, госпожа, в полиции быстро разберутся в этом недоразумении. Вот господин Гупта, — и она жестом указала на побледневшего Гупту, который стоял рядом с ней, — он адвокат и поможет вам. Успокойтесь!

Немного опомнившись, Лила обвела взглядом присутствующих и вдруг на стене увидела огромный портрет. На нее смотрели Рао и Лолита — родители Гиты. Ноги у нее подкосились, и она, поддерживаемая Рави и Гуптой, лишилась чувств.

Ее осторожно уложили на диван.

— Откройте двери! — велел Рави.

— Господин Бадринатх, хотя нет, — и Рави быстро поднялся наверх. Минуту спустя он вернулся с небольшим пузырьком в руке, откупорив его, он поднес нашатырный спирт к ноздрям побледневшей Лилы. Затем пощупал пульс. Еще минута-другая — и Лила пришла в себя.

— Бедняжка! Надо же такому случиться! Ее дочь арестовали! — сочувственно прошептала Алака.

Указывая взглядом на портрет, Лила произнесла еле слышно:

— Это ее родители…

— Как ее родители? Чьи? — спросил Бадринатх, поправляя очки дрожащей рукой.

Гупта и Рави одновременно взглянули на портрет в золоченой раме.

С портрета на Рави смотрел молодой красивый мужчина с благородными чертами лица. Его взгляд был светлым и проницательным. Рядом с ним — молодая прелестная женщина с большими, полными юного очарования глазами Зиты.

— О, Боги! — воскликнул Рави и схватил Гупту за руку, — на меня смотрят Зита и Гита!

— Что с тобой, Рави? — забеспокоился его друг.

— Ты посмотри повнимательней, на портрете изображен лик в трех лицах! — взволнованно сказал Рави.

Все присутствующие, как зачарованные, смотрели на портрет.

— Господа, — вдруг громко произнесла Лила, и по ее лицу градом потекли слезы.

— Успокойтесь, успокойтесь! Не надо слез! Все уладится, — уговаривал ее Бадринатх хриплым голосом.

— Я простая цыганка, я… я… — приложив руку к сердцу, продолжала, глотая слезы, Лила, — я должна сознаться.

— В чем, тетушка? — пристально посмотрел на нее Рака.

— Обе девочки ведь родились в моем доме.

— Ваши девочки? Какие ваши девочки? — изумленно спросила Индира, почувствовав слабую надежду на разрешение загадки.

Господин Чаудхури, Алака, Гупта, Рави и несколько его родственников, придвинув кресла, сели рядом.

— Не закрывайте дверь! — повторил Рави, то и дело входившим и выходившим гостям.

— Гита родилась у меня.

— Мы охотно вам верим, госпожа, что ваша Гита родилась у вас, но где же наша Зита? — вставила Индира и обратилась к сыну: — Бадринатх! Где же наша Зита?

— Успокойся, мама, в полиции разберутся. Туда поехал Ранджит.

— Но Гита родилась не одна, — продолжила Лила и испуганно посмотрела на Индиру и Бадринатха.

— Как это не одна? — удивился Бадринатх.

— Родители Гиты, что на этом портрете, — Лила снова подняла на портрет глаза, — заехали к нам, то есть ко мне и моему покойному ныне мужу, и попросили прибежища: молодая госпожа, что на портрете, должна была вот-вот родить. Пока ее супруг ходил за врачом, она родила двух девочек-близнецов. Я принимала у нее роды.

Лила замолчала, переводя дыхание. В холле стояла тишина, и только со двора и из сада доносились смех и шум веселящихся гостей.

— Что же было дальше, тетушка? — тревожно спросил Рака.

— Да, продолжайте, прошу вас, — нетерпеливо поддержал его Бадринатх.

Рави тоже хотел задать ей вопрос, но промолчал, соблюдая этикет: первое слово предоставлялось старшему.

— Да, я знаю, что Рао и Лолита приехали с уже родившимся младенцем — девочкой, которую мы и назвали Зитой, — твердила Индира.

— Брат говорил мне, что им пришлось тогда пережить… Кажется, в тот день, когда родилась Зита, была страшная гроза и ливень, — вспоминал Бадринатх.

— Боже мой! — вздохнула Каушалья.

— Да, я совсем забыла сказать, что, действительно, была ужасная гроза и ливень и что у этих господ, что на портрете, испортилась машина.

— Точно! Машина испортилась, хотя нет, — бензин кончился, — заикаясь, подтвердил Бадринатх.

— И я, грешница великая, совершила поступок, за который мой муж очень ругал меня… Я… я… — и, зарыдав, Лила закрыла лицо руками.

Рави подошел к ней:

— Успокойтесь, госпожа, не надо волноваться! Это, как говорится, дела давно минувших дней. А нам интересно знать правду. Что же произошло на самом деле? Помогите разобраться всем нам и вам тоже. Не надо плакать, соберитесь с духом. Здесь все свои и хорошо к вам относятся.

— Но вы ведь сказали, что вы — мать Гиты, — неуверенно произнесла Индира.

— У нас с мужем не было детей. Господь не посылал нам ребенка. Я была молода, глупа и оставила у себя одну из девочек… И назвала ее Гитой.

Сквозь штору в холл ворвался яркий луч закатного солнца; он упал на портрет и, изогнувшись, задрожал на мраморной столешнице низкого стола.

— Все годы, — продолжала Лила, — я искала родителей Гиты, убедившись, что не смогу дать ей достойное воспитание, я, бедная цыганка. Но не нашла их. Они не оставили ни имени, ни адреса, ведь все произошло так неожиданно…

— Да, я вспомнил: после этих событий брат несколько раз был в храме. Он говорил мне, что ходит туда помолиться за бедных людей, которым он обязан благополучным рождением Зиты, и просить Бога, чтобы он даровал им ребенка, — оживился Бадринатх.

— Мой муж просил господина об этом, отказавшись от денег, которые тот предложил ему.

— Значит, Зита и Гита — сестры-близнецы?! — воскликнула потрясенная Индира.

— Да! — тихо подтвердила Лила, — я везде искала родителей Гиты: и у богатых отелей, и на рынках, и в парках, и в богатых кварталах, но ни разу мне не повезло! И вот… Господи! Расплата наступила! Моя Гита в тюрьме!

— Успокойтесь, госпожа, ведь Гита и наш ребенок, наша с вами дочь, — сказал Бадринатх.

— Да, теперь это наша общая проблема, — озабоченно произнес Рави.

— Наша общая беда! — уточнила Каушалья.

— Господин Бадринатх! — обратился Гупта. — Я по праву опекуна, должен расследовать, где же моя подопечная, Зита. А потому разрешите откланяться! Я позвоню, — тихо прошептал он Рави и вышел.

— Когда Гита ушла из дома, мы очень сильно переживали, — продолжала Лила. — Случилось так, что Рака, — и она указала на высокого статного юношу, — спас Зиту, которая пыталась утопиться, бросившись с моста. И мы, ничего не подозревая, приняли ее за Гиту.

Все с восхищением посмотрели на Раку.

— Наша Гита уже больше не выступала с Ракой на рынке. Все делала по дому. II эти перемены в ней я приписывала потрясению, которое она пережила, пытаясь покончить с собой.

— А где же сейчас Зита? — озадаченно спросил Бадринатх.

— Сегодня утром она пошла в храм и до сих пор не вернулась. Чино обегал почти весь город, но нигде не нашел ее.

— Да, полиция наша все перепутала, господин Бадринатх. Надо ехать туда, — заволновался Рави.

— Как же так получается? Тетушка Лила? — заговорил взволнованно Рака. — Значит, девушка, которую мы столько дней считали Гитой, выходит, Зита? Та девушка, которая сказала, что любит меня, выходит, Зита?

— В чем вы Гиту обвинили? За что мою девочку арестовала полиция? Разве это ее вина? — опять разрыдалась Лила.

— Ее это вина или не ее, но раз она сейчас в тюрьме, то для Раки нет прочных решеток. Она сегодня же выйдет оттуда! — решительно сказал он и расправил плечи. Весь его облик выражал готовность преодолеть любое препятствие.

Рави все понял.

«Гита считала себя дочерью этой госпожи, — думал он, — поэтому и сказала, что она простая цыганка, не подозревая своего знатного происхождения и того, что Зита — ее сестра, Рао и Лолита — родители, а Бадринатх — дядя. Она покарала зло в этом доме. Она чиста передо мною. Она любит меня. Она оказалась без вины виноватой. Гита, жена моя, я люблю тебя!» — и Рави отошел в сторону, чтобы никто не увидел его увлажнившиеся глаза.

— Надо искать Зиту, Бадринатх! — забила тревогу Индира, и ее глаза сверкнули из-за стекол очков в никелевой оправе.

— Да, едем, едем! Господин Гупта, наверное, уже в полиции.

— Но он еще не все знает, — сказал Рави. — Госпожа и вы, Рака, если не возражаете, я отвезу вас домой по пути в полицию. Заодно и погляжу, где родились моя жена и свояченица.

Рака кивнул и помог Лиле подняться с дивана.

Пепло все это время стоял в стороне, спрятавшись за Шейлой. Он, стараясь не обратить на себя внимания, вышел во двор вместе со всеми.

Бадринатх со своим двоюродным братом и Каушальей сели в «Ролс-ройс» и поехали в полицию.

Рави открыл дверцы «Форда», на котором еще совсем недавно ехала беглянка Гита, и любезно пригласил Лилу и Раку сесть в машину.

— Дядя Рави! Можно я с вами? — раздался тихий голосок Пепло, который неожиданно появился перед его глазами. — Мне тоже хочется увидеть дом, где родились мои сестры, и повидать моего нового друга Чино!

— Ладно, садись! — добродушно согласился Рави.

— О, ты знаешь Чино? Откуда? — удивился Рака.

— Мы познакомились с ним на свадьбе.

— Так он был здесь? Вот пострел! Выследил, значит! — сказал Рака, первый раз улыбнувшись за этот день.

«Форд», подняв пыль, остановился на небольшом дворе около низенького дома с дощатой дверью. Это был дом Лилы, где восемнадцать лет тому назад появились на свет Зита и Гита.

К машине подбежал Чино. Увидев в машине своих и Пепло, он обрадовался.

— Хозяин! Я знаю, где Гита! — радостно сообщил он.

— Где же она, Чино?!

— Она на острове, в подземном заброшенном храме.

— На каком острове, и в каком храме? Что ты несешь, Чино?! Объясни все по-порядку, — заволновался Рака.

— Зайдемте в дом… если господин не возражает, — пригласила Лила и посмотрела на Рави.

— Меня, как вы, наверное, слышали, зовут Рави, — с улыбкой сказал он, — пойдемте, пойдемте.

— Пожалуйста, господин Рави! Доченька! За что… Так?!. — снова запричитала она.

— Хозяин! — не дав никому опомниться, начал объяснять Чино. — Я залез в багажник большой машины этого господина, что был здесь.

— Ранджита? — спросил Рака.

— Да, в его машину.

Рави озабоченно слушал рассказ мальчика.

— Ехали долго, наверное, с полчаса. Когда машина остановилась, я вылез из багажника и проследил за ним, за этим Ранджитом. Он вошел в пещеру, а там, под горой, монастырь.

— Храм, — поправил его Рави.

— Да, верно, храм.

— И где же этот храм? — поинтересовался Рави.

— А вон там, туда, через мост! — и Чино пальцем указал направление.

— Это, вероятно, на острове Элефанта, — предположил Рави, — минутах в двадцати езды отсюда.

— И я слышал слова, что нужен священник, брахман, чтобы этому человеку пожениться с Гитой, — поспешил закончить свой рассказ мальчик.

— Нет, нет, Чино! Там, скорее всего, не Гита, а Зита, — тревожно сказал Рави.

Чино с удивлением посмотрел на Раку. Его глаза округлились.

— Ладно, Чино! Я тебе все объясню потом! Тетушка, не волнуйтесь, будет полный порядок! — успокоил Рака Лилу, которая сидела на скамейке, горестно склонив голову.

— Я сейчас найду ему священника и великого брахмана, святее которого не сыщешь днем с огнем и еще кое-кого! — с этими словами Рака выбежал во двор.

Вскоре артист вернулся в дом в сопровождении двух пожилых людей, обнаженных до пояса, в белых чалмах и дхоти из такой же грубой ткани поверх бедер. Они поклонились присутствующим.

— Итак, господин Рави, — начал Рака, — вечером, вернее ночью, с помощью моих друзей я освобожу Гиту. Это я сделаю во что бы то ни стало. Клянусь! А вы сейчас же везите этих двоих и Чино к храму. Они знают, что делать!

— Хорошо, Рака, — с готовностью ответил доктор, — связь со мной держите через полицию. — Он поднялся и направился к выходу.

За ним последовали двое аскетов и Чино.

У входа в пещерный храм, в боковой нише, сидел человек, по виду похожий на отшельника. Это был один из людей Ранджита. Искусно изображая состояние нирваны, он цепко держал в поле зрения сектор пустыря, примыкающий к храму.

Вдруг он увидел двух аскетов в дхоти. Они медленно приближались к пещере.

— Наконец-то мы нашли старинный храм бога Шивы, в котором я был еще мальчиком, — донеслось до уха замаскированного стража.

Увидев «отшельника», они поклонились ему и поприветствовали на хинди.

— Вам куда? — вдруг грозно спросил «отшельник».

— Помолиться! — ответили они.

— Что, разве негде больше молиться? Молиться Богу можно в любом месте вселенной! — грубо сказал он, сверкая глазами, но «легкий» удар посоха, который внезапно опустился на его голову, надолго прервал речь этого отшельника.

Посланцы Раки быстро связали ему руки и ноги, заткнули рот пестрой тряпкой и, оттащив ослабевшее тело за колонну, бросили в выемку для воды.

В пещере было сумрачно и прохладно. Один из пришельцев занял место «отшельника». Приняв позу «лотоса», прикрыв глаза и положив руки на колени, он «предался самосозерцанию и самоуглублению, впадая в состояние самадхи — интуитивного проникновения в истину», — так бы подумал каждый, увидевший этого необыкновенно талантливого актера.

Второй «аскет», оставив узелок рядом с сидящим «святым», побрел, кося глазами по сторонам, к дороге, где его ждали Рави и Чино.

— Пока все хорошо, — сказал он.

— Как именно?

— Мой коллега сидит вместо того стража, который был несколько минут назад.

— А тот? — забеспокоился Рави.

— Тот связан и отдыхает в холодке.

— Так что же нам делать? — спросил Рави. — Пойти позвонить в полицию?

— Полиция может все испортить, — профессионально заметил аскет и добавил:

— Я пойду к нему. А вы пока стойте здесь, — и он, прихрамывая и опираясь на толстый бамбуковый посох, поплелся к храму.

Ранджит сидел на том самом каменном троне, где недавно сидел человек Юсуфа.

К нему подошел Кирки — злобный и жестокий тип, с совершенно лысой головой. Он медленно двигал челюстями, жуя бетель.

— Где брахман? — высокомерно и рассерженно спросил Ранджит.

— Я послал за ним! Должен быть с минуты на минуту. Я сейчас выгляну! — И он пошел к входу в пещеру.

— Хозяин! — обратился «страж» к Кирки. — А вот и святой брахман к нам пожаловал, — и он указал ему на своего сообщника.

— Проходите, отец, — резко сказал тот, ничего не заподозрив.

«Святой отец» взял узелок, лежавший у его ног, и осторожно пошел за Кирки. Когда они вошли в храм, он разложил уголья и ароматические палочки и медленно раскурил священный огонь. Время от времени он сбрызгивал его разными сортами масел, которые, сгорая, окрашивают пламя всевозможными цветами.

Ранджит изумленно посмотрел на пришельца.

Почувствовав его взгляд, «святой отец» «впал в экстаз», громко завывая мантры.

— Хозяин! Она просто с ума сошла, голову себе о стенку разбила, кровь так и хлещет! — громко сказал Кирки, подойдя к Ранджиту.

— Тогда вот что, — быстро и четко скомандовал он, — найди любого доктора и сюда! Понял?

— Ты, дохлый шакал, — обратился Кирки к неподвижно сидевшему «святому отшельнику», — быстро сбегай и найди доктора, а я постою здесь.

Кирки явно не хотелось покидать прохладное убежище. «Мало ли что может здесь случиться!» — подумал он.

— Слушаю вас, господин! — И «отшельник», поднявшись, быстро зашагал в сторону дороги.

Он пересек пустырь, приблизился к дороге и, увидев машину Рави, подошел к ней.

— Господин! Они срочно просят доктора! Где его найти? — с волнением сказал «отшельник».

— Я и есть доктор. Сейчас возьму все необходимое, и мы пойдем.

Рави подошел к багажнику и вынул из него саквояж.

— Чино! А ты быстро разыщи Раку и сообщи ему обо всем, — и Рави извлек из кармана бумажник.

— Вот тебе деньги, возьми такси и поезжай, только побыстрее!

— Что вы, господин Рави, да я быстрее такси добегу! — весело ответил ему мальчуган.

— Нет, нет, дорогой! Надо очень быстро! Бери деньги и вперед! — настоял на своем доктор.

Тюрьма предварительного заключения окружного полицейского участка находилась недалеко от дома, где жил Рака.

Собственно, это была не тюрьма по своему статусу, а, скорее, следственный изолятор при полицейском участке — двухэтажное здание старого форта, приспособленное местными властями под «содержание» мелких хулиганов, бродяг и воришек.

Рака провел опрос множества местных жуликов, бродяг и нищих, чандалов и цыган, а также своих бывших собутыльников. Через час у него была точная информация, куда помещена Гита.

Как только спустилась темная, густая ночь, Рака с одним из своих товарищей подошли к тюрьме.

— Точно она здесь, на втором этаже и во второй камере? — тревожно и тихо спросил его Рака.

— Еще спрашиваешь! — почти шепотом ответил тот. — Точно здесь, я сам только что оттуда.

— Тогда пойдем, покажешь, где! — дрогнувшим голосом сказал артист. Он был весь напряжен, как пружина, глаза уже привыкли к темноте, и он прекрасно различал все вокруг.

За поясом у него было припрятано ножовочное полотно, завернутое в тряпку.

Они бесшумно обогнули форт.

— Вот это окно, — указал парень.

— Да, невелико окошечко, но хорошо, что выходит на улицу, а не во двор.

Рака вынул из сумки нетолстую, туго свитую веревку с трезубцем — «кошкой» и стал высматривать надежный выступ.

— Да что ты ломаешь голову, Рака? Бросай прямо в окно — зацепится за прут решетки или за подоконник, стекла-то нет!

— Ты прав, бродяга! — довольно прошептал Рака и, положив аккуратно свернутую в небольшую бухту веревку на земле, циркач, акробат и гимнаст швырнул «кошку» по направлению к окну. Трезубец, издав глухой звон, зацепился за решетку окна. Рака несколько раз подергал за веревку.

— Хороша! Хороша «кошечка»! Держись, милая! Сейчас я тебя догоню! — с этими словами он легко взобрался по веревке и заглянул в окно.

В первое мгновение Раке показалось, что камера пуста. Света в ней не было. Но вдруг к окну приблизился темный силуэт.

— Гита! — позвал он.

— Рака, ты откуда? — негромко спросила она с радостью и волнением.

Рака, ничего не отвечая, принялся пилить железный прут, на совесть вделанный в кирпич. Легкий свист заставил его остановить работу. Это парень снизу подавал ему сигнал. Рака прислушался. Послышалось ровное постукивание каблуков охранника. Артист прижался лицом к решетке. В висках стучало. Немного подождав, он снова принялся за работу.

Визг разрезаемого металла надрывал сердце. На лице у отважного Раки выступил пот.

Верхний конец прута был перепилен. Рака переменил руку, немного переставил ноги, упиравшиеся в стену, и принялся пилить нижний конец прута, но у него сорвалась одна нога, и Рака выронил ножовочное полотно, которое, к счастью, не издав звука, утонуло в темноте. Делать было нечего. Собрав все силы, он стал тянуть на себя, стараясь отогнуть прут. Гита, как могла, помогала ему изнутри. Через несколько коротких минут, которые им обоим показались вечностью, прут был окончательно отогнут.

— Ну, канатоходка, давай, вылезай, — скомандовал тихо ее избавитель и стал спускаться вниз по веревке. За ним, легко и бесшумно из темных и мрачных застенков спустилась Гита.

— Наконец-то! — тихо проговорил сообщник Раки и подал ему длинный и тонкий бамбуковый шест. Встав на плечи акробата, он взял шест и, ловко поддев им «кошку», снял веревку с окна, быстро смотал ее и спрятал в сумку.

— Все! Пора смываться!

— Естественно! — весело ответил Рака.

И отважная троица исчезла в темноте ночи.

Когда Рака, его друг и Гита подошли к дому, небольшая тень отделилась от ствола акации.

— Хозяин! Зиту надо спасать, Зиту! — подпрыгивая на месте, взволнованно твердил Чино.

— Чино, ты? Рад тебя видеть, мой великий артист, мой дружище! — обрадовался Рака.

— Гита! Сестра! Нашлась! — радостно бросился к ней Чино.

Гита прижала мальчишку к себе и почувствовала, что его сердечко стучит, как у пойманной птицы.

— Скорее, Рака! Надо бежать! — торопил Раку друг.

— Не надо бежать. У меня есть деньги, — сказал Чино.

Все четверо быстро направились к шоссе.

В такси Гита спросила:

— Рака объясни, что произошло?

— Некогда, Гита, сейчас нет времени для объяснений, — ответил Рака.

— Но я хочу извиниться перед тобой за то, что на свадьбе накричал на тебя. Но тогда мы еще ничего не знали, — сказал он, помолчав.

— А теперь ты все знаешь?

— Да! Вы с Зитой — сестры-близнецы! — торжественно сообщил он.

— Мы с Зитой сестры?

— Да, милая Гита, да!

Гита была потрясена. Через несколько минут, немного успокоившись, она поняла, что преграды, возникшие на ее пути к счастью, рухнули. Сердце девушки учащенно забилось от сложного чувства тревоги и радости.

«Рави! Мой милый Рави! Любовь моя!» — повторяла она про себя, и крупная слеза, как драгоценный перл, дрогнула на ее длинных ресницах.

— Откуда ты узнал? — смогла, наконец, спросить Гита.

— Тетушка Лила все нам рассказала.

— Кому «нам»?

— Всем, кто был на свадьбе.

— И Рави слышал?

— Да, и твой Рави! — Рака понимающе посмотрел на нее.

— Хозяин, люди Ранджита охраняют храм, но твой «отшельник» сидит у входа. Доктор уже там и «брахман» твой тоже, — по-деловому объяснял Чино обстановку.

— Все, значит, идет по плану, Чино! — и Рака наградил младшего друга легким подзатыльником.

— Доктор сказал, что он позвонит в полицию, но теперь уже, наверное, не сможет! Ранджит наверняка узнал его! Ну и что нам Ранджит? — грозно сказал артист, обращаясь к Гите.

— Чтобы спасти свою родную сестру, я готова сразиться хоть с самим дьяволом, — бесстрашно ответила та.

Кирки подвел Рави «пред светлые очи» Ранджита.

— Вот доктор, — сказал он и толкнул Рави.

— Нельзя ли поосторожнее! — заметил Рави, брезгливо отворачиваясь от него.

— Спокойно, доктор! — властно скомандовал Ранджит.

— Кто больной? — произнес доктор привычную фразу и посмотрел на него в упор.

— Не туда смотришь! Вон она, — рявкнул Ранджит и указал налево.

— Лечи! И никаких вопросов, понял? — надменно приказал он.

— Хорошо, — мягко ответил Рави и подошел к больной.

— Зита? — удивился он. — Вот оно что!..

— Да… Эти люди заперли меня здесь!

— Паршивый осел! — набросился Ранджит на Кирки. — Что, в целом городе не нашлось другого доктора, что ты привел этого?!

Рави, побледневший и возмущенный до глубины души, подошел к Ранджиту и сурово сказал:

— Ранджит! Я разгадал твои намерения. Подлец! — и, размахнувшись, доктор хотел влепить тому пощечину, но Ранджит мягко уклонился, и рука Рави, не найдя объекта, описала полукруг и опустилась.

Зита вскрикнула.

— Не надо, доктор, — саркастически улыбаясь, начал Ранджит, — все это суета. Мы пригласили вас сюда для дела, вот и делайте его, а в наши дела вам соваться не стоит. Ладно? — издевательски закончил он.

Оборванный бродяга, видимо, один из завербованных Ранджитом, поднес ему тонкое белое платье.

— Давай! — он резко выхватил платье из рук оборванца.

— Зита, — грубо обратился он к ней, — наденешь это свадебное платье и придешь ко мне сюда.

— Так, доктор! Перевяжете ей голову, а потом вас запрут по соседству, — бросил он Рави.

— Смотри за ним внимательно! — велел он Кирки.

Уголовник кивнул в знак согласия лысой головой на короткой шее, и в его круглых и красных, как у рыбы, глазах блеснул злобный огонь.

Ранджит нетерпеливо расхаживал вокруг изваяния трехликого Шивы.

— Сколько времени займет церемония? — громко и отрывисто спросил он у священника.

— Всего несколько минут.

— Это долго. Зачем ты привел такого старика?! — отчитал он Кирки.

— Все остальные сегодня заняты! — огрызнулся тот.

Зита сидела на грубо отесанном камне у стены. Сложив руки лодочкой у подбородка, она шептала молитвы.

— Скажи, о Боже, что со мною будет? — в ее голосе звучали боль, безнадежность и отчаяние. — И сколько же мне можно мучаться на свете, Боже? Мама и папа, родные мои, придется мне всю жизнь страдать! Господи, милостивый, помоги мне!

— Бог милосерден! — раздался негромкий, но твердый девичий голос.

Зита вздрогнула и с удивлением посмотрела на гостью в ярком платье.

— Для твоего спасения, сестра, он выбрал меня! — победоносно и уверенно закончила Гита.

— Вы? Кто вы, девушка? — тихо спросила Зита.

— Ты что, думаешь, я чужая? Неужели и ты не знала, что у тебя есть родная сестра? Мы ведь сестры-близнецы! Я — Гита, твоя сестра.

— Мы близнецы? Я не знала, — робко ответила Зита с мягкой улыбкой, и в ее мозгу кое-что стало проясняться.

— Я потом тебе все объясню, сестренка! А пока мне хочется наказать того негодяя, который причинил тебе столько зла, — резко и решительно проговорила Гита.

— Ранджит хочет насильно сделать меня своей женой.

— Ну и плевать на то, что он хочет! Доверься мне, Зита! Я помогу тебе. Я научу тебя, что делать! Только слушайся меня, ладно? — и она весело посмотрела на Зиту.

Человек, смутно напоминающий священника в пыльном измазанном дхоти, поддерживал разгоревшийся огонь и с вдохновением провозглашал мантры и языческие заклинания высоким тенором.

Важно было семь раз обвести молодую пару вокруг огня, и они — муж и жена.

Но Ранджит, не подозревая, что перед ним не священник, с раздражением в голосе сказал:

— Полчаса прошло, а он еще копается!

Священник бросил в огонь сухие зерна пшеницы, риса, благовонные палочки сандала и брызнул масла.

— Все готово, мой господин! Нет только невесты, — смиренно сообщил «брахман».

— Кирки! — позвал Ранджит.

— Да, хозяин! — выкрикнул тот из-за колонны.

— Зиту сюда, быстро! — отрезал Ранджит.

Кирки пошел за Зитой.

— А ты пока начинай! — велел жених священнику.

Тот взвыл с потрясающей силой и плеснул в огонь так много масла, что клубы дыма и искры от сандаловых углей ударили в лицо Ранджита.

Кирки, грозный, как сам дьявол, подошел к девушке в белом свадебном платье, которая сидела к нему спиной. У нее на голове красовался венок из цветов.

— Готова? — рявкнул он. — Иди за мной!

— Нет, не надо! Пожалейте меня, умоляю вас! — жалобным голосом запричитала девушка.

— Извини, детка, — жуя бетель, прорычал уголовник, — но я не знаю, что такое жалость! Идем быстрей! — и он резко схватил невесту за руку.

Кирки и невеста вошли под высокий свод центрального храма. «Священник», не умолкая, продолжал бормотать нараспев мантры.

Искры огня, дым, жженый сандал вперемешку с копотью масла и зерен создавали атмосферу, далекую от благовония.

Ранджит бросил в огонь цветы.

Рака, как тень, осторожно подошел к Рави, привязанному к столбу, и двумя быстрыми движениями ножа обрезал веревку.

— Рака, ты? — обрадовался Рави.

— Он самый! — ответил артист.

— Рака! — позвала его Зита.

— Зита! Наконец-то! Пойдемте со мной! — и он подвел их к глубокой нише с колодцем.

— Стойте здесь. Я дам вам знать, что и когда нужно делать. Только тихо! — бросил Рака и исчез в темноте с железным прутом в правой руке.

Кирки подвел невесту к Ранджиту и отошел к колонне. «Жених» взял ее за руку, чтобы подвести к огню, но «невеста» резко вырвала руку.

— Что это с тобой? — недовольно спросил Ранджит.

— Тигрица никогда не станет женой шакала! Ты понял? — вызывающе бросила ему «невеста».

Ранджит несколько опешил, услышав такое, но тут же взорвался:

— За эти слова ты мне сейчас заплатишь!

В этот момент «невеста», разорвав на себе свадебное платье с отвращением бросила его в огонь. Пламя вспыхнуло, и незадачливый «служитель культа» опрокинулся на спину. Запах горелой ткани защекотал ноздри. Священник быстро пришел в себя и незаметно бросил в огонь кусок битума. Клубы черного дыма повалили из пламени.

Перед Ранджитом стояла цыганка Гита в ярком платье.

— Ты?! Что за наваждение?! — и Ранджит, потеряв дар логического мышления, глупо спросил:

— А где же Зита?

— Она здесь! — раздался возглас Рави.

Ранджит обернулся и увидел Рави и Зиту.

— Ах, и ты! — прищурив глаза презрительно процедил Ранджит.

— Да, как видишь, и я! — многозначительно ответил Рави.

Ранджит бросился на доктора, но тот нанес ему сокрушительный удар ногой в живот, и Ранджит, согнувшись, упал на пыльный каменный пол.

Целая нищая орава по команде Кирки бросилась на Рави. Их было человек десять. Гита, как пантера, вскочила на невысокую широкую ступу и железным прутом нанесла разительный удар по голому, как колено, черепу Кирки. Тот рухнул, как подкошенный, ударившись спиной о каменный фаллос — шивалингам.

Гита спрыгнула со ступы и, применяя всевозможные приемы китайского «ушу», разносила ранджитовскую рвань направо и налево.

Рави дрался как лев. Его кулаки сворачивали челюсти, потрясали скулы.

Двое хилых «священников», подосланные Ракой, развели в храме неимоверный дым и смрад. На всех четырех ступах для светильников пылала смола, наполняя воздух удушьем и клочьями сажи.

Ранджит, с трудом поднявшись, бросился к Рави, но не смог прорваться к нему из-за беспорядочной беготни оборванных бродяг, которые преданно, но явно не профессионально, отрабатывали жалкие гроши.

Он схватил первую попавшуюся ему на глаза палку и, настигнув Рави, нанес ему удар по плечу, но тут же был сбит своим же наемником. Оба дружно свалились в яму для хранения воды.

Шла своеобразная оргия жертвоприношения, как в сомавар, в понедельник, день бога Шивы, оплодотворителя и разрушителя.

Кирки, опершись на каменный хобот слоноголового Ганешу, сына бога Шивы, готовился к страшному поединку, поводя глазами разъяренного быка.

Навстречу Рави бежал тощий человек.

— Стой! — приказал Рави бродяге, и тот остановился.

— Дыши глубже! Да… С такой, как у тебя астмой, надо лежать дома, в постели. Иди, приляг и отдохни, — шутливо приказал он и, развернув доходягу, дал ему мощный пинок под зад. Астматик живописно растянулся на полу.

Справа на доктора надвигался невысокий человек с выпуклым животом. У него в руках была палка.

— Что с тобой? — с улыбкой спросил Рави.

— Живот болит, доктор! — в тон ему отвечал незадачливый боец.

Рави быстро задрал на его животе рубаху и сильно ударил кулаком.

— Спасибо, доктор, — падая, пролепетал пациент.

— А вы на что жалуетесь? — спросил Рави надвигавшихся на него Ранджита и уголовника Кирки.

— Сейчас, доктор, мы полечим и тебя, и твою девчонку. У нас есть очень хорошие средства! Увидишь! — с этими словами Кирки молниеносно набросил на Рави аркан и, резко дернув, туго затянул вокруг его туловища петлю. Затем с силой потащил Рави по камням и через несколько метров остановился.

— Возьмите Зиту, быстро, — распорядился Ранджит.

Зиту схватили двое безобразных бродяг, широкие улыбки которых обнажали гнилые зубы.

— Доктора увести и запереть! Эту — тоже! — кивнул он в сторону Зиты.

Гита, спрятавшись за колонной, переводила дыхание, стараясь как можно точнее оценить ситуацию.

Рака, выскочив из засады, эффектным прыжком приземлился в центре храма, у высокого изваяния Шивы.

— Так кто же здесь тигр? — сжимая в руке железный прут, спросил он. — Я гляжу, тут все больше шакалы! А этого шакала, — и он указал пальцем на Ранджита, — я помню.

— И я помню! — вызывающе ответил тот. — А ну, поймайте-ка мне этого героя! — громко распорядился он.

Изрядно потрепанная и теперь уже немногочисленная армия Ранджита кинулась к Раке.

Рака бросил на противников все свое умение бойца и атлета, всю измученную годами гордость и презрение к подлецам, негодяям и мерзавцам.

Это была вспышка бенгальского огня, львиный рык и праведный гнев божества.

Первым на Раку бросился, как озверевший бык, Кирки, «не знающий, что такое жалость». Но от мощного удара в адамово яблоко, который ему нанес ногой Рака, он, глотнув порцию дыма, рухнул.

В следующее мгновение Ранджит получил удар железного прута по ребрам.

Гита, тоже выскочив из укрытия, разносила в пух и прах озверевших бродяг.

— Сестра! — закричала Зита, привязанная к каменному столбу.

— Гита? Ты? — удивился Чино и быстро перерезал кинжалом веревку.

— Господин Рави, это вы? — великолепный барабанщик освободил доктора.

Его глаза сияли. Он герой. Он освободитель.

— Чино, будь другом, останься здесь с Зитой.

— С Зитой? — озадаченно переспросил мальчик.

— Да. А я пойду на помощь Гите и Раке! — и он медленно и осторожно направился к «театру военных действий». По пути он встретил знакомого доходягу.

— А, дружище! Постой! Таблетки принял?

— Да, доктор, две достались!

— Получи третью! — и Рави «врезал» ему правым боковым в челюсть.

Дым, чад и пыль веков стояли в воздухе. Пламя на ступах вспыхивало как зловещие языки демонов. Лишь статуя Шивы безмолвно взирала на суету этого грешного мира.

Ранджит, увидев «освободившегося» Рави, закричал:

— Сейчас ты у меня получишь, — и он замахнулся на него железным прутом.

Но Гита ловко и сильно стукнула по его руке бамбуковым посохом. Рука Ранджита повисла, как плеть.

— Не спеши! Ха-ха-ха! Не спеши раньше времени! Я не дерусь с безоружными, — и она бросила ему железный прут.

— Бери! И теперь можешь доказывать, что ты — тигр. Ну что же ты молчишь, родственничек? У-у!.. — воскликнула она, приближаясь к Ранджиту, как легендарная правительница Ахмаднагара Чанд Биби.

— Ты не Акбар и не Ранджит Сингх, ты шакал, подлый человек и мерзавец! — внушительно и властно сказала она.

Армия Ранджита вдруг опешила на несколько мгновений, послышался ропот, и некоторые из мелких жуликов стали тесниться к выходу.

Рави, несмотря на все ушибы и царапины, любовался Гитой. Ему казалось, что перед ним действительно Чанд Биби — прекрасная дочь Индии.

Рака стоял наготове, поглядывал на шевелящегося Кирки.

Ранджиту ничего не оставалось, как принять вызов девушки.

Он взмахнул прутом, но Гита легко отразила его удар бамбуковой палкой, легким прыжком ушла в сторону и молниеносно нанесла противнику удар посохом поперек лба.

Раздался оглушительный вой: это Кирки, подняв огромный камень, как боевой слон, шел на Раку. Набрав скорость, он швырнул камень на манер гомеровского циклопа в том направлении, где стоял артист, но тот отскочил в сторону, и камень рухнул в тлеющие угли недавнего свадебного огня, как гром, потрясая своды храма.

Собрав все силы, Рака нанес уголовнику мощнейший «хуг» правой в живот. Кирки упал, скорчившись. Его стошнило. Содержимое его желудка своим запахом внесло немалую лепту в общий смрад от жженой резины, смолы и тряпок…

— Шакал! — дразнила, то наступая, то отступая, Гита.

Издалека донесся слабый звук сирены.

— Полиция! — воскликнул «отшельник».

По мере приближения звук сирены нарастал. Было ясно, что едет несколько полицейских машин. Вся армия Ранджита, почуяв опасность, стала двигаться к выходу.

Буквально через минуту в пещерный храм ворвался отряд полицейских.

Высокий офицер в форменной фуражке властно пробасил:

— Что здесь за богослужение? И какие жертвоприношения? Где главный «жрец» этого храма?

Эти фразы, отчеканенные с иронией среди мертвой тишины, произвели внушительное впечатление на присутствующих.

К офицеру подошел Гупта.

— По-моему, господин офицер, вон тот! — указал он на испуганного Ранджита.

— Подойдите, милейший, ко мне, — приказал офицер, качнув дубинкой.

Ранджит повиновался.

— Взять его! — резко скомандовал офицер.

Двое полицейских подошли к Ранджиту. Замки наручников жалобно щелкнули.

— Это не жрец, а жених! — бросила, усмехнувшись, Гита.

— Жених? — удивился офицер и, помолчав, добавил: — Тогда наденьте ему, браслеты.

— А это что за лысый боров? — громко спросил полицейский. — A-а!.. старый знакомый! Любезный Кирки, вы сами подойдете ко мне или вам помочь?

— Я сам подойду, — промычал боров и, поднявшись, подошел к офицеру.

— Придется взять и тебя на отдых!

Зита подошла к Гите.

— О? Сестры-беглянки, прелестные близнецы! Вы живы и здоровы? Прекрасно! — весело проговорил офицер.

Гупта изумился, увидев здесь Рави. Он быстро подошел к другу.

— И ты здесь, Рави, дорогой, а я тебя ждал в полиции. Теперь понятно, почему ты не звонил.

Друзья крепко обнялись.

Рака, Гупта и Рави, Зита и Гита и вездесущий Чино, усталые, измученные, избитые, но счастливые вышли из пещеры.

Красный шар солнца медленно поднимался из-за кромки гор.

Полицейские со знанием дела быстро погрузили в фургон разношерстную толпу «ранджитовских героев» и ждали приказа начальства.

Гупта, Зита, Гита и Чино уселись в роскошный «Форд», и Рави, как ему велел офицер, неспеша направил автомобиль в сторону окружного полицейского участка.

— Всем вам, мои дорогие дамы и господа, и вам, прелестный отрок, необходимо написать в полиции объяснения, — сказал Гупта, посмотрев на измученные и возбужденные лица своих друзей.

В душе у Гиты, как, вероятно, и у всех сидевших с ней соратников, родных и друзей, разрасталось одно-единственное, ясное, четко вызревшее чувство сознания того, что правда, как горная река, пробиваясь через бесконечные препятствия горных ущелий и скал, наконец-то обретает свободный выход к морю, морю торжества справедливости и истины; сознания священной законности возмездия и той беспощадности, с которой в свой срок зло карается. Это чувство есть не что иное, как жажда Бога, вера в него.

И в эти минуты, минуты торжества добра над злом, торжества промысла Божьего, сердца их были переполнены сладким трепетом, переходящим в бурный восторг, несколько злорадный, но который на самом деле является мощным всплеском любви человека к Богу и ближним своим, страдающим от несправедливости, зла, невежества и насилия…

Сестры-близнецы, наконец-то сведенные вместе промыслом судьбы, никак не могли успокоиться после всех событий, которые обрушились на них.

Они были не в состоянии сосредоточиться, чтобы написать объяснения.

Рави и Гупта, увидев, что перед сестрами лежат чистые листы, сразу пришли им на помощь.

Спустя десять минут все три объяснения лежали перед офицером полиции.

— Так, так! — барабаня по столу тонким длинным пальцем узкой кисти руки, произнес полицейский.

— Хорошо! А где ваше? — обратился он к Чино.

— Господин офицер! Напишите от меня, а я подпишу: «Добро победило зло, и восторжествовала справедливость!»

Все улыбнулись находчивому мальчишке.

— Умный парнишка! Ничего не скажешь, — заключил офицер.

В это время вошел сержант. Он сразу устремил свой опытный взгляд на Гиту в ярком платье и сказал густым трескучим басом:

— Ну что, красавица Таваиф? Хоть мы и приняли тебя за Зиту, все же ошибки большой не совершили, ты действительно оказалась племянницей господина Бадринатха! Хороша! Нечего сказать! — добавил он, слегка помрачнев.

— Господин инспектор! Я прошу прощения за вентилятор, да и за все остальное. Но ведь я привела жулика, а вы пытались меня задержать!

— Все! Уже все ясно! Лишние разговоры — в сторону! — прервал их офицер и обратился к присутствующим:

— Ты, Чино, и вы, господа, можете быть свободны. Вас, госпожа Гита и господин Рави, я поздравляю с победой и вашей свадьбой, — добавил он, проявляя воспитанность, присущую истинным стражам порядка.

Рави и Гита поклонились ему и пригласили принять участие в торжествах, которые продолжались в роскошном саду усадьбы Гиты и Зиты.

Откланявшись, они вышли из мрачного помещения участка и сели в машину. Гупта попросил Рави высадить его у конторы.

— До вечера, милые сестры! Надеюсь увидеть вас вечером прекрасными, как богини. Но прошу, — спохватился он, — постарайтесь, чтобы я мог вас различить.

— До вечера, господин Гупта, хранитель наш! — весело ответила Гита.

— До свидания, господин опекун! — улыбнулась Зита и покраснела.

«Форд» подкатил к дому тетушки Лилы.

— Боже милостивый! Я все глаза проглядела! Гита, доченька моя, это ты? И Зита!.. Какое счастье! Я этого, кажется, не переживу! — И она, опершись о ствол зонтичной акации и прижав руки к сердцу, неподвижно застыла… Через несколько мгновений из ее затуманившихся глаз брызнули неудержимые крупные слезы. Рыдания сотрясали ее.

Гита и Зита бросились к ней и, обнимая с двух сторон ее располневшую и одряхлевшую с годами фигуру, тоже залились слезами, приговаривая ласковые и нежные слова…

Рави и Рака стояли в стороне и ждали, пока женские сердца обменивались и объяснялись в чувствах на своем, только им известном языке.

— Мама, мама, успокойся, — говорили сестры поочередно.

— Вы не оставите меня? Нет?.. — и Лила вновь зарыдала. Слезы теперь уже тихо текли по ее смуглым, тронутым морщинами щекам.

Наконец все они вошли в дом. Инициативу взял на себя Рави:

— Итак, время для сентиментальностей у нас еще будет позднее. А сейчас всем нам нужно немного отдохнуть и прийти в себя, — это во-первых. А во-вторых, свадьба наша с Гитой продолжается. Гупта, вероятно, уже связался с моими родителями и с господином Бадринатхом.

Рака! Вы теперь мой ближайший друг и родственник. Во всяком случае, я так считаю. Мы с вами вместе сражались. Вы отважный и мужественный человек.

— Вы — тоже мой родственник и друг, господин! — начал Рака, но комок, сдавивший горло, не дал ему договорить. Он встал и отошел в сторону.

«Никого у меня не было, а теперь есть друг и брат!.. Нет, стоп! Рака, возьми себя в руки!» — пронеслось у него в голове, и он вернулся к Рави и сестрам, расположившимся на циновках.

Рави продолжал:

— Так вот, Рака, ты говорил, что у вас с Зитой, как и у нас с Гитой, была назначена свадьба тоже на восемнадцатое число. Так ведь, Рака? Зита, так?

— Да, да, господин Рави, — обрадовался Рака и посмотрел на Зиту, которая, опустив глаза, с тихим восторгом произнесла:

— Да.

— Вот и хорошо! Мое предложение состоит в следующем: ты, Рака, разыщи священника, с которым договаривался, и объясни ему причины, помешавшие тебе исполнить свое намерение. А теперь, — он извлек из кармана кошелек, — возьми вот эти деньги, — но увидев, что Рака гордо выпрямился, добавил: — в долг, разумеется, и купи себе необходимую одежду для церемонии.

— А Зите ничего не надо покупать! У нее все есть! Да, сестричка? — весело сообщила Гита. — Я ведь надевала наряд, который дядя заказывал для нее, для Зиты, а не для меня.

Все повеселели.

— Да, конечно! — согласился Рави. — Но в этом вопросе вы разберетесь с сестрой. Я в этих делах ничего не смыслю. Единственное… Гита, подойди поближе.

Гиту упрашивать не пришлось. Ее изящное ушко, похожее на небольшую перламутровую раковину, моментально приготовилось к принятию тайной информации.

— Не обижайся, Гита, но Лиле надо прислать в подарок дорогое и нарядное сари, — сказал он шепотом.

— Об этом, милый, я уже подумала. Как только мы вернемся домой, Зита сразу же пришлет ей сари с Раму.

— Хорошо! Все! Время не терпит! — громко и торопливо сказал Рави.

— Госпожа Лила и господин Рака, сейчас я отвезу Зиту и Гиту в их родной дом. А тебя с тетушкой мы все ждем вечером, — закончил доктор.

— Да, мама, до свидания! Вечером мы с Гитой обязательно заедем, — заверила Зита, взглянув на Лилу сверкающими от счастья глазами.

Сестры в сопровождении мужчин направились к автомобилю.

Рака приветливо помахал рукой вслед удалявшемуся «Форду», который оставил после себя запах выхлопных газов, и, немного постояв, круто повернулся и быстрыми шагами направился вдоль улиц к дому священника.

Вечером следующего дня на белом арабском скакуне с плюмажем, в наборной раззолоченной сбруе ехал молодой раджа в свадебной короне. Это был Рака.

Перед ним в седле сидел сияющий счастьем «великий барабанщик» Чино в расшитой серебром рубашке, с гладко зачесанными и блестящими, как смоль, волосами.

Шумная толпа со всех дворов, прилегавших к дому, где обитал жених, под звуки музыки и ритмические постукивания барабанов весело кружилась в танце.

У Рави в руках был меч — символ того, что он возьмет невесту с боем, победив всю ее мужскую родню.

Бадринатх от прилива радости обрел второе дыхание, он был неутомим. Еще бы! Богатый дядя обогатился вдвойне — он обрел случайно обнаруженный клад — дочь своего умершего брата, племянницу Гиту. А если учесть, что род его увеличился на двух прекрасных молодых мужчин, отважных, умеющих постоять за себя и своих близких, то счастью Бадринатха можно было только позавидовать, пожелав ему многие лета.

И вот Бадринатх вместе с Рави и Гитой, блистающей в свадебном одеянии, и многочисленными родственниками встречал жениха Зиты, въезжающего во двор на белом коне.

Рака в полном смысле этого слова был на коне. Ему казалось, что все это сон. И он время от времени, чтобы убедиться, что все это происходит наяву, то похлопывал коня по крутой шее, то прижимал к себе худенького Чино.

Но Чино воспринимал все, что произошло, как должное. Он всегда знал, что его хозяин Рака — великий человек. И вот они с ним едут по красивой набережной Бомбея к роскошному сверкающему дому к невесте.

Бадринатх с многочисленной родней ввели жениха в дом.

Бывший собутыльник Раки, отец четверых детей, торжественно и старательно держал над Ракой зонт на длинном бамбуковом шесте.

Жениха подвели к невесте.

Зита в свадебном наряде и блестящих украшениях и казалась каким-то мифическим существом.

Можно только диву даваться, как это человек — слабое и грешное создание в своей быстротекущей жизни среди невежества, зла, грязи, подлости, убожества и бесчисленных пороков — может подняться, воспарить, создать вокруг себя такие рукотворные чудеса, такое прекрасное видение мира, которые воистину угодны Богу и природе.

В душе человека, созерцающего великолепное явление жениха и невесты, возникает чувство свободы, отсутствия смерти, «ибо века человеческой жизни блистают своим присутствием во всех символах и таинствах одежды и обряда».

— Да, русские говорят, что красота спасет мир. Это верно. Она уже его спасает, — задумчиво произнес Чаудхури, глядя на молодых.

И вот Зита и Рака под навесом пандала, как недавно были под ним Гита и Рави.

На них устремлены сияющие счастьем глаза Гиты, Рави, Гупты, родных, друзей и гостей, и конечно же, Индиры. Все радостны и свободны от суеты и смерти. Идет свадьба. Головы жениха и невесты украшают бумажно-фольгово-цветочные короны, вдоль щек свешиваются гроздья цветов, на шеях — цветочные гирлянды, бусы и подвески. Лоб Зиты смазан красным, а над линией бровей до самых ушей идет, как принято, серебряная полоска. В нос уже вдето украшение замужней женщины — довольно массивная серьга, а шею обвивает традиционная «мангал-сутрам» — нитка черных и золотых мелких бусинок с двумя золотыми полушариями посередине — это брачное ожерелье[3]. К краю сари Зиты привязан шелковый белый шарф, перекинутый через плечо Раки. На второй палец каждой ноги невесты надеты гладкие серебряные кольца. Все это говорит о том, что невеста отдана мужу и принадлежит ему до гробовой доски…

«Вы, европейцы, любите и женитесь, а мы, индийцы, женимся и любим».

Так оно и есть. Да будет так. Аминь!

После свадьбы молодые жены ждали своих мужей в специально приготовленных для них спальнях: Зита — своего возлюбленного Раку, а Гита, естественно, — Рави.

Рака, счастливый и немного растерянный, шел по коридору мимо комнат, нервно трогая рукой мраморную балюстраду.

— Да, доктор, клянусь, ничего в жизни не боялся, а вот тут дрожу, — признался Рака другу, который шел рядом с ним, в надежде на его поддержку и совет.

— Доктор, что нужно говорить в этот ответственный момент? — спустя минуту спросил он.

— И у меня это тоже первая свадьба! Разберемся! — ответил Рави, ибо и сам был растерян и испытывал то же, что и его друг и свояк Рака.

— Но в какой комнате твоя, ты, конечно, знаешь? — решил уточнить Рака.

— Вот этого-то я и не узнал, — улыбнулся Рави. — В одной из этих, наверное! — и он показал на две двери, расположенные рядом.

— А как же быть?.. — совершенно опешил Рака и засмеялся.

— Если в этой не твоя, — указал Рави на одну из дверей, — то ты мне скажешь, хорошо? — закончил Рави свою шутку.

— Так и быть! — в тон ему ответил Рака. Он набрал в легкие воздух, расправил плечи и дернул за фигурную ручку тяжелой двери. Войдя, он остановился.

На широкой нарядно украшенной кровати, под балдахином, с пологом из прозрачной ткани, вышитой яркими цветами, лежала полуприкрытая легким шелковым покрывалом, как ему показалось, Зита.

Он сделал шаг по направлению к кровати, но вдруг резко остановился, пораженный. Его «Зита», лукаво улыбаясь, указывала пальцем на соседнюю комнату. В глубоком смущении, Рака вихрем выскочил в коридор и столкнулся с Рави. Они расхохотались. Истина была установлена. Каждый из них достиг желанного берега счастья.

«Если не грех соединение глаза с образом, уха со звуком, то разве грех соединение тела мужчины с телом женщины?»

Глава девятая

Тропическая жара доставляет индийцам много неприятностей, но особенно — европейцам.

«Индийское солнце действует на европейца гибельно», — писал князь А.Салтыков. Но все же тропическое солнце — благодетель. Разве не оно в бурном слиянии с тропическими дождями позволяет крестьянину собирать по два и три урожая в год, а чайный лист — свыше шестнадцати раз. И не зря одна из молитв индийцев начинается со слов: «Сурья, намаскар!» — «Здравствуй, солнце!»

До живительного муссона оставалось не более полумесяца.

Первый раскаленный луч солнца, блеснув, как стрела, выпущенная из пенджабского лука, упал на набережную и яркой полосой задрожал на невысоком мраморном столе, за которым Бадринатх читал свежий номер «Хиндустан таймс». Он отложил газету и погрузился в размышления:

«Конечно, за последние годы я отошел от дел, доверяя администраторам и директорам все управление недвижимостью и двумя текстильными фабриками, маслоперерабатывающим заводом, плантациями арахиса, рапса и хлопчатника… Да, пусть-ка теперь мои зятья вникнут во все эти дела…»

С минуты на минуту все они должны были собраться в холле и в присутствии Гупты рассмотреть протоколы отчетов и ревизий.

— Господин, чай готов, — сказал Раму, подходя к нему с букетом прекрасных, только что срезанных роз.

— Отлично, Раму! — с улыбкой ответил Бадринатх.

Раму удалился легкой и бесшумной походкой.

Рави и Рака в светлых ширвани стояли на террасе, поджидая Гупту.

— Дорогой мой Рака, я прошу меня простить, но можно дать тебе один совет?

— Конечно, Рави, ты теперь учитель в моей новой жизни.

— Я полагаю, что твое нынешнее положение обязывает тебя быть независимым.

— А я и так независимый.

— Да, конечно, но я имею в виду независимость материальную.

— Материальную?

— Да. То есть тебе нужно обладать своим личным капиталом и вкладывать его в дело, в производство. Пойми, Рака, никто тебе не скажет так по-дружески и бескорыстно, как я, твой свояк, брат и соратник.

— Спасибо тебе, Рави, друг мой! У меня не было никого на свете: ни матери, ни отца, ни брата, ни друга… А теперь у меня есть жена, ты, Гупта, господин Бадринатх… Я так счастлив, — и он сжал крепкую руку доктора повыше локтя.

Рави улыбнулся, и они помолчали некоторое время.

— Так вот, после сегодняшнего разговора о состоянии дел в поместьях и на предприятиях предков Зиты и Гиты ты, по своему вкусу, выбери отрасль, где бы ты, участвуя в процессах производства товара и его оборота, смог приобрести личный капитал.

— Я не знаю, как это делать! — растерялся Рака.

— А я как раз и подвожу тебя к главному, вернее, к первому шагу, который ты должен сделать. Во-первых, ты ознакомишься со всем хозяйством, а потом пойдешь учиться на какие-либо недолгосрочные курсы, обретешь опыт, — Рави расстегнул верхнюю пуговицу ширвани и с дружеским расположением посмотрел на Раку, который слушал его с большим интересом.

— Может быть, из тебя получится отличный хозяйственник, бизнесмен, наконец.

— Не знаю. Я всегда пел, танцевал, давал цирковые представления с Гитой, дрался, много читал, но никогда не занимался хозяйством. Вот бенгальцы, например, вообще презирают торговлю, бизнес…

— Однако в силу этого «презрения» всевозможные пройдохи и захватили все производство под свой контроль.

Рави заговорил более воодушевленно:

— Видишь ли, интеллигенция наша живет жизнью своей страны, своего народа, думает о развитии своей культуры. Может быть, и ты когда-нибудь пойдешь по этой стезе, кто знает? Но для начала, как я уже сказал, — Рави посмотрел на смущенного, с потупленным взором друга, — ты должен стать независимым экономически. Я — врач и должен лечить людей, у меня неплохое состояние, родители мои достаточно обеспечены…

— Говори, говори, Рави, я тебя слушаю, — попросил Рака, в то время как Рави, прервав свою речь, засмотрелся на невесть откуда появившегося тонкотелого лангура, ханумана — священную обезьяну, грызущую орех. Хануман, издав грубый гортанный звук, исчез в тенистых манговых ветвях.

— Крупный буржуа, — продолжал Рави, — как правило, оторван от национальной почвы и поглощен только бизнесом. Но я смею надеяться, что если ты станешь бизнесменом, то сделаешь это не только для себя, но и ради процветания нашей страны, будешь истинным радетелем за ее более достойную и счастливую участь.

— Рави, как бы я хотел этого! Я видел столько нищеты, пьянства, голодных, оборванных, бездомных, умирающих под палящим солнцем людей! Если бы это было возможно, я бы все дал им — и кров, и пищу, и работу! — воскликнул Рака, и его темные, большие глаза заблестели.

— Так вот, чтобы не было этого кошмара и чтобы у людей была работа, ты и должен, обязан стать хозяйственником! Ты все понял, мой дружище? Я рад за тебя!

— Спасибо, спасибо, друг! — весело ответил Рака.

— Завтра же я подберу тебе литературу. И вот еще что. Здесь, в Бомбее, условно скажем, у нас с тобой и наших жен, плюс господин Бадринатх, по-моему, две текстильные фабрики. Весь текстиль здесь контролируется семейством Тата и Бирлы. Тата по всей стране имеет триста шестьдесят процентов прибыли. И тебе, Рака, надо в это вникнуть, это не сложно, если ознакомишься с соответствующей информацией и поучишься.

— A-а! Фамилию Бирла я слышал. Не тот ли это миллионер, у которого в Дели останавливался Махатма Ганди перед тем, как его убили?

— Да, именно тот миллионер…

Рави не закончил своей мысли, так как увидел, что к дому приближается, лавируя по усыпанной гравием дорожке, длинный светлый автомобиль компании «Хиндустан моторс», который мягко причалил к подъезду.

— Гупта! Плиний приветствует Луцилия! Дружище! — воскликнул Рави, подбегая к адвокату, выходившему из машины. Друзья обнялись. Гупта открыл дверцу машины и помог выйти изящной, невысокого роста девушке — своей секретарше. В руках у адвоката поблескивал объемистый портфель из крокодиловой кожи с двумя латунными замками.

— Приветствую вас, господин Рака, брат мой! — широко улыбаясь, сказал Гупта молодому человеку, который тоже подошел к нему.

— Все говорят, что ты очень похож на моего брата и на меня. Ты не находишь, Рави? — обратился он к сияющему молодожену.

— Что-то есть. Только «твой брат» моложе и стройнее тебя, старого хранителя закона, — и смеясь, добавил:

— Я имел в виду «старого», в смысле познания духа истины. Гупта, не сердись!

— Что ты, что ты, Рави, куда нам, старикам, за молодоженами угнаться — весело ответил адвокат. — А что ваш медовый месяц? Разве прервался?

— И да, и нет! — ответил Рави. — Мы посвятим тебя в наши планы. И сегодня же. И если ты не против, то можешь присоединиться к нам со своим семейством.

— Что за планы? — улыбнулся адвокат.

— Вместо свадебного путешествия мы собираемся кое-что предпринять, — многозначительно ответил Рака.

— Да, предпримем, — подтвердил Рави.

— Я согласен купить у вас даже макаку в мешке, — пошутил Гупта. — А теперь, быстро, к делу! У нас не так много времени.

— Отчего же? У нас впереди вечность! — запротестовал Рави.

— Истинно так, но у отшельников и мудрецов она в прошлом, настоящем и будущем.

— Хорошо, что она у нас хоть впереди, в будущем, — вздохнул Рака и улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой.

— За что я люблю тебя, брат мой, — сказал Гупта, — так это за твою непосредственность, отзывчивость и храбрость. Кстати, вы с Зитой обязательно должны погостить у нас. Моя мама просто без ума от тебя и твоей супруги.

— Ха! «От его супруги»! Как будто моя супруга чем-то отличается от свояченицы! — смеясь, заметил доктор.

— Рави, ты сам прекрасно знаешь, что внешне они почти не отличаются друг от друга, но внутренне…

— Да, да! Согласен! Я неудачно пошутил. Сдаюсь!

Трое мужчин и секретарша адвоката вошли в холл. Навстречу им с распростертыми объятьями засеменил Бадринатх. Обменявшись приветствиями и усевшись за большой овальный стол, мужчины расслабились. Было пять часов утра, время плодотворной работы всех людей умственного и физического труда, как говорится, «час пота».

— Да, жарко! Все по-пословице: «Дьявол держит зонт над Бомбеем». Скоро сезон дождей. То-то радости будет! — сказал Бадринатх, поправляя очки в никелевой оправе.

С возгласами приветствий, улыбками и сердечными жестами спустились Зита и Гита, наполнив холл тонкими ароматами духов, атмосферой радости, молодости и женственности. Наконец-то «собрание» обрело завершенную форму, гармонию.

На Зите блистало сшитое со вкусом легкое платье из шелковой тафты, удлиненное до щиколоток. Гита была одета в юбку из такого же материала и блузку из серебристого шелкового муслина. Своей необычайной схожестью сестры придавали воображению особенную аритмию, или же, наоборот, — совершенную повторяемость всего сущего в природе.

— Дорогой мой супруг! Ты чем-то взволнован? — и Зита мягко подошла к мужу.

— Что ты, Зита, милая моя! — ответил Рака. — Я спокоен, как лотос на поверхности вод.

Все улыбнулись. Гупта не отрывал взгляда от Раки.

«Да, действительно, он сильно похож на моего брата. А какое врожденное благородство и интеллигентность!» — подумал он.

— Ну что, мои красавицы, — начал адвокат, — кто познакомил вас с Рави и Ракой? — И сам же ответил: — Я!

— Да, но со своим мужем я познакомилась сама, вернее, он со мной познакомился! — весело и с намеком парировала Зита.

— И то верно. Но я позволю себе небольшую вольность. Глядя на ваши юные счастливые лица, так и хочется сказать словами поэта:

«Но вот она увидела царевича, и стрела любви пронзила ее сердце. Поводья сдержанности и терпения выпали из рук, вор похитил разум и чувства, и она упала без памяти», — процитировал Гупта, как бывало на студенческих вечеринках.

— Господин Гупта, вы пророк, вы наш настоящий друг! Вы необыкновенный человек, гордость индийской нации! — нежным голосом сказала Зита.

— Обычный человек. Адвокат. Страж закона, а сухости, вроде бы, у него нет, — медленно с иронией проговорил доктор.

— Милый мой! — обратилась к нему Гита. — Сестра сказала истинную правду: Гупта необыкновенный человек и наш друг. Правда, господин Гупта?

Мужчины встали, увидев приближающуюся к ним в сопровождении Раму, Индиру. Все поклонились ей.

— Простите меня. Я не буду много говорить, ибо сердце мое обрело ту священную стезю, о которой оно мечтало столько лет. Сын мой, — и она повернула голову к портрету Рао и Лолиты, — ты должен быть счастлив там, на небесах, зная, что дочери твои нашли свое счастье! — и она смахнула краем сари крупную слезу.

Воцарилось молчание.

— Зита и Гита, внученьки мои, простите меня, старую, если я что-нибудь не так сказала. Я люблю вас обеих всем своим сердцем и всеми своими чувствами! — закончила Индира.

— Бабушка! — вместе проговорили внучки и окружили ее. — Не плачь!

— Это светлые слезы, слезы радости. Не беспокойтесь, все будет хорошо.

— Итак, господин Гупта, мы вас слушаем! — прервал изъявления чувств Бадринатх.

Гупта разложил на столе протоколы ревизий и отчеты администраторов по недвижимости — сельскохозяйственным угодьям и промышленным предприятиям. Некоторые из отчетов он зачитал вслух. В них содержалась подробная и исчерпывающая информация о долгах, прибылях, вкладах и ассигнованиях на развитие производства. Все сведения, которые адвокат сообщил присутствующим, заняли не более часа.

Подали чай.

Секретарша огласила завещание Рао, отца Зиты, единственной дочери, как ему было известно в ту пору.

— Да, что касается Гиты, то она, по закону, может претендовать на часть наследства с согласия Зиты, — пояснил адвокат.

— Конечно, я согласна! Я и Гита — родные сестры, — уверенно сказала Зита.

— Нет, нет! Я не претендую ни на какую часть! — ответила Гита. — Сестра! Не обижайся на меня, но я и так счастлива, у меня все есть, я и так богата! У меня есть ты, дядя и мой бесценный супруг, — она нежно посмотрела на Рави огромными черными очами с бархатными ресницами, в которых светилось счастье и, помолчав, добавила:

— Я — бедная цыганка, танцовщица на канате! Простите, я… нет, нет, я дочь своих родителей, я высокого происхождения, но все это не важно! Человек, если он человек, будь он чандалом или божьим человеком — неприкасаемым, он всегда человек.

— Гита, успокойся! — ласково сказал Рави. — Незачем так расстраиваться. Тебе только восемнадцать лет. Вот станешь матерью и изменишься. Не надо так волноваться…

— Во всяком случае, акционером она должна стать, — настаивал Бадринатх.

— Конечно! — подтвердил Гупта. — Словом, это утрясется само по себе. Решить надо главное, кто будет возглавлять, контролировать, инспектировать все сельское хозяйство и промышленные предприятия?

— Я думаю, это можно доверить Раке! — взял на себя инициативу доктор. — Я готов помочь ему, снабдить его информацией и устроить на краткосрочные курсы. Соглашайся, Рака, храбрый воин и обаятельный актер!

Гита улыбнулась.

— Он все сможет. Поверьте мне. Я знаю его лучше всех. Если он за что-нибудь возьмется, то изучит все до тонкостей. Он — человек талантливый, — серьезно сказала Гита.

Раке показалось, что эти слова говорит не Гита, его бывшая партнерша по выступлениям на площадях базаров, а некая высокопоставленная особа, правительница крепости Раджпутов.

Все ждали, что он скажет.

— Все совершенно ясно! — вмешалась Индира. — Рака молод, ему всего двадцать лет. Человек он прямой, справедливый, добропорядочный и храбрый. Чего еще желать? Соглашайтесь, господин Рака! О таком зяте мой сын мечтал.

— Я думаю, что все мы должны заняться нашими несколько расстроенными делами. А всеми любимый Рака должен будет со временем это возглавить и расширить производство, привлекая все новые и новые капиталовложения. Таким образом он сможет стать экономически независимым, как и подобает мужчине, — мудро заметил Бадринатх.

— Золотые слова, господин Бадринатх! — громко сказал Рави. — Мне нечего к этому добавить. Слово за моим свояком.

— Я попробую, мои дорогие. Но сейчас я еще не совсем сознаю, что происходит со мной! — негромко и задумчиво ответил Рака.

Все с пониманием и улыбками смотрели на него.

— А вот то, что я приложу весь свой талант и характер в порученное мне дело, я обещаю. Я желаю процветания всем нам и нашему народу.

— Спаси тебя Господь, драгоценный супруг мой! — воскликнула Зита. Индира со слезами, расплывчато мерцающими за стеклами очков, внимательно смотрела на красивого молодого человека, мужа Зиты, этого принца, которого так ждала она и ее внучка. Он спас Зите жизнь и даст жизнь ее потомству.

— А теперь перейдем к вопросу более щепетильному, — произнес Гупта тоном адвоката в судебном заседании.

— А не пора ли нам завтракать? — заботливо спохватилась Индира. — Раму, распорядись, чтобы через полчаса накрывали.

— Будет исполнено, госпожа! — ответил слуга.

— Что за щепетильный вопрос, господин адвокат? Наконец-то вы свободны от опекунства! С чем вас и поздравляю! — с улыбкой сказала Гита.

Она встала со своего места и, подойдя к Рави, уселась на подлокотник его кресла и положила свою руку в золотых браслетах на его плечо.

— Сейчас вы, дорогие господа, живете в доме, который по наследству является собственностью Зиты и, стало быть, ее мужа, — Гупта отпил глоток чая и продолжал:

— Вот всем вам и надо решить вопрос дальнейшего проживания. Это ваше внутреннее дело. Но я, как адвокат и ваш друг, должен напомнить вам о том, что может возникнуть непонимание сторон.

— Прекрасно, господин Гупта, — начала Гита, уловив зоркими глазами промелькнувший край яркого халата Каушальи. — Все, что происходило многие годы в этом доме с моей сестрой Зитой, с которой мы были разлучены волей судьбы, и то, что произошло здесь со мной, не позволяет нам жить под одной крышей с тетей и Шейлой. Простите, добрый наш дядя!

— Да, разумеется, само собой, — серьезно согласился Бадринатх.

Зита слегка побледнела, глаза ее затуманились.

Индира опустила голову.

— Наверное, наши родители, сестра, видят наше счастье. Видят всех нас вместе и радуются, — тихо промолвила Зита.

Несколько минут все молчали.

— Этот вопрос мною уже решен, — продолжал дядя. — Если вы согласитесь, милые мои племянницы, а также ваши мужья, то мы с Каушальей и дочерью переедем в небольшое поместье под Пуной. Это недалеко, и мы сможем часто видеться.

— Мы согласны! — быстро ответила Гита и посмотрела на Зиту, а затем перевела взгляд на Раку, а правой рукой сжала плечо мужа. — Да, Зита? Мой муж и зять, вы согласны?

Все согласились.

— Вот и договорились. На сегодня, я думаю, хватит о делах. Пора завтракать, — пригласил всех Бадринатх.

Завтрак, на котором присутствовали Каушалья и Шейла, проходил весело и непринужденно.

— Мы с мужем решили, — начала Гита, — что будем жить отдельно от его родителей. Дней через десять завершается ремонт усадьбы, которую унаследовал Рави от своего деда, и мы переедем туда. Да, мой дорогой?

— Да, моя милая женушка! Я жду не дождусь этого дня. Но мне и здесь неплохо! — и Рави улыбнулся.

— Да, Рави, а что вы предприняли вместо свадебного путешествия? — вспомнил Гупта.

— О, дорогой Гупта, этого одним словом не скажешь, — с загадочным видом ответил доктор. — Пусть вначале скажет Зита.

— Господин адвокат! — положив вилку, обратилась к адвокату Зита. — Надеюсь, вы не откажетесь разделить с нами поездку по нашим угодьям, а затем на несколько дней остановиться в загородном доме, который так любили наши родители?

Гупта посмотрел в серьезные и счастливые глаза Зиты и ответил:

— Я охотно разделю с вами эту поездку и пребывание в вашем имении, но ненадолго. День-два я смогу побыть, но не дольше. Дел, как говорят, по горло. Вам-то сам бог велел…

— Там великолепная, сказочная природа! — вмешалась Индира. — Я не была там много лет.

— Бабушка, обещай, что ты тоже поедешь с нами! — попросила ее Гита.

— А когда вы собираетесь ехать?

— Завтра перед восходом, часа в три-четыре, — ответил Рака. — Уже все готово. Машины заправлены. Горючим водители запаслись впрок.

— Наконец-то я свободен! Меня повезут! — пошутил Рави.

— Еще бы, Рави! У тебя же праздник! — сказал Бадринатх.

— Но врача ждут всегда. Еще неделя — и в клинику. Уже звонили, мягко намекая.

— Милый мой, не говори пока о работе! — изобразив на лице обиду, сказала Гита и ласково посмотрела на супруга.

— А там, в поместье, всех вас ждет сюрприз, — загадочно сообщила Гита.

— Какой сюрприз? — удивился Рави.

— Это наша с Зитой тайна.

На столе благоухали розы. Их лепестки, как страницы любви, шептали слова, понятные лишь одному соловью и влюбленным…

Господин Чаудхури со своей супругой Алакой, возбужденные и радостные, через несколько минут подкатили, в предутренней прохладе, к дому, в котором недавно отшумела и отблистала свадьба. Вслед за ними приехал Гупта с женой и матерью.

Рави, Рака и Бадринатх вышли им навстречу.

После легкого завтрака и чашки чаю кавалькада из четырех машин направилась на восток от Бомбея.

Дикий сахарный тростник колебался как море. Одинокие деревья сала и канделябры молочая свистели под набегом сухого ветра, который натыкался на острые иголки кактусов. Огненно-желтые цветы пальм, похожие на огромных бабочек, изумленно глядели на проезжающих.

* * *

Человек рождается свободным и создан Богом для свободы. Однако в человеческом общежитии сложились свои законы, в силу того, что человек, как высшее существо, единственное из всего животного и растительного мира, наделенный искрой божьей, словом, сознанием духа, не пошел путем, предначертанным ему Творцом. Отсюда у него свои правила «игры в жизнь» и свои человеческие отношения и законы…

Тюрьма — физическая изоляция человека от привычной для него среды, необычайно отрезвляющее для любого буйного ума средство. Ложное ощущение превосходства перед другими людьми отбрасывается ею с кромешной жестокостью в такой беспросветный угол, что даже семя этого лукавого ощущения гордыни стирается в прах.

Только здесь Ранджит впервые понял всю ничтожность своих злых помыслов и себя — раба этих помыслов и обстоятельств.

«Кто я такой? Червь, ничтожная пылинка во вселенной, возомнившая себя великой гималайской вершиной. Незначительный, временный смертный… Я жил так, словно буду жить вечно. А мог бы и на своем месте, у зятя, заняться делом, сколотить капитал». Только сейчас Ранджит понял это. Да только ли это?..

«Сколько же мне дадут? Завтра должны огласить обвинительное заключение», — пронеслось у него в голове.

В камере было человек двадцать. Дышать было нечем. Через каждые полчаса на бетонный пол выливали по два ведра воды. На нарах не было никого. Кто сидел, а кто и лежал на мокром полу, изнывая от духоты, жары и голода.

Действительно: пустой желудок — отличное средство против переполненного сердца и головы, забитой глупостью суеты.

С грохотом открылась дверь, и зычный голос надзирателя потряс вялые тела заключенных:

— Подследственный Ранджит, на выход!

Ранджит вскочил и направился в светлый проем двери. В сопровождении двух надзирателей он вошел в низкое и затхлое помещение для свиданий.

На противоположной стороне, за длинной деревянной доской, перегороженной мелкой решеткой, сидела Сандра. Выглядела она великолепно. А может быть, Ранджиту так показалось. Во всяком случае, над ней витал незримый ореол, атмосфера воли. Тонкий запах ее духов вызывал легкое головокружение. Ранджит никогда в жизни не ощущал так сильно присутствие женщины, ее необъяснимое отличие от мужчины, ее захватывающее, чарующее начало. И какое-то мгновение он не мог вымолвить ни слова. Челюсть его отвисла. Он смотрел на Сандру, как «баран на новые ворота». И вдруг мощное чувство надежды, жизни, как освежающее первое дыхание муссона, ударило ему в грудь.

— Сандра! Ты? Как ты смогла сюда проникнуть? Я уже не надеялся… — отрывисто заговорил он.

— Привет, любовь моя! Я верна тебе, Ранджит, и буду ждать тебя, — сказала она певучим, с хрипотцой голосом.

Когда надзиратель отвернулся, она передала ему записку с завернутым в нее бетелем.

Ранджит воровато и быстро засунул сверток за пояс. Он отдал бы все, чтобы вырваться отсюда.

— Сандра, милая, любовь моя, я только здесь понял, что люблю только тебя и никого больше!

— А твоя родственница, Зита? — съязвила Сандра.

— Что ты, это было умопомрачение. Да ты и сама знаешь, что я хотел лишь завладеть ее богатством, а потом…

— Что потом? — оборвала его Сандра. — А потом забыть меня, бросить. Хорош гусь, нечего сказать.

— Ну прости, Сандра, я не хотел. Думал, так будет лучше. Скажи мне, как отсюда вырваться, что сделать? И много ли мне дадут? — затравленно озираясь, умолял ее Ранджит.

Сандре было жаль его, и она сменила «гнев на милость».

— Тебе вменяется похищение, насилие и афера. Можешь влететь в десятку.

— Не может быть! Сандра, ты шутишь?

— Я говорила с адвокатом и пришла сюда не шутить, — и, понизив голос, она продолжала:

— Я советовалась с Юсуфом, и он велел тебе при любом исходе дела забыть о том, что ты выполнял его поручение. Это раз. Во-вторых, любыми ухищрениями добейся хоть небольшого прощения и снисхождения со стороны пострадавшей. Натрави свою сестренку на ее супруга, пусть он повлияет на Зиту. И пообещай мне, что ты так и сделаешь. Когда ты отсидишь минимальный срок в тюрьме, мы оставим Бомбей и переедем ко мне, в Калькутту.

— Не понимаю! Все ты хорошо говоришь, Сандра, но причем здесь Калькутта?

— Дело в том, что продюсер Калькуттской киностудии предложил мне ангажемент на съемку фильма, в котором я буду играть одну из главных ролей. Денег будет куча. Здесь, в Бомбее, я со всеми переругалась. Говорят, что я стала стара.

Мы купим, а вернее, я куплю для нас с тобой дом. Только обещай, что ты женишься на мне! — с лукавой улыбкой сказала Сандра, взмахнув длинными ресницами.

— Конечно, Сандра, я готов хоть сегодня, сейчас…

— Свидание окончено! — металлическим голосом объявил надзиратель.

— Сандра, свяжись с Каушальей, пусть она обо всем попросит адвоката Гупту.

— Хорошо, — вставая, пообещала Сандра. — А ты подготовь письменное извинение своей Зите и найди возможность передать мне. Я, может, сумею к тебе прорваться еще раз. Все! Целую, милый!

— До встречи, Сандра!

В камере он почувствовал, что блеснул луч надежды. Что с ним будет и что его ждет, он не знает. Неизвестность — мучительная вещь. Своим непроницаемым мраком она губит любые светлые надежды…

Голубое шоссе, залитое солнцем, быстро исчезало под колесами. Вправо шла дорога на Мадрас, обсаженная кактусами.

Путешественники молча, как зачарованные, смотрели по сторонам. Мелькали деревья белого и красного сандала. Прямо перед ними, сквозь ветровое стекло, синели в легкой дымке Западные Гаты. Слева тянулись бесконечные плантации хлопчатника, между кустами которого проглядывали бобовые культуры: архара и грэма. Сезам, лен, чайные кусты… арахис.

— Родина арахиса — Мадрасская провинция, кстати, — сообщил Рави, оглядываясь на Раку.

— Я знаю, мой учитель, — добродушно ответил тот.

— Милый, может, ты не будешь поучать моего зятя и партнера по цирку? — иронизировала Гита.

— Все хорошо, Гита, спасибо за защиту! Мы еще исполним свои главные роли в этой жизни, даю тебе слово артиста! — и он запел негромко, но задушевно и протяжно под мерный рокот мотора. Песня его лилась необыкновенно мягко, чутко гармонируя с природой и настроением новобрачных. Зита и Гита время от времени подпевали ему.

Рави снова впал в то счастливое состояние свободы и ощущения бессмертия, которое он чувствовал, когда был с Гуптой на родине Кришны, и в другой раз — когда впервые ехал с беглянкой Гитой в машине. Он не выдержал нахлынувших чувств и запел вторым голосом вместе со своим настолько родным и близким, как ему казалось, Ракой. Он любил в эту минуту всех и всех прощал. И, как иголка в стогу сена, в его голове вдруг отыскалась мысль: ему вспомнился Ранджит, — но тут же эта «иголка» затерялась вновь так же быстро, как и нашлась.

Их машину обогнал автомобиль Гупты. Адвокат и его семейство приветливо помахали им. Позади, соблюдая довольно большой интервал, плыли машины Бадринатха и Чаудхури.

— А знаете что? — подала голос Гита.

— Что? — хором спросили все.

— Лилу, нашу вторую мать, я, наверное, возьму к себе, если она согласится. Она ведь отдала мне свои лучшие восемнадцать лет.

— Разумеется, если она захочет, — отозвался счастливый Рави.

— Кстати, отчего она с нами не поехала? — спросил Рака.

— Плохо себя чувствует. Решила отдохнуть. И, как мне кажется, она просто пока не хочет нам «мешать», у нас ведь медовый месяц!..

Макаки и хануманы, сотрясая ветви и взвизгивая, сыпали на землю плоды и с любопытством, исподлобья глазели на проезжающие машины.

Автомобиль Бадринатха подал сигнал остановки. Индира и Бадринатх вышли на обочину шоссе. Следом за ними вышли и остальные путешественники. Бадринатх шел впереди и, размахивая руками, показывал им обширные плантации хлопчатника. Затем все расположились в густой тени мангового дерева, чтобы утолить жажду и немного поесть.

В стороне от них, высоко в небе, вытянув длинные белые шеи, пролетели аисты…

За последние дни Каушалья сильно изменилась. Вся ее неуемная отрицательная энергия, щедрым потоком лившаяся на мужа и племянницу, иссякла. И она почувствовала, что стареет. Судьба Ранджита ее, конечно, беспокоила. Но, зная его заносчивый характер, его коварство и деспотизм, она нисколько не удивилась тому, что с ним произошло.

— Госпожа! — обратился к ней Раму, входя в комнату. — Вас спрашивает какая-то леди.

— Кто?.. Леди? — удивилась Каушалья.

— Да, похоже на то.

— Пусть войдет. Я сейчас спущусь.

Раму пропустил Сандру в холл и указал ей на диван. Она с удовольствием воспользовалась его предложением. Жара стояла невыносимая, а она ехала сюда автобусом.

«Теперь следует экономить каждую рупию», — думала она.

— Госпожа Каушалья? — спросила Сандра внушительных размеров даму, которая появилась в холле.

— Я, с вашего позволения! — ответила та. — С кем имею честь?

— Я — Сандра, невеста вашего брата.

— Ранджита?

— Да.

— Вы его видели? Как он там? Что с ним? — заволновалась Каушалья. И приказала, воскликнув: — Раму! Чаю!

— Сию минуту.

— Садитесь, садитесь, госпожа…

— Сандра, — напомнила та.

— Госпожа Сандра, сейчас принесут чай. — Каушалья с любопытством разглядывала эту импозантную особу, назвавшуюся невестой ее брата.

«Секс-бомба, кинозвезда!» — решила она.

После того, как Раму принес чай и удалился, Сандра начала:

— Вчера у меня было свидание с Ранджитом. Он очень страдает и глубоко раскаивается в содеянном.

— Бедняга! Сколько раз я ему говорила, чтобы он взялся за ум, начал работать… — блеснув слезой, запричитала сестрица, лукаво поглядывая на гостью.

— Если бы можно было уговорить пострадавшую, то есть Зиту, вашу племянницу, и Гиту, чтобы они в суде как-то смягчили свое отношение к его поступку, то это повлияло бы на исход дела и ему дали бы минимум срока по той статье, которая ему вменяется.

— А сколько ему могут дать? — испуганно спросила Каушалья.

— Если на всю катушку, то лет десять могут влепить.

— Десять лет?! Господи, если он и останется там в живых, то вернется стариком. Вся жизнь пойдет прахом, — ужаснулась сестра.

До нее наконец-то дошло, какое несчастье постигло ее брата.

— Что я должна сделать?

— Попробуйте разыскать… одну минуточку, — Сандра достала из сумочки записную книжку, — адвоката Гупту и попросите его помочь вам.

Несколько минут женщины молча пили чай.

— Спасибо, госпожа Каушалья, что выслушали меня! И спасибо за чай. Вот вам мой телефон и адрес, по которому вы сможете меня найти, — и Сандра протянула ей свою визитную карточку.

— Да, чуть не забыла: обязательно скажите всем, что после выхода на свободу мы с Ранджитом решили пожениться и будем жить в Калькутте.

— В Калькутте?

— Да. Я переезжаю туда сразу же после суда. Буду сниматься в кино. Это займет года два. У нас будут деньги. Мы хотим купить дом.

— Это хорошо! Я тоже смогу дать ему денег. На доброе дело не поскуплюсь. Так ему и передайте.

— До свиданья, госпожа Каушалья!

— До встречи. Все, что смогу, сделаю и сразу же сообщу, — сказала Сандре сестра Ранджита, провожая ее до ворот.

Набежавшее облако ненадолго скрыло палящее солнце.

Машины медленно плыли по узкой дороге в густой и прохладной тени, словно погрузившись в глубокий поток влаги. Дышать было легко и свободно. Рака с наслаждением вдохнул целебный напиток праны. Слева от путешественников был виден ярус манговых зарослей, спускавшийся к устью небольшой речушки. В торжественной и звучной тишине, заполненной пением пернатого населения тропического леса, под сводами крон пальм, бананов и зарослей бамбука сладко замирало сердце, обнажалась истинная природа человека, его первобытная сущность.

— Здесь как в раю, — сказал Рака, вдыхая пьянящий воздух.

Впереди расстилалась зеленая возвышенность, на которой был виден небольшой двухэтажный светлый дом, покрытый красной черепицей. Невысокий портик фасада подпирали четыре белые мраморные колонны.

Машины с трудом припарковались на узкой площадке около низкого узорчатого металлического забора. Навстречу хозяевам и их гостям вышли домоправитель и слуга-садовник. Смиренно сложив руки на груди, они кланялись приехавшим, восклицая слова приветствий.

— Добро пожаловать, господа! Прошу вас, проходите! — приговаривал домоправитель, тучный мужчина лет сорока, на лице которого цвела радостная улыбка.

Усталые и возбужденные, празднично настроенные молодожены со своими друзьями и родственниками поднялись по пологим ступеням в дом.

В холле было прохладно и уютно. Со стен смотрели несколько портретов предков семьи.

— Змей нет? — быстро спросила Гита домоправителя.

— Ни одной, госпожа! — ответил тот, улыбаясь.

Рака помог водителям перенести в дом всю необходимую поклажу: запасы продуктов, прохладительных напитков и одежду.

Бадринатх, в сопровождении Зиты и Гиты, хозяйственным оком осматривал помещения.

— Фонтан, господа, что на втором этаже террасы, только что исправили и включили. Пожалуйте наверх! — пригласил домоправитель, мягко ступая по чистому мраморному полу.

Некоторое время все прибывшие изучали внутреннее убранство дома. Мебель, стены, шторы, занавеси — все хранило на себе печать прошедшего, вкусы и пристрастия живших здесь ранее поколений.

Зита и Гита, стройные и грациозные, как кокосовые пальмы на прибрежных песках Малабара, прохаживались по саду.

— Вот, Гита, посаженный еще нашим дедом гюлистан, сад роз, — тихо сказала Зита.

— Боже! Какие они прекрасные!

— Госпожа желает свежих роз в комнату? — почтительно спросил садовник и стал срезать те из них, на которые ему указывали сестры.

— Молодежь, — обратился Бадринатх к Рави и Раке, — просьба обеспечить всех нас водой из родника.

— Здесь есть родник? — удивился Гупта.

— Да. Позвольте, я покажу, — сказал садовник.

Гупта, Рави и Рака спустились к источнику, звеня серебряными кувшинами.

— Внученьки, — обратилась Индира к Зите и Гите, — на вашей ответственности обед.

— Хорошо, бабушка, — отозвалась Зита, — у нас все есть: зелень, овощи и фрукты и ваш любимый соус кари тоже. Осталось сварить рис и приготовить баранину.

— Приготовить мясное блюдо мы с удовольствием поможем, — сказала Алака, которая подошла к ним вместе с молодой и стройной супругой Гупты.

— Не беспокойтесь, Индира, мы сейчас всем этим займемся. А вы пока прилягте. Наверное, вас растрясло в дороге, — посоветовала Алака.

Мужчины, разгоряченные, внесли полные кувшины студеной родниковой воды.

— Кто со мной купаться? — весело спросил Рака.

— Господа! Может быть, омоем свои тела в священных водах этой земли? — серьезно спросил Чаудхури, который выглядел помолодевшим. Темно-синяя шелковая рубашка и белые брюки европейского покроя ладно сидели на его еще стройной, слегка пополневшей фигуре.

Зита и Гита побежали переодеваться.

Через несколько минут шумная компания спускалась по узкой тропке к реке. Широкая листва прохладно касалась их лиц и одежды.

Небольшая горная речушка, журча, катила мелкие камешки. Крики макак и длиннохвостых боннетов прорезали ажурное кружево чириканья, свиста, трелей бесчисленных видимых и невидимых пернатых обитателей.

— Здесь настоящие джянгл, джунгли! — воскликнула Зита. — Даже страшно становится. Гита! — обратилась она к сестре. — Тебе страшно?

— Да, страшно! Но с такими воинами, как наши мужья, нам, сестра, нечего бояться. Все равно здесь прекрасно: дико, молодо и вечно, — заключила Гита, за что Рави подарил ей взгляд, выражавший признание в любви и восхищение ею.

В устье речушка, успокоившись, блестела под солнцем, как зеркало, отороченное густыми рядами пальм и кустарников.

Первым в воду прыгнул Рака. Его бронзовое тело, как торпеда, стремительно пронзило гладкую поверхность устья реки, взметнув ввысь серебристые брызги. Немного проплыв, он остановился, чтобы определить глубину.

— Здесь и всего-то по шею! — крикнул он, и его курчавая голова скрылась под водой. Через минуту он вынырнул на противоположном стороне.

Зита, в ярком розовом купальнике, стояла на берегу.

— Боже мой! Как я испугалась! — вскрикнула она.

— Плывите сюда! Рави! Господин Чаудхури! Плывите ко мне, — весело позвал их Рака, размахивая руками и мощно хлопая ладонями по воде. — Здесь и рыба есть! Форель серебряная! Наловим к ужину! — восхищался он, ощущая себя неотделимым от этой девственной, возмущенной им стихии.

Рави с отцом вошли в воду и, медленно размахивая руками, поплыли по направлению к нему. Гупта нырнул им вслед.

Зита и Гита плескались у берега.

Бадринатх, стоя по колено в воде, важно и неторопливо омывал свое суховатое тело. Когда намокло его белое дхоти, он вышел на берег и присел на гладкий валун.

После приятного «омовения» все сидели на террасе второго этажа и пили кофе.

Зита, как восемнадцать лет назад ее мать, Лолита, сидела в плетеном бамбуковом кресле. Напротив сидела Гита, моргая бархатными ресницами. Ее маленькие изящные ножки с ноготками, покрытыми красным лаком, были обуты в лакированные сандалии, тонкие ремешки которых поблескивали на солнце.

Зита мерно помахивала веером из павлиньих перьев. В углу у балюстрады сидел Рака. Его могучие плечи были обтянуты белой хлопчатобумажной рубашкой с короткими рукавами. Рави расположился у фонтана.

— Да, — начал Бадринатх, — восемнадцать лет тому назад, милые мои племянницы, ваши родители сидели здесь, не зная, что вы, двое, с ними. Как быстро летит время!

— Обед готов, господа! — объявила Алака. — Прошу в столовую! — улыбнулась она.

Все поднялись.

Молодожены дополнили сервировку винами и фруктами. Перед Чаудхури стоял серебряный кувшин с родниковой водой.

— Уберите воду! — сказал он шутливо. — Вода портит вино, как повозка дорогу, — и, лукаво посмотрев на женщин, добавил: — и… как женщина — душу.

Раздался дружный смех.

— Вы, господин Чаудхури, говорите, как истый мусульманин, — пошутила Зита.

Когда были наполнены бокалы, Бадринатх встал, чтобы произнести тост:

— Дорогие мои! Я хочу выпить за всех нас, за наше здоровье, за счастье! За наших детей! Пусть Господь дарует им долгую и счастливую жизнь на всех их путях. За единство всего сущего, за любовь! — И он, этот скромный, непьющий человек, залпом осушил бокал.

Индира с удивлением посмотрела на сына и улыбнулась. Слеза покатилась по ее щеке.

— За счастье и любовь! — повторили все и тоже выпили.

Алака и супруга Гупты, осторожно ступая, поднесли на широких блюдах молодую баранину под соусом кари и рассыпчатый рис, сваренный со множеством пряностей.

Спустя несколько минут все, сидевшие за столом, запивали приятную трапезу красным искристым вином. Божественная влага, растекаясь по жилам, вносила умиротворение и тягучую, как мед, радость в тело и душу.

Вдалеке, над морем, зеленея, возвышались вершины Западных Гат.

— Я никогда не была в Гималаях, — сказала разрумянившаяся Зита. В этот момент было невозможно отличить ее от Гиты.

— Я тоже, — присоединилась к ней Гита.

А Зита продолжала:

— Где-то за семнадцатью вершинами Гималаев, быть может, и находится сказочная, недостижимая Шамбала.

Все притихли и внимательно слушали ее.

Рака восхищался своей женой. Гита гордилась тем, что ее сестра такая знающая, умелая, скромная и, как она сама, поэтичная, но по-своему. Индире казалось, что она вот-вот разрыдается.

— Шамбала — это страна, где нет ни бедных, ни богатых, где нет угнетения и несправедливости, где царят благоденствие и любовь, мудрость и истина…

После минутного молчания все мужчины, словно сговорившись, встали.

— За это непременно надо выпить! — предложил Рака. — За тебя, моя любимая и бесценная, моя радость! За тебя, жизнь моя, Зита! — он отвернулся, чтобы никто не увидел, как на его глаза набежали слезы. Потом Рака подошел к Зите и при всех поцеловал ей руку. Зита мило улыбнулась и прижала еще влажноватую голову мужа к своей груди.

— Я не хочу и не люблю вспоминать, но мне кажется, что Зита перенесла много унижений и страданий. Но Бог милостив. Как видите, он наградил ее прекрасным мужем, который, в свою очередь, обрел друзей и родных. Счастья вам, дорогие мои дети! — сердечно произнес Чаудхури.

— Рака сильно похож на моего брата, правда, мама? — спросил Гупта у матери.

— Да, поразительное сходство, господа! — и она извлекла из сумочки фотографию.

Все поочередно рассматривали карточку.

— Верно, господин Гупта, очень похож, — подтвердила Зита.

— Итак, я пью за моего брата! — и, подняв бокал, Гупта выпил его до дна.

Хмель не заставил себя ждать. Виноградный бог всесилен в радости, но коварен.

Рака запел. Чаудхури подпевал ему. Зита и Гита танцевали. Рави и Гупта, прихлопывая в ладони, мягко ходили вокруг танцовщиц.

Потом читали стихи. И здесь Рака проявил свой талант чтеца и актера. Лились стихи-газели Гафиза, Навака и строгие — Рабиндраната Тагора.

За чаем разговорился Бадринатх:

— Я думаю, что Рака в течение недели ознакомится с производством и решит, когда собрать совещание администраторов, а потом акционеров. И знайте, мои молодые друзья, что наши фабрики производят прекрасные сорта тканей. Наша страна является их родиной. Мастерство наших ткачей непревзойденно. Великолепный муслин и тафта, нансук и мадаполам, коленкор и все, что вашей душе угодно, все делаем мы. Вы должны все это взять в свои руки. Я прошу вас…

— Все будет хорошо, господин Бадринатх, у вас в семье теперь такие соколы! — успокоил его Чаудхури, глядя слегка посоловевшими глазами.

Пепло и Чино, вооружившись удочками, с нетерпением ждали автобуса с артистами. Они сидели на ступеньках у входа в дом.

— Пепло! — позвала Каушалья.

— Что, мама?

— Поели бы!

— Нам не хочется. Скоро уже приедут!

С первым лучом солнца шумно подъехал голубой микроавтобус.

Пепло и Чино как ветром сдуло со ступенек. Не дав опомниться водителю, они выросли перед ним, как два привидения с длинными бамбуковыми удилищами.

Два счастливых отрока, выполняя задание тети Гиты, уселись в автобус в роли проводников.

— Куда едем, рыболовы? — спросил бородатый водитель.

— На восток, к Западным Гатам, затем — налево от дороги на Мадрас, — важно ответил Пепло и добавил: — По спидометру километров сорок.

— За час доедем, а то и раньше, — спокойно буркнул водитель, не подав виду, что маршрут ему известен.

Чино и Пепло несколько оробели от присутствия артисток и танцовщиц в ярких одеяниях. С ними был еще один важный мужчина и двое тощих парней, видимо, музыкантов.

— Поехали! — басом рявкнул водитель.

Женщины оживленно засмеялись и стали расспрашивать у Чино и Пепло о молодоженах.

— Мой хозяин Рака тоже артист! — сказал Чино.

— Неужели? — удивилась одна из танцовщиц.

— Конечно. А я — барабанщик.

— Посмотрим, какой ты барабанщик! — смеясь ответила артистка, сидевшая рядом с Чино.

— А моя сестра Гита ходит по канату, и еще она танцовщица! — не без гордости сообщил Пепло.

— Я знаю. Мы с ней недавно познакомились. Это она пригласила нас на свой праздник.

— Чудесная девушка, красавица! — с жаром добавила танцовщица с другого конца автобуса.

Легкие облака плыли над голубой и ровной дорогой.

— Сидишь после еды — наживешь брюхо, спишь после еды — получишь удовольствие, ходишь — продлишь себе жизнь, бегаешь — смерть набежит на тебя! — величественно процитировал Чаудхури. — Я пойду, поброжу по саду. Вы, господин Бадринатх, не соизволите ли прогуляться?

— Охотно! — ответил Бадринатх, и они вышли в сад.

Все, кроме Бадринатха и Чаудхури, после завтрака отправились отдохнуть.

— Гита, что за сюрприз ты приготовила? Ну не томи, скажи, любезная моя супруга, прошу тебя! — уговаривал ее Рави, лежа на тахте.

— Подожди до обеда, — загадочно сказала Гита.

— А что после обеда?

— Увидишь.

— Ну хорошо. Я посплю.

Но уснуть ему не пришлось.

— Господин Бадринатх! — начал Чаудхури, когда они присели на широкую мраморную скамью под развесистым деревом. — Работы у вас много, как я понял. Надо поднимать производство.

— Верно, господин Чаудхури. Может быть, и вы поможете нам справиться с сельскохозяйственными угодьями?

— Я попробую. Сначала надо обязательно проверить все расчеты и последовательность работ, а также селекцию…

— Я думаю, до раби еще есть время, успеем! — задумчиво сказал Бадринатх.

В середине прошлого века Индией правил последний из навабов — Ваджид Алишах. За время его пребывания на троне распутство лакхнауского двора дошло до предела. Наваб рос во дворцах, среди очаровательных куртизанок. Именно они воспитывали его с малых лет. В своих записках он поведал о том, как его портили. Они совратили его, когда ему было всего десять лет. Став взрослым, он окружил себя красивыми девушками и приказал построить для них Перихану — дворец фей, где самые лучшие учителя того времени обучали девушек музыке, пению и танцу.

Личная гвардия наваба также состояла из отобранных и специально обученных женщин. Сам правитель увлекался не только музыкой и танцами, но и архитектурой и изобразительным искусством.

Короче говоря, времена правления навабов, развратившихся и утопавших в роскоши, способствовали зарождению и углублению, на основе народного индийского фольклора, нового вида школы танца — катхак, при исполнении которого распевались газели и стихи из «Махабхараты».

Голубой микроавтобус, в котором ехали известные мастерицы знаменитого катхака, в сопровождении Чино и Пепло, медленно подъехал к воротам светлого и уютно расположившегося среди густой зелени особняка.

Гита и Рави встречали артистов. Она была в сари, а он — в белом ширвани.

Пепло стремглав выскочил из автобуса и закричал:

— Госпожа, ваше приказание исполнено!

— Спасибо, Пепло! Ты настоящий мужчина, сокол! — она улыбнулась и ласково погладила мальчугана по щеке.

— О, Чино! Мой великий барабанщик! Наконец-то я вижу тебя! — обрадовалась Гита. — Проходите, мальчики, в дом, — сказала она и вместе с Рави подошла к автобусу.

Рави помог артисткам выйти. Их пестрая и красочная толпа с шумом и смехом направилась к дому.

Домоправитель и садовник помогли водителю и двум парням-музыкантам занести в дом вещи, реквизит и инструменты.

Все в доме были потрясены таким сюрпризом. Рака был обескуражен.

«Ну и Гита! Вот чертовка, какой была, такой и осталась!» — подумал он.

— Надо же такое придумать! Какой праздник! — восхищалась Алака.

Все столпились в холле. Шум, возгласы, приглашения, извинения, хохот и цветы…

— Кто желает искупаться, прошу за мной! — предложила Гита.

Три танцовщицы побежали в сопровождении Гиты к реке.

Пепло и Чино, наскоро позавтракав, скрылись в зарослях бамбука в поисках наживки. Сложив ее в металлическую коробочку из-под зубного порошка, они понеслись к реке ловить форель. Ветви кустарников прохладно хлестали по разгоряченным мальчишеским лицам.

После сытного обеда с красными и белыми винами и короткого отдыха все без исключения собрались в холле.

Как только Индира, старейшая в семье, заняла свое почетное место и присутствующие расселись, тощий музыкант с лицом кофейного цвета начал постукивать кончиками пальцев по табла, другой — проводить смычком по саранги, а руководитель группы — разливал чарующую мелодию флейты шехнаи. Зазвенели струны ситары.

Рака сидел рядом с Зитой, которая, прижавшись к нему, внимательно смотрела на музыкантов. Чино был полностью поглощен происходящим. Рака прижал его к себе. Сердечко мальчика учащенно стучало.

Руководитель сделал знак рукой — и из-за занавеса бесшумно появилась стройная девушка. Глаза Гиты увлажнились. Рави, как никто понимающий ее состояние, крепко сжал руку жены.

Девушка раскрыла пестрый веер из павлиньих перьев. Ее блестящие иссиня-черные волосы были заплетены в косы, скрепленные несколькими рядами жемчужных нитей, в прическе сверкали серебряные булавки и заколки.

На лице Индиры проступил румянец.

Бадринатх, нечаянно кашлянув, извинился кивком головы.

Легкая, словно паутинка, вуаль ниспадала с головы на белую ткань, которая скорее подчеркивала, чем скрывала золотистую наготу танцовщицы.

— Начинается танец тхумри, — шепотом объясняла Гита супругу. — Тхумри — дословно «семенить ногами», — добавила она ему на ухо.

Расскажу вам о болезни,

От которой нет лекарств,

И о муках, для которых

Все лекарства — яд,—

лилась песня танцовщицы под монотонные удары небольшого барабана и мелодичные звуки ситары. После первых строк песни она стала выражать в танце любовное страдание. Затем, исполнив тот же куплет еще раз, она при помощи уже новых танцевальных движений «рассказала» о своей страсти еще более выразительно.

Свои чувства девушка передавала сначала мимикой лица, главным образом, выражением и движениями глаз. Она то стыдливо склоняла голову, то из-под полуприкрытых ресниц бросала взгляды на своего руководителя и зрителей.

— Обрати внимание на игру глазами, Рави, — сказала Гита. — Из персидской поэзии ты, наверное, знаешь, что такой кокетливый взгляд называется гамза.

— Да! Этот единственный выразительный мусульманский элемент в нашем танце пришел к нам из Ирана, — ответил Рави ей на ухо.

— С тобой неинтересно. Ты все знаешь! — притворялась Гита.

Далее танцовщица изображала сюжеты из легенд о Боге Кришне и его возлюбленной — пастушке Радхе.

Ритм танца все убыстрялся. Гибкие руки девушки, украшенные браслетами и колокольчиками, стремительно взлетали, словно языки пламени, и неожиданно бессильно опускались. Бедра сладострастно колебались в быстром ритме барабана, а тяжелые груди под легкой материей плавно подергивались в такт. В момент апогея музыка прекратилась, чтобы обрушиться с новой силой, как град… Танец завершился.

Веселая и восторженная публика и все артисты лакомились сладостями, фруктами, соками…

— Танцовщица должна быть одета, — начал бархатным баритоном руководитель труппы, — в прекрасное шелковое сари нежных тонов или же в широкую свободную юбку, прилегающий корсет и вуаль с блестящими зеркальцами. Ведь тхумри — это вид катхака, танца эпического, корни которого глубоко уходят в древние индуистские традиции.

За чаем все стали говорить об искусстве танца, о пении, музыке, поэзии. И как это принято вообще на Востоке, а в Индии особенно, эти беседы велись несколько часов.

И на этот раз читали стихи, пели песни, снова танцевали.

«Чье сердце не трогают ни прекрасные изречения, ни пение, ни игры юных жен, тот либо аскет, либо скотина», — говорит древняя индийская мудрость.

К ужину была подана свежая жареная форель.

Пепло и Чино сияли.

Молодожены, уединившись от всех, сидели на террасе второго этажа.

— Гита, ты у нас молодец! Каков сюрприз! Ты так меня оживила, что я никак не приду в себя! — восторженно сказал Рака.

— Спасибо тебе, любовь моя! — обнял Рави свою Гиту.

Гита сияла от счастья. Взволнованная Зита с нежностью смотрела на Раку.

— Спасибо, сестра! Я так тебя люблю! Нас теперь двое, нет, нас — четверо, и мы будем вместе вечно… — закончила Зита.

Легкий ветерок ласкал лица молодых, а вдали мерцали своими вечными вершинами горы.

Рано утром Бадринатх бодрой походкой вышагивал по террасе нижнего этажа. К нему подошел Чаудхури с дымящейся сигарой в руке. Достав тяжелый золоченый портсигар, он предложил сигару Бадринатху. Тот с удовольствием взял. Выпустив струю ароматного дыма, он произнес:

— Вот-вот подует муссон. Я думаю, нам пора возвращаться в Бомбей.

— Вы рассуждаете вполне разумно, господин Бадринатх. Я скажу об этом молодым. Тем более, что артисты уже собрались. Будет лучше уехать всем вместе.

Они вышли в сад и сели на полюбившуюся им за эти дни скамью.

Через несколько минут к ним подбежали Зита и Гита.

— Доброе утро, господин Чаудхури! Доброе утро, дядя! — прощебетали сестры.

— Доброе утро! — и седовласые мужи встали при виде цветущей молодости, встали перед своим будущим.

— Дорогие племянницы! — начал Бадринатх. — У меня появилась мысль — уехать сегодня в Бомбей вместе с артистами. Они уже собрались.

— Я тоже поддерживаю предложение вашего дяди: приближается время дождей. Не следует рисковать, дети мои! — убедительно сказал Чаудхури.

— Мы не против, дядя! — ответили племянницы. — Собраться недолго. Через полчаса мы будем готовы.

Минут через сорок хозяева и гости расселись по машинам, которые, шурша гравием дорожек, выехали на магистральную дорогу.

На горизонте, из-за гор, появилось белое, с лиловым оттенком, большое облако. В открытые окна пахнуло свежестью.

— Вот он, муссон! — задумчиво сказал Рака, поглядев на беззаботную Зиту.

— Да, его дыхание приближается, — откликнулся Рави в тон ему. — Грядет обновление жизни.

Через час они уже были в Бомбее.

Проезжая мимо «известного» моста, машины пересекли небольшую улицу. Сердце Гиты замерло, и она с тревогой посмотрела на Зиту.

— Прошу вас, — обратился Рака к водителю, — поверните направо.

— Спасибо, Рака! — прошептала Зита.

Машина подъехала к небольшому низенькому дому с единственным окном. Молодожены вышли из нее и, подойдя к дому, постучали в дощатую дверь.

Дверь открылась, и на пороге все увидели Лилу.

— Тетушка Лила, садитесь в машину и поехали с нами, — не дав ей опомниться, сказал Рака.

Лила обвела взглядом счастливые лица и от волнения никак не могла сообразить, что ей делать. Она машинально проговорила:

— Проходите, дети мои, в дом, прошу вас!

Все вошли.

— Вот, взгляните, какой хозяин у нас Рака, — с гордостью указала Лила на новую газовую плиту.

— Да будет вам, тетушка! — смутился «хозяин». — Уж вы скажете! Просто я давно обещал и вот…

— Ладно тебе представление разыгрывать, — лукаво заметила Гита. — Что молодец, то молодец!

— Это он к свадьбе нашей… — почему-то с грустью в голосе промолвила Зита. «Беден не тот, кто мало имеет, а тот, кто хочет большего» — подумала она.

— В этом доме я росла целых восемнадцать лет. Воспитала меня вот эта труженица, простая цыганка, моя вторая мать, — сказала Гита. И, словно уловив мысли Зиты, она добавила:

— Не в богатстве все-таки счастье! И это не красивая фраза. Я это испытала и испытываю на себе, — Гита смахнула набежавшую слезу.

— Юность мчится невозвратимым потоком, — заметила Зита.

— Пусть светит светильник, пылает огонь, сияет солнце, луна и звезды — без газелеокой этот мир окутан мраком! — улыбнувшись, произнес Рави, стараясь увести всех от сентиментальностей.

— Рави! Ты сказал все, что сейчас у меня на сердце! Спасибо, друг! — воскликнул Рака.

Все повеселели. Женщины скрылись за перегородкой. Через несколько минут Лила, облаченная в голубое сари, помолодевшая и в сопровождении своих дочерей, предстала перед своими зятьями.

При виде такого преображения Лилы Рака не мог скрыть улыбки. На свадьбе ему было не до того, и он ничего не видел, но сейчас он удивился красоте Лилы.

«Действительно, одежда и украшения умножают красоту женщины», — вспомнил он старинную пословицу.

Дверцы автомобиля захлопнулись, и машина, урча, понеслась к набережной аравийского моря. В салоне машины было тесновато, но, учитывая изящество молодых жен, все кое-как разместились.

— Никогда в своей жизни не думала, что буду ехать в такой роскошной машине, с такими… — осеклась она, и слезы покатились по ее щекам.

Спустя несколько мгновений, справившись со своими чувствами, она весело поглядела на Зиту и Гиту, на их прекрасных мужей и сказала:

— Я всегда верила, Гита, что ты будешь счастлива! Так ты, Рави, влюбился в Гиту, думая, что это — Зита? Вот и у Раки получилось примерно то же самое. Вывел-таки Господь всех нас на путь истинный! — торжественно и спокойно закончила она.

Перед ее мысленным взором проплывали безвозвратные дни ее жизни, полные лишений, страданий, маленьких житейских радостей и праздников и, конечно же, совершенный ею эгоистический поступок, осознание которого с годами притупилось. Да и она ли сделала это? Может быть, совершилось это по воле небес? Кто знает?..

…Холодный дождь беспощадно хлестал распростертое на земле тело женщины.

Рядом копошился голый беспомощный ребенок, только что появившийся на свет.

Из темноты вышел человек под черным зонтом. Он наступил на край ее сари, пристально рассматривая кричащий, посиневший от натуги комочек и не делая ни малейшей попытки помочь несчастной.

— Хорошее начало, — злобно прошипел мужчина.

— Сын прокурора родился в грязи. Ты навсегда останешься здесь, на улице! — прокричал он.

— Я сделаю из тебя бродягу и вора…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Бхарат — Индия (на языке хинди).

2

Бомбей — от имени богини Мумба.

3

Мангал-сутрам носит в себе тот же символ, что и у европейцев обручальное кольцо.

Content

Зита и Гита

Часть 1

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть 2

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Примечания