У. Дж. Дж. Гордон

НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

В Портленд, штат Орегон, мы прибывали в 9.00 по местному времени, и ровно в 8.00 я появился в вагоне-ресторане, чтобы успеть позавтракать. Заказал сливы, яйца всмятку и кофе. Отдав распоряжения официанту, я поглядел в окно и тут же вспомнил вчерашний разговор. Как это доктор Халбет назвал свой институт? «Научная показуха»? Разумеется, ему-то можно иронизировать сколько влезет, раз он тамошний босс. Мне лично по роду занятий приходится быть куда осторожнее. Кому нужен специалист по усталости металла — остряк? Вот и приходится играть роль: никаких шуточек, трубка в зубах, речешь как оракул, чтобы клиенту казалось, будто консультацию он получает непосредственно у самого Господа Бога.

А Халбет — крупнейшая шишка в области промышленных исследований, ему все сойдет с рук. Но вчера он уж чересчур разошелся. Картина промышленных исследований, которую он нарисовал, если только она верна, — настоящее обвинительное заключение! Надо думать, вчера вечером Халбет маленько хлебнул лишнего и сегодня клянет себя за болтливость. А может, и наоборот — позабыл все начисто. Я убрал локоть, чтобы официант мог положить возле прибора чистую салфетку. Но то была вовсе не салфетка — шелестела как бумага. Халбет! Честное слово, мне за него прямо стало стыдно. Я даже глаз не поднял. Ограничился тем, что пододвинул бумажку себе под нос:

Рози-математичка, как Бог

Считала до десяти по пальцам собственных ног.

По велению властей предержащих

Рози в Черный засунули Ящик,

Отличить от компьютера кто б ее смог!

Хохма была мировая: «Считала до десяти по пальцам собственных ног». Разве что чуть более злая, чем нужно. Все еще не поднимая глаз, я сказал: «Доброе утро, доктор Халбет», и услышал, что он придвигает стул и садится.

— Доброе утро, Фэрли.

Весел, как птичка! Я украдкой взглянул на него. Халбет улыбался. Видно, прекрасно помнил вчерашний разговор и плевать на него хотел.

— А может, это вам больше понравится?

Святоша Боб был просто гений

Делал вычисления на собственном члене.

Обмотав проводами всю эту чепуху,

Его к Первородному подключили Греху.

В Ватикане он инструмент не последний.

Я не стал вникать в смысл, но звучали стихи забавно, и я расхохотался. Халбет сунул нос в меню.

— Диктатура яиц! — сказал он. Значит, опять в том же настроении, что и вчера, и снова трунит надо мной.

— Диктатура чего? — не принял я его подачу.

— Мы ведь живем в свободной стране, не так ли? — спросил он.

Я сделал вид, будто любуюсь сливами, и не ответил.

— Болтают, будто это свободная страна, а между тем каждое утро миллионы ее граждан обязаны подчиняться тирании яичной диктатуры. Вы что взяли на завтрак?

— Яйца. Две штуки. Всмятку, — ответил я и пожалел, что не выбрал вместо яиц здешнюю форель.

— Ну вот! — сказал Халбет. — Значит, вы тоже жертва!

Официант принес мне яйца всмятку и принял заказ Халбета: апельсиновый сок, чай, два яйца вкрутую. Халбет подмигнул:

— А я — как все. Яичная Показуха!

Это его «Я — как все» заставило меня призадуматься.

Прошлым вечером Халбет много распространялся насчет того, какой сброд его научные сотрудники (первоклассные протиратели штанов с 9 часов до 17), а потом вдруг заявил, что и сам втянулся в это занятие. А сейчас снова: «Я — как все», но уже по поводу яиц. Выжат, решил я, как лимон, только одни циничные шуточки и остались.

— Когда у вас деловое свидание? — спросил Халбет. Я ответил, что меня ждут после ленча.

— Хочу нанять вас на полдня, — сказал он. — Сколько?

— Мой гонорар три с половиной сотни в день, — отрезал я.

— Чудненько! — воскликнул Халбет.

— Проблема усталости металла? — спросил я. Он покачал толовой.

— Думаете, я не помню вчерашнего?

Я притворился, что занят сражением со сливовой кожурой, а он продолжал:

— Я ведь рассказывал вам о своей лаборатории, не так ли? — Я языком нащупал во рту кусочек кожуры и утвердительно кивнул головой.

— Упоминал ли я о сортирах в моей новой лаборатории, и о том, как они элегантны?

Я нашел сливовую кожицу и деликатно сплюнул на тарелку.

— У вас затруднения с металлом? — снова осведомился я. Наверняка, опять безгонорарный визит!

— Возможно, что и так, но я вас нанимаю не для этого. Просто хочу поводить по лабораториям и полюбоваться вашей реакцией, — буркнул Халбет.

— Доктор Халбет, вам отлично известно о существовании специальных консультативных фирм, которые только и занимаются вопросами повышения эффективности труда научного персонала.

— Доктор Фэрли, — передразнил он меня, хотя и не очень обидно. — Я только что развязался с одной из них — с самой крупной в своей области. Они прислали мне мощную «мозговую группу». Среди них был один толстяк, претендовавший на звание физика, но выражавшийся, как Зигмунд Фрейд. Он все твердил о «психоаналитической модели научно-исследовательского процесса». Был там и социолог, говоривший, как математик. Он занимался выведением среднестатистической вероятности того, что атомную бомбу должны были изобрести именно иммигранты из Европы. Был там и еще один тип, уверявший, что он химик, но я не мог выбить его из круга выражений: «система», «вне системы», «динамика новаций». А знаете ли вы, доктор Фэрли, как работают эти консультанты-фальсификаторы? Они заявляются и начинают трепаться со всеми — со мной, с моими замами и с руководителями групп. Они ловкачи, ох, какие ловкачи, но все же верят всему, что им вкручивают сотрудники. И знаете, что самое скверное? Эти типы из «мозговой группы», а они, между прочим, называют друг друга не иначе, как «доктор», нисколько не лучше моих людей. И те и другие члены Лиги Научной Показухи и связаны круговой порукой. После шести месяцев работы они представили мне доклад из трех частей на 80 страницах.

Я нервничал. За окном уже мелькали пригороды Портленда. Стыли заказанные Халбетом яйца.

— Да-с, из трех частей. В первой повествовалось о том, как высок моральный уровень моих сотрудников, как прекрасна моя лаборатория, и как все меня обожают. Все, ну решительно все было безукоризненно, кроме… стоянки для машин.

— Мне пора возвращаться в купе, — сказал я.

— Они заявили, что стоянка для машин должна быть «увязана с организационной структурой». Вот оно как! А это означало всего-навсего, что старшие научные сотрудники должны ставить свои машины поближе к лаборатории, дабы их путь к дверям был кратчайшим. И ежели я последую этому совету, то все трудности испарятся сами собой. Встретимся на перроне?

Я сказал: «О'кей!» — и пошел укладываться. Проводник уже уложил мои вещи, мне оставалось только захлопнуть крышку чемодана. Поезд остановился. Я дал проводнику на чай куда больше, чем следовало, и спрыгнул на платформу. Халбет уже ждал меня и начал разговор с того самого места, где остановился несколько минут назад. Шагал он размашисто, и мне дважды пришлось пускаться вприпрыжку, чтобы не отстать.

— У меня было такое ощущение, будто эти консультанты по кадрам работают в ФБР, а я пытаюсь деньгами откупиться от их обвинений. Вторая часть доклада гласила, что необходимо усилить связь между фундаментальными исследованиями, прикладными работами и внедрением. Им потребовалось сорок страниц, чтобы сказать мне правду, всю правду и только правду. Разрешите доложить вам, доктор Фэрли, что если уж парни из Консультативной Показухи оседлают проблему связи, то вам крышка! И они даже сказали, что именно надо сделать с этой связью. Улучшить ее! — И он зажмурился от утреннего солнца.

На улице в нескольких шагах от нас стояла большая низкая машина. «А вот и Мамочка!», — сказал он. Это здорово на него похоже, — подумал я, называть жену «Мамочкой». Интересно, какая она? Он был худ и жилист, стало-быть, ей полагалось быть пухленькой.

— Третья часть доклада была особенно очаровательна. — Халбет шагнул вперед и загородил мне дорогу. — Они предложили уволить одного сотрудника, ибо у него «слаб потенциал роста», поскольку «плохо развито абстрактное мышление». Они, знаете ли, стремились «поддержать определенный уровень технической компетентности». А парень, от которого они предложили избавиться, был единственным, кто мог копать глубоко и получать нужные результаты. Вся беда была в том, что он не состоял членом Лиги Научной Показухи, то есть не имел степени доктора философии, а потому они имели наглость обрушиться на него. Вот мы и пришли. Это Мамочка. Мамочка, доктор Фэрли.

Халбет открыл багажник роскошной низкой машины, положил туда чемодан. Машина была такой низкой, что я просто просунул руку в окно.

— Как поживаете, миссис Халбет? — Для пожилой женщины рука была у нее крепкая. Рассмотрел ее я только позже, когда примостился на крохотном откидном сиденье. Халбет сел рядом с Мамочкой, сидевшей за рулем. Обнял ее, и они поцеловались. Господи! Это было похоже на старинную киноленту. Шикарный поцелуй, не какой-нибудь «приветик». Я поежился. Потом получше присмотрелся к ней. Прямо конфетка! Около сорока, губы пухлые, все остальное тоже. Довольно мила. Серебристый смех и приятные манеры. На руках широкие бриллиантовые браслеты, в руках руль от шикарной машины.

Может, Халбету действительно противна его Научная Показуха, но с голоду он не помирал, а при необходимости содержать этакую Мамулю нечего было и думать, чтобы все бросить и заняться изобретательством в каком-нибудь подвале. Всю дорогу они болтали о детишках и пони.

Лаборатория! Она находилась за городом. Обширный подстриженный газон. Памятник научным исследованиям — какой-то скульптор сколотил гвоздями нечто, высотой футов в тридцать — огромные шары, соединенные шестами, — модель молекулы-переростка. Мамочка высадила нас у входа здания из стекла и алюминия. Какой-то мужчина распахнул перед нами дверь и почтительно притронулся к полям шляпы, приветствуя Халбета. Мы пересекли холл и вошли в директорский кабинет. Секретарша прямо-таки рассыпалась перед своим шефом. Расспросила про поездку и про то, передал ли он, ха-ха-ха, Президенту привет от нее. Между прочим, это не совсем шутка — он частенько встречался с Президентом. Халбет повесил мое пальто, сказал: «Пошли!». Мы вышли из кабинета и свернули к двери с табличкой «М». Халбет подтащил меня к длинному ряду кабинок.

— Вы только посмотрите на двери! — кричал он. — Видали! А перегородки? От пола до потолка! — И он постучал по одной из них, чтобы продемонстрировать ее толщину. — А полотенца! Как в отеле «Ритц»! В Научной Показухе нет места бумажным полотенцам! Ладно, пойдем, я вам еще кое-что покажу! — И мы покинули уборную а ля «Ритц».

— Я им сказал, что нам нужен исследовательский центр, и мы его получили прямо на тарелочке. — Халбет махнул рукой в сторону холла. Холл был чист и тих. Как больница. Проходя мимо открытых дверей, я заглядывал в комнаты. Люди в своих белоснежных лабораторных костюмах голливудского покроя выглядели чистенькими, симпатичными, серьезными и занятыми. Говорили они шепотом. На каждой двери была табличка: «Управление исследованиями», «Физика», «Органическая химия», «Неорганическая химия», «Электротехника», «Механика». Это были отдельные лаборатории.

— Каждая группа сидит в своем садке, как особая порода кроликов. Мы тут разводим только чистые линии, а вы знаете, что случилось с собаками колли в результате инбридинга? Носы у них вытягивались, а черепа суживались, пока все мозги не вылезли через уши. Ужасно, ужасно! А что делать? Все хотят есть, у всех семьи.

Настырный молодой человек остановил доктора Халбета.

Он был страшно возбужден. «Знаете чего?» — спросил он совсем по-детски.

— Чего? — осведомился Халбет.

— Никогда вам не догадаться, — сказал юноша.

— О чем? — спросил Халбет.

— Мы получили прибор, который может делать по шестьсот анализов в день! — глаза юноши сверкали.

— Очень мило. Доктор Фэрли — доктор Леттер. Доктор Леттер ведает у нас теоретическими изысканиями.

Я сказал: «Хелло!», и Леттер затарахтел:

— С помощью старого спектрографа мы еле-еле выжимали двести жалких анализов в день. Теперь мы дадим шестьсот! Какой материал! Какой материал!

— Очень мило, — повторил Халбет. — А не думаете ли вы, что можно добиться и тысячи! Это дало бы повод для чудненькой статейки!

Мысль о таком изобилии данных ошеломила Леттера, и он, бормоча что-то невнятное, побрел в сторону холла.

Халбет повернулся ко мне.

— Оборудование! Проклятое оборудование проклятой Научной Показухи! Всякий раз, как они садятся в галошу, они, начинают вопить о необходимости приобретения новых сложных машин и приборов, достаточно больших, чтобы за ними можно было спрятаться. — Я засмеялся.

— Не смейтесь! — сказал Халбет. — Именно таким путем мы получаем государственные заказы. Еще бы! Мощные циклотроны и компетентные люди, которые на них работают! Господи! Упаси нас от компетентности! Хоть бы одного чокнутого сюда! Прошлым летом я прочел им лекцию о роли индивидуальности в науке, так на следующий же день семеро из них явились в куртках яхтсменов! — Он привычно зажмурился и снова потащил меня в свой кабинет.

— А знаменитости у вас есть? — спросил я.

— По имени?

— Ну, пусть по имени.

— Ого! Вы думаете, доктор Фэрли, что у нас тут нет больших имен? — Я любовался письменным столом доктора Халбета: ни клочка бумаги, пепельница лежала, как лилия на безмятежной поверхности пруда. Он заметил мое любопытство.

— Моя секретарша прочла в «Форчуне», что большие шишки «там наверху» (она обожает это выражение «там наверху») всегда подтянуты и стараются производить впечатление ничего не делающих.

Пару лет назад, на собрании Совета директоров… Я ведь член Совета. Вам известно, что я глава Совета директоров научных исследовательских институтов? — Я сказал, что мне это известно, а он пробурчал, что польщен, так как, очевидно, не зря проработал сорок лет.

— Так вот, на заседании Совета, — продолжал он, — меня спросили, почему у нас не работают люди с большими именами, которые придали бы лаборатории нужный шарм. Им хотелось ввести систему «звезд», как в Голливуде. И я нашел Коула и Харта — лауреатов Нобелевской премии. Теперь в нашей лавочке есть собственные лауреаты.

Я слышал о Коуле и Харте. Лет двадцать назад они сделали отличную работу по гормонам. Помнится, видел их портреты: сюртуки и бороды. Нобелевские лауреаты старой школы. Почтенные, не то, что нынешние молокососы. Но какого черта они тут делают?

— Они же глубокие старцы? — спросил я.

— Есть немножко, — ответил Халбет.

— И они ведь биологи, а у вас…

— Биологи, а как же! — сказал Халбет. — Но, во-первых, Совет директоров в этом не разбирается, а, во-вторых, Коул и Харт пережили свою славу, и я купил их по дешевке. Но самое смешное, Фэрли, что старые пердуны оказались настоящей золотой жилой.

Я намекнул, что вот уже двадцать лет, как Коул и Харт не напечатали ни одной статьи, и спросил, не собираются ли они родить что-нибудь в ближайшее время.

— Разумеется, нет, — сказал Халбет, — но вы послушайте, что я вам расскажу! Наша лаборатория основана почти целиком на средства военного министерства. А министерству нужна компетентность. Не блеск, не способности, а компетентность. Компетентность означает, что в вашем заведении есть люди с академической подготовкой, способные работать в областях, затрагиваемых контрактом. Такие, что их ученые степени печатаются даже на квитанциях прачечных. Элита «мозговых групп». Военное министерство обожает выражение «мозговые группы» и с ним готово проглотить что угодно.

— А все-таки, зачем вам биологи?

— А-а! — сказал он, приставив к носу палец. — Там наверху, — и он возвел глаза к потолку, — там наверху находится Луна. Верно?

— Верно, — отвечал я. Халбет был великолепен. Даже если и заставлял меня играть роль идиота.

— Верно. А люди должны жить, выживать и адаптироваться. Верно?

Я кивнул. Он воздел руки:

— Об этом и речь. Биология! Эти два старца из Научной Показухи уже не раз помогали нам получать дивные контракты. Система «звезд»!

Халбет твердо посмотрел на меня. — Ужасная штука — научная компетентность. Спустимся вниз, я вас познакомлю. Великолепная парочка!

Он снова вывел меня в холл. Громкоговорители орали чьи-то фамилии, но я заметил, что у некоторых сотрудников в грудных кармашках голливудских лабораторных курточек торчали малюсенькие коробочки.

— Что это за штучки? — спросил я.

— Последнее усовершенствование в научной организации труда. Мои замы убедили меня в его необходимости. Начиная со старших научных сотрудников, персонал вызывается по особой линии связи. Клянусь, Фэрли, они просто принудили меня к этому. И как положить всему этому конец — ума не приложу. Скажите мне как — и я положу, честное слово!

Как и прошлой ночью, мне стало его жаль. В своей области это был большой человек. Халбет взялся за ручку двери с матовым стеклом.

— Приготовиться! Демонстрируются Коул и Харт!

Он раскрыл дверь комнаты размером эдак футов 60 на 30.

Ни единого пятнышка. Она годилась бы для операций аппендицита. А уж оборудование! Вакуумный насос приговаривал: пфу-пфу-пфу. И какая-то зеленая жидкость проходила длиннейший путь по системе стеклянных трубок. Проклятого бульканья и всхлипывания было больше, чем у Джекила и Хайда[1]. Длинная линия клеток из нержавейки, дверцы которых широко распахнуты. Пол покрыт копошащимися белыми мышами, кроликами и собаками.

— Идите за мной. — Халбет ловко лавировал среди лабораторных животных, ведя меня в другой конец комнаты, где было устроено что-то вроде уютной гостиной. Стойка для курительных трубок, книжные шкафы, камин. У камина сидели два старца с тростями в руках. Один из них держал здоровенный кус хлеба и крошил его животным.

— Доброе утро, джентльмены, — поздоровался Халбет.

Тот старик, что держал хлеб, так и подскочил. Туловище у него было тучное и маленькое, приделанное к тощим длинным ножкам. Мне он напоминал очумелого паука.

— Доктор Коул, позвольте вам представить доктора Фэрли.

Я пожал руку доктора Коула, который наклонился вперед, но не встал.

— А это доктор Харт. — Старик футов семи ростом еле выполз из кресла с помощью своей палки. Он не весил и ста тридцати фунтов.

— Рад познакомиться с вами, доктор Фэрли, — сказал доктор Харт. Доктор Коул даже не шевельнулся.

— Сэм, — сказал он Халбету, — а этот молодой человек из наших?

Я подумал, что он хочет узнать, состою ли я у них в штате, но ответ Халбета показал, что смысл вопроса был иным.

— Его можно не опасаться.

— Благодарение Господу! — сказал Коул, — Сегодня я что-то не гожусь для очередного представления. А, кроме того, я их выпустил на прогулку. — Он протянул кусок хлеба жирнющему псу. Доктор Харт снова уселся в кресло. Халбет и я выбрали стулья поближе к огню.

— Как вам понравилось вчерашнее действо? Начало просто тягомотина, но зато какой конец! А эта чушь из «Математических основ неорганической жизни?» — Ступни доктора Коула покрывал прибой лабораторных животных. Мыши громоздились, образуя целые холмы, рассыпавшиеся, когда их начинали обнюхивать собаки, кролики шлялись взад и вперед, натыкаясь на сородичей, на стулья и на собак. Ни писка, ни лая не было.

Одна из собак вдруг раскорячилась и подняла хвост. Доктор Харт схватил стеклянную пепельницу и поймал в нее помет. Реакция его была точной, как у вратаря. Однако по исказившемуся лицу я понял, что резкое движение причинило ему сильную боль. И все же он явно гордился своей реакцией. На место пепельницу Харт поставил с картинной небрежностью.

— Доктор Харт, я давно не видел вас в такой отличной форме, — сказал Халбет. — Но разрешите мне рассказать нечто забавное. Ваши действия доставили мне небольшое огорчение. Эти космические ребята теперь хотят навязать нам исследование на базе вашей «Неорганической жизни».

— Видишь, Коул! Я же тебя предупреждал! Предупреждал! — Доктор Харт наклонился вперед и резко ткнул своей тростью трость Коула. Животные удивились. Две мышиные пирамиды рухнули. Доктор Коул в ответ тоже потыкал своей тростью.

— Твои шуточки, Коул, все же навлекли на нас неприятности. Вы, сэр, потеряли чувство достоинства! Мы же как-никак нобелевские лауреаты! — И Харт вернул толчок с процентами.

— Твой недостаток, Харт, в том, что нет в тебе артистизма ни на грош.

— Дешевка! — Воскликнул Харт и нанес трости Коула еще более резкий удар. — Дешевка! Оба мы — просто дешевки! — тычки стали чаще и сильнее, хотя обе трости не отрывались от пола. Работали только наконечники. Я посмотрел, как реагирует Халбет. На его лице блуждала прежняя печальная улыбка, но он был спокоен. Я уселся поудобнее.

— А ты-то что можешь предложить? — проговорил Коул, тяжело вздохнув. — Слушай, Харт. Мне семьдесят шесть, тебе — шестьдесят девять. — Тычки прекратились. — Чем ты недоволен? Выкладывай.

Доктор Харт не глядя указал тростью на цветную жидкость, булькавшую в больших стеклянных трубках.

— Вот эта подделка, — сказал он.

— Неужели она тебе не нравится?

— Фальшивка! Только и пользы от нее, что булькает. Проклятая фальшивка! — Доктор Харт уже кричал. — И эта живность! Домашний зоопарк! Ни одна скотина здесь не служит науке!

— Ладно, — сказал Коул, — а тебе известен адрес какого-нибудь дома призрения для престарелых нобелевских лауреатов?

— Глупая шутка, доктор Коул! Глупая шутка! Неужели же у вас не осталось и крошечки такта?! — Он стукнул наконечником трости по палке Коула. — Неужели не осталось ни капельки собственного достоинства?!

Крак! Крак! Крак! — стучали палки. Теперь они уже мелькали в воздухе. Трах! Трах! Старики тяжело пыхтели. Наконец доктор Коул опустил оружие и закрыл глаза. Оба с трудом переводили дыхание. Лицо Коула с закрытыми глазами обратилось к Харту.

— Слишком уж они разжирели, — сказал он, подсовывая трость под мышиную пирамиду. — Слишком уж жирны для служения науке. — Он швырнул в них огрызком хлеба. — Когда следующее представление, Халбет?

— Господи! — простонал Харт.

— Извини, Харт, — сказал тихо Коул, и кончик его трости нежно, как бы целуя, прикоснулся к трости Харта.

— Представитель Совета вылетает сюда на следующей неделе, — ответил Халбет.

— Чем бы нам его сразить? — спросил задумчиво Коул. Вонью? — Харт покачал головой. — Пожалуй ты прав, надо что-нибудь похлеще. Раскинем-ка мозгами. Давай, давай, Харт. Что бы ему подсунуть?

Харт качал головой. Открыл рот и беззвучно закрыл его.

— А как насчет той статьи, которую отвергли эти олухи правительственные эксперты? Как ее там… «Арифметика клаустрофобии у животных»? Знаешь, что мы приготовим для представителя? Ух, это его прямо оглушит! Всю живность разгоним по клеткам, а на них повесим занавески. Темнотища! А когда мы отдернем занавески, животные, само собой, рванутся наружу. После этого я прочту несколько абзацев из «Арифметики клаустрофобии»! Как это будет согласовываться с твоим достоинством, Харт?

Кулаки Харта сжались и разжались, но тут вмешался Халбет:

— Джентльмены, у доктора Фэрли деловое свидание, а ехать ему далеко.

Коул пожал мне руку. Доктор Харт встал.

— Приятно было познакомиться, доктор Фэрли. Извините нас. Мы просто дряхлые развалины. — Я ничего не ответил.

Даже в глаза ему не смог посмотреть.

Мы снова оказались в холле. Халбет остановился у доски. объявлений.

— Взгляните-ка сюда, — предложил он. Я увидел захватанный пальцами меморандум.

ВПРЕДЬ ДО ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ

ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ ПЕРЕРЫВОВ НА КОФЕ УСТАНОВЛЕНА НЕ БОЛЕЕ ДЕСЯТИ МИНУТ. РАСПОРЯЖЕНИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ДЛЯ ВСЕГО НАУЧНОГО ПЕРСОНАЛА

ПОДПИСЬ ХАЛБЕТ

Доктор Халбет вздохнул, взял меня за руку и повел в свой, кабинет. Я стал натягивать пальто.

— Ничего себе приказик, — сказал Халбет. Я методично наматывал на шею шарф и молчал. — Вот до чего докатились.

А ведь во всем виновата массовость. Этим ребятам ни кофе, ни разговоры за ним ни к чему. — Он схватил меня за рукав. — Все это штучки русских.

— Как? — Я уже надел пальто, мне было жарко, но раз говорит Халбет, то послушать стоило.

— Какова наша главная задача, если говорить о научных исследованиях?

— Луна? — Я высказал догадку, но звучало это так, будто ответ пришел прямо из Вашингтона.

— Верно, — согласился Халбет. — А это значит, что на ближайшие годы Программа поглотит все университетские выпуски. Это пример нашего подхода к научным проблемам. На решение таких задач мы кидаем целые армии людей и надеемся, что сумма посредственностей в итоге даст гениальность. Даже я надеюсь, клянусь Богом! Сократил перерывы на кофе, так как мои люди не умеют их использовать с толком. Значит, и я делаю ставку на посредственность.

— А русские?

— Притворяются, что тоже пользуются массовым методом, а сами работают мелкими соревнующимися группами. Говорю вам, они просто делают из нас идиотов.

— Что ж, спасибо за экскурсию, сэр. Чувствую, что гонорар я не заработал.

— К чему мы пришли — ясно, а вот как положить этому конец — не знаю, — он повел рукой, как бы охватывая все здание — сортиры и все прочее.

— Когда-нибудь я все это подожгу и сбегу.

На гонорар надежды явно не оставалось.

— Вероятно, я сам стал трусом, — проговорил Халбет, — но ведь и у меня есть обязательства.

Я вспомнил Мамочку и спортивную машину. Взглянул на часы.

— Что же, мне пора двигаться, сэр.

Халбет схватил мою руку и долго тряс ее.

— Поразмыслите над этим. Что мне делать? Готов применить любое средство. — Я кивнул и вышел.

В холле дорогу мне преградил огромный бездействующий пылесос. Служитель подметал углы с помощью самой обыкновенной щетки. На пылесосе виднелась надпись: «Служба технического обеспечения». Этот парень со щеткой, полагаю, был не иначе как главным инженером этой самой службы.

Примечания

1

Персонажи из повести Роберта Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

Content

У. Дж. Дж. Гордон
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Примечания