Кова Юлия

~А (Алая буква)

От автора

Имена, характеры, места действия, как и все аналогии с действительными событиями и местами вымышлены или творчески переработаны. Все совпадения с фамилиями реальных людей, медицинскими исследованиями, препаратами, телепередачами — фантазия автора, и только.

Глава 1. Точка отсчёта: до тебя

Когда увидишь мой смятый след,

Услышишь выстрелы за спиной,

Поймешь, что против меня весь свет,

Поймешь, что мир на меня войной,

Оставь дела и запри в сундук.

Вели соседке кормить кота,

Рассеяв выдохом тишину,

Иди к знакомым тебе местам.

Пускай меня замели пески,

Пусть под ногами дрожит земля,

Иди за мной, лишь за мной иди.

Ищи. Я тоже ищу тебя.

(с) Джио Россо. Ищи меня

Если бы тебя не было, то моя жизнь была бы совсем другой.

Кабураки Хиро, «Kimi ni Todoke[1]»

Январь 2017 года. Москва.

1.

Телецентр «Останкино», Саша, между полуднем и часом дня.

«— Игорь, я не буду этого делать.

— Александра!

— Игорь, ты что, глухой?

— Алексан…

Разворачиваюсь на пятке кроссовки:

— Слушай, Игорь, твоя Афанасьева в очередной раз «заболела», а ты вместо того, чтобы сдвинуть эфир или раз и навсегда найти ей замену, решил поставить на площадку меня. Меня! А у меня — и ты знал об этом — на сегодня были другие планы.

Злобно выстрелив фразой, я поворачиваюсь спиной и прибавляю шаг, чтобы удрать по длинным (и слава Богу, ещё полупустым) коридорам «Останкино» от Игоря Соловьёва, который является коммерческим директором нашего канала и, по совместительству, моим гражданским мужем.

— Соловьёва, остановись! — пыхтит мне в спину Игорь, ухитряясь при этом вежливо раскланиваться по пути с попадающимися нам техниками и осветителями.

— Не Соловьёва, а Аасмяэ, — из-за плеча огрызаюсь я, напоминая о своей настоящей фамилии, и устремляюсь в сторону женского туалета, куда Игорь вряд ли зайдёт: как-никак, исконно женская территория.

— Александра, — раздражённо шипит мой «муж», — остановись, я кому сказал? Давай спокойно поговорим. Подождёт твой друг сердечный, никуда он не денется.

«Друг? Друг сердечный?!» Нет, Игорь, конечно, умеет подбирать к случаю слова, что злит меня ещё больше.

— Сейчас поговорим, только сначала я кое-куда загляну.

Игорь успевает затормозить ровно за секунду до того, как я, подняв вверх указательный палец, несколько раз с издёвкой тычу им в фигурку правильного золотистого треугольника, прикреплённую к тёмно-коричневой двери и указывающую, что комната всё-таки женская. Замерев на полном скаку, Игорь краснеет, неловко мнётся и отходит к противоположной от туалета стене, явно не собираясь выпускать меня из зоны видимости. Вскидывает руку и зачем-то смотрит на свои заоблачно дорогие часы от «Вашерон Константин» — по слухам, подарок самого Эрнста. Но всё это — враки, как и вся наша с Игорем придуманная «семейная» жизнь, потому что нет никакой Соловьёвой, а есть я, двадцатисемилетняя Саша Аасмяэ, у которой есть тайна, этой тайне на днях исполняется ровно год, и о ней, помимо меня, знают только Игорь и моя мама.

Саданув увесистой дверью туалета, подлетаю к окну. Там, за мокрым стеклом — неуютное серое небо с надоевшей штриховкой белого снегопада. Чертыхнувшись, роюсь в карманах куртки. Нащупав спасительную пачку сигарет, бью ладонью в оконную створку. Непослушное окно распахивается настежь, колючий январский ветер бьёт меня по глазам, по лицу. Прищурившись, борюсь с неисправным механизмом и после третьей попытки перевожу окно в режим зимнего проветривания. Угомонив окно, щелчком выбиваю сигарету из пачки. Бросаю сигарету в рот, сжимаю зубами угольный фильтр, прикуриваю и практически выплёвываю в воздух дым.

«Нет, ну как же так? Ну почему всё так, а? — вихрем проносится в голове. — Игорь ведь знал, прекрасно знал, что сегодня днём я должна быть совсем в другом месте. Но вместо того, чтобы разобраться со своей Афанасьевой, которая сейчас, судя по всему, в пансионате, в Лесном, в койке с очередным бойфрендом, Игорь не придумал ничего лучше, как смотаться к нашему генеральному, за моей спиной договориться с ним и поставить в эфир меня на том простом основании, что я, видите ли, в теме… А может, мне тоже, как Афанасьева, наплевать на всё и послать ток-шоу и Игоря к чёртовой матери?»

В принципе, мысль дельная. Даже правильная. Но есть пара моментов: во-первых, ни к чему хорошему это не приведёт (если программа слетит, то Игорь получит по башке), во-вторых, Соловьёв в отместку обязательно на мне отыграется. И я даже знаю, как: однажды он это уже проделывал.

От мыслей, разлетающихся сейчас в моей голове (что в общем и целом напоминает сцену из фильма «Ночной дозор», где в чёрном небе, над воронкой, готовой затянуть этот мир в пропасть, кружит сотня зловещих ворон) меня отвлекает жужжание мобильного. Тяну из кармана iPhone, бросаю взгляд на определитель: «Данила». Моё сердце тоскливо сжимается.

«Ну и что я ему скажу? Что я не приеду? Что этот му… мой муж снова ухитрился меня подставить?»

Злость — и щемящая жалость к Дане, к себе, к нам обоим, отверженным вами, людьми, бьёт меня между рёбер и растекается во рту вязкой горечью. Сделав глубокий вдох, запуливаю недокуренную сигарету в унитаз, надеваю на лицо маску «Оптимизм & спокойствие». Создав жизнерадостную (но кривоватую) улыбку из собственных непослушных губ, перевожу на дисплее iPhone пальцем вправо бело-зелёную кнопку.

— Да, заяц, привет, — стараясь говорить бодро, пою в трубку я. — Ну, как дела? Настроение как, хорошее?

— Привет, Саш. Ага, очень, — ехидно отвечает мой «заяц». — А ты, судя по голосу, сегодня ко мне не приедешь?

У Данилы есть одно потрясающее качество: он безошибочно чувствует, когда я лгу.

— Нет, я приеду, но только не днём, как мы договаривались, а чуть-чуть попозже, — принимаюсь быстро оправдываться я, — у меня… понимаешь… я…

— У тебя муж и программа, — суховато напоминает Данила. Я не вижу его, но могу запросто представить себе, как он презрительно кривит уголок рта и иронично щурит глаза — зеленовато-карие, с золотистым отливом. — Ладно, ничего страшного, как-нибудь переживу. Перезвони, если всё же приедешь.

Моментально отмечаю, что акцент Данила делает на слове «если».

— Значит так, я приеду… — грозно начинаю я, но Данила уже вешает трубку.

Вцепившись пальцами левой руки в iPhone, правую сжимаю в кулак и бью им о подоконник. «Я так люблю тебя, — думаю я, — ну почему я словно в загоне?»

— Са-шень-ка…

Оборачиваюсь. Вместе с деликатным стуком в дверь и голосом, буквально по слогам выдыхающим моё имя, в зазоре между дверью туалета и косяком двери появляется лицо Игоря. Лицо, надо сказать, бледное: за время нашего «брака» Игорь неплохо меня изучил и догадывается, что сейчас я могу запросто кинуть ему в голову что-нибудь тяжёлое — например, вот этот увесистый кусок мыла.

— Ну? — не церемонясь, огрызаюсь я.

— Саш, выходи. Я тебе сейчас такое скажу — закачаешься. Мне Марго только что звонила.

Марго (или Рита) — это редактор ток-шоу, которая перешла к нам на канал за полгода до того, как из ведущих этого ток-шоу ушла я, чтобы готовить свою авторскую программу. Но не суть.

— Что, ещё один сурпрыз? — Сверлю Игоря своими серыми или, как он выражается, «прыбалтийскими» глазами. — Ну и кто ещё у тебя заболел? Режиссёр? Сценарист? Телесуфлёрщик? Давай, жги, я же всех могу заменить! Бардак, а не канал...

— Саш, ну всё, заканчивай, — снисходительно произносит Игорь.

Делаю шаг к нему, разглядываю его безупречное лицо. «Интересно, и как это он так ловко тогда меня окрутил?» — думаю я. Впрочем, вас бы он тоже окрутил, если б вы его только видели.

— Марго только что с «Бакулевским» разговаривала, — не подозревая о том, какие мысли блуждают в моей голове, продолжает вещать Игорь, — и вместо этого врача… чёрт, как его? Забыл фамилию… Ладно, неважно… В общем, на передачу придёт… — Игорь делает эффектную паузу.

— Кто, Господь Бог?

— Фи, Сань. Сечин.

— Сечин? — Игорь кивает. — Тот самый Сечин? Арсен Павлович Сечин? — на всякий случай, уточняю я, и Игорь довольно смеётся. — Игорь, опомнись, — я щёлкаю пальцами прямо перед его носом. — Да твоя Афанасьева ещё вчера всем в курилке рассказывала, жаловалась, как она Сечину самолично дважды звонила, умоляла на ток-шоу прийти, чуть ли не в ноги кланялась, а он наотрез отказался. Да ещё и выдал ей напоследок… как это, чтобы не переврать цитату? — аккуратно чешу маникюром левую бровь. — А, вот: «Не утруждаетесь. Ваши передачи и так позволяют мне по телевизору наслаждаться обществом тех людей, которых я бы к себе даже на порог не пустил»[2].

Повисает пауза. Судя по тому, как ходят его желваки, Игорь начинает всерьёз заводиться. Тем не менее, небрежно пожимает плечами:

— Ну, как видишь, нашли способ его убедить.

— Как, неужели ему наш неподкупный канал за участие бабла откинул? — продолжаю добивать Игоря я. — Или — о Боже! — ему наш генеральный по телефону сам исполнял?

У Игоря моментально стекленеют глаза. Через секунду он испуганно вздрагивает, воровато оглядывается по сторонам, влетает в туалет и выразительно стучит себя костяшками пальцев по лбу.

— Саш, ты хоть иногда думаешь, что говоришь? — шипит он. Я смеюсь. — Короче, давай без шуток, — злится Игорь. — К твоему сведению, у Сечина тоже начальство есть, и это начальство желает, чтобы у «Бакулевского» был рейтинг. Теперь тебе всё понятно?

Не успеваю ответить, как мимо туалета (и нас) рысцой пробегает невысокая чернявая девушка. Джинсы, кудрявый хвостик, смуглое лицо. Лицо, кстати сказать, смутно знакомое. Пока я соображаю, где я её видела (кажется, в нашем бизнес-центре?), девушка замедляет бег и с любопытством заглядывает в туалет.

— Добрый день, — весело здоровается она со спиной Игоря. Надо сказать, что голос у девушки низкий, красивый, грудной.

— Добрый день! — моментально оборачивается Игорь. Профессионально мажет глазами по её удаляющейся фигуре, но поскольку девушка полновата и у неё короткие ноги, а Игоряша у нас большой эстет, то Игорь морщится и снова поворачивается ко мне: — Ну что, мой сурпрыз удался?

— Да не то слово.

— Тогда, может, ты уже выйдешь отсюда? — Соловьёв, оглядев строй туалетных кабинок, отступает в сторону и придерживает для меня дверь.

Выхожу из периметра туалета. Рассматривая тёмные, непроницаемые глаза Игоря (никогда не могла понять, и что у него в душе?), завожу ладони за спину и приваливаюсь спиной к холодной, шероховатой стене коридора.

— Игорь, скажи мне честно, это ты заставил Марго дожать «Бакулевский», чтобы на передачу пришёл именно Сечин? — очень тихо спрашиваю я. Игорь, помедлив, кивает. — Прости… честно, прости, я не знала.

Оторвавшись от стены, делаю шаг к нему. Вдыхая терпкий аромат его after shave, шепчу ему на ухо:

— Ну, прости меня, слышишь?

— Саш, не у туалета же? — брезгливо морщится Игорь. Тем не менее, бросает по сторонам осторожный взгляд и цепко обхватывает меня за талию. Я вглядываюсь в его лицо. Как ни странно, но иногда мой «муж» ухитряется быть человеком.

— Прости меня, слышишь? — повторяю я. — И спасибо тебе за Сечина.

Последнее, кстати, сказано мной вполне искренне.

— Не за что, обращайся! — Игорь, ещё разок оглядевшись, ухмыляется и по-хозяйски, звучно и сочно, припечатывает ладонь к моей заднице. От этой ласки меня буквально передёргивает, но в этот раз я предпочитаю смириться и промолчать.

— Всё, Сашка, иди и не срывай мне эфир, — повеселев, ставит точку в нашей дискуссии Игорь.

Уже собираюсь кивнуть, как в коридоре раздаётся ритмичный стук каблуков, и из-за угла появляется вторая девица. В отличие от первой, у этой полный макияж, модные кюлоты, высокий каблук, модельный шаг от бедра — судя по антуражу, девушка работает на музыкальном канале.

«Вот и я когда-то так начинала», — думаю я, а в памяти уже крутится сценка, где я, будучи студенткой журфака, волнуясь до ледяных пальцев, до дрожи в коленках, иду в «Останкино» на кастинг ведущих для МУЗ-ТВ. Кастинг (кстати, он был не сложным) я прошла, потом прошла мастер-класс и уже через месяц встала под камеру, чтобы вести еженедельные дурацкие попсовые хит-парады.  А потом в коридорах «Останкино» меня приглядел Игорь. Приглядел, окрутил, переспал, перевёл поближе к себе — и всё, понеслась карьера! Впрочем, благодаря этому я многое получила.

«А скоро получу и ещё больше...»

Пока я, разглядывая девицу, думаю о своём, девушка подходит ближе, и тут я замечаю, что у неё высокий рост, льняные волосы и светло-серые глаза. Как и у меня. Мы вообще внешне похожи и представляем собой тот северный тип, к которому неравнодушен Игорь. Правда, девушке надо отдать должное: она лет на пять, на шесть моложе меня, но для Игоря это, скорее, плюс, а не минус.

— Здрасьте, — томно произносит девица и вскидывает на Игоря блестящие глаза.

— Здрасьте, здрасьте, — отвечает Игорь и принимается с интересом её рассматривать. Девица со знанием дела прикусывает нижнюю губу, бросает на меня короткий изучающий взгляд, подумав, сухо кивает мне и тянет на себя ручку двери туалета. Игорь галантно придерживает для девушки тяжёлую дверь. Мысленно закатив глаза, я отворачиваюсь и направляюсь к лифтам.

— Александра, так мы договорились? Ток-шоу мне не сорвёте? — догоняет меня начальственный голос Игоря.

И я всё-таки не могу удержаться.

— Да безусловно, Игорь Борисович! — На глазах у изумлённой девицы разворачиваюсь на пятке кроссовки, прижимаю два пальца к губам и посылаю воздушный поцелуй онемевшему от возмущения Игорю».

2.

Рублевское шоссе, Арсен, тремя часами ранее.

«— У тебя такое имя красивое: Арсен. — Женька, которая пару часов назад подошла ко мне в кафе у ТЦ «Рублевский», куда я после ночной смены позавтракать завернул, лежит рядом со мной на кровати, водит пальчиком с французским маникюром по моей груди и льстиво заглядывает мне в глаза: — И глаза у тебя тоже красивые: зеленовато-карие, с золотистыми точечками.

— Правда? — интересуюсь я — так, лишь бы поддержать обязательный пост-коитальный разговор — и разглядываю ёлку, стоящую в углу спальни. Как ни странно, но ёлка напоминает мне не о новогодних праздниках, которые уже прошли, а о моём дне рождения, которое у меня первого января. Вернее, оно записано в моём паспорте, как первое января 1981 года.

— Правда, правда, — не подозревая о моих сложностях, Женька энергично кивает белобрысой головой и продолжает пальцем выписывать у меня на груди узоры и фигурки. — И ресницы у тебя тоже необыкновенные: длинные, длинные и загнуты на концах. И кончики у них золотистые… Всё бы отдала за такие глаза и ресницы!

— Это из-за света, наверно. Фонари в окно светят. — Я кошусь в окно. Через час мне надо ехать в «Останкино», чтобы участвовать в съёмках какой-то идиотской передачи, на которую меня все-таки загнал шеф, а мне не то что туда неохота — я вообще никуда не хочу.

— Нет, это не фонари. Это у тебя глаза такие необыкновенные, — между тем упирается романтичная особа двадцати трёх лет и переворачивается с бока на живот, ухитрившись распластаться на мне. — Скажи, а кем ты работаешь?

— Техником-смотрителем. — Пользуясь тем, что мне приходится обнять Женьку за плечи, бросаю взгляд на часы. — Слушай, мне скоро на вахту заступать. Может, после договорим?

Сообразив, что это вежливый намёк на то, что ей, в общем, уже пора, Женька обиженно выпячивает нижнюю губу, но поскольку соображает, что в призывно-голой позе с жалобно наморщенным лбом она будет выглядеть по меньшей мере нелепо, тянет улыбку на свой пухлый рот с сексуально-вывороченной верхней губой.

— Мы ещё увидимся? — закидывает Женька удочку.

— Да, если ты хочешь. — Прикинув, что у меня есть ещё полчаса на прощание (или быстрый прощальный секс), опускаю голову на подушку, тяну к себе девушку и снова смотрю в окно.

Господи боже мой, кто бы знал, как я не люблю это серое зимнее небо, безжизненные ветки деревьев и снег — этот сезон с постоянными скачками давления и диким промозглым ветром, из-за которого у сердечников начинается активизация вызова «скорых», а у меня — страдная пора в белокаменных палатах «Бакулевского» или Научного центра сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева, где я, собственно говоря, и работаю.

— Слушай, а ты точно один живешь? — подает голос неугомонная Женька. Её размалёванные серым глаза с интересом рассматривают интерьер моей «трёшки», расположенной в доме тридцать восемь по Рублевскому шоссе: картины, раритетная мебель из карельской березы и книги — бесчисленные фолианты, доставшиеся мне от «родителей». — У тебя такой порядок! Кто тут убирается?

«Неделю назад здесь убиралась Юлия», — мысленно отвечаю я, имея в виду свою бывшую, с которой мы разбежались. Но к Женьке это никак не относится, так что я предпочитаю отделаться полуправдой:

— Я. Периодически.

— Да-а? — задумчиво тянет Женька и, поглаживая меня по груди, принимается с любопытством разглядывать стоящий напротив кровати высокий, в шесть секций, застеклённый шкаф с бездонными книжными полками. — А вот скажи, ты говоришь, что техником работаешь, а у тебя всё книги такие научные… «Эндо-вас-куляр-ные вмешательства и кате-теризация сердца», «Лёгочная артериальная гипер-тензия, ассоциированная с пороками сердца», — старательно, по складам читает Женька и ловит мой убегающий взгляд. — А эти книги тебе — зачем?

— Наследство от родителей. Не выбрасывать же? — в очередной раз пытаюсь вывернуться я.

В это время в дверном замке слышится скрежет ключа, а в прихожей — бодрый с мороза голос:

— Арсен, привет, ты дома? Прости, что я без звонка, просто увидела твою машину внизу и решила подняться. Слушай, ты случайно мой паспорт не находил? А то мы с театром на гастроли летим.

«Всё. Пи… peace-death. Юлька».

Кстати, хотите знать, что я ненавижу? Сказать, что я не перевариваю практически до боли в желудке, до зубовного скрежета и хруста скул? Нет, не такие визиты «бывших». Достать меня может ровно одна вещь: когда мной пытаются манипулировать. Именно это неделю назад и попробовала провернуть Юлия, пытаясь устроить через меня на обследование в «Бакулевский» кого-то из своих «очень хороших знакомых», что и привело к незамедлительному финишированию нашего шестимесячного романа. Но всё это неважно, поскольку сейчас меня больше занимает другой вопрос: а каким образом она, простите, входную дверь отперла? И тут я вспоминаю, что у Юльки оставался второй комплект ключей, который она брала у меня, чтобы «полить цветочки», пока я буду в командировке.

«Забыл ключи забрать! Вот я молодец». Пока я мысленно даю себе по башке, Женька вздрагивает и переводит на дверь изумлённый взгляд.

— А?.. — глубокомысленно начинает она.

— Это моя сестра. Посиди здесь, я сейчас её выставлю.

Отстранив от себя Женьку, выпрыгиваю из кровати. Сообразив, что я — голый, судорожно озираюсь и выдёргиваю из-под пёстрой кучи футболок, джинсов и розового Женькиного белья новый тёмно-зелёный махровый халат. Сую ноги в шлепанцы и, на ходу завязывая пояс, направляюсь в прихожую, где в полупоклоне, держась рукой за косяк, в попытке поддеть носком одного ботика задник другого, стоит моя названная сестрица.

— О! — радуется Юлька при виде меня и халата и дружелюбно щурит свои большие серые глаза. — Ты — и в этом халате... между прочим, тебе идёт! А ведь когда мы его с тобой покупали, то ты отказывался. Ты говорил, что…

— Юль, ну какой ещё паспорт, если ты свои вещи сама собирала? — стараясь говорить вежливо, очень тихо интересуюсь я, но тут взгляд Юлии падает на пару высоких женских сапог, которые принадлежат Женьке. Выражение лица моей экс немедленно оттачивается до непреклонного взгляда офицера войск СС, я тут же чувствую себя немецким военнопленным, а Юлька уже переводит глаза на вешалку, на которой висит женское меховое пальто — тоже, явно не Юлькино.

— Так, так, — как мне кажется, удовлетворённо произносит Юля и плюхается на стоящую рядом банкетку. — Арсен, значит, ты так решил поставить все точки над «i», да? — замогильным голосом начинает Юлия и прячет лицо в ладонях. — Но ведь я извинялась. Мне казалось, ты понял меня… Я думала, нам просто нужна пауза в отношениях, чтобы ты от того дурацкого конфликта остыл, а ты вместо этого решил плюнуть мне в душу? Ты же у нас по-другому не можешь, да? — начинает причитать Юлька, но не потому, что очень любила (любит) меня, а потому, что училась в «Щуке»[3] и теперь служит актрисой в Театре Российской Армии (увы, только роли второго плана).

«Видимо, всё-таки переигрывает …»

Поскольку я, хмыкнув, предпочитаю смолчать, то красивое (но перекошенное) женское лицо моментально выныривает из сложенных в лодочку ладоней. В глазах у Юли — гром и молнии, но поза постановочная, как и весь этот разыгрываемый ею лицемерный спектакль под названием: «Сердце, разбитое врачом-кардиологом».

— Это моя студентка из ординатуры. Ты мне лучше скажи, как ты в квартиру вошла? — Я слежу за лицом Юлии, а та следит за голыми пальцами моей правой ноги, которые я подгибаю от холода (в прихожей сквозняк, и вообще, неуютно стоять на затоптанном Юлькой полу).

— И что же вы проходили в спальне? Шунтирование сосудов? — картинно ломает бровь Юля, за полгода нашего романа изрядно поднаторевшая в терминологии моей настоящей профессии.

— Типа того, — киваю я. — Так как насчёт моего вопроса?

— В халатах?

Тридцатилетняя Юлия обладает ещё двумя интересными качествами: умением филигранно переводить в споре стрелки и неплохим чувством юмора, за что я очень её ценю (ценил). Но к делу это уже не относится.

— Юль, да какая разница? Мы были вместе, потом разбежались. Больше ничего не было. Так к чему сейчас эти театральные страсти? — спрашиваю ровным голосом я в попытке уйти от скандала.

— Теа… театральные страсти? — моментально цепляется за фразу Юля. — То есть ты теперь так это называешь? А я-то считала, что рядом со мной находится не чужой мне человек, — Юлька, придавая драматизм ситуации, отчаянно трёт ладонями щёки, растопыренными пальцами прикрывает лицо и начинает трясти головой. — Я-то думала, что между нами что-то есть, что-то важное, что-то особенное, а ты, вот так, мерзко и пошло… Знаешь что, да я после этого даже разговаривать с тобой не хочу! — забыв об «оставленном» у меня паспорте, Юлька рывком перекидывает за спину свой длинный светлый хвост и встаёт.

Здесь я, по задуманному Юлей сюжету, очевидно, должен был пасть на колени, обнять её ботики и с придыханием зашептать: «Прости, прости, я тебя умоляю!» Но поскольку наш с ней роман, повторяю, закончен, а на полу в прихожей, как я уже говорил, разлиты грязные лужи, то я устало приваливаюсь к стене и прикрываю глаза. Из-под неплотно сомкнутых ресниц принимаюсь разглядывать три года назад идеально выведенный ремонтниками потолок и ожидать конца этой тупой и, в общем, вполне жизненной пьесы, потому что… да потому что Юля, отыграв свою роль, под занавес должна обязательно дать мне по морде и уйти, хлопнув дверью, чтобы через два, максимум через три дня позвонить мне и долго молчать в трубку, ожидая, что я раскаюсь и предложу ей вернуться. Впрочем, так вело себя большинство женщин, бывших у меня до неё. Так что в принципе ничего нового. Дальнейшее происходит ровно так, как озвучил вам я, за одним исключением.

— Паспорт, я полагаю, у тебя в сумке. А теперь ключи мне верни, — говорю я.

— Гад, сволочь, бабник… Тварь! — подобрав нужный эпитет, верещит Юлька, семенит ко мне и с ненавистью в пылающем взоре с грохотом припечатывает к стеклянной столешнице прихожей связку моих ключей (кстати, её ненависть такая же фальшивая, как и её исправленный ринопластикой нос), после чего залепляет мне между глаз (с золотыми искорками, по словам доброй душки-Женьки). Разворачивается на десятисантиметровом каблуке ботика-сапога и вылетает за дверь, не забыв при этом как следует приложить дверь об косяк. От грохота двери на нижней полке вешалки качается маленький хрустальный ангел (подарок мне от одной из моих бывших любовниц). Потеряв равновесие, ангел кувырком устремляется на каменные плитки пола, чтобы рассыпаться в оставленной Юлей луже сотней блестящих и, в общем, давно никому не нужных осколков.

— Аминь, — говорю я, удовлетворённо киваю, огибаю хрустально-грязную лужу и запираю дверь, даже не удосужившись заглянуть в дверной глазок (ушла ли Юлька?). Возвращаюсь к спальне, распахиваю дверь и вижу Женьку, которая сидит на кровати и, обхватив руками колени, с любопытством глядит на меня.

— Значит, сестра, да? — прерывает Женька молчание первой и выразительно разглядывает мою левую щёку, на которой просвечивает Юлькина пятерня (между прочим, тяжёлая).

— А что, не похоже? — Я изгибаю бровь, и Женька смеется.

— А ты и правда гад, — весело, словно ей всё это не в новинку, произносит она и, взбив ногами кокон одеяла, выпрыгивает из кровати. Дефилирует мимо меня и гордо бросает из-за плеча: — Я только в ванную и сразу же ухожу. Я с такими, как ты, не встречаюсь, у меня принципы.

— Какая прелесть! — хмыкаю я в её худенькую ровную спину, левая лопатка которой украшена изображением трёх бабочек синего, красного и зелёного цветов и загадочной надписью «True Love Is…[4]». — А как же лубофф с первого взгляда к одинокому импозантному незнакомцу, к которому ты сама подсела в кафе пару часов назад?

— Дурак! — обиженно рычит Женька и хлопает дверью ванной.

— Дурак, — миролюбиво соглашаюсь я и шепотом зачем-то повторяю: — Точно, дурак...

Женька исчезает ровно через пятнадцать минут, на прощание всё-таки соизволив принять у меня пару купюр «на такси» и, стыдливо спрятав глаза, прошептать: «Ну, ты звони, если что…»

Но «если что» не будет.

Отдраив после неё ванну, закинул в стиральную машину постельное бельё. Возвращаюсь в комнату, вынимаю из платяного шкафа вешалку с чёрным костюмом и начинаю неторопливо собираться. Разглядывая своё отражение в зеркале, размышляю о том, что моей лучшей подругой на все времена пока остается лишь моё одиночество. Впрочем, положа руку на сердце надо признаться, что даже в сопливом детстве я не стремился к общению со своими сверстниками, прекрасно отдавая себе отчёт в том, кто такие они и кто я. В четырнадцать лет я, как и все, прошёл период отрицания очевидного и чуть было не пустил свою жизнь под откос. В пятнадцать научился сбрасывать адреналин традиционным для мужчин способом. И только в двадцать пять, пожалуй, смирился с тем, что я никогда не стану таким, как вы. А теперь адреналина мне вполне хватает и на работе. Но если там ты зависишь от Бога и от людей, то дома ты принадлежишь только себе. Возможно, именно поэтому я не женат, за последнюю неделю меняю вторую любовницу и, судя по динамике моей личной жизни, медленно, но верно деградирую. Впрочем, это ещё не повод, чтобы сесть за стол, уронить голову в руки и напомнить себе, что мужчине нужно думать о ребёнке до пересечения роковой отметки в тридцать семь лет, потому что потом у твоего отпрыска возможны любые патологии, страшные и не очень.

«А он мне нужен, этот ребёнок?» — думаю я, и память услужливо преподносит мне сцену, разыгравшуюся в моей жизни почти тридцать лет назад.

«Сеня, Сенечка», — ласково называла меня женщина, канувшая в пустоту.

«Проживи эту жизнь достойно — за него», — сказал мне ушедший за ней вслед мужчина.

Но судьба — это вещь, которую не может выбрать ни один человек, потому что она предначертана нам свыше. Правда, мне моя судьба досталась вместе с тайной, которую я предпочитаю не разглашать, но те, кто знал о ней, уже умерли, а тех, кто жив, она не интересует: их больше волнуют мои навыки и мои руки.

Стоя у зеркала и разглядывая свои нервные, чуткие руки, я заправляю серебряные, ещё «отцовские» запонки в прорези толстых манжет безукоризненно белой рубашки, возвращаюсь к шкафу и, перебрав пару десятков галстуков (подарки бесчисленных поклонниц, бывших моими пациентками, но никогда — любовницами), выбираю узкий чёрный галстук-«селедку», который прикупил в командировке. Вывязываю идеально-ровный узел, просовываю руки в рукава пиджака и принимаюсь тщательно укладывать щёткой ещё влажные после душа волосы.

Из серебристой глади старинного, оставшегося от моих «родителей» зеркала на меня смотрит высокий (метр восемьдесят два), ещё стройный (восемьдесят кг веса) тридцатишестилетний чувак с короткой современной стрижкой, модной небритостью (странно, но мне почему-то идёт) и ранней сединой (поэтому цвет волос — перец с солью). У субъекта в зеркале правильные черты лица, тонкий нос с горбинкой и зеленовато-карие глаза с золотистыми крапинками, так поразившие Женьку.

Но не объяснять же мне этой двадцатитрехлетней дурехе, которую я, судя по всему, больше уже не увижу, что эти крапинки — ничто иное, как пигментные пятна, которые чаще возникают на темноокрашенных, нежели на светлых радужках, а золотистый цвет обрамления указывает на слабость связочного аппарата позвоночника и склонность к невралгиям?

Да, вот такой он я — Арсен, точнее, Арсен Павлович Сечин, известный в научных кругах врач-хирург, работающий в Центре сердечно-сосудистой хирургии РАМН имени Бакулева, ведущий специалист в области сердечно-сосудистой хирургии, сотрудник Научно-консультативного телемедицинского центра, автор двух интересных методик и пары совсем не плохих книг, которые углядела на полке любопытная Женька. И этот ведущий специалист, этот врач-хирург вместо того, чтобы выкинуть наконец надоевшую ёлку, поменять замки в двери или просто лечь спать, потому что после вчерашней операции он вымотался, как собака, сейчас наденет дублёнку, завяжет на шее тёмно-зелёный шарф и, прихватив ключи от своего чёрного, ничем не примечательного «Паджеро», поедет к чёрту на кулички — в бетонную коробку на Останкинском пруду, чтобы принять участие в ток-шоу о медицине, которое вы вряд ли посмотрите.

Захлопнув дверь, тщательно запираю её на все замки и жму на кнопку лифта. Лифт приходит, с лязгом распахивает передо мной металлические створки. Готовлюсь зайти в кабину, но тут в кармане моего пиджака раздаётся пиликанье мобильного. Мысленно чертыхнувшись, придерживаю одной рукой дергающуюся створку лифта, другой достаю из кармана «Nokia». Смотрю на определитель: номер мне незнаком, но поскольку мои позывные знают все коллеги и практически все мои пациенты, прижимаю телефон к уху и шагаю в кабину:

— Да?

В трубке — характерный хрипловатый смешок.

— Арсен? Добрый день, это Марго, — уверенно произносит девица из телецентра, которая ухитрилась достать меня, ловко действуя через моего шефа. — Ну как, вы к нам едете?

«То есть теперь она меня ещё и контролирует, да?»

— Да, — еле сдержался, чтобы не нагрубить ей. Перехватив плечом телефон, костяшкой пальца нажимаю на кнопку первого этажа, в душе очень надеясь, что сотовая связь прервётся вместе с уходом лифта в шахту. Но телефонный Бог сегодня, видимо, не на моей стороне.

— Так во сколько мне вас встретить на проходной? — настаивает девица.

— В час дня, как мы и договаривались.

— Ладно. Но если вы вдруг задержитесь, то обязательно перезвоните мне, потому что я не…

— Хорошо, до встречи. — Не дослушав её, я вешаю трубку. Пустая болтовня утомляет меня.

«И я всегда приезжаю вовремя!»

3.

Телецентр «Останкино», Саша, ближе к часу дня.

«Ну что, Соловьёв, сорвала я тебе рандеву?» Впрочем, завернув за угол коридора, я напрочь забываю про Игоря, достаю iPhone и пытаюсь дозвониться до Марго, чтобы узнать про Сечина (как он выглядит, какое впечатление в разговоре на неё произвёл, ну и всё такое), но Рита пока не доступна.

«А она случаем не Сечина ли встречает?»

Раздумывая о своём (да, меня очень интересует этот врач-хирург, о котором я много слышала, но которого не видела никогда), вхожу в приплывшую, уже полную коллег по цеху, кабину лифта. Здороваюсь со знакомыми, отвечаю на дежурный вопрос: «Как дела?», выслушиваю от местных шутников очередной анекдот дня из жизни передачи «Давай прямо завтра поженимся» («Да нет, до нашей свадьбы он вроде не заикался»), вежливо смеюсь и прибываю на пятый этаж, где находится бизнес-центр «Останкино».

В бизнес-центре (открытое пространство с перегородками, в котором постоянно перемещается и разговаривает десятка три человек, что создаёт эффект постоянного шума и гула) останавливаюсь у третьего слева стола. За столом, спиной ко мне, сидит ассистентка Марго — Таня. Таня (двадцать два, учится в Институте журналистики на заочном, стрижена под «боб», крашенный в цвет «баклажан», одета в серую толстовку с портретом Путина) прижимает плечом к уху телефонную трубку. Согнувшись в три погибели, Таня хмурится, вертит на пальце прядь волос и периодически порывается открыть рот, чтобы что-то сказать, но её телефонный собеседник, очевидно, не даёт ей вставить и слова, потому что после очередной безуспешной попытки Таня морщится и принимается снова терзать баклажанную прядь. Сообразив, что у Тани надолго, осторожно трогаю её за плечо. От моего легкого прикосновения ушедшая в монолог собеседника Таня подпрыгивает, в последний момент ухитряется подхватить выпавшую из зажима плеча трубку и выкатывает на меня возмущённые глаза. Узнав меня, с облегчением выдыхает.

Опираюсь на стол и наклоняюсь к ней:

— Говорить можешь? — Таня выразительно закатывает глаза и скашивает их на трубку. — Понятно, не можешь. Где Марго? — тем не менее, не отстаю я.

— Не знаю, Лида куда-то послала, — прикрыв рукой трубку, скороговоркой выстреливает Таня.

— Гостей для ток-шоу встречать? — Таня непонимающе глядит на меня. — Сечин приехал? — Таня, наморщив лоб, пожимает плечами. — Так, ясно, не в курсе... А где Лида? Сценаристы где? — Таня, подумав, пару раз тычет большим пальцем руки себе за плечо. — В комнате? — Таня кивает. — У вас в комнате?

Тут наша пантомима из моих вопросов и невнятных ответов Тани заканчивается, потому что Таня, воспользовавшись паузой, которую, видимо, предоставил ей её выдохшийся телефонный собеседник, сдвигает брови и решительно идёт на прорыв:

— Андрей Георгиевич, ну я же с вами не спорю, — с нежными, практически дочерними интонациями, выдыхает в трубку Таня. — Нет, ну конечно, вы правы, в прошлый раз мы действительно допустили бестактность, поставив вас в один эфир вместе с Жириновским. Но сейчас-то у передачи совсем другая концепция? И к тому же, ну кто лучше вас, уважаемого представителя Мэрии, может рассказать о проблеме уборки улиц зимой?

Из трубки немедленно доносится возмущённый мужской рёв. Таня жалобно морщится и отдёргивает трубку от уха. Улыбнувшись и мысленно пожелав Тане удачи, я отхожу от её стола. Дальнейшие Танины увещевания, напоминающие голубиную воркотню, тонут в гвалте голосов других журналистов, пытающихся набить свой собственный эфир такими же говорящими головами.

Преодолевая остатки гудящего, галдящего и бормочущего пространства, ухитряюсь «не заметить» двух кинувшихся ко мне незнакомых молодых людей и прибавляю шаг. Огибаю столы, принтер, выплёвывающий цветные слайды, распахиваю дверь с табличкой «Студия 3: Время говорить» и скрываюсь за ней. Здесь святая святых — внутренняя кухня ток-шоу, где когда-то работала я и куда снова откомандировал меня Игорь.

В большой комнате (двадцать пять квадратных метров, грязно-белый фальшь-потолок с круглыми дырочками для вентиляции, гулкий офисный ламинат, светло-серые стены, плотно увешанные календарями с логотипами спонсоров и стёбными фотографиями, взятыми с прошлого монтажа) стоят сдвинутые по периметру ДСП-столы с ноутбуками и МАКовскими компьютерами. Картину довершают два старых кресла потрескавшейся бежевой кожи, новенькая лаковая кофемашина, душераздирающий запах хорошего кофе и, как напоминание о празднике, который давно прошёл, опутанная мишурой тощая ёлка.

В комнате находятся пять человек. Троих я прекрасно знаю, это сценарист ток-шоу Димка Абгарян (мой ровесник), его помощник Генка и режиссёр программы Лида Ааронг. С двумя я пересекалась, это девушка-стилист и девушка-гример, которые всегда работают вместе. Других членов съёмочной группы в комнате нет (Марго, к сожалению, тоже).

— И снова здравствуйте, коллеги, — иронично кланяюсь от двери я.

Сценаристы (Генка и Димка, стоят, опираясь локтями о стол, уткнувшись в один компьютер и развернувшись к двери тем хрестоматийным местом, на котором я обычно сижу) оборачиваются. При виде меня Димка с мученическим видом заводит под потолок глаза. Постояв так секунду, сухо кивает мне и начинает воинственно подворачивать рукава неизменно чёрного свитера. Генка (белая футболка с жизнерадостным принтом, вельветовые брюки и тоннели в ушах) расплывается в счастливой улыбке, очень напоминающей предвкушение, садится на стол, складывает пальцы в знак «Victoria» и вместо приветствия салютует мне, интригующе поблескивая стальным кольцом на большом пальце руки, после чего выразительно скашивает глаза на Димку.

— Соскучился без тебя, — произносит одними губами.

Лида, разговаривая по мобильному, продолжает нарезать по комнате небольшие круги и упорно меня игнорировать.

— Здравствуйте, Саша, — вежливо отдуваются за всех девушки, которые сидят в креслах, чинно пьют кофе из стеклянных голубых чашек и тихо переговариваются между собой.

— Мило, — кратко резюмирую я ситуацию.

Димка, подумав, демонстративно подтаскивает к себе металлический стул, противно царапая пол задними ножками, и усаживается на него, спиной ко мне. Толкает в бок Генку.

— А, что? — нехотя оборачивается тот.

— Ты почему ссылки не вставил? — тоном, каким задают вопрос: «Ты почему не ночевал дома?», интересуется Димка.

— Какие ссылки? — не догоняет Генка и отчего-то пугается.

— Те самые ссылки, к ток-шоу. Первая ссылка — на законопроект по телемедицине Минздрава, вторая — тоже на законопроект по телемедицине, но Института развития интернета. Я тебе их ещё неделю назад присылал и очень просил сохранить, — голосом умирающего лебедя поясняет Димка.

— А ты разве просил? — Генка пугается ещё больше, слезает со стола, утыкается в монитор и принимается быстро возюкать по коврику мышкой. Понаблюдав за его манипуляциями, Димка тяжко вздыхает и подпирает щёку рукой:

— Так, ну и где мои ссылки?

— Ну слава Богу, Аасмяэ пришла! — язвительно восклицает Лида и, закончив разговаривать по мобильному, щёлкает кнопкой Bluetooth. На Лиде (ей хорошо за сорок) тёртые джинсы мужского покроя, на ухе — гарнитура, на носу — очки типа «Clic» в ядовито-красной оправе. — Ты где болтаешься? Я только что с Игорем разговаривала, он сказал, ты десять минут назад к нам пошла, — с места в карьер берёт Лида.

— Так я и пришла к вам через десять минут, — усмехаюсь я.

— Н-да? — Лида вскидывает руку и удивленно глядит на свои наручные, такие же ядовито-красные, как и оправа её очков, часы. — Да, и действительно. Ну, раз пришла, то тогда давай в темпе, — и Лида принимается нетерпеливо подталкивать меня в поясницу, пытаясь развернуть в сторону гримёрки.

— Подожди-ка, подожди, — уворачиваюсь от Лиды я, — где Марго?

— Тебе срифмовать? — недовольно сверкает очками Лида.

— Не надо мне рифмовать, — моментально иду в отказ я и задаю второй важный вопрос: — А подводки мои готовы?

В углу тихо фыркает Генка. Перехватив мрачный взгляд Димки, моментально делает сосредоточенное лицо и утыкается в монитор. Димка поднимает на меня страдальческие глаза:

— Ещё не готовы, а что?

— А то: прежде, чем на суфлёр их выкладывать, мне покажи. А то будет, как в прошлый раз, — напоминаю я.

— Правда? — моментально оживает Димка. — А чё, в прошлый раз не понравилось? Ничего, за пять минут до эфира посмотришь, как все нормальные люди... Тоже мне, Андрей Малахов выискался, полуэстонского разлива! — колко (и довольно остроумно) замечает в мой адрес Димка, намекая на моё полурусское происхождение, и дёргает заулыбавшегося было Генку за руку. — Так, ты-то хоть на неё не отвлекайся, и так времени ни на что нет. Между прочим, из-за неё! — второй раз выстреливает в меня Димка.

— Так, а я тут причём? — не понимаю я.

— А ты никогда не замечала, что когда ты появляешься и начинаешь говорить, то все вокруг тебя перестают думать? — ехидно добивает меня Димка контрольным, и я прямо чувствую, как во мне начинает разгораться привычный азарт.

— Ах, так? — и я разворачиваюсь к Лиде. — Вот тогда пусть он, — киваю на Димку, — этот ваш «думающий» комик-сценарист, перед камерой и отдувается. Глядишь, и к «Stand-Up» от ТНТ по рейтингам подберётесь. — Поскольку Димка предпочитает смолчать, делая вид, что ему мои остроты до лампочки, то я поворачиваюсь к девушкам и кручу пальцем вокруг своего лица: — Только вы, прежде чем этого Мартиросяна в эфир выпускать, загримируйте его, как следует. Много грима не надо, а то армянский эффект смажется. Нужно только убрать с лица эту его пост-коньячную одутловатость.

Девушки переглядываются и вежливо улыбаются. В углу тихо, тайком ржёт Генка.

— Да иди ты, Аасмяэ, вообще, — обижается на меня Димка, который, к слову сказать, совершенно не пьёт, и бубнит себе под нос: — Теперь вообще у меня ничего не получишь…

— Правда? — радуюсь я. — Ну, тогда я на сегодня свободна. Вам — welcome в эфир вместе с новым ведущим, мне — tere tulemast koju. Если по-русски, то я домой. — Сую руки в карманы джинсов и направляюсь к выходу.

— Господи Боже мой, да как же вы мне надоели-то оба, а? — стонет за моей спиной Лида. — Полгода, как не работают вместе, а увидят друг друга, так всё: обязательно сцепятся.

— Неправда, — хором протестуем мы с Димкой, — мы не такие.

Девушки, прикрывшись чашками с кофе, тихо хихикают. Генка в углу молча бьётся в истерике.

— Всё, я увольняюсь. Завтра. Между прочим, из-за неё, — ни к кому конкретно не обращаясь, мрачно говорит Димка.

— Я тебя тоже люблю, — смеюсь я, — хочешь, я тебя к себе заберу, как Чебурашку в коробке из-под апельсинов — или что там у вас в Ереване растёт?

Судя по довольному блеску в его глазах, Димка абсолютно не против, что называется, уйти под меня, но хмурится и порывается открыть рот, чтобы что-то сказать.

— Я тебе заберу, я тебе так заберу! — вмешивается Лида. — Заберет она его… А мне тогда с кем прикажешь работать? Вот с этим фруктом, который вечно ссылки теряет?

Генка в углу недовольно поднимает голову.

— Между прочим, я всё слышал, — бубнит он.

— Слышал — и на здоровье, — отбривает его Лида. — Так, всё, закончили этот цирк.

— Но… — требует справедливости Генка.

— Я сказала, закон-чен ба-ла-ган! — Лида повышает голос и, словно подчёркивая весомость своих слов, бьёт раскрытой ладонью по спинке кресла, в котором сидит гримёрша. Потёртая кожа кресла противно чмокает, девушка, чуть не выронив чашку, ойкает, чем, к несчастью, и привлекает внимание Лиды.

— Так, вот с вас, пожалуй, и начнём, — зловещим голосом произносит Лида и обводит прищуренным взглядом притихших девушек. — Ну, что сидим, кого ждём? Особое приглашение требуется? Между прочим, гримёрка — там, — и указующий перст Лиды устремляется в сторону смежного помещения.

Девушки, украдкой вздохнув, встают, деликатно возвращают стеклянные чашки на стол. Гримёрша подхватывает стоявший у её ног алюминиевый чемоданчик с логотипом «L’Oreal», стилист — коричневую сумку с фальшивой латунной нашлёпкой «Луи Вюиттон», после чего обе девушки скрываются в соседней комнате.

— Отлично, — проводив их глазами, удовлетворённо кивает Лида и поворачивается к надувшемуся было Генке: — Так, ты. Быстро ссылки ищи. Ты, — взгляд на вальяжно раскинувшегося на стуле Димку, — распечатай Аасмяэ подводки, она всё равно не отвяжется. А ты быстро в гримёрку пошла! — и Лида, поднажав, ухитряется вытолкнуть меня в комнату к девушкам.

— А за Чебурашку пусть ей Марго подводки теперь распечатывает, — доносится до меня из-за двери вредный Димкин голос.

Собираюсь пульнуть ему в ответ что-нибудь не менее гадкое, но Лида уже захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, показывая, что на сегодня наш спарринг с Димкой закончен. Разочарованно вздохнув, принимаюсь стягивать куртку. Девушки распаковывают сумки, и на длинном гримёрном столе появляются чёрные дерматиновые чехлы с кистями, корректирующие палетки, тональники, тушь и прочая атрибутика для профессионального грима. Я развязываю шнурки кроссовок, попутно разглядывая висящий на вешалке синий женский костюм.

— Почему брю-брючный? — глухим голосом интересуюсь я (во-первых, я в полупоклоне, во-вторых, кнопка на джинсах немилосердно впилась мне в живот, в-третьих, в такой позе разговаривать в принципе неудобно).

— Игорь звонил, сказал, у тебя царапина на колене, — скороговоркой бросает мне Лида, к этому моменту уже успевшая вытащить из кармана iPhone и погрузиться в изучение своих смс, длинных-длинных, как простыня. Водит по дисплею пальцем с коротким ногтем, бросает на меня из-под очков острый взгляд: — Так, ты про Марго спрашивала? К твоему сведению, Марго уже первого гостя встречает.

Я поднимаю голову:

— И кто первым приехал?

— Сечин, — насмешливо говорит Лида. — Надо же, а ведь как упирался-то, а?

«Он-то, может, и упирался. Только у Игоря возможностей больше…» Поддеваю носком пятку кроссовки, сбрасываю обувь, и кроссовки со звуком резиновых мячей гулко падают на ламинат пола. Левой ногой загоняю кроссовки под стул.

— Прости, что ты сказала? — нехотя отрывается от телефона Лида.

— Я говорю, я кофе хочу. А царапину можно замазать, — кошусь на стол гримуборной. — У девочек наверняка нужный корректор есть.

— Не можно. Можно было меньше на лыжах кататься, — сообразив, к чему я клоню, отбривает меня Лида. Спускает очки на кончик носа, недовольно глядит на меня поверх пластиковой оправы: — Слушай, Сашка, не ищи мне лишней работы, а?

— А ты тогда не завидуй. — Сажусь на стул и стягиваю носки. — Между прочим, мы тебя с Игорем приглашали.

— Это куда?

— Куда? А в Куутсемяэ.

Куутсемяэ — это такой горнолыжный курорт на юге Эстонии, расположенный в четырнадцати километрах от городка Отепя, где живут мои мама и папа.

— Мм, мне делать больше нечего, как лазить с вами по эстонским горам, — иронично кивает Лида. — Ты мне лучше вот что скажи: ты в курсе темы ток-шоу, которое будешь вести? Топик себе представляешь?

«Кто, я? Да безусловно! К тому же, у меня к этой теме свой интерес». Вспомнив о Даниле и о том, как он порой мучительно задыхается, впиваюсь зубами в мякоть нижней губы и прикусываю — до боли. Кто бы знал, как же сильно я жалею о том, что наша жизнь в принципе необратима, потому что будь Данька изначально моим — и всё было бы по-другому.

— Ага, представляю.

Наклонившись — так, чтобы спрятать от вездесущей Лиды своё лицо, скатываю носки в шарики. Но — то ли потому что мои пальцы дрожат, то ли я никак не могу с собой справиться — шарики не получаются, и я просто сую оба носка в кроссовку.

— Ну, дальше? О чём ток-шоу? — подгоняет меня Лида, с интересом разглядывая из-под очков мои голые пятки.

— Ну, — поднимаюсь со стула я, — речь, как я знаю, пойдёт о новых технологиях в медицине.

— А если поконкретней?

— А если поконкретней, — тру правый глаз, — то ток-шоу будет посвящено телемедицине, то есть практике, при которой некий врач некоего профильного медучреждения, где есть специальное оборудование и выделенный канал связи, может дистанционно, то есть по видео, в режиме реального времени, проводить обследование пациентов, — кратко излагаю суть я и смотрю на Лиду. — Ну как, устроит такой ответ?

— Мм, устроит. Очень. — Лида в свой черёд с подозрением глядит на меня. — Это Игорь тебя так за десять минут натаскал?

— Чего?!. А, ну да, Игорь.

Перекрещиваю на груди руки, собираю в гармошку трикотажную кромку свитера и тяну свитер вверх.

«Игорь? Да ему плевать на это с высокой башни… например, с Останкинской. Это я бьюсь, как рыба об лёд, изыскиваю способ, как пристроить Данилу на обследование к хорошему специалисту, вот и учу попутно матчасть. А Игорь… ну, Игорь, видимо, решил убить разом двух зайцев: вытащить на передачу нужного мне врача и ток-шоу ваше спасти, прикрыв мной брешь с ведущей».

Но всё это, разумеется, я не собираюсь объяснять вслух, тем более Лиде. Вместо этого я говорю:

— Лида, про гостей мне расскажи. Кто в студии будет?

«И начни прямо с Сечина».

Лида, с трудом оторвав глаза от вида моих голых ребер, утыкается в свой телефон. Я попутно выдираюсь из свитера.

— Так, гости, гости, — бормочет Лида, — а, вот. Первый гость — Репин. Зовут Юрий Михайлович, сорок восемь, женат, трое детей, высшее образование, есть награды, ученая степень…

Подумав, выглядываю из-под свитера. Так и есть, Лида читает мне вслух смс-ки, очевидно, присланные ей Марго. Что называется, для памяти.

— А если… без… этих… дурацких… подробностей? — с трудом выпутываю голову из узкого горлышка свитера я.

— А если без этих дурацких подробностей, — передразнивает меня Лида, — то Репин с двухтысячного работает в Минздраве, с ноября прошлого года ушёл в политику и теперь совместно с нижней палатой парламента лоббирует свой законопроект по телемедицине. Вот.

— Здорово. — Выдравшись из свитера, принимаюсь его складывать. — То есть Репин в начале ток-шоу будет упирать на то, как всё клёво там, за бугром, и как всё здесь у нас плохо? А в заключении ещё и статистику для оппонентов приведёт: столько, бабушек у нас, прости, померло, пока государство искало деньги на воплощение всех его инициатив, — насмешливо смотрю на Лиду. Поскольку Лида молчит, но недовольно хмурится, бросаю свитер на спинку стула. Вздыхаю: — Ладно, второй кто?

«Лида, давай про Сечина».

— Второй — Бастрыкин, тоже Юрий, но Иванович, — говорит Лида, и я, мысленно закатив глаза, так же мысленно издаю тяжкий стон. — Тридцать три, дважды женат, от первого брака есть дочка. Высшее образование… Впрочем, подробности сама в подводках посмотришь, — поймав мой взгляд, быстро сворачивает наметившуюся было лекцию Лида и раздраженно поправляет очки. — Главное, ты вот что запомни: Бастрыкин — депутат, на хорошем счету… на очень хорошем счету… там! — Лида многозначительно поднимает глаза на потолок. — И ещё: он выдвиженец партии «За новое Отечество». И тоже лоббирует свой законопроект по телемедицине, но вместе с Институтом развития интернета.

— То есть этот хочет у врачей счёты отобрать и вручить им компьютеры? Очень актуально. Особенно, для Отечества. Тем более, в 2017-м году, — иронично киваю я.

— Так, я что-то не пойму, тебя чем технический прогресс не устраивает? — пытается шутить Лида и машинально поправляет на ухе гарнитуру Bluetooth, из чего я делаю вывод, что она-то как раз с прогрессом шутить не намерена.

— Почему это не устраивает? Меня всё устраивает, — пожимаю плечами я.

И меня действительно всё устраивает, потому что в «Бакулевском» — это как мне один врач рассказывал — проводят лучшие в России консультации по болезням сердца. И если на приём к отличному врачу — например, такому, как Сечин, — попасть практически невозможно, потому что к нему очередь, как от «Останкино» до Луны, то тот же Сечин проводит плановые телеконсультации для пациентов. А раз так, то после эфира я вполне могу подойти к нему и спросить, как устроить Даньку на подобную консультацию?

Но и это я не собираюсь объяснять Лиде. Вместо этого спрашиваю:

— Слушай, Лида, а зачем вы всё-таки чиновников на передачу позвали? Тема ведь сама по себе интересная. Можно было бы рассказать, как всё это работает, что эта услуга даёт, где её получить, ну и всё такое. А теперь всё опять в политику скатится?

Повисает пауза.

Покосившись на девушек (закончив раскладывать на столе гримерную атрибутику, они отошли к окну и теперь тихо беседуют), Лида прикусывает мелкими нижними зубками верхнюю губу. Пожевав нанесенный на неё девичий розовый блеск, поправляет очки и придвигается ко мне ближе.

— Саша, — вкрадчиво начинает Лида, — ты, конечно, меня прости, но нам с Игорем в передаче нужна острота. А врач — он и есть врач. Что с него взять? В худшем случае, будет петь дифирамбы своей профессии, в лучшем — один раз клюнет Минздрав, ну и, может, ещё по государству проедется. А Репин и Бастрыкин у нас уже были, люди они тёртые, друг с другом давно знакомы, порядки наши знают, так что тебе в эфире не придётся раскачивать их по полчаса. Проблема может быть только с Сечиным.

«О как!» Подумав, присаживаюсь на стол:

— Ну и в чём ты видишь проблему?

— А мы Сечина не знаем, он у нас никогда не был, — насмешливо кривит губы Лида и даже по-клоунски разводит руками. — Но поскольку — это как Афанасьева здесь всех уверяла, — парень он злой, язык у него въедливый, и, к тому же, он изначально не был настроен к нам ехать, а мы на него надавили, то у меня есть надежда, что ты дожмёшь его до нужных эмоций в эфире.

— Подожди-ка, подожди, тебе перепалка, что ли, в эфире нужна? — наконец догоняю я.

— Мм, перепалка… Мне острота нужна! — взвизгивает Лида и принимается ожесточенно загибать пальцы: — Зрелищность — раз! Интрига — два! Накал — это три! А если хочешь, то и скандал в духе НТВ. И вообще… — тут Лида толкает небольшую речь о целях и задачах нашего канала, в которой, в частности, встречаются такие убийственные словосочетания, как «воздействие на целевую аудиторию», «злободневность топика» и «высокий индекс цитируемости», а до меня окончательно доходит, что на последней планёрке у генерального Лиду с Игорем все-таки взгрели.

«Так, теперь понятно, зачем я вам в ведущих понадобилась, — думаю я, разглядывая мерно открывающийся и закрывающийся Лидин рот. — Только, боюсь, я вас сейчас очень разочарую, потому что скандал с Сечиным в мои планы не входит. Потому что я не хочу с ним ругаться, а наоборот, я хочу подружиться с ним. Ну или, по крайней мере, попытаться договориться».

— Так что я на тебя очень рассчитываю, — веско заключает Лида, но тут, к счастью, её мобильный издаёт характерный писк, Лида сурово поднимает вверх брови, призывая меня к молчанию, и нажимает на кнопку Bluetooth:

— Да, Слава, я тебя слушаю.

Слава (к слову) — ещё один член нашей съёмочной группы, отвечает за техническое обеспечение, за монтаж, за декорации, за… короче, подай-принеси. Но поскольку это вообще не важно, то я, прикидывая, как бы мне половчее загасить в эфире чиновников, чтобы вытянуть Сечина (мужчины ведь любят лёгкую лесть, да?), принимаюсь стаскивать джинсы. Спустив вниз по ногам узкие штанины, складываю их и бросаю джинсы на спинку стула, где уже висит мой свитер. Завожу руки назад и берусь за застёжку лифчика.

— Зараза! — рычит за моей спиной Лида. Вздрогнув, я оборачиваюсь. — Нет, ну ты представляешь, — мазанув любопытным взглядом по моим ногам и груди, жалуется Лида, — у декорации опять отвалился задник. Раз в месяц — и вот такая лабуда! Нет, ну я точно с ума сойду.

— Славку не убило? — подумав, вежливо интересуюсь я.

— Как же, убьёшь вас, — Лида вскидывает руку и глядит на часы. — Ладно, мы пока в графике… Значит так, я сейчас отойду, схожу посмотрю, что у нас с декорациями, а ты, — строгий, начальственный взгляд на меня, — информацию на Сечина возьми у Марго, так что к Димке больше не приставай, больше одной чашки кофе не пей, а то зрачки в камере будут, как у стрекозы, и… — и Лида принимается разглядывать меня, как куклу в магазине. Оценив размеры бедствия, поворачивается к девушкам. — У Аасмяэ, — небрежный кивок в мою сторону, — опять эти вечные синяки под глазами, так что грима вокруг глаз ей побольше, румян ей не надо, её лучше контрастным тональником, ну и растушевать. Причёску гладкую, оптимально пучок. Ну, а пробор… — и Лида со вкусом прищуривается, — а пробор ей на правую сторону.

— Я на правую не ношу, так что мне на левую, — вмешиваюсь в этот междусобойчик я, — мне на правую нельзя: я у вас в камере буду топорщиться.

— Господи, ну что за человек, а? Я ей слово, она в ответ десять. Всех знает, всё знает. То лыжи, то Димка, то Сечин, то… короче, — Лида обречённо машет рукой, — делайте ей пробор, куда она там захочет, но костюм чтоб не менять! — Оставив за собой последнее слово, Лида берётся за ручку двери, но в последний момент всё-таки оборачивается. — Слушай, и как с тобой Игорь живёт? — глубокомысленно бросает она в воздух.

«А он никак не живёт — он просто мной пользуется. Но до тех пор, пока он принимает Данилу, меня все будет устраивать. Только тебя, дорогая Лида, это никак не касается».

— Без понятия. Слушай, а ты спроси у него? А потом мне расскажешь, — советую я Лиде и с удовольствием скребу ногтем кожу под косточкой лифчика. Скидываю лифчик. В этот раз Лида предпочитает деликатно отвести глаза, промолчать и уйти, оставив скользкую тему моей личной жизни в покое. Дверь закрывается. Девушки переглядываются и с облегчением выдыхают. Стилист протягивает мне короткий белый махровый халат.

— Саш, тебя как красить? — покосившись на дверь, за которой скрылась Лида, спрашивает гримёрша.

— Как обычно. Как хочешь. — Надеваю халат, беру телефон, сажусь на стул. Набиваю Марго смс-ку:

«Ты где?»

Ответ приходит через секунду:

«Интервьюирую Сечина ((».

«Ну и как он?» — печатаю я.

— Саш, вверх посмотри, — просит гримёрша.

— Сейчас, сейчас, минуточку… — постукивая телефоном по подбородку, я жду ответ от Марго. Наконец, он приходит, но то, что я вижу, убивает меня просто наповал:

«Ох, Сашка (жёлтый смайлик бьёт себя по лбу). Короче, через 15 минут я у тебя. PS. Он ходячий секс и редкостный гад».

4.

Телецентр «Останкино». Арсен. На полчаса раньше и на этаж выше.

«— Это что, обязательно? — Я стою в узкой комнате и ошарашенно смотрю на Марго, чьё имя всю дорогу навевало мне милые воспоминания о наивных романах Дюма. Но именно, что «навевало», потому что то, что я увидел перед собой, и то, чем мне только что предложили заняться, превосходит все мои ожидания.

Самое интересное, что я с самого начала знал: ну не надо мне сюда ехать! С самого утра всё сразу пошло не так — скандал с Юлькой и дурацкий, никчёмный секс с Женькой. Утренний разговор в лифте с Марго привёл к тому, что я выронил из зажима плеча «Nokia» и искупал телефон в вязкой луже из мокрого снега и грязи, натёкших на пол лифта с чьих-то ног. Попытка вытащить из кармана дублёнки бумажный платок и оттереть им пальцы и телефон закончилась тем, что я ухитрился вымазать грязью ещё и карман дублёнки. Раскопав машину и очистив её от снега, я был вынужден метров сорок тащиться за доходягой-трактором, который неторопливо чистил проезжую часть улицы (а по факту, сгребал снег обратно к обочине). Преодолев три жутких пробки на Рублёвском шоссе, из которых я еле вырвался, рискуя прилично поцарапать «Паджеро», я гнал всю дорогу, чтобы не опоздать в этот долбаный телецентр. И зачем, спрашивается? Чтобы ещё десять минут сидеть в машине, раздражённо тереть переносицу и ждать, когда мне соизволят вынести пропуск?

На одиннадцатой минуте моего ожидания, когда я дошёл до мысли о том, что вообще-то надо воспользоваться опозданием Марго как предлогом, чтобы свалить отсюда и, соответственно, не ходить ни на какие ток-шоу, в окно моего «Паджеро» кто-то постучал. Покосившись на худенькую, прыгающую у машины фигурку, я приоткрыл окно, готовясь послать стукача в палисад, если мне только предложат купить «раритетные книги», или «посуду из Венгрии», или «универсальную зарядку для телефона» — короче, всю ту беспросветную муть, которой торгуют на перекрёстках Москвы — когда услышал характерный хрипловатый смешок.

— Добрый день, я Марго, — заносчиво произнесла фигурка, и я, мягко говоря, слегка ошалел, потому что останкинская Королева Марго оказалась девочкой лет двадцати, которая косила под мальчика, который почему-то косил под мажора, который в свою очередь зачем-то косил под бомжа. Оглядев короткую стрижку на волосах цвета воронового крыла, ассиметричную длинную чёлку, выкрашенную в синий цвет (может, это под цвет её глаз?), убитые чёрные джинсы, кеды и пуховик, мне захотелось задать ей только один вопрос: «А мать знает, что ты так ходишь?» Вместо это я молча кивнул и выбрался из машины. На проходной послушно вручил ей свой паспорт, вместе с шаркающей ногами толпой прошёл досмотр у охранников и ещё долго петлял за Марго по длинным останкинским коридорам, наводящим на мысль о катакомбах времён войны, где пахло театром и табаком и где все носились с таким выражением на лицах, словно надо хватать мешки, потому что вокзал отходит.

Знаменательным аккордом в моей останкинской саге выступил скоростной лифт, до предела забитый бабушками, которые возбуждённо переговаривались и тискали в сухоньких пальцах бутылочки с водой и пакетики с бутербродами и «Корвалолом». Бабушки (это как мне снисходительно пояснила Марго) являли собой «самую активную часть массовки современных публицистических передач» и теперь дружной стайкой отправлялись на запись ток-шоу «Пусть говорят, что хотят».

Бабушки в итоге выкатились из лифта на пятом этаже. Я доехал с Марго до шестого и оказался в комнате с чарующей надписью «Гримуборная», где меня, как меня только что просветила Марго, собирались загримировать.

— Это что, обязательно? — решив, что это какой-то новый прикол, спрашиваю у Марго я.

— Обязательно, обязательно, Арсен, а то блестеть перед камерой будете, — жизнерадостно вмешивается в наш с Марго дискурс парень лет двадцати пяти, который десять секунд назад представился мне, как «Алик, стилист». Поскольку у Алика романтичный взгляд голубых глаз, татуаж бровей, а на макушке — вообще пучок, то я начинаю подозревать, что Алик — не из моего лагеря. И хотя я далеко не гомофоб, а моя профессия врача вообще лежит в той запредельной области, где ориентация пациента интересует тебя в самую последнюю очередь, согласитесь, у всего есть предел. И мне жутко не нравится, когда на меня ласково смотрит взрослый мужик с пучком на голове.

— Лучше Арсен Павлович, — отбриваю Алика я, и Алик перестаёт улыбаться.

— Ладно, — Марго, к тому времени успевшая снять пуховик и забросить его на вешалку, усмехается и подкатывает ко мне кресло на роликах. — Вот, прошу, Арсен… Палыч, — с иронией предлагает она.

Поймав взглядом её большие и нагловатые глаза (кстати, они у неё оказались действительно ярко-синими), я облокачиваюсь на спинку кресла и переплетаю пальцы. Молча смотрю на неё. Так проходит секунды две-три, и в комнате разливается ни с чем не сравнимая тишина, прерываемая лишь дыханием Алика.

— Что-то не так? — на четвёртой секунде начинает юлить Марго.

Поднял брови, вздохнул, отлепился от кресла и направился к вешалке. На ходу расстёгивая дублёнку, попутно рассматриваю комнату, в которую Марго заманила меня.

Самое забавное заключается в том, что, представляя себе «Останкино», я ни разу не задумывался над тем, что здесь в принципе должны быть подобные помещения. Как это всё выглядит? Ну, представьте себе длинную узкую комнату с офисным ламинатом, бледно-серыми стенами, с грязно-белым фальшь-потолком, в прорезях которого кто-то остроумный догадался закрепить канцелярские скрепки, и теперь с них на алых ленточках свисают вниз красные и чёрные ёлочные шарики. У стены, где стоит вешалка, рядом с которой стою я — строй малобюджетных стеклянных шкафов типа «ИКЕА», секция «Всё для ванной». На полках — коробки, контейнеры, какие-то пузырьки, плетёные корзинки и красные и черные махровые полотенца, сложенные в четверть. Шкафы перемежают огромные глянцевые плакаты с портретами полуголых девиц продукции «L’Oreal». К противоположной от входа стене прикреплён длинный и узкий стол толстого серого пластика, к которому придвинуты три красных кресла на роликах. Над столом висит длинное узкое зеркало с подсветкой такой мощности, какой у меня даже в операционной нет. Остаётся добавить, что в комнате висит характерный сладковатый химический запах, отчего помещение окончательно напоминает мне салон парикмахерской, расположенный в доме, напротив которого я живу и куда я регулярно стричься хожу.

Вдоволь налюбовавшись на комнату, неохотно стягиваю дублёнку и принимаюсь развешивать её на пластиковых «плечиках», игнорируя взгляды Марго, которыми та упорно сверлит мою спину. Медленно, уже совсем нехотя, разматываю с шеи шарф, пристраиваю его на рожки вешалки и разворачиваюсь к Алику.

— А пиджачок лучше снять, — нежно щебечет Алик. Мысленно закусив губу, расстёгиваю и пиджак и отправляю его на соседние «плечики». — И воротничок рубашки тоже расстегните.

— Вы не против, если я хотя бы брюки оставлю? — освобождая верхнюю пуговицу ворота, интересуюсь я. Марго, посмотрев на меня, хмыкает и отворачивается.

— Хи-хи, — заискивающе дребезжит Алик и приветливо помахивает перед моим носом чёрной клеёнкой-накидкой, какую на меня надевают в той же парикмахерской. — Садитесь в кресло, Арсен Павлович.

«Ладно, чёрт с вами, сяду…» Ползу к креслу, устраиваюсь. Повеселевший Алик принимается бегать вокруг меня, окутывая меня клеёнкой, а я мысленно морщусь, когда моей шеи и челюсти касаются его холодные влажные пальцы.

— Арсен Павлович, хотите чай или кофе? — берёт светский тон Марго и плюхается в соседнее кресло. Подсовывает тощую ножку под такую же тощую пятую точку, повертевшись, устраивается поудобней, после чего, изогнувшись, вытаскивает из кармана джинсов iPhone 7 в чёрном, родном чехле.

— Спасибо, нет, — отвечаю я, краем глаз наблюдая за Аликом, который, замотав меня, увлечённо копается в косметичке.

— Арсен Павлович, а можно, я у вас кое-что уточню? Просто вы у нас никогда не были, а мне для ток-шоу нужно, — небрежно сообщает Марго.

Что ей надо, я не знаю, но, подумав, уже собираюсь кивнуть, и тут Алик вынимает из косметички здоровенную кисть и теперь подбирается с ней. Ко мне.

— Это пудра, — ловит мой подозрительный взгляд Алик, — корректор вам не нужен, у вас кожа очень хорошая. Пожалуйста, глазки закройте.

«У меня кожа очень хорошая … Ах ты, боже мой! — Поднимаю глаза на потолок: — Господи, ну скажи, ну зачем ты так со мной? Ну что я тебе сделал плохого? С утра была Женька, потом пришла Юлька…»

Но поскольку всё это я уже вам рассказывал, то сейчас мне нереально хочется плюнуть на всё, встать и уйти. Вместо этого послушно закрываю глаза, и Алик принимается увлечённо возюкать по моему лицу кисточкой.

— Арсен Павлович, вы родились 1 января 1981 года, в Москве? — влетает в мои уши голос Марго. Поскольку у меня есть все основания очень не любить этот вопрос, приоткрываю правый глаз. Марго, оттолкнувшись пяткой от пола, подкатывает ко мне на кресле.

— Вы же видели мой паспорт, — подумав, отвечаю я.

— Я? — Марго талантливо округляет глаза.

— Вы, — говорю я и чуть не получаю от Алика кисточкой по зубам.

— Где? — смеётся Марго.

— На проходной, — отвожу кисть от лица, — вы ещё заглядывали в него вместе с охранником.

— Я? — Марго теряется. — А, ну да… было, — она смущённо отводит в сторону глаза, но через секунду спохватывается и делает вид, что у неё зверски зачесалась нога. Наклонившись, отчаянно скребет ногтями лодыжку. Поймав мой насмешливый взгляд, хмурится, отдёргивает штанину, отбрасывает чёлку с лица и задает новый вопрос: — А где вы учились?

— В Москве.

— В школе?

— В школе. И в институте.

— И — в каком институте? — вздыхает Марго.

— В Первом медицинском.

— А на каком факультете? — Марго со скучающим видом обшаривает глазами елочные шарики на потолке.

— На лечебном.

Услышав это, девочка оживляется:

— В смысле? А я думала, что на хирургическом.

— А я думал, вы в курсе, что у факультетов Первого меда кафедры.

— Тогда — на какой кафедре? — Марго склоняет голову к плечу, с интересом меня разглядывая.

— Оперативной хирургии и топографической анатомии.

— Насчёт оперативной хирургии мне более-менее всё понятно. А что такое топографическая анатомия? — Марго принимается водить указательным пальцем по подлокотнику кресла.

— А это то, что у вас в голове… — делаю паузу, — а ещё в шее, туловище и в конечностях.

— В смысле? — зависает Марго.

— В прямом. Топографическая анатомия служит отправной точкой для того, что вам, как вы выразились, более-менее ясно.

Выдав это, мягко говоря, шизофреническое описание моей кафедры, смотрю на Марго, пока та пытается переварить мой ответ. Не знаю, смогла ли, но, сглотнув, она несколько раз откашливается.

— И в каком году вы окончили институт? — Пальцы Марго принимаются снова поглаживать металлический поручень кресла.

— В две тысячи втором. — Теперь я склоняю голову к плечу, пытаясь сообразить, а к чему, собственно, это всё?

— И вы не остались в аспирантуре, а сразу в «Бакулевский» пришли? — Марго в сто пятый поправляет свою синюю чёлку, чем и наводит меня на мысль о том, что это она так пытается привлечь внимание к необычному цвету своих глаз.

— Типа того, — усмехаюсь я, окончательно доперев, что девочка со мной заигрывает. И я даже знаю, какую категорию женщин она собой представляет. Но самое интересное заключается в том, что весь этот её внешний трэш закончится лет через пять, через семь либо очень счастливой семейной жизнью, либо тем, что Марго, которую, как я подозреваю, зовут нормальным именем Рита, к сорока превратится в злобную тётку в джинсах мужского кроя и будет вести себя со всеми исключительно, как последняя задница. Хотя из правил бывают и исключения.

«Впрочем, мне-то какая разница? Во-первых, ей всего двадцать, во-вторых, это не тот женский тип, который привлекает меня, а в-третьих, я сюда вообще не за этим ехал».

— А вы в «Бакулевском» ординатуру прошли? — не подозревая о том, какие мысли курсируют в моей голове, продолжает Марго.

— А что, в «Бакулевском» это уже не помнят? — Я даже хмыкнул, совершенно некстати вспомнив, как я в свою бытность интерном попил немало кровушки у завотделением.

— Арсен Павлович, вниз посмотрите, — разворачивается ко мне Алик, и я, мигом забыв о Марго и о своей лихой юности, машинально подбираюсь в кресле, потому что в том, с чем Алик на сей раз подступает ко мне, я опознаю ничто иное, как женскую тушь для ресниц. Не веря своим глазам, моргнул и — уставился на Алика.

— Арсен Павлович, ну честно, ну надо, — идёт розоватыми пятнами Алик и начинает оправдываться: — Просто если вам пудру с ресниц не убрать, то вы в камере будете, ну… как слепой. У вас ресницы длинные.

— Состричь? — злюсь я.

— Да нет, ну вы что! — ещё больше пугается Алик, растерянно вертит тушь в руках и виновато бубнит: — Тем более, что её и тогда с ваших ресниц не убрать, они у вас очень густые.

— Ага, я тоже это заметила — снисходительно замечает Марго.

Что этим двоим с пустотами в головах абсолютно нечем заняться — это я уже понял, но поскольку разумное зерно в словах Алика всё-таки есть, то я, хоть и неохотно, но опускаю ресницы, и Алик, повеселев, мажет по ним чем-то липким. На пятой секунде его манипуляций я окончательно прихожу к мысли о том, что весь этот останкинский цирк мне уже до смерти надоел.

— Так, хватит. — Опасаясь, что Алик с испугу или в отместку ткнёт мне в глаз кисточкой, дергаю лицом в сторону.

— Всё, всё. С лицом точно всё. — Придирчиво осмотрев меня, Алик суёт тушь в карман и снова чешет к своим шкафам, перебирать косметички.

— А после ординатуры? — наблюдая за мной, от души веселится Марго.

— А после ординатуры… — уже довольно злобно начинаю я, но осекаюсь, заметив, что наша девочка, оказывается, тоже времени зря не теряла, потому что на дисплее iPhone, который лежит у неё на коленях, горит красная кнопка, и что-то подсказывает мне, что это ничто иное, как включенный диктофон, записывающий мои ответы. — А после ординатуры я стал обычным врачом, — быстро заканчиваю я наметившуюся было отповедь.

— Понятно, — тянет Марго и задаёт новый вопрос, не подозревая, что я уже закончил своё интервью. — А у вас есть награды?

«Да. Регулярные денежные премии от руководства».

— Нет.

— А учёное звание?

— Нет, — теперь я вообще стараюсь отвечать односложно.

— А почему у вас ничего нет?

«Я так понимаю, ты с меня, с живого не слезешь?»

— Не было времени этим заняться, — частично вру я.

— Правда? А я думала — вы карьерист, — смеётся Марго.

— Да? А я думал, что вы любите сказки Пушкина.

В этот раз Марго не сразу находится, что сказать, но в принципе для двадцатилетней реакция у неё неплохая:

— А знаете, что про вас в «Бакулевском» говорят?

«Знаю. Что я очень хороший хирург и гад, каких поискать».

— Нет, не знаю.

— Хотите, скажу?

— Если честно, не сильно.

— А зря. Между прочим, ваш главный считает, что у вас золотые руки. — Приласкав меня этим незамысловатым комплиментом, Марго неожиданно плавным, очень женственным движением кладёт ножку на ножку и снова принимается поправлять чёлку.

«Так, стоп. А ведь ей не двадцать лет», — думаю я и быстро обшариваю взглядом её лицо. Наконец отмечаю и характерные морщинки вокруг её глаз, и чувственную, но довольно хищную линию рта. — Нет, ей точно не двадцать, ей что-то около двадцати пяти, а может даже и больше».

Но проблема вовсе не в возрасте и даже не в том, что эта девушка не в моём вкусе — засада в том, что она пытается меня раскачать. Интересно только, на что?

— Знаете что, а я передумал, я хочу кофе, — впервые с начала разговора я улыбаюсь ей. Откровенно говоря, улыбка выходит так себе, но для Марго сойдёт — и даже очень, потому что девушка, моргнув, неуверенно расплывается в ответной улыбке и начинает суетиться: отключает диктофон, не сразу попав пальцем по кнопке. Садится в кресле повыше, спохватившись, сползает вниз. Дрогнувшим пальцем жмёт на дисплей и перебирает вызовы. В конце концов, бросает на меня окончательно поплывший взгляд, находит нужного ей абонента, лихо мотнув головой, отбрасывает назад синюю чёлку и подносит телефон к уху:

— Тань, ты? Привет, — сходу берёт начальственный тон Марго. — Что?.. Да, я ещё занята. Что?.. Нет. Слушай, а ты не могла бы принести чашку кофе в гостевую гримёрку?.. Да, прямо сейчас... Нет, в «заднем проходе» не покупай. — Заметив, как я удивленно приподнял брови, Марго прикрывает трубку ладонью и доброжелательно поясняет мне: — Это мы так кафе в АСК-3 называем, — после чего, заговорщицки фыркнув, возвращается к прерванному разговору. — Что?.. Да, наш фирменный принеси. Да, только для гостя. — Услышав новый вопрос, Марго благосклонно глядит на меня: — Арсен Павлович, вы какой кофе пьете?

«Я? А я вообще не пью кофе».

— Обычный, чёрный, без сахара, — отвечаю я, хотя надо было в отместку послать Марго в кофейню «Старбакс», расположенную, как минимум, на другом конце города.

— Обычный, чёрный, несладкий, — транслирует в трубку Марго, отрубает связь и снова включает свой чёртов диктофон. — Так возвращаясь к нашему разговору, Арсен Павлович… Почему же вы называете себя самым обычным врачом, тогда как все мы знаем, что вы — врач далеко не обычный?

— Правда?

— Правда, — Марго смеётся. — Ну, вот скажите, сколько операций вы сделали? Наверняка ведь даже не десятки, а тысячи… — тут Марго осекается, потому что я, не дослушав ее, встаю, пересекаю комнату и прямо в клеёнке-накидке начинаю безмятежно прогуливаться туда-сюда, созерцая плакаты с девицами от «L’Oreal». Останавливаюсь у портрета понравившейся мне сероглазой блондинки и принимаюсь её рассматривать. Проходит секунда, две, три. Марго недоуменно глядит на меня. Алик, бросив на нас с Марго исподтишка любопытный взгляд, оставляет в покое свои косметички, делает вид, что ему срочно понадобилось что-то в шкафу (в том, что к нам поближе) и потихоньку, на корточках перебирается в наш периметр.

— Арсен Павлович, — в конце концов не выдерживает Марго, — простите, а что вы там забыли?

— Ищу ответ на ваш вопрос. Думаю, что вам ответить.

Проходит ещё две секунды.

— Ну и как, нашли?

— Пока ещё нет. — Поворачиваюсь к Алику: — Слушай, Алик, а как ты думаешь, у этой блондинки, — указываю подбородком на понравившуюся мне модель, — волосы свои или крашеные?

— Ну, — Алик выныривает из шкафа, выпрямляет затёкшую спину и, профессионально прищурившись, глядит на плакат, — я бы сказал, что у неё блондирование.

— То есть все-таки крашеные, да? И как это делается? — продолжаю валять дурочку я.

— Разрушением двух пигментов, красного и жёлтого. — Алик тоже подходит к плакату и начинает объяснять, постепенно входя во вкус: — Понимаете, при блондировании тёмных волос надо делать колорирование. А если блондирование на светлых волосах, то тогда нужно тонирование. А еще сегодня популярна техника омбре, это такая штука, при которой…

— Простите, а мы не могли бы сначала закончить интервью? — раздраженно встревает Марго.

— Ну, если вам так неймётся, — пожимаю плечами и возвращаюсь к креслу. Усевшись, тщательно расправляю на шее клеёнку.

— Вам помочь? — в конце концов теряет терпение Марго.

— Нет, что вы, что вы — вы и так мне уже кресло возили... Алик, где ты?

Алик, радостно сверкнув голубыми глазами, несется ко мне и, закрыв меня спиной от Марго, начинает возиться с клеёнкой.

— Так почему же вы, Арсен Павлович, всё-таки считаете себя самым обычным врачом, хотя все вокруг знают, что вы — врач, далеко не обычный? — очень злая Марго синеглазой кукушкой выглядывает из-за спины Алика.

— Кто это «все»?

— Ну, все.

— Ах, все… А я знаю?

— Ну, хорошо, давайте, я вам помогу, — скрипит Марго. — Как врач, вы необычны хотя бы тем, что вы — представитель врачебной династии.

— Да вы что?

«Неужели она что-то выкопала? — между тем лихорадочно бьётся и мечется в моей голове. — Неужели она всё-таки что-то выяснила? Но ведь никто не мог рассказать ей, никто: эта тайна давно похоронена…»

— Вы не хотите говорить о родителях? — наугад выстреливает в меня Марго и попадает в цель.

— Почему, очень хочу.

— И?

Я усмехаюсь:

— Что «и»?

Марго тяжко вздыхает.

— Ну, хорошо, — она ставит остренький локоток на подлокотник кресла. — Давайте начнём с того, что ваш отец, как и вы, кардиолог, а мама — детский гематолог[5].

— Были.

— Что «были»? — Марго чуть ли глаза не закатывает.

— Были. Множественное число, прошедшее время. Мои родители умерли.

— Ой, простите, — впервые с момента разговора Марго теряется по-настоящему. — Простите, я… я не знала.

— Ничего. Это было давно.

«Нет, она ничего обо мне не знает. Ничего. Ничего. Ни-че-го. Так, что-то вытащила у моего шефа, что-то выудила у моих коллег — вот, собственно говоря, и все её сведения обо мне». Окончательно выдохнув, я теряю к разговорам с Марго всякий интерес, откидываюсь в кресле и цепляюсь взглядом за плакат с понравившейся мне блондинкой.

— Арсен Павлович, а как вы к новым технологиям в медицине относитесь?

«Как же ты мне надоела…»

— Замечательно отношусь. Слушайте, а здесь есть туалет?

— Э-э… то есть нет. — Как все женщины, Марго смущенно осекается, мнётся, но в итоге принимается мне объяснять: — Туалет за дверью, налево по коридору.

— Направо, — моментально встревает Алик, — это женский налево!

— Да ладно вам, я просто так спросил, — усмехаюсь я.

Пока Марго в очередной раз переваривает мои шуточки, перевожу взгляд на плакат. «Нет, всё-таки прикольно, когда у женщины светлые волосы и серые глаза», — думаю я.

— А вы женаты? У вас дети есть? — Марго, опомнившись, в отместку бьёт в меня сразу двумя бронебойными.

— Есть. Много. В Москве и в «Бакулевском»... Слушайте, — вздыхаю я, устав ломать комедию, — я всё думал, думал, и всё никак понять не могу: каким образом ваши вопросы к ток-шоу относятся? Что вы хотите узнать про меня, объясните по-человечески?

— А у неё всё к ток-шоу относится, — подает голос Алик. Смотрю на него, а он глядит на Марго: — Слушай, Рита, если не возражаешь, то я бы хотел закончить с Арсеном Павловичем, — несколько нетрадиционно состыковав слова, приходит мне Алик на помощь.

— Ну вообще-то я здесь тоже не для развлечения, — Марго раздражённо откидывается в кресле.

— То есть мой психологический портрет вами ещё не составлен? Кстати, вы случайно не на психфаке учились? — Откинув условности типа «маленьких не обижать» и «женщин не трогать», я бью в неё сразу со всех бортов. — И на каком потоке вы, позвольте спросить, учились? На дневном, вечернем, заочном? И как закончили? Надеюсь, троек по профилирующим нет? Родители как, дипломом довольны? А ваш молодой человек — вами? И, кстати, как вас всё-таки зовут, Марго — или просто Рита?

Повисает пауза. Марго молча грызет губы. Я, пожав плечами, начинаю разворачиваться к плакату.

— Маргарита, но можно Рита, — наконец сдаётся Марго, — и кстати, насчёт психфака… ну да, вы угадали. — Она фальшиво смеётся. — Заочный, хотя и МГУ.

Обрадовав меня этой информацией, Марго ждёт, что и я пойду на попятную, но я, пожав плечами, утыкаюсь в плакат. Сообразив, что если она не ответит на мой главный вопрос (а именно: зачем ей нужны сведения обо мне?), то её интервью с «необычным» врачом, удачно сочетающим в себе качества «выдающегося» хирурга, последней падлы и бабника, с треском провалится, Рита наконец выбрасывает белый флаг.

— Арсен Павлович, — миролюбиво зовёт она. — Ну да, я понимаю, что вам очень не нравится этот допрос, но поймите и вы меня: режиссеру программы важно знать вашу реакцию. Мы должны понимать, как вы будете себя вести на ток-шоу.

«Рита, холодно, очень холодно…»

— То есть вы хотите знать, буду ли я к микрофону проситься? Рита, поверьте, я не буду. — Прижимаю руку к груди: — Клянусь, ни слова не скажу.

— Да нет, не то, — сердито морщится Марго и начинает по новой изобретать велосипед: — Ну, вот смотрите, Арсен Павлович, наше ток-шоу посвящено телемедицине. Так?

«Теплее…»

— Вам виднее.

— Хорошо, наша передача действительно посвящена телемедицине. А вы в этой области — эксперт. Так?

— Да ну?

— Ну Арсен Павлович, ну давайте посерьёзней, — Рита уже чуть не плачет. — Все и так прекрасно знают, кто вы и что вы, вот поэтому мы вас к себе и позвали.

«Так, похоже, истина где-то рядом», — думаю я и спрашиваю:

— А на передаче будут другие эксперты?

— Ну… да.

— И кто?

— Ну… два чиновника.

— Откуда?

«Рит, колись!»

— Ну, один из Министерства, а другой представляет Институт развития интернета. Но поскольку режиссеру программы важно осветить точку зрения всех гостей, то сначала мы покажем сюжет, потом наша ведущая задаст вам вопросы, на которые вы должны будете ответить, после чего вы поучаствуете в общей дискуссии, и всё, — «радует» меня Рита.

— Я… что я должен буду сделать? — не верю своим ушам.

— В дискуссии поучаствовать… А что, что-то не так?

«Что? Рита, жжёт… Припекает!»

Сообразив наконец, во что же меня втянули (а я-то думал спокойно отсидеться где-нибудь в зрительном зале, пусть даже в первом ряду), я машинально тяну руку, чтобы потереть переносицу, что бывает со мной только в минуты дичайшего раздражения, но перепуганный вздох Алика возвращает мои пальцы обратно — на ручку кресла, где они и лежали.

— Рита, — откинув все игры в «холодно-горячо», смотрю на неё, — скажите, а вы моё выступление хоть как-нибудь с «Бакулевским» обговаривали?

— Нет, но это не требовалось, это и так подразумевалось. А что, что-то не так? — она глядит на меня.

— Да нет, всё так.

«Теперь вообще все так, потому что тебя и твою ведущую ожидает на ток-шоу громадный сюрприз. Но какой, я тебе не скажу — ты не моей стороне».

Пока Рита сверлит меня глазами, пытаясь сообразить, что у меня на уме, раздаётся стук в дверь, дверь распахивается, и на пороге с голубой стеклянной чашкой в руках появляется ещё одна девочка, но крашенная под «баклажан». Зато в толстовке с портретом Путина.

«Нет, это не «Останкино», это какой-то паноптикум», — довольно злобно думаю я и, кажется, начинаю впервые по-настоящему понимать Алика.

— Ваш кофе, — «баклажанная» девочка ставит передо мной чашку на стол и спохватывается: — Ой, здрасьте.

— Здрасьте, — киваю я. — У вас причёска такая красивая.

— Правда? — оживляется «баклажан».

Пока я безмятежно киваю, Алик присаживается на подоконник и злорадно хихикает. Марго задумчиво щурит глаза. «Баклажанная» Таня, наивно поморгав на меня еще пару раз, разворачивается к своей начальнице.

— Слушай, Рит, мне только что с проходной звонили, — по-свойски тараторит она, заинтересованно косясь на меня, — так там ещё двое гостей на передачу пришли. Но если ты занята, — новый взгляд на меня, — то я могу их встретить. А ещё тебя Саша ищет.

«Саша. Какое прекрасное имя — Саша! Не Марго, не Алик, а Саша…»

Заметив, как при этом имени у Марго вспыхнули и заблестели глаза, решаю, что это её парень, и беру данный факт себе на заметку.

— А почему вы кофе не пьёте? — поворачивается ко мне «баклажан».

— А я его домой заберу, — любезно сообщаю ей я.

— Ой, вам действительно так понравилось?

— Так, похоже, мне теперь всё окончательно ясно. Таня, иди за гостями, — металлическим голосом чеканит Марго, и «баклажан» с Путиным, забыв попрощаться, стремглав вылетает из комнаты.

Марго, гневно раздувая ноздри, встаёт. Демонстративно отключает свой диктофон, в исступленном бешенстве готовится спрятать телефон в задний карман джинсов, но тут её iPhone издаёт жизнерадостный писк, и Марго чиркает по дисплею злым взглядом. При виде отправителя сообщения её лицо чудесным образом расслабляется, она бросает на меня задумчивый взгляд, значения которого я так и не сумел разгадать, что-то быстро печатает, отправляет, получает ответ и, прочитав его, улыбается. Снова набивает что-то в своём телефоне. Уже явно торжествуя, сует мобильный в карман, хватает с вешалки пуховик и разворачивается к Алику.

— Алик, спасибо за всё, особенно за поддержку, — язвительно говорит Марго. — Кстати, — небрежный кивок в мою сторону, — то, что ты сделал… кожа… ресницы… пр-р-рекрасная работа!

Поскольку Алик равнодушно пожимает плечами, а я так вообще не затрудняю себя ответом, Марго решает напоследок как следует меня укусить.

— А с вами я, к сожалению, не прощаюсь, Арсен Палыч, — задушевно произносит Рита, — кстати, вам тоже большое спасибо за обстоятельный разговор по душам. Мне, как психологу, это было почти интересно.

— Не за что, обращайтесь: всегда любил поговорить по душам с подрастающим поколением. Кстати, вашему Саше привет! — окончательно вхожу в роль сволочи я и салютую Марго чашкой с кофе. При этих словах Марго, уже добежавшая до двери, останавливается.

— Вашему? — обернувшись, насмешливо тянет она. — Ну, вообще-то вы моего Сашу ещё не знаете, — и Марго, победительно треснув дверью, уходит.

— Ой, ну всё. Теперь вы у Ритки точно враг номер один. — Поднимаю глаза: в зеркале, за моей спиной стоит и улыбается Алик. — Только Ритка в отместку вам самое главное не сказала: Саша — это не то, о чем вы подумали. Это не он, это она.

«Мать моя поликлиника, — растерянно думаю я, — да у них тут все с отклонениями».

— Да нет, я не в том смысле, — прочитав мой взгляд, хихикает Алик. — Девочки просто дружат. Ну, как дружат… — Алик пожимает плечами, — Саша с Риткой в приятельских отношениях, а Ритка на Сашу равняется, потому что Саша у нас личность почти легендарная. Представьте, она работала на МУЗ-ТВ, но потом её наш коммерческий к нам переманил. Она наполовину эстонка, фамилия у неё Аасмяэ, но по-русски чешет так, что любого заткнёт за пояс… ну прям, как вы! И внешне тоже… ну очень! — произносит Алик и придирчиво рассматривает себя в зеркале. Налюбовавшись на себя, переводит взгляд на меня: — Только вы, Арсен Павлович, по-моему, больше на итальянца похожи, а Саша — настоящий северный тип. Ну, как с плаката, что вам понравился. — Подняв руки, Алик принимается любовно поправлять пучок на голове и ловит в зеркале мой озадаченный взгляд. — Ой, — всплескивает руками, — самое главное-то я вам не сказал: Саша и есть ведущая того ток-шоу, для которого я вас гримировал.

«Оп-ля, приехали. — Я перевожу задумчивый взгляд на плакат. — А вообще-то, занимательный разворот сюжета…»

— Арсен Павлович, а вы пробор всегда на левую сторону носите?

— Что? — вздрогнув, поднимаю глаза. Оказывается, Алик уже успел вытащить откуда-то здоровенную коробку с воском для волос и теперь подбирается с ней ко мне.

— Всегда, — осторожно говорю я. — А что?

— Тогда, чтобы я вам тушь на глазах не испортил, вы в последний раз вниз посмотрите, а я вам только волосы поправлю, и тогда точно всё.

«Ах ты, Господи боже мой… Ну ничего, ничего, — опуская глаза, мстительно думаю я, — ну ничего. Ваша Саша тоже ещё не всё видела».

5.

Телецентр «Останкино», Саша, за полчаса до ток-шоу.

«Я, уже в синем костюме, сижу на краю стеклянной столешницы в комнате, отведённой под гримёрку при студии, где сегодня будет сниматься наше ток-шоу. За окном — серое небо и влажный снег, размазанный по откосу, как масло. Склонив голову к плечу, постукивая об пол каблуком синей туфли, я слушаю запись интервью Риты с Сечиным. Поскольку это, в общем, не интервью и даже не стёб, а откровенная жесть, то я украдкой фыркаю, периодически поглядывая на непривычно тихую Ритку.

Рита, ссутулившись, сидит в тканном кресле напротив меня и, подвернув под себя правую ногу, мрачно грызет разноцветных фруктовых мишек, методично выуживая их из шуршащего пакетика с надписью «HARIBO». Раз в три секунды в комнату забегают члены съемочной группы, интересуются, не видели ли мы Генку, Димку или какого-то Артура, но, получив стандартный ответ «нет» или отрицательный кивок головы, исчезают за дверью. Там же, за дверью, слышатся сердитые голоса Лиды и главного режиссёра канала, которые о чём-то спорят. Фоном звучит топот ног и сингл «Ёлки» «Пара». На фразе: «Пара, пара, пара фраз» диктофон чеканит злым голосом Риты: «Так, похоже, мне теперь всё окончательно ясно, Таня, иди за гостями», после чего в мобильном что-то щёлкает и запись обрывается.

Ритка поднимает на меня задумчивые глаза:

— Ну и что скажешь?

— Клёвый чувак, — усмехаюсь я и возвращаю Рите мобильный. — Правда, не поняла, почему он редкостный гад и причём тут ходячий секс, но то, что этот парень отлично чувствует грань между грубостью и хорошим сарказмом — факт. Хотя я лично считала, что тридцатишестилетний мужчина будет всё-таки вести себя посерьёзней.

— Ничего, посерьёзней он будет вести себя лет в пятьдесят, когда окончательно разовьётся в то, чем он очень хочет казаться, — желчно, но довольно уныло комментирует Ритка и, запустив пальцы в пакет, выуживает жёлтого мишку. Покрутив мишку, грустно хмыкает и кровожадно откусывает мишке голову.

— А чем он хотел казаться? — не понимаю я. — На мой взгляд, на записи Сечин выглядит более чем естественно... Кстати, Лида эту запись, я надеюсь, не слышала?

— Что? — ушедшая в свои мысли Рита поднимает голову и пару секунд глядит на меня совершенно отсутствующим взглядом, словно в её голове засела и упорно вьёт гнездо какая-то мысль, которая никак не даёт ей покоя. Потаращившись на меня ещё пару секунд, Ритка поправляет чёлку, и в её глазах наконец появляется осмысленное выражение. Качает головой: — Нет, не слышала. Я ей сказала, что у телефона батарейка села.

— Ну и правильно, — одобряю я. — А она что?

— Да ничего, — хмыкает Ритка. — Лиде, к счастью, не до меня — у нее, видишь ли, декорации треснули, зато Димка, присутствующий при нашем разговоре, не мог на мой счёт не проехаться. Посоветовал мне в следующий раз бумажку себе на лоб клеить с надписью: «Не забыть зарядку от телефона», а то у меня не голова, а Шереметьево один, откуда всё вылетает. Да, кстати, по поводу Димки… — покрутив головой в поисках «чем-бы-вытереть-руки», Рита вытягивает верхний ящик стола, достаёт пачку салфеток, с треском распечатывает целлофан, выдергивает салфетку, вытирает ей руки и рот, после чего встаёт и бодро чешет к вешалке, на которой висит её пуховик. Покопавшись в его пуховых недрах, достаёт сколотые вдвое листы, возвращается к столу и протягивает мне распечатки:

— Вот, держи.

— Это что?

— Подводки от Димки. А что касается Сечина, — и Ритка снова падает в кресло, — то штука в том, что если он не утихомирится, то у него к пятидесяти разовьется мизантропия.

— Так, а мизантропия у нас — это что? — небрежно интересуюсь я — так, лишь бы поддержать разговор — и сосредотачиваюсь на листках с поминутной разблюдовкой ток-шоу. Пробегаю глазами текст, отмечаю те вопросы, которые я должна задать Сечину.

— А мизантропия — это, Саш, человеконенавистничество, или редкая форма индивидуализма, связанная с пессимизмом, неверием, подозрительностью и нелюдимостью, — на полном серьезе выдаёт Ритка и, порывшись в пакетике, выуживает красного мишку.

— Ой, да ладно тебе, — морщусь я. — Ну, подумаешь, ну повалял человек дурака, и что в этом такого? Что, теперь всю жизнь будешь ему это вспоминать?

— Не знаю, может, и буду, — глубокомысленно произносит Ритка и забрасывает мишку в рот. Я киваю, ещё раз просматриваю распечатки и возвращаюсь к куску, где расписаны телемедицинские услуги, предоставляемые «Бакулевским». Прикинув, что Сечин вполне бы мог развернуто рассказать о них, ну и, может, выдать ещё что-нибудь остроумное о государственном финансировании подобных программ, составляю в уме окончательный план того, как я буду завоевывать доверие доктора Сечина, а заодно, и беру себе на заметку тот факт, что его имя и отчество надо проговаривать полностью, не коверкая и не сглатывая окончания, как это проделывала Ритка. Складываю подводки и возвращаю их ей:

— На, Димке отдашь. Пусть на суфлёр их выкладывает.

— Ну вообще-то — усмехается Ритка, — Димка их туда уже выложил.

— Вот! — смеюсь я и назидательно поднимаю вверх указательный палец, — вот, а ты говоришь, что Сечин — гад, каких поискать. А, по-моему, пока это место исключительно за Димкой.

— Я не это тебе говорю, — начинает сердиться Рита. — Я пытаюсь до тебя донести, что Сечин твой очень хочет казаться тем, кем он не является на самом деле.

— Так, — вздохнув, отбрасываю распечатки на стол, — во-первых, он не мой Сечин. А во-вторых, если я правильно тебя понимаю, то этот излишне остроумный врач чем-то всё-таки тебя зацепил, и ты не успокоишься, пока ты не выговоришься. Ладно, давай, выговаривайся, я тебя внимательно слушаю. — Приподняв правый рукав пиджака, смотрю на свои металлические часы, застёгнутые чуть выше запястья, чтобы солнечных зайчиков в камеру не пускать. — По моим подсчётам, у нас есть ещё пять минут, пока сюда не ворвётся Лида.

Ритка переворачивается в кресле и вслушивается в звуки за дверью.

— Не ворвётся, — через секунду со знанием дела заявляет она, — Лида сейчас главному режиссёру мозги вправляет за декорации, а поскольку он сопротивляется, а она уже вошла в раж, то у нас есть, как минимум, десять минут. А что касается Сечина… — и Ритка поудобней усаживается в кресле. Прошуршав пакетиком, вытаскивает ещё одного красного мишку, — то я тебе сейчас кое-что расскажу, но только ты не смейся, а прими это к сведению. Саш, по-моему у Сечина очень большие проблемы.

«Ну, удивила! Можно сказать, проблемы Сечина — это сегодня новость дня».

— Рит, какая проблема? — вздыхаю я. — Та, что он стал безответной и вечной любовью Алика?

— Ха-ха, — грустно говорит Ритка. — Проблемы Сечина — это скелеты в шкафу.

— Потрясающий вывод… Слушай, Рит, — я прищуриваюсь, — скажи, ты знаешь очень много людей, у которых нет ни тайн, ни секретов? Таких уникальных представителей человечества, которые никогда никого не обманывают, которые всегда говорят только правду и которые с первой секунды откровенны с любыми, даже посторонними им людьми? Если ты таких знаешь, то им, прости, либо десять лет, либо они врут.

— Не в этом дело, — Ритка упрямо качает головой, — дело не в тайнах, а в том, каким образом человек пытается их спрятать. У нормальных людей — например, таких, как ты или я, — шкафы с скелетами открываются, если подобрать к ним соответствующий ключик.

— Рит, если ты о моих отношениях с Игорем, то это давно не тайна. — Я принимаюсь с преувеличенным интересом разглядывать каблук туфли. — В «Останкино» только ленивый не в курсе, что я с ним сплю.

— Точно, это все знают, — кивает Ритка. — Но для всех по-прежнему остаётся загадкой не почему ты с ним спишь, а что так долго держит тебя рядом с ним? Соловьев ведь не твой уровень, это же ясно.

Пауза. Удивление, злость. Минутный гнев на слишком умную Ритку. Злоба на любопытных, мусолящих по углам мою личную жизнь. И хотя то, что я ощущаю, не самое лучшее из человеческих чувств, но все же это гораздо лучше, чем мой панический страх перед тем, что сделает Игорь, если узнает правду.

— Хорошо, будем считать, что я безумно люблю Игоря, — наконец нахожусь я. — А у Сечина что за проблема?

— А у Сечина тайна системы тетрис, — не моргнув глазом, заявляет мне Рита.

— Что, что? — приподнимаю брови я. — Это что, какой-то новый психологический термин?

— Нет, — усмехается Рита, — это не термин, это мне, Саш, в голову пришло, когда я с ним пообщалась. Такое ощущение, что с Сечиным как в той компьютерной игре: чтобы выиграть у него и его тайну раскрыть, надо сначала пройти все уровни.

— Как в китайской шкатулке, да? Чтобы секрет отыскать, надо открыть один ящик, за ним второй, третий, четвертый и так до бесконечности, пока спрятанное не найдёшь?

— Почти, но только тут посложней. На первом уровне тебе вообще предстоит понять, где находится этот шкаф со скелетом. Поймешь — перейдёшь на второй уровень, чтобы найти ключ к шкафу. Оттуда доберешься до третьего уровня, где и выяснится, что это даже не шкаф, а бронебойный сейф, в которой спрятан сам Сечин. И он так надежно там сам себя запер, что — я клянусь тебе! — я даже скрежет слышала, когда пыталась отмычку к нему подобрать. Ты, когда интервью Сечина слушала, случайно ничего не заметила?

«Я? Заметила. Я заметила, что этот очень неглупый врач пытался аккуратно поставить тебя на место, хотя при желании мог заткнуть тебя очень грубо и быстро».

Но Ритку мне жалко, а Сечин мне абсолютно никто, так что я осторожно спрашиваю:

— Рит, а тебе не кажется, что тот диагноз, который ты пытаешься ему навязать, как-то плохо сочетается с его профессией? Он же врач, хирург. Он в социальной сфере работает. А там социопатов не держат в принципе.

— Вот и я, Саш, сижу и думаю: а как это в нем сочетается? — Ритка склоняет голову к плечу. — Ну, сама посуди: ты и я — мы, при всех своих комплексах, люди довольно открытые. А Сечин за полчаса интервью ухитрился не ответить мне прямо ни на один вопрос. Спросила о дне рождения — он сослался на паспорт. Спросила его о родителях — он от них чуть ли не открестился. Ему что, вообще нечем гордиться? Саш, так не бывает. Просто так не бывает — и всё.

«А ведь в рассуждениях Ритки что-то есть», — думаю я и, невольно заинтересовавшись, задаю новый вопрос:

— Ну хорошо, предположим. А ходячий секс тут причём?

— А от него сексуальным опытом бьёт, как от оголённого провода током, — деловито заявляет Ритка и отчаянно скребет локоть.

— Как от Игоря, что ли? — усмехаюсь я.

— Ага, как от Игоря, — иронично кивает Рита и, бросив чесать локоть, вытягивает из пакетика последнего мишку. Глядит на него. — Игорь твой — ты уж прости меня — когда на женщин смотрит, он их глазами лапает. Ну или облизывает взглядом, как конфету. А Сечин при желании может трахнуть тебя глазами, да так, что встанешь на задние лапки и попросишь ещё. Разницу улавливаешь?

Выдав это, Ритка закидывает мишку в рот и жует, пока я пытаюсь переварить сказанное.

— У тебя фотка Сечина есть? — прихожу в себя я.

— Честно? Хотела его щелкнуть. Но он как чувствовал — не давался. То глаза прикроет, то наоборот глаз с меня не сводит. Но я в отместку организовала ему место в студии на подиуме, ровно посередине между Репиным и Бастрыкиным, так что он у меня теперь на все телеэкраны страны попадёт, — мстительно обещает Ритка.

— Спасибо, — на полном серьёзе благодарю я, потому что это место в кадре действительно самое выигрышное.

— Саш, ты всё-таки с ним поосторожней, — грустно советует Рита. — А то я, когда увидела его, то от радости чуть не взвизгнула, а он в итоге меня чуть ли ни полчаса лицом по столу возил.

— А зачем ты его к Алику отвела? — напоминаю я.

— Что? А ну да, было. — Ритка смущенно морщит нос, — хотя я, правда, рассчитывала, что он под таким стрессом сломается и чего только о себе не наговорит.

— Вот он тебе и наговорил, — заключаю я, и Ритка обидчиво пожимает губы. — Ой, да ладно тебе, перестань, — дружелюбно тяну её за короткий рукав черной футболки. — Лучше скажи, — начинаю смеяться я, — Сечин Алика как воспринял?

— Как? А никак, — Рита пожимает плечами. — Вёл себя так, словно ему всё сообщество ЛГБТ каждый день глаза хором красит.

— Значит, непрошибаемый?

— Непрошибаемый, значит, — вздыхает Ритка и принимается теребить свою синюю чёлку, а до меня вдруг доходит...

— Рит, а ведь он тебе правда понравился, — очень тихо говорю я.

— Что? — Рита поднимает на меня вспыхнувшие глаза. Сообразив, что я поймала её, хмыкает, но огрызается: — Смотри, как бы он тебе не понравился!

— Спасибо, у меня уже Игорь есть, — кланяюсь я.

— Это, Саш, к счастью, — серьезно говорит Ритка и, смяв хрустящий пустой пакет, отправляет его в мусорное ведро под стол, на котором сижу я.

— Ещё раз спасибо, — изображаю поклон до земли.

— Ты, Саш, зря смеёшься. — Ритка переводит задумчивый взгляд за окно, рассматривает мокрый снег, хлопьями оседающий на откосе. — Игорь твой, несмотря ни на что, всё равно при тебе будет, потому что ни он, ни ты не умеете оставаться исключительно в позиции превосходства. А вот Сечин умеет. И он как бы ничей, понимаешь? — Словно что-то вспомнив, Ритка разворачивается ко мне и окидывает меня оценивающим взглядом. — Слушай, — тянет она, — а я только сейчас поняла: у тебя-то как раз есть все шансы заинтересовать его.

— Это что ещё за фантазии? — хмурюсь я.

— Нет, это не фантазии, — возбуждённая своим открытием Ритка не замечает моей реакции и усаживается ровней. — Там, в гримёрке у Алика, Сечин всё засматривался на один плакат. Тот, что с блондинкой, помнишь?

— Не помню, — немедленно открещиваюсь от плаката с обнаженной девицей.

— Нет, помнишь, — злорадно говорит Ритка. — Игорь твой, когда увидел ее, всем тогда рассказал, что ты на неё очень похожа. Вот рядом с этим плакатом Сечин и крутился минут пять, пока бегал от меня.

«Так, всё, приплыли», — думаю я и начинаю злиться.

— Рита, — довольно сурово прерываю её романтичные изыскания я, но тут дверь распахивается, и в комнату влетает разъяренная Лида, за которой следует не менее разозленный режиссёр канала.

— Лидия Викторовна, мы не договорили! — возмущается режиссёр и, спохватившись, кивает нам с Риткой: — Здрасьте.

— Здравствуйте, добрый день, — отвечаем мы вразнобой.

— Нет, не добрый! — взвизгивает Лида и поворачивается к режиссёру: — Так, нечего за мной бегать.

Режиссёр идёт красными пятнами:

— Лидия Викторовна!

— Я вам всё сказала! И я вам в последний раз повторяю, что я больше не буду снимать передачу ни в этой студии, ни с этими декорациями.

— Ну нет у меня для вас другой студии, ну нет. — Главный режиссер чуть на стенку не лезет.

— Мм, я на следующей планерке генеральному так и скажу, — мстительно обещает Лида.

— Но… — взывает к её совести режиссер.

— Всё, — махнув на него рукой, Лида глядит на меня: — Так, Аасмяэ, готова?

Я медленно поднимаюсь со стола. Лида, пожевав губами, быстро обегает меня и поправляет мне волосы, сколотые в низкий узел на шее. Нечаянно смазав грим, морщится:

— Где гримёрша?

Ритка (она сидит за спиной Лиды) выразительно глядит на меня, после чего красноречиво закатывает глаза, поднимается с кресла и неторопливым, прогулочным шагом направляется в смежную комнату, откуда и возвращается вместе с девушкой, которая меня красила.

— Грим у ведущей подправь, — командует Лида.

Девушка, очертя голову, стремглав несется за чемоданчиком. В комнату заглядывает Таня.

— Двадцать минут до эфира! — кричит Таня и делает страшные глаза.

— Двадцать минут до эфира, — повторяет металлический голос в динамиках. Из распахнутых дверей, которые Таня забывает закрыть, до меня доносятся топот и нестройный гул голосов, постепенно заполняющих студию. Моё сердце ёкает, пульс привычно пускается вскачь, во рту пересыхает, а кончики пальцев становятся совсем ледяными. Говорят, то же чувствует перед премьерой любой актёр, но я никогда не была в шкуре актрисы. Таня, чудом ухитрившись не налететь на главного режиссера, подбегает ко мне с наушником и миниатюрным приёмником в руках. Режиссёр исчезает в дверях, успев кинуть на меня любопытный взгляд, когда Лида по-свойски расстёгивает на мне пиджак, чтобы закрепить приёмник к поясу моих брюк. Тут все вокруг меня принимаются кричать, суетиться и бегать. Я закрываю глаза, чтобы мысленно отгородиться от них, и начинаю медленно считать до десяти, одновременно представляя себе то, что делается сейчас в студии.

За годы работы в «Останкино», я видела это десятки раз, и это всегда начинается одинаково. Примерно за два часа до записи передачи в холле при студии собирается массовка, пятьдесят процентов которой составляют старожилы «Останкино». «Наша мафия», — любовно называет их Игорь. На самом деле, основное отличие старожил от других членов массовки состоит в том, что первые всегда оказываются в зрительном зале на самых выигрышных местах — либо на первых трех рядах, где можно попасть в камеру, либо на галёрке, где в глаза не будет бить ослепительный свет и вся студия как на ладони. (К слову, с верхних рядов не только виден весь съёмочный процесс, но и прекрасно слышно, как под лестницей матерятся охранники.)

Ожидая, когда в зрительный зал откроется дверь и в студию начнут запускать людей, старожилы с удобством устраиваются в холле, в пластиковых креслах. Те, кто со съёмочным процессом пока не знаком или приехал издалека (в массовке пятьдесят процентов приезжих), топчутся у закрытых дверях за канатом заграждения. Среди них снуют модераторы возраста Гены и Тани. Отличить модераторов от массовки довольно легко — первые обычно одеты в синие футболки с логотипом канала и надписями на спине: «LEVA», «NINA», «SVETA».

— Если будете плохо хлопать, то отправим вас на передачу к Малышевой или на «Давай прямо завтра поженимся», — время от времени веселят толпу модераторы. Старожилы не обращают на эти дежурные шутки никакого внимания, но те, кто оказался здесь в первый раз, хихикают и переглядываются. Какой-нибудь парень, или девчонка, или даже семейная пара обязательно отловит модератора, отведет его в сторону и шёпотом поинтересуется, а оставлены ли им места на ближнем к сцене ряду?

— Конечно, оставлены, — уверит их «SVETA», хотя максимум, что она сделает, так это положит на спинку кресла сложенный вдвое пустой лист бумаги.

— Но ведь кресла займут! — справедливо возмутится семейная пара.

— Не займут, если вы прыгнете за ограждение, когда всех будут пускать в зрительный зал.

Нормальный совет, да? Но самое занятное заключается в том, что когда дверь в студию откроется, то солидная семейная пара лихо — да так, что Исимбаеву с шестом за пояс заткнёт — перепрыгнет через канат заграждения и исчезнет в самом начале очереди. Старожилы скопом ринутся на облюбованные ими места. Все остальные втиснутся в зал, когда все хорошие места будут уже заняты.

Но вы никогда и ничего из этого не увидите, потому что наша задача — показать вам глянец и блеф, а не скучный съёмочный процесс в декорациях. Кстати, о декорациях… последние довольно обшарпаны, потому что у девяноста процентов снимаемых в «Останкино» передач нет своей студии, так что задники и подиумы приходится постоянно разбирать и собирать, перетаскивая из одной студии в другую. В этом плане в «Останкино» повезло только «Первому», ну и ещё «НТВ», которые традиционно работают в выделенных для них помещениях. Все остальные вынуждены монтировать декорации заново каждый раз и снимать передачу так, чтобы картинка в кадре спрятала все недочёты.

Массовка в студии увидит больше вас: весь передний план студии, состоящий из подиума, где будут сидеть «говорящие головы» (специально приглашенные эксперты), зрительный зал, съёмочную площадку с перманентно ругающимся режиссером (Лидой), камеры, напоминающие футуристические летательные аппараты, операторов, жующих жевачку, мощный, бьющий в глаза, ослепительный свет, плазмы, развешенные по периметру, и электронное табло с периодически вспыхивающей надписью «аплодисменты».

Когда массовка рассядется, на подиуме появятся обалдевшие от грима и шума эксперты, которых Таня рассадит на строго отведённые для них места, после чего начнется традиционный разогрев массовки: на подиум выбежит главный модератор LEVA, который и объявит:

— Внимание! На телефон, на камеры ток-шоу не снимать, аудиозапись не делать, с любым, кого на этом поймаем, распрощаемся навсегда. Эмоции выражать можно и нужно, но ведущую не перебивать, с места вопросов не задавать, замечания не выкрикивать, говорить, только если вам дадут микрофон. И обязательно хлопать, когда на табло загорится соответствующая надпись. Всё поняли?

— Да-а...

— Пять минут до эфира! — обрывает мои мысли голос в динамиках, и я открываю глаза. Делаю глубокий вдох и выдох. Всё, нет больше волнения, и ничего уже нет, кроме трех, самых первых, самых простых слов подводки.

— Аасмяэ, на площадку, — командует голос Лиды, отныне живущей только в моём наушнике. Быстро, спокойно и собранно прохожу маленький коридор, отделяющий гримёрку от студии.

— Саш, насчёт Сечина... Я все-таки буду держать за тебя кулачки, — шепчет мне в спину Ритка, и я, помедлив, делаю то, что делать нельзя — я оборачиваюсь:

— Рит?

— Что?

— Не сходи с ума, — улыбнувшись ей, взбегаю на подиум.

Быстро оглядываю массовку, сидящих в креслах гостей. Двое из них явно нервничают. «Как их зовут? Ах да, справа Репин, слева — Бастрыкин». Доброжелательно кивнув им, перевожу взгляд на мужчину, сидящего ровно по центру. Обычный, симпатичный. Вальяжный. Очень спокойный, он сидит в кресле абсолютно не скованно, заложив правую ногу на левую и, мерно покачивая ей, смотрит на меня чуть насмешливо, точно знает что-то такое, что мне еще только предстоит разгадать. «Это Сечин», — шепчет в моём наушнике Ритка. Незаметно киваю ей, показывая, что я поняла. Мимоходом отмечаю, что у мужчины легкая седина на висках, очень красивый рот и интересные зеленовато-карие глаза с золотистым отливом. Но это не главное, потому что есть что-то ещё — что-то, что я никак не могу ухватить…

— Три, два, один. Начали! — кричит в моём наушнике Лида, и текст подводки моментально и полностью вылетает из моей головы, потому что до меня доходит то, чего в принципе не может быть: мужчина в кресле до ужаса похож на Данилу».

Глава 2. Ты, я, он и «дорогая» передача

Между пятой точкой и шестым чувством всё-таки есть связь.

Из социальных сетей

Январь 2017 года, Москва.

1.

Телецентр «Останкино», запись ток-шоу «Время говорить».

«Интересно, это чем же я тебя поразил, что ты на меня так смотришь?»

Я сижу на невысоком подиуме, в синем кресле между двух чуваков (Репин и Бастрыкин, познакомился с ними в гримёрке — так, ничего особенного, звезд с неба они не хватают) и с любопытством разглядываю девушку, замершую напротив меня. Первое, что приходит мне в голову — вот вполне стильный look современной версии Мэри Поппинс (гладкая прическа, строгий, в талию, брючный костюм, каблук, ненавязчивый макияж). Впрочем, для сказочного персонажа у девушки слишком длинные ноги, небольшая, но вполне заметная грудь и, для женщины, довольно высокий рост. Очень светлые волосы и очень белая кожа. Или это погрешности грима? Вспомнив про Алика, тихо хмыкнул и продолжил рассматривать девушку дальше.

У неё интересное лицо. Не то, чтоб оно убивало своей красотой наповал, но оно какое-то очень правильное, запоминающее, я бы сказал — из той породы, что, как мне кажется, просто нарисовать, хотя в нём нет никаких заезженных телевидением штампов. Даже лёгкая асимметрия черт не портит его, скорей, подчёркивает его индивидуальность. И при этом мягкие губы и серые, настоящие северные глаза, большие, вдумчивые и глубокие. Правда, сейчас они смотрят на меня несколько настороженно, чем окончательно и наводят на мысль, что это не Мэри Поппинс, а мисс ведущая нашего ток-шоу. Как там Алик сказал, её зовут? Ах да, Саша Асмяэ. «Вернее, Аасмяэ», — мысленно исправляюсь я, потому что в эстонских именах вроде надо растягивать гласные. «Интересно, какой у неё голос?» Мне почему-то кажется, что он должен быть низким, грудным, с такой эффектной хрипотцой, которая делает чувственным любой пассаж, и от которой смешные фразы кажутся ещё смешнее.

А теперь главный вопрос. Она мне нравится? Да. И, встреться я с ней в каком-нибудь другом месте, я бы, как минимум, обернулся. Но то, где я сейчас нахожусь (а главное, каким образом меня заманили сюда), в корне меняет всё дело.

— Внимание, студия, обратный отсчёт! — командует голос в динамиках.

Зрительный зал медленно погружается в тишину. Мужчины прекращают с любопытством оглядываться вокруг, женщины — судорожно поправлять платья. Те, кто сидят в первых рядах, пытаются принять позу, которая, на их взгляд, будет выигрышно смотреться в кадре. И в общем и целом, всё это чем-то напоминает базар невест, на который вот-вот заглянет султан, чтобы выбрать себе наложницу. Между тем чувак в синей футболке с надписью «LEVA» на спине бросает последний взгляд в зрительный зал и быстро уходит с подиума. Я ощущаю, как начинает волноваться сидящий слева Репин, как подбирается в кресле Бастрыкин, но самое интересное заключается в том, что эта команда моментально приводит в чувство ведущую.

Эстонка мгновенно успокаивается, сухо и вежливо кивает мне. Эффектно крутанувшись на каблуке, разворачивается лицом к зрительному залу — и я утыкаюсь глазами в её точёную задницу. Сижу и нахально рассматриваю её. Почуяв неладное, Аасмяэ профессионально и ловко, из-за плеча бросает на меня взгляд. Поскольку я не посчитал нужным отвести глаза от того, что так меня занимало, эстонка, сообразив наконец, куда это я уставился, едва заметно вздрогнула и тут же заняла такую позицию перед камерой, чтобы я прекратил на неё пялиться, а она бы могла не спускать глаз с меня.

«Ах так?» Усмехнувшись, закидываю ногу на ногу. Аасмяэ, прищурившись, как-то чересчур подозрительно фыркает.

— Внимание, студия, запись! — командует тот, кто навечно поселился в динамиках, и тут зрительный зал, и подиум, и меня накрывает музыкальная заставка такой оглушительной мощности, что мне чуть не сносит черепную коробку. Пока я оглушенно трясу головой, пытаясь сообразить, не разорвало ли мне барабанные перепонки и не пошла ли у меня кровь из ушей, эстонка хмыкает, поворачивается лицом к камере и начинает вещать звучным, низким, хорошо поставленным голосом, в котором прослеживается на удивление точно угаданная мной хрипотца:

— Добрый день, это Александра Аасмяэ и наше ток-шоу «Время говорить». Сегодня мы будем беседовать о том, какое место занимает в нашей жизни телемедицина, а заодно, и попытаемся разобраться в том, сможет ли это новое направление повысить качество диагностики и мониторинга здоровья граждан?

«Господи боже, кто ж тебе этот бред-то писал?» Фыркнув, закатываю глаза. Аасмяэ практически одновременно со мной делает шаг в сторону и полностью закрывает меня от камер.

«Что за чёрт?» Невольно заинтересовавшись, а что, собственно, происходит, начинаю внимательно приглядываться к останкинскому зазеркалью. Цепляю взглядом табло с потухшей надписью: «Аплодисменты», горящие красным глазки шести камер, напоминающих футуристические летательные аппараты, установленный на маленькой площадке навороченный пульт с сидящей за ним женщиной, черный пузырёк микрофона, прикреплённый к груди Аасмяэ (к слову, у нас с Бастрыкиным и Репиным на лацканах точно такие) и, наконец, замечаю маленький, телесного цвета наушник в её розовом ухе.

И тут до меня доходит, что где-то здесь, совсем рядом со мной, находится тот, кто всем здесь управляет. Но первой по значимости на площадке всё равно останется эта эстонка, потому что в отличие от дикторов новостных передач, которые в кадре статичны и следят только за тем, что читать с суфлера и правильно ставить в словах ударения, эта Саша Аасмяэ еще и двигается, а значит, будет следить не только за тем, чтобы самой каждый раз смотреть в нужную камеру, но и наблюдать за зрительным залом, за гостями, за мной. А это — профессионализм уже высшей марки. И значит, как бы я ни старался довести эту Сашу до ручки, у меня ничего не получится. Просто не выйдет — и всё.

Итак, мой первоначальный план провалился, и мне срочно нужен другой план. Пока я перебираю в голове все имеющие у меня варианты (из которых самой заманчивой выглядит мысль достать телефон и начать делать селфи на фоне Аасмяэ, а самой разумной — не дёргаться и подождать, куда кривая вывезет), эстонка продолжает уверенно вещать:

— … и ответить на эти вопросы нам помогут специально приглашённые гости. Это, — отточенный поворот головы, выверенный взмах руки, — Юрий Михайлович Репин, руководитель департамента информатизации Министерства здравоохранения. Многим из вас господин Репин известен как автор законопроекта о телемедицине, созданного совместно с нижней палатой парламента.

На табло загорается надпись: «Аплодисменты». Зрительный зал (человек сто пятьдесят) принимается дружно хлопать в ладоши. Какой-то идиот в первом ряду даже кричит с места: «Браво!» Побагровевший от удовольствия Репин пытается привстать и одновременно кивнуть, но Аасмяэ с доброй улыбкой старой знакомой чуть прикасается ладонью к его плечу, отчего Репин, побагровев ещё больше, послушно падает в кресло. А эстонка уже разворачивается к Бастрыкину:

— … а также Юрий Иванович Бастрыкин, депутат, представитель партии «За новое Отечество» и председатель общественного комитета при Институте развития интернета. Юрий Бастрыкин также является автором законопроекта о телемедицине, но созданного совместно с Институтом развития интернета.

Бастрыкин, к тому моменту уже успевший по-хозяйски раскинуться в кресле, снисходительно улыбается и машет рукой зрителям. Зрительный зал остервенело купает его в овациях. Аасмяэ отступает назад, доброжелательно глядит на меня, на меня наезжает камера, я ощущаю, как на моей шее всё туже затягивается петля, и настроения мне это не добавляет. А эстонка уже поет:

— … и, наконец, хорошо известный многим из вас врач … — («Врёт, я врач, многим из вас не известный.») — уникальный кардиохирург… — («И не уникальный.») — ведущий специалист телемедицинского центра Научного центра сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева, разработчик передовых методик Арсен Павлович Сечин.

Зрители и меня осыпают аплодисментами. Тот же, что и в первый раз, идиот снова кричит: «Браво!», а Аасмяэ глядит на меня с такой широкой и доброй улыбкой, словно только что сделала мне поистине царский подарок. Правда, её улыбка (как и аплодисменты) довольно быстро скисает, когда я в ответ всего лишь равнодушно киваю. «Давай, давай, посоветуйся со своим наушником, что тебе дальше делать?» — злорадно думаю я, с удовольствием наблюдая, как эстонка чуть-чуть, но задергалась. Но, видимо, наша Саша надолго никогда не теряется, потому что немедленно переводит улыбку из разряда «дружеских» в категорию «сугубо профессиональных» и, развернувшись к пятой камере, продолжает вещать:

— А для начала давайте посмотрим сюжет, который поможет нам разобраться, что же такое телемедицина?

В зале медленно гаснет свет. Ловлю на себе внимательный взгляд эстонских больших серых глаз, и, игнорируя его, утыкаюсь в плазму. А на экране, под заунывный китайский напев уже появляется небольшая полутёмная комната, украшенная иероглифами, веерами, фонариками и драконами, где в истоме, в окружении красных фонариков на полу раскинулась какая-то полураздетая тетка, что наводит меня на мысль о китайском доме терпимости. При этом к запястью тётки почему-то привязана длинная красная нитка, другой конец которой цепко держит в руках древний китайский старик, скорчившийся на коленках. «У старикана с теткой, видимо, не получилось, и он ей за это руку сейчас оторвёт», — ехидно думаю я.

— Ещё в незапамятные времена, — между тем начинает читать за кадром мужской сахарный голос, — китайские врачи могли, даже не прикасаясь к больному, всего лишь по биению его пульса определить характер заболевания, что и положило начало такой современной науке, как телемедицина.

«Ага, — быстро соображаю я, — старик у них, значит, врач. А тётка в истоме на полу, видимо, больная, которую никто не смеет трогать руками, кроме ее мужа. Ну-ну, и что дальше?» Пока я с интересом ожидаю, чем закончится эта телевизионный маразм, на экране, в комнате, где лежит тётка, появляется зловещего вида мужик, обряженный в золотую робу, очень напоминающую древнерусский сарафан, и с громоздким квадратным сооружением на башке, по виду очень тяжелому. Очевидно, по задумке того, кто это снимал, мужик и является тётковладельцем, поскольку при виде его тётка испуганно вздрагивает, но, спохватившись, принимает жалобно вздыхать и томно приподнимает голову. Мрачно покосившись на тётку, актер, играющий мужика, переводит взгляд на старикана и так по-свойски ему кивает, точно спрашивает: «Ну, как она?» Старик почтительно клюёт носом, встаёт с коленок и бодро трусит к мужику вместе с ниткой, забыв, что к нитке привязана тётка.

Чем в итоге закончилась эта ахинея, я так и не узнал, потому что пока я, прикрыв лицо рукой, тихо сам с собой угорал, на плазме появилась до боли знакомая мне больница в городе Осло, в которую я под новый год мотался в командировку, чтобы прочитать норвежским врачам лекцию о тетраде Фалло и которую голос за кадром почему-то упорно именовал Норвежским телемедицинским центром.

— И все же родиной современной телемедицины считается именно Норвегия, — продолжает голос за кадром, и я, окончательно забив на останкинские телеглупости, прикрываю глаза и принимаюсь раздумывать над тем, что меня ждет завтра. Во-первых, завтра, с утра меня ожидает сложная четырехчасовая операция сорокашестилетней женщины из Кисловодска с приобретённым пороком сердца. Во-вторых, опять же завтра, мне надо посмотреть мужчину из Ижевска с дефектом межжелудочковой перегородки. В-третьих, и тоже завтра, мне нужно каким-то чудом успеть попасть в поликлинику, которую обслуживает «Бакулевский», чтобы принять участие в обследовании пациента из Санкт-Петербурга с вторичным инфекционным эндокардитом. В-четвертых, когда мне завтра (или послезавтра) будет звонить Юлия, надо не забыть снять трубку, чтобы попросить её раз и навсегда забыть дорогу в мою квартиру. В-пятых, пора бы мне, наконец, перестать связываться с малолетками типа Женьки, иначе это всё плохо закончится. В-шестых, чтобы это всё не закончилось ещё хуже, нужно в ближайшее время найти себе нормальную любовницу — самодостаточную женщину, которая не будет ждать, что кто-то сделает её жизнь сказкой, а значит, не будет мне мозг выносить всё то недолгое время, что нам отведено быть вместе. А в-седьмых…

— Услуга: вот что важно! Телемедицина — это, прежде всего, услуга для пациентов, — врывается в мои уши мужской баритон и скрип кресла слева.

Очнувшись, вскидываю глаза. Ослепительно-яркий свет. Жадные красные глазки телекамер. Серебристый подиум, синие кресла, плазма с рубленой надписью: «Время говорить». Зрительный зал, напряженно всматривающийся в сцену. И девушка в синем костюме, замершая напротив меня. Очень светлые волосы и очень пристальный взгляд, которым она рассматривает меня. «Что ей надо? Ах да, я же в «Останкино» ...» Поморщившись, дёрнул запястьем, покосился на часы. Ничего себе, оказывается, прошел почти час, как я напрочь выпал из съёмочного процесса!

— Удобство для населения — вот что важно! — продолжает надрываться всё тот же голос слева. Оборачиваюсь: оказывается, голосит Репин. Поймав мой взгляд, Репин проникновенно глядит на меня: — Вы со мной согласны?

Вместо ответа молча пожимаю плечами. Не найдя во мне даже элементарного человеческого участия, Репин раздражённо трясет щекой и поворачивается к Бастрыкину.

— А вот вы знаете, — запальчиво, явно напрашиваясь на дискуссию, начинает Репин, — что дистанционная консультация выгодна, потому что она почти в пятнадцать раз дешевле поездки пациента, живущего в Екатеринбурге, в Москву. Да любой в студии, — отеческий тон и проникновенный взгляд, устремлённый в зрительный зал, — может себе позволить воспользоваться этой услугой. — Новый разворот к Бастрыкину и едкий прищур, обращённый на него: — Так почему же вы не даёте ей ход?

— Простите, а я правильно понимаю, — ловко (и главное, своевременно) вмешивается Аасмяэ, — что в случае необходимости сопровождения пациента медицинским работником в Москву стоимость поездки удваивается?

— Ну да, — теряется Репин, — но…

— Тогда цифры, указанные вами, не совсем точны. Впрочем, предлагаю послушать мнение специалиста. — И тут эстонка обращается ко мне: — Арсен Павлович, а что вы можете сказать относительно преимуществ этой услуги?

«А я могу сказать только одно: у того, как вам тексты писал, предметные знания на обе ноги хромают». Но поскольку включаться в этот дискурс мне совершенно не хочется, то я снова пожимаю плечами.

— Неужели вам нечего добавить? — Аасмяэ удивленно приподнимает светлую бровь.

— К сказанному вами — нет, — чрезвычайно любезно парирую я, и в зале слышится смех.

— Ну что ж, будем считать, что ваше мнение мы услышали, а более развернуто вы выскажитесь чуть позже, — ювелирно подставляет меня Аасмяэ и дружелюбно улыбается Бастрыкину: — А вы, Юрий Иванович? Как вы считаете, какие преимущества телемедицины сегодня являются основными?

— А я, — манерно откидывается в кресле Бастрыкин, — могу повторить только то, что уже не раз говорил: сегодня во главу угла любой отрасли надо ставить технологии. И бюджет нужно пускать не на расширение глобальных телемедицинских центров… — осторожный взгляд на меня, оценивающий мою реакцию, — а на повсеместное качество связи и обучение медиков, потому что надеяться, что телемедицина разовьётся без этого, это, простите, нелепо. К тому же, у половины врачей, — новый, уже насмешливый взгляд, брошенный в мою сторону, — повальное незнание технологий.

«О, вот и по нашему брату проехались!» Откровенно говоря, очень хочется врезать ему в ответ не менее остроумной фразой о том, что у чиновников, занимающихся развитием медицины, нет даже элементарного медицинского образования, но лезть в эту свару мне абсолютно не хочется, так что я продолжаю безмятежно покачивать ногой, разглядывая подиум.

— И что же вы предлагаете? Заморозить социально-значимый проект, пока вы будете наращивать технологии? — невинно замечает Аасмяэ и снова берется за меня: — А вы как считаете?

— А вы считаете, что моё мнение что-то изменит? Законопроекты ведь не с врачами обсуждают, а с теми, кто Интернет прокладывает, — не менее невинно говорю я, и в зале снова слышится смех.

— Во врач даёт! — доносится с первого ряда.

— Вот! Вот такой несерьёзный подход медицинских работников и приводит к тому, что у нас нет и не будет таких замечательных врачей, как в той же Норвегии. И это их специалисты будут к нам приезжать и нас учить, — выстреливает в меня Репин.

«А вот интересно, — думаю я, машинально его разглядывая, — а когда ты сам, чувак, последний раз был в городской поликлинике? Не в той, что обслуживает твой Минздрав, а в самой обычной, бюджетной? Или мне тебе рассказать, как там врачи ухитряются отработать по три смены подряд, да еще и больных на дому обойти?»

— Ай, да поймите же вы наконец, что без технологий сегодня ничего не построишь! — Бастрыкин небрежно машет рукой. — Мы и раньше без технологий отставали, а сейчас отстаём тем более.

— То есть, пока вы будете прокладывать свой Интернет, пенсионеры умереть должны? — взвизгивает Репин.

— Да пенсионеры скорее умрут благодаря вашим минздравовским инициативам, — мстительно парирует Бастрыкин.

— Ну что ж, у нас разгорелась непростая дискуссия. Ну, а я хочу еще вам напомнить, что наша передача посвящена телемедицине, как услуге для граждан, так что я бы попросила экспертов придерживаться заданной темы, — снова весьма своевременно подает голос Аасмяэ.

«А, в-седьмых, — внезапно приходит мне в голову, — было бы очень неплохо найти себе кого-то, похожую на эту эстонку».

И вот, пока Аасмяэ занята тем, что разводит по углам шипящего от обиды Репина и самодовольно ухмыляющегося Бастрыкина, я принимаюсь уже откровенно её разглядывать. С лицом и фигурой всё ясно, в общем, не придерёшься, но что у неё за душой? Этого я не знаю, хотя, исходя из того, что я видел, она умна и сообразительна, и даже мне не дала сбить себя с толку. Действует так, что не забивает гостей, но при этом практически моментально находит способ вывернуться и продолжить это в общем, бездарное во всех смыслах слова ток-шоу так, чтобы оно хотя бы в кадре выглядело достойно. Такие люди не могут не вызывать уважения.

«Вот на этом давай-ка и остановимся, — разбивает мои мысли голос моего разума. — И давай договоримся больше не забывать, что мечтать в тридцать шесть — это нормально. Ненормально в тридцать шесть лет забывать о том, что у тебя есть тайна и одно очень простое правило: никогда не иметь дела с журналистами».

Ну что ж, мой внутренний голос абсолютно прав, и я отвожу от эстонки глаза. За неимением лучшего принимаюсь рассматривать зрительный зал, подиум, декорации, Репина и Бастрыкина, снова взявшихся рвать друг друга. И тут Аасмяэ, очевидно, решив, что раз я смотрел на неё, то мне от неё что-то нужно, начинает осторожно перебираться поближе ко мне. Пристроившись рядом с моим креслом, чуть наклоняется и, не меняя выражения лица, одними губами спрашивает:

— Арсен Павлович, вы хотите высказаться? Хорошо, как только Юрий Иванович закончит, то я обязательно дам вам слово…

«Интересно, что у неё за духи? Впрочем, какая разница…»

— Нет, не хочу. Простите, а когда съёмки закончатся? Просто мы уже два часа тут сидим...

И хотя я сказал это тихо, Бастрыкин и Репин всё-таки меня услышали. Ошалело моргнув, с трудом отрываются друг от друга. Репин недоуменно тянет вверх седоватую бровь. Бастрыкин надменно оттопыривает губу.

— А может, и уважаемый врач подключится к нашей дискуссии? — с редкой задушевностью предлагает Бастрыкин. — А то мы с коллегой всё сидим и разговариваем… о вас… и для вашей же пользы. А вы смотрите на нас с таким видом, словно вас это не касается.

Кое-где в зале раздаются смешки, зрители весело переглядываются. С первых рядов доносится шепоток, и кое-кто из зрителей уже откровенно тянет шеи вперёд и с любопытством ждет, чем ответит чиновнику зарвавшийся врач. Но я продолжаю молчать, и Бастрыкин бросает на меня презрительный взгляд. А Репин, хрустнув пальцами, глубокомысленно бросает в воздух:

— Н-да… вот из-за такого отношения бюджетных работников в нашем государстве всё наперекосяк.

— Позвольте напомнить вам, что наше ток-шоу не подразумевает подобные выпады, — вспыхивает Аасмяэ, явно пытаясь прийти мне на помощь, но это, как ни странно, и добивает меня.

«Будет скандал», — предупреждает меня подсознание.

«Да плевать, надоело!»

— Ну, если вы так настаиваете … — жду, когда стихнет зрительный зал. Дождавшись относительной тишины, перевожу взгляд в первый ряд, потому что галёрки мне просто не видно. — Начнем с того, что телемедицина родилась не «в незапамятные времена, в Китае», а конкретно в 1905 году, в Голландии, когда профессор Эйтховен произвел из своей домашней лаборатории трансляцию электрокардиограммы в университетскую клинику, находящуюся в полутора километрах от его лаборатории. Теперь что касается «норвежского телемедицинского центра», который нам тут показывали… — игнорируя потрясенные взгляды Аасмяэ, перевожу глаза на Репина. — Вообще-то, это не телемедицинский центр, а норвежская больница, которая называется Haukeland. И, к слову, у вас в Минздраве с 2005 года находится документ, согласно которому часть лучшей ординатуры этой норвежской клиники проходит регулярное обучение у нас в «Бакулевском» в целях повышения квалификации. Так что пока еще мы учим их, а не они нас.

Пока Репин идёт багровыми пятнами, поворачиваюсь к Бастрыкину:

— Теперь, что касается вашей ремарки...

— Это какой же? — снисходительно улыбается тот, но машинально подбирается в кресле.

— А той, что про технологии. Да будет вам известно… — мерно покачиваю ногой, — что в нашей стране телемедицинский бум пришёлся ещё на шестидесятые годы прошлого века, когда Интернет ещё только планировался, и при первых полётах человека в космос в СССР уже вовсю использовался специальный телемедицинский комплекс, который дистанционно отслеживал работу всех жизненно важных органов космонавта и передавал эти данные на землю.

— То есть? — замирает Бастрыкин.

— Теперь, что касается услуг… — игнорируя его, перевожу взгляд в зрительный зал, замерший и притихший. — Я не знаю, зачем вам тут два часа вдалбливали в головы, что телемедицина — это услуга для пациентов, если это услуга для врачей — по сути, консультация одним врачом другого. Так сказать, посильная помощь в сложных случаях диагностики. Но именно помощь, потому что только ваш лечащий врач несёт за вашу жизнь всю ответственность.

— Да уж, в нашем-то государстве… — придя в себя, заводит свою любимую песню Репин.

— А что касается «нашего» государства… — подхватываю я и, стараясь не замечать серых распахнутых женских глаз, перевожу взгляд туда, где как мне кажется, должен сейчас находиться тот или та, кто здесь всем управляет. — Я не знаю, как устроено телевидение, но, как сказал один очень хороший писатель, государство, где ты живёшь, надо не осуждать, а либо его уважать и защищать его, либо уезжать из него, потому что всё остальное — лакейские пересуды на кухне[6].

В оглушительной тишине, точно все зрители полегли, отравленные новым, ещё не известным им газом, посмотрел на вмерзшего в кресло Репина, на грызущего заусеницу Бастрыкина. Не дожидаясь, когда меня вежливо попросят из студии за то, что я сорвал передачу, поднимаюсь сам. Расстегнул пиджак, снял микрофон и приёмник и положил всё это уже в пустое кресло. Кивнул на прощание Бастрыкину, Репину, обошёл застывшую у моего кресла эстонку и по ступенькам сбежал вниз с подиума. В пару шагов преодолел короткий проход, ведущий к выходу из студии. Охранник, помедлив, толкнул мне дверь, и я оказался в пустом и до странного безлюдном холле. Впрочем, по коридору всё также бегали телевизионщики и массовка, разговаривая по мобильному или перебрасываясь фразами:

— К Малахову успеваем?

— Да.

«Специфика телевидения…» Усмехнувшись, приваливаюсь спиной к холодной шероховатой стене. Сделал глубокий вдох. Впитывая лёгкими острый запах «Останкино», пахнувший человеческим театром и табаком, я подумал о том, что я наконец-то свободен — освободился раз и навсегда, и что больше я сюда не приду, потому что меня больше не позовут сюда. И что завтра мой шеф будет жутко зол на меня, но если меня не вырежут, то и он очень быстро сообразит, что моё «выступление» пошло «Бакулевскому» только на пользу. И что единственное, о чём я ещё буду жалеть — хотя очень и очень недолго — это о том, что у меня не было, да и быть не могло, никаких шансов с эстонкой».

2.

Телецентр «Останкино», ток-шоу и спустя полчаса после него.

«— Охренеть, — в мёртвой тишине, в моём наушнике медленно и почтительно произносит Димка.

— Аасмяэ, ты соображаешь, что ты наделала? Сколько раз тебе в этот чёртов наушник орать, что ты должна была додавить Сечина? А ты вместо этого — и-и-и! И в итоге он у тебя полпередачи смеялся, потом отдыхал ещё полпередачи, а в конце так вообще её успешно сорвал. А ты в это время — а-а-а! — истерично визжит в моём ухе Лида.

— Рит, — прорываясь сквозь её дикие вопли, отвернувшись от камер, тихо и быстро говорю я, — ты меня слышишь?

— Да, — растерянно отзывается Ритка.

— Догони его. Догони и задержи.

— Э-э? — ошарашенно тянет Ритка.

— Сейчас, — режу я. — Как угодно. Мне нужно.

— Ясно.

Марго отключается, а я на негнущихся ногах разворачиваюсь к зрительному залу. Глушу в себе панику, вызванную не столько фразой Сечина о том, что телемедицина — это услуга для врачей, а не для пациентов, сколько тем, с какой уверенностью он её произнёс, и выдаю, пожалуй, самую незамысловатую из всех сказанных мной в жизни шуток. Но даже такая простая реприза приводит зрителей в чувство. Люди начинают постепенно оживать, неуверенно улыбаться и переглядываться. Краем глаз отмечаю, как понемногу расслабляется вмерзший в кресло Репин, как перестал грызть ногти Бастрыкин. Кое-кто в зале даже смеётся:

— Нет, потрясающий врач, конечно — чтобы так всех уделать за пару минут, особый талант требуется.

— Как вы сказали, его зовут?

— Сечин. Арсений Павлович, кажется…

«Сечин, Арсен Павлович», — машинально поправляю я, и перед глазами снова встаёт лицо мужчины, который очень похож на Данилу. Вернее, этот взрослый мужчина был похож на Данилу те очень недолгие пять минут до начала ток-шоу, пока рассматривал меня с необидным юмором и любопытством. Всё остальное — и это его выверенное, как деления стальной линейки, хладнокровие, и чисто мужская манера спокойно и чётко произносить все слова, даже очень обидные для собеседника, и характерная особенность небрежным движением забрасывать ногу на ногу, а, главное, щедро отпущенный ему Богом дар при желании игнорировать тебя — да так, что ты моментально чувствуешь себя пустым местом, — к привычкам моего Даньки никак не относится. Но больше всего их с Сечиным разводит по разные стороны баррикады выражение их глаз.

Я знаю, о чём говорю: я битых два часа наблюдала за Сечиным. Разница в том, что у Даньки, когда он ожесточается, взгляд становится злым и трогательным, как у загнанного волчонка. А в Сечине не меняется ничего. По-моему, этот мужчина в принципе не напрягается. Лично я могу только мечтать о таком выражении лица, на котором эмоции не читаются. Впрочем, Марго предупреждала меня, как Сечин это использует. Но с этим его «уникальным даром» я ещё разберусь, сама, когда доберусь до него и мы с ним поговорим по душам, один на один. А пока я выбрасываю из головы все глупости и сосредотачиваюсь только на том, чтобы спасти то немногое, что осталось от передачи благодаря потрясающему (во всех смыслах этого слова) Сечину.

В итоге, устроив под занавес небольшую дискуссию между Репиным и Бастрыкиным, которые, опомнившись, в конце ток-шоу чуть ли не расцеловались, делаю так, чтобы при монтаже передача смотрелось гармоничным единым целым, если вырезать из неё Сечина, — или же, если «Бакулевский» будет настаивать на включении его «выступления» — то при помощи того же монтажа влить в общую запись его безобидный экскурс в историю телемедицины, ну и, на мой взгляд, довольно удачную реплику о враче, отвечающем за жизнь больного. Успешно сворачиваю передачу, прощаюсь с гостями, жизнерадостно улыбаюсь зрителям и ухожу с площадки. Устало откидываю занавеску, отделяющую студию от рабочих помещений, и тут в моём наушнике снова появляется Лида:

— Аасмяэ, сейчас же ко мне. Бегом!

— Лида, давай попозже? Я выдохлась, честно.

— Зато я с тобой ещё не закончила — а-а-а! Я тебе раз и навсегда объясню, кто в студии главный, и что лично ты должна делать, когда слышишь мои команды и — и-и-и!

«Слушай, Лида, а не пошла бы ты?»

Окончательно остервенев, вырываю из уха наушник, выдираю из-за пояса брюк приёмник, чуть не сломав его хлипкий зажим. Не хуже Сечина (правда, тот спокойно положил всю эту атрибутику в кресло) сую наушник с приёмником в руки выросшей на моём пути растерявшейся Тане и на секунду забегаю в гримёрку. Наплевав на сумку (мне потом её кто-нибудь принесёт), выгребаю из сумки портмоне и мобильный и выскакиваю обратно в предбанник, где уже потихоньку начинает собираться вся съёмочная группа. Цепляю глазами притихшего Генку, Таню, с потерянным видом тискающую в руках мой наушник, вычленяю взглядом спокойного, но довольно бледного Димку, поправляющего рукава свитера. Поймав мой взгляд, Димка тяжко вздыхает и виновато поднимает вверх руки.

— Саш, прости, — начинает он.

— Передачу наспех лепили?

— Было, — равнодушно пожимает плечами Димка.

— Ах, было... может, тогда отойдём?

Кивнув на прощание ребятам, решительно направляюсь к выходу. В паре метров от меня бодро трусит Димка. Через секунду мы дружно вываливаемся в коридор, опоясывающий студию. Свежий воздух, легкий сквознячок, скользнувший по моей взмокшей от пота спине, мягкий свет, не раздражающий воспалённую софитами студии сетчатку глаз — всё, как мне сейчас требуется.

— Дверь прикрой, — советую я. Абгарян послушно захлопывает дверь. — Сигареты есть? — Димка достаёт из заднего кармана джинсов распечатанную пачку «Парламента». Похлопав себя по бокам, выуживает жёлтый «Крикет» и даёт мне прикурить. — Спасибо, — я делаю затяжку и выдыхаю горький дым. — Дима, так кто велел гнать в эфир сырой материал?

Я стараюсь произносить это ровно, хотя от меня, по-моему, сейчас искры летят.

— Саш, не начинай. — Димка брезгливо морщится.

— Дима, кто? Лида? Генеральный? Игорь?

Димка, не моргая, глядит на меня.

— Значит, всё-таки Игорь, — я прикусываю губу. «Опять он меня подставил…»

— Саш, мы до последнего момента подводки готовили под чиновников, а не под квалифицированного врача. Никто до последней минуты не знал, что Сечин придёт на передачу. А когда это выяснилось, то переделывать что-то было уже поздно, — пытается вразумить меня Димка. — Саш, никто не виноват.

— Да. Безусловно. — Оценив бледное, но решительное лицо Димки, который никогда никого не сдавал, одним движением тушу «бычок» о железную петлю двери и щелчком отправляю окурок в стоящую рядом коробку, исполняющую роль мусорницы. Разворачиваюсь к нише лифтов, спрятанной в конце холла, делаю шаг вперед, когда слышу позади покаянное:

— Саш, ну честно, прости...

Помедлив, бросаю из-за плеча:

— Ладно. Но будешь должен.

— Не вопрос! — повеселевший Димка, радуясь, что он так легко отделался, берётся за ручку двери, собираясь вернуться в студию, но спохватывается: — Саш, а что Лиде сказать, если она будет тебя искать?

— Скажи, я домой поехала.

— А телефон?

— Выбросила.

Димка фыркает и, кивнув, исчезает за дверью. Я на ходу достаю мобильный и, недолго думая, блокирую в нём Игоря, а заодно и Лиду. Почти на сбавляя шага, листаю последние вызовы, нахожу нужный, нажимаю на кнопку и прикладываю телефон к уху.

— Да, Саш, — на пятом гудке жизнерадостно чирикает Ритка.

— Где он? — не тратя время на сантименты, интересуюсь я.

— Кто?

— Сечин.

— А он в гримёрке у Алика.

Пауза.

— С ума сошла? — Я замираю с приподнятой в воздухе ногой.

— Ну, вообще-то, он сам туда попросился, — ухмыляется Ритка.

— Зачем, о Господи? — Приваливаюсь к кирпичной стене напротив шахты лифта. Сообразив, что я тут вообще делаю, тяну вперед руку и нажимаю на кнопку лифта с вырезанным значком «вверх».

— Он сказал, что грим хочет смыть.

— А-а…

«Непрошибаемый», — приходят мне на память слова, сказанные Риткой о Сечине.

«Непрошибаемый, значит? Ну ничего, — кровожадно думаю я, — значит, придётся его «прошибить».

— Всё, сейчас буду.

Нажав на отбой, сую телефон в портмоне, портмоне — под мышку. Где-то в шахте, внизу подо мной, уже гремит поднимающаяся вверх коробка. Остановившись на моём этаже, лифт пару раз звучно вздрагивает и с треском распахивает передо мной две железные створки. Шагаю в кабину, пахнущую старым мокрым линолеумом, киваю ехавшей в лифте изумлённой уборщице, укомплектованной синим халатом, шваброй и ведром с грязной водой:

— Здрасьте.

Пожилая женщина, озадаченно оглядев мой студийный костюм, едва слышно здоровается и на всякий случай отступает подальше. Я бью костяшкой пальца по круглой кнопке с выведенной на ней «шестёркой». Пара секунд полёта вверх, и лифт выпускает меня в очередной коридор.

Вообще-то я много раз слышала, что для непосвященных фраза «коридоры «Останкино» звучит благоговейно, но на деле хорошего мало: телецентр на девяносто процентов состоит из рабочих цехов, а по коридорам можно блуждать бесконечно. Меня, сколько я себя помню, всегда очень занимал один вопрос: а в телецентре хоть у кого-нибудь есть общая схема всех коридоров, лестниц, подсобок, закоулков, студий и кабинетов? Я, например, предпочитаю ходить по «Останкино», избегая малоизученных троп. А вот Марго и Димка, пожалуй, два известных мне человека, кто в «Останкино» ориентируется так же хорошо, как у себя дома.

Стоя в холле, у лифта, пытаюсь сообразить, где находится гримёрка Алика. Вспомнив, что это помещение граничит с мужским туалетом, отправляюсь на поиски, разглядывая однотипные закрытые двери. А вот и «заветная», нужная мне дверь, на которой чьей-то заботливой рукой приклеен на скотч перевернутый треугольник. Покрутив головой, замечаю в паре метров от неё другую дверь с латунной табличкой: «Гримуборная».

Пользуясь тем, что в коридоре сейчас никого нет, набираю в лёгкие воздух. Делаю один большой вдох и один хороший выдох. Через секунду, уже вальяжно помахивая своим синеньким портмоне, направляюсь к двери и останавливаюсь перед ней. Вообще-то, перед тем, как входить в комнату, следует постучать, но еще не остывшие воспоминания о том, как Сечин неплохо «поимел» меня в студии, алчут возмездия, так что я исполняю одновременно сразу четыре вещи: стучу в дверь, спрашиваю: «Можно?», не дожидаясь ответа, распахиваю дверь и переступаю через порог. Увиденное заставляет меня окаменеть на месте.

И дело даже не в том, что предусмотрительной Ритки в гримёрке нет: на широком белом подоконнике, заставленном ароматическими свечками, обхватив руками тощенькие коленки, сидит заливисто хохочущий Алик и влюбленными глазами глядит на высокого стройного мужчину, который стоит в центре комнаты и энергично трёт мокрую голову полотенцем. На мужчине знакомые мне узкие чёрные брюки, белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, ботинки из чёрной замши…

«Э-э… Сечин?!»

— Ой, Арсен Павлович, я не могу, — булькая от смеха, с трудом произносит Алик и вытирает глаза. — Ну, а дальше что было?

— А дальше я ему говорю… — весело доносится из-под полотенца тот самый голос, который ещё полчаса назад холодно и расчётливо убивал всю студию, — вам, батенька, в вашем возрасте надо не водки бояться, а… — Сечин убирает от лица полотенце, — недосыпа, — медленно произносит он, и наши глаза встречаются.

Тогда, в то мгновение, навсегда разделившее мою жизнь на «до» и «после», я ещё не знала, что пройдёт совсем немного времени, и выражение этих глаз, сейчас с улыбкой смотрящих на меня, навсегда изменится. Ну, а пока я ошеломлённо (и, кажется, даже приоткрыв рот), разглядываю прозрачные зеленоватые глаза, наполненные теплом смеха. Какие они, эти глаза? Потрясающие. Да. Нет. Я не знаю. Я вообще ничего понять не могу, потому что в них ток, юмор, жизненный опыт, магнит — и удивительное обаяние, обрамлённое угольными ресницами. Эти глаза смотрят так, что я начинаю таять, как шоколадка в руке у пленительного мальчишки. Ловлю себя на мысли о том, что мой взгляд начинает скользить по мужским скулам, по изогнутым в улыбке губам, по влажным вискам и опускается ниже.

Интересно, он очень нравится женщинам? Смуглая шея с бегущей вниз каплей воды... Интересно, она солёная? Блеснув, капля скатывается в V-образную ямку между ключицами, открытую распахнутым воротом... Развёрнутые плечи, узкие бедра, мускулы рук, которые упруго ходят под тонкой тканью рубашки... Интересно, а я ему нравлюсь? Сильные запястья с дорожкой тёмных волос, стальной браслет часов и изящные, длинные пальцы... «Руки хирурга, мужчины, любовника», — приходит мне в голову, и эта мысль мгновенно отрезвляет меня. Интуиция стремительно выбрасывает вверх красную карточку.

«Он мне не по зубам», — с оглушительной ясностью понимаю я.

«А вдруг?» — упрямо подначивает меня живущая во мне женщина.

— Ой, Саша, приве-е-ет! Как хорошо выглядишь, похудела, и хорошо, что не загорела там, у себя в Отепя!

Окончательно стряхнув наваждение, поворачиваюсь на голос Алика. Улыбаюсь. Алик, прошелестев клетчатой тканью брюк, скатывается с подоконника и несётся ко мне. Расцеловываемся, как подружки. Алик манерно чмокает воздух рядом с моей щекой и принимается рассматривать моё лицо. Хмурит брови, выведенные татуажем.

— Саш, а кто тебя красил? — в своей любимой манере начинает он.

— Девочки, ты же знаешь, — отвечаю я, одновременно косясь на Сечина.

Помните, я говорила, что этот мужчина не напрягается в принципе? Так вот, я ошиблась: он, по-моему, везде чувствует себя, как дома. С лёгкой улыбкой поглядывая на нас с Аликом, бросил полотенце на спинку стула, не спеша раскатал завернутые рукава рубашки. Порылся в брючном кармане и выудил две серебристые, сверкнувшие при свете ламп, запонки. Вставил узкие столбики зажимов в длинные прорези манжет, отвернулся и направился к вешалке. Одним движением поднял вверх воротник рубашки, другим сдёрнул с рожков вешалки галстук.

— Я бы тебе лучше грим наложил, — ревниво поглядывая то на меня, то на Сечина, замечает Алик.

— В следующий раз обязательно к тебе приду, — обещаю я.

Сечин, с интересом наблюдая за нами в зеркале, принимается неторопливо вывязывать узел галстука.

— Саш, а ты чего пришла? — наконец доходит до Алика.

— Да вот, решила с Арсеном Павловичем поближе познакомиться, — отвечаю я довольно нейтральным голосом, хотя в нём, по-моему, всё же скользит ирония. Сечин, кажется, тоже прячет улыбку и возвращается к вешалке. Теми же ровными, спокойными, сводящими меня с ума движениями снимает с пластиковых «плечиков» свой пиджак и надевает его. Вытянув руку, поправляет манжеты рубашки и бросает задумчивый взгляд на часы.

«Сейчас попрощается и уйдёт», — моментально приходит мне в голову.

— Арсен Павлович, простите, а вы не уделите мне пять минут? Я бы хотела с вами поговорить. И позвольте представиться ещё раз: Александра Аасмяэ. Можно просто Саша, — высвободившись из объятий Алика, я решительно делаю шаг к Сечину и протягиваю ему ладонь. Сечин, явно забавляясь, прикусывает губу, но берёт мою руку в свою.

«Лучше б я это не делала», — слишком поздно понимаю я.

Тёплая кожа, сила суставов и брызнувший в меня ток. Есть такое выражение: магия прикосновений. И мне в ответ уже отчаянно хочется сжать его руку или поближе рассмотреть его пальцы, запястье с тонкой белесой ниткой застарелого шрама, прикоснуться ладонью к его подбородку с иголочками щетины, чтобы понять, какая она на ощупь — мягкая или жесткая?

Что это было? Это было смешно. Это было влечение. Я и сама не знаю, что со мной тогда приключилось — просто я очень давно запретила себе испытывать подобные чувства к мужчине.

— Очень приятно, — между тем спокойно говорит Сечин. Заметив, что мои пальцы дрогнули, он легко отпускает их. — Хорошо, у меня есть полчаса. Но, извините, не больше.

«Это что, такая манера, пряник и кнут?» Я злюсь на него, на себя и почему-то даже на Алика. От колкой остроты, сейчас вертящейся на моём языке, Сечина спасает лишь то, что Даниле по-прежнему нужна его помощь.

— Нет, нет, я вас не задержу, — выдавливаю независимую улыбку я. — К тому же, через полчаса мне тоже надо уезжать из «Останкино». Кстати, а вы не против выпить со мной кофе? Я вас приглашаю, — непринуждённо предлагаю я, вальяжно помахивая своим портмоне. Бросив взгляд на мой пухленький кошелёк, Сечин иронично приподнимает бровь, но спокойно кивает и протягивает руку Алику:

— Алик, спасибо и до свидания.

По интонации Сечина невозможно понять, о чём он сейчас думает. Зато по горестному выражению лица поникшего Алика очень легко догадаться, что он готов на всё, лишь бы Сечин остался с ним — и, желательно, навсегда.

— До свидания, Арсен Павлович, был очень, очень рад знакомству, — в конце концов, смиряется с неизбежной потерей Алик и долго трясёт его ладонь. Заглядывает Сечину в глаза и, тяжко вздохнув, отпускает её. Коротко и небрежно бросает мне: «Пока, Саш», и, ссутулившись, бредет к креслу, на котором висит полотенце, забытое Сечиным. «Похоже, это полотенце Алик теперь себе заберёт», — наблюдаю с легким ехидством, как Алик бережно и любовно складывает махровую ткань вчетверо. Сечин возвращается к вешалке и ловко цепляет согнутым пальцем дублёнку. Перекинув её через плечо, толкает дверь и вежливо придерживает её для меня, пока я, тайком вдохнув мягкий запах его влажных волос и ненавязчивый, чисто мужской парфюм, выскальзываю из гримёрки.

Мы выходим в коридор. Я веду Сечина к лифтам. Мы идём рядом, практически бок о бок. Гулкая тишина коридора поглощает стук моих каблуков и размеренный шаг Сечина. Он молчит, и это молчание начинает меня тяготить: оно словно заваривает в воздухе нечто, напоминающее незаданный вопрос, невысказанный намёк, нагнетая странное и ненужное мне напряжение.

— Вам не понравилась передача? — решаю прервать молчание первой.

— Нет.

«Ничего себе! А он прямолинейный…»

— Почему? — покрепче перехватываю портмоне, которое ездит под мышкой.

— Потому что такие вещи надо готовить тщательнее.

— Увы, тут вы, к сожалению, правы, — помедлив, нехотя признаюсь я. — Но было хоть что-то, что вам понравилось?

«Я даю вам подачу. А вы бы вполне могли мне сказать, что вас заинтересовало закулисье «Останкино», своеобразная магия съемочного процесса, ну или хотя бы, что вас развлекла гостевая гримёрка у Алика и проделки Марго, которая попыталась вас обуздать. А я бы на это ответила, что да, так тоже бывает. Потом я спросила бы вас о вашей работе и о том, почему вы выбрали такую профессию, и здесь наш разговор обрел бы нужный мне дружеский и доверительный тон, который позволил бы мне намекнуть вам, что мне очень нужна ваша помощь. И вы, чуть поломавшись для вида, как это делают все занятые врачи, согласились бы посмотреть Данилу. А я бы вам заплатила, и вы…»

— Вы.

«Что?» Я замираю.

Отмерев, разворачиваюсь к Сечину. Он стоит напротив меня. На высоких каблуках я почти с него ростом. Рассматривая его спокойные глаза, я силюсь понять: он что, решил меня склеить?

— Мне понравилось, как вы работали перед камерой, — невозмутимо, как втолковывают ребёнку, что дважды два — четыре, поясняет мне он.

— Ах, это, — смущённо смеюсь. — Спасибо, это приятно.

— И если б не вы, — тем же ровным голосом продолжает Сечин, — то эту передачу вполне можно было бы отправить в трэш. Но у вас, по всей видимости, есть редкий дар журналиста даже глупости обращать в золото.

— И вы, видимо, поэтому решили мне ток-шоу сорвать? — с легкой иронией интересуюсь я.

— А что, там было что срывать? — моментально парирует Сечин.

«Так, похоже, он не клеит меня: он меня провоцирует».

Смотрю в невозмутимые и насмешливые глаза, и тут мне в голову приходит одна чудесная мысль. Кажется, я теперь знаю, как подобраться поближе к нему и сделать так, чтобы он согласился взять Даньку на консультацию. Покатав эту идею в голове так и сяк, быстро составляю в уме нехитрый план действий. Для начала отказываюсь от поездки с Сечиным в грузовом лифте и подвожу его к более опрятной лестнице, ведущей на этаж, где находится некое подобие ресторанного дворика. Пока самоуверенный врач в очередной раз воспитанно придерживает для меня дверь, я просачиваюсь мимо него в узкий проём и как бы мимоходом спрашиваю:

— Арсен Павлович, скажите, а какой, на ваш взгляд, должна быть авторская программа о телемедицине?

— Что значит «авторская»?

Я спускаюсь на первую, ведущую вниз, ступень крутой лестницы.

— Ну, смотрите, — начинаю неторопливо втолковывать ему я, — «авторская» означает, что журналист — например, я — выбирает какую-нибудь интересную тему, получает одобрение руководства, самостоятельно строит сюжет, подбирает подходящих героев и… — ещё один шаг вниз, — снимает передачу так, чтобы она была интересной зрителям и не вызывала бы отторжения у специалистов. У меня как раз закончился первый авторский проект, и я хочу выпустить вторую передачу. И эту новую передачу я бы хотела сделать о телемедицине, построив сюжет на том, что вы попытались донести до людей там, в студии. Только я бы изложила это более развёрнуто и обязательно сделала бы акцент на том, что в действительности представляет собой эта услуга. — Развернувшись на узкой лестничной площадке, рассказываю Сечину всё то, что безуспешно пыталась вбить в голову Лиде.

— Да? А, знаете, это неплохая мысль. — Сечин окидывает меня задумчивым взглядом и чуть снисходительно улыбается: — К тому же, у вас, с вашей настойчивостью, это должно получиться.

Скажите, вы знаете, что чувствует семнадцатилетняя школьница, которую хвалит её школьный учитель, на протяжении последних трех лет остававшийся её первой любовью? Не отвечайте, я вам скажу: невероятную гордость («Он меня понял!», «Он меня оценил!») и желание вцепиться ему в руку зубами («Я же женщина, ну посмотри на меня! Посмотри…»). Вот это ровно то, что сейчас чувствую я. За двумя исключениями: мне давно не семнадцать лет. И Сечин мне — не учитель.

— Здорово! — моментально выстреливаю я. — Но есть один нюанс: мне потребуется помощь специалиста. Как, Арсен Павлович, поможете мне с передачей?

«Ну давай, попробуй сейчас однозначно сказать: «Нет». Но ты не будешь — ты не такой. Я уже поняла, что ты не любишь терять лицо ни при каких обстоятельствах». Мысленно поставив себе «пять» за расставленную западню, я с улыбкой гляжу на Сечина, ошеломлённого моим натиском и, главное, внезапностью моей выходки. Впрочем, в себя он приходит быстро. По-моему, даже быстрее меня. Я бы даже сказала, что он и вовсе не дёргался, если бы не заметила, как подпрыгнула дублёнка на его плече, когда он машинально сжал пальцы в кулак.

— Саша, а сколько по времени снимается подобная передача? — разглядывая меня, осторожно интересуется Сечин.

«Хочешь мягко дать задний ход, сославшись на то, что у тебя загруженный график?»

— А жёстких сроков у меня нет, — продолжаю радовать Сечина я. — Могу снимать хоть полгода.

— Полгода? — удивляется он. — Но ведь тогда эта передача будет дорого стоить.

— Ничего страшного, у меня хорошие отношения с руководством, оно потерпит, — жизнерадостно обещаю я и мысленно передаю привет Игорю. Сечин глядит на меня так, словно я НЛО, залетевшее в его «Бакулевский».

— Ну, соглашайтесь, Арсен Павлович, вы же хотите, чтобы «дорогая» передача получилась интересной и познавательной? — добиваю я Сечина, с удовольствием ощущая его моральные корчи.

— Саша, у меня график плотный, — в конце концов признается он.

— Ничего, я под вас подстроюсь.

— Я смогу выделять вам максимум по полчаса в день, — предупреждает Сечин.

— Так и быть, — улыбаюсь я.

— Вы всё-таки хотите дать мне второй шанс? — Он тоже улыбается, но смотрит как-то странно и даже загадочно.

«Второй шанс? Что он имеет в виду?»

— Вы насчёт сорванного вами ток-шоу?

— Нет… Не важно, забудьте. Саша, у меня характер жуткий, — он уже фыркает.

— Уговорили, — киваю в ответ, и Сечин смеётся:

— Ладно. Вы меня — тоже.

Очень довольная тем, как я провернула первый этап задуманного, сбегаю на несколько ступенек вниз и поворачиваюсь к Сечину:

— А мы, кстати, уже пришли. Кофе ждёт вас за этой дверью.

Не сводя с меня этого странного и задумчивого взгляда, Сечин медленно спускается вниз и, остановившись рядом со мной, толкает дверь для меня. Собираюсь юркнуть в проём, когда слышу:

— А вы молодец, Саша.

И это уже совсем другой голос: низкий, уверенный — и пробирающий меня до костей. Вскидываю голову, заглядываю в его зрачки — и забываю, как дышать. Зато с оглушительной ясностью понимаю, что имела в виду Марго, когда сказала, что Сечин при желании может трахнуть глазами. Ощущение находящейся в сантиметре от моей кожи его руки, ненавязчивый аромат парфюма, живое, тёплое, сильное тело рядом — всё расплывается в пятна и распадается на куски, потому что остаются только его глаза: острые, жёсткие. Знающие.

«Господи, — всполошенным воробьём мечется в моей голове, — такое ощущение, что с меня одежда спадает». Сглотнув, инстинктивно отступаю на шаг. Почему-то очень хочется прикрыться руками. За неимением лучшего покрепче вцепляюсь в своё портмоне, а лицо Сечина снова неуловимо меняется. В его проницательных зеленоватых глазах появляется насмешка, окатившая меня ледяной водой, уголок рта изгибается в улыбке, точно Сечин только что подшутил надо мной, сыграв со мной в соблазнителя.

— Саша, я кофе не пью, — дружелюбным голосом произносит он, а у меня мурашки по коже бегают. — Там, в вашем заведении, чай есть? — Я киваю и, кажется, начинаю приходить в себя. — Кстати, — невинный взмах длинных ресниц и короткий взгляд на часы, — у нас осталось всего пятнадцать минут.

Сечин убирает ладонь от косяка и придерживает для меня дверь. Я молча просачиваюсь мимо него в коридор.

Кто-нибудь, скажите мне, как он это делает?

***

Надо сказать, что в телецентре достаточно много мест, где можно перекусить. Расположены они преимущественно в зданиях АСК-1 (большое) и АСК-3 (малое). Правда, ветераны «Останкино» до сих пор с ностальгией вспоминают подземный ресторан телецентра, где, по слухам, была барная стойка длиной аж в сто метров, а пирожные пекли настолько шикарными, что телевизионщики набивали ими огромные жестяные бобины из-под плёнки и приносили эти пирожные домой, чтобы угостить невиданной выпечкой родных и близких. Говорят, что этот ресторан в ближайшем будущем собираются восстановить, но пока все планы ограничиваются лишь разговорами, так что самым пафосным и дорогим в телецентре остаётся ресторан на одиннадцатом этаже, куда ходят преимущественно большие боссы, а самым дешевым — кафетерий в АСК-3, торгующий пиццей и незамысловатыми сосисками в тесте. К слову, эта забегаловка заслужила в народе меткое прозвище «задний проход» из-за своего расположения (кафетерий находится в холле у служебного входа на противоположной от главной, «лицевой» стороны телецентра).

Но самым демократичным и самым популярным в «Останкино» все-таки считается «Джонка» — некое подобие типичного ресторанного дворика, где обедают практически все. «Джонка» объединяет в себе несколько столовых, закусочных и кафе самообслуживания. Именно здесь и находится крошечный бар «Стандарт» — конечная цель нашего с Сечиным путешествия. Бар немного походит на скандинавские кафе (широкие светлые окна, гладкие бежевые стены и коричневые деревянные столики) и выживает в конкурентной среде «Джонки» благодаря двум вещам: во-первых, из-за отсутствия суши в нём никогда не бывает наплыва людей, поэтому здесь можно поговорить спокойно. И, во-вторых, здесь работает официанткой бойкая хохлушка Маруся, которая, по словам иногда поразительно вредного Димки, «ухитряется соответствовать всем вкусам останкинского руководства».

Дойдя с Сечиным до бара, я заглядываю в помещение через стеклянную дверь. Убедившись, что в заведении никого нет (если не считать Маруси, устроившейся за стойкой с книжкой, и двух неизвестных мне молодых людей, которые сидят за расположенным прямо у входа столом, пьют «минералку» и о чем-то мирно беседуют), не дожидаясь помощи Сечина толкаю стеклянную дверь и, пока врач ловко перехватывает её, здороваюсь:

— Маруся, привет!

Получив в ответ беглые любопытные взгляды ребят и характерное Марусино: «Саня, вiтаю[7]!», направляюсь к столику, который стоит в самом дальнем углу, у окна, и не заметен из коридора. Отсеяв таким образом нежелательные визиты знакомых, которые могут увидеть меня из-за стеклянной двери и подойти, чтобы поздороваться, устраиваюсь за облюбованным мной столиком. Сечин, пройдя следом, с интересом осматривается вокруг.

— Арсен Павлович, здесь вешалки нет, — дружелюбно предупреждаю я. — Дублёнку можно повесить на стул.

Сечин, продолжая с любопытством рассматривать бар (стойка темного дерева, стеклянная, начищенная до хрустального блеска, витрина, за которой батареей выставлены прохладительные напитки, плюс зеленый высокий напольный цветок в горшке у окна и подвешенная под потолок плазма, на экране которой крутятся музыкальные клипы), бросает дубленку на спинку соседнего стула и усаживается напротив меня. Я тяну к себе клеенчатую папку с нехитрым меню. Раскрыв папку, кладу её обратно на стол и разворачиваю меню лицом к Сечину. Покосившись на папку, Сечин поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Мне не надо, я меню уже наизусть выучила. — Я улыбаюсь чуть покровительственно, но при этом боязливо шарю глазами где-то в области переносицы Сечина. Почему-то после сцены на лестнице я никак не могу заставить себя смотреть ему прямо в глаза. Сечин, кивнув, преспокойно утыкается носом в меню. Я рассеянно слежу за клипом Тимура Валеева, модного этой зимой. Маруся, покусывая белыми зубками самодельную закладку для книги (серебристая обертка из-под шоколадки, сложенная в узкую ленту), жадно пробегает глазами книжные страницы. Молодые люди, покосившись на плазму, сворачивают разговор и встают. Тот, что помоложе, роется в кармане брюк и бросает на стол сторублёвки.

— Маруся, мы рассчитались! — кричит он, и ребята уходят.

Маруся, вздохнув, неохотно закладывает фольгой недочитанную страницу. Спрыгивает с барного стульчика, обходит прилавок, ловко сгребает купюры в карман клетчатого передника и направляется к нам, на ходу раскрывая миниатюрный блокнот.

— Что вы выбрали? — Каштановые кудряшки на её голове бойко подпрыгивают, когда Маруся слегка нависает округлым, или, как однажды выразился Димка, «сдобным» бедром над плечом Сечина. Поскольку Сечин занят тем, что продолжает неторопливо ездить глазами по меню, я делаю заказ первой:

— Мне как обычно.

— Эспрессо, большая чашка и сахар не класть. Так? — уточняет Маруся.

— Точно.

Маруся, для вида черканув что-то в своём блокнотике, кивает и переводит вопросительный взгляд на Сечина:

— А вам?

«Господи, иногда наблюдать за ним — одно удовольствие!» Я мысленно веселюсь, созерцая, как непрошибаемый доктор, продолжая изучать список блюд, невозмутимо интересуется:

— Скажите, а пирожные у вас свежие?

— У меня?! — Маруся вспыхивает и бросает на меня такой возмущённый взгляд, точно спрашивает: «Ты кого сюда привела?»

— Свежая. Здесь всегда всё свежее, — мысленно извиняясь перед Марусей, беру на себя Сечина.

— Тогда два эклера и чёрный чай. И, желательно, свежезаваренный, — Сечин впервые с начала разговора поднимает на Марусю глаза, и её обиженное лицо чудесным образом расслабляется. Больше того, на нём даже появляется то задумчивое выражение, какое я уже видела у Марго, когда Ритка исповедовалась мне в гримёрке относительно чувств, вспыхнувших у нее к Сечину.

— Арсен Павлович, — оценив очередные выкрутасы врача, не смогла удержаться я, — если пирожные для меня, то я не буду, спасибо.

Здесь, по идее, любой нормальный человек подколол бы меня взглядом: «Что, Саша, бережёте фигуру?», но Сечину, видимо, моя фигура до фонаря, хотя в его зрачках и мелькает нечто, отдаленно напоминающее смущение. Пока я пытаюсь сообразить, а чем, собственно говоря, вызван этот конфуз, Маруся, подождав, не добавит ли Сечин к заказу ещё что-нибудь, но так и не дождавшись, демонстративно захлопывает блокнот и марширует обратно за стойку, откуда немедленно раздаётся звон чашек, тарелок, шум кофемашины и уютное хлопанье двери двухкамерного холодильника.

Покосившись на окно и цветок в горшке, Сечин переводит взгляд на меня. В глазах вопрос: «О чем вы хотели поговорить?»

— Арсен Павлович, насчёт авторской передачи… — До того, как приступить к заключительной фазе операции, результатом которой должна стать отправка Даньки к нему на консультацию, я на всякий случай решаю вытащить из него все его позывные, — вы не против обменяться со мной телефонами? И ещё: в какое время вам лучше звонить? Просто не хочется откладывать в долгий ящик разработку сюжета, — с фальшивой улыбкой оправдываюсь я.

— Что?.. Ах да, конечно, — Сечин равнодушно пожимает плечами. Чуть изогнувшись, вынимает из внутреннего кармана пиджака чёрный «Nokia». Я энергично дергаю «язычок» пластиковой молнии портмоне, отчего молния издает пронзительный визг. Спохватившись, уже спокойней достаю из кошелька iPhone.

— Диктуйте свой номер, — с легкой усмешкой наблюдая за мной, предлагает Сечин. — Я вам наберу, и у вас останется мой телефон.

— Восемь, девятьсот шестнадцать, триста двадцать один… — размеренно начинаю я.

— Ваш заказ, — появляется с подносом Маруся.

Пока она с победоносным видом расставляет на столе чашки, сверкающие белизной тарелки, одна из которых пустая, а на второй красуются два пышных эклера с такой убийственной шоколадной обливкой, при виде которой мне немедленно хочется откусить свой не в меру бойкий язык, Сечин набирает мне, и мой мобильный издает характерную мелодию.

— Ага, вижу, — бросив взгляд на дисплей iPhone, я игриво прищуриваюсь: — А свой рабочий дадите?

— А что, Марго его уже позабыла?

Знаете, что такое ирония? А это то, что в исполнении Сечина заставляет меня ощущать себя в непривычной для меня роли объекта для шуток.

— Я имею в виду, прямой, — стараясь говорить равнодушно, поясняю я.

— Ах, прямой... ну пишите. — Сечин ищет что-то в своём телефоне, после чего кладёт «Nokia» на стол и подталкивает его ко мне пальцем. Поглядывая на светящийся синим дисплей, быстро и аккуратно переношу все цифры в iPhone и поднимаю голову:

— Арсен Павлович, а электронная почта у вас есть?

Сечин в ответ смотрит так, что мне уже хочется его пнуть. Такое ощущение, что я его постоянно развлекаю: в его зеленоватых глазах прыгают чертики, а на языке, видимо, крутится очередная острота на мой счёт. Оценив мои сурово поджатые губы, Сечин, смирившись, вздыхает:

— Имейл простой — номер моего мобильного, но вместо последних двух цифр две единицы. Далее «собака» и гмейл ком.

«Ах, так это его личный адрес? Отлично, так даже ещё лучше!» Пряча от Сечина торжествующий взгляд, я утыкаюсь в iPhone и добавляю в его карточку недостающие координаты. Откровенно говоря, очень хочется заполучить и его домашний телефон, но я откровенно опасаюсь перегнуть палку. Вбив электронный адрес Сечина, победоносно забрасываю iPhone в портмоне, попутно отметив, что за последние двадцать минут мне трижды пытались прозвониться Игорь и Лида. Маруся, закончив сервировать стол, прихватывает свой поднос, но, прежде чем исчезнуть, бросает быстрый, внимательный взгляд на пустой безымянный палец правой руки Сечина. В ответ я уже мечтаю закатить глаза или просто покрутить пальцем у виска, потому что этот красивый мужчина в общении вовсе не так приятен, как кажется. Впрочем, это его проблемы, а не мои, и я придвигаю к себе пузатую чашку с эспрессо. Сечин подносит к губам кружку с чаем. Сделав глоток, одобрительно кивает и отставляет чай в сторону. Поколебавшись, берется за тарелку с эклерами и поднимает на меня чуть виноватый взгляд:

— Вы точно не будете?

«Так злой доктор у нас сладкоежка? Какая прелесть!»

Дико, безумно, просто невероятно хочется его подколоть. Но я, покачав головой, прячу улыбку, наблюдая, как взрослый мужчина с хорошей фигурой уверенно берётся за вилку. Примерившись, отламывает от засочившегося сливочным кремом эклера кусок и отправляет его в рот. Жуёт, проглатывает и в пять секунд приканчивает первое пирожное. Машинально отмечаю, что ест Сечин быстро, но аккуратно.

— Любите сладкое? — не в силах одолеть искушения, «участливо» интересуюсь я, когда Сечин заносит вилку над вторым эклером.

— А что, разве не видно? — Сечин так по-мальчишески фыркает, что мои губы сами собой складываются в ответной улыбке:

— Видно. Это из-за работы, наверно? Нужен сахар… — я делаю в воздухе витиеватое движение пальцами, пытаясь подобрать правильный медицинский термин.

— Нет. Привычка. С детства, — Сечин отламывает от второго эклера кусок. — Не самая лучшая, конечно, но что есть, то есть, — он философски пожимает плечами и безмятежно отправляет пирожное в рот.

— Арсен Павлович, — решив, что лёд в наших отношениях тронулся, собираюсь вернуться к тому, что интересовало меня примерно с середины ток-шоу, — а можно ещё один личный вопрос? — Сечин кивает и ловит зубчиком вилки шоколадную крошку, бегающую от него по тарелке. — А почему вы там, в студии сказали, что телемедицина — это услуга для врачей, а не для пациентов?

Сечин удивленно приподнимает голову:

— Потому, что это соответствует действительности.

— Но ведь это не так, — осторожно замечаю я. — Мне, например, рассказывали, что вы тоже проводите консультации для пациентов.

Сечин, который как раз готовился расправиться с остатками эклера, помедлив, откладывает вилку в сторону:

— Так, ну и что же из этого следует?

— Ну, например, что у вас всё-таки есть пациенты, — я улыбаюсь, покручивая в руках теплую чашку с кофе.

— Правда? — фыркает Сечин. — И кто же вам всё это сказал?

— Один хороший знакомый.

— Очень хороший? — Сечин насмешливо ломает изящную бровь, а я прямо чувствую, как он начинает загружать в голос иронию, которой расправляется с идиотами.

— Очень хороший, — тем не менее, продолжаю ломать дурочку я. — Такой хороший, что я ему доверяю.

— Напрасно, потому что этот хороший человек вас обманул.

— Ну, и вы на ток-шоу, — выстреливаю я.

— Я? — Думаете, мои слова привели Сечина в замешательство? Ага, держи карман шире: он смеется и цепляет вилкой остатки эклера. — Саша, да Бог с вами. Когда я такое говорил?

На всякий случай, сначала даю ему прожевать и проглотить.

— А там, в студии. Помните, вы еще говорили о том, что только лечащий врач отвечает за жизнь больного? Разве из этого не следует, что вы сами лечащий врач и ведет приемы?

Сечин, моргнув, уставился на меня. Отложил вилку в сторону, поискал глазами салфетницу. Выдернул из пластикового зажима салфетку, тщательно вытер рот. Скомкав, бросил её под тарелку и откинулся на спинку стула:

— Так, а теперь давайте без шуток. Саша, что конкретно что вы от меня хотите?

— Честно? — решительно отодвигаю от себя чашку с остывшим кофе. — Я очень хочу узнать, как записаться к вам на приём.

— У вас что-то болит? Что именно?

Судя по тону Сечина, он мне не очень верит.

— Да нет, у меня ничего не болит, — смеюсь наигранно. — Просто у меня есть один хороший знакомый… — Поймав насмешливый взгляд Сечина, которым он за секунду ухитрился объяснить мне, что думает по поводу такой моей насыщенной личной жизни, пытаюсь исправиться: — Вернее, это не знакомый. Это… — покосившись на стойку бара, за которой сидит наблюдающая за нами Маруся, я обхватываю ладонями сидение стула и вместе со стулом придвигаюсь ближе к столу: — Арсен Павлович, это мальчик, — понизив голос, признаюсь я, — его зовут Данила, Данила Кириллов. Ему четырнадцать лет, и он… он из детского дома.

У вас шок от моего признания? Да, это есть мой «заяц», которого я люблю так, что душу за него заложу. Но ваш шок — это ничто по сравнению с тем, что произошло с Сечиным. Его спокойная ирония в мгновение ока слетает с него, как шелуха с лука. Глаза вспыхнули, зрачки расширились, точно Сечин испытал настоящее потрясение. Но уже через мгновение его шок сменился яростью — да такой, словно я подняла на него руку. Гнев словно высвободил его энергию: его красивые кисти, которые до этого расслабленно лежали на столе, сжались в кулаки. Клянусь, я даже хруст суставов услышала.

«Что с ним? Что я такого сказала?» Почему у Сечина такая дикая реакция на мои слова? Я не понимаю. Испуганно откидываюсь на спинку стула. Ещё пару минут назад я была абсолютно уверена в том, что я всё правильно рассчитала, и Сечин проявит лояльность к мальчику из детдома и возьмет его на консультацию. Уставилась на мужские ладони, сведённые в побелевшие кулаки.

— Арсен Павлович, — осторожно зову я, — что с вами?

Очевидно, мой голос привел Сечина в чувство. Его пальцы с усилием разжимаются, он поднимает руку к лицу и начинает раздражённо тереть переносицу. Когда он отрывает ладонь от лица, то я второй раз теряюсь при виде его нового превращения. Не знаю, как описать то, что я увидела, но выглядело это так, словно кто-то в ярости вырубил в его зеленоватых глазах теплый свет, да и ещё в бешенстве задёрнул их занавесками.

— Вы этому мальчику — кто? — резким тоном сходу берёт Сечин.

— В смысле? — Я даже вздрогнула.

— Ну, вы сказали, что это мальчик из детского дома, — холодно поясняет мне он. — В матери вы ему по возрасту не годитесь, фамилии у вас разные, так что вы ему и не сестра. Тогда кто вы ему? Опекун? Попечитель?

«Ничего себе. А он, оказывается, в теме…» Но самое неприятное заключается в том, что Сечин почти вплотную подобрался к тому, что является моей тайной. Да, я хочу забрать «зайца» из детского дома. Казалось бы, что в этом такого? В России сейчас много усыновляют. Увы, в моём случае есть одна юридическая загвоздка, и любой здравомыслящий человек, узнав, каким образом я собираюсь её обойти, немедленно сдаст меня органам опеки и попечительства, а те уже никогда не отдадут мне Данилу.

«Саша, сделай так, чтобы меня никогда не забрали назад», — звучит в моей голове тихий, вынимающий из меня душу, голос мальчишки.

«Я тебе обещаю. Я тебя никому не отдам. Я все для этого сделаю».

— Нет, я Даниле не опекун, — старательно складываю губы в легкомысленную улыбку. — Но это не важно, так что давайте считать, что я просто принимаю участие в судьбе этого мальчика, ладно?

Не сводя с меня темного и странного взгляда, Сечин кладет локти на стол и прячет свой подбородок в замок из пальцев. Потирая щетину вокруг своих плотно сжатых губ, он долго разглядывает меня.

— Хорошо, давайте считать именно так, — в конце концов, соглашается он. — А почему вы решили обратиться с этой просьбой ко мне? Или вы не знаете, что детская кардиохирургия существенно отличается от взрослой?

— Знаю, — киваю, — но беда в том, что детские кардиологи не могу поставить Даниле диагноз.

— А если поподробней? — Сечин не сводит с меня внимательных глаз.

— А если поподробней, — откидываюсь на спинку стула и кладу ногу на ногу, — то за последние полгода я слышала уже три диагноза: врожденный порок сердца, хроническая сердечная недостаточность и даже симптом «барабанных палочек».

— Аритмия, понятно, — кивает Сечин. — Что дальше?

— А дальше, — начинаю понемногу раздражаться я, — всем вокруг всё понятно, но ребенку не помогают ни стационарное лечение, ни выписанные препараты. Ему всего четырнадцать, а он задыхается от любой физической нагрузки, от элементарного движения вверх по лестнице. Он даже в футбол не может играть со своими сверстниками. И я и решила…

— И вы решили вытащить на ток-шоу меня, воспользоваться моим невольным промахом и заставить меня взять мальчика на консультацию, — ровным голосом заканчивает Сечин.

— Нет, не так, — отбиваюсь я, хотя всё было именно так.

— Не так? А как? — Сечин насмешливо приподнимает бровь, а я ловлю себя на мысли о том, что начинаю тихо его ненавидеть.

— Арсен Павлович, всё, что я хотела, это узнать, как отправить ребенка на консультацию именно к вам, потому что все говорят, что вы очень хороший врач, — в итоге включаю женщину я.

— Очень мило, я оценил, — иронично хмыкает Сечин. Ставит на стол оба локтя и вдруг одним резким движением придвигается ближе ко мне. — А теперь, Саша, позвольте-ка мне вам кое-что прояснить. В общем, так: я не знаю, кто и что вам рассказывал про меня, но я действительно никого не обманывал — ни вас, здесь и сейчас, ни тех людей, там, в студии. Телемедицина — это не отсебятина, а отрасль, которая регулируется определенными правилами игры. Поэтому запрос на консультацию вашего мальчика в «Бакулевский» должны прислать не вы, а его текущий лечащий врач. Как это сделать, прочитайте на нашем сайте. Подаете заявку и получаете профессиональную помощь.

— А я была на вашем сайте. Уже. Вместе с лечащим врачом Даньки, — устав ломать комедию, огрызаюсь я. — И мы с ним такую заявку даже оформляли. А нам в ответ сообщили, что у вас очереди, и надо ждать. И меня это категорически не устраивает.

— Как фамилия лечащего врача Данилы?

Задрожав от вспыхнувшей во мне надежды и радости, лихорадочно хватаюсь за портмоне и дёргаю заедающую молнию. Неосторожно прищемив острой застежкой указательный палец, чертыхаюсь и сую палец в рот. Сечин, поглядев на меня, выуживает из стакана салфетку и протягивает её мне. Отрицательно помотав головой, другой рукой выхватываю из портмоне визитку и бросаю её на стол. Покосившись на белый картонный прямоугольник, Сечин переводит на меня ничего не выражающий взгляд.

— Понятно, — спокойно говорит он и глядит на часы. — Простите, но мне пора. Наши пятнадцать минут закончились.

— То есть? — ошеломленно моргаю я, глядя, как Сечин собирается подняться из-за стола и уйти. — Но подождите… а как же Данила?

— Саша, — Сечин, пробежав глазами по моему жалобно наморщенному лбу, нетерпеливо вздыхает и снова усаживается на стул. — Саша, — повторяет он более мягким тоном, — пожалуйста, услышьте наконец то, что я вам говорю: перестаньте заниматься самодеятельностью. Есть правила, им надо следовать.

— Ваши правила я поняла. А теперь поговорим об исключениях, — откинув все игры в приличия, режу я. — Итак, что конкретно я должна сделать, чтобы Данила Кириллов был отправлен в лучший профильный медицинский центр страны к самому лучшему врачу, если «Бакулевский» — это лучшее медучреждение, а среди практикующих врачей самый лучший — вы?

— Ну, привет, приехали, — Сечин даже поморщился. — Саша, ну хорошо, ну даже если предположить, что я возьму Кириллова на обследование, хотя я — еще раз вам повторяю — не детский врач, то как, по-вашему, «Бакулевский» объяснит тем, кто стоит в очереди, что Кириллов заслуживает это больше других?

— Ему всего четырнадцать, — холодно напоминаю я.

— Это я уже слышал, — невозмутимо кивает Сечин. — А как насчёт того, что в очереди стоят беременные и даже грудные дети?

— Он из детдома, и у него никого нет, — шипящим голосом чуть ли не выплёвываю я.

— Точно. И поэтому все остальные должны уступить ему своё место?

— Но есть же экстраординарные случаи, есть же милосердие, в конце-то концов? — я повышаю голос.

— А милосердие, Саша, это такая штука, которую всегда надо ограничивать очень жёсткими рамками, — тихо произносит Сечин и переводит взгляд за окно, — или в противном случае будет тот самый бардак, против которого вы так восставали в студии.

Глядя на красивое, спокойное и сейчас почти ненавистное мне лицо, я выдергиваю из арсенала самое последнее средство:

— Арсен Павлович, если дело в деньгах, то у меня есть. Вы только скажите, сколько?

— На детские дома есть дотации, — Сечин удивленно приподнимает бровь.

— Нет. Вам. Лично.

Пауза.

— Так, всё. Закончили.

Сечин произносит это таким обдирающим меня до костей голосом, каким со мной даже в самые плохие времена не разговаривала моя мама.

Пока я мысленно даю себе по башке за фразу, неосторожно скатившуюся с моих губ, Сечин стремительно поднимается. Порывшись в кармане брюк, вытаскивает пару купюр, не глядя, швыряет на стол. Я тоже вскакиваю, чтобы задержать его, но, запутавшись в ножках так некстати подвернувшегося мне стула, начинаю нелепо извиваться над столом, корчась в каком-то дурацком полупоклоне. Сечин хватает дублёнку со стула. Заметив мои судороги, морщится, но всё-таки возвращается ко мне и одним мощным движением отодвигает от меня стол (хотя, судя по выражению его лица, он бы с большим удовольствием придавил бы меня в углу этой столешницей).

— Спасибо, — отдышавшись, благодарю я. — Пожалуйста, извините меня, и дайте мне ещё пять минут, чтобы всё вам объяснить. Я…

— Значит, так, — голосом, которым можно камни дробить, произносит Сечин, — поскольку я, к своему глубочайшему сожалению, уже дал слово помочь вам с вашей «дорогой» передачей, то я буду вынужден это сделать. И если вы сами не передумаете, то звоните мне завтра в двенадцать. Я скажу вам, когда вам подъехать в «Бакулевский». Что касается ваших прочих, простите, детских инициатив, то здесь я вам не помощник.

— Арсен Павлович! — я почти срываюсь на крик, но он разворачивается и быстро идёт к выходу. — Арсен Пав…

— До свидания, — не оборачиваясь, из-за плеча бросает Сечин. Дверь хлопает, а я остаюсь совершенно одна, если не считать Маруси, испуганно замершей за стойкой бара.

— Ничего себе, — в полной тишине произносит он. — Саш, что это было? Вы же вроде нормально сидели...

— Что?.. Не знаю. — Я плюхаюсь обратно на стул, мучительно пытаясь понять, когда все пошло не так?

«Где же я просчиталась?»

3.

Телецентр «Останкино», холлы, коридоры, парковка.

«— Дрянь, — в ярости вылетаю в холл. Пелена застилает глаза. Ещё бы: женщина, которая мне понравилась, сначала попыталась меня обмануть, а потом сунуть мне взятку. Другими словами, она попыталась меня купить. Нормально, да? Впрочем, кого этим можно сейчас удивить, раз всё продается и покупается — новости, радио, телевидение, услуги врачей и любовниц? Но дело даже не в этом — моя беда заключается в том, что в глубине души я знаю, что моя ярость была лишь спасительной маской, за которую я уцепился, чтобы спрятать свою растерянность. Эмоции — это очень иррациональная вещь. Ты можешь казаться, каким угодно. Ты можешь стать, кем угодно. Ты можешь даже считать, что ты готов ко всему, пока однажды миловидная женщина, сидя напротив тебя за чашкой чая в кафе, не расставит ловушку из слов и не подберёт к тебе единственно-верный ключ, и вот тогда все твои эмоции выстрелят.

«Он из детдома», — слова-пароль. Все мои чувства разом выстрелили, и я обратился в пепел.

Воспоминания накатывают, как тошнотворные волны. Раздвигая плечом толпу, я быстро шагаю вперёд. Вокруг — лица, голоса, хохот людей, сидящих в кафе за столиками. «Это она заманила меня сюда. Я должен отсюда выбраться...» Я двигаюсь вперёд практически наобум, но толпа, с которой я смешиваюсь, поможет мне спрятаться от неё, не даст ей меня догнать, развернуть к себе, заглянуть мне в глаза и понять, что перед ней — беспомощный человек. Человек, потерявший лицо. Взглядом обшариваю холл в поисках выхода. Я помню, что сюда мы с ней шли по лестнице. Где эта чёртова лестница? Кручу головой, и тут моё внимание привлекает парень явно армянской внешности, одетый в джинсы и чёрный свитер с поддернутыми до локтя рукавами. Парень с интересом уставился на меня и даже прищурился, словно он меня знает.

— Не подскажете, как выйти отсюда? — чуть ли не рявкаю ему в лицо я. К моему удивлению, парень в ответ понимающе хмыкает и предлагает:

— Пойдёмте, я вас выведу.

«Он решил сам меня проводить? Интересно, с чего бы такая забота?» Впрочем, мне наплевать, и я киваю. Парень сходу включает приличную скорость и уверенно ведет меня через холл, держась правой стены, через пару минут толкает дверь, ведущую на знакомую мне лестницу, подождав меня, сбегает вниз по ступенькам. Я, стараясь не отставать, следую за ним.

— Простите, а это не вы были сегодня на записи ток-шоу с Аасмяэ? — добежав до лестничного пролета, внезапно интересуется парень.

Я вскидываю голову. Чувак ловит мой взгляд. Очевидно, сообразив, что мне не до задушевных бесед, молча толкает очередную дверь, и мы выходим в длинный, как кишка, коридор. Проходим его, поворачиваем налево, поднимаемся вверх по пандусу, после чего выходим в квадратный холл. Парень указывает мне подбородком на спрятанный в нише лифт:

— Спуститесь на второй этаж. Когда выйдете на площадку, поверните налево и увидите выход. На всякий случай, вы сейчас в АСК-1.

И тут до меня доходит, почему же я, несмотря ни на что, чувствовал себя здесь, как дома. Все дело в периметре — в окружении коридоров и по-больничному серых стен, чем-то напоминающих «Бакулевский».

Дико хочется скрипнуть зубами, но я тихо говорю парню:

— Спасибо.

Тот, кивнув, разворачивается и тем же размашистым шагом направляется обратно, а я жму на кнопку лифта. Пара секунд ожидания, пустая кабина, стремительный полет вниз, очередной коридор и, наконец, прохладный мраморный вестибюль с рамками металлоискателя.

— Ваш пропуск, — требует охранник с профессиональным выражением ненависти на лице. Вспомнив, что Марго в гримёрке вручила мне какую-то бумажку с печатью, лезу во внутренний карман пиджака и протягиваю бумажку охраннику.

Пара шагов — и я наконец на улице. Зимний ветер колючей щетиной проезжается по моему лицу — снегопад усилился… Окинув взглядом плотные ряды машин, превращающихся в сугробы, сбегаю вниз по ступенькам и бреду к своему «Паджеро». Отпер машину и, не отряхивая снег с головы, сел на сидение, заблокировал дверь. Помедлив, провел ладонью по шероховатой коже руля и, откинув голову на подголовник, закрыл глаза. Всё, человека, которого зовут Арсен Сечин, больше не существует.

Но он появится.

Вернее, он появился, когда точно также шёл снег. Это был зима несытого и холодного года, когда страна в преддверии Горбачева не столько жила, сколько выживала, теряясь в пустых магазинах и холодных домах. Зато государство, постепенно вылетавшее в трубу, открывало большие возможности перед теми, кто обладал нужными связями и деньгами. Но тот, кто ещё встретится с такими людьми, пока не знает об этом: он сидит на деревянном стуле в замызганной комнате трехэтажного дома, затерянного между «хрущевками». Это мальчик. Я не знаю, сколько ему лет, но поскольку воспоминания у детей становятся осознанными по достижении ими трехлетнего возраста, то и я думаю, что ему года три. Может, даже четыре. Но это не важно, потому что за периметром комнаты уже отчетливо слышны шаги судьбы, приближающейся к нему.

Скрип деревянных половиц, звук голосов, вопрос: «Он здесь?», ответ: «Да, он вас ждёт» — и дверь распахивается, а в комнату входят трое. Мальчик смотрит на них, но поскольку все взрослые пока кажутся ему великанами, то он, не в силах разглядеть их лиц, переводит взгляд на их ноги. Их он узнает. Две пары ног принадлежат женщинам, только на первой высокие сапоги с квадратными металлическими пряжками, а на второй — разношенные старые туфли. Последняя пара ног вошедшего в комнату принадлежит мужчине, обутому в черные, подбитые мехом, дорогие ботинки. Но лучше всех мальчик знает ту, что носит старые туфли: она пахнет сладким запахом сдобного теста. Она часто пекла пирожные — незамысловатый набор чудес в эпоху голодного года. Узнав ее, мальчик переводит взгляд на женщину, которая стоит рядом с ней.

— Мама, — вежливо произносит мальчик и даже пытается встать. Женщина подбегает к нему и садится перед ребенком на корточки. Теперь её лицо на уровне его глаз, и мальчик отчётливо видит её черные грустные глаза, тёмные брови вразлет и её чудесные вьющиеся, чуть влажные от снега, волосы. От женщины пахнет морозом, духами и холодом, и мальчик смущается её обнять. А может быть, это потому, что он её мало знает?

— Здравствуй, Сенечка, — шепчет женщина, — я так соскучилась по тебе. Как ты?

— Хорошо. Я Арсен, — напоминает мальчик. Он никогда не глотал «р» и всегда четко выговаривал все буквы. Вздохнув, женщина гладит ребенка по плечу, поднимается и возвращается к женщине в стоптанных туфлях и мужчине в черных ботинках.

— Итак, она подписала документы? — между тем жестко спрашивает мужчина, обращаясь к женщине в стоптанных туфлях.

— Да, — вздыхает та. — Слишком глупая и молодая, и он… ей… не нужен. — Последняя фраза даётся женщине явно с трудом.

— Где документы? — настойчиво интересуется мужчина.

— Здесь. Вот они, все. — Женщина в стоптанных туфлях протягивает мужчине пачку бумаг.

— Павел, давай заберем его прямо сейчас, — шепчет другая женщина, его жена.

— Так будет лучше всего, — чеканит мужчина.

— Но вы не передумаете? — Женщина в туфлях, волнуясь, заглядывает ему в глаза. — Он ведь совсем маленький, такой хрупкий и очень ранимый. Может быть, вам всё-таки стоит обдумать всё ещё раз? Ведь если правда выяснится…

— Именно поэтому мы забираем его прямо сейчас, — обрывает ее мужчина.

И они забрали его, ведь мальчик действительно был мал и мил. Он переехал в их большую квартиру — красивый, уютный, ухоженный дом, в котором были игрушки и даже детские вещи, словно подобранные для него задолго до его появления.

— Сеня, Сенечка, — звала его женщина и часто плакала по ночам. Чтобы не огорчать её, мальчик больше не напоминал ей, что его зовут Арсен, тем более, что впереди его ждал Новый год — его первый семейный праздник. Ублюдский праздник, который я ненавижу. А потом мальчик привык и вообще перестал называть себя Арсеном. Так все и шло, пока мальчик не повзрослел и не нашёл одну интереснейшую заметку в газете, написанную журналистом, из которой и узнал, кто он был своим «родителям». Неказистая правда: те, кого он считал родными людьми, его усыновили. Они забрали его из детского дома. А ещё мальчик узнал, почему они его выбрали, и возненавидел их до глубины души, но не за их доброту, а за то, что в день, когда они подарили ему новую жизнь, они лишили его прошлого: его фамилии, отчества, настоящей даты рождения. Как хотели лишить и имени.

А теперь к чёрту игры, потому что тот мальчик — я. И всё, что я знаю о себе, это то, что меня звали Арсеном. Но сколько бы я ни бился, я уже никогда не смогу узнать ни когда я родился, ни кем были мои родители. И поэтому я никто. Понимаете? Я — никто: человек, проживающий жизнь за другого.

Вздохнув, открываю глаза. Те, кто усыновили меня, умерли пять лет назад. Сначала ушла «мать», за ней «отец». Смерть примиряет, и я простил им их обман. Как жить без прошлого, тоже выучил. Но до сих пор я не могу заставить себя спокойно воспринимать ровно две вещи: когда журналист лезет мне в душу и когда мной пытаются манипулировать.

«Что вам понравилось на ток-шоу?» — передо мной всплывают серые глаза женщины, которая попыталась это проделать.

«Вы», — ответил я ей тогда, и я был предельно с ней честен. А теперь я даже не знаю, чего во мне больше: откровенной злобы — или желания ответить ей той же самой монетой. Кто-то однажды сказал, что если что-то вожделенное попадает нам под запрет, то оно становится самоцелью[8]. Вот и со мной сейчас происходит то же.

Штука в том, что я всегда знал, чего я хочу. Даже в сопливом детстве я умел добиваться желаемого, а с течением лет — находить для этого наиболее эффективный способ. И там, в студии, на записи ток-шоу, и чуть позже, на лестнице, когда она тащила меня в этот бар, у меня мелькнула мысль, что, в принципе, можно попробовать её склеить, потому что — чего уж греха таить! — мне бы откровенно польстило, если бы эталонная европейская красавица стала моей любовницей. Но «милое» до тошноты собеседование в кафе очень быстро выявило, что ей в действительности от меня нужно. И вот теперь я, сдуру дав обещание помочь ей с её «дорогой» передачей, должен отыскать такой компромисс, который, с одной стороны, позволит мне сдержать данное ей слово, а, с другой, очень быстро вышибет её из «Бакулевского» коленом под зад. Но есть ещё одна мысль, которая никак не отпускает меня: когда она боролась за мальчика, она показалась мне искренней. Или — она пыталась казаться такой? Впрочем, я знаю, кто поможет мне разобраться с этим вопросом. К тому же, если ребенок болен, то ему надо помочь, ибо знать это и не сделать ничего — преступление.

Поерзав в водительском кресле, я усаживаюсь ровней, включаю печку и вынимаю «Nokia». Поискал в списке контактов нужный мне телефон.

— О, Сент, привет, — на пятом гудке дружелюбно гудит в ухо Валерка, с которым мы в свое время учились в Первом медицинском.

— Привет, а я смотрю, ты ещё не забыл это дурацкое прозвище, да? — я морщусь и одновременно улыбаюсь, потому что наши с ним однокашники, бывшие по совместительству куряками, собутыльниками и бабниками и у которых моё имя «Арсен» почему-то не прижилось, заметив, как резко я реагирую на свое короткое имя, сложили их оба и превратили их в дурацкое прозвище «saint» — «Святой». Потом сложное английское «сэйнт» упростилось до «сент», да так и прилипло.

— Мне называть тебя Арсеном Павловичем? — смеётся Валерка.

— Ага, и лучше сразу на «вы» … Слушай, Валер, — успокоившись, пристраиваю затылок на подголовник, — скажи-ка мне лучше вот что: ты с девушкой по фамилии Аасмяэ знаком? Эстонка, блондинка.

— Красивая, — ехидно подсказывает Валерка, который во времена института напоминал колобка, но при этом на нашем курсе ухитрился жениться первым.

— Ага, очень, — киваю я. — Так ты с ней знаком или нет?

— Ну, знаком. — Валерку я не вижу, но руку готов заложить, что он уже тянет в рот сигарету. Судя по заминке, щелчку зажигалки и глубокому выдоху в трубке, так оно и есть. — А что? — пыхнув, интересуется он.

— Да я только что видел у неё твою визитную карточку, вот и решил поинтересоваться, не ты ли являешься лечащим врачом Данилы Кириллова?

— Точно, есть такой пациент. — Валерка помолчал и вздохнул: — Да-а, запустили парня. Его давно надо было лечить.

«То есть это она вот так за его жизнь «борется»?» Раздраженно барабаню пальцами по рулю и спрашиваю:

— Так, и что у него?

— Честно? — подаёт голос Валерка, а я прямо вижу, как он пожимает плечами и стряхивает в пепельницу с картинкой легких столбик сигаретного пепла. — Там вообще темная история. Ты, кстати, в курсе, что парень из детдома?

— Ага, я в курсе.

— Ну, раз ты в курсе, то слушай. В общем, сразу после рождения этому пацану поставили диагноз «врождённый порок сердца». Были синюшные признаки на коже. Но поскольку парень практически сразу загремел в детский дом, то надлежащее лечение он не получал. В дошкольном возрасте его впервые госпитализировали, однако тут вмешалась его мать и от оперативного лечения отказалась.

— Не понял. А почему она отказалась?

«Так значит, у ребенка есть мать? Так, а эстонка с её настырной опекой что тогда делает?»

— Ну, мать — это громко сказано, — хмыкает Валерка. — Не мать, а пьянь. Допилась до горячки, сейчас пьет на небесах. Но пока эта чокнутая была жива, нервы парню она потрепала: то заберет его из детдома, то снова сунет его в детдом. В общем, когда она, царствие ей небесное, померла, то детдом отправил пацана в районный кардиодиспансер, но без особого эффекта. Так что жалобы у мальчишки те же, что и в раннем детстве: аритмия, отдышка.

— Так, ясно. Скажи, а это ты отправлял вместе с Аасмяэ заявку в «Бакулевский»?

— Ах, так вот почему ты мне позвонил! — с облегчением смеётся Валерка. — А я-то сижу и думаю, что эта Аасмяэ так тебя накрутила, что ты решил лично мне вставить… Ну да, заявку я отправлял, но я сразу предупредил её, что толку от этого не будет: во-первых, ей нужен детский врач, а во-вторых, у вас же в «Бакулевском» жуткие очереди! А зная, как ты относишься к блатничкам, я не стал тебя трогать. Где уж нам, сирым и убогим, — паясничает Валерка.

— Потом исполнишь, — обрываю его я. — Скажи-ка лучше, ты выписки из объективного обследования к заявке прикладывал?

— Ну да, прикладывал… Слушай, а что, есть шанс пристроить пацана к вам на обследование? — В голосе у Валерки звучит жуткое удивление, точно я предложил ему слетать на Луну.

— Есть, есть. Вернее, будет. Давай сделаем вот что… — и я в двух словах излагаю Валерке суть, а в завершении очень прошу не ввязывать в это дело эстонку.

— То есть как это — «не ввязывать»? — фыркает Валерка. — Ты её видел?

— Видел.

— И что, ты не понял, что она из себя представляет? Она же вцепится намертво, как бульдог. И как я ей, такой любознательной, по-твоему, объяснять буду, что для Кириллова вдруг нашлось место в «Бакулевском»?

И тут мне приходит в голову одна расчудесная мысль.

— А ты скажи ей, что объявился благотворитель, пожелавший остаться неизвестным, но заплативший за очередь, — хмыкаю я.

— Вот ты молодец! — Валерка хохочет.

После этого мы пару минут беседуем Бог знает, о чем, после чего я желаю ему счастья, здоровья, передаю привет его жене, от которой ещё в институте бегал, и вешаю трубку.

Выезжая с парковки, я думал о том, что выполнил часть задуманного: да, этот мальчик пройдет обследование, но не у меня, потому что я детей не лечу, а у детского кардиолога — лучшего врача, как и хотела Аасмяэ. И это, по моим расчетам, должно резко снизить её интерес к моей скромной персоне. Что касается моего участия в подготовке её «дорогой» передачи, то с этим будет намного проще: я видел, как она реагирует на меня, и точно знаю, что надо сделать, чтобы быстро свернуть её съёмки».

Глава 3. Игры в прятки и в поддавки

— Почему вас заинтересовали эпосы? — Дагмар пожала острыми плечами.

— Потому что вы мне приятны. А человек познаётся по-настоящему, когда он говорит о своём деле.

— Это вы про мужчин. Женщина познаётся, когда она любит, кормит дитя, делает мужчине обед и смотрит, как он тревожно спит.

Юлиан Семёнов

Январь 2017 года. Москва.

1.

Проспект Мира, квартира Аасмяэ, 09:00. Велотрек, Крылатское, полдень.

«В комнату ворвался пронзительный вой сигнализации, который подбросил меня на кровати и заставил пулей подлететь к окну. Чувство, знакомое всем, кто оставил на ночь под окнами автомобиль: не твоя ли зараза воет? Оказалось, истошно вопил соседский «Ауди». Похлопав сонными глазами, посмотрела на бегающего вокруг машины соседа, покосилась на будильник — почти девять утра. Натянула клетчатую рубашку и спортивные брюки, двумя рывками раздвинула тяжелые шторы и впустила в комнату серенький свет холодного утра.

Я у себя дома. Где ночевал Игорь, ведает только один Господь Бог, хотя, зная Игоря, нетрудно предположить, что тоже у себя: у Соловьева что-то вроде студии на Ленинском проспекте, где на метраже в сто тридцать квадратов можно легко разместить небольшой автопарк. Видимо, поэтому я, с детства привыкшая к относительно скромным габаритам эстонских квартир, никогда не чувствовала себя там уютно. А может быть, дело не в Игоре, а во мне: после вчерашних безобразных съёмок и последовавшего за этим унизительного разговора с Сечиным меня хватило только на то, чтобы, уезжая из телецентра, бросить Игорю смс-ку, сообщив ему в двух словах, что я поехала за Данилой и ночевать мы останемся у меня. Получив в ответ короткое: «Хорошо» и такие же короткие, но вежливые приветы Дане, поморщилась, забросила телефон подальше в сумку и рванула в детдом. Запихнув в машину надутого «зайца» (ещё бы: обещала приехать утром, а явилась в шесть вечера), покатила искупать свою вину в парк «Музеон», где упрямый мальчишка, вместо того, чтобы глазеть на иллюминацию и спокойно гулять по дорожкам, полез кататься с ледяной горки. Еле вытащив его с этой проклятой горы, отправилась с ним за пособиями в книжный, откуда мы поехали ко мне домой, где окончательно умиротворенный Данила, проглотив все положенные ему лекарства, по-свойски устроился в моих объятиях на диване и потребовал включить ему «Джека Ричера». В двенадцать ночи я решительно вырубила телевизор, вручила полусонному Даньке зубную щетку и погнала его спать.

«Знаешь, Саша, из тебя бы вышла очень хорошая мать», — однажды задумчиво произнес Игорь, наблюдая за тем, как я вожусь с Данилой. Но, как известно, лучше всех о воспитании детей знает тот, у кого их нет, так что Игорь ошибся: из меня получилось бы всё, что угодно — старшая сестра, подруга, наставница, даже нянька, но только не мама. Сколько я себя помню, я никогда не умилялась при виде детей, не горела желанием взять на руки грудничка и сюсюкать с ним, восхищаясь его нежными ручками или молочным запахом. Пряча улыбку, я снисходительно слушала рассказы подруг, взахлеб уверявших, что рождение детей — это всему основа. Что это — величайшая радость, что ничего выше этой радости нет, и что, когда у женщины появляется ребёнок, то её жизнь обновляется, а она многое переосмысливает. «Трогательное маленькое дитя пробуждает нежность и умножает любовь», — как красиво сказано! Только вот я никогда не испытывала интереса к детям, пока в моей жизни не появился Данила.

Стоя у окна и разглядывая занесенный снегом двор с голыми, точно процарапанными чёрным по белому, деревьями, я, машинально поглаживая пальцами гобеленовую штору, вспоминала, как познакомилась с Даней. Как ни странно, но свёл нас Игорь…

— Игорь, можно?

Год назад, таким же ранним утром я стояла в предбаннике, в телецентре, перед солидной, обитой кожей, дверью, ведущей в кабинет Игоря.

— Игорь Борисович занят, — вместо приветствия строго произносит его секретарша Лариса — блондинка с широко расставленными серо-голубыми глазами и навязчивым макияжем, который, понятно, ни к чему не подходит. Несмотря на относительно молодой возраст, обесцвеченные до белого волосы и густо накрашенный рот, у Ларисы откровенно бесполый вид, зато хватило ума безответно влюбиться в Игоря, благодаря чему и удержаться на этой должности. Поскольку всё это мне рассказал сам Игорь, я насмешливо кошусь на Ларису и демонстративно повышаю голос:

— Игорь, можно?

— Саш, заходи, — гремит из-за двери сочный баритон Игоря. Одарив злую как чёрт Ларису широкой улыбкой, переступаю порог кабинета.

— Да, Константин Сергеевич, я вас очень хорошо понимаю… Да, конечно, я сделаю всё, чтобы руководство пошло вам навстречу, — с убедительными интонациями, с которыми он умеет разговаривать с нужными ему людьми, рокочет в трубку Игорь и указывает мне подбородком на стул, стоящий напротив его письменного стола: «Садись».

— Я сейчас закончу, — шепчет он, прикрыв трубку ладонью.

«Ладно…» Пожав плечами, я плюхаюсь на стул и вытягиваю ноги, облаченные по случаю мокрой зимы в кожаные брюки и высокие ботинки с рифлёной подошвой. Скрещиваю лодыжки, а заодно, и переплетаю пальцы рук на животе, обтянутом чёрной, в тон брюкам, жилеткой. Игорь, проехавшись взглядом по моим ногам и приоткрытой груди, разваливается в кресле и, рассматривая меня, продолжает беседовать с неизвестным мне Константином Сергеевичем. В пол-уха прислушиваясь к гудению голоса Игоря и речитативу: «Да, Константин Сергеевич… Конечно, Константин Сергеевич…», я, от нечего делать, принимаюсь разглядывать кабинет, хотя помню его до мелочей. Видимо, такой кабинет и должен быть у большого начальника, который успешно сделал карьеру и при случае любит продемонстрировать свою близость к богеме.

На полу — дорогой ламинат под паркет. Стены покрыты ровным слоем тёмно-серой структурной краски с деликатным перламутровым блеском. На стенах в красочном (и тщательно продуманном Игорем) беспорядке развешены фотографии с премий «ТЭФИ», «Ника» и «Золотая Маска», где Игорю вручали приз, или сам Игорь вручал кому-то приз, или же Игорь представлял наш канал на фестивале. Вдоль стены у окна — переговорный стол закалённого стекла с креслами «чиппендейл» (да, я разбираюсь в этом: моя мама — художница и в свободное время любит реставрировать старинную мебель). У стены напротив окна стоит диван скрипучей тёмно-зеленой кожи, рядом с диваном — журнальный стол, на столе — серебряная ваза с тюльпанами. Сам Игорь с его красивым и самодовольным лицом сидит за массивным письменным столом, покрытым зелёным сукном, что выглядит представительно и солидно. На столе — дорогущий МАКовский ноутбук, которым Игорь пользуется, чтобы прочитать почту, но чаще чтобы разложить пасьянс или «косыночку». Остаётся только добавить, что над креслом, в котором сидит сам Игорь, висит написанный маслом овальный портрет пожилого, ещё красивого мужчины с неприятным взглядом, причем мужчина изображен сидящим за таким же массивным столом, покрытым зеленым сукном. Это отец Игоря, которого Игорь нежно любит, которым очень гордится, который, как я знаю, ушёл из жизни пять лет назад (и которого я, к счастью, никогда не видела).

— Саш, я освободился, — произносит Игорь, и я перевожу взгляд на него. — Ты бы попроще села, — снисходительно замечает он.

Я, не сводя с него глаз, продолжаю сидеть, как сидела.

Почему я себя так веду, спросите вы? А очень просто: мне недавно исполнилось двадцать шесть лет, я считаюсь одной из самых перспективных среди молодых ведущих и полгода, как сплю с Игорем. А поскольку Игорь ещё не наигрался мной, а я в ближайшее время собираюсь его бросить, то мне, в общем, уже всё можно.

— Ты просил меня зайти. Что ты хотел? — сухо напоминаю я.

— Ах, да, — наигранно смеётся Игорь. — Слушай, — он сдвигает брови, напускает на себя деловой вид и подъезжает на кресле ко мне, — есть одно дело. Можешь сегодня сгонять в детдом?

— Куда?! — От неожиданности я даже моргнула.

— В детский дом, — тем же снисходительным тоном повторяет Игорь. — Простая шефская помощь. Ты же знаешь, что наш канал занимается благотворительностью?

«Если честно, то в первый раз слышу…»

— Так, ну вы занимаетесь, а я-то тут причём? — не понимаю я.

— Ну, вообще-то, ты-то как раз причем. Ты же здесь работаешь? — напоминает мне Игорь, а я ловлю себя на мысли, что если к его вопросу добавить фразу «благодаря мне, любимому», то вот тогда Игорь полностью прояснит суть наших с ним отношений. — Понимаешь, — поиграв ручкой с золотым пером, Игорь расслабленно откидывается в кресле, — мы неделю назад перечислили деньги в детдом, а его дирекция пригласила нас на новогодний утренник. Дети какую-то программу подготовили, — Игорь пожимает плечами. — Но поскольку наш генеральный туда не поедет, а мне сегодня нужно позарез два совещания провести, то я и решил попросить тебя...

— А ты бы попросил свою секретаршу, — перебиваю я ровным тоном.

— Лариса мне здесь нужна, — в бархатном голосе Игоря прорезаются стальные нотки.

— Прекрасно. Тогда найди ещё кого-нибудь. — Я не собираюсь сдаваться, потому что при одной мысли о том, что мальчики и девочки будут под команду воспитателей с мученическим видом петь песни или читать мне стихи, мне становится не по себе.

— Саш, надо.

Поднимаю на Игоря глаза и гляжу на него. Оценив мой красноречивый взгляд, Игорь вздыхает и искусно меняет стратегию.

— Сашка, ну всего один раз, — проникновенным голосом начинает он. — Считай, что ты принимаешь участие в социально-значимом проекте... Саш, ну мне честно надо отправить туда кого-то из узнаваемых и, желательно, молодых лиц, потому что сам я сегодня туда не доеду, у Иванова программа на выходе, а я не могу отделаться отсылкой на детский утренник какого-нибудь статиста, потому что генеральный мне за это голову оторвет, — по-дружески признаётся Игорь.

А вот это я хорошо понимаю. Как понимаю и то, что Игорю удобней договариваться не с Ивановым (Петровым, Сидоровым), а со мной. И хотя ехать в детдом мне по-прежнему совершенно не хочется, я, решив напоследок удружить Игорю, говорю:

— Хорошо, я туда съезжу. Но только один раз.

— Сашенька… — Игорь расцветает в улыбке.

Подтягиваю ноги и поднимаюсь со стула:

— Давай адрес детдома.

— Возьми у Ларисы. Выступление у детей, если не ошибаюсь, в одиннадцать. Впрочем, это ты тоже у Лариски моей уточни. — Игорь, всё ещё улыбаясь, оглядывает меня с головы до ног и вдруг спрашивает севшим голосом:

— Ты дверь плотно закрыла?

— Да. Но в предбаннике твоя секретарша, — сообразив, что он затевает, предупреждаю я.

— Плевать на неё, — шепчет Игорь и протягивает мне руку, на среднем пальце которой блестит золотое кольцо: — Плевать на всех. Иди сюда, Сашка…

На заре наших отношений Игорь с его бархатным голосом и тягучими интонациями умел произносить моё имя так, что я испытывала умильный трепет, а на копчике трещал и разливался приятный холодок. В этом плане я тоже всегда была довольно активной девочкой и, хотя понимала, что у нас с Игорем случилась не любовь с первого взгляда, а скорее, любовь с первого траха, была искренне очарована им и даже считала, что со временем наша случайная связь может перерасти в нечто большее.

Но особого надрыва всё-таки не было. Не было тех бешеных всплесков адреналина, которые я помнила по своей первой безумной школьной влюбленности. Я не заводилась при одном только запахе его парфюма или взмахе его ресниц. Он не выбивал у меня почву из-под ног взглядом или прикосновениями. «Я никогда не любила тебя, — думала я, глядя на Игоря. — Я просто что-то искала в тебе, а ты этим пользовался. Да и кто его знает, что такое любовь? Безответные чувства со временем плесневеют, похоть и страсть без чувств приедаются, а когда ничего уже нет, то ты понимаешь, что бежишь мимо жизни, даже мимо себя самой. Так что пришло самое время поставить в нашем романе точку. Уже завтра я подготовлю своё резюме, перешлю его в отдел кадров «Останкино», пройду собеседование и, если у меня всё получится, то я перейду на другой канал, и мы с тобой тихо-мирно расстанемся».

— Прости, но я не в том настроении. — Поймала прищуренный взгляд Игоря, мазанула его губами по щеке, развернулась и вышла.

Взяв у Ларисы адрес и прихватив куртку, села в машину и отправилась к чёрту на кулички — на другой конец Москвы. Продираясь по пробкам, то и дело переключая в МП-3 музыку, я непрерывно курила, проклиная Игоря и своё малодушие. Периодически подкатывала мысль, что надо бы плюнуть на всё, развернуться и поехать домой, но я никогда не любила уходить со скандалом и уж тем более не считала нужным подставлять под раздачу других людей, даже если речь идёт о твоём, уже практически «бывшем».

Сверившись с навигатором, я свернула на Третье транспортное кольцо, потом на проспект, ушла под изгибающийся бетонной дугой мост и припарковалась в небольшом дворике на Карамышевском проезде. Осмотрелась. В голову пришла мысль, что здесь когда-то давно был парк: уж слишком густо росли деревья, прореженные пятиэтажками. Посидев за рулем своей «Хонды», посмотрела на чёрный железный забор, на белое трехэтажное здание детского дома, утопленное между «хрущёвками». «Что меня там ждёт?» — думала я, а на душе становилось всё тошнотворней. От безысходности, нервно щелкая зажигалкой, прикурила и высадила одну за другой две сигареты. Вздохнув, сунула в рот ментоловую конфету, покопалась в сумке, разыскала в её недрах свой телефон и набрала номер, выданный мне Ларисой. Трубку взяла женщина, судя по голосу — пожилая. Я объяснила ей, кто я, поинтересовалась, как попасть в детский дом. Следуя указаниям, с мобильным в руке выбралась из машины и зашагала к калитке, где меня уже ждал охранник.

Шустрый парень в форме частной охраны широко улыбнулся, покосился на мои кожаные брюки и повёл меня к корпусу, где и передал с рук на руки вышедшей на расчищенное от снега крыльцо пожилой женщине. Аккуратная, улыбчивая, миниатюрная, одетая в элегантный тёмный костюм и пальто, она почему-то сразу мне не понравилась. «Улыбка фальшивая», — уже через секунду поняла я, разглядывая её холодные умные карие глаза и тонкие, словно изъеденные временем, губы.

Тем не менее, я протянула ей руку:

— Александра Аасмяэ. Можно просто Саша.

— Марина Алексеевна Добровольская, заместитель директора по воспитательной работе, — в свой черёд представилась женщина и вручила мне свою сухонькую ладонь с цепкими пальцами и коричневыми, свойственными старости, пигментными пятнами. Несмотря на зимнюю стужу и пожилой возраст, рука Марины Алексеевны оказалась тёплой, как у всех здоровых людей, а пожатие — на удивление крепким. Я извинилась, объяснила, что начальство приехать не сможет. Марина Алексеевна кивнула и тут же принялась благодарить меня за шефскую помощь, оказанную нашим каналом детдому. К моему удивлению, она оказалась на редкость словоохотливой и всё говорила и говорила, пока вела меня в здание, и мы пересекали чистенький вестибюль, украшенный пестрым плакатом: «Добро пожаловать!», и даже когда я попыталась её перебить, чтобы поинтересоваться, где можно повесить куртку? Она трещала и трещала, а я оглядывалась вокруг и мне становилось всё хуже. И дело даже не в том, что окружавший меня периметр — вестибюль с деревянными скамейками, тусклые лампы и гардероб, больше похожий на клетку, чем на секцию вешалок — был по-казенному неуютным и скудным. Это невозможно передать словами, но вокруг меня расползался тот гнетущий запах несчастья и настоящей беды, который нельзя втянуть легкими и можно только почувствовать.

Шагая за Мариной Алексеевной, я пыталась себя убедить, что детям тут всё-таки нравится и что запах несчастья мне просто почудился, когда поймала своё отражение в конопатом от времени зеркале: девушка с растерянными глазами и надменным лицом в ультрамодных шмотках на фоне обшарпанных стен и вытертого линолеума. Как бабочка, залетевшая на пепелище... Я смотрелась здесь, как нечто вызывающее и чужеродное.

«Показуха. Вся твоя жизнь — показуха. Твоя эстонская фамилия, «Останкино», МУЗ-ТВ. Отношения с Игорем, которые всего за полгода превратились из его «ты моё всё» в его «подай», «принеси», «выручи», «сделай». И лучше бы ты, пока ехала сюда, не Игоря проклинала, а догадалась заехать в магазин и купить детям игрушки или хотя бы конфет», — пронеслось в моей голове, и мне стало совсем плохо. Прикусив губу, я отвела от зеркала глаза. Господи боже мой, как же мне было стыдно...

Между тем Марина Алексеевна продолжала трещать, интересуясь всем тем, что люди обычно хотят знать об «Останкино»: как снимаются передачи, можно ли попасть к нам на съемки, сколько платят массовке и действительно ли так хорошо выглядит в жизни Роза Сябитова? Я что-то невпопад отвечала ей, пока не поймала себя на очередной мысли.

— А… где дети? — спросила я, заметив, что ни на лестнице, ни в вестибюле, кроме нас никого нет. — У вас так пусто.

Я даже голосов детских не слышала.

— Дети? А они в другом корпусе. Малыши сейчас учатся, а у старших физкультура по расписанию. Но некоторые из них здесь. — Марина Алексеевна изобразила улыбку и указала мне на дверь с табличкой «Актовый зал».

— И… их там много? — поёжилась я.

— Все, кто выступает… ну, или просто присутствует. Кстати, представители других шефских организаций уже приехали, — добавила Марина Алексеевна, а у меня как груз с плеч упал: я поняла, что хоть не одна там буду.

— Ну, проходите, — она распахнула дверь, я пропустила её вперёд, и мы вошли.

Это был самый обычный актовый зал самой обычной школы: ряды дерматиновых кресел, коричнево-бурый линолеум на полу, стены с портретами литераторов и ученых, розоватые, в нарядных воланах, шторы и небольшая сцена с ведущими на неё облупленными, когда-то покрашенными красным, ступеньками. Моё внимание привлекла живая пушистая ёлка, которая стояла в глубине сцены: она была украшена самодельными елочными игрушками — снежинками из пенопласта и шариками из разноцветной фольги, точно дело происходило не в 2016-м году, а в каких-то забытых Богом восьмидесятых. Покосившись на елку, я перевела взгляд в зрительный зал, где сидело человек десять взрослых и примерно столько же подростков в возрасте от тринадцати до пятнадцати. В глазах у детей был интерес, а те, что были постарше, смотрели уже оценивающе. Двое мужчин откровенно гладили глазами мои кожаные штаны, а женщина в приличном костюме даже прищурилась.

— Здравствуйте! — С этими словами я выбрала для себя и своих вызывающих брюк самый последний ряд кресел, где никто не сидел, кроме какого-то худенького мальчишки. Темноволосый, одетый в вытертые голубые джинсы и такой же голубой мешковатый свитер, он невозмутимо поглядывал на меня и что-то увлеченно чертил ручкой на крышке спичечного коробка.

«Спички… Они тут что, курят?» — естественно, пришло мне, куряке со стажем, в голову. Покосилась на Марину Алексеевну: она вообще это видит?

— Может, вы пересядете поближе к сцене? Оттуда лучше видно, — нахмурилась та. Обращалась она явно ко мне, но при этом смотрела на мальчика.

— Спасибо, но, если можно, я здесь останусь. У меня дальнозоркость, — понизив голос, доверительно сообщила я — и соврала, а мальчишка вдруг подозрительно хмыкнул. Теперь уже и я уставилась на него, и поймала в ответ взгляд очень странных глаз. Машинально отметила его длиннющие, как у всех подростков, ресницы, тонкий нос, рот с родинкой над губой. Это был худощавый, довольно высокий мальчик с красивым, немного самоуверенным и даже чуть нагловатым лицом и зеленовато-карими глазами, переливающимися под светом ламп всеми оттенками золота.

Потоптавшись — так, словно она хотела мне что-то сказать, но так и не решилась, Марина Алексеевна нехотя отошла, а на сцену под дружелюбные и нестройные хлопки взрослых и детей уже выходила другая женщина, помоложе. Смущенно откашлявшись, она зачем-то потрогала пальцами микрофон, смутилась ещё больше и дрогнувшим голосом объявила, что утренник начинается. Но на сцену я не смотрела. Я разглядывала мальчишку, тот — меня, причем, делал он это с лёгким юмором и любопытством. В нем что-то было — что-то, что в корне отличало его от других детей, и я неожиданно для себя похлопала ладонью по сидению кресла, нас разделявшего.

— Иди сюда, — позвала я. — Меня Саша зовут. А тебя как?

Мальчишка помедлил, но пересел. Взмахнул ресницами и произнес хрипловатым, сиплым, словно раз и навсегда сорванным голосом:

— А вы, Саша, кстати, соврали...

— Когда? — я даже оторопела.

— Когда про дальнозоркость сказали. У вас ведь её нет, да? — Он улыбнулся: он знал, что был прав. — Меня Данила зовут.

Вот так мы и познакомились.

Сначала он показался мне по-детски непосредственным и очень общительным. Не стесняясь, не смущаясь, спросил меня, где я училась и где я работаю? Я вкратце рассказала ему, как на втором курсе журфака пришла в телецентр на кастинг и даже приплела к месту пару забавных историй о закулисье «Останкино», решив, что это может понравиться мальчику его возраста. Данила слушал, улыбался, кивал, но судя по тому, как он рассеянно крутил в пальцах спичечный коробок, всё это его мало интересовало. А присмотревшись к нему, я вообще поймала себя на мысли, что этот мальчик строит наш разговор так, как это свойственно взрослым, когда те хотят уйти от обсуждения личных тем: Данила выстраивал наш диалог таким образом, чтобы я больше рассказывала о себе, в то время как сам он старался отвечать лишь на мои вопросы.

— Зачем тебе спички? — попробовала расшевелить его я (а может быть, и восстановить свой собственный статус кво: всё-таки из нас двоих я была взрослой). — Ты бы не курил, это же вредно.

— Вот когда вы приедете сюда снимать передачу о вреде курения, то и я с сигаретами завяжу, — моментально нашёлся он. Поймал мой взгляд и пошёл на попятную: — Это не спички, — нехотя признался он. — Это… короче, мне это надо.

— Тогда дай посмотреть, — решив взять его на слабо, я протянула руку. Поколебавшись, Данила вложил мне в ладонь спичечный коробок, и я увидела то, что заставило меня улыбнуться: на шероховатой картонке крышки синим шариком ручки был изображен потрясающий лопоухий мультяшный заяц.

— Здорово, — искренне похвалила его творчество я и, нажав пальцем, выдвинула миниатюрный поддончик, в котором, к собственному удивлению, обнаружила не спички, а таблетки. Перевела на Данилу вопросительный взгляд. В глаза моментально бросилось, как он застыл, напрягся, словно ожидал от меня новых расспросов. «Наверно, у него бронхит, вот поэтому и голос осип, а мне он боится в этом признаться, чтобы я не пересела», — пришло мне в голову, но я всё-таки поинтересовалась:

— У тебя что-то болит? — вернула ему коробок. — Что-то не так с горлом?

— Всё так, — огрызнулся он, схватил коробок и угрюмо уставился на сцену.

— Да ладно, не обижайся. — Я попыталась дотронуться до его тоненького запястья, утопавшего в разношенном рукаве свитера. Заметив мой жест, он вздрогнул и дёрнулся в сторону. Я немедленно убрала руку.

— Вы меня не обидели, — помедлив, произнес он уже более миролюбивым тоном, но при этом продолжал упорно смотреть на сцену.

— Честно, я не хотела обидеть тебя, — оценив его непреклонную позу, принялась по новой уговаривать его я.

— Если честно, то я это понял! — Он покосился на меня и вздохнул: — Ладно, не парьтесь. Лучше скажите, а вы случайно не в курсе, где можно купить хорошие пособия по английскому языку?

— Пособия для… («Господи, в каком классе он учится?») … твоего возраста? — нашлась я.

— Мне нужен зелёный учебник «Advanced Grammar in Use» Мартина Хьювингса, выпущенный в Кэмбридже, в 2015 году, — отбарабанил мальчик.

— Вам здесь английский на таком уровне преподают? — опешила я. Ещё бы я не опешила: насколько я помнила по своему институту, где английский всегда шёл на ура, подобный учебник предназначался для тех, кто свободно владел английским, но хотел усовершенствовать свои знания до уровня носителя языка.

— Да нет, — оценив бесценное выражение моего лица, усмехнулся Данила. — Здесь его так не преподают. Это я хочу его подтянуть, чтобы после школы пройти конкурс в нормальный лингвистический институт и сразу же устроиться на работу.

— Кем?

— Переводчиком.

— А почему именно переводчиком? — невольно заинтересовалась я, потому что, по моему скромному мнению, из этого мальчишки с его худощавой фигурой и умением рисовать скорей бы вышел спортсмен или художник-мультипликатор, но никак не скучный работник офиса.

— А так работу легче найти. И переводить можно, не вставая со стула.

Услышав такое, я окончательно потеряла дар речи.

— Так, погоди, тебе сколько лет? — наконец пришла в себя я.

— Тринадцать, — буркнул он и тут же заносчиво вскинул бровь: — А что?

— Тринадцать — это значит, что ты в седьмом классе. Так? — Он кивнул, продолжая сканировать меня глазами, словно пытался понять, что у меня на уме. — И при этом физические упражнения ты не любишь, зато хорошо рисуешь, у тебя продвинутый уровень иностранного языка и взрослые планы на жизнь. Слушай, а ты часом не гений? — подначила его я.

— Ага, я — гений, — невозмутимо согласился он. — С трояком по математике и освобождением от физкультуры.

Я не знаю, кто научил его произносить фразы абсолютно серьёзным голосом и с лицом, преисполненным детской невинности, но делать он это умел, как никто, и я, не сдержавшись, фыркнула. В ответ мальчик широко и доверчиво улыбнулся мне, но уже через секунду смутился и, пряча растерянность, принялся ожесточенно тереть остренький кончик носа. А я вдруг поняла, чем же он так понравился мне: да, он был ребёнком, таким же, как все дети — дерзким, милым, самолюбивым, вспыльчивым и скрытным. Вот только этот ребёнок не собирался надолго засиживаться в детях. Он был вполне независим, умел отбиваться от неудобных вопросов и даже строил взрослые планы на жизнь. Он слишком рано решил сойти со станции «Детство», чтобы стать взрослым.

Щемящая жалость к подростку, в котором так странно сплелись детская ложь и искренность взрослого человека, раскалённым кольцом прокатилась по сердцу, в горле встал ком, и я испытала исступленное, странное, потрясшее даже меня саму, желание защитить его. Сделать хоть что-нибудь для того, чтобы он хоть на минуту почувствовал себя счастливым.

— А хочешь, я куплю тебе этот учебник и привезу? — тихо сказала я.

— Да? Ладно, спасибо. — Обидно, но он даже не улыбнулся. Больше того, казалось, он вообще не обрадовался моему предложению. — А сколько сейчас времени? — Не дожидаясь ответа, покосился на стрелки моих наручных часов и встал: — Ну ладно, мне пора. Спасибо за разговор, было очень приятно познакомиться с вами.

— Мне тоже было приятно… Погоди, ты на сцену? Ты сейчас выступаешь? — Я понять ничего не могла.

— Нет, я не выступаю. Мне просто пора, до свидания, — он сухо попрощался и ловко, ужом выскользнул из ряда.

Развернувшись и перекинув руку через спинку ещё тёплого после него кресла, я наблюдала, как мальчик с детским лицом и повадками взрослого неторопливо дошел до двери, как юркнул за дверь. И только, когда он исчез, я сообразила, что он не назвал мне своей фамилии и не спросил меня, когда я приеду и привезу ему этот учебник? Он даже мой телефонный номер не попросил. Он просто не верил, что я вернусь.

Но он ошибся.

Я вернулась в детдом ровно через сутки, ухлопав пять мучительных часов на то, чтобы разыскать этот проклятый учебник. Пособие нашлось во вторник, в книжном, на окраине Новой Москвы. В среду, свернув к обеду все дела в телецентре, я позвонила Марине Алексеевне, заручилась её обещанием оформить мне пропуск на вход и отправилась на Карамышевский проезд. Припарковалась в уже знакомом мне дворике и с хрустящим пакетом под мышкой (пособие плюс стопка прилагающихся к нему аудиодисков), зашагала к учебному корпусу. Разглядывая школьный двор, где под крупными хлопьями снегопада дети постарше оккупировали беседку, а малыши с визгом и хохотом носились по двору и кидались друг в друга снежками, я искала среди подростков Данилу. Но — то ли я плохо смотрела, то ли Данилы на школьном дворе не было — его я там не нашла, зато наткнулась в вестибюле на Марину Алексеевну Добровольскую.

«Какое удивительное превращение, — думала я, рассматривая её сурово поджатые губы и ледяные глаза. — Ещё позавчера она была готова меня чуть ли не на руках носить, а сегодня глядит на меня так, точно я — враг номер один».

— Здравствуйте, — тем не менее, довольно мило улыбнулась я.

— Здравствуйте, — прошуршала она сухим, как жухлый лист, голосом и покосилась на пакет у меня под мышкой. — Спасибо, что нашли время это купить.

— Не за что. А где заяц… то есть Данила? — поймав её озадаченный взгляд, быстро исправилась я, и, прижав локтем к боку пакет, принялась счищать мокрый снег с парки.

— Данила сейчас спустится, но сначала я бы хотела с вами кое-что обсудить. Много времени это не займет. — Тон у неё был деловой. Я бы даже сказала, командирский такой тон.

— Хорошо, — кивнула я, решив, что Добровольская затеяла провести со мной нечто вроде лёгкого инструктажа относительно правил моего пребывания на территории детского дома и общения с мальчиком. Добровольская посмотрела на старшеклассниц, которые крутились у вешалки и о чем-то болтали между собой, на мальчишку, который блуждал и искал что-то в недрах вешалки, и указала мне на скамейку, которая стояла в метрах пяти от вешалки и от детей:

— Пойдёмте туда. Поскольку наш разговор, как мне кажется, не затянется, то я предлагаю побеседовать здесь, а не в моём кабинете.

Она направилась к лавочке. Я последовала за ней. Добровольская уселась, аккуратно расправила подол тёмного платья и подняла на меня непроницаемые глаза.

— Сашенька, — начала она подчёркнуто дружелюбным голосом, — я ценю, что вы нашли время разыскать и привезти Даниле этот учебник. Больше того, я чрезвычайно ценю ваш душевный порыв и то, как быстро вы откликнулись на просьбу мальчика, но я хочу вас попросить без серьёзных намерений здесь больше не появляться.

Если Добровольская хотела меня удивить, то это ей удалось. Но вообще-то в себя я прихожу быстро, и, к тому же, взрослая женщина-педагог с опытом ведения словесных войн — это вам не тринадцатилетний подросток, которого так или иначе нужно щадить.

— Ясно, — я положила пакет с учебником на скамейку и расстегнула парку, показывая, что я никуда не тороплюсь и уж точно сейчас никуда не уйду. — А что значит, серьёзные?

— Дослушайте! — оценив выбранную мной стратегию поведения, Добровольская раздраженно повысила голос, но спохватилась и снова взяла дружеский тон: — Сашенька, вы поймите, дети, которые здесь живут, отказники или же поступили сюда из неблагополучных семей. Данила как раз из подобной семьи. Вы представляете себе, что это такое?

— Да, — кивнула я, — представляю. Я об этом читала.

Я и вправду читала: позавчера, вернувшись с их «праздничного» концерта, я перерыла весь Интернет в поисках информации, чтобы хотя бы попытаться понять, как живётся таким, как Данила.

— Прекрасно, — оценив мой ответ, Добровольская усмехнулась. — Тогда вы должны понимать, что любой из подростков, кто находится здесь, в каждом, ему сочувствующем, будет невольно искать потенциального родителя. А поскольку таких детей редко усыновляют, то каждое последующее разочарование наносит им всё новые душевные травмы.

«Кажется, инструктаж понемногу переходит в урок психологии», — подумала я и напомнила Добровольской:

— Вы меня простите, но я всего лишь привезла ребёнку учебник.

— Отлично. Раз так, то оставьте его мне, я сама передам его мальчику, и мы на этом закончим, — отрезала Добровольская и сделала движение, точно она собиралась встать, предлагая мне вручить ей пособие и попрощаться.

— То есть мальчика мне увидеть нельзя? — В ответ я поудобней устроилась на жёстком сидении лавочки и закинула ногу на ногу.

— А вот, собственно говоря, и ответ на вопрос, почему вы здесь? У всех, Саша, есть сердце. — Добровольская наклонилась ко мне и повторила чуть тише: — У всех есть сердце, вот поэтому вы, независимая и умная девочка, вернулись сюда. И, как мне кажется, ещё не раз вернётесь. К сожалению, запретить вам этого я не могу, если только вы не нарушите наши правила… и особенно, с учётом того, где вы работаете. — Добровольская сделала красноречивую паузу, намекая, что дурная слава в «Останкино» ей не нужна. — Так что примите к сведению то, что я вам скажу: не давайте этому мальчику неоправданных надежд. Потому что вы его никогда не заберёте.

Откровенно говоря, на тот момент её идея, что я в свои двадцать шесть дойду до мысли усыновить подростка, которого видела всего один раз, показалась мне смехотворной. Но было что-то в её взгляде, голосе, поведении, интонации, что заставило меня откинуться на спинку скамейки и поинтересоваться:

— А почему вы так в этом уверены?

— Почему? — Добровольская улыбнулась. — Да потому что вам просто никто не даст этого сделать. Вам сколько лет, простите? Двадцать три? Двадцать пять? — Добровольская проехалась взглядом по моему лицу, по случаю снегопада лишенному всякой косметики.

— Двадцать шесть, — просветила её на этот счёт я.

— И вы не замужем?

— Нет.

— Иными словами, вы одиноки, и у вас с мальчиком всего тринадцать лет разницы в возрасте. А для усыновления разница в возрасте между приёмным родителем и ребёнком должна быть, как минимум, в шестнадцать лет.

«Игорь старше Данилы на семнадцать лет», — промелькнуло в моей голове.

— Понятно. — Я поерзала на скамейке, от сидения на которой у меня уже начала затекать спина. — А можно спросить, Данила давно в детском доме?

— С трёх лет.

— То есть получается, что за все десять лет, что он здесь живёт, его никто не захотел забрать? Почему? Он же вполне нормальный ребёнок и от обычных детей из так называемых «благополучных» семей ничем не отличается.

«Или это ваши воспитательные беседы так на людей подействовали?»

— Этот мальчик серьёзно болен, — сообщила мне Добровольская очень будничным тоном.

— Так, ну и что с ним? — вздохнула я. — Я, кстати, слышала, как сипло он говорит, и видела у него таблетки.

В ответ я ожидала всё, что угодно: и то, что Добровольская скажет мне, что у Данилы бронхит, который вылечить можно, и то, что у него астма, которая, увы, плохо лечится, но то, что я услышала, как снег щеткой, смахнуло всю шелуху нашей словесной игры — и моё наигранное равнодушие, и её фальшивую добродетельность, обнажив предельно простую и от того ещё более жестокую правду: мальчик, который очень хотел стать взрослым, мог никогда им не стать.

— У Данилы врождённый порок сердца, он живёт на этих таблетках, а они дорого стоят. Люди боятся усыновлять подобных детей: слишком велик риск смертности. Вот поэтому все, кто приходили сюда и общались с ним, в итоге не решились его забрать и выбирали других детей.

— Выбирали… как в магазине?

Каюсь, это была дерзость. Добровольская вспыхнула и гневно уставилась на меня. Но мне было уже не до неё взглядов: я взяла в руки учебник. Разглаживая зеленую глянцевую обложку, я думала, почему жизнь так круто обошлась с подростком, виноватым лишь в том, что он очень хотел жить? И что это значит, быть им?

Добровольская помолчала, покосилась на старшеклассниц, всё также безмятежно болтавших у вешалки, рассеянно кивнула мальчишке, пробегавшему мимо нас и пискнувшему ей: «Здрасьте!», и перевела взгляд на меня.

— Итак, Саша, теперь вы всё поняли? — Я кивнула — я знала, какое решение я готовлюсь принять. Я даже знала, что, скорей всего, оно будет ошибочным, неверным, неправильным, но поступить по-другому я уже не смогу. — В таком случае, оставьте учебник мне, я передам его мальчику, и дело с концом. — Приняв моё молчание за согласие, Добровольская вздохнула и встала. — А вы не берите ничего себе в голову, — глядя на меня, посоветовала она, — вы ещё слишком молоды, чтобы брать на себя такую ответственность, у вас самой ещё вся жизнь впереди, и вы…

— Боюсь, вы меня не так поняли, — не дав ей закончить, я тоже поднялась со скамейки. Теперь Добровольская и я стояли вровень, лицом к лицу. — Всё, что я обещала вам, это принять к сведению ваши слова. Это я сделаю. Но я по-прежнему хочу видеть мальчика. Можно?

Добровольская дёрнулась, с её лица схлынули краски, и в её глазах промелькнула целая гамма чувств, точно я напомнила ей о чем-то, о чем она сама никогда не прекращала жалеть и что очень хотела забыть. Но уже через секунду она сумела взять себя в руки, недовольно поджала губы и закрылась от меня самым надёжным щитом — маской опытного педагога.

— Хорошо, я его позову, — небрежно кивнула она. — На свидание с мальчиком у вас есть полчаса. Правила на стене, ознакомьтесь. Ждите здесь.

Она ушла, а я снова села на лавочку. Крутя в пальцах учебник, я даже не подозревала о том, что в ту минуту я раз и навсегда определила свой выбор.

Данила спустился в вестибюль, когда я уже начала поглядывать на часы и раздумывать, куда он запропастился? Независимая улыбка, тот же заношенный свитер и по-детски растерянные глаза.

— Привет! Я приехала, — рассматривая его, просто сказала я.

— Привет. А зачем? — Он сунул руки в карманы.

— Учебник тебе привезла, и ещё диски: они к пособию прилагаются.

— Я не возьму, — мальчишка нахмурился.

— Почему?

— Это дорого стоит.

— Вообще-то, это подарок, — напомнила я.

— А я вас о нём не просил.

— Хорошо, в таком случае, могу это выкинуть.

Теперь я знала, как разговаривать с ним: только вот так, на равных, не пытаясь ему угодить или подольститься. Он понравился мне, но теперь я должна была ему понравиться. Прошла пара секунд, Данила покусал губы, заглянул мне в глаза и всё-таки протянул руку. Долго листал пособие, смущенно перебирал диски, наконец, сунул их обратно в пакет и буркнул:

— Спасибо. Большое.

— Не за что. Слушай, пойдем, прогуляемся?

— То есть, прогуляемся? Это куда? — Он, как ребёнок, изумлённо захлопал глазами. — Вообще-то меня на улицу с вами просто так не отпустят, для этого вам нужно специальное разрешение получить, и…

— Во двор пошли. Покажешь мне окрестности школы?

Он испытующе заглянул мне в лицо, молча кивнул и отправился за своей курткой.

Он так и молчал практически все полчаса, пока мы болтались по школьному двору. На мои вопросы о том, как он учится, что ему нравится рисовать, как он собирается самостоятельно изучать английский, отделывался односложными «да» или «нет» или вообще снисходительно пожимал плечами. Поддевая носком кроссовки рыхлый снежок, он иногда уходил вперёд, потом нехотя возвращался, косился на меня, грыз губы, играл желваками. Он явно пытался принять какое-то решение на мой счёт и в то же самое время всячески демонстрировал мне, что сближаться со мной он не намерен. В конце тридцатой минуты весь этот псевдовоспитательный цирк мне окончательно надоел, я вытащила из кармана бумажник и извлекла оттуда свою визитную карточку. Протянула её Даниле:

— Возьми.

— Это что? — Упрямый «заяц» вскинул вверх бровь.

— Моя визитка с моим телефоном. Позвони мне, когда окончательно решишь, что тебе со мной делать.

Ошарашенный подобным обращением, «заяц» уставился на меня и пошёл гневными красными пятнами.

— Я вам не буду звонить! — рявкнул он.

— Это почему?

— Ни к чему.

— Ни к чему — кому?

— Вам! — окончательно разозлился Данила.

— А с чего ты решил, что мне это ни к чему? Я же тут.

Не найдясь, что сказать, он судорожно вдохнул, попытался изобрести какую-нибудь дерзость, но смешался, махнул рукой и уже собрался рвануть к зданию школы, когда я его окликнула:

— Даня...

Он застыл.

— Что? — помедлив, не оборачиваясь, буркнул он.

— Скажи, пожалуйста, а мы можем с тобой просто дружить?

Он моргнул: не ожидал. Потом неуверенно пожал плечами:

— Ну, можем, наверно.

— Тогда, будь любезен, больше не говори мне «вы», когда я снова к тебе приеду.

Наверное, в тот день и родилась моя главная тайна. Ещё очень зыбкая, не оформившаяся ни в окончательный план, ни в бесповоротное решение, не имевшая ни конкретной цели, ни долгосрочного будущего, она заключалась лишь в том, что я хотела быть с этим мальчиком ровно столько, сколько мы сможем, сколько ему потребуется. Впрочем, в тайниках эта тайна долго не жила. Попрощавшись с Данилой и пообещав ему навестить его в ближайшие выходные, я очень быстро сообразила, что Добровольская может позвонить Игорю, чтобы «поблагодарить» его за мой визит в детский дом, а заодно, и намекнуть, что я взяла шефство над мальчиком. Вернувшись к машине, я первым делом набрала Игорю.

— Молодец, Александра, я в тебя верил! — выслушав мой краткий отчет о поездке в детдом, жизнерадостно прокомментировал Игорь. — Так, ладно, это всё хорошо, а когда мы с тобой увидимся? Сашка, я честно соскучился.

Меня хватило только на то, чтобы соврать ему что-то про головную боль. Игорь пожалел меня, посоветовал съесть «Нурофен», предложил пораньше лечь спать и первым повесил трубку.

В тот же вечер я составила своё резюме, отправила его в отдел кадров, и, в ожидании собеседования, стала регулярно наведываться к «зайцу». Справедливости ради надо сказать, что дружба-дружбой, но Данила сближению сопротивлялся. От вопросов, касающихся его родителей, ювелирно уходил, на предложение найти ему репетитора по английскому отрицательно помотал головой. Правда, уже при втором моём визите в детдом принес мне стопку своих рисунков и долго смеялся, выслушивая мои комментарии относительно его зайцев. Но я знала, я чувствовала: он примет меня — он каждый раз меня ждал. К тому же, журналист — это такой человек, который при желании может вытянуть из вас всё, и уж тем более вытащит всё из тринадцатилетнего мальчика. Уже через месяц я узнала историю Дани от него самого. Она была грустной и очень простой. Если убрать из неё эмоции мальчика, то в моём пересказе она будет выглядеть следующим образом.

Его мама была отказником и тоже воспитывалась в детдоме. Сына она родила в девятнадцать лет от своего ровесника. Отца Даня не знал: тот ушёл от его матери ещё до его рождения, поэтому фамилия у мальчика была мамина, а отчество — в деда по матери. Родив сына, мать попыталась побыстрей забыть неудачный роман и построить свою личную жизнь, а, чтобы больной сын ей не мешал, отправила его туда, где она сама выросла. Из рассказа Дани я поняла, что его мама не считала детдом каким-то неправильным местом: наоборот, она полагала, что за ним там присмотрят, накормят, оденут. Не устроившись на работу, не найдя счастья в новой любви, она нашла счастье в сожителях, один из которых и пристрастил её к выпивке, и постепенно скатилась на дно. Когда она пропила всё, кроме квартиры, то вспомнила, что на ребёнка-инвалида выдается пособие и забрала сына из детского дома. А когда органы опеки и попечительства спохватились и взялись за неё, то вернула мальчишку обратно.

Насторожило меня в этой истории только то, что она была слишком простой. К тому же, как я поняла, у Данилы был жив отец. Решив разобраться, куда делся этот так называемый «папа», в один из дней я попросила Добровольскую о встрече.

— Проходите. — Она неохотно пригласила меня в свой кабинет, я переступила порог и окинула взглядом щербатый стол, потертые кресла, покрытый треснувшим лаком шкаф, горшки с геранью на подоконниках и уродливый железный сейф родом из девяностых. Казенная обстановка и нелюбимый кабинет — одним словом, ничего нового.

— Садитесь.

Я выбрала стул у стола. Добровольская расположилась в кресле, таком же старом и неуютном, как и весь этот детский дом.

— Итак, что вы хотели? — Она задумчиво побарабанила пальцами по столу.

— Я бы хотела посмотреть документы Данилы.

— Зачем? — Добровольская едва заметно поморщилась.

— Ну, поскольку наш канал оказывает вам финансовую помощь, — дипломатично напомнила я, — то и я бы хотела узнать больше об этом мальчике. Например, получает ли он пособие на лечение, не осталось ли у него кого-нибудь из родных?

— Считайте, что не осталось. И пособие он регулярно получает.

«Тогда почему, мать твою, он так одет и у него нет ни копейки, чтобы купить себе учебник, который стоит всего-навсего сто тридцать пять рублей?»

Но такое, в общем, не скажешь вслух, так что я кивнула:

— Ясно. Но документы его я могу посмотреть?

Добровольская окинула меня долгим взглядом. Помедлив, всё-таки поднялась с кресла и направилась к сейфу. Погремев ключами, открыла его, порылась в нём и наконец извлекла на свет пухлую папку. Вернулась ко мне и бросила папку на стол.

— Вот, смотрите, — сухо произнесла она, но в кресло не села, а отошла к окну.

Я подтянула папку к себе, взглянула на титульный лист: «Кириллов Данила Андреевич…» Посмотрела на фотографию Дани, видимо, снятую года два назад: уродливая короткая стрижка, сурово поджатые губы и независимый взгляд. Вздохнула и побежала глазами по строчкам: «Родился в Москве, 29 апреля 2002 года. Мать: Кириллова Елена Андреевна, умерла 27 сентября 2014 года. Определен в детский дом № 5». В графе «отец» стоял прочерк.

Покосившись на Добровольскую, замершую у окна, я снова вернулась к листам, туго подшитым скоросшивателем: «характеристика…», «оценки…», «личные наблюдения воспитателей…», «сведения о болезни…». Здесь было всё: как Данила учился, как себя вёл, какие лекарства он пил, с кем дружил и даже с кем он успел подраться. Не было лишь информации о его отце.

— Скажите, — я подняла голову, — а Данила алименты от отца получает?

— Нет, он — незаконнорожденный, — Добровольская покусала кожицу на нижней губе, — но я понимаю, к чему вы клоните. — Она вернулась к креслу и села. Кресло скрипнуло. — Видите ли, — уперев локоть о стол, Добровольская раздраженно потерла узкую переносицу, — видите ли, Саша, в своё время я тоже пыталась решить этот вопрос, но всё, чего мне удалось добиться от его матери, это её категоричный отказ назвать имя отца мальчика. Она не хотела иметь с ним дело. Впрочем, есть одна фотография…

— Какая фотография? — насторожилась я.

— По всей видимости, изображение его отца. Данила признался, что украл этот снимок у своей матери. На фотографии его «отец» стоит рядом с ней. Полагаю, что он за ней ухаживал, раз приезжал к ней на выпускной. Впрочем, судите сами.

Добровольская перегнулась, сухим пальцем ловко перевернула в папке сразу несколько страниц, и перед моими глазами оказалась цветная, небольшая, вытертая от времени фотография, перебитая, как шрамами, белыми сгибами и полосками скотча. «Даня сложил её, чтобы она умещалась в его кулаке», — поняла я. Сделав один большой вдох, я попыталась сосредоточиться только на том, что я вижу. На фотографии, на школьном крыльце, освещенные летним солнцем, стояли, прижавшись друг к другу, растерянные и счастливые, худенький светловолосый юноша и девочка с зелёными глазами и красной лентой выпускника, перекинутой через плечо. У Дани была фигура отца и его разрез глаз. Во всем остальном он был точной копией своей матери. Разглядывая изображение этих двоих, чьи судьбы так странно переплелись, а лица смешались и навсегда остались в чертах их сына, я думала о том, почему же они, такие юные и счастливые, подарили и разрушили ребенку жизнь, и что сделало время с их душами?

— Фотография порвана, — проведя пальцем по сгибу снимка, машинально отметила я.

— Данила хотел её разорвать, когда его матушка в третий раз определила его к нам, поэтому я её и отобрала, — произнесла Добровольская.

— Отобрали? — Я вскинула на неё глаза.

— Отобрала, — спокойно повторила женщина, — я не хотела, чтобы Данила себе этого никогда не простил.

И я поняла: он никогда не простит мне, если и я его брошу.

Шли дни, миновал месяц, за ним ещё два. Март растопил снег, апрель смыл его. Утром я приезжала «Останкино», днем отрабатывала смену под камерой, вечером возвращалась к «зайцу». В конце апреля Даниле исполнилось четырнадцать лет. В тот день я впервые забрала его с собой в город. Поход в «Пицца-Хат» (его выбор, не мой), кинотеатр, билеты на мультик «Тачки».

— Заедем ко мне? — предложила я. — Посмотришь, как я живу.

Он молча пожал плечами и сел в машину. Два светофора, мой двор, придомовая парковка и порог моей квартиры.

— Проходи, — пригласила я, — чувствуй себя, как дома.

Он огляделся, неторопливо прошёлся по комнатам и на секунду прилип к столу, где лежал новенький ноутбук.

— Ну как, нравится? — спросила я, вешая его куртку на вешалку.

— Да, прикольно, — кивнул он и покосился на ноутбук. — Ты на этом работаешь? На нем, кстати, рисовать можно.

— Вообще-то, это тебе.

— То есть? — он вскинул бровь.

— Подарок на день рождения, — пояснила я. — Будешь заниматься английским и рисовать всё, что ты хочешь.

— Я не возьму, — он категорично помотал головой и тут же сунул руки в карманы.

— Слушай… — начала закипать я, но поймала его взгляд и осеклась: его глаза напоминали глубокое зеленое море, в котором я почувствовала себя тонущим кораблем. Он смотрел так растерянно и пронзительно, что у меня перевернулось сердце. — Дань, да ты что? — смешалась я.

Он судорожно вздохнул и шагнул ко мне. И вдруг взял меня за руку.

— Саш, — неловко трогая мои пальцы и разглядывая пол под своими ногами, выдавил он, — Саш, спасибо тебе большое, но я правда не могу это взять: Марина Алексеевна подобные подарки не одобряет.

Он так и не взял ноутбук. Но в тот день, сам не зная о том, он сделал мне лучший подарок: он впервые дотронулся до меня и произнёс моё имя.

На следующий день, поговорив с Добровольской, я условилась с ней, что буду привозить Дане вещи, плюс оформила разрешение, которое позволяло мне регулярно увозить его за периметр детского дома. Если погода позволяла, то мы отправлялись в парк или в кино, реже в театр (театр он не любил) или же шли на выставку. Если был дождь или «заяц» плохо себя чувствовал (скачки давления и температурные перепады он не переносил), то мы забирались с ним в актовый зал или в пустой класс школы, который выделила нам Добровольская.

Мои встречи с Игорем постепенно сходили на нет. Впрочем, Игорь не жаловался: в то время он готовил новую программную сетку, и ему было не до меня. А по ночам я упорно штудировала Интернет, пытаясь понять, как забрать Данилу из детского дома? Самым простым вариантом казалось взять опекунство над ним, и хотя сложностей было много, а документов требовалось ещё больше, меня останавливала ровно одна вещь: органы опеки и попечительства не оставили бы нас в покое. До достижения мальчиком восемнадцатилетнего возраста они имели полное право без спроса прийти в наш дом, напомнить ребёнку о том, кто он, сунуть нос в его рисунки, влезть к нему в душу, рассмотреть под микроскопом все его детские секреты, и, придравшись к чему угодно, вернуть Данилу обратно в детдом. Так от мыслей об опеке я перешла к идее о том, что нужно попытаться усыновить Даню, но между «зайцем» и мной по-прежнему висела проклятая разница в возрасте. Одним словом, мне требовался совет, и я решилась: позвонила своей маме в Отепя.

— О, Сашка! Привет, — обрадовалась мама Ира и по привычке перешла на эстонский язык. — Tervist[9]. Ну, как дела?

Вы уже поняли, кто моя мама? Для справки: зовут Ирина Михайловна, в девичестве Холодова, блондинка, русская. Ей сорок восемь, но выглядит она лет на девять моложе. Художница, широко известная в узких кругах любителей современной живописи. Личность творческая, но энергичная и, я бы даже сказала, практичная.

Мама родилась в Москве, закончила школу и наперекор пожеланиям бабушки поступила в художественный институт имени Сурикова. Будучи студенткой третьего курса, она вместе с близкой подругой взяла путевку и укатила на лето писать пейзажи в Таллинн, где и встретила моего отца Сандера Аасмяэ. С тех пор моему папе хорошо только там, где моя мама. А поскольку мама в Эстонии прижилась, то папа и мама живут там долго, дружно и счастливо. В Отепя мать с отцом перебрались лет семь назад, когда маме потребовалось большее («Но только чтобы недорогое!») помещение под домашнюю выставку. Папа был этому только рад: он всегда был небольшим любителем больших городов, а с его профессией высококвалифицированного механика смог прекрасно реализовать себя на канатных дорогах горнолыжного комплекса Куутсэмяэ. Я очень люблю обоих своих родителей, но мне в четырнадцать лет хватило ума, чтобы понять: они самодостаточны и никогда не будут растворяться во мне — не тот склад характера. Жалела ли я об этом? Нет. Я просто переехала в Москву, к бабушке.

— Привет, мам, не отвлекаю? — Я сунула в рот сигарету.

— Да нет, не очень, — задумчиво произнесла мама. — Я к выставке готовлюсь.

— Здорово. А папа где? — Я чиркнула колесиком «Крикета».

— А папа твой в магазин пошел: у нас хлеб закончился. Хочешь перезвонить, когда он придёт?

Вообще-то с папой я разговаривала вчера.

— Вообще-то я хотела поговорить с тобой, — призналась я.

— Да? Ну давай поговорим… Нет, подожди-ка… — Судя по шороху в трубке, мама отложила в сторону кисть и вытерла тряпкой руки. — Ну-с, я тебя слушаю. Как телевидение? Игорь как? — вежливо поинтересовалась мама.

— Нормально... мама, я хочу взять опекунство над мальчиком из детского дома! — бухнула в трубку я.

Возникла пауза. Неприятная.

— Ма-ам? — позвала я.

— Так, теперь сначала и по порядку, — суховато отозвалась мама Ира. Тон у неё уже не был приветливым, но я выложила ей всё. На это «всё» ушло ровно двадцать минут. Оказывается, ровно в такой промежуток времени можно уложить рассказ о ребёнке, секреты другой семьи, твою и чужую боль. Выслушав меня, мама помедлила. Потом осторожно спросила:

— Скажи, ты уже что-то обещала этому мальчику?

— Нет. Вернее, пока нет. — Моё сердце упало и покатилось вниз: я поняла, мама Данилу не примет. — Мам, ты не знаешь его, — я пристроила сигарету в пепельницу, — он очень хороший, он рисует, он…

— Тебе нужен совет? — У мамы был очень спокойный тон, но голос звучал непреклонно.

— Да. Нет. Не знаю, — я зашагала по комнате, пытаясь понять, как убедить маму в своей правоте.

— В таком случае, прежде, чем разговаривать с ребенком относительно опекунства или что ты там придумала, взвесь всё ещё раз. Потому что я не считаю верным… вернее, мне бы не хотелось, чтобы ты это сделала, Саша.

«Приговор окончательный и обжалованию не подлежит», — стукнуло, как молотком судьи, в моей голове.

— Почему? — тем не менее, поинтересовалась я.

— Саша… — очень мягко позвала меня мама.

— М?

— Саша, ты прекрасно знаешь, что я, по возможности, предпочитаю быть на твоей стороне. А ты у нас своевольная и всегда поступала по-своему. Не захотела остаться с нами, уехала к бабушке — и я была на твоей стороне, потому что понимала: с нами ты жить не хочешь. Тем не менее, это я настояла на том, чтобы ты получила эстонский паспорт, что давало и даёт тебе право в любой момент вернуться к нам с папой. Но ты выбрала московский журфак, а когда умерла бабушка и ты решила остаться в Москве, я оформила на тебя квартиру, хотя тебе было всего двадцать четыре. Но ты к тому времени уже работала, практически сама себя содержала, и, откровенно говоря, совершенно не нуждалась в том, чтобы мы с отцом указывали тебе, как жить, где работать и с кем встречаться. Именно поэтому ты всегда была с нами откровенна и ещё со школы привозила к нам в Отепя всех своих молодых людей, включая и твоё последнее увлечение — Игоря. Кстати, напоминаю, что я была очень рада с ним познакомиться.

— Да безусловно! Он с тобой тоже. — Я ещё помнила, как Игорь в Отепя делал всё, чтобы очаровать её.

— Ага, безусловно, — отрезала мама. — И хотя я не могу сказать, что твой Игорь мне очень понравился, самым главным для меня было то, чтобы он нравился тебе. И кстати, справедливости ради, хочу заметить, что несмотря на очевидные минусы, у Игоря есть и плюсы.

— Да? Это какие же? — Я покосилась на тлеющий в пепельнице сигаретный «бычок» и раздавила его.

— Ну, во-первых, он тебя старше. Во-вторых, он, в отличие от тебя, крепко стоит на ногах. И, в-третьих, он привязан к тебе, причем больше, чем тебе это кажется. И просто так он тебя никому не отдаст и никогда не отпустит. — Поскольку я на это ничего не ответила, мама послушала тишину и вздохнула: — Ладно, в конце концов, это ваши с ним отношения, и ты не по поводу Игоря мне звонишь… так что возвращаемся к этому мальчику. Кстати, прости, я забыла, как его имя?

Я заскрежетала зубами:

— Данила.

— Ах да … Так вот, я, — мама снова помедлила, — я, в общем, догадываюсь, почему ты решилась на этот шаг: у Данилы непростая судьба. Но я не понимаю, почему ты не можешь просто так приезжать к нему, навещать его? К чему все эти сложности с опекунством? Да, ты к нему привыкла. Быть может, он тоже успел привязаться к тебе, но то, что ты хочешь сделать, раз и навсегда изменит твою жизнь — именно твою, Саша. Так что я тебе очень советую: не торопись и прежде, чем давать мальчику надежду или вообще, обсуждать эту тему с отцом, обдумай всё ещё раз. Если хочешь, можешь даже обсудить это с Игорем.

— Мама, я уже всё обдумала, — устало сказала я.

— Нет, ты не обдумала: ты просто пошла на поводу у своего сердца.

Расстроенная мама попрощалась и первой повесила трубку. Я не стала перезванивать ей: всё, что хотела, она мне сказала и больше обсуждать было нечего.

Утром в «Останкино» я впервые за много дней откликнулась на приглашение Игоря съездить с ним в центр куда-нибудь пообедать, а после, садясь с ним в машину, впервые задала себе вопрос: а может, моя мама права? И может быть, Добровольская, которая не доверяла мне, тоже была права? Она, с её опытом, не могла не знать, какие меня ждут сложности. В довершении ко всему, тем же вечером мне позвонили из отдела кадров «Останкино».

— Здравствуйте, Саша, — многозначительно произнёс администратор Сережа, которого я в своё время таскала к Марусе. — Скажите, пожалуйста, а вы не могли бы завтра подойти в АСК-1? С вами хочет пообщаться руководитель отдела информационных программ Первого канала.

— Первого? — не поверила своим ушам я. — Конечно, приду!

Ещё бы я не пришла: от собеседования на Первом в «Останкино» никакой журналист не откажется. Это — самое престижное место работы, самая высшая точка твоего карьерного взлета, о которой в телецентре грезили все нормальные люди, а на нашем коммерческом канале — все поголовно.

— Ну, — рассмеялся Серёжа, которого позабавила моя реакция, — откровенно говоря, на Первом тоже были слегка удивлены, когда увидели ваше резюме: у них почему-то упорно ходили слухи, что вас от Игоря Соловьёва переманить невозможно. А тут такая удача: и у них начался отбор новых лиц для осенней сетки программ, и вы, можно сказать, сами идёте к ним в руки.

— Да уж, удача, — жизнерадостно согласилась я. — На какое время назначено собеседование?

Перехватила трубку плечом, поискала глазами обрывок бумаги и ручку, чтобы всё записать и ничего не забыть.

— Завтра, в семь вечера.

Завтра в семь вечера я должна была быть у Данилы — я ему обещала.

— А перенести нельзя? — упавшим голосом спросила я.

— Не желательно, — моментально посуровел Серёжа. — Вы же понимаете, что это Первый? У них конкурс, желающих — масса, да и вообще…

«И вообще, кто ты такая, чтобы люди с Первого за тобой бегали?» — мысленно закончила фразу я.

— Хорошо, я там буду.

Сергей с облегчением продиктовал мне номер кабинета, дважды, чуть ли не по слогам повторил имя-отчество руководителя информационных программ Первого и отключился. Послушав короткие гудки в трубке, я медленно нажала отбой.

«Нужно предупредить Данилу, что я не приеду».

Но я не смогла.

«Сделаю это завтра».

Моя бабушка (мамина мама) очень любила повторять одну фразу: страшно быть человеком с совестью, но ещё страшнее то, что совесть начинает мучить тебя не сразу. Она подкрадывается к тебе незаметно, как вор, потихоньку забирается к тебе в душу, начинает постепенно глодать её изнутри, выжигая в тебе всё живое. И в конце концов, она не оставит тебе ничего, кроме чувства вины.

Именно так прошла моя ночь. «Ничего страшного, приеду к «зайцу», когда всё утрясется», — утешала себя я, но утром всё валилось из рук. Я с трудом соскребла себя с постели. Отдернула шторы, сварила кофе, но кофе мне в глотку не лез. Еле-еле заставила себя выбрать подходящий для собеседования костюм, налепила на лицо макияж, захлопнула дверь и вышла из подъезда на улицу. Во дворе было тихо, как в склепе. Я посмотрела на небо, набухшее серым дождем. Спускаясь вниз по ступеням, прокатилась ладонью по холодному поручню лестницы. Город был укатан молчанием. «Презумпция слепой невиновности спящего[10]...» Втянув голову в плечи, я села в машину и поехала в телецентр. Но даже там я не знала, куда себя деть. Слоняясь по кабинетам, зашла к Марго, но там зачем-то сцепилась с Лидой. В итоге, прихватив с собой Димку, пошла в «Джонку» на кофе, но, сев за стол, тупо уставилась в чашку.

— Ты сегодня, как неживая, — небрежно заметил Димка, но его глаза настойчиво блуждали по моему лицу: — Что-то не так?

— Что? — не сразу поняла я. — А, нет, всё так.

— Да? Ну, как скажешь. — Димка пожал плечами и тут же сменил тему: принялся рассказывать мне веселые сплетни из жизни телецентра. Я кивала, делала вид, что слушаю и смеюсь, но при этом постоянно ловила себя на том, что кошусь на часы: время неумолимо приближалось к семи. Я должна была позвонить Даниле.

— Дим, — наконец устав есть себя, я решительно отодвинула чашку, — ты прости меня, но я отойду на минутку.

— Секретный звонок? Валяй, — Димка обнажил ровные зубы в улыбке. Я поднялась, обогнула стол, вышла из кафетерия. Покрутив головой, нашла рядом с лестницей подходящий тихий уголок и, покусав губы, набрала Добровольской.

— Марина Алексеевна, добрый вечер, — изобразив бодрый голос, затараторила в трубку. — Я звоню вам, чтобы предупредить: сегодня я не приеду. Вы, пожалуйста, передайте Даниле, что у меня дела, но я ему ещё наберу, и...

— Хорошо, что вы позвонили, Саша. — Её резкий голос ножом разрезал моё бормотание. — Я и сама хотела вам позвонить, но всё не получалось. В ближайшее время не приезжайте к Даниле — утром у него был приступ. Мы вызвали «Скорую», его забрали в больницу.

Стены, лица людей, потолок, нарядные вывески «Джонки» — всё задрожало, смешалось и завертелось перед моими глазами. Краски померкли. Даже шорохи вылетели за пределы моих ощущений, забрав разом все мысли и оставив лишь вопящее чутьё дикого зверя. И я наконец осознала то, что никак не могла понять: это не моя совесть плакала — это Данила почувствовал, что я готовлюсь его предать и что больше я к нему не приеду.

Выбросив руку вперёд, я оперлась о стену. Попыталась дышать — и не нашла воздуха.

— Вы, Саша, простите, но больше я разговаривать с вами не могу, у меня пересменок, — догнал меня голос Добровольской. — Мне нужно идти, до свидания.

— В какой он больнице? — я наконец смогла сделать вдох. Добровольская помолчала, потом неохотно ответила:

— В Боткинской. Но вас не пустят к нему.

Не дослушав, я бросила трубку.

Пальто, кошелек, паспорт, права. Ключи от машины. И три самых черных, три самых страшных часа в моей жизни — дорога туда, где лежал и мог умереть ребенок. Странно, но в те минуты я не думала ни о чём — я просто молилась: просила судьбу сделать так, чтобы мальчик, который понял меня, услышал меня хотя бы ещё один раз. Третье транспортное кольцо, трамвайные пути, стадион и подъезд к больнице. Охранник на входе пытался меня не пустить: «Приёмные часы закончены». Молоденькая медсестра с уставшим лицом постаралась меня образумить: «Пожалуйста, приходите завтра». Я плюхнулась на продавленный пластиковый стул в приемном покое и уставилась себе под ноги.

— Девушка, — кто-то потряс меня за плечо.

— Я никуда не уйду, — четко и раздельно повторила я.

Рука убралась, но тот же голос поинтересовался:

— Вы Саша?

Подняла голову: молодой врач. Кажется, практикант. Стоит, улыбается.

— Это вы рветесь к Кириллову? — Я медленно кивнула. — Тогда пойдемте, — он махнул рукой, приглашая меня следовать за ним.

— Куда? — Я поднялась. Стояла и покачивалась на трясущихся ногах.

— Как куда? — удивился врач. — К Даниле.

Мне бы в ноги этому парню упасть. Вместо этого я прошептала:

— Спасибо.

— Не меня благодарите, а медсестру: вон, сжалилась над вами.

Я обернулась и встретила усталый взгляд девушки.

— Спасибо, — повторила я.

Та нахмурилась:

— Пальто снимите, — и отвернулась.

Врач сунул мне в руки халат, толкнул дверь в коридор. Переход, лестница, пандус, лифт, ещё один коридор и наконец дверь, ведущая в палату Данилы. Я переступила порог, взгляд тут же вычленил мерно гудящий аппарат, тянущиеся от него провода, узкую койку и белое лицо на подушке. И пронзительный взгляд двух зеленых глаз, до которого сжался мой мир.

— Здравствуй, — с трудом разлепив губы, прошептал он.

А я заплакала.

Говорят, самое важное в жизни — это понять, что она даётся тебе всего только раз. Но в ту минуту я открыла другой закон: я поняла, зачем мне её дали. Никогда не объяснить, почему ты, не захотевшая рожать собственных детей, прикипела сердцем к чужому ребёнку. Это было, как удар — мои прозрение и пробуждение, оглушившие меня пониманием, что этот мальчик — мой, что так будет всегда, и что это никогда не пройдет и никуда не денется.

Оттерев слезы, шагнула к «зайцу», попыталась присесть рядом с ним на койку. Врач ловко придвинул мне стул, похлопал по плечу:

— У вас есть пять минут.

— Нет.

Он нахмурился, попытался что-то возразить. Я вытащила кошелек, выгребла из него всё, что там было, и сунула ему это в руки:

— Пожалуйста!

Парень в белом халате посмотрел на меня, задумчиво взглянул на Данилу.

— Ладно, — решительно произнёс он и спрятал купюры в карман. — Считайте, что вам повезло: сегодня моя смена. Так что пока сидите, только пациента мне не утомляйте. Впрочем, я к вам ещё загляну, — предупредил он и ушёл.

А я нашла руку Данилы. Пальцы у него были тоненькие, сухие, горячие. Я осторожно стиснула их и ещё раз мысленно повторила то, в чем поклялась ему на той страшной дороге: «Я тебя никому не отдам. Я всё для этого сделаю».

— Значит, решила присматривать за мной? — разглядывая меня, тихо спросил он.

— Читаешь мои мысли? — Я улыбнулась сквозь слезы.

— Читаю… — Он вздохнул и напомнил: — Саш, мы ведь не родные. Меня тебе не отдадут.

— Дурачок, я тебя знаю. Ты мне как младший брат. Но мы разыграем другую карту.

Я объяснила ему, что я хочу его усыновить, но сначала нам нужно поставить его на ноги. Он внимательно выслушал.

— Саш, только сделай так, чтобы меня никогда не вернули в детдом. У меня это было уже три раза. В четвертый я не выдержу — сломаюсь, — он судорожно всхлипнул, в уголках его глаз начала набухать соленая прозрачная влага.

— Тихо, тихо, только не плачь, тебе нельзя, — испугалась я.

— Без тебя знаю, — буркнул он и беспомощно вцепился в моё запястье.

Он так и заснул, но даже во сне не перестал держать меня за руку. «Вы не сможете усыновить этого мальчика из-за разницы в возрасте», — помните эти слова Добровольской? Возможно, именно она, сама о том не зная, и подала мне идею, как обойти этот запрет. У нас с «зайцем» было тринадцать лет разницы в возрасте. Но между Данилой и Игорем разница в возрасте составляла семнадцать лет. Вот тогда-то я и подумала, что для усыновления можно попробовать использовать Игоря.

О том, что я пропустила своё собеседование на Первом канале, я вспомнила лишь под утро. Вспомнила — и не сдержала улыбки. Всё потеряло значение, потому что моё счастье уже было со мной: тихо сопело в подушку, улыбалось чему-то во сне и доверчиво держалось за мою руку.

Данилу выписали из больницы через неделю.

Скрепя сердце, я проводила его обратно в детдом и приступила к выполнению задуманного: собрала документы Данилы, справки и карту лечения, наметила медицинские центры, куда я могла бы свозить его. Как заставить Соловьева усыновить Данилу я пока что не знала, но для начала мне требовалось хотя бы снова сойтись с Игорем. Но сходиться с ним мне не пришлось: первый шаг сделал сам Игорем.

Утром, едва я появилась в «Останкино», он позвонил мне:

— Александра, привет, — в своей любимой манере, чуть свысока поздоровался Игорь. — Слушай, ты когда в детский дом собираешься?

— Сегодня хотела съездить, — удивленная таким вопросом, ответила я. — А что?

— Давай вместе туда сгоняем?

— Вместе? Ну, ладно, давай.

«Интересно, что у него на уме?» — подумала я.

— Всё, разгребусь с делами и зайду за тобой. Ты где будешь? — Игорь чем-то прошелестел в трубке.

— До двенадцати просижу в бизнес-центре, — я оглядела кипу бумаг с разработкой тем для ток-шоу.

— Договорились.

К моему удивлению, Соловьёв появился как-то подозрительно быстро. Разыскал меня в бизнес-центре, когда на часах ещё не было одиннадцати, перекинул мне мою джинсовую куртку. Пока я одевалась, нацепил на нос так шедшие к его лицу солнцезащитные очки. Свёл меня вниз, подождал, пока я заберусь в его «Гелендваген» (никогда не любила этот квадратный дом на колёсах, но Игорю он нравился: он считал, что тачка подчеркивает его статус). Сел за руль, газанул, лихо вклинился в ряд и с ветерком довёз нас до Карамышевского проезда.

— Ты сюда ездишь? — Соловьёв выпрыгнул из машины и посмотрел на школьный двор, полный детей, у которых была перемена.

— Ну да. — Я захлопнула за собой дверцу. Игорь выкинул вперед руку с брелоком, квакнул кнопкой сигнализации:

— Ясно, — и с интересом покосился на шушукающихся на крыльце старшеклассниц. — Ну, веди.

Мы прошли чуть больше половины пути, когда из шеренги сверстниц выпрыгнула рыжеволосая девочка лет семнадцати:

— Игорь Борисович, а вы правда из «Останкино»? — Игорь заулыбался, кивнул. — Ой, а мы вас по телевизору видели. Можно с вами сфотографироваться? — покраснев, выпалила она.

— А, пожалуй, можно. — Игорь потянул с лица очки, не спеша убрал их в нагрудный карман своей бледно-розовой рубашки «поло» и вопросительно поглядел на меня: — Александра, ты как? К нам присоединишься?

— Что вы, Игорь Борисович, зачем такой кадр портить? — Стараясь не рассмеяться, я прикусила губу. — Давайте я лучше фотографом поработаю… Соловьёв, только я тебя очень прошу, не увлекайся, — предупредила Игоря я, пока девочки, споря, выбирали для съемки мобильный по принципу «чей телефон лучше». — Нас Данила ждет.

— Понял, — сказал Игорь, но, тем не менее, попозировал с каждой из школьниц. В итоге, представление затянулось на десять минут.

— Игорь Борисович, а можно вас поцеловать? — в заключении кокетливо спросила рыженькая.

— Обязательно, — Игорь уже пристроился подставить ей щеку, но тут на крыльцо, как на грех, выкатилась Добровольская. Впрочем, Соловьёв и здесь не терялся: убрал с лица сладкую улыбку, нацепил другую, более подходящую к случаю, и подсуетился: поцеловал Добровольской ручку.

— Решили приехать к нам? — проворковала Марина Алексеевна, благосклонно глядя на склоненную к ее руке темноволосую макушку Игоря.

— Да вот, Александра уговорила, — просвистел в ответ Соловьёв.

«Чего, чего?» Я насмешливо вскинула бровь. Игорь сделал вид, что он этого не заметил.

— Ну что ж, милости прошу, — Добровольская приглашающе махнула рукой и направилась к школе. Игорь за её спиной заговорщицки подмигнул мне, обежал Добровольскую и предупредительно распахнул перед ней дверь.

Он перестал играть лишь когда, жестко сузив глаза, смотрел на Данилу, который неторопливо спускался к нам вниз по лестнице. Судя по выражению лица Соловьева, Игорь пытался сообразить, как вести себя с ним.

— Не напрягайся, он нормальный, — я толкнула в бок Игоря. — Привет! — улыбнулась «зайцу».

— Добрый день, — очень вежливо поздоровался Даня, спокойно и невозмутимо разглядывая Игоря.

И Соловьёв расслабился: дружелюбно протянул «зайцу» руку, пожал его узенькую ладошку, спросил, как тот учится, попросил показать ему школу. Они мирно беседовали между собой, но я, наблюдая за ними, очень быстро поняла: они не интересны друг другу. Между ними не было тех точек соприкосновения, за которые можно ухватиться, чтобы попытаться сблизить людей. Их общение напоминало предельно вежливый, но отчужденный диалог двух чужаков, где мальчик ради меня был готов терпеть рядом любого мужчину, которого выбрала я, и мужчины, который мирился с мальчиком, но ровно до тех пор, пока тот ему не мешал.

Что очень скоро и подтвердилось.

Дождавшись, когда Игорь свернёт наш визит под тем благовидным предлогом, что его ждут в телецентре, я обняла Данилу, на секунду прижала его к себе и мысленно пообещала, что приеду к нему завтра и уж точно без Игоря. Данька кивнул, вежливо попрощался и ушёл. Мы с Соловьёвым вернулась к машине. Я устроилась на неудобном сидении и расправила льнущую к ногам юбку. Игорь занял место водителя, сунул ключ в замок зажигания, но заводить машину не стал, а посмотрел на меня.

— Хороший парень твой Даня, — весело произнёс Игорь. — Толковый. И, по-моему, благодарный. Ты поэтому к нему ездишь?

— Нет.

— Тогда почему?

— Я люблю его, — просто сказала я.

— Я так и понял, — жизнерадостно заключил Игорь, но было что-то в его голосе, что заставило меня повернуться и заглянуть ему в лицо. И тут меня осенило... я поняла, почему Соловьёв напросился поехать со мной в детский дом и так настороженно встретил «зайца».

— Тебе моя мать звонила? — обозлилась я. — Нажаловалась, что я сюда езжу? А ты к подростку приревновал?

— Ну вообще-то, чисто технически, это я ей звонил, — заметил Игорь.

— Зачем? — Я прищурилась.

— Чисто технически, поздравил её с открытием новой выставки.

— А на самом деле? — повозившись на сидении, я устроилась так, чтобы лучше видеть лицо Игоря.

— Ну, — Соловьёв поиграл бровями, — хотел понять по тону её общения, не завела ли ты себе другого?

— Ну и как, понял?

— Понял. Не собираешься, — хмыкнул Игорь и добавил: — Мальчик Данила, конечно, хорош, но мне он пока не соперник. Вот когда подрастет… — и Соловьёв игриво потрепал меня по коленке.

«Похотливый придурок», — мысленно скрипнула зубами я.

— А у меня, собираюсь ли я тебя бросить, ты конечно не мог спросить? — Я убрала ногу.

— Мог, но не стал.

— Почему?

Соловьев зачем-то включил «поворотник», потом выключил. Побегал глазами по зеркалам, покосился на меня. Сообразив, что я всё равно не отвяжусь, неохотно выдавил:

— Не хотел унижаться. Ты и так от меня долго бегала, так что я… — не договорив, Игорь поморщился. — В общем, это было неприятно.

— Ясно, — я отвернулась к окну. Глядя на раскачивающиеся под порывами ветра ветки деревьев, я думала: «Как интересно: я никогда не любила Игоря, а он любил меня? Или всё, что он делал, было продиктовано лишь его самолюбием? Чего он пытался добиться, когда завязал со мной отношения? Чем же я всё-таки его зацепила?»

— Сашенька, — вкрадчиво позвал меня Игорь.

— М? — не оборачиваясь, откликнулась я.

— Саш, а давай поженимся?

Пауза.

— То есть? — я медленно повернулась к Игорю, пытаясь понять, он что, так шутит?

— Ну, — по-своему оценив мой изумленный взгляд, снисходительно улыбнулся Игорь, — согласен: не так надо было делать предложение молодой и красивой девушке, а, как минимум, выйти из машины и встать перед ней на колено, но… — Игорь посмотрел за окно, на улицу, где уже собирался дождь, — Сашка, скажи мне честно: тебе нужны все эти романтичные бредни?

«С тобой — точно, не нужны», — с невольной злостью подумала я и кивнула Игорю.

— Вот видишь, мы с тобой всегда отлично понимали друг друга, — с ленцой в голосе заключил Игорь. — И, по-моему, со временем из нас может выйти просто отличная пара, потому что любовь — любовью, любовь — это дело, конечно, хорошее, но в браке не самое главное.

И тут мне стало совсем интересно.

— А что для тебя в браке главное? — спросила я.

— Главное? Общие интересы. У меня, например, как ты знаешь, есть два несомненных плюса: я умею делать деньги и связи. А у тебя есть эстонский паспорт, — многозначительно улыбнулся Игорь. — То есть, ты у нас по факту гражданка Евросоюза. И если мы поженимся, то я автоматом получу гражданство ЕС, и мы сможем вместе свалить из этой страны. Уедем мы, конечно, не сразу, — рассуждал Игорь, — потому что придется ещё документы собрать, но по моим прикидкам уже к следующему лету мы сможем навсегда перебраться в Таллинн. Я, честно говоря, и недвижимость уже присмотрел. Не замок, конечно, — Игорь подвигал бровями, — но обещаю тебе дом индивидуальной застройки в хорошем районе — в Пирита. Жильё, конечно, на кругленькую сумму потянет, но я знаю, как выкрутиться. Во-первых, на первое время мы вполне можем перекантоваться у твоих. Во-вторых, я попробую устроиться в «Би-Би-Си» — они сейчас много о России пишут, — но если не получится сразу войти в редакцию их Русской службы, то так и быть, встану под камеру репортером. А дальше я обрасту связями, и вот тогда…

Но что «тогда», я не слушала.

Я наконец поняла, почему Игорь меня присмотрел, окрутил, приручил, переспал и перевел поближе к себе. Нет, Игорь не был дешевым бабником — он был настоящим коллекционером, вот только коллекционировал он не женщин, а связи, которые и использовал в собственных целях. Во мне Соловьеву нравилось многое: внешность, мой пробивной характер, когда-то отзывчивое на его ласку тело, но по-настоящему он оценил всего одну вещь — наличие у меня эстонского паспорта. Именно в этот момент я и вспомнила слова моей мамы: «Игорь к тебе привязан. Он точно знает, чего он хочет, и просто так он тебя не отпустит». Какая ирония! Я до боли впилась зубами в губу. Гордость мне говорила, что нужно немедленно распрощаться с Игорем, встать и уйти, но — на что ты способен ради ребенка? Любовь, как и подлость, не выбирает средств. Но, по большому счёту, проблема выбора заключается не в том, что другие подумают о тебе, а в том, что сделаешь сам ты. И я приняла решение. Я нужна Игорю? Чудесно, теперь и он был мне нужен. Игорь хотел эстонский паспорт? Прекрасно, он его получит, но сначала я разберусь со здоровьем Данилы, а Игорь усыновит его.

Соловьёв повернул ключ в замке зажигания.

— Нет, подожди. Я хочу кое-что обсудить. — Игорь взглянул на меня, заглушил машину. Уже явно нервничая, перегнулся, задевая мои коленки, открыл бардачок и вытащил початую пачку сигарет. Помял одну и сунул в рот. Спохватился:

— Будешь?

Я покачала головой:

— Нет… Игорь, скажи, моя мама говорила тебе, что я хочу взять опеку над Данилой?

Игорь помедлил, но кивнул:

— Да, говорила. Но, если честно, я ей не поверил.

— Почему?

— Ну, ты же никогда не хотела детей? — ответил Игорь и насторожился: — А что, ты действительно собираешься оформить опеку? Сань, не вздумай: я, конечно, все понимаю, но с учетом того, что мы свалим отсюда…

— Нет, опека мне не нужна. — Я ощущала себя так, словно шла по острию ножа.

— Слава те господи, — рассмеялся Игорь и даже театрально смахнул с лица невидимый пот. — А то я уж было решил, что у тебя крыша поехала.

— Мне нужно усыновление над этим мальчиком.

— Чего, чего? — распахнул глаза Соловьёв.

— И усыновишь его ты.

По салону машины растеклась тишина.

— Повтори, — тихо сказал Игорь и отложил сигарету.

— Игорь, ты хочешь эстонский паспорт?

— Так, так... а вот с этого места давай поподробней. — Соловьев развернулся, оперся ладонью о спинку моего кресла, локоть его второй руки вжался в руль. Я видела, как пристально он рассматривает меня, как недоверчиво щурит глаза, пытаясь понять, что у меня на уме. Но на уме у меня было только одно: перестать наконец играть с Игорем в игры.

— Соловьев, ты хочешь жить в другой стране, — медленно начала я. Игорь молча смотрел на меня. — А я хочу остаться здесь и забрать ребенка. Ты и я можем пожениться, потом разойтись, или даже сразу считать наш с тобой брак фиктивным, но до всех этих махинаций я хочу поставить на ноги Данилу. С его диагнозом явно что-то не так: ну не может быть, чтобы сегодня не научились лечить врожденный порок сердца. Чтобы вплотную заняться этим вопросом, мне нужно свободное время. Оптимальный вариант — ты переводишь меня из ведущих на любое другое вакантное место, но, главное, чтобы на этом месте я не была привязана к жесткому графику. Куда меня определить — сам выбирай, мне это все равно.

— Ты еще и карьеру решила загубить? — озадаченно хмыкнул Игорь. — Откровенно говоря, я удивлен.

«Ты бы лучше удивлялся, когда я фактически объявила тебе, что я тебя не люблю и жить с тобой не буду», — подумала я.

— Нет, Саш, это полное идиотство, конечно, — протянул Соловьёв и посмотрел на меня, побарабанил пальцами по спинке моего кресла. — Впрочем, если ты так настаиваешь, то есть один вариант… Смотри, что можно сделать... — Игорь откинулся на сидении и прикрыл глаза. — Предположим, ты уходишь из ведущих. Но, чтобы ты не потеряла в зарплате, я выбью у генерального бюджет под серию авторских передач, которые ты снимешь. Темы сама придумаешь, а с учетом нашей канители на подготовку каждой программы отведем тебе по шесть месяцев. Ну, а я на твоё место поставлю Афанасьеву из «Новости 24». Ты её не знаешь, — быстро добавил Игорь, — но Константин Сергеевич — а он в шорт-листе наших рекламодателей — в своё время очень просил за неё. Так что не вижу особых проблем с твоей заменой.

И я решила: раз Игорь начал придумывать свой план, то и на мои условия он согласится.

— А теперь вот что, — Игорь наклонился ко мне, словно собирался поправить подол моей юбки, но вместо этого придавил тяжелой влажной ладонью моё колено. Я дернулась, но Соловьев придвинулся ближе, и его взгляд начал блуждать по моему лицу: — Для начала, спасибо за откровенность, я её оценил. Согласен, лучше играть в открытую, чем в прятки и поддавки. Так что буду с тобой откровенен так же, как ты: усыновление мне в принципе не интересно. Но эта та цена, которую я готов заплатить, потому что переехать на ПМЖ в ЕС с моей профессией журналиста просто так не получится — я узнавал, — а сидеть в этой стране я больше года не собираюсь. Я вообще рассчитываю свалить отсюда максимум через год, то есть к следующему лету, потому что ровно столько времени мне понадобится, чтобы собрать деньги и документы. В своё время ты с твоими амбициями и здравым смыслом показалась мне неплохим вариантом, к тому же — давай уж совсем честно! — нам было неплохо вместе. Я поддерживал тебя, ты помогала мне. И хотя я не очень хорошо понимаю, почему ты ставишь условием брака наш последующий развод, обещаю не идти против тебя. Если ты через год вообще будешь настаивать на разводе! — усмехнулся Соловьёв. — Теперь что касается усыновления... вообще-то, с моими связями оформить его легко, но отменить ещё проще. — Я вздрогнула, и Игорь, как краб, впился пальцами в мою ногу, придвинулся ещё ближе, душа меня своим горячим дыханием и слишком приторным запахом after shave. — Так что с этого момента мы пара, Сашка. Мы для всех официально пара: для коллег, для твоего отца, для твоей матери. Никто и ничего не должен знать. В противном случае наш брак посчитают фиктивным, а это грозит осложнениями с получением мной гражданства. И последнее… — Игорь наконец отпустил мою ногу, вернул подол юбки на место и даже одобрительно похлопал меня по коленке, — что бы ты сейчас ни думала обо мне, я, Сашка, не мерзавец. Я тоже понимаю, что этого парня надо лечить. Я подумаю, что можно сделать. Но учти: останется ли этот «заяц» с тобой — ты ведь так его называешь? — теперь зависит лишь от тебя. И если ты хотя бы попытаешься меня кинуть, то можешь распрощаться с надеждой на то, что ты вообще увидишь своего «зайца», потому что я накатаю в органы опеки и попечительства такое письмо, что тебя и близко к нему не подпустят. Всё ясно?

Я смотрела на мужчину, сидящего в кресле напротив меня, веря и не веря, что это Игорь. Тот самый Игорь, который когда-то сделал всё, чтобы очаровать меня. Тот самый Игорь, который умел красиво ухаживать. Тот Игорь, который вызывал уважение у мужчин и восхищал женщин. Я считала, что за полгода хорошо изучила его, но нам только кажется, что мы знаем людей, если они с нами спят, едят и разговаривают, пока ты не наступишь на горло их песне. Вот тогда они и покажут тебе своё истинное лицо.

— Саш, ты всё поняла? — Игорь повысил голос, и я медленно кивнула. — Ну и славно. А теперь поехали в «Останкино», у меня правда через два часа совещание. — Игорь отвалился от меня, пристегнулся, завёл машину. — Ремень накинь, — посоветовал он и, заметив мои дрожащие руки, снисходительно усмехнулся: — Знаешь, что самое интересное? Твоя мать считала, что я твердо стою на ногах, потому что я живу разумом, а ты — сердцем. Но мы всегда в дураках у своего сердца, Саша. Мы всегда у него в дураках…

«Неизвестные причины замедляют ход картины» — мягким голосом мурлыкнула на моей кухне Ёлка. «Мобильный… кому я понадобилась?»

Я вздрагиваю и возвращаюсь в настоящее. Проскочив коридор, влетаю в периметр кухни, где на столе уже прыгает мой телефон. Не разбирая номера, хватают iPhone и прижимаю его к уху.

— Да, — прошипела я.

— Саша? Добрый день, это Валерий Иванович из поликлиники. Я вас разбудил? — смеётся мужчина.

Для справки: Валерий Иванович — это тот врач, к которому мы с Данилой попали после полугодичных мытарств в престижных клиниках, рекомендованных знакомыми Игоря, и тот самый врач, который, разговорившись со мной, посоветовал мне попытаться пристроить Данилу на консультацию в «Бакулевский».

— Нет, не разбудили. — Я прикрываю трубку рукой, попутно косясь на закрытую дверь комнаты, где ещё спит мой «заяц».

— Саша, у меня есть для вас отличная новость, — радостно заявляет Валерий Иванович, — у меня получилось организовать для вашего парнишки обследование в «Бакулевском» у одного из лучших специалистов по детской кардиологии, который, кстати, учился с Сечиным.

— Да вы что? — я недоверчиво поднимаю бровь. — Но вы же сами сказали, что самый лучший кардиолог в нашей стране — Сечин?

— Ошибся, — оптимистично фыркает Валерий Иванович. — А вообще-то, я с самого начала вам говорил, что Даниле нужен не взрослый, а детский врач, и к нам вчера как раз поступила льгота на прием у такого врача. К тому же, нашелся один хороший человек, который за вас попросил.

«Что ни день, то новости…» Я поднимаю глаза и ловлю своё отражение в висящем в прихожей зеркале. У меня круглые удивленные глаза, брови домиком и резинка на макушке, при помощи которой я собрала волосы в самый уродливый пучок в своей жизни. Поморщившись, сдергиваю резинку. Но есть одна мысль, которая упорно вьет гнездо в моей голове.

— Валерий Иванович, а как фамилия этого детского врача? — приглаживая волосы, спрашиваю я.

— Литвин.

— А — вашего хорошего человека?

Вы уже поняли, что у меня на уме? Вот именно: мне кажется, что тут не обошлось без вмешательства незабвенного доктора Сечина.

— О, Сашенька, это большой человек. И его фамилия настолько известна в наших узких медицинских кругах, что посторонним ее нельзя называть, — ёрничает Валерий Иванович.

Странно, но это объяснение не переубеждает меня. Больше того, вся эта история с невесть откуда взявшимся спонсором кажется мне всё подозрительней. Но, с другой стороны, замешен ли в ней Сечин или нет, сейчас не так важно, потому что у меня наконец появилась реальная возможность отправить Данилу в «Бакулевский» к врачу, который учился с Сечиным, а значит, и сам вряд ли окажется плохим специалистом.

— Валерий Иванович, как зовут Литвина и куда нам с Данилой подъехать?

Валерий Иванович прекращает резвиться, называет мне его имя, отчество и говорит:

— Саша, запомните, а лучше запишите: Данилу нужно привезти на обследование завтра, но не в «Бакулевский», а в поликлинику, которую «Бакулевский» обслуживает. Адрес: Ленинский проспект, дом восемь, второй корпус, кабинет номер сто пять, пять вечера. Захватите учетную карточку Данилы и все его документы.

— А деньги брать? — интересуюсь я.

— Ну, и деньги возьмите. Хотя наш с вами замечательный спонсор, по-моему, уже за всё расплатился, — Валерий Иванович снова хихикает.

— Валерий Иванович, спасибо вам огромное, — искренне, от души благодарю я.

— Не за что, Сашенька, обращайтесь. Рад помочь, до завтра — завтра увидимся в поликлинике, я тоже там буду.

Валерий Иванович прощается и вешает трубку. Я возвращаю iPhone на стол. Вспомнив о том, что сегодня в двенадцать мне надо звонить Сечину по поводу съемок «дорогой» передачи, которые я ему навязала, я мысленно чертыхаюсь.

«Ну и кто тебя за язык тянул?» — ругаю себя я. В голову тут же приходит заманчивая мысль отменить звонок Сечину: он же сам говорил, что это мне решать, звонить мне ему или нет? Но вся беда заключается в том, что я, идиотка, ещё вчера успела сообщить Игорю, что Сечин на съемки согласен, а Соловьев, в свою очередь, сгонял к нашему генеральному и обнадежил его, что с «Бакулевским» после провала ток-шоу проблем нет, а в сетке вещания даже появится моя авторская программа о «Бакулевском». Так что деваться мне, в общем, некуда, кроме как самой зайти к генеральному, но сразу положить ему на стол моё заявление «по собственному».

«Значит, всё-таки придется звонить…» Очень хочется закурить, но, когда дома Данила с его шумами в сердце, этого делать категорически нельзя, так что я, бросив взгляд на часы, поднимаю руки и на ходу собирая волосы в хвост, отправляюсь будить «зайца». Открыла дверь и услышала его мерное дыхание. Подошла ближе, присела на корточки перед его кроватью. Посмотрела на его взлохмаченную голову, потрясла Данилу за теплое плечо, выбившееся из-под толстого одеяла:

— Дань, просыпайся.

Сопение тут же прекращается. Тем не менее, этот шельмец упорно продолжает делать вид, что он спит. Впрочем, на его месте я бы тоже не спешила вставать, чтобы возвращаться в детдом.

— Дань, — вздыхаю, — вставай. «Гостевой режим», к сожалению, кончился.

Для информации: «гостевым режимом» называется временное пребывание ребенка из детдома в твоей семье. Пройдя семь кругов ада, я собрала кучу справок, продемонстрировала всем любопытным чиновникам из органов опеки своё жилище и даже объяснила, кем является в моей жизни Игорь. К счастью, кто для меня Игорь в действительности, органам опеки и попечительства пока неизвестно, как неизвестно и то, что Данила, когда в доме нет Игоря, берет на себя наши с ним завтраки, потому что в дополнение ко всем моим недостаткам, готовить я не умею, химией соединения мяса с сковородкой совершенно не владею, и мою стряпню Данила называет ничем иным, как превращением нормальных продуктов в содержимое помойного ведра.

Вот и сейчас Данька открывает глаза, повозившись, переворачивается на левый бок, подпирает рукой голову и с легкой насмешкой спрашивает:

— И тебе доброе утро. Что, Саша, есть хочешь?

— Очень, — киваю я. — Вставай, я кому говорю?

— Что будем? Омлет или яичницу?

— Что сделаешь, — примерившись, я легонько щелкаю его по носу.

Данька трет ладонью лицо.

— Ладно, женщина, так и быть, сейчас покормлю тебя. — Вздохнув, выбрасывает из-под одеяла худые длинные ноги, садится на кровати и зевает: — Только сначала умоюсь, зубы почищу. Причешусь…

— И побреюсь, — заканчиваю я.

В ответ Данила хватает подушку и запускает её в меня. Не ожидая нападения, я, ойкнув, приземляюсь на пол, на задницу. Оценив результат диверсии, Данила выпрыгивает из кровати и, прихватив свои спортивные штаны, улепетывает от меня в ванную.

— Не бегай! — ору я и, подвернув под себя ногу, быстро поднимаюсь с пола. В ответ из-за двери ванной слышится щелчок замка, шум воды и победоносный веселенький свист. Прихватив Данькины тапки, пристраиваю их под дверь ванной и возвращаюсь в комнату. Уселась на его постели, провела ладонью по сморщенной наволочке, ещё хранившей отпечаток его вихрастой головы и запах теплого сна, машинально заправила выбившийся из неё уголок подушки.

«Какое счастье, что у меня есть ты…»

После завтрака Данила отправляется мыть посуду, а я — собирать его вещи. Засунула в спортивную сумку две пары чистых носков, ещё один теплый свитер, подумав, пристроила к вещам запасную зарядку для телефона (ест он их, что ли?), и, крутя на пальце кольцо ключей, встала в прихожей у входной двери, наблюдая, как Данила, пыхтя, завязывает шнурки на кроссовках.

— Слушай, давай тебе обувь на липучке купим? — в сто пятый раз предлагаю я.

— Нет.

— Ну, давай я тебе шнурки завяжу.

— Нет, — монотонно отвечает «заяц».

— Ну невозможно же так. Тебе нельзя утомляться, тебе нельзя наклоняться, мне ты помочь не разрешаешь. Ну давай кеды на резинке купим?

— Не-ет.

— Тебе не надоело повторять одно то же?

— Нет. — Он распрямляется, пытается отдышаться и глядит на меня. — Мы как, сразу в детдом или ещё куда-нибудь?

— С учетом того, что мне сегодня в двенадцать надо кое-кому позвонить, предлагаю поступить следующим образом: мы, — я подаю ему куртку, — как мы с тобой и договаривались, едем на велотрек в Крылатское. В двенадцать я звоню этому «кое-кому», дальше по обстоятельствам.

— И кто это за «кое-кто»? — ревниво спрашивает Данила.

— Один взрослый дяденька, который не захотел взять тебя на консультацию в «Бакулевский», — отвечаю я и грустно ерошу Даньке волосы на макушке.

— Врач, что ли? — Данила презрительно морщится: врачей он не любит. — Не хотел и не надо. Забудь.

— Забыла. Но имей в виду, завтра в пять вечера нас с тобой ждут в другой клинике, я ещё одного специалиста нашла.

— О блин! — «Заяц» закатывает глаза. — Тогда с тебя мороженое.

— Не-ет, — передразниваю его я, в точности воспроизводя его монотонные интонации.

— Да, — Данила делает шаг ко мне: — Да. Да-а.

Он щурится, и его зеленоватые глаза, на радужку которых попадает зеркальный блик, начинают переливаться всеми оттенками золота.

— Господи, да ты почти с меня ростом, — удивляюсь я.

«И кажется, уже знаешь, как вить из женщин верёвки», — мысленно хмурюсь я.

Парковаться в Крылатском — одно удовольствие: всегда много свободных мест. Мы оставляет машину у Гребного канала, Данька натягивает на уши шапку, я покупаю в кассе билеты, и мы переходим в закрытый комплекс велотрека. Посмотрев на часы (11:55), на Данилу, который с удобством устроился в пластиковом кресле, достал альбом, карандаш и даже прищурился, глядя на арену, где уже собираются на тренировку велосипедисты, я наклоняюсь к нему:

— Мне позвонить надо. Я отойду?

Данька кивает и сует в рот карандаш. Тем не менее, его глаза пристально и недружелюбно следят за каким-то мужчиной, который с интересом наблюдает за мной, пока я, лавируя между креслами, пробираюсь к лестнице.

«Защитник…» Фыркнув, я оборачиваюсь к «зайцу» и машу ему. «Заяц» серьёзно кивает и отводит глаза. Покосившись на Даньку, мужчина, сообразив, что я не одна, разочарованно отворачивается. Я сбегаю по лестнице вниз и толкаю дверь, ведущую в холл. В холле — благодать: простор, тишина и свежий морозный воздух, который льётся из приоткрытого окна. Узкий коридор облепляет арену, я шагаю вперед, облюбовав для разговора с Сечиным большое смотровое окно. Ловлю себя на мысли о том, что начинаю нервничать. Звонить ужасно не хочется, но стрелки часов уже миновали деление «11:59» и готовятся закрыть цифру «12». Набрав в легкие воздух, я делаю вдох и выдох, желаю себе удачи, снимаю с мобильного блокировку и набираю Сечину».

2.

Бакулевский центр, после полудня.

«— Да, Валер. — Я разгуливаю по лечебно-профилактическому корпусу «Бакулевского». Откуда-то чуть тянет тем специфическим запахом, который вам хорошо знаком, если вы хотя бы раз были в больнице. Именно он ассоциируется у вас с болезнями, горем, страданиями и вселяет мысли о бренности существования даже очень здоровым людям. Но, как известно, все страхи и тюрьмы у нас в головах, а на самом деле так пахнет фенол — обычный антисептик. К слову сказать, им до сих пор по старинке моют полы в ряде российских клиник. Я давно привык к этому запаху, и, на мой взгляд, он ничем не лучше и не хуже других. К тому же, дело, по-моему, не столько в запахе, сколько в самой атмосфере медучреждения. Меня, например, однажды занесло в Кисловодск, где я был убит наповал одним видом приёмного отделения больницы. А после посещения их послеоперационной палаты с протекшими потолками, ржавыми трубами и железными койками, ножки которых были прикручены к полу, как в допотопных психушках, я волком взыл, после чего устроил в этой клинике такой тарарам, что их главврач чуть было сам не отъехал в психушку.

Но это самый плохой пример того, что вообще может быть, потому что в нормальных больницах вы никогда не найдете того, что напомнит вам о смертях и болезнях. Что до «Бакулевского», то это, возможно, лучший пример того, как должна быть в принципе организована медицина.

Здесь уютная атмосфера обычной размеренной жизни. Здесь всегда легко дышится, потому что в широких окнах — вид на ухоженную аллею и посаженные прошлой весной деревья. На подоконниках — целая оранжерея цветов. Современный светло-серый пластиковый пол вымыт просто до неприличного блеска. Салатовые жалюзи отбрасывают мягкие зеленые блики на стены и потолки. И все же, настоящий цвет «Бакулевского» — чистый, белый. В белую облицовку одеты изогнутые буквой «с» лечебные корпуса, приемный покой, палаты, которые больше напоминают просторные комнаты, правда, до зубов нафаршированные электроникой. Даже врачи здесь ходят преимущественно в белых халатах. «Мы как ангелы», — однажды пошутил мой «отец». Он, возможно, и был таким. Я — никогда не был. Белый халат для меня — это лишь униформа, и единственное требование, которое я предъявляю к нему: он должен быть безупречно чист, накрахмален и выглажен.

Вот как раз в таком белом халате я прогулочным шагом и расхаживаю по коридору «Бакулевского». Левая рука в кармане брюк, правой прижимаю «Nokia» к уху. Периодически из палат появляются пациенты — преимущественно, пожилой контингент — в частности, бабушки, которые, держа чашки в руках, после полдника спешат за горячей водой к кулеру. Заметив меня, старушки застывают в дверях, и на их лицах появляется напряженно-почтительное выражение. Бабушки неуверенно улыбаются и вполголоса желают мне доброго дня. Впрочем, так ведёт себя большинство пациентов, когда перед ними их лечащий врач, так что я в ответ вежливо наклоняю голову, продолжая неторопливым шагом измерять коридор. Кошусь на сидящую за ресепшен дежурную медсестру Терёхину (двадцать пять или около того, плюс большая любительница делать маникюр на работе). Заметив меня, Ленка Терёхина до ушей заливается краской и торопливо зашвыривает в ящик стола лак для ногтей.

— Ещё раз это увижу, и пойдёшь писать заявление по собственному, — прикрыв трубку ладонью, тихо, без угроз в голосе, предупреждаю я. Терёхина испуганно сглатывает и прячет под стол свои недокрашенные ногти.

Между тем Валерка продолжает в красках расписывать мне, как эстонка восприняла весть об анонимном благотворителе.

— А вообще ей, по-моему, фиолетово, — хихикнув, оптимистично заключает Валерка. — Как я тебе уже говорил, ей главное пацана пристроить на обследование, а кто там похлопотал, ей до фонаря.

— Ясно, — отвечаю я. — Ладно, спасибо, ты молодец.

— Это ты молодец. Откровенно говоря, я давно такого удовольствия не получал! — захлебывается смехом Валерка и, кажется, собирается развивать тему эстонки до бесконечности, но тут в мою трубку вливается второй звонок.

— Подожди, у меня ещё одна линия, — обрываю его восторги я. Отрываю от уха «Nokia» и вижу на дисплее имя абонента, которого — вернее, которую — я вчера забил в свой список контактов, как «А».

— О! — «радуюсь» я и морщусь. «Вот и Саша. Наша... Всё-таки позвонила».

— Валер, ты прости меня, но меня тут одна барышня хочет, — говорю в трубку я.

— Красивая? — продолжает веселиться Валерка.

— Ага, очень. Всё, давай. Перезвоню.

— Привет барышне! — успевает бросить мой однокашник, прежде чем я отрубаю его звонок.

«Итак, терапия на эстонку не действует. Значит, придется вплотную заняться лечением», — думаю я и, плотней прижав трубку к уху, сухо и коротко бросаю:

— Да.

— Добрый день, это Саша.

«Какое счастье!» — очень хочется сыронизировать мне, но вместо этого я говорю:

— Добрый.

— Я звоню вам, как мы и договаривались, — произносит Аасмяэ и молчит.

— И?

— Что «и»? — не понимает она.

— Ну и что вы хотите?

— Узнать, когда к вам подъехать, — удивленно поясняет эстонка.

— Зачем? — продолжаю ломать комедию я.

— Мы с вами вчера договаривались, — Аасмяэ пытается говорит равнодушно.

— А, ну да... Ладно, через десять минут подъезжайте.

— То есть как через десять минут? Но… но вы же понимаете, что я не успею? — на секунду зависает она и зачем-то добавляет: — Я сейчас на велотреке в Крылатском!

— На велотреке? Отрадно слышать, — «хвалю» её я и планомерно её добиваю: — Спорт — это дело для сердечной мышцы полезное. Так вы к нам на велосипеде подъедете? Вам парковка для велосипеда нужна? Или мне тросик с замком для вас поискать? У нас, по-моему, где-то был один в ординаторской.

Повисает пауза. Эстонка молчит (то ли переваривает мои шутки, то ли готовится послать меня к черту, что мне, в общем, и требуется), но терпение у неё, видимо, бесконечное, потому что она издаёт короткий, хотя и судорожный вздох и произносит вполне ровным голосом:

— Арсен Павлович, а вы знаете, какой казус со мной приключился?

— Откуда? У меня же хрустального шара нет, — любезно откликнулся я.

— Мне сегодня утром позвонил лечащий врач Данилы. Кстати, вам его имя — Валерий Иванович Савушкин — ни о чем не говорит?

— А должно?

— Мм... Ну так вот, Валерий Иванович мне сказал, что Данилу берут на обследование в «Бакулевский». Вернее, не в сам «Бакулевский», а в поликлинику, которую ваш медцентр обслуживает. За нас с Данилой один очень хороший человек попросил. И знаете, о чём я подумала?

— Понятия не имею.

— Я подумала, а не ваших ли рук это дело? — отрезает Аасмяэ.

— Саш, — едко хмыкаю я, — я, конечно, догадываюсь, что у вас, как у всех журналистов, очень пытливый ум. Но будет лучше, если вы иногда будете давать ему отдых.

В ответ новая пауза, за ней — её рваный вздох.

— А знаете что, Арсен Павлович? — судя по резкому тону Аасмяэ, она всё-таки завелась. — Я к вам приеду! Тем более, что моё начальство уже подписало смету под эту программу, так что деваться мне, в общем, некуда. И хотя я прекрасно понимаю своим «пытливым» умом, что вы сейчас в очередной раз попробовали от меня избавиться, я думаю, что в конечном итоге мы с вами найдем точки соприкосновения.

Не знаю, что конкретно она имела в виду, но мужское воображение — штука довольно жуткая. И хотя я далеко не пошляк, а мой гнев на эстонку должен был по идее меня остудить, но он поддаёт жару, и моё не в меру живое воображение моментально подтягивает мне сцену, где Аасмяэ, постанывая своим чудным голосом с чувственными модуляциями, на которые я успел клюнуть вчера, находит со мной все нужные точки соприкосновения. А с учетом того, что я как раз стою напротив кабинета с цифрами «69», я думаю, вы понимаете, что происходит дальше. Выброс адреналина, беспомощная мысль: «Ты что, придурок, делаешь?», но рот уже наполнился слюной, а поскольку в этот момент я как раз готовился словесно ей врезать, то слюна попадает в дыхательное горло, и я, захлебнувшись, захожусь в зверском кашле.

Эстонка, пискнув, отдергивает трубку от уха.

— Простите, — отдышавшись, выдавливаю я.

— Что это с вами? — подавив смешок, воркует Аасмяэ.

— Так, короче, — рявкаю я в ответ, — у меня есть свободное время в три часа дня и в шесть вечера. Говорите, во сколько будете?

— В шесть, — поразмыслив, отвечает эстонка. — К трем я не успеваю: мне ещё нужно Данилу в детский дом отвезти.

«Черт тебя подери! — злобно думаю я. — Ну зачем, скажи, мне эти подробности и напоминание о детдоме?»

— Хорошо, тогда в шесть. Вы на машине?

— Да.

— Вам парковка нужна?

— Если можно, то да.

— Можно. Номер и марка автомобиля?

— «Хонда Сивик», 567, — размеренно начинает эстонка.

— Смс-кой пришлите!

— Хорошо, — миролюбиво говорит Аасмяэ и спохватывается: — А как я вас в «Бакулевском» найду? У вас же несколько корпусов. Или мне вам позвонить, как подъеду?

— Встретимся в вестибюле у центрального входа. Да, и ещё… ваш размер?

— То есть? — замирает эстонка.

— Размер одежды у вас какой?

Аасмяэ откашливается и осторожно спрашивает:

— Арсен Павлович, простите, вы в себе?

— Я-то в себе, — усмехаюсь я, — а вот вас в больницу никто без халата не пустит. Какой размер у вас? Или хотите в мужском безразмерном ходить?

— А-а, — успокаивается Аасмяэ, — тогда «М», но можно «S»-ку.

— Саша, — я тяжко вздыхаю, — мы с вами не в «Маркс & Спенсер» идем. Российский размер у вас какой? Сорок четыре — сорок два в худшие дни?

— Да... А откуда вы знаете?

«Опыт подсказал», — очень хочется ответить мне.

— Догадался. Всё, жду вас в шесть, — отрезаю я и нажимаю отбой.

Вы думаете, это я её сделал? Ага, чёрта с два: это она второй раз поимела меня. Вчера, воспользовавшись моим невольным проколом, навязала мне эти съёмки, а сегодня, одной случайной фразой выбив почву у меня из-под ног, заявится по мою душу в «Бакулевский».

«Черт-те что происходит. Судьба, что ли, на её стороне? Или это мне с ней везёт, как утопленнику?» Я стою и раздраженно тру переносицу. Тут, как на грех, «Nokia» издаёт короткую трель: Аасмяэ только что прислала мне марку и номер машины. Мотнув головой, прикусываю губу и размашистым шагом направляюсь к ресепшен, где сидит ещё розовая после моего наезда Терёхина. Продиктовал ей данные, попросил сделать пропуск на служебной парковке, где меньше машин.

— Александра Аасмяэ? Я не ослышалась? — Ленка Терёхина делает брови домиком. Я машинально киваю, продолжая раздумывать о своём. — Так она же на МУЗ-ТВ виджеем работала!

«Ещё лучше», — думаю я и с неудовольствием гляжу на Терёхину.

— Ой, как она мне нравилась! — не замечая моих играющих желваков, продолжает исповедоваться Терёхина и мечтательно закатывает глаза. Полюбовавшись на потолок, что-то припоминает и поворачивается ко мне. Во взгляде — одно любопытство и сплошной интерес: — Арсен Павлович, а вы не знаете, она сейчас какие-то передачи ведёт? А когда она приедет? А можно будет с ней познакомиться?

«Теперь совсем здорово». Чтобы не сорваться, делаю глубокий вздох.

— Лен!

— Что? — бледнеет Терёхина и вжимает голову в плечи.

— Просто. Закажи. Ей. Пропуск.

— Хорошо, Арсен Павлович, — барабанит скороговоркой Терёхина, хватается за телефон и, трусливо поглядывая на меня, принимается в спортивном темпе нажимать на кнопки.

Тут опять пиликает «Nokia». С мыслями: «Их там что, всех прорвало?», мрачно кошусь на дисплей. А там, на определителе уже красуется фотка: на фоне Театра Российской армии стоит и зазывающе улыбается моя «экс» — Юлия. «Ну, эта-то как раз вовремя», — думаю я и нажимаю на вызов:

— Ну привет.

— Привет, — грустно начинает Юлия, — а что ты делаешь?

— То же, что и всегда. Ты что-то хотела? — поймав взгляд любознательной Ленки Терёхиной, я отхожу к окну. Сдвигаю в сторону цветок в горшке и, откинув полу халата, присаживаюсь на подоконник. Смотрю на улицу: снегопад закончился, и из-за рыхлых мохнатых туч готовится выглянуть солнце.

«Почему же я всё-таки не сказал ей: «нет»? — думаю я об Аасмяэ. — Я же мог. Я же хотел — и не стал… Наваждение, морок какой-то!»

— Я хотела с тобой поговорить. Мы вчера не на том закончили, — меланхолично продолжает Юлька.

«Вообще-то, мы с тобой вчера вообще всё закончили», — мысленно отвечаю я, разглядывая запорошённые снегом деревья. Через пять с половиной часов через эту аллею проедет одна очень юная и очень упрямая женщина. У этой женщины невыносимый характер и самые чистые глаза, какие я когда-либо видел. Она поставит машину, войдёт в вестибюль, и наши пути снова пересекутся.

«Зачем? Для чего? Дело ведь не в её «дорогой» передаче, это же ясно... Просто это я хотел доказать кому-то, может быть, даже себе, что такие, как я и она, могли друг у друга случиться. Но всё это — глупость и блеф, потому что я и она — мы совершенно разные. Нас ничего не связывает. Мы вообще на двух полюсах: у неё — та профессия, которую я ненавижу. Я постоянно вру себе, что мне хочется новизны, но на самом деле очень быстро перегораю и, по большому счету, ценю лишь спокойствие и тишину. Во мне вообще слишком маленький запас прочности, чтобы кого-то любить. Впрочем, я и себя-то, по-моему, не люблю. Тогда зачем это всё? К чему?»

— Ни к чему, — медленно говорю я.

— Ты так считаешь? — напрягается Юлька. — Так у тебя… правда другая?

— Юль, — сообразив, что мои мысли увели меня не туда, перебиваю я, но Юля меня уже не слышит. А может, и никогда не слышала. — Так у тебя действительно роман с той студенткой, из ординатуры? — дрожащим голосом заводит вчерашнюю песню Юлька. — Но я так не думаю… я тебя знаю: ты просто хочешь сделать мне больно! Знаешь что, нам действительно нужно серьёзно поговорить. Давай я к тебе приеду. Во сколько ты сегодня заканчиваешь? В шесть, в семь вечера? — Юлька лихорадочно ищет пути к сближению, и, если честно, то это уже начинает напоминать не трагедию, а водевиль.

— Арсен Павлович, Арсен Павлович! — зовет меня Ленка Терёхина.

— Юль, погоди, — прикрываю трубку ладонью. Гляжу на медсестру, которая сидит за столом и тоже держит в руках трубку, правда, не мобильного, а АТС. — Ну, что?

— Это из телемедицинского центра. Напоминают, что они вас ждут и что у вас консультация с Ижевском на полвторого назначена, — рапортует Терёхина.

— Да? — Я удивлённо перевожу взгляд на часы. Вообще-то, сейчас только четверть первого. И у меня есть как минимум десять минут, чтобы вежливо распрощаться с Юлией и перейти в другой корпус, но — скажите мне, что изменится, если в очередной раз попытаться объяснить женщине, что ты никогда её не любил, а она тебя даже не слышит?

— Юль, — я встаю и возвращаю на место цветок в горшке, — пожалуйста, выполни всего одну мою просьбу, ладно?

— Хорошо. Какую? — с готовностью говорит Юлька.

— Забудь, что я был в твоей жизни.

— Но… — пока она захлебывается словами, я сбрасываю её звонок. Опускаю мобильный в карман, поправляю на груди бейджик и неторопливым шагом направляюсь к лифтам.

Телеконсультация с Ижевском закончилась в три. В три десять успел заглянул в буфет. Перехватив бутерброд (опять сухомятка), в три двадцать сажусь в машину и еду в поликлинику, которую обслуживает «Бакулевский». В полшестого возвращаюсь обратно. Впрочем, кому интересен график врача — жизнь, расписанная по минутам, которая принадлежит кому угодно, но не тебе?

В пять сорок я уже стоял у умывальника в мужском туалете «Бакулевского» и разглядывал себя в зеркале. Бледное, осунувшееся лицо, с которого стекала вода, и усталые, старые глаза, в которых словно кто-то выключил свет. «Всё, что ты будешь видеть каждый день в операционной, впитается тебе под корку мозга. Научись уходить от этого, или твоё сердце остановится раньше, чем у больного», — это тоже слова моего «отца». По щеке скользнула капля воды и холодной дорожкой юркнула за ворот свитера. Поморщившись, стянул с вешалки полотенце, вытер щеки и лоб. Тщательно осмотрел пальцы. Поднес их к лицу и ощутил едва уловимый запах въевшегося в них антисептика. «Вымыть с мылом ещё раз?» Поморщился: «Для кого? Для неё?» Прихватив полотенце, отправился в ординаторскую. Вытащил из шкафа висящий там на плечиках чистый белый женский халат (спасибо Ленке Терёхиной), перекинул его через локоть, сунул руки в карманы брюк и отправился к лифтам. Съехал вниз и ровно в шесть перешёл в просторный мраморный вестибюль центрального входа в медцентр. Бросил взгляд по сторонам, посмотрел, как через стеклянные двери вертушки просачивается толпа: у врачей закончилась смена. Эстонки в вестибюле не наблюдалось. Вздохнув, прислонился спиной к прохладной колонне и приготовился ждать.

— Арсен Павлович, — позвал меня хрипловатый с мороза и прерывающийся от быстрой ходьбы голос. «Она…» Я медленно повернулся.

Она подходила ко мне справа, очевидно, пройдя в «Бакулевский» через распашные двери, куда устремился основной поток людей, вот поэтому я её и не заметил.

— Вы давно меня ждёте? — она смущенно улыбнулась, на ходу расстегивая куртку. Я зачем-то кивнул, разглядывая её припорошенную снегом макушку. Белобрысый хвостик. Лишенное косметики и чуть влажное от снега лицо. Большую спортивную сумку через плечо. И глаза, которые она старательно отводила в сторону.

— Привет, — просто сказал я.

— Привет, — чуть запнувшись, кивнула она.

— Помочь раздеться?

Выражение её лица тут же стало враждебным. «Черт тебя раздери, ну почему с тобой все мои фразы становятся двусмысленными?» Я раздраженно дёрнул щекой и указал подбородком на её сумку.

— Могу подержать, — пояснил я.

— А-а, — она усмехнулась, — да нет, спасибо. — Оглядевшись, шагнула к гостевому диванчику, опустила на сидение сумку и принялась быстро выпутываться из куртки.

— Вешалка слева, — заметил я.

— Вижу, — она опять улыбнулась, но при этом по-прежнему прятала от меня глаза. Повернулась ко мне спиной и направилась к гардеробу. Я проехался взглядом по её узким плечам, по перетянутому резинкой хвостику, размеренно раскачивающемуся при ходьбе. Оценил её ноги, которые, по-моему, росли у неё даже не от ушей, а прямо из её белобрысой макушки. Остальному обзору мешал её свободный тёмный свитер под горло и мешковатые джинсы. В голову почему-то пришло, что она либо не хочет ощущать себя женщиной, либо прячется от мужского внимания. И всё-таки что-то в ней было, что, помимо её желания, притягивало к ней взгляды. Она замерла у стойки, передавая гардеробщице куртку, на секунду повернулась ко мне, и я понял, что: юное, чистое, даже строгое лицо — и при этом безупречная женственность линий тела.

Гардеробщица протянула ей номерок, и Аасмяэ вернулась ко мне, на ходу пряча его в задний карман джинсов. От движения её руки свитер на её груди натянулся, и я, помедлив, отвёл глаза. Она подошла, потянулась за сумкой. Стряхнув наваждение, я успел перехватить её руку. От моего прикосновения Аасмяэ вздрогнула и отшатнулась, и это не столько обидело меня, сколько, откровенно говоря, разозлило. Решительно отобрав у неё сумку, я закинул её на плечо, мысленно прикинул тяжесть (килограммов пять, не меньше) и перебросил эстонке белый халат.

— Спасибо, — она улыбнулась и поискала глазами зеркало. Ближайшее облицовывало колонну, рядом с которой стоял я. Я отодвинулся. Явно пытаясь избежать моей помощи, Аасмяэ быстро и ловко продела руки в рукава, поморщившись, вытянула из-под воротника попавший туда хвост, потянула халат вниз за полы, чтобы он сел ей на плечи. Застегнула пуговицу на груди и поймала мой взгляд в зеркале. — Как влитой, — довольно сообщила она.

И я вдруг успокоился. Просто понял, что будет дальше. И что врать себе дальше, в общем, бессмысленно. Я хотел её. Она нравилась мне, несмотря ни на что. Нравилась, вопреки даже здравому смыслу. Но между нами по-прежнему висела одна нерешаемая проблема: она была журналисткой — профессиональной, бойкой, назойливой, и что мне делать с этим, я абсолютно не знал. И вот тогда я задал себе другой вопрос: а что же мне с ней делать? Соблазнить её? Заставить её соблазнить меня? Или — оставить её в покое, потому что чувство самосохранения мне говорило, что с этой историей нужно завязывать прямо здесь и сейчас, или всё это может плохо закончиться.

— Ну, чем займемся? — вместо этого спросил я.

— В смысле? — Аасмяэ поджала губы, но моего взгляда она по-прежнему избегала. «Забавная у неё реакция на меня, — грустно хмыкнул я. — Какое там меня соблазнять? Да она даже смотреть на меня избегает. Хотя вчера, по-моему, сделала всё, лишь бы заинтересовать меня».

— В том смысле, что вы делать тут собираетесь? Сразу снимать? В сумке аппаратура? — Я похлопал по боку сумки, висевший у меня на плече.

— Ах, вот вы о чём, — слабо улыбнулась Аасмяэ и тут же уселась на своего любимого конька: — Да нет, в сумке планшетник и кое-какие вещи Данилы. — Заметив мои плотно сжатые губы, она осеклась, но быстро взяла себя в руки: — Вообще-то сначала я бы хотела просто взглянуть на «Бакулевский». Прежде чем передачу снимать, нужно понять, с какой отправной точки писать сценарий.

— Понятно. И что будем смотреть?

— Всё, что покажете. Но я бы с удовольствием поглядела на ваш телемедицинский центр, приёмное отделение, палаты больных… — («Точно. Сердечникам только этого и не хватает», — ехидно подумал я.) — операционные… — («Ну, с операционными у тебя тоже вряд ли пройдет...») — ординаторскую… — («Интернов», что ли, по ТНТ насмотрелась?») — Одним словом, всю вашу обычную жизнь, — заключила она.

— Мою жизнь? — усмехнулся я — кстати сказать, вполне безобидно. Аасмяэ промолчала и отвернулась к зеркалу. Аккуратно заправила за ухо прядь волос, смахнула с халата несуществующую пушинку, одним своим видом ухитрившись продемонстрировать мне, куда я могу катиться вместе с моими шутками. Вот тут я и принял решение. По всей видимости, в койку её укладывать придётся мне, но сначала мы окончательно разберемся, что она ко мне испытывает и почему постоянно прячет глаза, потому что последнее уже начало доставать меня.

— Ладно, свою жизнь я вам покажу, — недвусмысленно обещаю я. — Но сначала предлагаю с дороги чайку попить. Или, в вашем случае, кофе.

— У вас есть кафетерий? — задумчиво тянет она, мазанув по мне быстрым взглядом.

— Есть. Правда, не такой, как у вас, в «Останкино».

— Вы меня интригуете, — она насмешливо фыркнула.

— Мм, вы меня тоже.

И тут она рассмеялась. Это был удивительный смех: озорной, лёгкий, весёлый, словно в её жизни никогда не было ни дерьма, ни проблем. Так умеют смеяться люди, у которых душа, как окно, открывается настежь. Жаль, что я никогда не умел так смеяться.

— Ладно, пойдемте, — кивает она.

— Лучше поедемте, — я отвернулся и направился к лифтам.

Ждать лифт нам не пришлось: одна из кабин уже стояла внизу, и из неё выходила очередная группа медперсонала. Кто-то бросил мне: «Добрый вечер», я кивнул: «Добрый». Первым зашел в лифт, дождался, когда в кабину шагнет она, стукнул пальцем по кнопке с шестёркой. Эстонка отошла в сторону, и от её движения запах крахмала халата странно смешался в узком пространстве лифта с ароматом её духов. Створки дверей закрылись, и я развернулся к ней. Она отступила и, заведя назад руки, прижалась спиной и ладонями к металлической обшивке лифта. К её губам прилипла выбившаяся из прически прядка волос. В свете люминесцентных ламп её светлые волосы стали почти серебряными. В голову пришло, что достаточно протянуть руку, чтобы отвести эту прядь от её губ. Или — поцеловать её. Наклониться и, обхватив ладонью её затылок, заставить её смотреть мне прямо в глаза. Но её взгляд продолжал упрямо блуждать где-то поверх моего плеча, потом задумчиво перебрался на латунную плашку с кнопками лифта. Я стоял и рассматривал её лицо, замечая те мелкие детали, которые ускользали от меня раньше. Матовая нежная кожа подбородка и скул. Маленькая родинка на щеке и такая же над левой бровью. Бледно-розовый естественный блеск чуть приоткрытых губ и тонкие ресницы, которые под светом ламп казались прозрачными и почему-то напомнили мне крылья пойманной в кулак стрекозы.

«Ну, посмотри на меня, — мысленно позвал её я. — Посмотри на меня, потому что я точно знаю, что я хочу увидеть в твоих глазах. Потому что я видел это вчера. Потому что я не мог ошибиться».

Но она продолжала упрямо следить за счетчиком этажей, точно в её голове шёл обратный отсчёт: «шесть… пять… три… один». Лифт взлетел на шестой этаж, и створки дверей с шелестом расступились. Она сделала шаг из кабины и посмотрела по сторонам.

— Вперед, — скомандовал я. Она послушно вступила в холл.

«Интересно, она заметит, что коридоры «Бакулевского» напоминают её телецентр?» — пришло мне в голову.

— Очень похоже на… — она повернулась ко мне.

— На ваше «Останкино», — закончил за неё я, и она распахнула глаза — светло-серые, удивленные, чистые. Но в них по-прежнему не было того, что хотел увидеть в них я.

— А откуда вы знали, что я собиралась это сказать? — произнесла эстонка. Я пожал плечами:

— А я не знал — просто догадался.

Аасмяэ задумчиво покусала губу:

— Да? Ладно, куда дальше?

— Теперь только прямо.

Она развернулась и изумленно уставилась на латунную табличку с цифрами «6» и «9», привинченную к двери. Хмыкнув, я толкнул дверь кабинета, пропустил её вперед. Аасмяэ, стараясь не коснуться меня плечом, переступила порог. Я зашел следом, захлопнул дверь, бросил её сумку на стул, стоявший у входа. Открыл шкаф и, стягивая надоевший за день халат, принялся с интересом наблюдать, как она осматривается.

Её взгляд с любопытством проехался по белым стенам с двумя черно-белыми постерами, календарем, иконой «Всех скорбящих радость», синему наливному полу, подоконнику с лохматым цветком в горшке, полускрытому за белыми жалюзи. С забавным подозрением осмотрел двухместный синий тканный диванчик с оставленной там мной газетой. Прогулялся по голубым, в тон обивки дивана, офисным креслам, придвинутым к серым столам с мониторами стационарных компьютеров. Пробежал по шеренге однотипных серых шкафов с глухими, без стекол, дверцами и, наконец, прилип к примостившемуся у дивана низкому журнальному столу закаленного стекла, на котором красовались простой электрический чайник, чашки, собранные из разных сервизов, жестяная коробка с заваркой, початая банка растворимого кофе и обливная глиняная миска с пряниками, колотым сахаром и чайными ложками.

— Это что, и есть ваш кафетерий? — Аасмяэ обернулась ко мне.

— Почти, — кивнул я. — Это, Саш, ординаторская.

— Мм… А я думала, вы ведёте меня в свой кабинет.

«Это цифра «69» тебя надоумила?»

Но желания говорить пошлости у меня не было, так что я предпочел удивиться:

— А зачем мне кабинет? — Открыл крышку чайника и заглянул внутрь, проверяя, есть ли в нём вода и хватит ли её на двоих. Решил, что хватит, и включил чайник. — Стол есть, чайник есть, компьютер — вон. Даже диван имеется.

— А — икона зачем?

— А мы, Саш, люди верующие, — усмехнулся я. — Вы верите в нас, а нам остается верить лишь в Бога… Ну что, кофе?

— Кофе, — с готовностью кивнула она.

— Поухаживать за вами?

— Попробуйте, — она обнажила в улыбке ровные белые зубы.

— Присаживайтесь и располагайтесь, как дома, — пошутил я, забирая с дивана газету и перекладывая её на свой стол.

— Спасибо. Но если можно, то я расположусь тут, — в тон мне усмехнулась она и потянула к себе за ручку моё синее кресло.

— Как скажете. Хозяин — барин, — прокомментировал я, наблюдая, как она неторопливо уселась, плавным движением закинула ногу на ногу. От ее движения свободная брючина джинсов поехала вверх, обнажив изящную щиколотку. Заметив мой взгляд, она наклонилась и небрежно вернула штанину на законное место.

Чайник фыркнул и закипел.

— Сколько кофе сыпать? — поинтересовался я.

— Две чайные ложки с горкой.

— В какую чашку?

— Вон в ту, большую, белую.

— С цветочками?

— Без цветочков.

Самое интересное заключалось в том, что она безошибочно выбрала мою чашку. Промолчав, я насыпал ей кофе. Цапнул себе чью-то кружку, бросил туда заварку и поднял на Аасмяэ глаза:

— Сахар, пряник?

— Лучше ложку, — насмешливо пожелала она.

Налил ей кипяток в чашку и поставил её перед ней на стол. Протянул ей чайную ложку (кстати, тоже свою: Бог троицу любит) и предложил:

— Держите.

— А вы? — подняла брови она.

— А я обойдусь.

Захватив чай, я обошёл её кресло и сел за стол. Положил на столешницу локти, спрятал под мышку одну ладонь, и, поднеся кружку к губам, принялся изучать эстонку. Аасмяэ, чуть помедлив, повернулась ко мне, но сделала всё, чтобы её взгляд упирался не в меня, а в цветок на подоконнике. Обхватив чашку руками, она медленно, маленькими глотками пила свой кофе. В ординаторской, как заварка в моей кружке, постепенно оседала мягкая тишина. Едва слышно щелкали стрелки часов, примостившихся на шкафу. Откуда-то с улицы долетал гул машин. Аасмяэ понемногу тянула кофе, я неторопливо пил чай, продолжая её разглядывать и размышляя о том, что наше общение пробуксовывает. Его явно требовалось столкнуть с мертвой точки.

— Саша, — решив для начала показать ей другого, более мирного Арсена Павловича, позвал её я, — так откуда начнем осмотр «Бакулевского»? Ординаторскую вы уже посетили, центральный вход видели. Коридоры, в общем, тоже уже осмотрели. В палаты к больным я вас, простите, не пущу. Насчёт операционных тоже проблема: во-первых, большинство операций проводится утром; во-вторых, чтобы провести вас туда, нужно получить разрешение главврача, а он его вряд ли даст. Что касается телемедицинского центра, то это я обещаю устроить, но не сегодня, а завтра. Вернее, послезавтра, — исправился я, потому что на завтра у меня были другие планы.

— Знаете, а я вот тоже сижу и думаю, с чего начать? — задумчиво протянула Аасмяэ и бросила короткий, быстрый взгляд в мою сторону. — Вообще-то, до посещения «Бакулевского» я считала, что можно построить сценарий по типу POV.

— Это как?

— Ну, снять передачу как повествование от лица человека, который вызывает доверие. Например, можно взять симпатичную женщину, или представительного мужчину… или даже подростка, и рассказать, как герой программы попадает к вам в «Бакулевский». Показать его глазами, как проходят обследование и диагностика, как назначается лечение. Но что-то подсказывает мне, что если я пойду по такому пути, то интересной передача не выйдет.

— А что выйдет? — поинтересовался я, рассматривая, как двигаются её губы.

— А будет, Арсен Павлович, обычный рассказ о хорошей больнице и очень нужной услуге, но не более того. — Она нахмурилась и заглянула в чашку.

— Ну и что в этом плохого? — не понял я, наблюдая за тем, как она подносит чашку к губам.

— Да, в общем-то ничего, — она допила кофе и с легким стуком поставила чашку на стол, — только тогда у нас с вами рекламный ролик получится. А я хочу…

— Ещё? — предложил я, имея в виду «ещё кофе».

— Нет, спасибо, мне хватит, — она покачала головой и продолжила: — А я хочу, чтобы у нас с вами получилось что-то действительно стоящее. — Вздохнула и внезапно закинула руки назад, потянулась плавно, как кошка. Опустила ладони на подлокотники кресла, побарабанила по ним пальцами и покосилась на меня: — У меня первая авторская программа про русских в Эстонии интересной была, — внезапно призналась она, — и мне очень хочется, чтобы программа о «Бакулевском» получилась не хуже, а лучше. — Она резко хлопнула руками по ручкам кресла и поднялась. Подошла к окну.

— Курить хочется, — жалобно сообщила из-за плеча. — Но здесь ведь нельзя? — Она отвернулась.

И тут мне пришла в голову одна мысль... Помнится, я обещал показать ей свою жизнь в «Бакулевском»? А что, если я действительно ей её покажу? Конечно, не всю, и, разумеется, без захода на личную территорию, но это будет та самая часть, которую мало кто видел.

Покатав эту идею так и сяк, я допил чай, поставил кружку на стол и достал «Nokia». Набрал номер, послушал гудки, поглядывая на эстонку.

— Мешаю? — истолковав мой взгляд как намек на то, что меня ждет деловой разговор, она сделала движение в сторону двери, очевидно, собираясь выйти из ординаторской. Я мотнул головой:

— Нет, не надо.

— Алло? — раздался в трубке голос женщины, от которой я был без ума последние шестнадцать лет.

— Вероника Андреевна, здравствуйте, это я, — произнёс я.

— Сень, ты? Вот так сюрприз! — отозвалась женщина — единственная, кто упрямо называл меня только коротким именем. — Ну, чем порадуешь?

— Порадую я вас чуть позже, — пообещал я. — Но сначала скажите, как вы себя чувствуете?

— Держусь только твоими молитвами, — совсем молодо рассмеялась женщина, которая родилась в двадцать втором году, в двадцать лет окончила курсы медсестер и ушла на фронт, в сорок пятом получила диплом Первого московского мединститута и, отработав хирургом в больнице на Красной Пресне, в пятьдесят шестом перешла в будущий Институт грудной хирургии, чуть позже переименованный в «Бакулевский», где у неё постигал азы профессии мой «отец» и я, молодой и злой обормот. Непостижимо, но даже сейчас, когда ей было под девяносто пять, тембр её голоса был чист и звучен, и абсолютно лишен свойственных большинству пожилых людей ненужных ударений и пауз, словно призванных подчеркнуть весомость каждой выданной ими фразы. И… надо ли говорить, что я в самых дружеских отношениях с этой женщиной и её семьей?

— Приятно слышать... Вероника Андреевна, а вы на месте? — закинул удочку я, наблюдая за тем, как эстонка, прислушиваясь к разговору, покосилась на наши чашки, подумав, прихватила их и перенесла на журнальный стол, где и пристроила в стороне от чистой посуды.

«Ну, хоть какой-то прогресс в отношениях», — удовлетворенно подумал я.

— Сень, я-то на месте, но ты имей в виду, что через час за мной Андрюша приедет. Кстати, он говорил, что ты к нему сегодня в поликлинику заезжал?

— Было, — признался я, потому что Андрей Литвин был внуком Вероники Андреевны.

— А от меня что ты хотел?

— Зайти к вам на полчасика.

— То есть? — не поняла она. — Ты что, по музею соскучился?

А теперь фанфары, литавры и лавры. Но сначала короткая справка: отработав хирургом в «Бакулевском», Вероника Андреевна осталась здесь, возглавив Музей сердечно-сосудистой хирургии. А музей как раз и был тем местом, куда я собирался сводить эстонку за сведениями о «моей» жизни.

— Очень соскучился, — ответил я. — Но вообще-то я хотел попросить вас показать его одной милой девушке.

При фразе о «милой девушке» Аасмяэ обернулась, и наши глаза наконец встретились. Только у этой «милой девушки» был такой неприязненный взгляд, что я, по идее, должен был нервно закурить в сторонке. Но поскольку я, в отличие от нее, не курил, то я быстро ей подмигнул. Аасмяэ, растерявшись, моргнула, но уже через секунду водрузила на своё лицо то самое каменное выражение, которое я успел окрестить про себя: «Напоминаю, что мы друг другу совершенно посторонние люди».

«Не выйдет, — мысленно покачал головой я, — не получится, потому что я уже у тебя на крючке».

— И чем твоя милая девушка занимается? — заинтересовалась Вероника Андреевна.

— Журналистикой. Она в «Останкино» работает.

При этих словах эстонка прикусила губу, завела назад руки, оперлась ладонями о подоконник и принялась задумчиво есть меня своими большими глазами.

— Так, совсем интересно, — протянула Вероника Андреевна. — А тут она что делает?

— Передачу о «Бакулевском» снимает, — наивным голосом сообщил я.

— А ты как в это влип? — поразилась она. — Это же не твой стиль!

— Потом расскажу, — увернулся я.

— Конечно, уж ты расскажешь, — согласилась Вероника Андреевна, — ты же у нас ещё тот трепач! Ну — ладно, — решилась она, — веди сюда свою журналистку… А кстати, скажи хоть, как её зовут?

— Александра Аасмяэ, — официально представил «свою» журналистку я. Услышав это, «моя» журналистка хмыкнула и, побарабанив пальцами по подоконнику, отвернулась к окну.

— Спасибо, Вероника Андреевна, через пять минут мы к вам спустимся, — пообещал я, спрятал трубку в карман и встал.

— Саш, пойдемте, — позвал я. — Обещаю вам одно потрясающее знакомство.

Полагая, что этого приглашения вполне достаточно, чтобы заинтересовать её, я подошёл к шкафу, стащил с плечиков свой халат, надел и, хлопая себя по карманам в поисках ключа от ординаторской, внезапно сообразил, что Аасмяэ даже не тронулась с места. Я удивленно поднял голову.

— Арсен Павлович, — разглядывая меня, с непередаваемыми интонациями произнесла она, — знаете, я всё смотрю на вас и всё понять никак не могу: это у вас такой стиль общения за долгие годы выработался, чтобы людей постоянно в напряжении держать, или это вы для меня так стараетесь?

Повисла пауза. Откровенно говоря, неприятная. Аасмяэ, успев за одну секунду продемонстрировать мне со всей стервозностью женской натуры, что у неё помимо ног и груди есть ещё острые когти, надменно усмехнулась краешком рта. А я, разглядывая её, вдруг подумал о том, что за эти два дня ни разу не задал себе, в общем-то, вполне нормальный вопрос: а есть ли у неё кто-нибудь? Кто-то, с кем она спит? Кто-то, кто, видимо, дал ей право считать, что она жёстче, сильнее, и что её позиция всегда будет сверху, потому что он — слабак?

— Хотите поговорить на личные темы? — медленно произнёс я. Она самоуверенно кивнула. — В таком случае, ответ такой: это дело вашего восприятия. Потому что я отвечаю только за то, что я делаю, а не за то, как поймут это другие. А теперь мой вопрос, — я шагнул к ней, оперся ладонью о косяк окна, рядом с которым она пристроила свою голову, а заодно, и запер её корпусом своего тела в ловушку, — что изменилось после той сцены на лестнице, в телецентре, которая произошла вчера?

Пауза — и эстонка отпрянула.

— Ничего, — быстро выдала заготовку она.

— Ну да, я так и понял, — кивнул я, разглядывая её глаза. — Ещё есть вопросы на личные темы?

— Нет. Уже. — Распрямив плечи, она попыталась выбраться из западни, созданной из моего тела и руки, но я мягко перехватил её за локоть и вернул обратно. Аасмяэ качнулась, уселась обратно на подоконник (вернее, грациозно на него плюхнулась) и, вскинув голову, царапнула взглядом мой подборок (выше она просто не доставала). — У меня больше нет вопросов, — ледяным голосом повторила она. — А теперь, может, вы уже отойдёте?

— Отлично, раз нет, — я легко её отпустил. — В таком случае, раз мы все обсудили и даже успели поговорить на личные темы, предлагаю объявить перемирие и для начала перейти на «ты». Ты как, не против?

Повисла ещё одна пауза. На этот раз, удивленная.

— Нет, я не против, — неожиданно быстро согласилась она и, черканув по мне взглядом, вдруг загадочно произнесла: — Да, забавно… Позиция вечного превосходства… Самое интересное, что даже зная об этом, я не была готова, что ты это выкинешь.

«Не понял…»

На всякий случай, подождал продолжения, но Аасмяэ (вернее, Саша, раз уж мы с ней перешли на «ты») отлепилась от подоконника, одарила меня ещё более загадочной улыбкой и, на ходу поправляя свой хвост, направилась к двери. Мысленно сделав себе зарубку чуть позже обязательно вытащить из неё смысл фразы о превосходстве, я закинул её сумку себе на плечо и распахнул дверь. Эстонка юркнула в образовавшийся проём и, стоя за моей спиной, принялась наблюдать, как я выключал в ординаторской свет и запирал дверь кабинета.

— Так куда мы идем? — всё-таки поинтересовалась она. Я обернулся:

— Увидишь.

На этот раз поездка на лифте прошла куда веселей. Она довольно мило трепалась о своем недавнем путешествии в Таллинн (кстати сказать, я тоже там был, но не в канун Нового года, как она, а лет десять назад). Разглядывая её выразительное лицо, с которого наконец исчезло то напряженное выражение, которое меня доставало, я мысленно поздравлял себя с тем, что, фигурально выражаясь, вскрыл нарыв, назревший между нами ещё вчера.

Под аккомпанемент её голоса и моих коротких ремарок, которыми я по мере сил расцвечивал её рассказ о городе, в котором она родилась, мы доехали до третьего этажа. Вместе, почти бок о бок, пересекли безлюдный мраморный темный холл и подошли к стеклянным дверям, за которыми горел свет и где, опираясь на палочку, стояла Вероника Андреевна.

— Мой мальчик, — засмеялась она и потянулась ко мне, едва доставая белой, похожей на шар седого одуванчика, аккуратной прической до моего плеча.

— Да уж, — усмехнулся я и наклонился. Сухая ручка с двумя неизменными кольцами обвилась вокруг моей шеи, губы прижались к щеке, и я ощутил знакомое тепло её уже почти невесомого тела.

Опустив меня, Вероника Андреевна с интересом посмотрела на Сашу.

— Это и есть Александра Аасмяэ, — вежливо начал я и почувствовал, как эстонка по-свойски чуть отпихивает меня в сторону. Удивленно вскинул бровь, посторонился и дал ей дорогу. Аасмяэ дружелюбно протянула Веронике Андреевне ладонь и представилась:

— Саша.

— Очень приятно, — кивнула Вероника Андреевна, не сводя с неё глаз, похожих на голубые бусинки. Судя по всему, эстонка произвела на неё впечатление, потому что Вероника Андреевна добавила: — Саша — это прекрасное имя. Кстати, так мою старшую дочку зовут. Ну, а я Тригорина.

— Как в «Чайке»? — моментально нашлась «моя» журналистка.

— Точно, как в «Чайке» … А вообще-то приятно узнать, что нынешнее поколение молодежи ещё читает Чехова. И хотя фамилии у нас с этим центральным персонажем его комедии одинаковые, я не так утомлена жизнью, как он, — усмехнулась Вероника Андреевна и покосилась на меня: — Да, Сень, что я хотела тебе сказать насчет моего Андрюшки. Ты с ним не очень, потому что он…

Взаимопонимание с женщиной — это великая вещь, особенно если перед тобой умная женщина. За секунду прочитав в моих глазах, что при «моей» журналистке тему Андрея Литвина лучше не развивать, Вероника Андреевна тут же изобразила накативший на нее приступ склероза.

— Господи, и что я хотела? — она задумчиво закатила глаза. — Ну, ладно, не важно. Вспомню — скажу… А вы, Сашенька, пойдемте со мной и помогите мне: я женщина пожилая, — добавила эта хитрюга. В ответ «Сашенька» абсолютно непринужденным жестом продела под локоток ее ручку, и миниатюрная пара удалилась в направлении к «Via sacra» — начальной точке экспозиции музея.

Посмотрев им вслед, я усмехнулся, покачал головой и пристроил сумку на стол. Сам уселся на стул и достал телефон. Просматривая звонки и занимаясь своими делами, я периодически вскидывал глаза, наблюдая за тем, как Тригорина просвещает эстонку:

— Основателем Института грудной хирургии, позже переименованного в «Бакулевский», был советский ученый, академик Александр Николаевич Бакулев, который происходил из древней вятской фамилии и стал одним из основоположников нейрохирургии в СССР. Позже Институт возглавил академик Бураковский, который специализировался на лечении врожденных пороков сердца у детей раннего возраста. Кстати, мы с Бураковским ровесники. А вообще, Сашенька, это был выдающийся человек, — донеслось до меня.

Откинув назад голову, я прикрыл глаза. Я знал, что Вероника Андреевна расскажет ей — слышал это, как в первый раз. О том, что направление общей хирургии зародилось ещё в девятнадцатом веке. О том, что у её истоков стояли два гения — наш Пирогов, разработавший ряд уникальных методик (в частности, во время Крымской войны он впервые применил гипсовую перевязку), благодаря чему ему удавалось чаще, чем другим хирургам, избегать ампутации, и французский военный врач Ларрей, которого считают отцом «скорой помощи». Приоткрыв глаза и наблюдая, как Вероника Андреевна с трепетом показывает Саше уникальный атлас Пирогова, изданный в 1841 году, и медали времен Крымской войны, я поймал себя на мысли, что, как это ни горько, но именно войны дают толчок развитию такой мирной науки, как медицина. И что живи Ларрей и Пирогов в одно и то же время, они в период Крымской войны оказались бы по разные стороны баррикады. Поглядел, как Тригорина и Саша переходят к витринам, занятым под экспозицию 100-летней истории сердечно-сосудистой хирургии. И тут до меня донесся заинтересованный голос Аасмяэ:

— На лампу Аладдина похоже.

«Значит, перешли к шаровому протезу», — понял я.

— Да, что-то есть, — засмеялась Вероника Андреевна. — Но вообще-то это первый в мире шаровой протез клапанов сердца. Он вшивался в нисходящую аорту.

— А это где?

— А вот здесь.

«Видимо, подошли к манекену…»

— А теперь, Сашенька, обратите внимание на современные конструкции. Они недавно прошли клинические испытания.

— Такие маленькие… а они тоже в аорту вшиваются? — голос любознательной Саши.

— А это вы у Сени спросите, — любезно сообщила Вероника Андреевна, и я поморщился. — А хотите новейшие кардиостимуляторы для детей посмотреть?

— Да, конечно, очень хочу!

«Ну вот она и подошла к тому, что хотел показать ей я …»

Я встал со стула, убрал телефон и направился к женщинам. К этому времени эстонка уже вовсю рассматривала стенд с современными кардиостимуляторами — довольно сложными инженерными конструкциями, которые позволяют не только контролировать сердечный ритм, но и предупреждать его внезапные нарушения. Оценив мощь миниатюрных технологий, она с облегчением улыбнулась, и я вздохнул. А она уже с любопытством скользила глазами по макетам операционных.

Их было две. Одна — воссозданная по фотографии пятьдесят девятого года: простой операционный стол, за которым когда-то стоял академик Бакулев, его инструменты, допотопный дефибриллятор и старая операционная лампа — рефлектор. Халаты хирурга и медсестры, как и простыни на столе, пожелтели от частой стерилизации, а деревянные сидения стульев от времени почти растрескались. И другая операционная — современная, мощная, в которой работал я. Операционная, где уже нет места белым халатам, потому что хирурги одеты в одноразовую униформу, а операционный стол управляется электроникой. С одной стороны стола — аппарат искусственного кровообращения, с другой — наркозный. На консоли — аппарат для остановки кровотечения, кардиомонитор и монитор компьютера, где в совершенных математических формулах отражено рассчитанное состояние кровообращения оперируемого.

А теперь самое время признаться, зачем я привел её сюда.

Все было просто: она пришла в «Бакулевский», влекомая любопытством ко мне и страхом, который испытывала за больного ребенка. Я должен был показать ей, насколько отличаются её вымысел и реальность. Дать ей увидеть своими собственными глазами, что, что бы о нас ни писали те, кто ради минуты собственной славы готовы убить доверие к медицине, даже элементарное уважение к ней, сердечно-сосудистая хирургия по-прежнему будет одной из самых передовых отраслей науки, потому что за этим стоят не фразы, а факты — миллионы спасенных жизней.

А ещё я хотел показать ей, что будет скрываться за пугающими слух аббревиатурами ТМЛР[11] и ЭФИ[12] сердца, которые она услышит, потому что если у мальчика — подростка, о котором она заботилась — был тот диагноз, который в силу опыта подозревал у него я, то ей следовало подготовиться к операции, которая его ожидала. Я хотел убедить её, что этот подросток будет жить, потому что его жизнь соткут заново точная математика и руки хирурга. Я хотел, чтобы она заглянула своим страхам в глаза и перестала бояться.

Но, кажется, она поняла и ещё кое-что. Посмотрев на меня, наморщила лоб и повернулась к Тригориной:

— Вероника Андреевна, скажите, пожалуйста, а студентов-медиков сюда тоже приводят?

«Зараза…» Я открыл было рот, чтобы вмешаться, но Тригорина уже вовсю сдавала меня — причем, сдавала со всеми моими потрохами:

— Да, Сашенька, только не студентов, а ординаторов. Обычно это происходит на первом курсе. И в большинстве случаев именно после посещения музея ординаторы утверждаются в правильности выбора своей профессии и навсегда связывают свою судьбу с кардиохирургией.

— Так, я… — попытался перебить я. Не вышло.

— И Арсен Павлович? — выстрелила эстонка.

— Ну и Сенечка тоже. Хотя до посещения музея он грозился, что летчиком станет и улетит от нас на Луну.

— Куда, куда? — Сашка расхохоталась, а мне жутко захотелось что-нибудь пнуть.

— Спасибо, Вероника Андреевна, — вместо этого, не скрывая иронии в голосе, поклонился я. — Экскурсия, как всегда, была на высоте. Но в этот раз вам особенно удалось её окончание.

— А что тут такого? — невинно подняла брови Тригорина. — Между прочим, я всегда гордилась, что ты — мой лучший ученик.

— Мм, я вами тоже, — ответил я и вздохнул. Потрепав меня по плечу, Тригорина развернулась к Аасмяэ:

— Ну что, полезной была экскурсия?

— Да! — искренне улыбнулась та.

— Я очень рада.

И тут эстонка выкинула очередное коленце.

— Вероника Андреевна, скажите, пожалуйста, а вы не против, если я к вам ещё раз как-нибудь загляну? — медовым голосом осведомилась она.

— Конечно, приходите, — моментально оживилась Тригорина. — Только я не всегда тут бываю. Старость диктует свой график перемещений.

— Да ну, ну какая старость. Ну, перестаньте... А может, вы дадите мне номер своего телефона? Я вам позвоню, а вы мне скажете, когда мы сможем встретиться, — и эта эстонская проныра потянула из кармана iPhone.

— Саш, а вы никуда не торопитесь? — Я выразительно посмотрел на неё, одновременно прикидывая, что если здесь через полчаса возникнет ещё и Андрей Литвин, то будет полная жесть. Особенно с учетом того, что завтра Аасмяэ с подростком придут к нему на приём в поликлинику.

Сашка с сожалением покосилась на часы, висевшие на стене.

— Да, действительно, уже поздно… До свидания, Вероника Андреевна, — с неохотой попрощалась она.

— До свидания, — откланялся я, развернулся и направился к выходу, слыша, как позади меня, пытаясь догнать меня, быстро шагает Сашка.

Мы вышли в мраморный холл. Я нёсся вперед, как снаряд, она бодро топала следом.

— Вы… а ты, по-моему, злишься, — услышал я.

— Очень, — кивнул, не сбавляя шага.

— Да ладно тебе! — Сашка догнала меня, когда я притормозил у ниши лифтов. — Вероника Андреевна классная.

— Точно, — я нажал на кнопку со значком «вниз».

— Почему такой скепсис в голосе? — Эстонка иронично сломала бровь. — Потому что она так тебя называет?

«Вот теперь ты совсем молодец!» Я сжал челюсти и зашёл в приехавшую кабину.

— А мне, между прочим, в музее очень понравилось, и я теперь знаю, какой будет моя передача, — войдя в лифт следом за мной, похвасталась эстонка.

— Рад за тебя. — Я стукнул пальцем по кнопке первого этажа.

— И, если честно, то я даже начала по-человечески тебя понимать… Только на Луну больше не улетай!

В этот момент я пожалел разом о трёх вещах. Во-первых, что я вообще с ней связался. Во-вторых, что разобраться с ней в лифте я, увы, не смогу, потому что в кабине есть камера видеонаблюдения. В-третьих, что мы уже приехали в вестибюль, а в нем находятся люди. А в-четвертых…

«Так, а в-четвертых, у нас есть стоянка».

— Скажи, ты свою «Хонду» на служебной парковке оставила? — как бы между прочим поинтересовался я, сбрасывая её сумку на гостевой диван. Она кивнула. — Тогда я тебя провожу.

— Давай! — Она, по-моему, даже обрадовалась.

Я, в свою очередь, «порадовался» за неё и сказал:

— Халат возвращай.

Она выпуталась из халата, я стащил свой и отправился к гардеробу, но спохватился:

— Номерок мне свой дай.

Она с готовностью нашарила в заднем кармане джинсов жетон. Прихватив и его, я шагнул к вешалке. Передал позевывающей гардеробщице наши халаты, попросил вернуть их Терёхиной и, прихватив наши куртки, вернулся к этой эстонской ловкачке.

— Прошу! — Я взмахнул её курткой, показывая, что готов помочь ей одеться.

— Спасибо, — Аасмяэ сунула руки в рукава, я накинул ей куртку на плечи, натянул свою, забросил на плечо её сумку, с которой, по-моему, слился, и кивнул на распашные двери. Сашка с готовностью отправилась следом за мной. Мы вышли из здания, она беззаботно сбежала вниз по ступенькам.

— Осторожней, скользко, — оценив её обувь (кроссовки), предупредил я.

— Да ладно тебе, всё нормально!

Промолчав, я сбежал следом. Она шагнула к аллее.

— Так короче, — прихватив её за локоток, я развернул её к тропинке, которая вела к стоянке машин и была выложена красными кирпичными плитками. Пропустил её вперед, и Аасмяэ бодрой рысцой припустилась вперёд по дорожке. Отметив, что до парковки, где я собирался её прищемить, оставалось ещё метров десять, я также заметил, что один из фонарей, освещающих стоянку, погас, и, хотя нам оставалось пройти в полутьме всего каких-то пять метров, впереди нас ждала ещё одна мелкая неприятность.

— Саш, там одной плитки не хватает, — предупредил я. — Подожди, я тебе руку пода…

— Ничего, я вижу, — перебила она и не успела закончить, потому что носок ее кроссовки все-таки угодил в проём единственной выбитой плитки. Взмах женских рук, удивленное лицо и испуганные глаза. — Nadi asi![13] — ахнула она, видимо, по-эстонски.

Чертыхнувшись по-русски, я успел сбросить сумку в сугроб и подхватить её. От того, что её нога пошла вбок и вниз, а я обхватил её сзади, её куртка и свитер в стремительном темпе задрались к её подмышкам, и мои ладони точно легли на её обнаженную талию. Пальцы расставленной пятерни проехались вверх по горячей атласной коже, перебрали её ребра и уткнулись в косточку лифчика, где, испуганно заходясь, колотилось её сердце.

— Ай! — смеётся она, не замечая ни холода, ни тепла моих рук, ни выражения моего лица. — Прости, я чуть пируэт не сделала, — и хохочет. Только вот мне не смешно.

Я ставлю её на ноги и разворачиваю лицом к себе.

Закинув голову и улыбаясь, она глядит на меня. Улыбка и смех покидают ее зрачки, когда она видит мои глаза. Покрепче перехватив её левой рукой, я медленно тяну вперёд правую и отвожу от её губ прядь волос, выпавшую из-за её уха. Она делает короткий судорожный вздох.

— Шш, спокойней.

— Какого черта ты делаешь? — шепчет она и вцепляется в моё запястье.

— Я? Целую тебя.

Я наклонился к ней. Тронул губами её губы — ещё чужие, подрагивающие. Мягко нажал на них, потянул нижнюю, предлагая пустить меня внутрь. Она едва слышно вздохнула и вдруг скользнула ладонью на мой затылок. Потянула к себе, прижалась, прильнула к моему рту, жадно толкнулась в него языком, и я задохнулся. Отстранившись, я делаю вдох и пытаюсь расстегнуть ее куртку. Она даже не собирается мне препятствовать. Она просто рывками глотает воздух и глядит мне в глаза. И вдруг я вижу ЭТО. Картинка складывается стремительно, как в калейдоскопе, и всё становится на места. Я был прав: её тянет ко мне, как магнитом влечет. А ещё я понимаю, что это волнует её и бесит. Она боится своей реакции на меня, ей неуютно от этого, она не знает, как с этим справиться и поэтому со вчерашнего дня сходит с ума.

Резким движением я разворачиваю её, прижимаю спиной к своей груди. Такое ощущение, что она лежит на мне: её затылок упирается мне в плечо, её рука поднимается и обхватывает меня за шею. Ладонь второй обвивает мое бедро. Новый вдох мы делаем вместе, почти одновременно. Обхватив её тонкое горло, я запрокидываю её голову и ловлю её губы. Неимоверно хочется вытряхнуть её из её шмоток, белья и как-нибудь проснуться с ней утром. Распахнув ее куртку, я кладу ладонь на ее впалый живот. Пальцы жестко скользят по её талии, по груди, обводят каждую, чуть сжимают и снова перемещаются вниз, под её свитер, под пояс низко сидящих джинсов. Поцелуй, еще один, и ещё. Её просто невозможно не трогать. Она течет под моими под пальцами, как тающий снег. Она просто течёт. Останавливает меня лишь её тихий стон. Пытаясь её успокоить, я поглаживаю её плечи. Бросив на меня смущенный взгляд, она опускает ресницы, машинально трётся виском о мой подбородок, и этот маленький, неосознанный ею знак доверия убивает меня наповал. Перехватив её под грудью, я закидываю голову, запрокидываю своё горящее лицо и пытаюсь успокоиться. Разглядываю чёрное беззвездное небо, снежинки, которые, покружив над нами, тонут в желтом свете дальнего фонаря. Она мягко выскальзывает из моих рук, но лишь затем, чтобы спрятать лицо у меня на груди.

— Прости, — шепчет она, — я не должна была.

«За что простить? За то, что ты меня почти приняла и больше не будешь с этим бороться?»

— Всё нормально, — я поглаживаю её по спине, и тут меня как подбрасывает.

Поднимаю глаза. «Ба, кого я вижу: Юлька в пальто цвета грусти!»

Я так понимаю, что моя «экс» всё-таки прискакала сюда, чтобы окончательно разобраться со мной, и сейчас, выйдя из-за угла, размашистым шагом направляется прямо к нам с Сашей. И, как мне кажется, Юлька в первый раз не играет, потому что у неё ожесточенное лицо и донельзя злые глаза. Положив ладонь на Сашин затылок, прижал её к себе ближе. Оценив мой прищуренный взгляд и эту позу защиты, Юлька неуверенно застывает на месте. Потоптавшись, выкидывает руку вперед и в недвусмысленном жесте показывает мне средний палец. Я безмятежно киваю: «Я тебя понял». Издав короткий, лающий всхлип, очень похожий на вопль: «Сволочь!», Юлька разворачивается на сто восемьдесят градусов и стремительно убегает за угол здания, нелепо, по-журавлиному поднимая коленки.

«Кажется, я действительно больше её не вижу», — без особых эмоций думаю я.

— Кто это? — Сашка, приоткрыв глаза, удивленно глядит вслед моей бывшей и переводит вопросительный взгляд на меня: — Это твоя жена?

— Нет. Ты же знаешь, что не женат.

— Твоя любовница? — Она щурится.

— Нет.

«Уже».

— Тогда кто?

— Не знаю, какая-то сумасшедшая… Ладно, скажи, где продолжим?

— В смысле? — Саша распахивает глаза.

— Я спрашиваю, куда поедем? Ко мне, к тебе? Ко мне, кстати, ближе, — целую её.

— Нет, я не хочу, — шепчет она.

— Конечно, не хочешь, — соглашаюсь я, когда она возвращает мне поцелуй. — Так куда мы поедем?

— Никуда не поедем. Я… я не могу.

— Так, вот теперь давай разбираться. Может, это ты у нас замужем? — усмехаюсь я и тыльной стороной ладони поглаживаю её щеку.

— Нет, но… — начинает она и осекается.

— Ты собираешься замуж? — уточняю я, и она виновато кивает.

— Понятно... И когда, позволь спросить, произойдет это знаменательное событие?

— Он хочет летом, — неуверенно произносит она и смотрит куда-то в сторону.

— Я тебя поздравляю. И ты его любишь? — Я разворачиваю её лицо к себе пальцем за подбородок и разглядываю её глаза, в которых после моего вопроса ничего не меняется. То есть вообще ничего, понимаете? Она только устало морщится:

— Нет, но...

— Тогда мне плевать, а ты, кстати, вполне можешь устроить себе до лета небольшой девичник.

— Ты не понимаешь, — удивленно поднимает брови она, — я действительно не могу.

— Отлично, объяснишь это мне дома, я с удовольствием тебя послушаю. — Я тяну её к себе, но она от меня отшатывается.

— Саш, хватит, — перехватываю её за талию. — Честно, дурацкие игры.

— Я сказала: «Нет»! — чеканит она и с каким-то невиданным бешенством выворачивается из моих рук. Ожесточенно запахивает куртку и шагает к своей машине.

— Саш, ты сумку забыла, — напоминаю я.

Она возвращается и чуть ли не выхватывает её у меня из рук. Ладонью смахивает что-то со щек, и мне почему-то кажется, что она плачет. Или готовится зарыдать. Или уже пустила слезу.

— Саш, — не понимаю причины её истерики я, — объясни, что случилось?

— Ничего.

— Да ну?

— Знаешь, что? Иди ты к черту со своими шутками!

— А я не шучу.

— Тогда просто катись к черту, — рявкнув, она поворачивается ко мне спиной и снова чешет к машине. И тут на меня наваливается такая усталость, такая злость на себя, на неё, на всю эту, в общем, абсолютно дерьмовую историю, где в один клубок смешалось сразу всё: и её страсть, и моя похоть, и её чувства, которые я, видимо, неосторожно задел, и моя «экс», и этот её мифический жених, в существование которого я, кстати сказать, не поверил, что мне хочется волком взвыть. Вместо этого я чуть ли не с ленцой в голосе говорю:

— Саш, послезавтра в пять вечера. Здесь, в «Бакулевском». И сразу приходи ко мне в ординаторскую.

— Нет, — на ходу качает она головой, — нет.

— Почему?

— Потому что я туда не приду.

— Что, диван испугал? — всё-таки врезал ответным я.

Она ничего не ответила. Порылась в кармане сумки, вытащила брелок, нажала на кнопку сигнализации, и где-то в дальнем ряду машин отозвалась её «Хонда».

— Са-аш, ау?

Не оборачиваясь, она шагнула за строй занесенных снегом автомобилей и исчезла.

«Какая муха её укусила? Ведь всё же нормально было… Не понимаю. Ладно, потом разберемся». Устало пошарив в кармане, нашёл ключи от машины и побрёл по скрипучему снегу к «Паджеро».

Глава 4. Кто ты?

Самый лёгкий, простой и безопасный способ соблазнить женщину – позволить ей самой вас соблазнить.

Джордж Клуни — Джордану Рифе в интервью «Я никому не говорю, где и как знакомлюсь с женщинами»

Январь 2017 года. Москва.

1.

Бизнес-центр «Останкино», днем. Бакулевский центр, вечером.

«Кадр первый. Пэкшот — белый фон. Звук размеренных, чётких мужских шагов. Перспектива, и зритель видит, что белый фон — это белый халат хирурга. Удаляясь от зрителя, врач идёт по коридору больницы. Подводка…»

«Так, а что с подводкой?» — думаю я и в сотый раз за последний час ловлю себя на мысли, что тупо смотрю на эту, пока единственную строчку, отпечатанную мной на компьютере. Бездумно втыкаю в монитор ещё пару секунд, пока меня не приводит в чувство резкая боль в мизинце. Вздрогнув, перевожу взгляд на палец. Оказывается, всё это время я машинально ковыряла ногтем заусеницу. И доигралась: на месте сорванной кожи — рваная ранка, которая набухает зловещей кровавой каплей. Капля стремительно увеличивается в размерах, мизинец начинает дёргать, пульсировать, я мысленно чертыхаюсь и, как ребенок, сую палец в рот. Здоровой рукой принимаюсь выдвигать ящики стола, пытаясь найти припрятанную там мной пачку салфеток.

— Саш, что случилось? — подает озабоченный голос Таня, которая, как и я, сидит в бизнес-центре «Останкино» за компьютерным столом, но справа от меня, и теперь с интересом наблюдает за моими манипуляциями.

— Заусеницу содрала, — вынув палец изо рта, нехотя сообщаю я и зачем-то показываю ей раненую конечность.

— Ой! — пугается Таня и предлагает: — Саш, может, в туалет сходишь, замоешь?

— Да всё нормально. — Найдя пачку салфеток, обматываю салфетками пораженный участок.

— Может, пластырь тебе принести? — Таня приподнимается и зависает над стулом, всем видом демонстрируя готовность сорваться на первый этаж, где есть аптечный киоск.

— Не надо, — вяло отбиваюсь я, — и так пройдет.

— Ну смотри, — Таня неохотно опускается на стул. Я киваю и, изображая увлеченность работой, снова утыкаюсь в компьютер.

Из бледно-голубой глубины монитора выступает моё отражение. На голове — аккуратный пробор, в голове — бардак, на лице — вся палитра бессонной ночи. Последнего в мониторе, разумеется, не видно, но я-то знаю, что это там есть! А с учетом того, что в душе у меня сейчас царит полный раздрай, то надо ли мне рассказывать вам, какое у меня настроение?

Да и что рассказывать-то? Что мне дико стыдно за ту интимную сцену, которая позавчера разразилась у нас с Сечиным на парковке? Но мне не стыдно — мне, скорей, неприятно, что эта сцена вообще была, потому что она абсолютно лишняя в свете моих отношений с Игорем. Что я испугалась, когда поняла, что я могу потерять Даньку, если слухи об этой сцене докатятся до Игоря? Да, я испугалась тогда и очень боюсь сейчас, потому что надо быть идиоткой, чтобы так глупо подставиться. И не надо тут про влечение и взаимную страсть — поверьте, если у тебя голова на плечах, то с желанием можно справиться. По крайней мере, раньше я считала именно так.

Так что же изменилось сейчас?

Похоже, пора наконец перестать себе врать и сказать правду. А правда заключается в том, что за эти коротких два дня мой мир затрещал по швам, перевернулся и встал с ног на голову, а я потеряла равновесие, потому что больше не знаю, как теперь вести себя с Сечиным. Что я не высыпаюсь вторую ночь, потому что до трёх утра разглядываю потолок и мучительно пытаюсь понять, как так случилось, что мужчина, которого я знаю всего каких-то два дня, ухитрился превратить мой покой в мишуру и вытащить из меня женщину, которой я когда-то была?

Полгода назад Игорь убил меня. Подстрелил одной ловкой фразой: «Подставишь меня — и потеряешь Данилу». И я стремглав полетела в каменный душный тёмный мешок, где не было даже воздуха. Отчаяние, боль и растерянность — меня шантажировал не чужой мне, в общем-то, человек. Но если б я тогда знала, что Соловьев попробует это выкинуть, я бы дала ему отпор. По крайней мере, никогда бы не завела разговор о Даниле. Я бы нашла другой способ забрать «зайца»: например, попыталась бы убедить свою мать усыновить его, может, даже надавила бы на неё. Но случилось то, что случилось, и теперь, когда Соловьев заглотил крючок в виде эстонского паспорта, мне остаётся лишь расхлебывать кашу, которую я же и заварила.

И всё же даже тогда, несмотря на его грязный шантаж, где-то в глубине души я знала, я чувствовала, что рано или поздно, но я смогу выбраться из западни, в которую он заманил меня, потому что Игорь всегда был немного слащавым и чуточку надувным. Что, кстати сказать, и подтвердилось в последующие шесть месяцев, когда я планомерно, спокойно и даже с шутками отвергала все его притязания, популярно ему объяснив, что раз уж мы теперь по его милости жених и невеста, то и он прекрасно потерпит до свадьбы. На что Игоряша, очевидно, решив, что я набиваю себе цену, самодовольно улыбнулся и согласился, как он выразился, «подождать до алтаря». Но это уже история нынешних дней. А тогда Игорь добил меня, объяснив мне, кто я в его жизни и сколько я точно стою. «Я выбирал разумом, Саша, ну, а ты сердцем. Но мы всегда у него в дураках».

Он произнёс это, и во мне словно умер котёнок. Ушла женщина, которая очень хотела любить. Последующие шесть месяцев довершили моё преображение. Я полгода ни с кем не спала. Растворяясь только в Даниле, научилась не подпускать к себе близко, а потом и вообще к себе подпускать. Перестала верить подругам, друзьям, рассказывать маме о личном. Стала раздражаться из-за взглядов мужчин — особенно из-за тех, что воровато брошены вслед из-за плеча. Перестала любить подолгу рассматривать себя в зеркале. Забыла, где живёт моя тушь для ресниц. Фен и утюжок для волос переехали на холодильник, а пакеты с новой одеждой, регулярно присылаемой мамой, теперь нераспечатанными валялись в шкафу. Красоту заменило удобство. Свитер, джинсы, кроссовки и куртка составили лучшую «ходовую» часть моего гардероба. Окончательно поплыть мне не давало только «Останкино», периодически напоминая о том, что в жизни женщины есть ещё место юбкам, духам и приличному кружевному белью. Но это было не правило, а исключение из правил, и ровно так я к этому и относилась.

За полгода никто не привлёк моего внимания. За шесть месяцев я ни разу не захотела ничьих объятий. Повторяю, это не был вынужденный целибат — просто я так жила и мне было в этом уютно. Мне даже нравилось, что я стала жёстче, сильней.

Так всё и продолжалось, пока беготня по врачам не привела меня к Савушкину Валерию Ивановичу, тот не рассказал мне про Сечина, а я не прицепилась к Игорю, настаивая, чтобы Соловьев нашёл его для меня, потому что Даньке требовалось пройти обследование у хорошего кардиолога. То есть по факту я сама создала себе головняк в лице Сечина. Правда, забавно? Ага, обхохочешься. И это было бы ещё веселей, если б мне теперь не пришлось ломать голову, как я буду выкручиваться из всей этой ситуации, потому что Сечин явно положил на меня глаз, а мне — хочу я того или нет — предстояло, как минимум, месяц бегать к нему в «Бакулевский», чтобы снять эту проклятую передачу, иначе меня отымеет ещё и моё руководство с канала.

Но самое несмешное во всей этой абсолютно дурацкой истории заключается в том, что за эти два дня женщина, которая когда-то жила во мне, начала поднимать голову и наглядно продемонстрировала мне, что забытьё тела — блеф, что чувства можно задеть, спокойствие — распотрошить, а эмоции — вытащить, если перед тобой окажется человек, который словно создан для этого. И что ты поплывешь, когда за секунду до поцелуя увидишь его глаза, в которых так много — боль, ярость, желание и даже растерянность, точно он этого не хотел, но всё равно сдался мне. И даже икорка здравого юмора, точно он предупреждал: он сдаётся, но лишь за тем, чтобы поставить меня рядом с ним на колени. И что, когда он попросится в мой рот, я буду стонать. И что всё, что случится потом, станет дикой, отчаянной смесью влечения, порыва, бесстыдства и опыта, который он использовал как оружие.

И что просто так это всё не закончится, потому что Сечин — не Игорь. Не мой слащавый и надувной Соловьев, а самолюбивый, жёсткий и агрессивный мужчина, который прекрасно знает, как заинтересовать женщину, как быстро её получить и как потом красиво вытереть об неё ноги. Кстати, на мысль о последнем меня навело появление той «сумасшедшей» — холёной, самоуверенной женщины, которую Сечин на моих глазах всего за одну минуту превратил в полное ничто. Правда, мысль о том, что у них могли быть близкие отношения, пришла ко мне несколько позже, а точнее, в тот самый момент, когда он попытался продолжить со мной «у себя, где поближе». Что, в общем, мне и добавило. И я, окончательно растеряв свой апломб, откровенно позорно сбежала.

И вот теперь, когда мы разобрались, что я, кажется, влипла по полной, потому что в моём отношении к Сечину слишком мало здравого смысла, зато чересчур много эмоций, мне остается лишь рассказать, что было вчера в поликлинике и почему я битый час пялюсь в компьютер, рву заусеницы, злюсь и порчу себе нервы и маникюр.

Собственно говоря, всё началось днем, когда я заехала за «зайцем» в детдом, чтобы отвезти его на приём к Литвину.

— Привет, Саш, что случилось? — первым делом поинтересовался Данила, забираясь в машину и закидывая назад свой рюкзак. Пожала плечами и отвела глаза:

— Да ничего.

— А если без врак? — и «заяц» прищурился.

— А если без врак, то на работе устала, — включая «поворотник», огрызнулась я. Данька надулся и молча отвернулся к окну, что меня, кстати, устраивало.

— Если тебя кто-то обидел, то так и скажи, — помолчав, добавил Данила.

«О да, конечно! Прямо представляю себе, как вываливаю четырнадцатилетнему мальчишке всю историю про свой интим на парковке», — подумала я и кивнула:

— Мм. И что тогда будет? — покрутив головой, выехала со двора.

— Увидишь, — мрачно пообещал «заяц».

— Безусловно. А теперь лучше ты мне расскажи, что у тебя в школе? Почему Марина Алексеевна опять на тебя жаловалась? Почему «пара» по географии? И что это за шутки такие, когда учительница на уроке вам говорит: «Скорость прироста населения Земли скоро составит триста тысяч человек в день, я вам обещаю», а ты отвечаешь: «Уж вы постарайтесь!»[14] Ты, кстати, в курсе, что тебе из-за этого «неуд» по поведению в четверти светит?

— О блин, ну всё. Завелась! — «Заяц» закатил глаза и стек вниз по сидению. Куртка горбиком задралась на спине, коленки очутились выше головы. Покосился на меня и вздохнул: — Между прочим, так, чисто для сведения: я перед ней уже извинился.

— Между прочим, так, чисто для сведения: я в последний раз тебе повторяю, что школа — это не место для твоих шуток.

Вот за такой «милой» беседой мы и доехали до поликлиники. Я припарковалась на свободном квадрате стоянки рядом с черной, узорной решеткой забора, опоясывающей здание, и скомандовала «зайцу»:

— Вылезай.

Пока Данила отстёгивал ремень и забирал с заднего сидения свой рюкзак, зазвонил телефон. «Игорь? Или кто-то с работы?» Покосилась на определитель. Оказалось, Савушкин.

— Да, здравствуйте, Валерий Иванович. Мы уже подъехали, — потянула из гнезда «Хонды» ключ.

— Здравствуйте, Сашенька, а я звоню, чтобы сказать: я, увы, не приеду. Извините, форс-мажор приключился — коллега приболел, и теперь придётся взять его смену. Так что вы меня не ждите и сразу идите к Литвину, — с лёгкой виной в голосе сообщил Валерий Иванович.

— Хорошо, конечно. А вы не напомните мне, какой у Литвина кабинет? — Я выбралась из машины и передала «зайцу» забытую им шапку: — На, держи.

— Кабинет номер сто пять. И, кстати, напоминаю, что Литвина зовут Андрей Евгеньевич.

— Да, спасибо, это я помню. — Заперла «Хонду» на сигнализацию, махнула Даньке, чтобы он не отставал, и пошла к поликлинике.

— Всё, Сашенька, созвонимся, — с облегчением в голосе выдохнул Савушкин. — Кстати, нашему юному пациенту привет!

— Он вам тоже привет передает, — вежливо ответила я и обернулась к Даниле. И надо сказать, вовремя. Услышав о приветах, «заяц» дурашливо скосил к носу глаза и ткнул себя указательным пальцем в висок, показывая, что он готов застрелиться.

— До свидания, Валерий Иванович, — довольно злобно глядя на Даньку, попрощалась я и нажала «отбой». Убрала телефон в карман. — Значит так, если ты ещё раз позволишь себе подобное неуважение к старшим… — заскрипела я, как несмазанная телега.

— Тихо-тихо, всё, больше не буду! — Данька в жесте «сдаюсь» поднял вверх руки, под моим немигающим взглядом быстро напялил шапку, застегнул куртку и вытянулся по стойке «смирно», одарив меня выражением лица невинного младенца.

Молча натянула ему шапку на нос, развернулась и пошла к поликлинике.

Раздевалка, голубые бахилы (спасибо, в этот раз обошлось без шуток Данилы). Проход через охрану, непривычно пустые коридоры, чем-то напоминающие «Бакулевский». «Наверное, тем, что здесь также тихо, потому что посетителей почти нет, а на подоконниках цветы стоят», — решила я. И, наконец, кабинет номер сто пять в самом конце коридора. Бросив взгляд на часы (без двух минут пять), подошла к двери и уже собралась постучать, как Данька тронул меня за плечо.

— Лампочка красным горит, значит, занято, — со знанием дела пояснил он, указывая на таблетку подсветки, висевшей над дверью.

— Ладно, садись, будем ждать, — я пристроилась на гостевой диванчик. «Заяц» скинул рюкзак с плеча, положил его на сидение рядом со мной. Пятерней убрал со лба волосы, привалился плечом к противоположной стене, сунул руки в карманы. Оценив его неподвижный, уставившийся в одну точку, взгляд, и то, как под тонкой кожей щек заходили его желваки, вздохнула — поняла: он боится.

— Дань, не надо. — Он вскинул на меня вопросительные глаза. — Ну, сколько раз мы с тобой это уже проходили?

— Да это и так всё понятно, — он поморщился и махнул рукой, — просто это каждый раз, как… ну, как будто ждать приговор, понимаешь?

— Понимаю. — Похлопала ладонью по прохладной клеенке диванчика: — Иди ко мне.

«Заяц» слабо улыбнулся, но послушно отвалился от стенки. Тут лампочка над дверью погасла, за дверью раздались шаги, неясное, но восторженное бормотание, спокойный мужской глуховатый бас, дверь распахнулась, и Данька привалился обратно к стене, с интересом глядя на то, как в коридор выкатывается на редкость колоритная пара: пожилая, полная и ужасно слащавая женщина лет семидесяти, которая с обожанием взирала на рослого, широкоплечего, ну просто огромного парня в белом халате. Парню было лет тридцать на вид, но первое, что пришло мне в голову: вот тот, с кого мульт-студия «Мельница» срисовала своего Добрыню Никитича. Парень действительно походил на него своими круглыми голубыми глазами, кудрявой шапкой светлых волос и такой же мягкой курчавой бородкой.

Покосилась на «зайца». Очевидно, его посетили такие же мысли, потому что при виде «Добрыни» Данька радостно выкатил на него глаза. Зато мои заметались.

«Не дай Бог сейчас что-нибудь выкинет…»

— Андрей Евгеньевич, спасибо вам ну просто огром-ней-шее, — чуть ли не по слогам пропела женщина, на секунду зависая в дверях. — А то я уж думала: ну всё, пропадем.

«Это что, и есть Литвин? — я мысленно ахнула. — А я-то считала, ему будет как минимум под пятьдесят…» Тут Данька прищурился, и на его лице загуляло весьма подозрительное выражение, точно «заяц» прикидывал, сойдет ли ему с рук, если он попросит у Литвина достать ему с неба воробышка. Поймала взгляд «зайца» и одними губами прошипела: «Даже не думай!» Данила в ответ наивно распахнул глаза: «А сейчас-то я что сделал?»

— Да ладно вам, Софья Семёновна, не придумывайте, — сочным басом с легкой насмешкой пророкотал Литвин, покосился на меня, и в его голубых глазах промелькнул чисто мужской интерес: — А вы ко мне?

— Да, — я сдвинула ноги, чтобы подняться с диванчика. — А вы Литвин?

— Литвин, — усмехнулся Добрыня Никитич и чуть дольше, чем следовало, задержался глазами на моей груди.

— Клёво. А то мы к вам вместе пришли, — безмятежно подал голос Данила. Литвин обернулся. При виде Даньки его светлые брови изумленно поехали вверх, а на лице появилось удивленное, растерянное и даже шоковое выражение, какое, очевидно, бывает у людей, когда они видят призрак. «Что это с ним?» — не поняла я. Впрочем, долго размышлять над этим казусом мне не пришлось, потому что Данька выкинул очередной фокус: в своих самых лучших традициях невозмутимо уставился на Литвина и даже вопросительно изогнул бровь. Литвин сглотнул и замер.

— Андрей Евгеньевич, так когда мне к вам на приём прийти? — встряла Софья Семёновна, с любопытством наблюдая за мизансценой, разворачивающейся в коридоре.

— Двадцать третьего… в понедельник... как анализы ваши придут, — медленно произнес Литвин, не сводя с Даньки задумчивых глаз. Потом перевёл не менее задумчивый взгляд на меня. Софья Семёновна посмотрела на наше трио, пожевала губами, что-то прикинула и, очевидно, пришла к каким-то своим, пусть неправильным, но далеко идущим выводам. Расплылась в сладчайшей улыбке и развернулась к Литвину:

— До свидания, Андрей Евгеньевич, всего вам хорошего, и сейчас — и в будущем, — со значением пропела она, ухитрившись объединить в одном взгляде Литвина и меня.

— Да, Софья Семеновна, да, — рассеянно ответил Литвин. Софья Семёновна открыла рот, видимо, намереваясь, прояснить свою мысль, но тут «заяц» отчетливо и презрительно хмыкнул. Теперь опешила и Софья Семёновна. Зато Литвин моргнул и оглушительно захохотал. Его трубный хохот прокатился по коридору, долетел до двери центрального входа, откуда немедленно показался недовольный охранник. Увидел Литвина и, успокоенный, исчез.

— Нет, ну это нереально, конечно, — смеясь, с трудом выговорил Литвин и вытер глаза. Поймал мой взгляд и дружелюбно пояснил: — Молодой человек, — кивок на Даньку, — мне кое-кого напомнил.

— Кого? — моментально заинтересовалась я, потому что лично мне Данька временами напоминал только одного человека.

— Да так, приколиста одного. Фу, черт, как живой, но — лет двадцать тому назад. Хотя… — задумчиво протянул Литвин и прищурился на Данилу, — … хотя, если присмотреться, то не очень-то он и похож… Так, ладно. Софья Семеновна, — Литвин развернулся к женщине, — жду вас с внучкой на прием двадцать третьего, в четыре часа, а пока до свидания. А вы, — взгляд на меня, — прошу ко мне вместе с молодым человеком, если это вам на пять было назначено.

— До свидания, — сообразив, что натура сводницы и желание счастья ближнему завели её не туда, смущенно пискнула Софья Семёновна.

— До свидания, — в полной тишине попрощался с ней и Данила. Литвин прикусил губу и, пряча улыбку, быстро отвернулся.

— До свидания, — не зная, куда глаза девать, повторила я, но сделала только хуже, потому что Софья Семёновна смутилась ещё больше. Втянув голову в плечи, она развернулась и торопливо скрылась в недрах коридора.

— Пошли, — прошипела я веселящемуся у стены «зайцу». Данька отлепился от стенки и подхватил с диванчика свой рюкзак. Литвин распахнул дверь кабинета.

— Простите, он не всегда себя так ведет, — проталкивая в дверь «зайца», извинилась я.

— Уверены? — усмехнулся Литвин.

«Заяц» вспыхнул, но промолчал. Молясь, чтобы он не выкинул ещё что-нибудь, я проскользнула следом. Литвин закрыл дверь и предложил:

— Садитесь.

Данька плюхнулся на стул у окна, завернул ноги за ножки стула и, обняв рюкзак, прижал его к животу. Я села на стул рядом, по привычке быстро оценила периметр.

Это был самый обычный кабинет типичной московской клиники — белые стены, серый линолеум на полу, запах чистоты и чуть-чуть больницы. Обстановку составляли пара застекленных шкафов с какими-то научными книгами, письменный стол с компьютером, вращающееся кресло на роликах, стулья, на которых сидели мы с «зайцем», и врачебная кушетка, на которой устроились плюшевый енот, пупс и симпатичный мишка. Впрочем, по левой стене помещения находилась ещё одна дверь — видимо, к кабинету примыкала ещё одна комната. Но что находилось там, я так и не поняла, потому что дверь туда была плотно прикрыта.

Пока я осматривалась, Литвин расстегнул халат, под которым обнаружились голубой свитер и джинсы, и с удобством устроился в кресле. Откинулся на спинку, заложил ногу на ногу, покачал ей туда-сюда и, войдя в привычную роль детского врача, с лёгкой снисходительностью в голосе предложил:

— Ну-с, давайте знакомиться. Представлюсь ещё раз: Литвин Андрей Евгеньевич, прошу любить и жаловать и, если что, не обижаться. Ну, а вас как зовут?

— Александра, но можно Саша, — невольно подстраиваясь под его уютный тон, улыбнулась я.

— А вас, молодой человек? — повернулся в кресле к «зайцу» Литвин.

— Данила, — равнодушно произнёс «заяц».

— Очень приятно, — Литвин кивнул, — ну-с, и на что мы жалуемся, Данила?

И тут я поняла, что «зайцу» чем-то жутко не нравится этот врач, потому что Данька вместо того, чтобы нормально ответить, расстегнул рюкзак, неторопливо полез туда, покопался, вытащил свою пухлую медицинскую карту и, не церемонясь, шлепнул ее на стол перед Литвиным.

— Дань, — прошипела я, чувствуя, что краснею.

— А что? Там же все написано, — играя в наивного, «заяц» поднял вверх брови.

— Угу, — разглядывая Даньку, но уже без улыбки, произнёс Литвин. Не сводя с него глаз, подтянул к себе карту, аккуратно расправил её, разложил на столе и принялся её изучать.

— Выраженный акроцианоз[15]? Угу… Симптомы «барабанных палочек» и «часовых стекол»[16] имеются? Ну что ж, это типично, — донеслось до меня его бормотание. — Мм, а дыхание у нас везикулярное, но хрипов нет? Это хорошо. А вот грубый систолический шум[17] во всех точках аускультации мне совершенно не нравится… Давление есть, но печень не увеличена?

— Так я же не пью, — безмятежно прояснил ситуацию «заяц», а я подумала, что сейчас я его убью. Выдохнула:

— Извините.

— Да ладно вам извиняться-то, — усмехнулся Литвин, — что ж вы так убиваетесь? Я с молодыми пациентами давно знаком, не то ещё видел, так что будем считать, что у меня иммунитет уже выработался…. Ну-с, молодой человек, — Литвин закрыл карту и отодвинул её от себя, — что у вас болит, я примерно понял. А теперь раздевайтесь.

— В смысле? — Данька вспыхнул и машинально подобрался на стуле.

— В прямом.

— Зачем?

— Слушать вас будем.

— С кем? — окончательно опешил «заяц» и даже головой покрутил: — Здесь же, кроме нас, никого нет.

— С кем надо будем вас слушать! Вон туда проходите и скидывайте одежду, — Литвин указал подбородком на закрытую дверь, ведущую в смежную комнату. Данька поднялся, всучил мне рюкзак и жалобно посмотрел на меня.

— Иди-иди, всё нормально, я тебя здесь подожду, — подбодрила его я, но тут вмешался Литвин:

— Вы уж простите, но не могли бы вы пока подождать в коридоре?

— То есть мне выйти? — не поняла я.

— То есть вам выйти, — кивнул Литвин, и эта его манера произносить фразы напомнила мне Сечина. Невольно нахмурившись, я поднялась:

— И сколько мне ждать?

— Полчасика, может, побольше. Да, кстати, я правильно понял, что проводимое лечение эффекта пока не даёт? — Литвин задумчиво посмотрел на «зайца», замершего у моего стула, и побарабанил пальцами по столу.

— Да, — кивнула я, — не дает.

— Угу… Ну ничего, сейчас разберёмся, что это у вас за интересный порок сердца такой. — Литвин поднялся с кресла и застегнул халат: — Ну что, Данила, пошли в смотровую?

Данька бросил на меня абсолютно затравленный взгляд. Сердце сжалось, остро кольнуло жалостью. Попыталась ободряюще улыбнуться ему, но он только сморщился и побрел, а, вернее, пополз в сторону комнаты, на которую указал Литвин. Толкнул дверь и застыл, увидев пугающе огромный, похожий на операционный, стол, жужжащие аппараты, провода и подключенный к столу компьютер. «Да это же телемедицинский центр! Я же видела подобный в музее «Бакулевского», — сообразила я. Наверное, если бы я не была тогда на экскурсии у Вероники Андреевны, этот стол испугал бы и меня. «Идиотка, — я мысленно отвесила себе оплеуху, — надо было ребенку не лекции о поведении в машине читать, а про музей рассказать».

— Дань, поверь, это нормально. Честно, — произнесла я.

«Заяц» обернулся. Пару секунд он смотрел мне прямо в глаза, потом кивнул и решительно переступил порог комнаты. Литвин бросил на меня заинтересованный взгляд. Cделав вид, что я ничего не заметила, я вышла из кабинета.

Прикрыла дверь, уселась в коридоре на диван и приготовилась ждать. Над дверью вспыхнула красным лампочка. Раздумывая над тем, что происходит сейчас в смотровой, и о том, что надо будет как-нибудь попробовать провести «зайца» в музей к Тригориной, я спохватилась, что даже не знаю её телефон благодаря Сечину. Покусав губы, встала с дивана, прошлась по коридору к окну. Втянула ноздрями вкусный морозный воздух, просачивающийся через приоткрытую оконную створку. Привстав на цыпочки, посмотрела во двор поликлиники. Там, лавируя между сугробами, вальяжно шел большой черный кот. Под порывом ветра качнулась ветка, и коту на голову упал снег. Кот испуганно присел, помотал головой и скачками унесся за сугробы. Улыбнувшись, бросила взгляд на часы. Полчаса почти истекли, и я поймала себя на мысли, что уже не на шутку волнуюсь. Казалось бы, вполне типичная вещь: Данька был на приеме у врача. Но чем дольше он находился у Литвина, тем сильней нервничала я, с каждой минутой подозревая всё более худший диагноз. Но даже зная о том, что у страха глаза велики, себе невозможно сказать: «Перестань» и прекратить бояться.

Пытаясь справиться с волнением, я принялась измерять шагами коридор. На сто пятом шаге красная лампа погасла, и я буквально рванула к двери, но, подлетев к ней, застыла. «Постучать? Сразу войти? Или подождать, пока Литвин сам позовет меня?» Пока я раздумывала, как поступить, в недрах кабинета стукнула дверь и раздались шаги. «Идет за мной, — поёжилась я, — Господи, что он скажет?»

Дверь распахнулась.

— Входите, — пригласил Литвин. Испытующе заглянула ему в лицо, пытаясь понять, какие новости ждут меня.

— Пойдемте, поговорим на двоих, пока мальчик одевается.

«Итак, все плохо».

Сердце бухнуло и упало вниз. На негнущихся ногах подошла к стулу, села. «Да не тяни ты кота за хвост, говори!» — хотелось крикнуть мне Литвину. Он неторопливо опустился в кресло.

— В общем, так, — покосившись на закрытую дверь смотровой, он понизил голос. — Есть три новости. Новость первая: ребенку нужно будет сдать анализы и пройти катетеризацию полостей сердца и ангиографию.

— Это… что это? — сглотнула я.

— Это? А это такое исследование, при котором через артерию или периферическую вену вводят катетер и заводят его в полости сердца и магистральные сосуды, — будничным тоном пояснил мне Литвин, и меня начало трясти. — Эй, эй, не надо так волноваться, — сообразив, что он меня до смерти напугал, Литвин наклонился и, пытаясь ободрить меня, накрыл широкой ладонью моё запястье. Ободряюще похлопал меня по руке. — Саша, нам — мне и ещё одному специалисту, с которым я консультировался, — необходимо получить изображение сердца мальчика, чтобы судить о деталях порока.

— Так это и есть та самая вторая новость? То, что у Даньки всё-таки врожденный порок сердца, и это не лечится? — еле слышно отозвалась я.

— Нет, нет, — Литвин помотал головой. — Вторая новость как раз заключается в том, что я и тот, с кем я консультировался, в этом совсем не уверены.

— Тогда — какая третья новость? — выпрямилась на стуле я.

— Ну, — поморщился Литвин, — если наши предположения подтвердятся, то мальчику потребуется операция. Да, трудная, да, сложная. Но жить он будет и, как я надеюсь, счастливо и долго.

Мне стало душно и холодно, потом — жарко. Перед глазами завертелись картинки: протезы, клапаны сердца, которые я видела в музее и держала в руках. Они спасли многие жизни, но спасут ли они ту, единственную, за которую я отдала бы всё, что имею, и даже больше?

— Саша, — наблюдая за мной, Литвин потряс мою руку, — никто не умрет, слышите? Да, бывают неисправимые случаи. А бывают и ошибки врачей. Я не хочу говорить вам ещё кучу каких-то банальностей, утешать вас или вселять в вас радужные надежды, но если вы не настроитесь на позитивную волну, то вы напугаете ребенка до полусмерти, понятно?

Я попыталась кивнуть. Литвин придвинулся ближе, крепче сжал мою руку:

— Саша, услышьте меня наконец. Я и вы…

— Саш, у тебя всё нормально? — прозвенел резкий, хлесткий голос Данилы. Вскинула голову. Данька в рубашке и джинсах, но босиком стоял у распахнутой двери смотровой. Свой вопрос он адресовал мне, но при этом смотрел на Литвина — вернее, на его руку. Литвин вздрогнул и отдернул пальцы от моего запястья. Данила медленно вздохнул, так же медленно поднял голову и в упор, исподлобья уставился немигающими глазами на Литвина — да так, что мне стало страшно. Но то, что испытала я, было ничто по сравнению с тем, что произошло с Литвиным. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек так отчаянно растерялся. Он словно стал меньше в размерах: покраснел, подался назад, от меня, откашлялся, прочищая горло, забарабанил пальцами по столу, смутился ещё больше и… в общем, это выглядело даже забавно.

«И с чего я взяла, что Литвин чем-то похож на Сечина?» — подумала я. И тут до меня дошло, почему «заяц» выпустил на Литвина когти. Сначала Даньке не понравился его по-мужски заинтересованный взгляд, брошенный в мою сторону. Его раздразнил намек Софьи Семеновны. Его задела своеобразная манера Литвина разговаривать чуть свысока. И если Игоря, который порой позволял себе так вести себя с ним, «заяц» терпел, раз уж Игорь был неотъемлемой частью моей жизни, то церемониться с Литвиным, который был ему абсолютно никто, «заяц» не собирался. Приоткрыв дверь и увидев, как я скорчилась на стуле и приготовилась зарыдать, а Литвин тискает мою руку, «заяц» решил, что Литвин пытается склеить меня и бросился в атаку.

«— Скажи мне, если тебя обидят.

— Мм, ну и что ты сделаешь?

— Увидишь…» — вспомнила я наш недавний разговор в машине.

«Ну вот я всё и увидела…»

Откровенно говоря, стало смешно и чуть грустно. Но гордость за отчаянного «зайца» — это одно, а Литвина нужно было спасать, и я повернулась к Даниле.

— Дань, иди сюда, — позвала я, — мы тут с Андреем Евгеньевичем как раз обсуждаем, как будем тебя лечить.

— А-а, — недоверчиво протянул Данька, — ну ладно, обсуждайте. Сейчас я к вам выйду, — предупредил он, скрылся за дверью, но предусмотрительно оставил ее приоткрытой.

— Ничего себе, ну и напор, — смущенно произнес Литвин и покачал головой. Посмотрел на меня. — Честно говоря, многое видел, но так меня отфутболили в первый раз.

Я пожала плечами.

— Не берите в голову, — посоветовала я, раздумывая над тем, как бы повел себя Сечин, если бы Данила осмелился так посмотреть на него?

«А никак, — пришло в голову мне, — он бы просто надрал ему уши».

— Ну и что у меня? — Данила, уже в кроссовках и в свитере, снова возник в дверях.

— Сейчас расскажу, — Литвин, всё ещё немного конфузясь, протянул ему медицинскую карту. Пользуясь тем, что «заяц» с деловым видом принялся запихивать её в свой рюкзак, я посмотрела на Литвина: «Ни слова об операции!» Прочитав мой взгляд, он быстро кивнул: «Понял» и продолжил:

— В общем, как я уже говорил, это действительно ВПС, то есть врожденный порок сердца. Случай сложный, но лечению он поддается. Но сначала вам придется кое-какие анализы сдать. Список довольно внушительный и весьма специфический, и, чтобы не забивать вам голову, я, Саша, пришлю его вашему лечащему врачу, а Валерий Иванович сам с вами свяжется и подготовит для вас направление. Когда сдадите полный набор анализов, вы опять придете ко мне. Хотя, возможно, вам придется прийти и между анализами. Договорились?

— Конечно, — кивнула я. «Заяц» промолчал, но на его лице читалось самое горячее желание выйти отсюда и не возвращаться.

— Тогда пока всё, — заключил Литвин. Данька тут же закинул рюкзак на плечо и отправился к выходу. На полпути строго обернулся ко мне:

— Ты идешь?

Литвин улыбнулся, но не сказал ни слова. Поднялся с кресла, проводил нас до двери, открыл дверь.

— До свидания, — попрощалась я, — и спасибо большое.

— Не за что. И — до свидания, молодой человек, было весьма интересно и увлекательно познакомиться с вами, — с легкой усмешкой заметил Литвин, но уже без снисходительных интонаций. «Заяц» в ответ приподнял бровь, немного подумал и, хоть и с видимой неохотой, но произнес:

— До свидания… Спасибо.

Литвин кивнул и закрыл дверь. Над дверью зажглась красная лампочка.

— Ну что, пошли, защитник? — усмехнулась я, потрепав «зайца» по лохматой макушке.

— Сама такая... Так, подожди, — Данька бросил рюкзак на диван, вытянул руки и принялся быстро застегивать манжеты рубашки. — Не успел, — поймав мой взгляд, пояснил он, — несся к тебе, когда этот… ну, когда он тебя… там… — не договорив, он смутился.

— Спасибо, я оценила, — серьезно кивнула я. — А у тебя как всё прошло?

— Где? — не понял Данила.

— Там, в смотровой.

— Ах там, — Данька поморщился, и на его лице появилось до боли знакомое мне выражение. — Ну, в общем, он заставил меня трижды отжаться и на тренажере побегать.

— То есть как, отжаться и побегать на тренажере? — замерла я. В голове пронеслось, что Литвин не должен был, не имел права так поступать, потому что Даниле это категорически запрещено, и что это вообще за врач, и что сейчас я вернусь к нему в кабинет и устрою там такой скандал, что все взгляды «зайца» по сравнению с этим покажутся детской щекоткой.

— Гы, попалась, — жизнерадостно хихикнул Данила.

Я без сил плюхнулась на диван. Данька виновато шлепнулся рядом. Я отодвинулась. Он толкнул меня локтем в бок.

— Саш, ну это правда было смешно, — заскулил «заяц». — Ты бы лицо своё видела в этот момент.

— Я тебя когда-нибудь убью, — мрачно пообещала я.

— Ага. О, во! А знаешь, что было самое прикольное там, в смотровой?

— Что? — потирая ладонью лоб, нехотя отозвалась я.

— Их там действительно было двое.

— Кого?

— Ну, там, в смотровой, куда этот врач меня отправил, находился ещё один мужик, — терпеливо объяснил Данька. — Только этот мужик был там не вживую, а в мониторе компьютера. Он из компьютера разговаривал.

— В смысле? — окончательно запуталась я. — С каким мужчиной в компьютере разговаривал Добры… то есть Андрей Евгеньевич?

— А-а, тебе, значит, можно, а мне нельзя? — оживился «заяц».

— Не отвлекайся, — одернула его я, — объясни по-человечески, что там было?

— Не отвлекаюсь. Короче, смотри: когда Добры… то есть когда Андрей Евгеньевич разложил меня на столе, он прицепил ко мне присоски и проводки. А тот мужик… то есть, дядька в компьютере, который, видимо, находился в какой-то другой комнате, или в этом здании, или я вообще не знаю где, начал снимать показания. ЭКГ, АД… ещё какую-то фигню, — Данька небрежно пожал плечами. — Потом они немного поспорили, потому что Андрей Евгеньевич упирался, и тогда этот дядька перешел на заумную медицинскую тарабарщину, и Евгеньевич сдулся. А поскольку компьютер и монитор, из которого этот дядька вещал, были у меня за спиной, то я его не видел. Вот.

И тут меня как подбросило...

— Даня, — стараясь говорить ровным голосом, начала я, — а как он разговаривал?

— Кто, Андрей Евгеньевич?

— Нет, тот дяденька. Из монитора. Какой у него голос?

— Какой? Ну, такой, низкий, — растерялся Данька.

— Низкий, но не бас, как у Андрея Евгеньевича, да?

— Типа того, — «заяц» кивнул.

«Та-ак…»

— Такой приятный низкий голос. С такими спокойными интонациями, точно этот дяденька абсолютно уверен в том, что он говорит, — продолжила я свои изыскания.

— Ну ты закрутила! — Данька восхищенно почесал нос. — Но вообще да, похоже.

— А как Андрей Евгеньевич его называл? — выстрелила я контрольным.

— А никак.

— Точно? Уверен? — я даже расстроилась. — Неужели ни одно имя не прозвучало?

— Ну, тот доктор называл Литвина Андреем.

— А Андрей Евгеньевич его как называл?

— Да никак он его не называл! — рассердился Данька и с подозрением уставился на меня: — А ты почему спрашиваешь?

— Да так, интересно, — ответила я и поднялась с дивана, думая о том, что я, кажется, знаю, как имя этого «дяденьки», потому что я встречала только одного человека с подобным голосом, только одного мужчину, который мог так мастерски играть в прятки, и только одного проходимца, который мог с легкостью это выкинуть.

Вы тоже знаете, кого я имею в виду? Вот именно, Сечина!

И хотя поверить в то, что он, Литвин, а до кучи, и Савушкин спелись, было практически невозможно, я все же допускала подобную мысль, хотя казалась она почти фантастической. И действительно, а не слишком ли большая компания врачей собралась для лечения одного «зайца»? И если Сечин решил мне помочь, то почему он мне ничего не сказал? Не хотел, чтобы я была ему чем-то обязана? А почему, собственно? И, кстати, если он действительно решил мне помочь, то зачем же тогда он два дня назад устроил мне тот жуткий разнос в телецентре «Останкино», когда я всего лишь попыталась пристроить к нему Даньку на телеконсультацию? И что это вообще за игры такие, когда Данилу отправляют в поликлинику к Литвину, но при этом ни Савушкин, ни Литвин не удосужились мне сообщить, что в обследовании примет участие специалист из телемедицинского центра, который так засекречен, что его — ах и увы! — нельзя называть по имени, хотя всем известно, что в нашей стране профильный центр по кардиологии есть только в «Бакулевском»!

Вот такие вопросы и вертелись в моей голове, когда я везла Даньку домой. И эти же вопросы крутились в моей голове дома. И ровно те же вопросы задала я себе сегодня, когда сидела в бизнес-центре и вместо того, чтобы думать о сценарии, битый час впустую втыкала в монитор. Но одна только мысль, что Сечин мог в своих лучших традициях выставить меня идиоткой, бесила меня, выводила из себя и откровенно злила.

«Да кто ты такой, в конце-то концов? — стиснула зубы я. — Почему рядом с тобой все мои города разом взлетают на воздух? Тебя не раскусила Марго, ты не вскрылся там, на ток-шоу, ты ловко отбился от меня в кафетерии телецентра и отшутился в «Бакулевском», но при этом ты на один щелчок пальцев можешь вытащить из меня все эмоции. Но так не бывает и так больше не будет, потому что я с тобой разберусь и выясню, кто ты и что ты».

— Саш, три. Обедать в «Джонку» пойдешь? — отвлекает меня от зубовного скрежета голос Тани.

— Что? — подняла голову, бросила взгляд на часы. Действительно, уже три. — Нет, Тань, не успеваю. Меня в пять в «Бакулевском» ждут.

— А, ну тогда я Димку на обед позову, — тянет она, наблюдая, как я выключаю компьютер и сметаю в сумку ключи от машины.

— Позови, позови, — застегнув сумку, я поднимаюсь. — До завтра, Тань.

— До завтра, Саш.

Обхожу столы бизнес-центра, перегородки, сгрудившихся у принтера журналистов и быстрым шагом иду к лифтам. «В «Бакулевский»-то я сегодня приеду, — мрачно думаю я, — но черта с два я поднимусь к тебе в ординаторскую! Сам ко мне в вестибюль спустишься».

***

Спустя два часа я с искривленным от злости лицом стою в вестибюле «Бакулевского» и в третий раз за последние десять минут задаю все тот же вопрос охраннику:

— Почему вы не можете вызвать ко мне Сечина? Это что, так сложно? Не понимаю.

— Девушка, милая, — утомленно вздыхает парень, — я вам тоже в третий раз повторяю: пропуск у вас есть, паспорт есть, этаж шестой, кабинет — шестьдесят девять, я вас не держу — ну так идите к нему! От меня-то вы что хотите?

— Позвоните ему и попросите его спуститься, — в четвертый раз требую я.

— Так, короче, — в глазах у охранника появляется стальной блеск, — у вас есть номер его телефона?

— Предположим, — осторожничаю я.

— Вот тогда сами ему и звоните. И договаривайтесь обо всем, что вам только угодно. А в мои инструкции это не входит. Тут вообще сотни людей работают, и если я начну всем звонить… — охранник пожимает плечами и отворачивается.

— Он мобильный не берет, — жалуюсь я. — Какой у него служебный?

Парень прищуривается:

— За справками — в бюро пропусков.

— Я уже там была, и мне его номер не дали, — в качестве доказательства предъявляю пропуск охраннику.

— Ну так и поднимайтесь к нему! — злится он.

— Спасибо, — со всем отпущенным мне природой сарказмом благодарю я, разворачиваюсь на пятке кроссовки и отхожу от него, спиной чувствуя его колкий, недобрый взгляд.

На ходу достаю из кармана iPhone и нажимаю на вызов. «Черт тебя подери, да возьми же ты трубку!» — мысленно скандалю я. Гудок, второй, третий, и на седьмом гудке мой звонок автоматически сбрасывается. «Упертый, мерзкий, редкостный…» — сквозь зубы бормочу я и без сил приваливаюсь спиной к прохладной колонне, облицованной мрамором. Самое интересное заключается в том, что ещё два дня назад я считала себя вполне миролюбивым существом, но сейчас, окажись передо мной Сечин, я с превеликим бы удовольствием кинула в него что-нибудь тяжёлое.

Почему я с таким упорством пытаюсь вытащить его в вестибюль, спросите вы? А очень просто: я боюсь подниматься к нему в ординаторскую. Дверь туда, как мне помнится, запирается, а поскольку у меня, как у каждой нормальной женщины, есть чутье и интуиция, то я догадываюсь о том, что там может произойти.

«Сечин своё не упустит!»

Поразмыслив над тем, каким образом всё-таки вытащить его в вестибюль, где помимо нас будут люди, кошусь на электронные часы, висящие над центральным входом. На табло уже 17:10. То есть у меня есть ещё пять минут, чтобы подняться к Сечину, или же драгоценный Арсен Павлович, по всем законам жанра для опоздавших, может легко меня проучить и вообще отказаться от помощи в съемках. И вот тогда мне придется звонить уже Игорю и плакаться, что я потеряла в «Бакулевском» свой единственный контакт, а Игорь сначала устроит мне выволочку, после чего прилетит сюда разбираться и спасать ситуацию, где и выяснится… А, собственно говоря, выяснить Соловьев может многое, если ему взбредет в голову проверить график моего перемещения по «Бакулевскому» и записи с камер парковки.

«Если они там, конечно, есть… Нет, это уже полный идиотизм, конечно». Сообразив, что у меня, по всей видимости, начинается паранойя, машинально тру лоб. Но поскольку часы на табло отщелкали ещё две минуты, то я отдираю от холодной колонны свою замерзшую спину и обреченно плетусь обратно к охраннику, который при виде меня подбирается.

— Девушка, — металлическим голосом начинает он, — я вам русским языком говорю в пятый раз, что я не буду никому звонить. Я…

— Вот, держите, — сую ему паспорт и пропуск. Охранник прямо светлеет лицом.

— Ну вот, давно бы так, — хвалит он меня и даже открывает мне турникет: — Проходите.

— Мм, спасибо, — огрызаюсь я и направляюсь к лифтам.

Честно говоря, вместо кнопки шестого этажа очень хочется выбрать третий, прийти в музей, найти там добрую Веронику Андреевну и от души нажаловаться ей на Сечина. Но поскольку эта мысль по меньшей мере абсурдна, бью костяшкой пальца по кнопке с шестеркой. Лифт под похоронный марш, играющий в моей голове, птицей взмывает вверх и доставляет меня на этаж ординаторской.

Выхожу из лифта и осторожно выглядываю в коридор. Внимание привлекает стойка ресепшен, предназначенная для дежурных медсестёр. В прошлый раз, когда я здесь была, за ресепшен никого не было, а сейчас стоят сразу две девушки. Одна — невысокая шатенка примерно моих лет с суетливым лицом и неуместным маникюром (переливающийся золотом лак виден даже от лифтов), которая вполголоса рассказывает что-то потрясающей брюнетке с таким лицом и фигурой, о которых можно только мечтать. Призывно изогнувшись и опираясь бедром о белую столешницу стойки, брюнетка рассеянно рассматривает свои ногти и слушает шатенку.

— Сечин… позавчера… и прямо здесь! Нет, ну ты себе представляешь? — долетает до меня взбудораженный голос шатенки.

«Ну вот и сплетни о нас по «Бакулевскому» пошли», — с тоской думаю я.

— Лен, — не дослушав шатенку, усмехается брюнетка, — ты сколько лет знаешь Арсена Павловича?

— Ну, года три, по-моему.

— То есть ты три года знаешь, что это его бесит, и всё равно нарываешься? Да? А зачем?

Шатенка хмурится и обиженно выпячивает губу. Сообразив, что девушки обсуждали то, что ко мне никак не относится, я буквально выдыхаю и делаю шаг к ординаторской. Заметив меня, девушки оборачиваются. Шатенка выкатывает на меня любопытные глаза. Брюнетка вежливо улыбается, но спрашивает с прохладцей в голосе:

— Простите, а вы к кому?

— К Сечину, в ординаторскую. — Машу в воздухе пропуском.

— А-а, — успокаивается брюнетка и дружелюбно кивает: — Проходите, он как раз там.

Пересекаю коридор, подхожу к двери и слышу шёпот шатенки:

— Слушай, такое ощущение, что это Аасмяэ. Из телевизора.

— Какая Асмяя? — не догоняет брюнетка, делая типичную ошибку в моей труднопроизносимой фамилии.

— Ну, Аасмяэ, с МУЗ-ТВ. Я ещё её хит-парады любила смотреть. Только если это она, то в жизни она так себе. Не причесана, не намазана… И хвостик какой-то крысиный на голове.

— Лен, Господи, ну до всего тебе дело, — вздыхает брюнетка. — Может, это та девушка, а может, не та. А может, это вообще его пациентка. Или к нему в ординатуру опять решили кого-то подкинуть. Тебе-то что, я никак не пойму?

— В ординатуру? — не верит шатенка. — В таком запущенном виде?

При этих словах моё настроение, и так бывшее на отметке «так себе день», стремительно скатывается к градусу «всё отвратительно». Но происходит это не от того, что позволила в мой адрес шатенка (справедливости ради надо сказать, что в ее замечании есть доля истины), а потому, что брюнетка, которая действительно очень хороша собой, с таким рвением защищала Сечина. Сообразив, что в довершении ко всему у меня развивается ещё и комплекс неполноценности, отягощенный приступом мелочной ревности, я расправляю плечи и независимо забрасываю на плечо свой рюкзак. Когда до двери ординаторской остается всего каких-то два шага, сердце предательски пускается вскачь, в висках начинает стучать, а кончики пальцев стремительно наливаются жидким и вязким льдом. На секунду замираю под дверью, делаю вдох и выдох, приказываю себе успокоиться и барабаню костяшками в дверь.

— Открыто, — доносится из-за двери безмятежный до невозможности голос Сечина.

Распахиваю дверь. Первое, что я вижу: драгоценный Арсен Павлович без меня не скучал и ожиданием явно не мучился, потому что сидит он за столом, за которым два дня назад пила кофе я, и, водрузив на нос очки в стильной стальной оправе, всеми десятью пальцами в быстром темпе набивает что-то в компьютере. Перед ним на столе стоит знакомая мне белая чашка, над которой клубится дымок с ароматом хорошего чая. И второе: то ли он где-то был, то ли куда-то собрался, но халата на нем нет, зато есть чёрный костюм с чёрным галстуком и отлично выглаженной белой рубашкой. И, в отличие от меня, он, блин, выглядит на пятерку.

Останавливаюсь на пороге, прищуриваюсь, молчу.

— Привет, — бросив на меня быстрый взгляд, преспокойно кивает он, — проходи и дверку прикрой. Кстати, хорошо выглядишь.

— Привет, спасибо, ты тоже, — отвечаю зловещим голосом я и берусь за дверную ручку. Замечаю, что в замке торчит ключ. Значит, выйти отсюда можно. Так что я до щелчка захлопываю дверь и бросаю рюкзак на стул. Поворачиваюсь к Сечину: — Можно спросить, почему ты телефон не берешь?

— Служебный или мобильный? — интересуется он, разглядывая что-то в мониторе компьютера.

— Мобильный.

— Не знаю, не слышал. А ты что, звонила?

«Звонила. Ровно три раза», — мысленно истерю я, а вслух говорю:

— Звонила.

— Зачем?

— Ну… хотела предупредить, что задерживаюсь, — не очень убедительно вру я. Судя по тому, как иронично приподнялась его бровь, он мне тоже не очень верит.

— Бывает, — тем не менее, легко соглашается он. — Слушай, посиди минут десять, ладно? Хочешь, кофе попей. А я пока кое-что закончу, и мы сразу же займемся твоими делами.

«Да безусловно! Только сначала я кое-что выясню про твои фокусы в поликлинике». Промолчав, иду к журнальному столику.

— Я тебе, кстати, подарок купил, — глядя в компьютер, с легкой улыбкой говорит он, — посмотри, вон, стоит рядом с чайником.

«Он купил мне подарок? Надо же…» Удивленно поискала глазами и нашла белую кружку. Взяла ее в руки, повертела туда-сюда. Обычная, стандартная ёмкость, чуть поменьше, чем у него, действительно, новая и, кажется, даже вымытая. И все бы ничего, если бы только на кружке не был нарисован цветастый дятел, который с забавным остервенением в круглых глазах пристроился долбить дерево. Моргнув, растерянно кручу кружку, и тут до меня доходит весь смысл его послания. «То есть я — дятел, который постоянно выносит ему мозг?» — думаю я и поднимаю на Сечина глаза, которые — я прямо чувствую! — наливаются бешенством.

— Нравится? Не благодари, мне тоже понравилось. Забавный дятел, не смог устоять, — он глядит на меня с мягкой насмешкой.

«Ну что мне с ним делать? Устроить ему скандал из-за какой-то кружки? Или — дать ему сдачи, купив в ответ зеленую сувенирную жабу, которую я недавно видела в торговом центре? Будет как раз под цвет его глаз… А, может, мне лучше сделать вид, что я намек не заметила?»

Подумав, выбираю вариант номер три.

— Спасибо, — небрежно благодарю я и присаживаюсь на диван, отодвинув оставленную там кем-то газету. Насыпала в «дятла» кофе, долила кипяток, размешала всё ложечкой, позвенела ею и покосилась на Сечина. Обаятельное лицо, очки, которые, кстати, ему идут, хорошая модная стрижка, которая, черт бы его побрал, ему тоже к лицу.

Прихватив кружку, откидываюсь на спинку дивана.

— Не хочешь спросить, где я вчера была? — начинаю я.

Бросает на меня быстрый взгляд:

— Нет, не хочу.

— А почему? — закидываю ногу за ногу.

— Потому что, судя по твоему возбужденному виду, ты сама мне это сейчас расскажешь.

На этой фразе, брошенной им то ли случайно, то ли нарочно (что, кстати, скорей всего!), в моей голове всплывает незабываемая сцена с парковки. Я в его руках. Я извиваюсь. Я хочу большего. Я просто его хочу, и… одернув себя, поджимаю губы и прячусь за кружкой с дятлом:

— Я вчера в пять вечера была в одной поликлинике.

Мерный стук пальцев по клавиатуре и быстрый кивок:

— Рад за тебя. Надеюсь, у тебя всё хорошо со здоровьем?

— Что-то сердце с утра покалывает, — в тон ему отвечаю я.

— Могу по дружбе тебя осмотреть, — легкая ухмылка.

— Спасибо, не надо. Я лучше к другому врачу запишусь.

— Валяй.

— А где ты вчера был?

— Во сколько? — Он поднимает на лоб очки и рассматривает сложный трехмерный график на мониторе компьютера.

— В пять вечера, — скрипучим голосом напоминаю я.

— Ах да, точно. Тогда здесь.

— И чем ты занимался?

— Делами, — рука с длинными пальцами опускается на серебристую «мышку» и аккуратно и ловко подправляет график.

— Делами — это, прости, какими? — отпиваю из чашки.

— Делами — это консультировал тяжелобольного. — Опускает очки на нос и любуется на свой график.

— В телемедицинском центре? — выстреливаю я ему в лоб.

— Точно. — Он снова принимается быстро печатать, добавляя текст к графику.

— Отлично, — я со стуком ставлю кружку на журнальный столик. — Тогда, может, подскажешь мне, кто такой Андрей Евгеньевич Литвин?

— Ну, — Сечин пожимает плечами, — судя по всему, человек, раз у него есть имя, отчество и фамилия.

«Он что, издевается?» Растеряв последние остатки терпения, вскакиваю, подхожу к его столу, опираюсь о стол руками и наклоняюсь — так, чтобы видеть его лицо.

— Арсен, посмотри на меня, — требую я.

Зеленовато-карие, подсвеченные голубым светом монитора, глаза поднимаются, проезжаются по моей груди, обнаженной шее, приоткрытым губам и останавливаются на уровне моей переносицы. Сечин откидывается в кресле, его руки продолжают спокойно лежать на клавиатуре. — Пожалуйста, ответь мне всего на один вопрос: это ты устроил к нему Данилу?

— К нему, это к кому? — уточняет он.

— К Литвину!

— А почему такие выводы? — указательный палец принимается гладить серебристую клавишу.

— Почему? Да потому что к Литвину меня направил Савушкин, который рекомендовал мне тебя. А ты… — и тут я осекаюсь. «А действительно, — проносится в моей голове, — к Литвину меня отправил именно Валерий Иванович». Растерянно гляжу на Сечина. А на его губах расцветает знакомая мне усмешка.

— Ну, — подбадривает он меня, — дальше. Я тебя внимательно слушаю.

Я медленно выпрямляюсь, впиваюсь зубами в мякоть щеки. Как доказать то, что я чувствую? По факту, у меня нет ничего против него — просто я журналистка с профессиональным чутьем, отточенным за годы работы в «Останкино» почти до идеального. «А по совместительству, ты ещё и глупая девочка, которая решила взять его на слабо, и вот теперь истеришь и действительно становишься похожей на дятла».

Я отворачиваюсь и отхожу к окну, чтобы не расплакаться от обиды.

— Саш? — осторожно зовет он меня, наблюдая за мной.

— Ничего, всё нормально… Пожалуйста, извини меня… Просто день был тяжелым. — Смотрю в окно и слышу, как за моей спиной откатывается его кресло. — Не надо, — прошу я, — я уже успокоилась.

— Оно и видно. — Он в два шага подходит ко мне. Делаю попытку отойти в сторону, отстраниться, но мне на талию уже легли две его твердых ладони.

— Не надо, не трогай меня, — успеваю предупредить я, когда он с неожиданной силой разворачивает меня к себе и, легко оторвав от пола, точно это не у меня рост метр семьдесят семь и не я вешу пятьдесят восемь килограмм, усаживает меня на свой стол. Его проницательные глаза, приближенные стеклами очков, оказываются совсем рядом.

— Что произошло вчера, что ты так завелась? — он удерживает меня за талию. Испуганно кошусь на дверь. — Не бойся, ты её и захлопнула. Помнишь, щелчок был? Замок сломан, и теперь отпереть дверь можно только изнутри. В крайнем случае, слесаря вызовем… Так что случилось? Или это я тебя так чашкой с дятлом прижал? — Он виновато улыбается и принимается медленно, вверх-вниз, водить ладонями по моим плечам, по рукам, упирающимся в столешницу, с которой я безуспешно пытаюсь спрыгнуть. Заметив мои корчи, он придвигается ближе, буквально ввинчивается бедром между моих ног и раскидывает их в стороны. — Так что случилось?

Голос совсем тихий. От этого шепота — трескучий мороз по коже, мурашки по спине, комок в груди и знакомый жар в низу живота, заворачивающийся в тугую пружину. Я знаю, что это такое.

— Не надо, — пытаюсь защититься я.

— Почему?

Отвожу глаза. Стянув с носа очки, он бросает их на свой стол, прижимает к моей щеке теплую ладонь, большим пальцем медленно водит по скуле, указательным — по мочке уха и чувствительной ямочке за ним, где так остро ощущаются прикосновения.

— Саш, посмотри на меня. — Я качаю головой. — Саш, я все равно от тебя не отстану. Так что произошло?

«Но ведь и ты мне правды не скажешь!»

Хватаюсь за лацканы его пиджака, сама не понимая, что я хочу сделать: то ли оттолкнуть его, то ли притянуть ближе. Его зрачки расширяются, ресницы вздрагивают, и на лице проступает скрываемое им напряжение. Что за этой маской мужчины, который привык себя контролировать? Этого я не знаю, но его взгляд бьет меня, словно током, точно между нами шарахнуло двести тридцать вольт, и мы превратились в две шаровые молнии, стремительно всасывающие друг друга глазами, несущиеся друг к другу.

— Саш, ты мне ответишь?

— Нет. — Разжимаю пальцы. Через секунду я его отпущу.

— А знаешь, ты совершенно права: на хрен все разговоры. — Отступив, он в два рывка стягивает пиджак, который, совершив кульбит, приземляется на соседнее кресло.

— Ты что делаешь? — ошеломленно шепчу я.

— Ничего. Всё, хватит. Иди сюда.

Перехватив мои запястья, он забрасывает их на свои напряженные плечи. Ловит меня за затылок и, сломив мое сопротивление, впивается в мои губы. То, что начиналось как поцелуй, ровно через секунду превращается в схватку. Он с силой берет мой рот. Я отвечаю ему и ногтями впиваюсь в мускулы его рук, ходящие под тканью рубашки. Царапаю его шею, затылок, жадно кусаю в губы, пробиваясь туда языком. Он с шипением выдыхает воздух, хватает меня за талию и, продев пальцы в петли на поясе моих джинсов, рывком насаживает меня на себя.

— Ты… — я теряю дыхание, впервые по-настоящему ощутив его возбуждение.

— Нет, это сделала ты. Господи боже, как же ты пахнешь, — шепчет он в мои губы. — От этого запаха и лица с ума можно сойти.

Впиваясь в мой рот, он резко делает бедрами всего одно поступательное движение. И — всё. Я больше не могу с этим справиться. Потерявшись в ощущении его близости, прячу лицо у него на шее, давлю стон в крохотной, точкой, родинке под его подбородком и запускаю пальцы под ворот его рубашки.

«Всего один раз, — бьется и мечется в моей голове, — пусть это будет всего только раз. Я хочу этого. Я могу, я имею право себе это позволить, потому что, чтобы хотеть мужчину вот так, как хочу его я, нужно сначала десятки раз мысленно кончить с ним до контакта. И это было у меня только с ним. И я никогда не пожалею об этом, потому что это будет всего один раз, а я сделаю так, что никто, никогда и ничего не узнает».

— Ты меня задушишь, — шипит он, силясь улыбнуться. — Галстук стащи. Или воротник мне расстегни.

Оставляя жадные влажные поцелуи на его скуле, я рву узел, тяну с него галстук. Он сильней прижимается бедрами, тяжело дышит и рывками задирает мой свитер вверх. Быстро проводит пальцами по резинке лифчика, ищет застежку. Сообразив, что лифчик спортивный и застежки на нем просто нет, сдергивает его с груди. Ладонь жадно сжимает холмик, он наклоняется и лижет нежную бледно-розовую ареолу. Горячий рот, ласкающий язык, влажная гладкость зубов. Легкий укус — и ладонь, прижатая между моих распахнутых ног. Я вскрикиваю, он затыкает мой рот поцелуем, и я вообще перестаю думать. В голове образовывается взрыв ослепительно-белого цвета, я зажмуриваюсь и, запрокинув лицо, несусь в бесконечную черную дыру, откуда всего миллиметр до моего окончательного падения, когда из темноты доносится его хриплый, словно надсаженный голос:

— Нет, ну его на хрен. Если это произойдет здесь, я потом себе этого никогда не прощу. Вставай, поехали.

Медленно, мучительно медленно я возвращаюсь в действительность. Открываю глаза. С трудом развожу дрожащие от напряжения ноги, которыми, оказывается, успела обнять его бедра. Он возвращает мой лифчик на место, небрежным рывком опускает мой свитер вниз. Отступает, поглядывая на меня, быстро заправляет в брюки рубашку и протягивает мне руку:

— Вставай, поехали.

— Куда? — теряюсь я, как ребенок.

— К тебе, ко мне. В гостиницу. Хоть к черту на рога — куда ты хочешь, главное, чтобы ехать туда было максимум десять минут и там была кровать, а не место, где я фактически живу и работаю.

Такое ощущение, что он брызнул мне в лицо холодной водой.

— Нет, только не так, не надо, — шепчу одними губами. — Пожалуйста, не убивай момент.

Но самое главное он всё-таки услышал.

— Что значит «нет»? — Стиснул челюсти, под кожей щек четко обозначились его желваки. — Саш, я не понимаю, это что, продолжение позавчерашней дурацкой игры?

— Я не могу, — повторяю я.

— Почему? — Наклонившись, он опирается ладонями по обе стороны от моих все ещё раздвинутых ног, заглядывает мне в глаза.

— Я тебе ещё вчера объяснила, что у меня есть жених, — мертвым голосом произношу я фразу, которую я ненавижу.

— Ах да, точно! — иронично кивает он. — Ну и как его зовут? Андрей Литвин — или, лучше, Александр Сергеевич Пушкин?

— Нет. Его зовут Игорь.

Сечин непонимающе глядит на меня, потом медленно выпрямляется.

— Так, — тянет он, — ну и кто такой этот Игорь?

— Мой начальник… он продюсер той передачи, которую я должна снять о «Бакулевском», — в конце концов признаюсь я, чувствуя себя так, словно готовлюсь спрыгнуть в обрыв.

— Что? — Сечин моргает. — То есть?

— Арсен, пожалуйста, не спрашивай ни о чем, я тебя очень прошу. Я не могу, я не имею право обсуждать это.

Сечин суёт левую руку в карман брюк. Задумчиво поглядел на меня и, потирая правой рукой подбородок, начал бегать кругами по комнате. Оборачивается:

— То есть ты хочешь сказать, что то, что у тебя есть жених — это всё-таки правда?

Я виновато киваю и пытаюсь спрыгнуть со стола, но он морщится и машет рукой:

— Не надо, не вставай.

Я киваю и съеживаюсь. Сечин нарезает по ординаторской еще пару кругов, после чего подходит ко мне и встает между моих ног.

— Тихо, — заметив, как я дернулась, предупреждает он. Кладет руки мне на колени и начинает медленно их поглаживать.

— Саша, детка… девочка, — осторожно начинает он, — если честно, то я не верю, что твой жених вообще существует.

— Почему? — искренне удивляюсь я.

— Ну, потому что … ты точно хочешь это услышать? Ну потому что не может женщина так бурно реагировать на ласку, если у неё действительно есть кто-то, кого она хочет и с кем регулярно спит, — нехотя произносит он, и я прикусываю губу. — Прости, — кается Сечин, виновато поглаживая мои ноги. — Но ты второй день подряд, практически доведя меня до состояния сумасшествия, что со мной — ты уж поверь! — случается крайне редко, пытаешься убедить меня в том, что у тебя есть где-то другой мужчина. Ладно, предположим, что он у тебя есть. А теперь давай упростим ситуацию. — Его ладони замирают на моих коленях. — Хорошо, с этого дня я буду считать, что у тебя есть жених, но я хочу, чтобы ты поняла, что его наличие или отсутствие в моем отношении к тебе ничего не изменит.

— Тебе нравятся любовные треугольники? — грустно усмехаюсь я.

— Нет, — качает он головой, — нет. Просто у нас с тобой может быть только один треугольник: ты, я и моя постель.

— То есть? — насторожившись, я поднимаю голову.

— Ну… — тянет он, хмурится и снова отходит в сторону. Кружит по комнате, поглядывая на меня, и наконец возвращается.

— Хочешь предельно честно? — подождал, пока я кивну. — Ладно, хорошо, тогда так: я не хочу ни серьёзных, ни длительных отношений.

— Страх однажды проснуться женатым? — фыркаю я.

— Скорей, желание сохранить то, что имею, — говорит он без улыбки. — Меня просто не интересуют серьезные и длительные отношения или как там еще это называется, потому что за этими отношениями всегда скрывается обязаловка.

— А поточней? — Я медленно убираю ноги.

— А поточнее, — не замечая моего движения, режет он, — пойми, я не хочу никого обидеть, но каждая женщина, что была у меня, почему-то всегда сначала пыталась привести в порядок мою жизнь, потом — все, что меня окружает в ней. Сначала меня старались «понять», потом — заставить «взглянуть непредвзято» на моих друзей и знакомых. Далее я слышал, что «нам нужно стать ближе», а кончалось это тем, что меня начинали исправлять в попытке связать меня, причем я постоянно слышал рассказы о каких-то «очень хороших людях», которым я обязательно должен помочь, плюс сплетни о беременности счастливых в браке подруг и вскользь брошенные намеки о детях. Я все понимаю, но мне это не надо, и максимум, что я могу сделать, это дать женщине, которой я более-менее доверяю, ключи от своей квартиры. О том, что не надо рассчитывать со мной на что-то более перспективное, я обычно даю понять на первом или втором свидании. Но поскольку ты со своим женихом меня где-то даже опередила, — он криво усмехается, — то и я не вижу смысла дальше скрывать: меня, откровенно говоря, больше устраивает то, что у тебя есть жених, чем то, что его нет.

И тут до меня доходит мысль, которую он пытается до меня донести.

— Потому что в случае наличия у меня жениха ты будешь уверен в том, что я не буду за тебя цепляться? — медленно договариваю за него я, и Сечин кивает:

— Точно. Хотя и с небольшой оговоркой: в этом случае мы — ты и я — будем знать, где все началось и где всё закончится. И как только ты говоришь мне, что ты больше не хочешь со мной продолжать или что у тебя завтра свадьба, то я тебя отпускаю, и ты больше ко мне не возвращаешься.

Пустота. Вот то, что сейчас окружает меня: пустота, абсолютная.

Нет, не то что бы я на что-то надеялась или строила на него далеко идущие планы, но то, что он только что произнес, почему-то причиняет мне боль. Пытаясь в себе разобраться, я прищуриваюсь и перевожу взгляд за окно, где в черном небе медленно разливаются золотисто-розовые разводы заката. Луч солнца, идущего на посадку за МКАД, скользнул на подоконник, прогулялся по комнате, проехался по его точеному профилю, очень красивым губам, идеальным плечам, и я вдруг подумала о том, что Сечин чем-то напоминает классический портрет Дориана Грея. Красивая оболочка — внешность, манеры, профессия, где он давным-давно выиграл свой главный приз, а внутри — душа в шрамах и морщинах. И если тронуть её пальцами, то она наверняка шершавая от неверия и непонимания, что он, выбирая такой подход к женщине, навсегда остается один. А еще я подумала о том, что всю эту нашу историю надо заканчивать и, желательно, прямо здесь и сейчас, потому что я не хочу с ним вот таких «отношений».

— Прости, я не хочу, — говорю я.

— Ты рассчитывала на большее? — Пожимаю плечами. Он раздраженно трет переносицу. — Саш, этого я не могу. Ты не знаешь, кто я.

«Почему? Знаю, — думаю я. — Ты тот человек, который решил, что у него есть великий дар получать удовольствие от одиночества».

— И я не могу. Не хочу, понимаешь? — абсолютно искренне отвечаю я.

Он смотрит на меня ещё пару секунд, потом кивает:

— Ну нет — значит нет. Как говорится, хозяин — барин. Впрочем, если вдруг передумаешь, то милости прошу, — с иронией добавляет он и даже делает приглашающий жест рукой.

«Я-то, может, и передумаю, — с неожиданной злостью думаю я. — Зато у тебя больше не получится меня трогать».

Самое интересное, что мысль о том, как этого добиться, пришла мне в голову ещё пару часов назад, в телецентре, когда я обдумывала сценарий своей передачи. И хотя я никогда не играла в шахматы, мне почему-то кажется, что то, что я собираюсь сделать, похоже на ход шахматиста, выставляющего для защиты фигуры самую обычную пешку.

— Да, ещё… Арсен, — начинаю я, — мне для съемок в «Бакулевском» понадобится сценарист. Можешь сделать пропуск на Абгаряна Дмитрия Юрьевича? Данные его паспорта я тебе смс-кой пришлю.

«Вот мой щит от тебя».

— Опля, — медленно произносит Сечин и даже отступает. Пару секунд изучает меня своими умными зеленоватыми глазами. — А я-то всё думал, и чем ты мне нравишься? — насмешливо тянет он.

— Ну и чем же? — Я кладу ногу на ногу.

— Да тем, что у тебя, что ни день, то новый туз в рукаве, — отрезает Сечин. — Так, ну и какие у этого парня будут здесь функции, позволь спросить? Твоей персональной дуэньи?

— Это сценарист, — холодно напоминаю я, — я с ним вообще-то работаю. И этот проект я тоже собиралась делать с ним.

«Правда, Димка ещё не знает об этом. Но убедить Игоря дать мне в помощь Димку — это минутное дело. А Абгарян, который должен мне после провала ток-шоу, не сможет мне отказать».

— Конечно, конечно, — наблюдая за мной, хмыкает Сечин, и в его глазах начинает разгораться привычный циничный азарт. — Саш, всё, что ты хочешь, только скажи! И я, конечно же, сделаю ему пропуск. — Он сует руки в карманы и, разглядывая меня, начинает раскачиваться с пятки на носок.

— На завтра, сделай, пожалуйста, — тихо прошу я и отворачиваюсь.

— Окей. А можно, в таком случае, и я сегодня отложу нашу экскурсию по «Бакулевскому»? Не в силу того, что ты так успешно подкосила меня, а потому, что… ну, просто нет смысла дважды показывать одно и то же.

— Конечно, — шепчу я.

— Тогда, поскольку сейчас уже семь и мой рабочий день закончился, а мы с тобой выполнили всю намеченную на сегодня программу — и даже несколько больше — то ты не против, если мы попрощаемся и разойдемся по домам? — он продолжает ерничать.

— Нет, я не против. — Спрыгиваю со стола. Он резко кивает и идет собираться.

Я пересаживаюсь на диван и наблюдаю за ним, чувствуя кожей, нервами, сердцем, как он от меня закрывается. Нет, он не играет и не делает это нарочно — просто он с каждым мгновением, с каждым своим движением уходит от меня все дальше и дальше, возвращаясь туда, что когда-то Марго так метко окрестила «линией Тетрис». Сечин словно включил реверс и теперь возвращает на место ряды, которые я успела разрушить.

— Арсен, послушай, я… — зачем-то пытаюсь оправдаться я.

— О, Саш, не напрягайся! — он бросает на меня из-за плеча тот насмешливый взгляд, которым два дня назад убивал меня в кафетерии телецентра. — Честно, я не собираюсь тебе как-то мстить, вредить, шантажировать и уж тем более срывать твои съемки. Снимешь ты свою передачу о «Бакулевском», не переживай. Я же тебе обещал?

— Я не об этом. Я… — моя вторая попытка объясниться с ним тоже приводит к нулю, потому что он принимается искать свой пиджак и устало предлагает:

— Саш, пошли по домам, а?

— Хорошо, — киваю я, окончательно поняв, что он меня не услышит.

Беру рюкзак, иду к двери. Смотрю, как он вынимает из шкафа дубленку. На его лице полное спокойствие — не показное, не маска, а абсолютное равнодушие. То есть в его глазах нет вообще ничего, понимаете? Словно ему стало легче, что я сама поставила точку в нашей истории. И она для него уже прожитый день, который заперт в ящик, ящик утоплен в море, а ключ от него потерян. Прихватив дубленку и свой белый халат, он толкает для меня дверь, но его глаза — снова поверх моей головы. Выхожу из ординаторской, он выключает свет и прикрывает кабинет.

— Подожди минуту. — Не дожидаясь, когда я кивну, он разворачивается и быстрым шагом идет к ресепшен, где за стойкой сидят всё те же девушки: шатенка с суетливым лицом и брюнетка, у которой самая потрясающая внешность, какую я когда-либо видела. Замерев у двери ординаторской, я смотрю, как Сечин, перегнувшись через стойку, протягивает шатенке халат и ключ, что-то ей говорит и поворачивается к брюнетке. Та встает и, плавно покачивая бедрами, охотно отходит с ним в сторону. Он с улыбкой бросает ей пару фраз, и на её лице появляется мягкое, нежное и даже мечтательное выражение. Как сквозь пелену, я слежу за тем, как он с той же улыбкой протягивает к ней руку и по-свойски треплет ее по плечу. Потом он возвращается ко мне, а она продолжает смотреть ему вслед всё с той же удивительной нежностью.

И только тут я ощущаю болезненный укол в мякоть ладони. Опускаю глаза: оказывается, все это время я впивалась в неё ногтями. С трудом разжимаю пальцы, отворачиваюсь и иду к лифтам. Он догоняет меня и нажимает на кнопку со значком «вниз». Принимается хлопает себя по карманам. Приезжает кабина. Он первым заходит внутрь, я — следом за ним, и мы расходимся по разные стороны. Прижавшись лопатками к холодной гладкой обшивке лифта, я смотрю на него. Он с тем же задумчивым видом роется в карманах дубленки.

— Красивая девушка, — прерываю молчание первой я.

— Кто? — он поднимает на меня отсутствующие глаза.

— Та, с кем ты сейчас разговаривал.

— А-а, Карина? — в глазах мелькает улыбка. — Да, красивая. — Достает из кармана дубленки мобильный, на дисплее которого я замечаю три моих пропущенных вызова. Замираю, ожидая от него колкий взгляд, насмешку, даже злую иронию, но он так равнодушно смахивает мои звонки, словно их никогда не было.

И тут в меня словно черти вселились...

— А можно я у тебя кое-что спрошу? — Я скрещиваю ноги и завожу руки назад.

— Давай, — небрежно бросает он и утыкается в телефон.

— Кто эта Карина?

— Одна из моих студенток, — помедлив, говорит он и ищет что-то в мобильном.

— Она тебя хорошо знает?

Он поднимает на меня удивленные глаза:

— Она мою ординатуру заканчивает.

— Да? А знаешь, я почему-то считала, что она — медсестра.

Он молча пожимает плечами и пальцем отлистывает что-то на дисплее.

— Наверное, всё дело во внешности, — не отстаю я. — В моем представлении все медсестры красивые.

— Ну да. Типичное заблуждение, навеянное старыми советскими фильмами. Как и то, что у девушек с мозгами обязательно должна быть асексуальная внешность, — как бы между прочим роняет он, продолжая глядеть в телефон.

«И кого ты сейчас имел в виду, меня или Карину?» Мысленно прикусив губу, продолжаю свою партизанщину:

— А кто та, другая?

— Другая? — он хмурится, не понимая. — А-а, это Лена Терехина. Вот она-то как раз медсестра, и кстати, — быстрый, ехидный взгляд на меня, — твоя большая поклонница. Просто горит желанием познакомиться с тобой. Автограф у тебя она еще не просила?

— Нет, она меня не узнала, — нехотя признаюсь я.

— Ничего, очень скоро узнает! — хмыкает он с таким колким намеком, что я не смогла удержаться:

— И последний личный вопрос: скажи, а с этой Кариной у тебя тоже несерьезные и недлинные отношения?

Выдав это, приваливаюсь к стенке кабины лифта. Он медленно поднимает голову, и у меня возникает стойкое чувство, что взглядом всё-таки можно убить. Машинально вжимаюсь в стену.

— Саша, — негромко, внятно и четко произносит он, — а тебе не кажется, что этот вопрос по меньшей мере был не уместен, а после того, как мы с тобой окончательно разобрались с нашими «отношениями», то информация о Карине тебя вообще не касается?

От ответа меня спасает лишь то, что кабина уже приехала вниз и с шелестом распахнула двери. Он, холодно отстранившись, пропускает меня вперед. Я расправляю плечи и чеканным шагом направляюсь в сторону гардероба. И только тут замечаю, что Сечин не собирался за мной идти: пристроившись у колонны, бросил дубленку на гостевой диван и прижал к уху «Nokia». Поймал мой взгляд и небрежно махнул мне рукой.

«Он со мной попрощался, или мне его подождать?» — не понимаю я.

— Да, привет, — глядя на меня, говорит он в телефон. — Да, освободился… Да, могу, конечно … Ну хочешь, ты ко мне приезжай? Да, буду дома через двадцать минут... Нет, сразу поднимайся.

«Он что, всех к себе приглашает?» — едко думаю я, наблюдая за тем, как Сечин отходит в сторону, очевидно, пытаясь помешать мне подслушать его разговор. Вспыхнув, разворачиваюсь на пятке и буквально гоню себя в гардероб, где забираю куртку. Возвращаюсь к дивану, а Сечина уже нет. Как он ушел и когда он ушел, я не заметила. Он просто исчез за ту пару минут, пока я забирала одежду.

«Вот и все, он окончательно отрезал меня от себя. Или — я это сделала?»

Я медленно подхожу к зеркалу. Неторопливо натягиваю куртку, разглядываю свое отражение. Из серебристой глади на меня смотрит высокая молодая женщина, у которой бледное лицо, припухшие губы, натертые его мягкой щетиной, и круги под растерянными глазами. «Ты сама этого хотела, — напоминаю я своему отражению. — Ты сама сказала ему, что у вас ничего не выйдет».

«Потому что так будет лучше».

«Для кого, Саша?»

Закидываю на плечо рюкзак, выхожу из «Бакулевского». По красной кирпичной дорожке направляюсь к стоянке. Кто-то, кто живет у меня внутри и вечно со мной спорит, требует, чтобы я ускорила шаг, обошла парковку, нашла его автомобиль, и, если Сечин ещё не уехал, то попыталась ему объяснить, что мне очень плохо, что я запуталась и что в моей жизни всё очень и очень непросто. Но я предпочитаю идти ко дну. Набрасываю капюшон и отправляюсь искать свою «Хонду».

«Я знаю его всего третий день. Так почему мне так больно?»

2.

Рублевское шоссе, квартира Сечина, четыре часа спустя.

«Интересно, сколько дадут бывшему детдомовцу за изнасилование гражданки Эстонии с учетом того, что за последние двадцать лет у него не было приводов в полицию?.. Тупая шутка, согласен».

Заложив руки за голову и уставившись в потолок, я лежу на кровати, в спальне, в своей квартире. Из соседней комнаты, где сейчас спит Литвин, доносится смачный храп.

Три часа назад мы сидели на моей кухне. Спокойная обстановка — патина мебели в серебро, бордовые, в винный цвет, стены, бежевая плитка на полу, из колонок ненавязчиво льется классика — фортепиано и что-то ещё, что не раздирает душу воплями современных вечно голозадых поп-див. На столешнице темного камня — бутылка с вином, вторая «дозревает» на барной стойке. Пара больших плоских белых тарелок, два бокала на длинных ножках. Пристроив за пояс домашних джинсов фартук (кстати, подарок Андрея — отличная прорезиненная ткань, но, к сожалению, испорченная пошлейшей картинкой — фотопечатью с изображением обнаженного торса борца с не менее впечатляющей нижней частью), я переворачивал на сковороде скворчащие отбивные, за которыми успел завернуть по дороге на ближайший рынок. Литвин, скорчившись в три погибели в углу за столом, ожесточенно пилил ножом помидор, пытаясь превратить его в часть салата на ужин.

— «Бакинца» не порть, — оборачиваюсь я. — Не дави лезвием, ты же в операционной людей так не режешь?

— Отвяжись ты, хирург, от Бога, — беззлобно огрызнулся Андрей, но пытать помидор перестал. Бросил нож на разделочную доску, поднялся. Вытер руки о клетчатое кухонное полотенце, перекинутое через мое плечо, похлопал себя по карманам, нашел пачку сигарет, щелчком выбил одну и жадно потянул носом запах мяса со сковородки. — Ух ты, ё-моё! — восхищенно тянет он. — Я тебе всегда говорил: тебе бы не в медицине работать, а поваром в каком-нибудь хорошем кафе.

— Меня поваром в кафе не возьмут, — усмехаюсь я, — у меня характер мерзкий, от него в кафе все молочные продукты скиснут… Слушай, — отложив деревянную лопатку, который переворачивал мясо, вытираю руки о то же полотенце и приваливаюсь боком к мойке, — я сегодня Карину видел...

— И — чё? — застывает Литвин, который как раз собирался открыть форточку. Опомнившись, быстро прикуривает дрогнувшей рукой.

— Да ничего, — машинально бросаю взгляд на дверь кухни (закрыта? Почему-то с детства ненавижу в квартире запах табака и еды). — Проблема у тебя, братик. Всё та же: Карина хочет обратно.

«И тебя она тоже хочет», — мысленно добавляю я, но, разумеется, это не то, что следует произносить вслух, даже если перед тобой стоит человек, которого ты знаешь, как облупленного. Как знаешь и его девушку, которая у тебя учится.

— Угу, — Литвин ожесточенно кивает и распахивает форточку. Выталкивает языком изо рта дым. — Она бы лучше так два года назад хотела, когда я русским языком её предупреждал: уйдешь к этому придурку из Москомархитектуры, и можешь больше со мной ни на что не рассчитывать.

— Ошибки юности, — пытаюсь быть справедливым я, — ей тогда было, если не ошибаюсь, всего двадцать три. И встречалась она с ним, по твоим же, кстати, подсчетам, недели две от силы. Ну, как встречалась? — пожимаю плечами. — Цветы, рестораны. Танцы.

— Обжиманцы, — бурчит Литвин. Сердито прищуривается: — Между прочим, на моих же глазах!

— Так ты же жениться на ней не хотел? Она для тебя, по твоим же словам, чересчур умная и красивая. Ты держал её на коротком поводке и при этом ревновал к каждому столбу. А в итоге послал. Так куда ей деваться, с твоим же, кстати, ребёнком? Вот она, — поворачиваюсь к сковородке, где подает признаки жизни мясо, — как девушка умная и красивая, решила сама свою жизнь устроить. Или ей надо было тебя до пенсии дожидаться?

Подумав, ткнул в мясо ручкой лопатки, прижал к сковородке. Мясо булькнуло и выпустило фонтанчик масла.

— Давай, давай, защищай ее, свою дорогую студентку! — Не докурив, Литвин щелчком вышвыривает сигарету в форточку, чем вызывает у меня недовольную гримасу. — Прости, ты не любишь, забыл, — он виновато ерошит волосы и возвращается к столу, но по пути заруливает к мойке. Ополаскивает руки, встряхивает кистями, разбрасывая вокруг себя брызги, и цедит сквозь зубы: — А эта… пусть вообще радуется, что я ей алименты плачу и ребенка своего содержу. И, между прочим, навещаю его по меньшей мере трижды в неделю.

Литвин усаживается за стол, придвигает разделочную доску и хватается за нож.

— Ну да, навещаешь, когда дочка твоя не у Карины, а у Вероники находится, — с легким ехидством замечаю я и в сотый раз ловлю себя на мысли, что почему-то никогда не мог назвать Веронику Андреевну бабушкой. Женщиной, учительницей, уважительно, Вероникой, мог. А бабушкой — язык не поворачивался.

Зато у Литвина поворачивался всегда, потому что он предлагает:

— Иди ты, туда же, к бабушке моей… Так, огурец для салата где?

— На, — вытаскиваю из холодильника овощ. Вымыл, вытер, сунул ему под нос. — Короче, что делать с девушкой будем? Мне, между прочим, вашим адвокатом по семейным делам быть надоело. К тому же Карине твоей мне сессию скоро сдавать. Провалит из-за тебя — имей в виду, нажалуюсь Веронике.

— Ну и жалуйся, — Литвин равнодушно пожимает плечами, тычет ножом в огурец, после чего добавляет сквозь зубы: — А делать с ней я ничего не буду. Сама виновата? Вот пусть сама и выкручивается!

— Дурак ты мстительный, вот ты кто, — усмехаюсь я, наблюдая за тем, как Литвин вымещает на огурце все свои чувства к Карине.

— А ты не такой? — поймав мой насмешливый взгляд, Андрей сердито поднимает вверх светлые брови.

— А ты нас не сравнивай, — напоминаю я. Приваливаюсь боком к удобной кухонной мойке и принимаюсь очищать салфеткой лопатку, которой переворачивал мясо. — Во-первых, от меня, простите, девушки не беременеют. А во-вторых, жизнь и паркетно-половые похождения у нас с тобой совершенно разные. И моя история ещё не понятно в каком роддоме началась, и не известно, где закончится.

Да, Литвин, как и вся его семья, знает, кто я.

— Арсен, родной, вот скажи мне честно, неужели ты с твоим охренительно-пофигистичным отношением к мнению окружающих до сих пор боишься из-за той дурацкой заметки в газете? — поднимает свою многомудрую башку Литвин, намекая на случай двадцатилетней давности, когда человек с профессией журналиста чуть было мне жизнь не сломал. — Честно, яйца выеденного та заметка сейчас не стоит. И — уж поверь мне! — тем, кто тебя хорошо знает, глубоко до лампочки, что у тебя, как ты сам выражаешься, нет ни отчества, ни даты рождения.

— Это не из-за той заметки в газете, родной, — довольно резко отвечаю я и отбрасываю деревянную лопатку на тарелку. — И кстати, так, чисто к слову: ты видел, что я с ней сделал и где я её держу?

— Ну да, видел, конечно. Только ты сначала до смерти разругался с Сечиными, умотал от них, три дня где-то петлял, пока не нашел того борзописца и до полусмерти его отделал, у его же, кстати, редакции. Говорят, ты ему руку сломал?

— Я тебя не об этом спрашиваю! — теряю терпение я.

— Так я к этому и подвожу, — хитровато улыбается Андрюха. — Крику, говорят, там, у редакции было! А когда тебя твоя покойная приемная матушка из милиции вытащила и у вас более-менее все устаканилось, ты эту заметку из газеты выдрал, текст обрезал, а фотографию, ради которой эта заметка писалась, увеличил, отпечатал на фотобумаге и сунул в приличную рамку, которую и водрузил в своей комнате, откуда она после смерти Сечиных переехала прямо в гостиную. Чтобы все ее видели, — насмешливо поднимает нож Литвин. — И теперь она является главным украшением этой квартиры.

— Вот именно, — отмахиваюсь от его иронии я. — Так что это не страх, братик, это — всего лишь моё напоминание себе самому, что не надо бороться с тенями и комплексы в себе развивать. А ещё это — наглядное подтверждение тому, что может произойти, если я по доброте душевной или по собственному скудоумию начну язык распускать и болтать о себе направо и налево. Вот и всё, родной, вот и всё.

— Ну да… Может, ты прав, так и надо. — Обдумывая то, что я сказал, Литвин медленно разрезает огурец вдоль, рассматривает его и, налегая ножом, точными ударами рассекает его на идеально-ровные ломтики. — Хотя, если честно, знаешь, на что это больше похоже? На провокацию. — Он поднимает голову, и я вижу в его голубых глазах знакомый мне юморок. — Ты, братик, прости, но ты как тот заигравшийся маньяк, который у нас по лесу бегал и пальто перед дамами распахивал. В новостях говорили, что он потом признавался в полиции: поскольку он сам остановиться не мог, но очень хотел этого, то сделал всё, чтобы его поймали. Следы оставлял на местах преступлений, улики раскладывал. Вот и ты у нас… С одной стороны, не можешь перестать прятать скелеты в шкафу, которые оттуда уже вываливаются, а, с другой, делаешь все, чтобы тебя накрыли с поличным. Эту фотку у тебя видели все друзья и все твои бабы. Только почему-то никто из них внимания не обратил, что на этой фотке не ты, а настоящий сын Сечиных. Даже Карина этого не поняла, а она всегда была наблюдательной.

— Не надо, Карина моей ба… женщиной никогда не была, — требую справедливости я. — Я вас даже не знакомил. Это ты прискакал ко мне в «Бакулевский», взглянуть на мою ординатуру, увидел её — и всё, понеслась душа в рай. А когда ты с ней жил, то, разумеется, и сюда приводил — я же был не против?

— Да это и так понятно… Просто к слову приплел её, в качестве примера о не наблюдательности. — Литвин раздраженно дергает щекой и тычет острием ножа в помидор. — И все равно, странный какой-то расклад у тебя с этой дурацкой фоткой. Убери ты её, и всё.

— Зачем? — усмехаюсь я. — У всех дома есть фотографии. Вот и у меня тоже есть прекрасная память о детстве. Вам же всем интересно, каким «я» тогда был?

— Ну… — Литвин мнется, ерзает, — скажи, а тебе никогда не приходило в голову, что ты с такой логикой всегда будешь один? Хотя нет, не один, — хмыкает он, — а вдвоем: ты — и фотография.

— А жизнь вообще странная штука, — легко соглашаюсь я и лезу в холодильник за красным болгарским перцем. — Но это, — оборачиваюсь и назидательно поднимаю перец вверх, — моя жизнь, и моё право проживать её так, как я того хочу, раз уж у меня нет желания объяснять посторонним, кто такой Сечин и откуда он взялся.

— Ну, я-то знаю, кто ты, — напоминает Литвин и тянет к себе луковицу. Зачем-то понюхал её, осторожно потрогал ножом, вздохнул и принялся шинковать.

— А ты не в счет, — парирую я. — А что касается остальных членов твоей семьи, то у вас все люди нормальные. Хотя будь моя воля, я бы и вам ничего не сказал. Но, к сожалению, мой покойный приемный батюшка очень нежно дружил с Вероникой. И врать Веронике, откуда у Сечиных вдруг появился живой и до ужаса здоровый сын, было попросту невозможно. Особенно с учетом того, что я на него не очень-то и похож. — Закончив дискуссию, которая порядком мне надоела, начинаю чистить перец, вытряхиваю семечки в мойку.

— Похож — не похож, не похож — похож… прямо как у гадалки! О, кстати, — что-то припомнив, Литвин приподнимает голову. — Ты помнишь того пацана, который был в поликлинике? Ну, которого мы с тобой вчера вместе осматривали? Ну там, в телемедицинском центре? — Дождавшись моего кивка, задает новый вопрос: — Он тебе никого не напоминает?

— А кого он мне должен напоминать? — Я делаю вид, что не замечаю намека. Просто я уже знаю, что он мне скажет — я тоже над этим думал.

— А ты напрягись, — веселится Литвин.

— Я его видел, — помолчав, медленно говорю я. — Да, действительно, есть что-то общее: цвет глаз, может быть, форма носа… Такой же пухлогубый волчонок, каким я был в четырнадцать лет. Только это сходство не внешнего, а, скорей, внутреннего свойства. У половины детдомовских детей на лицах подобное выражение. А насчет фигуры… ну, знаешь, там не очень раскармливают.

— И много ты видел детей из детдома? — насмешливо поднимает брови Литвин.

— В отличие от тебя — да. Я, к твоему сведению, все детские дома за двадцать лет в Москве обошел, пока не нашел тот, из которого меня чета Сечиных вытащила. И потом туда ещё раз пять приезжал, все пытался разобраться со своей биографией.

— И — ничего? — произносит Литвин, хотя и сам знает, что «ничего».

— Ничего, глухо. Но я на этих детей на всю жизнь насмотрелся. Поверь мне, мы там все друг на друга похожи, — со стуком кладу перец ему на доску. — На, режь… Там у всех один и тот же до ужаса затрапезный вид и до неприличия независимый взгляд с проблесками надежды, что мы такие же, как вы. Но мы — не такие… Короче, предлагаю закрыть эту тему. Не хочу это обсуждать, неприятно.

«И думать об этом я не хочу: и так двадцать лет думал…»

— Оставим. Сейчас, — соглашается Литвин. — Только сначала я тебе ещё кое-что скажу про этого пацана.

— Ну, скажи, — устало киваю я.

— Ну, — Литвин мнется, жмется, но в его глазах знакомый мне смех: — В общем, когда я его увидел, то решил, что это — твой сын.

— Мой — кто? — поперхнулся я.

— Ну, он правда на тебя жутко похож. У тебя точно детей нет? Ну, как следствие бурной молодости? По возрасту он подходит. Ты не мог в двадцать два года того, йо-йо? — Литвин характерно взмахивает ножом.

Пока я растерянно смотрю на Литвина, за моей спиной фыркает мясо. Опомнившись, прихватил сковородку за ручку и с грохотом переставил на холодную конфорку. Оборачиваюсь:

— Ты совсем оху… гм, ты опух, родной? То есть по-твоему, я, в двадцать два, будучи студентом медицинского института, с такой приемной матерью, какая была у меня, и которая занималась болезнями крови, понимая, какое никому не известное генетическое наследство я могу оставить в подарок, стал бы, прости за вульгарность, трахаться без резинки?

— Не слишком сложно для двадцатидвухлетнего студента, нет? — Литвин трет костяшкой указательного пальца глаза, но я уже увидел в них улыбку.

— Для кого, для тебя сложно? — окончательно осатанел я, намекая ему на Карину и на то, что он в двадцать шесть сделал ей ребенка.

— Для меня — ну, так... Но, зная тебя, пожалуй, в самый раз, — Литвин идет на попятную, и у него на лице проступает забавная смесь выражений: чисто-отцовская гордость, что у него есть ребенок — дочь Алена, которую он нежно любит и без которой не может, и в то же время, бьет себя табуреткой по башке за то, что он, увлекшись, спал без презервативов с Кариной.

«Хотя, зная целеустремлённость Карины, скорей, это её работа… Впрочем, мне-то какое дело?»

— Вот именно, — ставлю точку в дискуссии я. Разворачиваюсь к плите, раскладываю по тарелкам телятину. Спохватившись, отбираю у Литвина нарезанный им салат, выкладываю горками в две пиалы, оборачиваюсь к Андрею: — На, тащи на стол, только не урони.

— Ух ты, — восхищается Литвин и осторожно несет снедь на стол. Я выуживаю из холодильника плетеную металлическую корзинку, в которой держу майонез, кетчуп, ещё какую-то кулинарно-заправочную хрень, выставляю все это на стол. Туда же, на стол, переезжают соль, бокалы и черный перец. И тут Литвин, как на грех, снова подает голос:

— Слушай, я всё спросить у тебя хотел... Ты говорил, что это так, просто твоя знакомая… Но эта девушка с эстонской фамилией, которая была у меня с тем мальчиком... которую ты через Савушкина ко мне пристроил… у вас с ней точно ничего нет? Бабушка сегодня звонила, сказала, что ты приводил её к ней в музей, и жестко намекнула, что вы смотрелись, как пара.

Пауза — и дикая, нет, просто дичайшая злость, раздражение и что-то ещё, что до ужаса напоминает ревность, бьют меня прямо в душу, потому что я четко слышу чисто-мужской интерес и виноватые интонации в голосе своего лучшего друга.

Резко скидываю голову:

— Ты там что, амуры с ней в поликлинике разводил?

— Кто, я? — пугается Литвин от внезапности моего наезда. Моргает, как в детстве, когда я его «воспитывал», и смущенно кивает: — Ну, так, чуть-чуть … Но я не позволял себе ничего лишнего! — защищается он.

— За руки её по своей любимой привычке хватал? — В одной ладони у меня штопор, в другой — бутылка. Что у меня в глазах, я не знаю, но Литвин медленно отодвигается от меня вместе со стулом. Потом, спохватившись, что он уже давно здоровый кабан, а я перед ним, как мальчик, трясет белобрысой башкой и смеётся, козёл: — Слушай, этот Данила точно не твой? Вы с ним на людей одинаково страшно набрасываетесь.

— Я тебя о девочке, а не о мальчике спрашиваю, скотина ты бестолковая! — Я со стуком ставлю бутылку на стол: — На, сам открывай, это у тебя пальцы железные. Так что ты там вытворял? — Сдернув с пояса фартук, бросаю его на спинку стула и сам сажусь на стул. — На меня смотри!

— Да ничего… Да не пили ты меня глазами, ничего я с ней делал! Клянусь тебе Вероникой. Просто… ну, я её утешал. Она из-за диагноза пацана жутко расстроилась. Ты бы её лицо видел.

«Так вот, значит, что у них в поликлинике было, — думаю я, добравшись наконец до причины дерганного поведения «моей» журналистки. — Он её, значит, утешал, а потом я… чуть было её не утешил. Интересно, а ему она тоже поддалась? Хотя там мальчик был, вряд ли бы она стала при нем любезничать».

Но самое интересное заключается в том, что я, прекрасно зная, что Литвин никогда не полез бы к эстонке с далеко идущими намерениями (во-первых, Карина давно и надежно свила гнездо в его голове, во-вторых, Андрей по натуре своей моногамен и ухаживает за женщинами из чисто спортивного интереса и в отместку той же Карине), никак не могу отделаться от собственнического, чисто-мужского тупого чувства, которому почему-то было глубоко наплевать на эстонское «у меня есть жених», но которое встрепенулось при Андрюхином «я её утешал».

— Будь любезен, — четко, ровно и, как мне кажется, спокойно говорю я, — в следующий раз, прежде чем хватать женщину за руки и «утешать» её, вспомни, кто её к тебе послал.

— И? — подсказывает Андрюха, по привычке подделываясь под меня.

— И если к тебе её послал я, то оставь её без утешения.

Встаю со стула и иду к форточке, чтобы её захлопнуть, потому что за окном минус двадцать и по ногам уже нереально дует.

— Слушай, если б ты сразу сказал, что ты с ней… — по новой начинает Андрюха.

— Я не с ней, я сам по себе, — напоминаю я и возвращаюсь к нему. Сажусь за стол.

— Не знаю… ладно, как скажешь. Но она правда хорошая. Бабушке она, кстати, тоже понравилась, — продолжает Литвин, отыгрывая свои позиции.

«Наверно, и правда хорошая, — думаю я, — только вот я не знаю, как мне к ней подступиться».

Покосившись на меня, Литвин тихо вздыхает и разливает вино. Поднимает бокал и давит улыбку:

— Ну что, за пациентов?

Через пять минут в кухне воцаряется молчание, прерываемое звоном столовых приборов. Потом следует ещё один промежуточный тост, Литвин наконец расслабляется и рассказывает к месту пару забавных историй. Дальше следуют общие воспоминания, пара обоюдных подколок и ещё одна бутылка вина, но теперь только для Литвина, потому что он завтра выходной, а я работаю. В какой-то момент музыка на диске перекатывается на дорожку «Тоски» Пуччини, и застольная беседа переливается за край простых человеческих тем. Литвин медленно мрачнеет, допивает вино. Посмотрев на него, я предлагаю ему кофе, но он качает головой и лезет в мой холодильник за виски. Я завариваю себе чай и выгребаю из холодильника эклер. Литвин ржет, в два глотка приканчивает сто грамм виски и, извинившись, идет курить на балкон, попутно прихватив свой мобильный.

Когда он зависает на лоджии, которую я успел застеклить прошлым летом, больше двадцати минут, я закидываю в посудомоечную машину пустые тарелки и иду искать его. Открываю дверь в комнату. Услышав из-за балконной двери его громогласное, раскатистое и до отчаянного болезненное: «Я же тебя любил!», «чего тебе не хватало?», «у Алены всегда будет только один отец — это я» и «я не собираюсь жениться на женщине, которая одним своим видом может вызвать эрекцию даже у голубого», быстро закрываю дверь и скрываюсь в спальне. Вытаскиваю из шкафа сложенный в стопку комплект гостевого постельного белья, прихватываю плед, подушку, отношу всё это к комнате с лоджией и сваливаю на низкий шкаф у двери.

Включаю посудомойку и отправляюсь в душ. Стоя под прохладной водой и опираясь рукой о холодный кафель стены, бездумно пялюсь в ближайший бледно-серый квадрат плитки, после чего пятерней убираю с лица прилипшие ко лбу мокрые волосы и выплевываю в квадрат воду.

«Ну почему всё так сложно? — думаю я об эстонке. — Ведь всё шло хорошо. Ей было со мной хорошо. Мне было с ней хорошо. А потом — как в том анекдоте:

«— Милый, у меня есть жених. Как ты к этому относишься?

— Понимаю тебя, но сам жениться не собираюсь, так что и ты принимай меня таким, какой я есть.

— Спасибо, милый, прием окончен».

Смешно? Ага, до колик. Но я действительно думал, что всё будет просто — что она и я в какую-то ночь (утро, день, вечер — нужное подчеркнуть) разыграем одну из тех незамысловатых историй, которые каждый день случаются в этом городе. Где, если максимум, то будут два-три дня ухаживаний, её первые робкие звонки, смс-ки с пожеланием доброго дня и ненавязчивым упоминанием каких-нибудь перспективных кафе, клубов и ресторанов, за которыми последует моё предложение встретиться у меня дома. Взмах ресниц на пороге квартиры, кокетливая улыбка: «Боже, как тут уютно!» и разговор, который закончится тихим признанием: «Знаешь, я о тебе думала». Поцелуй, как прелюдия ласки и обещание того, что обязательно произойдет после. Дальше — постель, опять постель, ещё немного постели, а потом пара совместных месяцев, где наши последние дни будут начинаться с моей закипающей по утрам тихой ненависти, когда я, стоя в ванной, или лежа в кровати, или сидя на кухне и завтракая вместе с ней, буду что-то ей говорить, и при этом мысленно отсчитывать каждую лишнюю секунду её пребывания в моей жизни и ждать всеми порами души, когда же она, наконец, уйдет и оставит мне невесомую радость спокойного одиночества и тишины.

Или — где будет программа минимум: один-два дня, её чувственные и осторожные взгляды, брошенные исподтишка в мою сторону. Мой намек, мой первый шаг к ней. Вспышка, безумное и бездумное слияние, доводящее до исступления, после которого вы, кончив вместе или по одиночке, упадете в постель, чтобы проснуться утром, где вас уже нет. «Почему же в этот раз всё пошло не так? Я не понимаю…»

Выключаю воду, выхожу из ванной, насухо вытираюсь. Натянув старые домашние шорты и расставив руки по обе стороны умывальника, я смотрю на своё лицо в зеркале и впервые задаю себе самый простой и предельно честный вопрос: «Почему же всё так херово?» Не люблю фраз «я соскучился», «меня тянет к тебе» или «я о тебе думаю», потому что по факту за ними ничего не стоит (если тебя тянет, или ты думаешь, или скучаешь, ну, так иди к ней — кто тебя держит?). Но в этих фразах то, что чувствую я. «И для меня нереально, что женщиной можно заболеть за три дня», — говорю я своему отражению. Вынимаю из шкафа машинку и начинаю подправлять щетину. «Но ещё более нереально, — продолжаю объяснять себе я, убирая машинку в шкаф, — осознать, что вот так, вдруг, обычное влечение, которое у меня находится ровно в двух положениях, «вкл.» и «выкл.», сейчас нашло третью грань, которая называется: «Я не могу от тебя откл.». И я действительно не могу от неё отключиться. Она, как навязчивое воспоминание — как сон, который приснился под утро и который ты, нырнув в свои дела, забываешь днем. Но его послевкусие остается. А ещё я понять не могу, почему женщине, которой сначала было с мной так нереально хорошо, вдруг стало потом так нереально плохо.

«Ну, и что мне делать?» Перехожу в спальню, не скидывая покрывало, ложусь на кровать, рассматриваю потолок, слыша за соседней стенкой храпы Андрея, который успел набраться до состояния Железного Дровосека, что кажется мне прелюдией того что, рано или поздно, но Литвин смирится и женится на Карине, потому что он её любит, а она, по всей видимости, любит его.

«Ничего не делай», — приходит из глубины подсознания мысль. И, откровенно говоря, она — самая трезвая из всех, что за последние три дня приходила мне в голову. Потому что убеждать эстонку в своей правоте мне надоело, бегать за ней — бесполезно, а врать ей я не намерен.

Это пошло звучит, но у меня были женщины, много. Но из всех отношений, которые у меня были, я вынес всего одну аксиому, и заключается она в том, что с женщиной, по возможности, нужно быть честным, предельно. Мне действительно не нужны серьезные и длительные отношения, потому что сближение подразумевает рассказы о прошлом и намеки на будущее, которого у нас нет и не будет. Не скажу, чтобы моя схема всегда безупречно срабатывала (у меня были представительницы слабого пола, у которых идея свадебных колоколов свила гнездо в голове ещё задолго до моего появления, а с моим появлением вдруг почему-то резко активизировалась), но, в общем и целом, моя схема не подводила меня, потому что вы вряд ли найдете нормальную женщину, которая скажет вам: «Отлично, мы с тобой переспим, но сначала давай договоримся о том, когда я к тебе перееду». Хотя опять же, справедливости ради надо сказать, что эта схема не всегда благополучно заканчивалась, если вспомнить, с каким треском я выдирался от Юлии.

«Но с этой эстонкой… — поворачиваюсь на бок, пристраиваю голову на согнутый локоть и разглядываю окно, за которым бледные звезды, мороз и вечно не спящий город, — … но с этой эстонкой все сразу пошло не так». И я, кажется, начинаю прозревать, почему. Потому что я практически сразу наступил на горле собственной песне. Влип, повелся, не смог устоять. Прогнулся и устроил её мальчишку на обследование к Литвину (хотя, опять же справедливости ради надо заметить, что сделал я это не для неё, а для себя. Но не суть).

«И вот, — продолжаю начатую было мысль я, — вместо того, чтобы сохранять с ней дистанцию, я первым, стремительно, сам пошел на сближение с ней. Открыл ей «Бакулевский». Сводил в музей, познакомил там с Вероникой. В ответ получил чувственный порыв, который чуть было мне крышу не снес, и последующий чувствительный удар по башке: «Прости, но у меня есть жених». Хорошо, предположим, это я съем — как я уже говорил, в её жениха я не верю. А дальше — вообще понеслась! Лихо послав меня к черту прямо там, на парковке, она начала свой второй визит в «Бакулевский» не с нормального человеческого «извини» (простите, а кто кого позавчера к черту послал?), а с наезда: «Привет, ты почему телефон не берешь?» Ещё бы я его взял! Увидев в окно, с каким злым лицом она чешет в «Бакулевский», было очень нетрудно догадаться о том, что она что-нибудь выкинет. У меня даже мелькнула мысль припрятать кружку с дятлом, которую я ей в шутку купил, но тут она три раза подряд с минутным перерывом позвонила мне на мобильный, и я, чтобы не провоцировать её своими ответами, не стал брать вызов. Сунул «Nokia» в карман дубленки, решив дождаться её в ординаторской, чтобы уже за закрытыми дверями выяснить с ней с глазу на глаз, какая муха её укусила. Ну и, собственно говоря, выяснил … После чего получил по мозгам уже известным «у меня есть жених», кое-чем новеньким «его зовут Игорь» и совсем уж новым «сделай мне пропуск для сценариста, он мне нужен здесь для работы». Ага, да, конечно. Охотно верю! Только что ж ты его раньше не привела? В общем, хоть по губам себя бей...

Потом черт поднес мне Карину, которая ещё два дня назад просила меня поговорить с Литвиным. И тут эстонка, с который мы вроде как разобрались, что продолжения у нас не планируется, преподнесла мне новый сюрприз. Потоптавшись у лифта с глазами раненой лани, закинула удочку («какая красивая девушка»), получила предельно честный ответ («это моя студентка») и в третий раз с удивительной меткостью засадила мне между глаз («у тебя тоже с ней отношения?»). Откровенно говоря, в тот момент мне вообще захотелось её удушить. Но увидев её восковое лицо, помертвевший взгляд и то, как она рвет зубами свои бледные губы, я вдруг понял, что сделал с ней. Она не хотела меня отпускать. Отлично, я её тоже. Но — что бы, скажите, произошло, если б я тогда дал обратный ход? Вот именно: ничего. От слова «совсем». Потому что на тот момент в её голове уже прочно засела идея, что так, как могу я, не хочет она. И я ничего не стал делать.

И больше не стану. И не от слова «совсем», и не потому, что обижен (да, она неплохо врезала мне по самолюбию, так что это, в общем, не удивительно), а потому, что так будет лучше. Не знаю, что у неё в душе, но, по-моему, в главном я её раскусил: она из той породы людей, которых не вернешь суетой, беготней или, хуже того, психологической ломкой. Она, как кошка, которая гуляет сама по себе — сама принимает решения, и возвращается тоже сама, но лишь когда хочет этого.

«Вот пусть и захочет — сама! И сама пускай возвращается…»

А ещё потому, что я прекрасно знаю разницу между нами. И случилась эта разница в тот день, когда я понял и принял то, что с таким неизвестным генофондом, как у меня, я никогда не создам нормальной семьи, а она много лет назад выбрала ту профессию, которую я ненавижу.

И вот теперь, когда мы окончательно разобрались, на какой точке зависли наши «несерьезные», «недлинные» и, главное, «необременительные» для меня отношения, я искренне желаю эстонке счастья и закрываю глаза. Но последнее, о чем я всё-таки прошу у Господа Бога, прежде чем провалиться в сон: пожалуйста, сделай так, чтоб она мне больше не снилась».

3.

Телецентр, днём. Кафе «Успенское», вечером.

«Красота женщины — это не божий дар, а усилия и потраченное на неё время».

Этот нехитрый тезис я вывожу, стоя в гримерке у Алика и разглядывая себя в зеркале. Умело «сделанное» им лицо (ничего лишнего), волосы, заплетенные в голландскую косу (уместно к платью), и платье, вынутое мной сегодня из шкафа по случаю визита в «Бакулевский» (джинсовое, цвета индиго, чуть расклешенное к низу). Общий вид довершают широкий пояс коричневой кожи, высокие мягкие сапоги в тон и серебряные украшения с модным разъемом. Вид, конечно, не «умереть — не встать», но стильно и без излишеств. Одним словом, идея, подчерпнутая мной с канала «Fashion TV» — тенденции зимы этого года.

— Ну как, нравится? — явно торжествуя, спрашивает Алик, который сидит в кресле позади меня, и, обхватив руками колено, плавно покачивается.

— Ты всегда умел работать с блондинками, дорогой, — медленно отвечаю я и наклоняюсь к зеркалу, чтобы поближе рассмотреть свои ресницы, подчеркнутые подводкой.

— А ты бы почаще заходила, и у меня практики было больше, — мечтательно вздыхает Алик и томно прикрывает глаза.

— Дорогая, ты бы тут заканчивала, а? — с ленивой насмешкой в голосе тянет Димка Абгарян. Почти съехав вниз, Димка сидит в соседнем кресле и, широко расставив ноги, просматривает в «планшетнике» информацию о Бакулевском центре. Ради поездки туда Димка сегодня соизволил сменить свой затрапезный черный свитер на вполне приличный вельветовый пиджак с серой водолазкой, что, вместе с тертыми джинсами и тяжелыми ботинками делает его чем-то похожим на юношу из 90-х. Но к моему внешнему виду его прикид, как ни странно, подходит, так что мы (замечаю с легким злорадством я) сегодня составим в «Бакулевском» единый ансамбль. Когда я прихожу к мысли о том, что прямо-таки предвкушаю реакцию Сечина на появление нашей останкинской «пары», мой мобильный, лежащий перед зеркалом, издает трель. Номер на определителе высвечивается глухо и тухло: «Игорь».

Невольно кошусь на Димку: «Неужели Соловьев передумал и решил все назад отмотать? Ну, нет, не выйдет!» Сурово поджимаю губы и беру телефон.

— Привет, — сухо бросаю я в трубку.

— Привет, привет, — в своей любимой манере снисходительно произносит Игорь, которого я ухитрилась не видеть три дня (короткие смс-ки и сугубо деловые звонки не считаются). — Слушай, ты не могла бы ко мне зайти?

— Что, прямо сейчас? — машинально бросаю взгляд на часы.

— Это ненадолго, — обещает Игорь.

Прикидываю, что в «Бакулевский» надо выезжать максимум через пятнадцать минут, иначе мы с Димкой опоздаем к пяти. Правда, с учетом пробок я всегда оставляю небольшой временной запас минут в пятнадцать-двадцать, так что я, хоть и неохотно, но всё же киваю. Сообразив, что Игорь меня просто не видит, исправляюсь и говорю:

— Хорошо, сейчас приду.

— Давай. — Соловьев сбрасывает вызов. Я разворачиваюсь к ребятам.

— Алик, большое тебе спасибо, ты сегодня был просто на высоте, — абсолютно искренне благодарю я и по давней, укоренившийся привычке целую его в теплую щеку. В ответ Алик ловит мою руку и дважды несильно, но выразительно дергает мой средний палец. Его круглые зрачки посылают мне хитрый сигнал, который я перевожу, как: «Дорогая, я, конечно, не знаю, к кому ты там собралась, но поверь: сегодня у тебя есть все шансы». Дарю ему воздушный поцелуй и освобождаю кисть из его захвата.

— Дим, — принимаюсь рыться в сумке и вынимаю ключи от «Хонды», — одевайся и спускайся вниз, хорошо?

— Зачем? — Димка приподнимает брови.

— Подожди меня в машине. Сумку мою захвати и — на, ключи от машины возьми.

— Снег почистить и сугроб разгрести? — голосом ленивого павлина интересуется Димка, как делает всегда, когда ему неохота прогибаться под окружающих. Пожимаю плечами:

— Можешь не чистить. Просто «Хонду» прогрей.

— Да ладно уж, не растаю. — Димка, тяжко вздохнув, принимает ключи. Поднимается и начинает неторопливо запихивать свой «планшетник» мне в сумку. Поднимает голову: — А ты через сколько вниз спустишься?

— Максимум через пятнадцать минут, — обещаю я.

— А-а, ты к Соловьеву, что ли, идёшь? — догоняет он.

— Хи, тоже мне, Нострадамус из Еревана... У Саши на определителе фотка Игоря Борисовича, а в зеркале всё видно, — с превосходством замечает Алик и принимается насмешливо рассматривать свои ногти.

— А ты бы вообще помолчал, «дорогой», — Димка, который ещё не успел спрятать «планшетник» в сумку, делает шаг к Алику и быстро, несильно, но звучно бьет им Алика по макушке. Алик, взвизгнув, поднимает вверх ноги и руки и, защищая ладонями голову, пронзительно верещит:

— Ай, блин, не трогай! Прическу испортишь, я себе волосы чуть ли не полчаса гелем ставил!

— Ничего, лишняя практика тебе не помешает, «дорогой». — Димка, каким-то чудом ухитрившись всего за пару секунд сбросить с себя личину вальяжного кота, которую он любит на себя напускать, и превратиться в типично уличного мальчишку, наступает на Алика, грозно размахивая «планшетником».

— А ты — не толерантный гад, — мстительно обзывается Алик, пока Димка пытается найти брешь в его обороне.

— Кто, я?

Усмехнувшись, прихватываю полушубок из рыжей лисы и направляюсь к двери. Слышу, как за моей спиной раздается характерное «бум», издаваемое «планшетником» от соприкосновения с головой Алика.

— Ай, — взвизгивает стилист, — да отцепись! Саш, скажи ему…

Оборачиваюсь. Вижу Димку, который успел встать в боксерскую стойку и теперь делает вид, что нокаутирует «планшетником» Алика, и Алика, который, повизгивая, отбрыкивается ногами и пищит:

— Отвянь, я кому говорю?

— Дим, — напоминаю я, — внизу. Через пятнадцать минут.

— Иди, иди, — отмахивается Абгарян. Алик молчит, но в его глазах прямо щенячий восторг.

— Два идиота, — фыркаю я и выхожу из «гримерки».

Короткий прогон по коридорам «Останкино», как аккомпанемент — легкий и бодрый стук моих каблуков. «Господи, — удивляюсь я, — как же сильно я соскучилась по этой обуви». На секунду заворачиваю в туалет, чтобы подтянуть чулок. Долго, почти целую минуту, разглядываю в зеркале своё лицо и окончательно прихожу к выводу о том, что мне нравится, как я выгляжу. Высоко подняв голову, выхожу в коридор. Зона лифтов, вызов кабины и кабина, в которой мне встречается группа неизвестных мне молодых людей и озабоченная чем-то Марго, у которой в руках стопка бумаг, а на лбу — солнцезащитные очки в кислотно-синей оправе, исполняющие роль обруча.

— Привет, как дела? — искренне радуюсь её появлению я.

— Привет, нормально… И нормально ты, кстати, выглядишь, — удивленно тянет Марго и рассматривает мою косу. — А ну-ка, избушка, спиной ко мне повернись, — требует она с улыбкой.

Покосившись на молодых людей, которые успели хмыкнуть и вернуться к прерванному разговору, я нажимаю на кнопку нужного мне этажа и одновременно исполняю просьбу Марго. Чувствую, как её ловкие пальцы скользят по широким прядям моих волос, заплетенным в косу.

— Кто лепил? — со знанием дела интересуется Ритка.

— Алик.

— Алик? Ну, Алик может...

Рита отпускает мою косу, и я поворачиваюсь к ней лицом. В это время Ритка пальцами оттягивает вниз свою челку. Забавно скосив к носу глаза, пару секунд изучает ее, после чего задумчиво замечает: «Кажется, пора красить» и, придерживая очки, сдувает челку наверх. Переводит взгляд на кнопку, которую я нажала.

— Ты к Игорю, что ли? — моментально соображает она.

— Типа того.

— Типа? Или того?

— К нему.

— Класс! А можешь тогда передать ему договор с Мэрией? — и Ритка пытается всучить мне бумаги.

— Давай, — легко соглашаюсь я. — А ты почему не хочешь к нему зайти?

Вообще-то обычно они ладят.

— Да ну его, — пренебрежительно хмыкает Ритка. — Тебя тут три дня практически не было, так он такое устроил... — спохватившись, Ритка косится на молодых людей, но те по-прежнему заняты своим разговором. Тем не менее, придвигается ко мне ближе. — Игорь твой вчера совещание с нашей командой проводил, — тихо начинает она. — Мы решили, он хочет премиальные обсудить. А он вместо этого врезал нам от души.

— За что? — озадаченно смотрю на неё. — У передач вроде нормальные рейтинги...

— Нашел, за что, — Ритка иронично кривит пухлый рот. — Афанасьевой, например, настучал в бубен за её прогулы. — («Ну, это-то как раз правильно», — думаю я.) — Мне всыпал за то, что Таня не притащила на ток-шоу представителя Мэрии. Лиде вмазал за декорации, которые рассыпаются, и параллельно за то же самое врубил главному режиссеру. Славке под страхом смерти вообще запретил по понедельникам пить. В общем, всех охватил и ничего не забыл. — Ритка щелкает пальцами.

— Да? Странно, — замечаю я, одновременно раздумывая над тем, что такие вещи совершенно не в стиле Игоря: Соловьев, которому наши ток-шоу в принципе до фонаря, всегда предпочитал оставлять разборки с командой нашему генеральному. — А с чего это он решил взяться за вас?

— Психологическая разрядка, — неопределенно намекает Ритка и выразительно скашивает глаза на молодых людей.

— То есть?

В это время лифт приезжает на нужный мне этаж, и я машинально делаю шаг из кабины. Ритка быстро выбирается следом за мной.

— Давай тут договорим, — деловито предлагает она и сканирует взглядом шумный холл. Увидев пару знакомых, которые радостно машут ей, небрежно махнула им; показывая, что занята, чиркнула себя ладонью под подбородком, после чего в ультимативной манере потащила меня к окну. — Значит так, — она облокачивается на подоконник, — я тебе про Игоря кое-что расскажу, но ты имей в виду, что мне это под огромным секретом поведала секретарша нашего генерального.

Секретарша нашего главного — это рослая рыжеволосая девица двадцати пяти лет, с большими глазами, не менее впечатляющим бюстом и слухом, как у летучей мыши, который, по словам той же Ритки, позволяет ей улавливать даже ультразвук в кабинете у генерального.

— Короче, — Ритка заправляет выбившуюся прядь волос под очки, — Соловьев на этой неделе пытался очаровать одну высокопоставленную даму из… — Рита называет известный банк, входящий в тройку сильнейших. — Хотел, чтобы она проспонсировала пару наших передач. В рестораны эту даму вечерами водил, то да сё. — Заметив, что я нахмурилась, Ритка морщится. — Сашка, я тебе не о его шашнях с бабами говорю, — одергивает она меня, — с этими заморочками ты и без меня разберешься. Тут дело в другом, — Ритка буквально впивается в мои зрачки, — Соловьев эту даму на рекламу окучивал. Окучивал-окучивал, и в итоге окучил её на десять миллионов. А эта дама, позавчера вечером зависнув с ним в «Сейджи», на следующее утро, не будь дурой, закатилась к нашему генеральному, где и выяснилось, что Игоряша твой ей на десять процентов сверх положенного накрутил. Ты всё поняла?

— Так, стоп, — начинаю прозревать истину я. — То есть ты хочешь сказать, что Игорь пытался эту разницу себе в карман положить? Да ну тебя, — я смеюсь.

— Думаешь, секретарша главного врет? — Ритка прищуривается. — А как насчет того, что наш генеральный сразу после этого провел совещание с финансистами, чтобы разобраться, а не зарвался ли наш Игорь Борисович? И хотя прямых доказательств против Игоря нет — Соловьев твой отбился тем, что на эфирную вилку не посмотрел, а ставку взял по Новому году, где показы стоят дороже, — но дальше, как в том анекдоте: ложечки-то нашлись, а осадок у шефа остался.

«Странно, — думаю я, — вообще-то Игорь никогда не допускал подобные ошибки в расчетах».

«Странно? А на какие шиши он, по-твоему, купил студию на Ленинском проспекте и собирался приобрести виллу в Таллинне, если его годовой зарплаты даже на её аренду не хватит?» — подает голос моё подсознание, и меня буквально передергивает, но не от подозрений в адрес Игоря, а от себя самой, потому что… да потому что просто нельзя голословно обвинять человека!

«Да-а? А что ж ты тогда с Сечиным так себя повела? Вылила на него за три дня ушат грязной воды... Или у тебя к нему особое отношение выработалось?» — подает голос тот, кто живет у меня внутри, и заставляет меня испытать новую порцию стыда за моё поведение.

— Рит, сделай доброе дело, — помедлив, прошу я.

— Давай, — легко соглашается она.

— Попытайся хотя бы не распространять эти сплетни. Соловьева ведь за руку никто не хватал? — Да, я пытаюсь быть справедливой к нему.

— Саш, веришь? Я вообще никому и ничего не собиралась рассказывать, — насмешливо говорит Ритка.

— Но мне же ты сказала? — тихо напоминаю я.

— Ну, спасибо тебе, дорогая, — Ритка раздраженно кивает, смотрит в мои зрачки, делает глубокий вдох и, справившись, наконец, с эмоциями, продолжает уже спокойней: — Саш, как ты думаешь, зачем я тебе это вывалила?

— Ну, очевидно, чтобы предупредить, что генеральный будет копать под Игоря?

— Точно, будет. Но смысл нашего с тобой разговора не в этом.

— А в чем? — бросив взгляд на часы, я завожу назад руки и приваливаюсь к подоконнику.

— А я очень хотела тебе намекнуть, что если у тебя есть желание всё-таки разойтись с Игорем, то сейчас самое время для этого. Соловьеву в ближайшие пару месяцев будет не до тебя: его наш главный пасет, — преспокойно заявляет Ритка.

Услышав это, я вздрагиваю. Впрочем, как я уж говорила, в себя я прихожу быстро.

— Предлагаешь павших добить? — интересуюсь я без тени улыбки, разглядывая синие, абсолютно честные глаза Ритки, в которых нет ничего, кроме уверенности в том, что она дала мне лучший совет в моей жизни.

— Павших добить? — иронично переспрашивает она и ломает бровь. — А при чем тут павшие, если я тебе говорю: брось упиваться жалостью и играть в благородство, или будешь потом себе локти кусать. — Выдав это, Ритка склоняет к плечу голову, о чем-то раздумывает, и в ее глазах появляется знакомый мне огонек. — А хочешь пари? — внезапно предлагает она. — Так, чисто проверить мою интуицию?

— Ну, давай, — пожимаю плечами.

— Так вот, когда я увидела тебя там, в лифте, то мне почему-то пришло в голову, что у тебя… — она фыркает, — что ты… — не сдержавшись, смеётся, — ну, что ты выглядишь, как девушка, которой впервые за полгода встретился тот, для кого она хочет выглядеть.

— Да иди ты на фиг, — сообразив, что она меня раскусила, вспыхнула я.

— Иду, иду. Только скажи, я права? — и Ритка заливается хохотом.

Вместо ответа делаю вид, что собираюсь кинуть в неё договором, который она мне всучила. Ритка, продолжая улыбаться во все свои тридцать два, наклоняется, совершенно по-клоунски изображает, что метёт пол полой шляпы, и при этом пятится задом к нише лифтов. Шарит рукой по стене, пытаясь нажать на кнопку «вверх».

— Кстати, а как там, в «Бакулевском»? — давится смехом она.

— Спасибо, всё нормально. — Я злюсь и одновременно улыбаюсь: Ритка с её ужимками действительно выглядит очень забавно.

— И это главное! — Рита назидательно поднимает палец вверх и заглядывает в приехавший лифт. Убедившись, что так никого нет, перебрасывает ногу через порог, изгибается, чтобы видеть меня, и поёт: — А как там бог ресниц, красоты и секса?

— Какой, какой бог? — я смеюсь.

— Ну, как какой? — заговорщицки подмигивает Ритка и заскакивает в кабину, как кролик. — Ты, Саш, главное, не теряйся!

Увидев, как вытянулось моё лицо, Ритка снова заливается хохотом и нажимает на кнопку. От моего возмездия её спасают лишь захлопнувшие створки дверей лифта и то, что кабина увозит её от меня.

Но, в общем и целом, настроение у меня поднимается.

Впрочем, градус веселья очень быстро скисает, когда я вспоминаю слова, сказанные ей про Игоря. «Неужели Соловьев действительно брал? — начинаю разгонять в голове я, одновременно пересекая холл и раскланиваясь со встретившимся мне знакомыми. — Неужели Игорь, который проработал на канале без малого десять лет, решил вот так, по глупости, подставить под удар собственную карьеру и репутацию?»

Нет, я, конечно, знаю, что Игорь — не ангел, но он далеко и не бес, чтобы вот так беспардонно воровать у канала. Когда я почти вплотную подхожу к «предбаннику», ведущему в его кабинет, я добираюсь и до мысли о том, что лучше всего будет задать вопрос: «Ты брал или не брал?» прямо в лоб Игорю и перестать барахтаться в собственных подозрениях.

«А смысл? — резонно интересуется моё подсознание. — Ну, хорошо, предположим, ты это сделаешь. И что из этого выйдет? Во-первых, ты, так или иначе, но подставишь Ритку, потому что очень несложно вспомнить о том, кто в «Останкино» является твоим источником информации. Во-вторых, либо Соловьев в своих самых лучших традициях выкатит на тебя глаза и устроит тебе разнос, в котором будут преобладать такие пышные фразы, как «как ты могла подумать такое?» и «как ты вообще могла такое сказать?», но за которыми по факту ничего не стоит. Либо, что ещё хуже, Игорь сознается в должностном преступлении. И вот тогда у тебя будет ровно два варианта: или для успокоения собственной совести прочитать Игорю мораль и жалостливо укачать его на груди, что делать ты, по понятным причинам, не хочешь. Или ты можешь поступить так, как посоветовала тебе Марго, то есть уйти от Игоря, разом разорвав паутину из шантажа и лжи, в которую он тебя заманил. Но в этом случае Игорь всё равно на тебе отыграется — вернее, не на тебе, а на «зайце», потому что Соловьев настучит на тебя в органы опеки и попечительства и Даньку ты больше не увидишь».

Последняя мысль заставляет меня замедлить шаг и вжать голову в плечи.

«Мне нужен защитник, — с оглушительной ясностью вдруг понимаю я, — мне нужна помощь, потому что сама я не справлюсь. Да, я пытаюсь быть жёсткой и сильной, жить в царстве теней, нарочно созданном Игорем, постоянно бросаться в атаку, но я не справлюсь сама — я уже не справляюсь, потому что я устала бороться с тенями и страхами и мне очень плохо одной. И всё, что я хочу, это просто забрать «зайца» и прижаться к сильному, волевому плечу, чтобы тихо, почти беззвучно попросить: защити…»

При этих словах в моей памяти возникает только одно лицо. Оно волевое, твердое, умное, но… этот человек мне чужой. И всё, что он хотел от меня — это со мной переспать. И все, что он успел совершить — это выжать меня до капли за три дня и сделать слабой. И он точно не будет считаться со мной, и, уж тем более, не будет разбираться с моими проблемами. Почему я так думаю? Да потому что он сам так сказал, и я ему верю.

«Ну и к черту тогда. А ты — ты сама со всем справишься!» — с ожесточением думаю я и толкаю дверь, ведущую в «предбанник» Игоря.

— Привет, Игорь у себя? — бросая полушубок на ближайший стул, интересуюсь я у вечно недовольной моим появлением секретарши Ларисы.

— Да, а он тебя звал? — враждебно начинает она.

— Ещё как, — киваю и, больше не разбрасываясь по мелочам, пересекаю зону ресепшен.

Стучу в дверь кабинета и распахиваю её. Первое, что я вижу — Игорь, который вместо того, чтобы сидеть в своем кресле, или болтать по мобильному, развалившись на зеленом диване, нервозно, кругами расхаживает по кабинету.

— Привет, — ещё раз здороваюсь я и прикрываю дверь. Игорь отвечает мне кивком головы и указывает подбородком на стул:

— Присаживайся.

— Я ненадолго, мне через десять минут в «Бакулевский» уезжать, — напоминаю я. — Кстати, договор с Мэрией, Марго просила тебе передать, — протягиваю ему бумаги.

— На стол положи, я потом посмотрю, — рассеянно говорит Игорь и рассматривает мое платье. — Хорошо выглядишь, — пресным голосом замечает он.

— Спасибо, ты тоже, — отвечаю я и, пользуясь случаем, рассматриваю его.

«Интересно, и где год назад были мои глаза?» — приходит мне в голову, когда я замечаю то, чего раньше не видела. Воистину, иногда стоит не встречаться с человеком три дня, чтобы понять, что перед тобой — заигравшийся в телевизионного босса мальчик с рано поплывшим слащавым лицом и манерами, за которым — не снисходительность к окружающим, а элементарный страх не произвести на них нужного впечатления. И мне действительно его жаль. Только чем я могу ему помочь? Пойти к генеральному и поручиться за то, что он деньги не брал? Смешно. Утешить чисто по-женски? Но этого я не хочу.

В итоге, просто сажусь на стул и смотрю на Игоря, ожидая, что он мне скажет.

— Как у тебя в «Бакулевском»? — остановившись передо мной, издалека начинает он.

— Спасибо, сегодня переходим к пошаговой разработке сценария, — вполне честно отвечаю я.

— Уже? — удивляется Игорь, но, судя по выражению его глаз, ему это неинтересно.

— Соловьев, слушай, — вздыхаю я, — мне через десять минут кровь из носу надо уйти, иначе я опоздаю. Димка, кстати, ждет меня в машине, внизу.

Да, я отправила Абгаряна туда, чтобы Игорь не попытался отложить нашу поездку.

— Ничего, подождет, — пренебрежительно бросает Игорь. Я поднимаю брови. — Ладно-ладно, сейчас пойдешь, — Соловьев морщится. — Я, собственно, что хотел от тебя… Скажи, а ты не хочешь отказаться от съемок в «Бакулевском»? Предположим, передать это проект Афанасьевой или ещё кому-нибудь …

— То есть? — Я даже выпрямляюсь на стуле. — Зачем? Бюджет ведь подписан, проект одобрен, а руководство уже придумывает, кому потом можно продать показ этого фильма, если он выйдет стоящим. — («А он таким выйдет, я тебе обещаю…»). — Игорь, зачем, объясни? Я не понимаю.

— Ну, я подумал, что это может ускорить наш отъезд в ЕС, — преспокойно произносит Игорь, чем глушит меня, как рыбу динамитом. Такое ощущение, что я всплываю брюхом наверх. И точно так же, брюхом наверх, всплывает рядом со мной наше с Игорем прошлое, в котором было не только плохое, но и хорошее.

«Господи, — проносится в моей голове, — как же всё просто. Как же просто вот так, вдруг узнать, что вас давно ничего не связывает. И все, что осталось тебе — это элементарная жалость к нему — к тому, кто хочет сбежать, ухватившись за тебя, как утопающий за соломинку...»

— Зачем? — говорю я вслух.

— Зачем «что»? — Игорь раздражается и делает вид, что не понимает.

«Зачем ты брал деньги?» — очень хочется спросить мне.

— Зачем ты хочешь уехать сейчас, если мы с тобой договаривались подождать до лета?

— У меня изменились планы, — ледяным голосом отрезает Соловьев. — Вчера я разговаривал с генеральным о своем повышении… — («То есть?.. И кто врет, он или Марго?») — и понял, что мне ничего больше не светит. Свои активы с точки зрения роста карьеры я выгреб полностью и дорос до потолка. — («Да ты же сам ещё месяц назад меня уверял с пеной у рта, что тебе обещали должность вице-президента!») — К тому же, позволь напомнить тебе, что в стране сейчас кризис, заплаты падают, затраты растут, а дальше будет только хуже, потому что…

Но — что дальше, я уже не слушаю. «И почему все всегда приплетают страну? — думаю я. — Причем тут страна, Господь Бог, псевдо-завистники и почему у одних все всегда получается, а у других вечно все виноваты? Соседи, недоброжелатели, коллеги, злой рок и Бог знает, кто ещё…» Но, по большому счету, сейчас мои философствования ни к чему, так что я просто качаю головой:

— Нет, до лета я помочь тебе ничем не смогу.

— Почему? — на полном скаку осекается Игорь.

— Потому что без Данилы я никуда не уеду.

— Ах да, хорошо, что напомнила, — Игорь фальшиво смеется, прихватывает стул и садится напротив меня. — Совсем забыл, — поправляет пиджак, преувеличенно-аккуратно раскладывает на груди галстук. — Знаешь, что я сделал вчера, вечером? Я подал документы на усыновление Данилы.

Пауза. После чего в моей голове буквально возникает взрыв. И если раньше я просто плавала брюхом вверх, то сейчас мне кажется, что меня подкинуло в воздух и выбросило на берег, приложив о землю с высоты метров в двести.

— Ты… что ты сделал? — не веря ушам, спрашиваю я.

— Документы подал, — со снисходительной улыбкой повторяет Игорь и, кажется, с удовольствием наблюдает за выражением моего лица, на котором сейчас одно потрясение. — Ну, что ты окаменела?

— Ещё раз: ты — что ты сделал? — медленно повторяю я.

— О Господи, да документы на усыновление подал! Я же тебе обещал? — манерно вздыхает Игорь и откидывается на спинку стула. Расставляет ноги, постукивает подошвой ботинка о пол, изгибает брови: — Мы же так с тобой договаривались?

— Мы договаривались, что сначала я ребенка вылечу! — моментально вскипаю я и, стараясь держать себя в руках (а заодно, и не вцепиться ногтями в лицо Игоря), кладу ногу на ногу.

— Отлично, вылечишь его в Эстонии, — усмехается Игорь. Судя по тону его голоса, мое поведение его забавляет. Но недолго, потому что я кладу ладони на подлокотники стула и, постукивая ногтями по кожаной обивке, говорю:

— Не получится, дорогой. Данилу через пару недель операция ждет.

У Игоря, который этого явно не ожидал, расширяются зрачки.

— Мда, проблема, — задумчиво цедит он.

— Да, проблема, — передразниваю я. — А потом у ребенка будет длительный реабилитационный период. И ни в какую страну я Даньку не повезу до тех самых пор, пока он не встанет на ноги.

Я говорю это, старательно подбирая слова, пытаясь не нагнетать лишнего, может, даже спустить ситуацию на тормоза, сохранив ровный тон и такую же ровную позицию. «Главное — не поддаваться истерике, что бы он ни говорил и как бы себя ни вел», — напоминаю я себе. Меня тут словно и нет — так, одно изображение. Потому что сама я в другом месте: там, где до зубовного скрежета, до вопля и до брызнувших из глаз слез я ненавижу себя за то, что мальчик с больным сердцем стал предметом для торга. Как стал и моим сильным плечом и рукой, за которые я цепляюсь, чтобы не дать человеку, который полгода назад сломал меня, ещё раз меня разрушить. А ещё я думаю о том, что случись этот разговор с Игорем три дня назад, и я бы, скорей всего, дала Соловьеву выплеснуться. Спросила бы, из-за чего он так спешно хочет сменить российский паспорт на эстонский? Пожалела бы его или, вообще, промолчала и не мешала ему плыть по волнам вранья и придуманного им сценария.

Так я сделала год назад. Так бы я сделал позавчера, вчера, но — не сегодня. Потому что сегодня мне плевать на его угрозы, а ещё потому, что я от него очень устала.

— Игорь, — я медленно поднимаюсь со стула и, обхватив ладонями кожаную спинку, задвигаю стул обратно к столу, — послушай меня, — тру лоб, — я все понимаю: и то, что у тебя кризис, и что ты хочешь поскорее уехать, и что идея купить в Таллинне недвижимость давным-давно свила гнездо у тебя в голове, и что на канале у тебя, видимо, появились проблемы. Но я тебе русским языком повторяю: Я. Никуда. Не уеду. И до тех пор, пока Данила не встанет на ноги после операции, которую ему проведет врач, которого я видела и которому я имею все основания доверять, все твои телодвижения относительно усыновления — пустой звук, потому что… — я поворачиваюсь к нему, — я костьми лягу, но сделаю так, что ты не сможешь спекулировать на Даниле. Кстати, так, чисто для сведения: органы опеки и попечительства всё равно у него спросят, хочет ли он, чтобы ты его усыновил, а он скажет, что не хочет.

— Предпочитаешь оставить его в детдоме? — Игорь тоже поднимается со стула и с высокомерным видом сует руки в карманы брюк. Переваливается с пятки на носок — примерно так, как делал Сечин вчера в ординаторской «Бакулевского». Только тогда мы с ним обсуждали не Даньку, а Димку. А ещё этот человек никогда не пытался меня шантажировать.

— Я, Игорь, предпочитаю на текущий момент оставить все, как есть, — отвечаю я. — Хочешь — продолжай собирать документы. Но только попробуй… — я упираюсь рукой в стол, — только попробуй хитростью или обманом использовать ребенка, как способ умотать из страны. Потому что тогда я настучу на тебя в службы ЕС, и тебя за границу даже в турпоездку не выпустят.

— Ты… ты белены объелась?! — вскрикивает Игорь. Его глаза темнеют, лицо наливается алой краской. — Ты… ты соображаешь, что ты говоришь? Ты кому грозишь?

— Да, безусловно, — киваю я. — И если это все, что ты хотел мне сказать, то на сегодня наш разговор окончен.

Разворачиваюсь и, не оглядываясь на Игоря, который стоит в центре своего нарядного кабинета и беззвучно хватает ртом воздух, берусь за ручку двери. Позади меня раздается грохот перевернутого стула, быстрые, явно взбешенные шаги, и Игорь резко хватает меня за запястье.

— Руки, — голосом, который меня саму напугал, напоминаю я и оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Игорь разгоняет другую руку — то ли чтобы влепить мне пощечину, то ли чтобы оторвать меня от двери. Прищуриваюсь: — Только попробуй.

— И — что ты сделаешь? — Игорь довольно зло улыбается, но руку, тем не менее, опускает и вдруг начинает истерично хохотать. — Господи, надо же, а? — Смеясь, он отходит и плюхается на свой красивый диван, который жалобно скрипнул под его немаленьким весом. — Нет, ну ты подумай! — Игорь прячет в ладонях лицо, трясет головой. — Я, идиот, взял ее на канал, пристроил, всему научил, даже врача для её мальчишки нашел, а в ответ получил вот такую суку!

— Вот именно, — вполне философским тоном заключаю я, открываю дверь и выхожу в «предбанник». Смотрю на зависнувшую над стулом Ларису, которая с испуганным лицом прислушивается к тому, как Игорь истерично смеется.

— Туда… туда можно? — зачем-то спрашивает она у меня, что, вместе с растерянным выражением ее лица, выглядит даже забавно.

— Не знаю, постучи, — предлагаю я.

Прихватываю свой полушубок и прогонами останкинских коридоров следую к лифтам. Спустившись, выхожу на улицу и, застегиваюсь, иду к парковке, искать «Хонду», Димку — и человека, по которому я успела соскучиться.

***

Примерно через два часа я стою в вестибюле «Бакулевского» с полным ощущением, что у меня дежавю: то же место, тот же турникет, так же не пускающий меня внутрь охранник. Впрочем, от вчерашней картинки ситуация отличается тем, что рядом с мной насмешливо топчется Димка, а упрямого молодого человека в форме ЧОПа сменил кряжистый мужчина лет пятидесяти, с широкими плечами и тяжелой, выбритой до синевы, челюстью.

— Вы к Сечину? — голосом, привыкшим отдавать команду «кругом марш!», гаркает он.

— Да, — киваю я, делая осторожный шажок к турникетам.

— Одну минуту! — Охранник останавливает меня категоричным взмахом руки, второй прижимает к уху телефонную трубку быстро нащелкивает трехзначный номер и рапортует: — Приветствую, это Быков с поста номер два. Вы просили позвонить, если к Сечину придут. Что?.. Да, внизу стоят… Да, двое: Александра А… Аас…

— Аасмяэ, — подсказываю я.

— Асмяэ, — повторяет охранник, — и молодой человек по фамилии Абгарян. Что?.. Так точно! — Охранник вешает трубку и произносит чуть мягче: — Вас просили здесь подождать, за вами сейчас спустятся. Можете пока присесть, — и он указывает мне на до боли знакомый диван под колонной с зеркалом, после чего кивает женщинам, которые стоят в очереди позади нас: — Подходите!

— Ничего так, тепленько тебя здесь встречают, — язвительно комментирует Димка. — И что, тут так всегда?

— Не поверишь, в первый раз, — отрезаю я.

Абгарян, красноречиво хмыкнув, но промолчав, берет сумку и лениво ползет к дивану. Плюхается на него и, обняв наш багаж, закрывает глаза. Черные ресницы отбрасывают тени на его смуглые щеки. Я принимаюсь измерять шагами холл, стараясь ступать так, чтобы попадать носком одной ступни в пятку другой.

Кошусь на электронные часы, висящие над входом (счетчик перепрыгивает с деления 17:05 на 17:06), на Димку («Симпатичный парень, но до чего же вредный характер!»), на охранника («Ну и челюсть, такой пополам можно перекусить») — одним словом, куда угодно, только не на лифты, откуда сейчас, по моим расчетам, должен появиться Сечин. Спохватившись («Как я выгляжу?»), бросаю взгляд на себя в зеркало и одновременно с этим краем глаз ловлю, как в одной из лифтовых ниш разъезжаются двери, выплескивая в холл толпу людей, от которой отделяется потрясающая брюнетка Карина. Сегодня на Карине надет короткий белый халат, под ним — такое же короткое черное платье плюс элегантные «лодочки» на каблуке высотой сантиметров в десять. Плавно покачивая чуть полноватыми бедрами, которые нисколько её не портят, а, скорей наоборот, подчеркивают убийственную женственность её фигуры, Карина подходит к охраннику, что-то ему говорит, и тот, к моему удивлению, указывает ей на нас с Димкой. Дальше меня ждет ещё большее потрясение, потому что Карина раздвигает в улыбке сочные губы и совершенно по-дружески машет мне, показывая, чтобы я подошла к турникетам.

— Дим, — медленно говорю я, — вставай. За нами пришли, кажется.

«И кажется, — думаю я, — мне это начинает не нравиться…»

— Н-да? — Димка без особого энтузиазма приоткрывает левый глаз и, почесав шею под воротом водолазки, поднимается. Забирает сумку, которую успел переложить на диван, вяло закидывает её на плечо, поворачивается — и то, что происходит после, заставляет меня жутко пожалеть о том, что я уже никогда не смогу запечатлеть выражения лица Димки, чтобы впоследствии размножить эти снимки и в отместку Абгаряну украсить ими весь наш останкинский бизнес-центр.

— Господи, кто это? — выдыхает Димка. — Саш, ущипни меня...

— Как, прямо при ней? — хмыкаю я, прозревая наконец весь смысл происходящего. Нет, надо, конечно, обладать изощренным умом и чувством юмора Сечина, чтобы догадаться подсунуть моей останкинской «дуэнье» Бакулевскую красотку Карину, которой никакая отечественная телезвезда в подметки не годится. Оригинально, простенько и со вкусом — короче, Сечин-style.

— Только попробуй! При ней… — Димка даже отодвигается от меня. Спохватившись, ревниво крутит головой: — Слушай, а кому она машет?

— Как кому? Конечно, тебе, — я продолжаю паясничать, одновременно раздумывая, а не воспользоваться ли мне ситуацией и не подыграть ли Димке, чтобы хитроумный прощелыга в белом халате пожалел о своей выходке? И вот тогда будет Саша-style.

— То есть, мне? — Димка с подозрением глядит на меня.

— О Господи, да пошли уже! — Фыркнув ему, я вполне дружелюбно улыбаюсь Карине и делаю шаг к турникетам. Слышу, как позади меня ускоряется Димка. Обернувшись, вручаю ему пропуска. Абгарян, обогнав меня, протягивает их охраннику, но при этом не сводит с Карины жадных и ищущих глаз. Карина снисходительно улыбается, но выглядит так, словно давным-давно знает, какое впечатление она производит на окружающих мужчин и смертельно устала от этого.

«А вот это уже интересно», — думаю я и мысленно ставлю «галочку».

— Добрый день, вы Александра Аасмяэ? Это вас я вчера видела у ординаторской? — Карина переводит взгляд на меня, улыбаясь гораздо искренней.

— Добрый день, да. А вы?.. — делаю красноречивую паузу, намекая, что она не представилась.

— Карина Мцехарулидзе, ординатор, последний курс Сечина.

«Грузинка? Судя по фамилии, смуглому лицу и теплым черным глазам — да».

— Очень приятно. А это наш сценарист, Дмитрий Абгарян. — Я уступаю место Димке, который стоит позади меня и чуть ли не роет плитку ботинком.

— Очень приятно, — дружелюбно, но сухо кивает Карина, которая вблизи выглядит ещё лучше, чем издали.

— И мне, — моментально отзывается Димка.

— Пойдемте? — предлагает Карина и направляется к лифтам.

— Безусловно, — подхватывает Абгарян и, настраивая свой чисто мужской навигатор, начинает забрасывать Карину теми вопросами, которые обычно задаёт молодой человек, чтобы разговорить понравившуюся ему девушку.

— А вы здесь работаете? А чем вы занимаетесь? Ах, вы пока ещё учитесь? А как будет называться ваша профессия? — почти без пауз долетает до моих ушей.

Карина отвечает быстро, охотно, но преимущественно односложно и пытается вызвать лифт. Димка, подсуетившись, первым нажимает на кнопку и получает в ответ мимолетную благодарную улыбку Карины.

«В принципе он ей нравится, но у нее кто-то есть», — прихожу я к выводу, профессионально (и по-женски) оценив все улыбки и взгляды Карины, брошенные ею на Димку. Увы, в них нет ни смущения, ни теплоты, ни даже грамма кокетства. И это меня совершенно не радует, потому что я — чего уж греха таить? — начинаю бояться, а нет является ли этот «кто-то» Сечиным.

«Посмотрим», — неопределенно обещаю себе я, заходя в лифт следом за Димкой. Наблюдаю, как Карина нажимает на третий этаж. «Так мы в музей едем? Отлично, будет шанс по душам поболтать с Вероникой Андреевной».

Пока я мысленно радуюсь, Карина поворачивается ко мне:

— Саша… простите, а вы не против, если я буду вас так называть? — с чисто грузинской вежливостью спрашивает она. Киваю в ответ с чисто эстонской галантерейностью. — Саша, Арсена Павловича сегодня не будет, но он просил показать вам медцентр. Я решила начать с музея. Вы как, не против?

— Нет, конечно, — отзываюсь я, одновременно гадая, какого черта затеял Сечин и почему сегодня его в «Бакулевском» нет? — А Вероника Андреевна сейчас в музее? — забрасываю я удочку.

— Ах, вы уже были там … — у Карины потухают глаза.

— Я не был! — встревает Димка и, пользуясь тем, что стоит в пол-оборота ко мне, выразительно щиплет меня за запястье.

— Ничего страшного, я ещё раз посмотрю, — украдкой отпихиваю его руку. — А Вероники Андреевны нет, потому что она… Простите, она хорошо себя чувствует?

«Все-таки не шутка — девяносто пять лет. Да и погода сегодня на редкость мерзкая...»

— Нет, нет, с ней все хорошо, — уверенно отвечает Карина, — просто сегодня она у нас дома. В смысле, она у себя дома — она с внучкой сидит.

«Так, а ты почему сначала сказала «у нас»?» — начинаю разгонять в голове я и ещё более вежливо интересуюсь:

— Надеюсь, с внучкой тоже всё хорошо?

— Да-да, всё хорошо, — смущенно лепечет Карина и делает вид, что поправляет сережку. Смотрит на счетчик этажей. — А мы уже приехали! — с явным облегчением выдыхает она и быстро, первой выходит из лифта.

— Карина, а кто же тогда экскурсию для нас проведет? — выйдя следом за ней, я прислушиваюсь к стрекоту ее каблуков и одновременно рассматриваю освещенные стеклянные стены музея. Это глупо, конечно, но мне почему-то кажется, что сейчас откроется дверь, оттуда с улыбкой появится Сечин, и…

— Сашка, только попробуй мне интригу с девчонкой сорвать, — как ледокол, сердитым шепотом врезается в мои мысли Димка.

— Можно подумать, что у меня на тебя планы, — успеваю язвительно бросить я, прежде чем Карина, сделав изящный пируэт на каблуке, разворачивается к нам и торжественно объявляет:

— А экскурсию для вас проведу я!

«А она ничего так, умная и толковая», — примерно через десять минут вынуждена признаться я, понаблюдав за тем, как Карина, внятно и четко изложив историю «Via Sacre», переходит к витрине, где стоят скульптурные портреты профессоров Бакулева и Бураковского.

— А когда началась хирургия сердца в СССР? — явно что-то обдумывая, Димка прищуривается на неё.

— Двадцать четвертого сентября 1948 года, когда Александр Николаевич Бакулев выполнил первую операцию при врожденном пороке сердца — перевязку открытого артериального потока, — уверенно шпарит Карина. — Хотите, покажу операционный журнал с протоколом этой операции?

— Будет очень интересно взглянуть, — снисходительно соглашается Димка.

«Сто процентов, она у Тригориной научилась», — мстительно думаю я, и мне очень хочется задать Карине вопрос, а в каких, собственно говоря, она отношениях с Вероникой Андреевной? Но это не то, что можно спросить у мало знакомого человека, так что я предпочитаю промолчать и отойти к стенду с изображением операционной 1959 года.

Рассматривая старые, изъеденные временем снимки, ловлю себя на мысли о том, что через три дня, когда придут результаты анализов Даньки, мне надо будет позвонить Савушкину и подъехать к Литвину, чтобы договориться с ним о дате проведения до дрожи пугающего меня исследования — того самого, при котором, по словам Литвина, «зайцу» в сердце введут катетер, после чего нам с Данькой озвучат наш окончательный приговор, и «заяц» ляжет на операцию. И это очень пугает меня. «По крайней мере, — утешаю себя я, уныло уткнувшись носом в фотографию допотопной операционной, — «зайца» ждет не этот стол с ужасной, желтой от стерилизации, простыней, а совсем другая история».

Но от этой, другой истории, мне тоже не легче, потому что «зайца» я, наверное, не доверила бы никому, кроме, пожалуй, Сечина. Но Арсен детей не оперирует, он сам так сказал. Что касается Литвина, то какой он хирург, я не знаю. Хотя руки у него крепкие и очень сильные. Когда я уже прихожу к мысли о том, что, вообще-то, стоило поинтересоваться у Литвина, кто, а главное, где будет оперировать «зайца», Димка, отвлекшись от любования ногами Карины, припоминает, зачем он, собственно говоря, находится тут и бежит к сумке, оставленной им у входа. Выгребает «планшетник» и, спохватившись, оборачивается к девушке:

— Карин, слушай, а здесь можно снимать? — совершенно по-свойски интересуется он.

«Как, они уже успели на «ты» перейти? Ничего себе, быстро Димка работает…»

— Ну, если съемки официальные, то нужно взять разрешение, — задумчиво тянет Карина.

— Да нет, это не официально. Это мне для работы нужно.

— А-а, ну тогда можно, наверно... Только фотографии без разрешения никуда не выкладывай, хорошо?

— Как можно, без разрешения? — хмыкает Димка и, удерживая подбородком «планшетник», прихватывает пару стульев. Нагруженный этим добром, возвращается обратно к Карине.

— Так, — чуть сдавленным голосом («планшетник» всё ещё прижат подбородком к его груди) начинает он, ставит стулья и перехватывает («планшетник» рукой, — садись и ещё раз повтори, почему лечение ритмов сердца и проводимости считается наиболее сложным в кардиохирургии? Кстати, — поворачивается ко мне Димка, вспомнив, что я существую, — присядешь с нами? Могу тебе стул принести.

— Нет, спасибо, я уже насиделась в машине.

— Как хочешь… Карина! — зовет Абгарян и хлопает ладонью по стулу. Карина, бросив на меня виноватый взгляд (словно извиняясь, что увела у меня Димку), тем не менее, охотно присаживается рядом с ним, и эти двое с энтузиазмом принимаются за работу.

Покосившись на этот своеобразный Останкинско-Бакулевский дуэт, которому я сейчас объективно не нужна, я подхожу к сумке. Вынимаю сигареты и выхожу в холл. Ищу выход на лестницу. Немного подумав, толкаю выкрашенную серым дверь, которая, судя по бело-зеленому знаку с бегущим человечком, как раз и ведет туда, куда мне нужно, и выбираюсь на лестничную площадку. Пахнет сыростью и бетоном. Провожу пальцем по перилам. Убедившись в отсутствии пыли, облокачиваюсь и смотрю вниз, на убегающие ступени. Сую сигарету в рот, чиркаю зажигалкой и — ё-ты-моё! — вижу на противоположной стене табличку с перечеркнутой сигаретой. Курить, откровенно говоря, хочется до безумия, но представив, как меня под белые руки с позором выводят из «Бакулевского» плюс последующий за этим едкий комментарий от Абгаряна и, что ещё хуже, от Сечина, чертыхаюсь и бросаю сигарету обратно в пачку. «Так я с вами вообще курить завяжу», — злобно думаю я. Ещё бы: в «Бакулевском» курить нельзя, в поликлинике — нельзя, в детском доме — нельзя, при Даньке тоже нельзя. Ну и где тогда можно?

С этими мыслями (и в соответствующем настроении) возвращаюсь обратно в музей, пообещав себе завтра купить жевачку.

— А, это ты? — услышав мои шаги, рассеянно поднимает голову Димка. — Слушай, а мы тут почти всё закончили.

«Он что, вообще не заметил, как я выходила?» Рассматриваю Карину, безмятежно поправляющую в ухе сережку.

— Значит так, милые девушки, — Димка встает, — вы пока чем-нибудь займитесь — поболтайте, погуляйте или просто так посидите — только, ради Бога, не трогайте меня хотя бы минут десять, потому что я хочу кое над чем подумать.

Выдав это, Абгарян забирает «планшетник» и, покрутив головой в поисках подходящего места, отходит к окну, где стоит третий стул. Садится, по привычке стекает на копчике вниз, широко расставляет ноги и, беззвучно шевеля губами, утыкается в дисплей. Карина тоже поднимается и медленно подходит ко мне, наблюдая за тем, как я прячу в сумку сигареты.

— Я не курила, — на всякий случай предупреждаю я.

— Я так и поняла. У меня бывший мой курит, — и Карина с грустным лицом машет перед носом ладонью, показывая, что курильщиков по запаху можно узнать за версту. Указывает подбородком на Димку: — А Дима что сейчас делает?

— Распаковывает синопсис сценария, — выпрямившись, поясняю я, глядя на Карину чуть сверху вниз (я её повыше). Карина округляет глаза. — Ах да, прости, — спохватываюсь я, — если объяснить нормальным языком, то Дима сейчас занимается тем, что набрасывает поэпизодный план сценария, или, как мы говорим, пишет биты.

— Понятно, — неуверенно тянет Карина. — А фотографии музея ему зачем?

— А Дима продергивает их в сценарную канву, чтобы расставить акценты и понять, чего не хватает.

Карина, уважительно взглянув на Абгаряна, снова переводит любознательный взгляд на меня:

— А вы всегда вместе работаете?

Киваю:

— Да, почти всегда.

— А можно, я у тебя ещё кое-что спрошу?

В этот раз просто киваю.

— Я никогда не была в телецентре, — чуть смущенно признается Карина, — а мне… ну, мне бы очень хотелось узнать, как у вас всё устроено?

— Хочешь на экскурсию или просто поговорить? — невольно копируя стиль Сечина, приподнимаю брови, и Карина смеётся:

— Да, хочу на экскурсию, но сначала просто поговорить. И мой первый вопрос: а у вас действительно в массовку ток-шоу нанимают артистов?

— Нет, конечно. Где же мы столько денег на актеров найдем? — иронизирую я совсем уж в духе Сечина, но, не желая обидеть Карину, принимаюсь рассказывать ей о том, как пишется сценарий, как происходит набор на кастинг, как снимается передача — одним словом, все то, что вы от меня уже слышали. Карина вникает, кивает, забрасывает меня вопросами, пару раз вставляет весьма подходящие к случаю шутки, и в какой-то момент я ловлю себя на мысли о том, что по-человечески ей симпатизирую. «Наверное, я бы могла подружиться с ней», — разглядывая её, думаю я. Да, наверно, могла. Если б только не один человек — Сечин. Потому что надо быть Мисс Само Добродушие или, простите, Мисс Глупость, чтобы близко сойтись с той, кто является твоей потенциальной соперницей. То есть общаться, разговаривать и пить кофе с ней по моей логике можно, а вот дружить — нет, потому что дружба для меня всё-таки означает доверие. А я не готова доверять и довериться женщине, у которой могут быть свои планы на Сечина. Впрочем, есть ещё один важный момент, который никак не отпускает меня.

— Карина, скажи, пожалуйста, — ровным голосом начинаю я, — а это Арсен Павлович попросил тебя встретить нас?

— Нет. Если честно, то я сама вызвалась. — Увидев лёгкое недоумение в моих глазах, Карина фыркает. — Понимаешь, — принимается непринужденно объясняться она, — Арсен сегодня весь день на дежурстве в клинике. Но утром у него всегда обход с нашей ординатурой. Вот сразу после обхода он и сказал, что сегодня к нему приедут из телецентра, и поинтересовался, кто из нас сможет показать журналистам «Бакулевский»? Вызвались трое: два ординатора и я. Но ребят Арсен сразу отмел, потому что у них в четыре семинар по профилактике, а я осталась. Мне, откровенно говоря, было очень интересно увидеть живьём людей из «Останкино».

«А мне — пообщаться с тобой, потому что теперь я знаю, что он для тебя просто Арсен», — думаю я, и колючая, острая, едкая ревность серной кислотой начинает жечь меня изнутри. И хотя у меня по-прежнему нет прямых доказательств личных отношений Карины и Сечина, от этого моя ревность не становится менее болезненной. И мне нестерпимо хочется оцарапать Карину взглядом, словом, колкостью, но… Карина-то тут причем, спросите вы? Вот именно: ни причем. Никто не виноват, что у них с Сечиным отношения.

«Или — их все-таки нет? Тогда почему я так сильно ревную его? Ведь мне он не принадлежит… И вообще, — осеняет меня, — почему я постоянно за него всё додумываю и почему я не могу спокойно реагировать на него, как реагирую на Ритку, Димку, того же Игоря?» Но ответ настолько близок, прост и лежит на поверхности, что несложно понять, что случилось со мной: я увлеклась Сечиным.

К счастью, затянувшуюся паузу заполняет жизнерадостный вопль Димки.

— Всё готово! — голосом Колумба, увидевшего Америку с борта своего корабля, восклицает Абгарян, и Карина, переглянувшись со мной, смеется. — Я говорю, я с битами разобрался, — чуть обиженно поясняет Димка и, усевшись на стуле повыше, принимается раздраженно постукивать себя по колену «планшетником». — И единственное, чего мне пока не хватает до полного счастья, так это понимания, как выглядит ваш профильный телемедицинский центр, ну и самой операции на открытом сердце. Когда это можно посмотреть? — Димка прищуривается на Карину.

— Что, прямо сейчас? — ошарашенно моргает та.

— Да нет, могу дней на пять удовольствие растянуть, — ухмыляется Абгарян, а до меня доходит, что Димка решил основательно здесь прописаться, чтобы быть поближе к объекту своих сексуальных желаний.

— Дней на пять?! — ужасается Карина, и по её лицу скользит не то тень, не то мысль, а, скорей всего, обе сразу.

Явно что-то обдумывая, Карина разворачивается к витрине, поправляет в ухе сережку, долго — почти минуту — изучает в стекле отражение своего потрясающего лица и поворачивается к нам, причем её глаза начинают мерцать и искриться, как у волшебницы.

— А вообще-то, можно, — ни с того, ни с сего решительно заявляет она. — Но сегодня, к сожалению, побывать в телемедицинском центре у вас не получится, потому что там проходят профильные занятия. А вот насчет операции на сердце… Ну, здесь нужно поговорить с Арсеном, причем, сделать это можно прямо сейчас. У вас какие планы на семь?

— В смысле? — моргаю я от внезапности перехода и одновременно ловлю сердитый взгляд Абгаряна, в котором просьба, мольба, а до кучи ещё и угроза виртуально намять мне бока, если я сейчас, что называется, попробую соскочить.

— В том смысле, — безмятежно поясняет Карина, — что у нас есть одна традиция: каждый раз перед сессией Арсен собирает нашу ординатуру в кафе — оно, кстати, здесь неподалеку, — мотивируя это тем, что… — Карина фыркает, — после сессии многим будет не до веселья.

— Это почему? — с интересом встревает Димка.

— Почему? Да потому что после зачета у половины ординатуры будет «неуд» стоять1 — и Карина со знанием дела смеется.

«Ну да, а ты у него, конечно, круглая отличница», — едко думаю я, а вслух говорю:

— Спасибо, конечно, но Арсен Павлович нас в кафе не приглашал.

— А причем тут Арсен Павлович, если мы не снимаем «Успенское» и даже не арендуем там отдельный зал? — Карина удивленно приподнимает брови. — Вход туда свободный, а напитки… ну, — она небрежно пожимает плечами, — поскольку большинство у нас на машинах, то спиртное мы практически не заказываем. Но если вам просто так прийти туда неудобно, то давайте считать, что я вас туда пригласила. Могу же я, в конце-то концов, угостить бокалом вина понравившихся мне журналистов? — смеется Карина, пародируя фразу из какого-то старого фильма[18]. И, в общем, всё идет чудесно и хорошо, если б только в глазах Карины не прыгали чертенята.

«А девушка-то очень себе на уме», — думаю я. Впрочем, я, как известно, тоже давно не ангел. К тому же кафе «Успенское» я, как ни странно, знаю, вход туда действительно свободный, а мысль о том, что там я смогу окончательно разобраться с вопросом, какие отношения связывают Карину и Сечина, заставляет меня поставить три больших плюса против одного жирного минуса, так что я говорю:

— Ладно, спасибо, приглашение принимается.

При этих словах Димка, который смотрел на меня с немым ужасом в темных глазах, выдыхает со звуком спущенного шарика.

— Карина, мы тебя подвезем, — предлагаю я.

— А спиртное тогда за мой счет, — с чисто армянской щедростью добавляет Абгарян.

«Ну всё, — крутится в моей голове, — я — не я буду, если Димка не напоит в дрова половину Сечинской ординатуры».

— Идет, — не подозревая о том, какой градус армянских щедрот её ждет, Карина озабоченно глядит на часы. — Тогда, поскольку сейчас почти полседьмого, а сбор у нас назначен на семь, и Арсен опоздавших не любит, то нам лучше идти собираться. Вы как?

При этих словах Димка встает и принимается энергично запихивать мне в сумку «планшетник».

— Карина, — пользуясь тем, что он отвлёкся, решаю поинтересоваться я, — а может, тебе стоит сначала позвонить Арсену Павловичу и предупредить его о нашем появлении?

— Да ну, — легкомысленно надувает губы Карина. — Ты с ним знакома? — Киваю. — Ну вот, он тебя знает. И, кстати, он хорошо о тебе отзывался, так что, по-моему, он вам только обрадуется.

«Ага, представляю себе, как Сечин обрадуется», — думаю я, но что-то уже бьётся, трепещет и прорастает внутри меня, убивая всю мою злую иронию на корню, потому что… Да. Потому что мне приятны слова Карины.

В итоге, мы с Димкой спускаемся в вестибюль, где ожидаем Карину, которая, по ее словам, должна забежать в ординаторскую, чтобы забрать сумку и домой позвонить. Погоняв в голове кое-какие мысли, хочу всё-таки предупредить Димку.

— Абгарян, — медленно начинаю я, глядя на себя в зеркало и застегивая полушубок, — это, конечно, не мое дело, но ты с Кариной поосторожней.

— Она что, не совершеннолетняя? — пугается Димка и манерно закрывает ладонью лицо. Трясет головой. — Какой ужас! А я, представляешь, даже не догадался у неё паспорт спросить, — паясничает Димка.

— По-моему, у Карины кто-то есть, — не ведусь на его шуточки я.

— Многообещающее начало, — Абгарян убирает руку от лица и из-за моей спины принимается наблюдать в зеркало, как я, морщась, выдергиваю из-под ворота полушубка косу. — Так, ладно, забавы в сторону. Она тебе что-то сказала? — уже серьезно спрашивает он.

— Сказала. Она сказала, что её бывший курит. Не курил, а курит. Улавливаешь разницу?

— У тебя паранойя? Да она оговорилась, наверное. — Димка небрежно машет рукой, ловит мой взгляд и наконец догоняет: — Или, подожди-ка… ты что, хочешь сказать, что её бывший — не бывший?

Вместо ответа пожимаю плечами: нет ничего хуже ситуации, когда ты не можешь доказать то, что говорит тебе твоя интуиция. И хотя с Сечиным она у меня практически никогда не работает, во всех остальных случаях я неплохо переключаюсь с логики на шестое, исконно женское чувство. Димка внимательно глядит меня:

— Саш, факты есть?

— Фактов нет, — честно признаюсь я. — Считай, что чутьё сработало.

— Ага, чутье у неё, — иронично кивает Димка. — За год я уже насмотрелся, как ты этим чутьем ситуации в «Останкино» моделируешь. Вот что, я тебе сейчас тоже кое-что расскажу, только без передачи Карине… — Абгарян пристально глядит на меня, и я вижу хитрый блеск в его темных глазах. — Саш, Карина, конечно, девочка экстра-класса и всё такое, но я ещё не сошел с ума, чтобы махаться из-за неё с каким-то её бывшим чёртом.

— В любом случае, мы с тобой уже согласились на поездку в кафе, — притворно вздыхаю я. — Но раз ты ни в чем не уверен, то можем попробовать дать задний ход. Могу соврать, что нас вызвали в телецентр.

— Вообще-то для сценария мне нужен Сечин, — напоминает Димка. — Это ведь он у нас главный герой по твоей задумке?

— Ладно, хорошо, едем в кафе. — Я прикусываю губы и мысленно бью себе по башке за то, что волей-неволей, но всё-таки подставила Димку. А с другой стороны, на что я вообще рассчитывала, выставив Димку, как щит? Но Абгарян действительно нужен мне для работы. Короче, хоть снова по голове себя бей... — А что с бывшим Карины делать, если он тоже в кафе? — интересуюсь я.

— Не знаю, — Димка неуверенно пожимает плечами и зачем-то разглядывает свои руки, — но в принципе можно попробовать разыграть наш новогодний сценарий.

— Ах, это… — я слабо улыбаюсь, совершенно некстати вспомнив, как Димка чуть ли ни с боем выдирал меня у какого-то подвыпившего молодого человека, подсевшего за наш столик, когда наш канал под Новый год снимал ресторан. (Кстати, не помню, куда тогда делся Игорь? Кажется, отходил со спонсорами поболтать? Впрочем, уже без разницы…)

— Ну что, сыграешь за меня? — интересуется Димка, а я с грустью думаю о том, что в чем-то мы всё-таки пара: как-никак, год работаем вместе и успели неплохо друг друга узнать.

— Хорошо, — соглашаюсь я, — давай.

— Класс! Так, подожди-ка… — и Димка из-за моей спины придирчиво рассматривает себя в зеркале. Напускает на себя вальяжный вид и пятерней, быстро, приглаживает назад волосы, почти в точности копируя выражение лица и прическу Игоря, после чего подставляет мне локоть: — Прошу, дорогая, — жеманничает он.

— Спасибо, дорогой, — я смеюсь и, подыгрывая ему, пропускаю кисть в «баранку», образованную его рукой.

— Не за что, детка, — продолжает кривляться Димка, но при этом мягко накрывает теплой ладонью моё запястье. За этим занятием и застает нас Карина.

— О! — Запахнув короткое меховое пальто, она по-детски округляет губы, складывая их в маленькую букву «о», но при этом в её глазах нет ничего, кроме обычного удивления.

«Вот и отлично, — думаю я, — с тобой и твоим бывшим мы частично разобрались. А что касается Сечина, то с ним я как-нибудь сама разберусь, не подставляя Димку…»

«…А вообще-то, как ни крути, но нет ничего хуже, когда твои подозрения оказываются твоей четко работающей интуицией.» Примерно с такими мыслями я через двадцать минут поднимаюсь на веранду кафе по каменным ступеням расчищенной от снега лестницы. Состав прежний: Карина, я, Димка. Сдаем в гардероб верхние вещи. Карина знакомит нас со встречными молодыми людьми примерно её возраста. Звучат имена: Женя, Ваня, Сережа. Улыбаясь, здороваюсь. Кто-то из ординаторов протягивает мне бокал с белым вином. Покачав головой, отказываюсь. Димка, продолжая играть свою роль, вальяжно раскланивается с ординаторами. Я, пользуясь случаем, рассматриваю кафе, где была год назад по случаю свадьбы приятелей Игоря. Тогда это место понравилось мне — оно расположено в уютном дачном поселке, где бор, а в окна кафе заглядывают высокие рыжие сосны. Сугубо домашний интерьер, выдержанный в стиле шале, и при этом никакого пафоса тех мест, которые обычно любит (любил) посещать Игорь. Зато в этом кафе был, как мне помнится, настоящий камин, сложенный из крупного темно-серого камня. И если кухня в «Успенском» осталась на прежнем уровне, то я больше не удивляюсь Сечину, который придирчиво рассматривал в «Останкино» заказанный им эклер, потому что в этом кафе, как мне помнится, готовили исключительно из фермерских продуктов.

Когда Димка, Карина и я заходим в общий зал, то я наконец вижу то, ради чего, собственно говоря, сюда и приехала. У камина, спиной ко мне, стоит Сечин. Красноватое пламя окрашивает в медный цвет его волосы. На Сечине темно-синие джинсы, подчеркивающие узкие бедра, и белый свитер крупной вязки, подчеркивающий пропорционально широкие плечи. В общем и целом, вид на десятку. Сжимая в руке стакан с чем-то прозрачным внутри (по виду — обычная минералка), Сечин неторопливо втолковывает что-то низкорослому полному парню. Поскольку у молодого человека любопытные глаза, взлохмаченные темные волосы, а носу красуются очки в круглой черной оправе, то он напоминает мне несколько упитанного Гарри Поттера. При появлении нашей троицы (Карина, в центре — Димка, который успел приобнять меня за талию, ну и я) Гарри Поттер открывает рот, пытается что-то сказать, но вместо этого снимает очки и принимается судорожно протирать их тряпочкой.

Быстро, пока Сечин не успел обернуться, окидываю взглядом зал. Народу мало. Человек пять (по виду, обычные посетители) сидят за столиками, пьют, едят, смеются и разговаривают. Ординаторы (Ваня, Женя, Сережа) успели усесться на синий диван у окна, причем рядом с Ваней уже устроилась какая-то неизвестная мне кислая девушка. Другая, томно прикрыв глаза, топчется на произвольной эстраде. Из колонок льется «Пара» «Ёлки». На фразе «пара, пара дураков вместе поверили в любовь» Карина покидает нас и идет поздороваться к Сечину.

«Итак, представление начинается», — не без ехидства думаю я, когда Сечин, услышав стрекот ее каблуков, медленно оборачивается, машинально переводит взгляд с Карины на нас и ошеломленно и широко распахивает глаза, судорожно дергая рукой с зажатой в ней минералкой.

4.

Кафе «Успенское», семь вечера.

«— Арсен, прекрати делать такие глаза, на меня это давно не действует, — секунд через пять после того, как я чуть-чуть не облился, кривится Карина и нетерпеливо отбивает каблуком ритм кислотного медляка, бухающего в колонках. При этом глядит Карина не на меня, а на этого, как его, сценариста (далее нецензурно), которому эстонка долго — целую вечность — уже почти десять секунд! — поправляет воротник водолазки. «Отойди от неё» — мысленно злюсь я, наблюдая за тем, как они вместе, смеясь, выуживают из ворота его водолазки нитку.

— Арсен! — требовательно подает голос Карина. С трудом отрываюсь от созерцания эстонки и поворачиваюсь к девушке.

— Карина, вот скажи мне честно, после того, что ты выкинула, у тебя ум вообще есть? — начинаю я.

Карина гневно сверкает глазами и принимается по новой забрасывать меня лажовыми объяснениями и оправданиями. На фразе «Ну, подумаешь, я пригласила Диму в кафе, потому что Саше он нравится» чувствую, что полупустой стакан, который я по-прежнему сжимаю в руке, вот-вот треснет, и, перегнувшись, ставлю его на пустой стол. При обороте «Хорошо, я согласна, прежде чем приводить их сюда, я должна была предупредить тебя» скрежещу зубами, наблюдая, как сценарист (далее опять нецензурно плюс вкрапление уничижительных характеристик объекта) ведет Аасмяэ в зону бара, помогает ей сесть на высокий стул, после чего пытается навязать коньяк моим ординаторам. Те, поглядев на меня, слава Богу, сами отказываются. На Каринином «Да, хорошо, сознаюсь, я просто хотела дать повод Андрею задуматься, во что он превратил нашу жизнь» мысленно поздравляю Литвина с прекрасным выбором жены и будущей матери его детей, хотя справедливости ради надо сказать, что у них с Кариной пока всего одна дочь — Алена, и попутно обещаю себе, что в понедельник, на сессии, оторвусь на Карине по полной. А вообще-то, то, что происходит сейчас, до боли напоминает бессмертные слова классика, сказавшего: «Всё смешалось в доме Облонских», потому что сейчас у нас действительно всё смешалось. Продолжая разыгрывать для Аасмяэ интеллектуальный базар с Кариной, прицельно, как снайпер, не свожу глаз с эстонки и пытаюсь разобраться в своих ощущениях.

Самое интересное заключается в том, что злюсь я не на Карину (которая, как любая умная и легко обучаемая девочка, нашла болевую точку Андрея и теперь давит на нее по полной), не на Аасмяэ, и даже не на её сценариста (далее сплошной мат и устойчивые идиоматические выражения), а на себя, потому что я тупо, тухло и глухо ощущаю себя тем сказочным муд… идиотом, у которого сегодня разом сбылись три заветных желания. Какие? Ну, во-первых, сегодня в кафе никто не опоздал (даже новые «гости», ёрничаю я). Во-вторых, как мне помнится, я говорил, что не верю, что у эстонки свадьба? Ну, так судьба только что подкинула мне шанс окончательно убедиться в том, что никакого жениха у нее точно нет, потому что никакой нормальный жених не потерпит рядом такой «дуэньи», с которой у его «невесты» сложились самые теплые отношения. И в-третьих, я, как мне помнится, пожелал, чтобы Аасмяэ сама ко мне пришла? Ну вот она и пришла. Сама. Просто вау! Причем, пришла не одна, а с этим, как его… сценаристом (о последующей нецензурщине в его адрес упоминать не стоит).

«Ничего так тебя накрыло», — усмехнетесь вы. Да, накрыло. А что, я когда-нибудь говорил, что мне, простите, все по фигу, или что я непрошибаемый, как Великая Китайская стена? Да, я приветствую легкие и необременительные отношения, не выбивающие из колеи и не размазывающие меня ежедневными разборками, но, как любой нормальный мужчина, я никогда не стремился находить в своей постели чьи-то мужские ноги. Как там однажды я объяснял это Юлии? «У нас нет отношений, так к чему эти театральные страсти»? Только вот по факту оказалось, что объяснить себе это гораздо сложней, потому что теперь это мои страсти. И мои чувства. И ревность тоже моя. И хотя я уже минут пять, как внушаю себе, что история эстонки и сценариста, скорей всего, выдумана, высосана из пальца и, вообще, недостойна моего внимания, один только вид его руки — его гребаной руки! — по-свойски обнимающей ее за талию, заставляет меня покрываться иголками и истерить.

«Это всего лишь ревность, — пытаюсь объяснить себе я. — А ревность — это гиблое дело, потому что превращает необременительную связь в отношения, а отношения — в постоянную битву за объект твоих чувств, что, может, и упоительно (тебя же так любят!), но начинает угнетать гораздо быстрей, чем грязная чашка в раковине и прочая бытовуха».

Но ревность продолжает съедать меня по частям, давит, топит и глушит. Не позволяет отвлечься на ту же Карину, которая уже успела сознаться, что из «Бакулевского» набрала Веронике и сказала ей, что «задержится в кафе из-за нового интересного знакомства». И хотя по моим расчетам Литвин (который на связи с Вероникой всегда), прилетит сюда выяснять отношения с Кариной максимум через двадцать минут, а я ещё должен успеть разрулить эту ситуацию до приезда Андрея, самое худшее заключается в том, что я впервые, вдруг, с оглушительной ясностью понимаю, что вопреки всем своим убеждениям, обещаниям, вопреки нежеланию длительных отношений, нежеланию и неумению за бегать кем-то и умением для посторонних держать все свои чувства в узде, я завелся, и в этой истории с эстонкой я уже не возьму пленных.

«Ты всё равно скажешь мне «да», — думаю я, глядя на Аасмяэ, которая непринужденно смеётся шуточкам сценариста и ординаторов. — Пусть не сегодня, не завтра, но ты скажешь мне «да», потому что я тебе нужен — в противном случае ты бы никогда сюда не приехала. Но сначала я разберусь с Кариной, а потом мы с тобой кое-что обнулим».

— Так, — встреваю я на очередной попытке Карины запудрить мне мозги и привлечь меня в качестве третейского судьи на свою сторону, — я тебя понял. Спасибо за разъяснения, а теперь пойди выпей чайку и через пятнадцать минут собирайся. Я тебя до метро довезу.

— Мне что, десять лет? — запальчиво восклицает Карина. — Я, к твоему сведению, сама давно мать. А если Андрей приедет, то он меня сам домой отвезет.

— То есть ты, мать, все-таки хочешь устроить скандал, да? — уточняю я.

Карина упрямо прикусывает губы и чуть ли ни с ненавистью глядит на меня, явно прикидывая, как бы половчей избавиться от моего опекунства. После ожесточенной, но недолгой борьбы в её голове всё-таки побеждает разум (хотя, скорей всего, это элементарная жалость к Андрюхе).

— Ладно, хорошо, — сдается она и, повесив голову, ползет на диван к ординаторам.

Засекая время, посмотрел на часы. После чего развернулся, чтобы отправиться к барной стойке, а Аасмяэ там уже нет. В объятиях сценариста (дальше даже не мат, потому что здесь мой нецензурный словарный запас заканчивается, а элементарное желание просто дать ему в морду), эстонка медленно движется на произвольной эстраде под закольцованную песню.

«А вот это кстати» — думаю я и направляюсь к их паре.

— Добрый вечер, не против, если я у вас Сашу на десять минут украду? — показывая, что узнал его, протягиваю сценаристу руку. — Кстати, я — Сечин.

— Так это вы? Точно! А я-то все думал, и где я вас видел? — искренне радуется сценарист и, игнорируя потрясенные взгляды эстонки, отвечает на мое рукопожатие. — Слушайте, я как раз хотел познакомиться с вами. Только я не представился... Дмитрий!

«Мм, а я — Арсен Павлович», — жутко хочется отыграться мне, но вместо этого я трясу его руку.

— Арсен. Так можно я у вас Сашу заберу?

— Конечно, конечно. — Сценарист, по-прежнему не замечая выражения глаз вконец опешившей Саши, охотно уступает мне место, и мы с эстонкой остаемся один на один.

— Не поняла… — сглотнув, в замешательстве произносит Аасмяэ.

— Что, понравился фокус? — усмехаюсь я и, подхватив ее нелепо повисшую в воздухе руку, укладываю себе на грудь. — Ну, этот казус я тебе сейчас объясню. Но для начала — привет. Кстати, как твой Данила поживает?

— Привет, спасибо, пока неплохо, — так же в замешательстве, скороговоркой отвечает Саша, не замечая моей руки, которой я уже успел обнять ее за талию. Крутит головой в поисках сценариста, который успел устроиться на диване и вовсю развлекает Карину. — Слушай, а вы… ты давно с Димкой знаком?

— Не поверишь, твой сценарист меня из «Останкино» выводил, после ток-шоу, когда мы с тобой познакомились. Помнишь? — Прижимаю ее к себе ближе, чувствую ее маленькую тугую грудь, упругое тепло тела и принимаюсь поглаживать большим пальцем ее напряженную спину.

— Правда? А мне Димка ничего не сказал.

— А мы с ним тогда друг другу не представлялись. Просто случайно встретились у лестницы, вот и все.

— Господи, а я уж решила, что ты его хочешь убить! — Сашка облегченно смеется, машинально трет лоб, после чего, расслабившись, ощущает наконец провокационное движение моей руки и пытается незаметно выбраться из моих объятий.

— Да ладно тебе, я не такой грозный. Кстати, хочешь, я с твоим сценаристом подружусь? — Не отпуская её, я поглаживаю её пальцы, по-прежнему лежащие у меня на груди, пробираясь туда, где тыльная сторона ладони и где лучше чувствуются прикосновения.

— Ты серьезно или опять в своем стиле? — Сашка щурится и старается убрать руку. Вместо того, чтобы отпустить ее, ещё крепче ее сжимаю, вклиниваюсь бедром в развилку ее ног и вижу на её обнаженном запястье, где крупный браслет, мурашки, которые начинают бежать вверх и вверх по ее гладкой коже. Глядя в её серые глаза, ловлю себя на том, что любуюсь их светлой радужкой, тем, как она приоткрыла свои мягкие розовые губы, с которых слетел легкий вздох. «Господи, — с удивлением думаю я, — да я бы даже, кажется, любовался тем, как она маникюр себе делает». Очень хочется развернуть ее и прижаться губами к её шее. Но она сама делает шаг назад, поднимается на носки и шепчет мне на ухо:

— Не тискай меня на глазах у своих ординаторов, хорошо? Я к этому не привыкла.

В ответ хмурюсь и невольно оглядываюсь. Самое забавное, что на произвольной эстраде мы действительно уже не одни. Две пары, состоящие из посетителей кафе, тихо переговариваются, танцуя слева от нас. Ещё две пары, образованные моими ординаторами и их девушками, топчутся справа, с любопытством поглядывая на нас, словно стараясь попадать не в такт музыки, а в наш с Сашей такт.

— Прости, я не хотел, — извиняюсь я и чуть отстраняюсь.

«Вру, хотел. Скажи, как бы нам вместе проснуться?» — начинаю разгонять в голове я, одновременно задаваясь вопросом, что же со мной происходит? Ты не видел ее целый день. Прикрываясь занятостью, не брал телефон, старался не отвечать на звонки, сосредоточиться лишь на делах, но стоило ее увидеть, и ты понимаешь, что по факту ты убил целый день на то, чтобы стараться не хотеть её видеть.

И я, как все сентиментальные циники, начинаю думать о том, чего по факту уже никогда не будет. Как бы мы познакомились с ней, если бы я не пришел в «Останкино», а она не знала, кто я? Кафе («Bosco», «ПушкинЪ», «Coffee Room» — нужное подчеркнуть). Кружка чая. Кофейная чашка, зажатая в её тонких руках. Мой взгляд. Её мимолетный — в ответ. Обмен короткими зрительными сообщениями. Вопрос: «Это место рядом с вами свободно?» Её «да» или просто кивок. Первая реплика и первая удачная шутка. Её искренняя улыбка, открывающая ровные белые зубы. Нежные пальцы, доверчиво сплетенные вокруг твоих. Прогулка пешком (Зарядье, Коломенское, Охотный ряд). И поцелуй, как прелюдия того, что начнется и, может быть, не закончится.

— Коса? — вместо этого будничным тоном удивляюсь я, разглядывая ее заплетенные волосы. В мыслях всплывают и тонут картинки, как в темноте комнаты эти волосы можно распустить, погрузить в них лицо, ощутить их запах — и то, как я пытался поцеловать её в первый раз, обхватив её теплый затылок. Или, например, как можно намотать эти белые волосы на кулак, если ей больше нравится жесткое и яростное слияние, которое вы будете вспоминать гораздо чаще, чем что-то другое.

«Почему ты так действуешь на меня? Почему я каждый раз хочу в тебе раствориться?» Но ещё никому из живущих не удавалось объяснять себе, почему к одной женщине тебя тянет, а от другой, даже очень красивой, у тебя сводит скулы.

— Тебе не нравится?

«О чем это она? Ах да …»

— Нет, почему... — пожимаю плечами. — Но вообще-то мне больше нравятся распущенные волосы, такие… — отпустив её руку, я делаю пальцем витиеватое движение в воздухе, пытаясь подобрать подходящее определение.

— Завитые? — подсказывает Аасмяэ.

— Да, наверное, завитые.

— Как у Карины? — подначивает она и неосознанно вонзает свой острый маникюр мне в бицепс. И я улыбаюсь, поняв, что она, оказывается, тоже ревнива. И что этот сценарист — лишь статист, придуманный ей в отместку мне за Карину. И мне почему-то больше не хочется мучить её.

— Саш, — наклонившись к ее уху, тихо признаюсь я, — Карина — это девушка моего лучшего друга. И к сожалению… — переворачиваю Сашину руку и смотрю на её часы, — если я через десять… нет, уже через семь минут не увезу её отсюда, то этот друг вломится сюда и устроит такой бедлам, что нас в кафе больше не пустят.

— Ха, я так и знала, что у нее кто-то есть! — Сашка победоносно сверкает глазами и прикусывает нижнюю губу, что кажется мне весьма эротичным. И тут же выстреливает в меня: — А кто твой друг?

«Господи, — грустно думаю я, — и что у тебя за профессия?»

— Давай оставим этот вопрос до следующего раза, хорошо? Или нет, давай лучше так: я познакомлю тебя со своим другом, если ты согласишься со мной поужинать. Сходим в какой-нибудь ресторан, потом, если хочешь, поедем ко мне… Завтра проснемся вместе, — принимаюсь я фантазировать.

— Давай лучше я Димку из кафе увезу? — усмехается Сашка.

— Увы, боюсь, это уже не поможет, — вздыхаю я и отпускаю её руку. Мелодия песни замедляется, после чего звучит аккорд, и музыка начинается снова. Но наш танец уже закончился. — Саш, до понедельника. Во сколько тебя со сценаристом ждать?

— В пять? — хмурится Саша, не понимая, что я уже ухожу от нее, что готовлюсь снова закрыться в своей безопасной раковине.

— Хорошо, давай в пять — не будем менять традиции. Кстати, чуть не забыл: ты изумительно выглядишь.

Пока она, чуть приоткрыв губы, изумленно глядит на меня, беру ее руку и бережно подношу к губам. Очень нежно целую. Но — то ли я окончательно спятил, то ли пытаюсь ей показать, что я ничего не забыл (например, то, как она извивалась и яростно стонала в мою ладонь) — несильно, но ощутимо цапнул её за пальцы. Саша ахает и делает судорожный вдох. Её зрачки расширяются, и по руке снова бегут вверх мурашки, готовясь догнать и закольцевать нас.

«Мною ты обезоружен, расторможен и разбужен», — начинает мурлыкать в колонках девушка, которую зовут странным именем Ёлка.

«Мне никогда не нравилась эта песня, но что-то в ней есть», — думаю я. А может, все дело в том, что я хочу закольцевать эти недолгие десять минут и долго — целую вечность — гонять их по кругу?

— Пока, — бросаю я и отхожу от эстонки. Спиной чувствую её взгляд и краем глаз вижу, как она медленно идет к барной стойке. Забирает с каменной столешницы свой бокал и, постукивая хрупким стеклом себя по подбородку, из-под ободка следит за тем, как я подаю руку Карине, прощаюсь со сценаристом и вывожу Карину из зала. Пока Карина, постукивая каблуками, ползет в гардероб, отправляю Литвину смс-ку: «Через пятнадцать минут твоя К. будет у левого входа в метро «Крылатское».

Последнее, что приходит мне в голову, когда я ловлю из-за стекла двери Сашин задумчивый взгляд — в ней нет ничего искусственного или фальшивого. Она такая, какая есть, и, кажется, до безумия нравится мне».

[1] Достучаться до тебя (название популярного японского анимэ)

[2] Источник: Дэвид Фрост.

[3] Театральный институт имени Бориса Щукина.

[4] Настоящая любовь — это… (англ.)

[5] Врач, чья специализация связана с диагностикой заболеваний крови и их лечении.

[6] Сечин почти дословно цитирует фразу из романа Бориса Акунина «Турецкий гамбит».

[7] Привет (украин.)

[8] Источник: кинофильм «Доктор Кинси», вышедший в 2004 году.

[9] Привет (эстонск.)

[10] Источник цитаты: Джио Россо (он же Виктор Тищенко).

[11] Трансмиокардиальная лазерная реваскуляризация.

[12] Электрофизиологическое исследование сердца.

[13] С эстонского можно перевести, как «вот хрень!»

[14] Источник: социальные сети.

[15] Акроцианоз — специальный термин, обозначающий синюшную окраску кожи, что связано с недостаточным кровоснабжением мелких капилляров. При расстройствах кровообращения цианоз выражен на наиболее удалённых от сердца участках тела: пальцах рук и ног, кончике носа, губах, ушных раковинах.

[16] Симптом барабанных палочек — небольшое утолщение концевых фаланг пальцев кистей и стоп при хронических болезнях сердца с характерной деформацией ногтевых пластинок в виде часовых стёкол.

[17] Систолический шум — шум, выслушиваемый в период сокращения желудочков между первым и вторым тонами сердца. Во время работы сердца происходит периодическое сокращение отдельных его частей и перераспределение крови по полостям. В результате такого процесса возникают звуковые колебания, которые распространяются по внутренним тканям на поверхность грудной клетки, что и является аускуляцией сердца.

[18] Имеется в виду к/ф «Москва слезам не верит» режиссера В. Меньшова, вышедший в 1979 г.

Content

Кова Юлия ~А (Алая буква)