В. С. Городинская, В. Ф. Иванов

ПРИРОДА. ЧЕЛОВЕК. ЗАКОН

Введение

Он стоял в растерянности и недоумении и горечь нестерпимой обиды отражалась на его лице. Как же так? Самые лучшие — зрелые — годы своей жизни отдал он, работал дни и ночи как проклятый, без выходных и отпусков, не нажил ничего, кроме язвы желудка и двух инфарктов, и никогда не был этим удручен, не жаловался, не сожалел, зная, что за все в этом мире приходится платить и собственные недуги — совсем небольшая цена за то, что вверенный ему комбинат из конически отстающего стал передовым, по которому все равнялись в отрасли, и не только освоил за первые три года все проектные мощности, но и за последующие две пятилетки выпуск продукции увеличил вдвое по сравнению с проектом. И все — без каких-либо дополнительных капитальных вложений: на тех же производственных площадях, с тем же оборудованием, с таким же (и даже меньшим!) количеством рабочих и инженеров. А обретенная экономическая мощь предприятия позволила в кратчайшие сроки превратить нелепый деревянный городок в современный город. На месте полуразвалившихся дореволюционных еще лачуг с «удобствами во дворе», взметнулись ввысь двенадцатиэтажные небоскребы, Дворец культуры, огромная чаша стадиона, Дворец спорта с искусственным льдом хоккейного поля и бассейном международного класса, какому позавидует и иной олимпийский город. И только он сам, директор, знал, какой беспрерывной нервотрепки, физического, умственного, духовного напряжения, каких дипломатических хитростей и сделок с совестью стоило это преображение.

«Виновен!», — сказал государственный обвинитель.

«Виновен!», — говорили те, кто еще совсем недавно умилялся, восхищался им, славил его и на собраниях и — чем он особенно гордился — дома в своих благоустроенных квартирах, в своих семьях, где льстить надобности не было, те, что искренне уважали некогда его.

За что? Он не взяточник, не вор, не убийца, с которыми на одну доску поставили его обвинители. Всю свою жизнь он отдал служению людям, делал все, чтобы им с каждым годом лучше жилось.

И вот — на тебе! — они же заклеймили его страшным, отвратительным, несправедливым словом: преступника. Несправедливо. Ибо даже то, за что его судят, сделал он, защищая не себя, не собственное свое благополучие, но благополучие, здоровье, самую жизнь жителей города.

Нет, нет — он вовсе не виновен в случившемся и сделал единственно возможное, чтобы предотвратить гораздо худшие последствия. Кто мог предположить, что разразится гроза, хлынет ливень, сравнимый лишь с тропическим, какого не было в этих краях никогда! Даже широкие новые проспекты города заполнились водою почти на полметра, все движение остановилось, и только его машина, как глиссер разметывая по сторонам волны, летела по опустевшим улицам. Разве он виноват, разве он вызвал это стихийное бедствие?

Нет, звонок начальника цеха очистки промстоков не застал его врасплох. И не то чтобы он ожидал этого, нет, с чистой совестью он мог сказать, что ожидал чего угодно, но только не прорыва накопителей отходов производства — просто как человек дела он привык мгновенно реагировать на любые неожиданности, грозящие самому делу, и находить моментальные решения, устраняющие опасность. И когда сам увидел размеры аварии, когда, понял, что нельзя остановить разрушение бетонных стен накопителей и вырывающегося во все ширящийся пролом потока ядовитых, опасных для всего живого стоков, потока, готового обрушиться на город, на беззащитных жителей, он отдал единственно возможный приказ: открыть все задвижки и шлюзы накопителей и сбросить отравляющие вещества в реку. А когда и оператор и начальник цеха замешкались, струсив, испугавшись ответственности, он сам, директор, нажал на кнопку пуска устройств аварийного сброса. Потому что нельзя было ждать ни минуты, потому что понимал он: промедление гибели подобно. Гибели сотен, а может, тысяч жителей города, если поток двинется на его улицы, просочится в подземные горизонты, откуда питается водою городской водопровод. Ибо даже незначительная примесь содержащихся в накопителях промышленных стоков — он это отлично знал! — способна была сделать воду из-под крана, из водоразборной колонки и колодцев сильнейшим ядом. Река же моментально может унести прочь всю эту отраву, разбавить ее мощью своих вод, спасти город от опасности.

Он спас людей. Спас! А они — превратили его в уголовника!

А ведь все могло обернуться иначе. Ну да, река стала мертвой, мертвым стало и озеро, в которое она впадает. Но специалисты из экспертной комиссии подтвердили, что через два-три года отравляющие свойства сброшенных в воду веществ нейтрализовались бы, а 15–20 лет спустя могла бы восстановиться и вся живность реки и озера. О, он не стал бы сидеть сложа руки, не стал бы ждать пока все естественно восстановится! Как только бы снизилась концентрация ядовитых веществ до предела, в котором уже могут существовать безболезненно рыбы, другие обитатели вод, он заселил бы эти воды самыми лучшими, самыми отборными породами — на радость людям. Средства бы нашлись, и, какими бы огромными они ни были, это совсем недорогая цена за спасение людей. Если бы не нелепая случайность…

В то время, когда над городом буйствовала гроза, в десятке километров от него ниже по реке нежно светило вечернее солнце и ребята, окончившие школу, всем классом праздновали свое вступление во взрослую жизнь. Ничего не подозревая — сколько раз уже делали это в турпоходах! — зачерпнули ведром воду из реки. Как раз в то самое время, когда несла она яд аварийного залпового сброса сточных промышленных вод комбината.

Через полчаса после того как все напились чаю, разразилась беда. Одна из девочек, побледнев, как-то вяло опустилась на землю и прошептала: «Мне плохо». Следом за нею холодный пот и слабость начали одолевать остальных, появились спазмы и боли в желудке, судороги в ногах и руках. Классный руководитель, сам чувствующий себя не лучше учеников и только усилием воли державшийся на ногах, понял: массовое отравление, нужна срочная помощь. Ближайшая деревня находилась в пяти километрах, и, боясь, что сам не дойдет, педагог взял с собою наиболее крепкого парня. До деревни они добирались четыре часа, последний километр ползли, подталкивая друг друга, приподнимая, приводя в сознание от все учащавшихся обмороков.

Было далеко за полночь, когда им удалось доползти до крайнего дома. Пока разбудили хозяев, пока объяснили, в чем дело, пока снарядили нарочного — телефона в деревне, как водится, не было, — время ушло. Машины «скорой помощи» из города прибыли к утру и застали шестерых ребят уже мертвыми: по всем правилам медицинской науки они лечились от отравления промыванием желудка водой. Той самой отравленной водой.

Ребят хоронил весь город.

Нет, нет, он, директор, вовсе не повинен в их смерти! Нелепая случайность. Зачерпни они ведро на десять минут раньше, и все остались бы живы и здоровы. Правда, уже ниже по реке отравились колхозные коровы после водопоя, получили недомогания и легкие признаки отравления купавшиеся в реке ребятишки, но надо еще доказать, что заболели они, наглотавшись именно речной и именно отравленной воды! Мало ли летом бывает заболевших детишек. И потом — не сбрось он в реку эти стоки, все равно дождь смыл бы их туда, заодно отравив еще и грунтовые водоносные горизонты. Допусти он это, число жертв было бы намного — в десятки, в сотни раз! — больше.

Он не виновен, это он знал твердо. Стихия. Несчастное стечение обстоятельств. Их предусмотреть, предупредить невозможно. Ведь если бы не было ливня в то время, когда прорвало накопители, аварию можно бы было ликвидировать без сброса стоков в реку. Нагнать бульдозеров, обваловать, заделать пробоины, на это бы суток вполне хватило. Дождевая же вода угрожала разнести ядовитые стоки по всему городу в мгновение ока.

А ставить ему в вину аварийное состояние накопителей и недостаточную мощность перерабатывающего производственные стоки оборудования цеха очистки и вовсе глупо. Не по адресу. Не он строил, не он принимал комбинат от строителей и выставлял оценку «хорошо», когда было совсем не хорошо, а хуже некуда! Когда отрапортовали о «пуске в эксплуатацию крупнейшего в Европе комбината», некоторые цеха не имели и половины торцовых стен, треть оборудования была совершенно не опробована, а часть его и вовсе не установлена. Где уж тут было думать о цехе очистки! Его предшественник за пять лет работы только и успел более или менее отладить работу основного оборудования, но на проектную мощность вывести комбинат так и не смог. Поэтому и вопрос о перегрузке очистных сооружений совершенно никого не волновал. Не было не только перегрузки очистного оборудования, но и значительный его недогруз, за счет чего, несмотря даже на то что работало оно с перебоями и было уже к пуску комбината технически устарелым — ведь его проект создавался в конце 50-х, строительство начали в начале 60-х, а сдали «в эксплуатацию» в 1970 году, — цех с очисткой справлялся и накопители отходов производства не были нужны. Лишь когда комбинат вышел на проектную мощность, появилась нужда в накопителях, которые и были выстроены в рекордно короткий срок.

Дальнейшее увеличение выпуска продукции, которую требовало, от недостатка которой задыхалось народное хозяйство страны — недаром склад готовой продукции комбината всегда пуст: ее тут же, еще буквально тепленькой грузят в вагоны и автомашины, рвут из рук представители предприятий-потребителей, — создало определенные трудности в цехе очистки промстоков. Устанавливать дополнительное очистное оборудование не позволяли производственные площади цеха. Заменять его на высокопроизводительное современное нельзя было без остановки всего комбината. А прекратить выпуск необходимейшей стране продукции или же хоть чуть сократить его он, директор, не вправе. Ему дано только одно право — увеличивать производство. Строить же новый цех не было возможности. Не в средствах, не в материалах было дело — он сумел бы их выбить всеми правдами-неправдами в министерстве, — не хватало сил строителей ОКСа комбината, а других строительных организаций в городе нет. Возведение нового современного, рассчитанного на растущую мощь предприятия очистного цеха потребовало бы столько же рабочих и времени, сколько нужно на постройку четырех двенадцатиэтажных жилых домов. Снять строителей с работы на жилых объектах — значит лишить почти полторы тысячи семей (свыше 6000 человек!) жилья.

Мог ли он пойти на это? Кто бы поддержал его в таком решении? Уж, конечно, не прокурор, не судья, получившие квартиры в этих новых домах. И не те, кто сегодня заполнил зал и твердил: «виновен», «виновен», — переселившиеся из деревянных развалюх в благоустроенные квартиры, которых ждали, которых жаждали десятки лет, всю, в сущности, свою жизнь!

И за счет прекращения строительства социально-культурных объектов нельзя было делать новый цех. Борьба с пьянством и связанным с ним ростом преступлений не может вестись только репрессивными мерами. Ибо репрессии всегда запаздывают. Наказать человека можно только за уже совершенное преступление или проступок, когда уже, в сущности, поздно, уже нанесен ущерб, иной раз непоправимый — как убийство в пьяном отупении. Главная же задача — предупреждение преступлений, устранение причин, вызывающих их. Он гордился тем, что задолго до партийных и государственных постановлений, задолго до Указа Верховного Совета о мерах по борьбе с пьянством и алкоголизмом понял опасность и повел крутую борьбу с пьяницами и главное постарался принять и осуществить все меры, дабы предупредить и уменьшить их рост не только среди работников комбината, но и всего города.

Что порождает пьянство в небольших городах? Недостаточный уровень культуры, неизбывная каждодневная скука безделья, когда некуда деться в часы отдыха и выходные дни. И он повел широкое и массированное наступление на эти основные причины. — выстроил Дворец культуры, куда не стыдно пригласить артистов столичных театров, филармоний, эстрады. А для тех, кому театр и концерты не нравятся, выстроены стадион и Дворец спорта: пожалуйста, занимайся чем хочется или смотри матчи футбольных и хоккейных команд, вместо того чтобы «соображать на троих» в подворотне. И если подсчитать, скольких подростков, юношей и взрослых спас от пьянства и преступлений искусственный лед хоккейного поля, бассейн, театральная сцена ДК, то каждый согласится: нельзя было не строить спортивных и культурных сооружений. Сокращение преступности несовершеннолетних в городе вдвое — не только заслуга прокуратуры и милиции, как они полагают. До того как стали работать спортивно-культурные комплексы комбината, преступность росла, несмотря на все усилия прокуратуры и милиции. И только после их возведения она стала падать, и стремительно.

Так что, как видите, и жилые и социально-культурные здания были объектами первостепенной важности, той насущной необходимостью, без которой жители города, работники комбината попросту не смогли бы жить нормально, успешно работать и полноценно отдыхать. И осознавая все это, он, директор, и решал те задачи, которые были первоочередными — задачи повышения уровня жизни людей.

Тем более, что удалось найти инженерно-техническое решение, позволившее без строительства дополнительных накопителей, без реконструкции старого и возведения нового цехов очистки справиться с увеличившейся массой отходов производства, впервые в мире на предприятиях такого рода в трубопроводы, несущие отходы к накопителям, были врезаны специально разработанные конструкторами комбината установки, концентрирующие вредные примеси. За счет того, что в накопители поступали уже концентрированные отходы, их емкости не требовалось увеличивать, а очистное оборудование, извлекающее ядовитые вещества из промстоков, стало работать вчетверо производительнее.

К сожалению, концентрированные эти стоки оказались гораздо агрессивнее, чем можно было ожидать. Они довольно быстро стали разъедать бетонные стены бассейнов-накопителей. Да, начальник цеха очистки докладывал ему об этом, и неоднократно. Но все теоретические расчеты показывали, что накопители могут еще прослужить не менее пяти лет. Кстати, именно на этот срок и было запланировано окончание строительства нового цехи очистки. Кто мог предполагать, что строители, бетонировавшие стены накопителей 15 лет назад, грубо говоря, схалтурят, оставив в стенах бассейнов пустоты? Никто. А эти-то пустоты и послужили причиной аварии, как установила экспертная комиссия. Именно ослабленные, утоньшенные ими места и разъели и взломали стоки.

Поэтому нет, нет на нем, директоре, вины. Ни в гибели детей, ни в гибели реки и озера он не повинен! Только нелепая случайность, только несчастное стечение обстоятельств, которые могли и не сойтись вот так, все вместе: прорыв во время ливня и ведро воды, зачерпнутое в тот момент, когда шла волна стоков с высокой концентрацией ядовитых веществ.

«Виновен», — заключил народный суд, зачитав обвинительный приговор.

И страшно было не само наказание — что год в нашей быстротекущей жизни? Ужасно было то, что наказание это напрочь перечеркивало все его славное прошлое, все годы неимоверного труда и главное ставило непреодолимый барьер перед — как совсем недавно он верил — еще более славным и значительным будущим. Жить стало нечем.

И ему расхотелось жить.

Ситуация, как видите, в буквальном смысле трагическая, и Эсхил вполне бы мог использовать ее для одной из своих душераздирающих трагедий, в которых неумолимый Рок ни за что ни про что губит хорошего человека. Здесь же полноправным заместителем Рока выступило случайное стечение обстоятельств. Впрочем, случайное ли? Так ли уж повинны Рок или «нелепая случайность» в бедствиях людей, как они склонны полагать с античных времен и до наших дней?

Если из трагедии о царе Эдипе убрать прорицание об отцеубийстве, то от мистического, «рокового стечения обстоятельств» ничего не останется, и она станет вполне реалистичным, вполне шекспировским рассказом о том, что человек всегда сам повинен в бедах окружающих и собственной гибели. Да, встреча с Лаем, неведомым Эдипу собственным отцом, произошла совершенно случайно. Но не случайны были ни гибель Лая от руки сына, ни все остальные трагические последствия этой встречи и смерти. Ибо в любом случае та высокомерная гордыня, которая побудила Эдипа затеять ссору и убить не уступившего ему дорогу (всего только!) почтенного старца, привела бы его рано или поздно к беде. Так что дело вовсе не в Роке и прочих сторонних обстоятельствах, а в том, какими принципами руководствуется тот или иной человек в своей жизни и деятельности.

Вот и в вышеприведенной ситуации трагедия произошла вовсе не в результате нелепого случайного стечения обстоятельств, как об этом говорил директор, а явилась неизбежным следствием его собственного отношения к делу.

Она была порождена и самим характером директора: в сущности, за красивыми фразами о благе людей крылось не что иное, как неуемное его честолюбие. Мы вовсе не склонны утверждать, что это отрицательная черта человеческого характера, напротив, чаще всего честолюбие и является основным движителем и человеческих действий, и прогресса общества — в том случае, если личные интересы честолюбца совпадают с общественными интересами, если он соразмеряет свое стремление к славе с действиями, направленными ко благу людей. На первый взгляд, действия нашего директора вовсе не выходили из границ этих норм: увеличение производительности комбината, широкое жилищное и культурно-бытовое строительство, конечно же, относятся к положительным сторонам его деятельности. Но и трагический конечный результат совсем не был случайным, ведь честолюбец выбирает из многосторонних своих обязанностей и дел только те, что принесут ему славу, еще больше славы, почета от вышестоящих руководителей и уважения окружающих людей. Все остальное воспринимается им даже не то что второстепенным, но мешающим выполнять то, что в его глазах и во мнении руководителей и окружающих считается главным, И уверяем вас, если бы деятельность директора (как, впрочем, и всех других директоров) оценивалась по росту мощностей очистных сооружений и степени чистоты воды, сбрасываемой предприятием в реки и озера, если бы слава и почет зависели только от этих показателей, ни этой, ни других трагедий и бед никогда бы не произошло. Цех очистки имел бы тройной, если не больший, запас мощности и прочности оборудования ц работал бы безаварийно, выпуская только чистейшую — чище природной! — воду.

Что такое вполне технически возможно, мы убедились, когда еще где-то в начале 60-х годов побывали на пуске первой очереди Люберецкой станции аэрации, куда стекает 1 млн. 200 тыс. кубометров бытовых и промышленных сточных вод из канализационной системы Москвы. Что стекает, мы почувствовали за добрых два километра от станции по густой отвратительной вони. Директор станции провел нас по всей технологической цепочке очистки и в ее конце, там, где по бетонному лотку бежал мощный поток чистой воды, попросил у сотрудницы экспресс-лаборатории стакан.

Повертел его недовольно в руке, посмотрел па свет и попросил вымыть почище. Когда его требование было удовлетворено, зачерпнул из лотка воду и с гордостью сказал:

— Смотрите — хрустальная!

Вода в самом деле была не видна в стакане. Директор залпом выпил ее и, зачерпнув снова, предложил: «Попробуйте, вкусная». Мы отказались. Слишком свежо было впечатление от зрелища того, что вливалось в приемники очистных сооружений станции.

Четверть века прошло с тех пор, и много, очень много повидали мы за это время, казалось бы, более важного и значительного, а вот поди ж ты: запомнилась эта директорская гордость и уверенность в абсолютной чистоте и пригодности для питья воды, полученной из бытовых и промышленных стоков.

А ведь точно так же гордился бы и был удовлетворен своей деятельностью и тот директор комбината, о котором идет речь, Заведись ему стать руководителем станции аэрации и отвечать за чистоту выходящей воды — отвечать не формально, как это принято у руководителей промышленных и прочих предприятий, а со всей полнотою энергии, предприимчивости и тревоги за порученное дело, как за личную судьбу. К сожалению, такого чувства ответственности у руководителей предприятий нет. Потому-то и происходят чуть ли не ежечасно прорывы, аварии, преднамеренные выбросы вреднейших промышленных отходов в воды и атмосферу, потому и случаются то и дело трагедии — гибель рек, озер, почв, лесов, людей.

Нет, нет, совсем не случайно была авария на комбинате. Ее неизбежность была предопределена. И не волей Рока или Случая, а волей людей, вполне сознательно ожидающих, что она рано или поздно произойдет.

Да, да, именно сознательно. Иначе бы не была предусмотрена проектом, не находилась бы «в готовности номер один» система аварийного сброса ядовитых стоков в реку. Не было бы этой системы, сознание опасности, угрожающей комбинату и городу, заставило бы и директора и городские власти сделать все, чтобы ядовитые стоки очищались полностью и вовремя, чтобы оборудование всегда работало безаварийно и имело высокую степень надежности за счет резервных мощностей. А так — что там заботиться, тратить средства, материалы, трудовые ресурсы, когда всегда есть наилегчайший выход: отдал приказ или нажал кнопку, включил рубильник и — избавился от опасных отходов, благо река тут же унесет их прочь. Правда, отравление ее вод грозит неприятностями и штрафами, но у кого ж поднимется рука строго и сурово наказать виднейшего руководителя района, области, страны, наконец? Ну, дадут выговор. Но к ним уже давно все директора привыкли так же, как лесники к укусам комаров, — такова уж их работа. Ну, возьмут с предприятия даже большой штраф, но что для комбината с миллионными прибылями, сотня-другая тысяч штрафа? Тем более, что строительство нового очистного цеха обошлось бы в десятки раз дороже любых штрафов, а значит, иметь угрозу аварии экономически выгодно. Таков примерно был, возможно, и неосознанный, подсознательный ход мысли директора.

Впрочем, его ли одного? На каждом предприятии сегодня имеются системы аварийного выброса вредных стоков или газов в воду или атмосферу. А значит, ход рассуждений у их руководителей вполне совпадает с ходом мыслей нашего директора.

Гибель детей, конечно же, в его расчеты не входила. Это, разумеется, случайность. Но случайность только в своей конкретности, в том, что касается имен погибших. Не в этот, так в другой раз — а если бы этот сброс обошелся без жертв, такие сбросы стали бы не редкостью: что там церемониться с уже мертвой рекой! — кто-то обязательно испил бы отравленной воды из мертвой реки. Так что и гибель людей была предопределена. И — отнюдь не Роком и не Случаем.

Надо сказать, что данная ситуация — только обостренный случай практически всеобщего отрицательного воздействия вредных промышленных выбросов на здоровье и жизнь людей. Предприятия приноровились с молчаливого, а то и официального согласия санэпидстанций и прочих контролирующих чистоту окружающей среды, органов производить выбросы ядовитых газов в атмосферу по ночам. И жителям не видно, а значит, не пойдет поток жалоб в вышестоящие инстанции, и многоученые эпидемиологи почему-то уверяют, что ночью вредные выбросы менее вредны для здоровья, чем днем.

Да, воздухообмен в легких у человека во время сна ниже, чем в состоянии деятельности. Однако в бодрствующем состоянии, почувствовав себя плохо, человек примет соответствующие меры. Дышать он, конечно, не перестанет, но астматик или гипертоник всегда имеют под рукою средства, помогающие одолеть приступ, возникший в результате высокой концентрации в воздухе вредных веществ. Тот, кто почувствует дурноту днем, обязательно заметит это и обратится к врачу. Ночью же человек практически беззащитен. Недаром наибольшая смертность больных сердечно-сосудистыми и легочными заболеваниями, пожилых людей происходит в те ночи, когда в воздухе над городами и поселками зарегистрировано наивысшее содержание вредных промышленных и транспортных выбросов. Менее явно, но тем нe менее страшно и воздействие этих выбросов на людей здоровых, и особенно на маленьких детей. Острые респираторные заболевания, общее отравление всех клеток организма, нарушающее обмен веществ (которое медики обычно квалифицируют как «диатез», «аллергию» и рекомендуют соблюдать в данном случае бесполезные диеты), внедрение в человеческий организм канцерогенных соединений, находящихся практически во всех выделяемых в атмосферу промышленных газах, отнюдь не способствуют продолжительности жизни людей, приводят их к преждевременной гибели. Опять же — предопределенной гибели, и опять же — предопределенной отнюдь не Роком и не Случаем.

Еще сравнительно недавно, в дни нашего детства, да и юности тоже, люди совершенно безбоязненно могли зачерпнуть воду из любой реки, из каждого ручья и пить ее, не опасаясь отравления. Сама мысль об этом почиталась дикой — отравиться чистой водою! — и только сверхосторожные, помешанные на стерильности кипятили речную воду, прежде чем пить ее. Сегодня же на такое отважишься разве что в северной или сибирской глухомани, да и то предварительно осведомившись по карте: а не течет ли эта река или ручей мимо какого-нибудь города или через сельскохозяйственные угодья, ибо отраву промышленных стоков и ядохимикатов — пестицидов никаким кипячением не нейтрализуешь. Да и то быть абсолютно уверенным в безвредности речной воды даже в этом случае нельзя. Ибо выбросы ядовитых газов в атмосферу разносятся ветрами г- это доказано наблюдениями ученых — на 3000 километров от предприятий; ибо содержащиеся в воздухе вредные вещества выпадают с дождями на землю в любом месте земного шара и, конечно же, стекают в ручьи и реки даже самых отдаленных от промышленных и сельскохозяйственных регионов дебрей.

Жить в таких условиях, когда иной глоток воды или воздуха может принести если не смерть, то мучительный недуг, не только страшно, но просто-напросто невозможно.

Из этого вовсе не следует вывод, что современные луддиты должны пойти крестовым походом на разгром промышленных и энергетических предприятий и транспорта. Индустриальная цивилизация вросла в кровь и плоть человечества, и обратного хода к дотех-нологическому обществу попросту нет. Но в то же время существует вполне реальная угроза (не на уровне отдельной реки, лесного массива или региона — на глобальном уровне) необратимого отрицательного воздействия промышленных, транспортных и сельскохозяйственных загрязнений на природу всего земного шара.

В том-то и заключается главная беда и главная угроза существованию Жизни на Земле, что и тот директор, с которого начался этот разговор, и остальные руководители промышленности, энергетики, транспорта, сельского хозяйства да и практически все человечество вообще за сиюминутными целями, за сиюминутной выгодой, в чем бы она ни выражалась, не видят, не понимают всей полноты опасности. Все им кажется, что дело вполне поправимо, что достаточно отчислить мизерную долю из миллионных прибылей и на эти средства можно будет не только восстановить, но и улучшить все, что испоганено, уничтожено их неразумной деятельностью. Омертвили воды реки или озера — подумаешь! — накупим мальков, да не каких-то там сорных, а ценных пород рыб, запустим в очищенный от всяких ершей-карасей водоем, он даже благодетелями прослывем! Так во всяком случае рассуждал, как вы помните, директор комбината.

И не знают, что никакими средствами восстановить, а уж тем более улучшить сформировавшееся за десятки, сотни тысяч лет природное сообщество растений, животных, вод и почв нельзя. Не понимают, что сообщество это — биогеоценоз — той же омертвленной реки находилось в сложном и тончайшем динамическом равновесии и запустить в мертвые воды мальков даже самых ценнейших рыб попросту равносильно уничтожению их медленной голодной смертью. Ибо растения, которыми питаются животные, идущие на корм рыбам, это отнюдь не только те, что видны невооруженным глазом, но в основном те, что и в микроскоп едва разглядишь; ибо животные реки — это не только рыбы или раки, но и микроскопические бактерии и инфузории, рачки, веслоногие и прочие планктонные и бентосные обитатели, личинки насекомых, моллюски, сотни других видов живых организмов, равно необходимых для того, чтобы воды реки или озера были живыми, чтобы рыба могла нагуливать тело, а не гибнуть от голода. И восстановить с нуля все это — не хватит ни миллионов рублей, ни десятков, а то и сотен лет.

В нашей стране, да и за рубежом также, издано немало природоохранных законов. Но, как правило, законы эти не соблюдаются. К сожалению и стыду нашему, в нашей стране они менее действенны, чем за рубежом, в капиталистических странах. Объяснение этому простое: в капстранах государственный инспектор имеет дело с частным предприятием, и потому «входить в положение» и позволять продолжать дальше нарушать природоохранные законы ему и в голову не придет. У нас же работник той или иной государственной природоохранной службы то и дело то по собственной доброте душевной, то из трусости или личных соображений, а чаще всего под нажимом «вышестоящих товарищей из…» разрешает «в порядке исключения» то, что законом категорически запрещено. А что делать? Не наносить же «экономического ущерба государственному предприятию, а значит, всему нашему социалистическому обществу» — такой демагогией чаще всего прикрывают и покрывают преступление. Ибо нарушение закона, какими бы благими намерениями оно ни прикрывалось, — всегда преступление.

Первопричиной слабого правосознания и нарушения природоохранных законов, на наш взгляд, является прежде всего экологическое невежество. Тот или иной закон воспринимается как досадная, никому не нужная формальность, а не как жизненно необходимая норма именно в силу того, что люди, обязанные соблюдать этот закон, не знают, не понимают, чем руководствовался законодатель, когда вводил его. В законе это не объяснено, имеются только общие формулировки. Комментарии, если они и существуют, то только юридические, опять же не объясняющие, чем вызвано появление закона. А те общебиологические и экологические соображения, что вызвали принятие закона, скрыты от большинства людей в силу их биологической и экологической безграмотности.

Для того чтобы закон был действен, совершенно необходимо, чтобы, ну если не все без исключения, то хотя бы подавляющая часть граждан страны знали и понимали, на чем он основан, какие жизненно важные причины вызвали его появление, для чего конкретно необходимо его строгое соблюдение. И если причины, вызвавшие к жизни некоторые законы, общеизвестны — скажем, всем понятно, почему закон запрещает убийство, воровство, мошенничество и т. п., - то появление природоохранных законов требует специальных, не столько кратких разъяснении и комментариев, сколько обширных и глубоких биологических и экологических сведений — основу знаний, понимания необходимости появления и строгого соблюдения законов об охране природы.

В какой-то мере эта книга и призвана заполнить этот пробел. В ней, насколько нам известно, впервые делается попытка как можно более полно показать с общебиологических и экологических позиций, какие именно законы природы продиктовали законы об ее охране, как сложны и тонки взаимосвязи между всеми природными явлениями, как удивительно детерминировано и необходимо все многообразие взаимодействий и взаимовлияний их для существования того динамического равновесия, которое и обусловливает, и поддерживает, и развивает Жизнь на Земле.

Более полувека назад замечательный русский ученый, академик В. И. Вернадский показал, что мощь человеческой деятельности сравнима с геологической силой Земли, сдвигающей континенты, поднимающей горные массивы, опускающей материки. С тех пор мощь эта возросла в десятки раз, и сегодня уже не деятельность человечества в целом, а одно всего предприятие может нанести огромный, а иной раз и непоправимый вред громадному региону. А поскольку регион этот не изолированный остров в некоем безвоздушном нематериальном океане, а связан неразрывными экологическими узами с континентом и — шире — со всей атмосферой, сушей и водою земного шара, вред этот зачастую глобален и вызывает отрицательные для нормального существования Жизни на Земле изменения планетарных процессов. Такая мощь требует и соответствующего ей сознания и мышления.

Сегодня нельзя уже мыслить узкоместными категориями, даже и региональные слишком узки. Когда предприятие или ТЭЦ, расположенные, скажем, в Кривом Роге, выбрасывают сотни миллионов кубометров дымовых газов (средняя ГРЭС мощностью 2400 МВт выделяет дыма 281,7 млн. м^3 в сутки), а сконденсированные из них кислотные дожди выпадают на Смоленщине или в Польше, в Подмосковье или в Чехословакии, тут уж не региональными категориями пахнет, здесь необходимо глобальное мышление.

Это не так уж трудно, как кажется. Человеческая мысль способна объять необъятное — просторы Космоса, простирающиеся во все стороны на миллиарды световых лет, Вечность, в которой и миллиарды лет кажутся мгновеньем. Планета же наша не так уж и велика, современные информационные и транспортные средства позволяют в считанные часы и даже минуты заглянуть на кухню к соседу и увидеть, что у него варится на обед, даром что сосед этот живет на противоположной стороне земного шара.

Увидеть одномоментно всю планету со всем многообразием ее природных ландшафтов, вод, воздушных и климатических условий геосферы; со всем многообразием живых существ — от микроскопических почвенных бактерий до гигантских секвой, слонов и китов биосферы; со всем многообразием промышленных, транспортных, сельскохозяйственных, энергетических и бытовых сооружений антропосферы, а главное представить себе все многообразие их взаимных влияний, конечно же, гораздо сложнее. Но — не невозможно. Наука — от древних мудрецов и до современных ученых — к нашим дням накопила довольно много знаний для того, чтобы каждый человек мог иметь достаточное общее представление о том, чем живет, чем дышит Земля, вся ее биосфера и антропосфера, какие законы управляют их происхождением и развитием, что помогает им существовать и что именно гибельно для них. Пользоваться этими знаниями, постоянно руководствоваться и сверяться с ними в своей повседневной деятельности — это и значит иметь глобальное экологическое мышление. Без этих знаний, без такого мышления современный человек вообще и современный руководитель в особенности походит на малого ребенка, ненароком включившего рычаг скорости в мощном бульдозере, который помчал его по людной улице: и окружающих подавит, и сам не убережется.

В такой ситуации и оказался директор комбината, о судьбе которого мы рассказали.

В этой книге мы постарались кратко изложить наиболее важные современные научные представления о Земле и ее биосфере, о той их необходимости для су ществования Жизни на нашей планете, и в частности существования человечества, которую нельзя заменить ничем, никакими иными искусственными условиями. И о тех воздействиях, о той угрозе, которую представляет собой неразумное антропогенное воздействие на биосферу. Мы отнюдь не тешим себя мыслью, что каждый, кто прочтет эту книгу, тотчас же станет рьяным, а главное деятельным оберегателем природы, проводящим в жизнь природоохранные законы и там, где он живет, и на своем промышленном, транспортном, сельскохозяйственном или в каком там еще он работает предприятии, вне зависимости от профессии и занимаемой должности, ибо в этом деле нет рангов и чинов, соблюдать законы и отстаивать их строгое соблюдение другими есть, в сущности, долг каждого гражданина страны. Мы писали эту книгу с робкой надеждой, что тот, кто прочтет ее, станет хоть немного осведомленнее, почему эти законы изданы и почему их необходимо соблюдать. Ибо уверены — беда заключается не в злой воле того или иного работника или руководителя, а в недостаточной осведомленности в экологических проблемах современного мира большинства людей. Мы уверены, что человек, даже вынужденный силою каких-то обстоятельств нарушить закон, если он ведает, что творит, всегда будет испытывать чувство вины и в следующий раз постарается этих самых обстоятельств не допустить. Ну, а если на основе полученных знаний будут предприняты эффективные действия с целью предупредить «нелепую случайность» и «стечение обстоятельств», мы и вовсе будем, счастливы — значит труд наш не напрасен.

Следует особо оговорить, что книга эта обращена не только к работникам промышленности, сельского хозяйства и других отраслей народного хозяйства — как это иные могут заключить по введению, — но, как говорится в экспедиционных «открытых листах», — ко всем, кого это касается.

А касается это — всех.

И родилась Жизнь

Любому инженеру любой специальности да и не специалисту в области техники или точных наук вполне ясно, что прежде чем говорить об устойчивости или ненадежности, других эксплуатационных качествах того или иного объекта необходимо досконально знать, из каких материалов он состоит, конструкцию и технологию его сооружения, чтобы определить его возможности, способности вынести предполагаемые нагрузки. И уж коли речь зашла об антропогенном влиянии на природные объекты и Природу вообще, обойтись без знания хотя бы в общих чертах строения мира, в котором мы живем и действуем, невозможно. А поскольку современный человек, даже достаточно отрешенный от техники гуманитарий, гораздо больше знает об устройстве машин и конструкции небоскребов, нежели о Природе и ее явлениях, мы прежде всего остановимся на том, что представляет собою мир в свете современных научных знаний.

В начале начал, как говорят сегодня астрофизики, все вещество Вселенной — все эти мириады и мириады галактик, состоящих из мириад звезд, радиус большинства которых превышает радиус всей нашей солнечной системы, — было сконцентрировано в одной точке. Размеры этой точки оцениваются учеными по-разному: одни говорят, что была она объемом с горошину, другие полагают, что не превышала размеров спичечной головки, третьи и вовсе утверждают, что была она не больше атома. Но как бы там ни было, даже если бы эта «точка» была величиною с нашу Солнечную систему, и то вещество Вселенной находилось бы в ней в чрезвычайно сжатом и, в сущности, для нас пока еще неизвестном состоянии.

Вопрос о размерах частицы вовсе не праздный, как может показаться на первый взгляд. Ибо от ответа на него зависит и представление о том, из чего состояла, в каком виде пребывала в то время Праматерия, из которой развивалось вещество Вселенной, а значит, и ответ на самый главный вопрос: что же такое Материя, из которой состоит весь наш мир и мы с вами? И хотя полной ясности в этом нет, кое-что мы узнать можем.

Ну хотя бы на первый случай вот что: состояла ли эта частица из того самого вещества, что и нынешняя Вселенная? Для этого прежде всего нужно выяснить, до каких пределов оно может уплотниться. Самое плотное тело на Земле — ядро атома, плотность которого в 100 000 млрд. раз больше принятой за единицу измерения плотности воды 1 г/см^3. Как выяснили астрофизики, в природе Вселенной существуют и сверхплотные тела — нейтронные звезды, вещество которых сжато в 10-100 раз больше, чем протоны и нейтроны ядра атома в обычном его состоянии.

Если припомнить воровскую модель атома, станет ясно, насколько «рыхла» его структура — в любом природном теле ядра составляющих его атомов отделены друг от друга энергетической оболочкой электронов. В нейтронных же звездах под воздействием огромной гравитационной силы свободные электроны вдавливаются в протоны, а образующиеся в результате этого и уже существовавшие нейтроны тесно прижимаются один к другому без каких бы то ни было энергетических и прочих зазоров. И это — предел для плотности вещества Вселенной. Правда, предполагается, что в «черных дырах», которыми так любят жонглировать писатели-фантасты и популяризаторы, плотность еще большая, так что и свет не может вырваться за их пределы, но хоть их существование допускал еще лет 200 назад Лаплас, они, сколько ни ищут их астрономы, до сих пор так и не обнаружены. Да и существование их подвергается вполне обоснованному сомнению, хотя и возможность эта вовсе не исключается.

Если бы земной шар вдруг обрел сверхплотность нейтронной звезды, то при той же массе, или — как говорится в просторечии — весе он имел бы размеры футбольного мяча. Солнце, которое имеет массу в 330 000 раз большую, чем Земля, в «нейтронном варианте» стало бы диаметром 3 километра.

А то, что интересует нас сейчас в особенности — Вселенная — собралась бы в тело всего только 50 световых лет — 500 000 млрд. километров в поперечнике.

Говоря «всего только», мы вовсе не иронизируем. Несмотря на огромность масштабов, которые и представить, не то что преодолеть самыми современными космическими кораблями, невозможно: в сравнении с тем пространством, которое занимает сегодня Вселенная, они ничтожны. Точка, поставленная карандашом на стене стоэтажного небоскреба или пирамиды Хеопса, относительно площади стены в миллионы раз больше соотношения нейтронной и нынешней Вселенной. Вот если бы мы поставили эту карандашную точку на поверхности в миллион квадратных километров, то тогда соотношение было бы вполне удовлетворительным. Только как обнаружить, как разглядеть ее на такой площади?

Но в этом сверхплотном состоянии вещество Вселенной сможет существовать всего какой-то миг, не больше. Огромная масса порождает чудовищные гравитационные силы, которые все ускоряют и ускоряют дальнейшее сжатие. Так камень, сброшенный с высоты, чем дольше падает, тем быстрее летит. Кстати, падение его обусловлено силами гравитации. Вот точно так же и вещество нейтронной Вселенной «падает» к центру все быстрее и быстрее и все больше и больше сдавливается. Под воздействием огромного сжатия и не менее громадной температуры — тысячи миллиардов градусов! — нейтроны распадаются на субатомные частицы, которые от продолжающегося усиливаться сжатия и увеличения температуры в одну секунду распадаются и превращаются — во что? Согласно знаменитой формуле А. Эйнштейна Е=мс^2, в чистую энергию.

В то же мгновенье прекратилось сжатие — вещества нет, значит, нет и массы и присущей только ей силы гравитации. Мгновенно исчезла и миллиардо-градусная температура (как известно из школьного курса, она возникает при столкновении частиц вещества, а их уже нет). Пропали и электромагнитные поля, поля слабых и сильных взаимодействий, которыми обмениваются атомные и субатомные частицы — не стало их носителей.

Осталась только чистая энергия невероятной мощи, способная, согласно той же формуле Эйнштейна, швырнуть все вещество Вселенной массой 10^50 мегатонн так, что она летела бы со скоростью 90 млрд. километров в секунду!

Ну а каковы все же были ее размеры? Вполне возможно — с горошину. Может быть, и со спичечную головку. Вероятно также — и с атом. Ибо энергия, хоть и имеет вполне явственные физические свойства, вещественностью не обладает. А только вещественное тело не может занять в пространстве того же места, в котором находится уже другое тело. Энергия же места в пространстве не занимает. Так же, как электромагнитные и гравитационные поля, которые вполне спокойно могут накладываться одно на другое хоть до бесконечности и ничуть не мешать друг другу сосуществовать в одном и том же пространстве и времени. Так же вот и энергия может существовать в огромных количествах в каком угодно малом объеме, вовсе не чувствуя себя стесненной.

А вот что она собою представляет, нам до сих пор неизвестно, даром что пользуемся энергией- точнее, ее разнообразными видами: химической, тепловой, электрической, ядерной и т. п. — с незапамятных времен, а вообще живые существа — с тех самых пор, как появилась Жизнь на Земле.

И из чего она состоит, не знаем. И состоит ли или является той неделимой начальной субстанцией, из какой и строится весь материальный мир, не знаем, не знаем, не знаем.

А очень хотелось бы знать. В энергии — и тайна единого поля, над которой бился Эйнштейн и по сей день бьются физики, и загадка бытия всего этого необъятного и разнообразного мира, разгадать которую пытались и пытаются лучшие умы человечества, и разгадка Будущего, в которое устремляется этот мир.

И вот к тому времени, с которого начался наш рассказ — хоть и не было в ту пору времени, а царила Бесконечная Вечность, — висела она, а точнее, не висела, а пребывала, таинственная и непостижимая, среди абсолютного нуля, абсолютного мрака, абсолютного безмолвия в абсолютной неподвижности абсолютной пустоты.

И тут можно бы было услышать возражение критика-педанта:

— Пустоты в природе не существует! Великие умы XX века А. Эйнштейн, В. И. Вернадский и многие другие категорически отрицали существование пустоты!

Пустота, которую физики предпочитают именовать вакуумом — в силу того что вакуум обладает, как известно, некоторыми физическими свойствами и, значит, входит в перечень явлений, которыми физики занимаются, — не может не существовать, что бы там ни говорили великие умы. Тем более, что и Эйнштейн и Вернадский отрицали существование пустоты в существующей Вселенной, точнее, в ее межзвездной среде, которая, хоть и чрезвычайно разрежена, но все же всегда содержит и газовые, и энергетические релятивистские, и пылевые частицы, пронизана гравитационными (пусть чрезвычайно слабыми) и электромагнитными полями, словом, населена.

Мы же в данном случае говорим о той поре, когда ни частиц, ни полей еще не было и в помине. Было ничто вокруг сгустка энергии — пустота.

Физики утверждают, что в ту пору «вакуум» пустоты обладал физическими свойствами, прямо противоположными тем, которые имеет вакуум на Земле. Если у нас он стремится втянуть в себя любое доступное ему вещество, то в ту пору он отталкивал все, к чему только ни прикасался. Запомним это свойство — пригодится в будущем для объяснения некоторых неясных еще явлений. По мнению тех же физиков, когда родилась Вселенная, «вакуум» пустоты вдруг неизвестно почему потерял это свойство и ныне он, так сказать, «вакуум без свойств», если не считать его земного собрата, который в миллионы раз более населен всевозможными частицами, несмотря на все технические ухищрения людей, разрежающих атмосферный воздух в вакуумных камерах. Свойства земного вакуума демонстрируются только в условиях давления земной атмосферы; в космическом пространстве он вполне бы мог сойти за чрезвычайно густую туманность.

И чтобы не путаться, мы будем называть кошку кошкой, а пустоту пустотой.

Большой взрыв нарушил мирное и спокойное пребывание энергии в dolce far niente (дольче фар ниенте (в сладком ничегонеделании (прим. ред.))), как говорят итальянцы. Как, почему это вдруг случилось, что потревожило равновесие и потому самое удобное, бесконечное и самое приемлемое состояние ее, об этом предстоит еще догадываться. Распирающая ли ее самое собственная мощь, ищущая выхода, действия, тому виною, отталкивающее ли, а потому сжимающее все больше и больше до какого-то наиминимальнейшего предела, за которым грозит полное исчезновение и как следствие возникшая необходимость ему противостоять, воздействие пустоты, а может быть, и то и другое сразу вывело сгусток чистой энергии из состояния покоя?

И — опять же вопрос совсем не праздный. От ответа на него зависит и ответ на животрепещущий «детский» вопрос: вечно ли будет существовать Вселенная, а вместе с нею, конечно, и человечество, или когда-нибудь все же наступит «конец света»? Ибо от предположения, что он наступит хотя бы даже через миллиарды лет, сердце сжимается от безысходности и становится скучно и вроде бы незачем жить.

Если Большой взрыв произошел по причинам, которые мы предположили, то это означает, что материя мира периодически пульсирует между какими-то крайними пределами. Сжатая до отказа энергия, достигнув критического состояния, «взбунтовавшись», разрывает сдерживающие ее оковы пустоты, распрямляется как пружина, мгновенно распространяясь в пространстве и преобразовываясь в вещество Вселенной. Первоначальный импульс заставляет разлетаться это вещество, но со временем, за десятки или сотни миллиардов лет, он ослабевает, силы гравитации — ньютоновского всемирного тяготения — берут верх, вещество начинает собираться в одно место и дальше все идет по сценарию, представленному в начале раздела. Вещество Вселенной вновь превращается в сгусток чистой энергии, он снова достигает определенного критического состояния, опять происходит Большой взрыв и т. д. их. п.

В этом случае материя мира будет, как ей и полагается, существовать бесконечно, но вот Вселенная и человечество увы! — нет. Более оптимистично для нас предположение, что первоначальный сгусток энергии потерял равновесное состояние не в резуль тате неизбежного кризиса, а совершенно случайно. Однако случай — всегда результат взаимодействия нескольких перекрещивающихся в одной точке явлений или сил и, хотим мы этого или не хотим, в данной ситуации нам снова придется вернуться к тому же самому взаимодействию сгустка энергии и пустоты, с которого начался разговор о причине Большого взрыва. Ибо ни плотно обжимающая сгусток пустота, ни сам сгусток энергии, находящийся в равновесном состоянии хоть какое-то самое малое время, не говоря уж о бесконечности, случайному изменению своих состояний не подвластны, Для того чтобы их изменить, требуется третья, сторонняя сила или вмешательство, а по условиям нашей задачи, принятой сегодняшней наукой, их в ту пору существовало только две: пустота и энергия — два противоположных, противопоставленных друг другу явления.

Есть еще, правда, сверхоптимистичное мнение, что Вселенная в том виде, который мы наблюдаем сейчас, существовала бесконечно изначально, точнее, и начала ее никогда не было, как не будет никогда конца, но это предположение противоречит наблюдаемой учеными эволюции вещества Вселенной. А сейчас мы расскажем о том, что же произошло, по мнению ученых, после Большого взрыва.

Сотворение мира, по мнению всех астро- и просто физиков произошло, в сущности, одномоментно. А вот каким образом это происходило, тут мнения расходятся.

Одна из гипотез, разработанная в свое время советским физиком Р. М. Мурадяном, предполагает, что в начале начал была частица, которую он назвал суперадроном, с массой, равной массе вещества нынешней Вселенной — 10^56 г. Большой взрыв разнес этот сверхмассивный суперадрон на части, образовавшие протогалактические скопления. В свою очередь эти части распались на галактики. Представление об этом может дать праздничный фейерверк типа фонтан. В небо взлетает патрон и на определенной высоте выбрасывает заложенные в нем меньшие заряды, которые и рассыпают в ночном небе звезды содержащихся в них десятков ракет.

Гипотеза эта, довольно хорошо объясняя появление галактик и их скоплений, которые наблюдают астрономы, противоречит, однако, фундаментальным физическим законам поведения вещества. Огромная масса суперадрона исключает его распадение на отдельные куски — даже при вспышке сверхновой звезды ее вещество не отваливается кусками, а истекает сплошным облаком. А ведь любая сверхновая в сравнении с гипотетическим суперадроном все равно, что атом в сравнении с Солнцем (в данном случае мы берем массу, а не размеры и физическое состояние). И поэтому частицы, составляющие вещество звезды, гораздо крупнее, нежели частицы суперадрона. Представить же, что при столь чудовищном сжатии, его вещество было неоднородно и по границам этих неоднородностей распалось, попросту невозможно.

Другая гипотеза, изложенная в книге известного американского физика С. Вайнберга, полагает, что Большой взрыв был не таким, к которому мы привыкли — из определенного центра разлетается во все стороны вещество, — а сразу по всему полю, занимаемому в ту пору материей пространства. Вроде того, как на всей площади фотобумаги появляется сразу все изображение в быстродействующем проявителе. И разбегалось не вещество, а пространство, увлекая за собою, удаляя друг от друга его частицы.

Похоже на то, как если бы детский воздушный шарик внесли в вакуумную камеру. Разница давлений внутри его и снаружи мгновенно раздула бы шарик до гигантских размеров и между молекулами содержащегося в нем воздуха появились бы большие расстояния — они разбежались вместе с внутренним пространством шарика. Так что технически подобный процесс вполне возможен. Но вот физически…

Даже если допустить, что пространство может растягивать материю, как школьник резинку рогатки, то и в этом случае возникает множество сомнений в справедливости гипотезы. Подобное растяжение происходило бы одинаково в любой точке и пространства, и материи. Однородные частицы всегда находились бы на равном расстоянии одна от другой, и поэтому тех сгустков вещества Вселенной, которые мы видим в галактиках и звездах, образоваться попросту бы не смогло. И до сих пор пространство разносило бы эти мельчайшие частицы размером в атом, а то и еще меньше, по необъятным своим просторам, однообразно заполненным (а точнее, не заполненным) этими частицами, разбежавшимися бы к нашему времени на расстояния в миллиарды километров одна от другой. Потребовалось бы вмешательство сторонней, третьей силы, которая могла бы согнать эти частицы в сферы звезд и их скоплений — галактики. Да и на том этапе, когда расстояния между частицами были незначительны, для разделения их на отдельные, скажем, облака необходима бы была сторонняя, третья сила.

Но такой силы, как мы знаем сегодня, в физическом мире нет.

Противоречит эта гипотеза и общепринятому нынче представлению, что начало Вселенной было «горячим». Тепло возникает при столкновении частиц вещества, а не при их удалении друг от друга в пространстве.

Третья гипотеза, которую поддерживают многие ученые, и в частности выдающийся итальянский физик Т. Редже, похожа на кинофильм, снятый по сценарию, данному в начале раздела — о сжатии вещества Вселенной в одной точке, — только прокрученному в обратную сторону. Правда, о том, в каком состоянии находилась материя до Большого взрыва и даже во время него, осторожно умалчивается. «Никто не может гарантировать, что законы физики остаются справедливыми для такого состояния вещества, при котором весь Космос оказывается сжатым до размеров спичечной головки, — пишет Т. Редже. — Нам придется удовлетвориться тем, что отправной точкой мы будем считать десятитысячную долю секунды после самого начала» (Редже Т. Этюды о Вселенной. М., 1985, с. 55.).

Большой взрыв, полагает эта гипотеза, свершился обычным образом: из одной точки во все стороны начала мгновенно с огромной скоростью истекать материя. Специальные вычисления показали, что к моменту, о котором говорит Т. Редже, ее радиус составлял 1/30 светового года — 300 млрд. километров. Впечатляющая для нас эта цифра по космическим масштабам ничтожна — в 500 миллиардов раз меньше радиуса наблюдаемой ныне Вселенной. И разместить стадо в миллион слонов в спичечной коробке покажется детской задачей в сравнении с тем, сколько было втиснуто в этом объеме вещества.

Да, вещества, ибо к этому моменту образовались и первые частицы, которые, как и полагается каждой уважающей себя частице, стали расталкивать друг друга в эдакой чудовищной тесноте и толчее и потому нагрели все и вся, и прежде всего себя, до 1000 млрд. градусов. Считается, впрочем, что образовалось не только вещество, но и антивещество, и потому частицы — мюоны и электрон-позитроны — появлялись парами. А вот почему эти пары не аннигилировали, не уничтожили тут же взаимно друг друга, не ясно.

Огромная скорость расширения разносит частицы все дальше одну от другой, становится все менее тесно, частицы все меньше сталкиваются и температура падает. Всего через секунду после Большого взрыва пропадают мюоны, начинается образование протонов и нейтронов, а из них атомных ядер в основном гелия. Этот нуклеосинтез заканчивается в течение первых трех минут.

Расчеты показали, что в этом случае во временном интервале, скажем, от одной до четырех секунд, радиус расширения увеличивается вдвое и во столько же раз уменьшается температура. 15 минут спустя радиус расширившегося вещества достигает 100 световых лет, а его температура становится сравнимой с наблюдаемой при термоядерных взрывах — 300 млн. градусов. С этого времени процесс расширения и снижения температуры начинает идти менее интенсивно: только миллион лет спустя вещество охладится настолько (до 4000°), что свободные электроны могут рекомбинировать с ядрами и образовывать устойчивые атомы водорода и гелия, из которых, в сущности, и синтезируются все элементы, содержащиеся в таблице периодической системы Менделеева. Словом, все происходит настолько стройно, что можно вполне построить линейный график:

Но и при всей стройности и здесь, мягко говоря, концы с концами не сходятся. Прежде всего изумляет скорость разбегания вещества. Мы даже не период берем до образования мюонов и электрон-позитронных пар — неизвестны исходные размеры и состояние материи. Но после этого уже вещество за каких-нибудь 15 минут — 1000 секунд — разбегается до радиуса 100 световых лет. Следовательно, со скоростью в 3 млн. раз превышающей скорость света!

Если бы это была чистая энергия, тогда еще как-то можно бы было согласиться — это неизвестно, что может распространяться с неизвестно какой, в сущности, любой, вплоть до бесконечной, скоростью. Но здесь же уже образовались не только мюоны, электроны и позитроны, но и протоны, нейтроны и ядра — те самые частицы, которым Эйнштейн положил запрет двигаться даже чуточку быстрее скорости света, не то что там в миллионы раз скорее!

И забавнее всего то, что эти, столь противоречащие друг другу выводы зиждутся на расчетах, основанных на одной и той же общей теории относительности.

Другое сомнение в линейном, из одного центра, расширении Вселенной возникает опять же в связи с дальнейшим ее развитием в ту, какую мы видим сейчас. Как могли образоваться галактики и звезды, а еще раньше сгущения вещества среди однородных, размазанных по всему пространству одинаково густо (или одинаково редко, все равно), одинаковых, находящихся на одном и том же расстоянии друг от друга частиц, совершенно непонятно. Правда, высказывается предположение, что изначально облако вещества было неоднородно, уже содержало какие-то отдельные сгустки, которые впоследствии и притянули, собрали вокруг себя материал для строительства галактик и звезд, но предположение это не серьезно. Во всяком случае фундаментальные физические законы отвергают его. И законы эти выведены на основании наблюдений за поведением вещества именно в том его состоянии, о котором идет речь.

И еще одно: что же затормозило тот чудовищно быстрый разлет вещества Вселенной? Ведь сопротивления оно не встречало никакого, ибо разлеталось в пустоте.

Предположить, что оно затормозило само себя, все равно, что поверить известному барону Мюнхгаузену, который рассказывал, что однажды, завязнув в болоте, он избавился от неминуемой смерти, выдернув за собственные волосы себя вместе с конем из трясины и выбросив на берег!

Или опять вмешалась некая третья сила?

Третий лишний, как говорится в известной детской игре. Правда, с образованием вещества Вселенной родились и сопутствующие ему силы — электрические, магнитные, гравитационные, но силы эти при тех неимоверных скоростях разлета были бессильны разорвать, разделить однородную плазму, даже чуточку притормозить ее движение были едва ли в состоянии. Это можно понять по примеру тех же сверхновых, в которых при импульсе взрыва в миллиарды раз меньшем гравитационные силы все же не могут удержать выброс вещества в космическое пространство.

Даже если предположить, что при чудовищной массе и гравитационные силы были под стать и как-нибудь все-таки могли задержать разлет вещества, то это все равно не объясняет факта образования галактик и звезд. Ну, остановилось в своем стремительном беге размазанное однородно по всему пространству однородное вещество и что дальше? А дальше, уж коли гравитация сдержала его от разлета, она будет его сжимать опять до состояния первоначальной точки. А потом снова энергия взбунтовалась бы и расшвыряла все вокруг себя и опять гравитация все стянула бы в одну точку и так до бесконечности происходила бы игра в «сожми — разожми», и ни той Вселенной, какая есть, ни звезд, ни галактик, ни нас с вами так и не появилось бы никогда.

Но и мы, и звезды-галактики, и Вселенная есть. Значит должно существовать и нечто, обусловившее образование нынешней Вселенной. А поскольку единственное «что-то», что могло в то время быть наряду с веществом, это, в сущности, ничто, пустота, то, хотим мы этого или нет, но придется обратить внимание на нее.

Обладала ли она активным, как полагает современная физика, свойством отталкивания вещества или пассивно только сопротивлялась его расширению, в принципе не так уж и важно. Важно, что пустота вступала во взаимодействие с веществом, а следовательно, могла противостоять, сдерживать беспрепятственный свободный разлет его в бесконечности. В этом случае, по-видимому, и появлялось то нарушение однородности, которое нас интересует. Ведь так или иначе, но в контакт с пустотою могло вступать не все вещество сразу, а только его пограничная часть. На границе расширения, вступая во взаимодействие с пустотою, вещество должно было уплотняться, как уплотняется подушечка ладони, когда мы толкаем неподатливую дверь. А может быть, напротив, разрежаться, что тоже исключить нельзя. Но как бы то ни было на самом деле, главное для нас в данном случае, что пограничное вещество было иным по отношению к следующей за ним массе.

Тут возможны два варианта отделения пограничного слоя от общей массы. В одном — заторможенный пограничный слой взламывается продолжающей разбегаться с прежней скоростью и мощью внутренней массой, вырывающейся за его пределы и образующей новый пограничный слой, который вновь взламывается и т. д. А уплотненные части этих слоев и стали теми самыми протоскоплениями, из которых образовались галактики и звезды.

В другом варианте деятельное участие в образовании протоскоплений принимает гравитация, присущая самому веществу. Испытывая сопротивление пустоты, расширяться оно могло лишь до какого-то предела, после которого первоначальный импульс Большого взрыва ослабевал и устанавливалось равновесие; ни та, ни другая сторона одолеть друг друга не могли и громадная сфера «зависала» в пустоте в неподвижности. Какое-то время (пусть даже мгновенье) спустя силы гравитации начинали собирать, сжимать к центру мобильную внутреннюю массу вещества, а более плотный и охлажденный — и потому более инертный — пограничный слой задерживался на месте и то ли разламывался на части давящей на него пустотою, то ли так и оставался сферой, впоследствии уже расколовшейся на куски под влиянием сил собственного притяжения. Такие циклы расширения — сжатия_ и снова расширения — сжатия могли повторяться неоднократно. Вполне возможно, что и похожее на пчелиные соты распределение галактик Вселенной, которое наблюдают нынче астрономы, обусловлено и обязано своим происхождением многократным сбросам пограничных слоев.

Так что, как видите, прибегать для объяснения образования скоплений вещества из однородности к помощи какой-то третьей силы вовсе не обязательно.

И вновь критик-педант (сидящий, впрочем, в каждом из нас) приводит свои резонные возражения:

— Так же, как и ко второй силе — этой вашей метафизической пустоте, которой нет и не может быть, потому что не может быть никогда! Даже если допустить, что она существовала, то все равно никоим образом не могла бы остановить расширяющуюся Вселенную, ибо это «ничто» вещество может преодолеть без всяких усилий, легче, чем мы воздушную среду, в которой движемся свободно, совсем не замечая ее сопротивления! Поэтому введение понятия пустоты, особенно во втором варианте, излишне. Вполне достаточно объяснить разделение вещества его пульсациями, возникающими попеременно что под влиянием сил расширения, то из-за воздействий чудовищных сил гравитации. Чудовищных. И в связи с огромностью самой массы, и в связи с тем, что, как показал еще Эйнштейн, силы гравитации возрастают пропорционально увеличению скорости движения тел. Возможно, что под влиянием этих пульсаций и сбрасывалось вещество. Но уж пустота тут совершенно ни при чем.

По ту сторону вещности физики в самом деле предпочитают не заглядывать, поскольку чувствуют, себя там неуютно: они привыкли иметь дело с веществом и его энергетическим излучением или эквивалентом. Что сверх того, что невозможно взвесить, измерить, исчислить — ас какой линейкой или весами подойти к пустоте? — для их науки действительно не существует. Но это отнюдь не означает, что несуществующее для физики не существует и в реальности. Было время — и не такое уж давнее, — когда для биологии не существовало, скажем, генетики, когда для физики не существовало электроники. Но ведь и гены живых организмов, и электричество со всеми его многообразными свойствами в природе существовали. И смешно бы выглядел сейчас человек, утверждающий, что радио или электроники и быть никогда не может, поскольку великий физик Ньютон ничего о них не знал и не говорил.

От одного из самых дальних от нас космических тел — квазара, частицы света — фотоны летят 15 миллиардов световых лет. Летят через космическое пространство, насыщенное пылью, излучениями, полями энергии, со скоростью света и ничто не в силах их остановить, и сами они и не думают останавливаться. Задача для учащихся начальной школы: что могло бы остановить частицы вещества, летящего в 3 млн. раз быстрее? И как и куда бы рассеялись в этом случае частицы к нашему времени, коли их ничто не могло остановить и собрать в газовые туманности?

Словом, если бы не было пустоты с ее удивительными свойствами, если принять за действительный факт утверждение, что ее нет, значит, должно существовать еще что-то, способное все это проделать.

Что?

Мы уж не говорим о совершенно очевидном факте, что расширяться вещество может только во что-то не заполненное тем же самым веществом в том же самом состоянии. Нагреваясь, газ, вода, твердые тела расширяются не в самих себе, а в пространстве — это использовали браться Монгольфье в своем воздушном шаре, это учитывают путейцы, оставляя зазоры на стыках рельс и бетонных плит, это понимает и домашняя хозяйка, ставя на огонь кастрюлю, налитую водой отнюдь не вровень с краями. Так во что же могло расширяться вещество Вселенной, во что оно — по наблюдениям астрономов — расширяется до сих пор?

Даже гипотеза «фотографического позитива» С. Вайнберга и других его единомышленников не исключает существования пустоты: для того чтобы изображение, или вещество Вселенной, проявилось по всей площади, надо, по меньшей мере, быть этой площади. Пустой площади — фотобумаги или пространства — все едино.

Самое печальное заключается в том, что отрицание существования пустоты учеными имеет не научную, а идеологическую подоплеку. Существование чего-то по ту сторону вещности ассоциируется у них с существованием пресловутого потустороннего мира теологии, хотя всякому ясно, что пустота с заселенным ангелами раем и чертями и грешниками адом ничего общего не имеет. Мало того, ее существование по ту сторону вещности является прямым отрицанием и рая и ада. Но вот поди ж ты! Инерция мышления примитивного материализма XVIII–XIX веков, шарахающегося испуганно от всего, что нельзя пощупать и на зуб попробовать, и сегодня заставляет шарахаться, отрицать очевидное и выдумывать самые сложнейшие, громоздкие и неправедные обходные гипотезы и пути, чтобы как-то ненароком не впасть в грех признания существования невещности.

Для этого чего только не проделывают, скажем, с пространством! Искривляют, изгибают его в любую, как кому захочется и понадобится для создания новой гипотезы, сторону, придают ему форму чемодана (лифта), сворачивают в трубочку, строят из него шляпы самых разнообразных фасонов, выкручивают, как прачка мокрое белье, аршинными гвоздями накрепко приколачивают его ко времени и веществу, — все только затем, чтобы доказать его вещественность, которая все как-то никак не доказывается и не доказывается вот уже три четверти века. Мы слишком высокого мнения об уме ученых, чтобы думать, что они не видят очевидного абсурда, представляя свет некоей трубкой, а не рассеянными по всему пространству фотонами, объявляя «знаменитое солнечное затмение 1919 года», когда наблюдалось смещение света расположенной за солнечным диском звезды, — «неопровержимым доказательством искривления пространства вблизи массивных небесных тел», тогда как это не доказывает решительно ничего, кроме того, что свет — явление материальное и потому вполне может отклоняться в гравитационном поле звезд и планет или отражаться от газовых облаков и энергетических полей.

Во всяком случае, выдавать искривление луча за искривление пространства по меньшей мере некорректно.

Сегодня физики трактуют пространство как некое материальное поле. Но поле всегда образуется излучением вещества и ничем иным. Говорить, что пространство образуется веществом, все равно что утверждать, что стены домов образуют пространство улицы. Нет, только улицу, но отнюдь не ее пространство. Уверяем вас — если снести все дома, пространство не только останется, но и намного расширится. Сказать, что пространство излучается веществом, не решится ни один физик. Так же, впрочем, как не решится дать ответ на вопрос: если пространство — поле, то какие излучения образуют его и что создаст эти излучения? Ответ на этот вопрос можно отыскать только вне той системы, которая образована вещностью.

Так сознательное ограничение взгляда вещностью сужает горизонт познания, заводит в тупик, из которого не выберешься. Горизонт, ограниченный горами вещества, не позволяет заглянуть дальше, в беспредельность, не дает возможности увидеть все Мироздание в целом. Да и познать более полно само вещество тоже невозможно без взгляда на него по-новому, с другой стороны. Кто знает, чем обусловлено квантование энергии, что отделяет один квант от другого; кто знает, возможно, вовсе не гипотетические глюоны. склеивают мельчайшие частицы ядра-атома кварки так, что и трактором их не растащить, а то отталкивающее (а значит, сжимающее со всех сторон) свойство пустоты, которое вовсе не исчезло с появлением Вселенной, как считают физики, а продолжает действовать на субатомном уровне? Кто знает, может быть, и звезды, и галактики, несмотря на взаимное тяготение друг к другу (как говорят астрофизики) потому и не сближаются, не сливаются в единый и единственный ком вещества, что им препятствует пустота и это ее свойство отталкивать вещество? Кто, наконец, знает, не являются ли притягивающее свойство гравитации и отталкивающие свойства пустоты взаимосвязанными, родственными, а то и едиными по своей сути?

А может быть, все это — следствие воздействия вовсе не пустоты, а чего-то другого? Может быть, действительно есть еще какая-то третья (четвертая, пятая и т. д.) сила?

Словом, что бы там ни было, а по ту сторону вещности заглянуть необходимо. Но для этого надо прежде всего отрешиться от табу, наложенного мышлением XVIII–XIX веков, настроить сознание на приятие идеи существования антиподов вещности.

Вселенная родилась отнюдь не в том твердом теле, какое мы привыкли понимать на Земле под понятием «вещество». Она и по сей день в основной своей массе вовсе не является твердой, и такое естественное и тривиальное для нас образование вещества, как обычный булыжник, и в масштабах Вселенной — исключительное и уникальнейшее тело, более редкостное, чем алмаз размером с булыжник на Земле. Солнце, например, представляет собою сферу газообвазной плазмы. Даже нейтронную звезду с ее сверхъядерной плотностью вполне спокойно можно бы было разрезать ножом, если бы, конечно, нашелся такой нож, который не испарился бы мгновенно в миллионоградусном пекле, и еще нашлась бы сила, способная преодолеть чудовищную гравитацию.

Словом, тело новорожденной Вселенной было до чрезвычайности мягким. Даже то, что мы именовали «уплотненным» веществом, было невероятно разрежено. В сравнении с ним наш воздух показался бы камнем. Судите сами: в кубическом сантиметре воздуха содержится 1 мг вещества. А в космическом газовом облаке то же самое количество вещества растворено в 100 кубических километрах пространства! Примерно такую плотность, которую, по нашим земным понятиям, и плотностью то называть неловко, имеют межзвездные облака и туманности Андромеды, Ориона и прочих космических объектов, сквозь которые не просвечивают даже самые сильные звезды. Не потому, что разреженность туманностей имеет какие-то необыкновенные светонепроницаемые свойства, а потому, что их размеры настолько велики, достигая иной раз поперечника в десятки световых лет (а каждый световой год — это расстояние в 10000 млрд. километров!), что в каждой точке нашего зрения находятся миллиарды и миллиарды частиц, заслоняющих от взгляда все, что находится за ними.

Те первоначальные газовые скопления, которые образовали «тело» новорожденной Вселенной, были еще больше. Общая масса вещества в каждом из них, как показали теоретические расчеты, должна была превышать миллион миллиардов солнечных масс — только тогда из них могли образоваться протогалактические облака и из них впоследствии — скопления галактик. Астрономические наблюдения показали, что современные скопления галактик имеют как раз такую массу. Как мы уже знаем, прошло миллион лет после Большого взрыва, когда они затормозили свой стремительный бег и охладились настолько, что стало возможным образование стабильных атомов водорода и гелия в соотношении 70 и 30 процентов.

Современная физика утверждает, что именно во-дородно-гелиевая основа вещества Вселенной и обусловила возможность существования ее в том виде, который мы знаем. Именно на водородной основе протекают термоядерные реакции в звездах, при которых водород превращается в гелий, а затем, в горнилах вспышек сверхновых, происходит дальнейшее превращение вещества в более тяжелые элементы, перечисленные в таблице Менделеева, в том числе кислород, углерод, азот, фосфор — важнейшие составляющие органического вещества, из которого и образовались живые организмы и в конечном счете человек.

Впрочем, эта возможность появилась гораздо раньше образования атомов водорода и гелия. Они должны были появиться в результате естественной эволюции тех частиц вещества Вселенной, которые предшествовали атомам. В свою очередь возникновение этих частиц было обусловлено и появлением в первые же миллисекунды после Большого взрыва фундаментальных закономерностей развития и поведения, которым подчиняется все вещество Вселенной. Эти закономерности управляются четырьмя типами взаимодействий — электромагнитными, гравитационными, слабыми и сильными. Каждое из этих типов взаимодействий имеет точно определенное физиками числовое выражение — константу.

От этих констант и зависит существование Вселенной, а значит, и нас с вами. Так, ученые просчитали, что если бы константа слабого взаимодействия была бы изначально чуточку меньше существующей величины, то все образовавшиеся атомы новорожденной Вселенной были бы гелиевыми. А это значит, не было бы ни водородных термоядерных реакций в звездах, ни самого водорода — основы органических молекул, а следовательно, растений, животных, человека. А если бы эта же самая константа была чуть больше, гелия во Вселенной и вовсе бы не было и эволюция вещества и звезд шла бы совершенно по-иному и опять же Жизни, во всяком случае в той ее форме, какую мы знаем, на Земле (да и самой Земли и Солнца) не возникло бы.

Понятно, что это совсем не значит, что появление на Земле человека было неизбежно предопределено еще во времена Большого взрыва — 20 млрд. лет назад. Отнюдь нет. В те первые миллисекунды, когда определились константы взаимодействий, определилась только возможность развития вещества в направлении, конечным (во всяком случае, пока что) звеном которого оказался человек. Потому-то и называя этот принцип «антропным», ученые всегда закавычивают это определение.

Но все же наше существование накрепко прикреплено пуповиной эволюционирующего вещества к тому далекому, далекому времени. Времени Большого взрыва.

Образование облаков протогалактик завершило первый этап эволюции вещества Вселенной. Впрочем, говорить о каком-либо окончательном завершении по меньшей мере рискованно, поскольку и по сей день, как полагают астрономы на основе большого количества наблюдений, в просторах Космоса происходит сгущение межгалактического газа в облака, из которых смогут образоваться новые галактики.

Именно эти наблюдения и выводы, сделанные на их основе, и позволили достаточно хорошо и точно представить, как происходило в то далекое время образование протогалактических облаков.

С помощью современных компьютеров удалось построить такую модель (понятно, математическую, а не натуральную физическую), которая отражает все основные свойства и параметры новорожденных облаков.

Огромное облако разреженного газа уже состояло не из эфемерных субатомных частиц, жизнь которых измеряется секундами, а из стабильных протонов-долгожителей, продолжительность существования которых 10 000 миллиардов миллиардов лет! Понятно, что таким солидным образованием вещества и родившимся из них атомам водорода и гелия вовсе не пристало метаться со скоростью света из одного конца Вселенной в другой — пора было подумать об оседлой жизни. К тому же они стали и «тяжелы на подъем»: масса протонов в сотни, в тысячи, а то и миллионы раз превосходит массы субатомных частиц.

Образование атомов водорода и гелия вконец уничтожило однородность. По-видимому, первыми центрами притяжения стали атомы гелия с их четырьмя протонами. Более массивные, они притягивали к себе легкие однопротонные атомы водорода. Те, что успевали захватить больше из окружающей среды, присоединяли к себе менее удачливых собратьев, и чем больше росла масса таких микроскоплений, тем интенсивноее шел процесс — лавинообразно, тем более что с увеличением массы растет и мощь, и дальность действия гравитационных сил.

Облака постепенно сжимались, возможно, тут не обошлось и без воздействия этой странной пустоты, которая, отталкивая от себя все и вся, налегала, стискивала газообразную сферу, ускоряя сжатие, сгущение разрозненных частиц и скоплений вещества.

Едва ли — как принято считать — все вещество устремлялось к центру протогалактического облака. Ибо в этом случае не могло бы образоваться то неисчислимое количество звезд, которое мы наблюдаем в галактиках. Скорее всего в огромных, радиусом в десятки и сотни световых лет, облаках существовало сотни миллионов региональных центров сгущения вещества, постепенно выбиравших и присоединявших к себе из окружающей среды менее массивные частицы и образования, сливающиеся друг с другом, если хватало дотянуться гравитационных сил.

Впрочем, возможен и вариант с притяжением к единому центру и образованием сверхгигантской массы. И вполне возможно, что на самом деле происходило и так и эдак, вполне может быть, что и в одном облаке одновременно, только в разных частях его шло и то и другое образование протогалактик — объемы-то и расстояния позволяли объединяться, сливаться как кому заблагорассудится, не мешая другим делать то, что им нравится или на что они способны. Ведь вещество из однородных, а значит, несвободных в выборе частиц, которым предписывается в силу их одинаковости одинаковое поведение, все больше усложнялось, индивидуализировалось, а следовательно, и имело больше степеней свободы, более богатый выбор вариантов поведения.

Потому-то каждая из миллиарда галактик, составляющих ныне Вселенную, имеет собственное — «лицо» — явно отличающуюся одна от другой форму и даже индивидуальный характер происходящих в них процессов и потому иную, отличающуюся от всех остальных судьбу. Каждая.

Но так же, как и люди при всей своей личностной индивидуальности и судьбе, многообразия национальностей и рас разделяются антропологами или психологами на в общем-то небольшое количество групп, зачастую вне зависимости от национальной принадлежности или цвета кожи, так и галактики, по классификации замечательного американского астронома Э. Хаббла, разделяются на три основных типа в соответствии со своей формой. Эллиптические галактики представляют собою сфероиды с различной степенью сплюснутости и с большой концентрацией ярких звезд в центре. Спектроскопические исследования показали, что эти галактики состоят из огромного количества старых звезд со сравнительно небольшой массой.

Второй распространенный тип — спиральные галактики, в которых от сферической части (не обязательно расположенной в центре) расходятся несколько закрученных спиралью рукавов клочковатой неправильной формы. Эти рукава состоят в основном из молодых звезд огромной массы с яркой светимостью, образовавшихся сравнительно недавно из межзвездных газово-пылевых облаков. Считается, что и до сих пор в спиральных галактиках продолжается процесс образования новых звезд.

Третий тип — неправильные галактики, самые небольшие по массе и менее всего поддающиеся классификации по формальному признаку.

Важно отметить, что свою форму галактики не изменяют, не переходят от одной к другой. Какого типа родятся, тот и сохраняют на протяжении всей своей жизни. Однако это вовсе не означает, что они не изменяются с течением времени в своей внутренней структуре. Так же, как живые организмы, от дня своего рождения и на протяжении жизни галактики проходят множество стадий превращений, обусловленных эволюцией составляющего их вещества.

С этого времени Вселенная принимает вид организма, эволюционирующего, развивающегося, словом, живущего, хоть и состоит он из неживой материи, или, по В. И. Вернадскому, — косного вещества.

В горнилах звезд водород и гелий, выгорая, синтезируют тяжелые элементы, те, что известны нам по таблице Менделеева. В центре больших звезд (примерно 8 масс Солнца) вызревает ядро, состоящее из углерода и кислорода. Под воздействием гравитации оно сжимается до определенного предела, после чего происходит взрыв и вещество звезды разлетается в окружающее пространство в виде огромного облака газовой туманности, из которой и образуются планетные системы вроде нашей Солнечной. Энергия этого взрыва, по заключению астрофизиков, равна энергии вспышки сверхновой, а поскольку такие вспышки наблюдаются и по сей день, следовательно, условия для образования планетных систем продолжаются.

Миллиарды лет уходят на то, чтобы образовался сложный организм планетной системы и установилось то устойчивое равновесие, которое обеспечит стабильность существования этой системы на миллиарды лет вперед. Эта стабильность создается сразу в двух направлениях — как устойчивое состояние всей системы в целом, когда планеты находят такое положение, чтобы вечно вращаться по одним и тем же орбитам вокруг центрального светила, и как устойчивое состояние вещества Вселенной, объединенное в теле планет. А поскольку без такой долговременной стабильности возникновение и развитие Жизни невозможно, создается вполне логичное предположение, что вся эволюция вещества Вселенной с момента Большого взрыва и до образования планетных систем целенаправлена к созданию оптимальных условий, необходимых для возникновения нового состояния этого вещества — такого, который мы называем живым.

Образование устойчивого состояния планетной системы и косного вещества планет главное, но не единственное условие для зарождения жизни. Ни космический вакуум, ни длительная высокая — свыше 120–150 °C, ни долговременная низкая температура — начиная, примерно, от 100° ниже нуля по Цельсию, не могут стать основой для развития жизни, во всяком случае в том ее виде, который нам известен. Правда, вирусы и некоторые бактерии существуют при температуре выше и ниже этих пределов, но находятся они в этих случаях в состоянии анабиоза — нежизни, при котором отсутствуют главные условия функционирования живого организма — обменные процессы.

Поэтому планета должна быть достаточно большой, чтобы задержать своей гравитацией над своей поверхностью слой атмосферы — газов, выделившихся при сжатии в твердое тело, — изолирующей ее от космического холода и вакуума (Луна в этом смысле довольно наглядный пример недостаточности планетной массы). Причем — большой не чрезмерно, иначе гравитационное сжатие будет настолько велико в центре планеты, что произойдет такой разогрев ее вещества, который превратит планету в звезду.

Не может она находиться и слишком близко к центральному светилу, иначе его излучение выжжет поверхность; и слишком далеко не должна быть отодвинута — недостаток этого излучения в соединении с абсолютным нулем (минус 273 °C) Космоса для жизни столь же губителен, как и избыток.

Всем этим (и многим другим) оптимальным условиям наиболее всего соответствует планета Земля.

После окончательного создания Солнечной системы Земля еще долго — примерно миллиард лет — готовилась стать колыбелью для жизни. Выплавляла в своих недрах из хаоса элементов, перечисленных в таблице Менделеева, необходимые минералы, связывала атомы водорода и кислорода в молекулы воды и заполняла ею впадины, окутывала поверхность толстым, 500-километровым, слоем углекислоты, метана, аммиака — углеродных и азотистых соединений, являющихся наряду с водородом, кислородом, фосфором, серой основой основ для существования жизни.

В этой-то теплой и удобной колыбели и зародилась жизнь.

Как? На этот счет имеется немало гипотез. Есть гипотеза панспермии — существования в космическом пространстве неких спор первожизни, которые, попав на земную поверхность в оптимальные для развития условия, и дали начало всей жизни на Земле. Гипотеза ничем не хуже других и даже как бы подтверждается находкой в некоторых метеоритах вкраплений органического происхождения, однако она, довольно остроумно объясняя факт появления жизни на Земле, вовсе не отвечает на важнейший вопрос: как зародилась жизнь во Вселенной.

Другая гипотеза — самозарождение жизни в результате воздействия на первичную земную атмосферу сильных электрических грозовых разрядов. В опыте американских ученых Г. Юри и С. Миллера, пропускавших электрические разряды через газовую смесь, состоящую из метана, молекулярного водорода, аммиака и паров воды — из этих газов примерно и состояла первичная атмосфера Земли, — удалось получить глицин, аланин и другие аминокислоты — основные компоненты белковых соединений. Другие эксперименты показали, что такое же превращение возможно и под влиянием воздействия жесткого ультрафиолетового излучения Солнца, которое в те времена, когда Земля не имела еще озонового экрана, свободно пронизывало атмосферу. Советский ученый Л. М. Мухин выдвинул гипотезу, что жизнь могла образоваться в области подводных вулканов. Вулканические выбросы простых соединений, необходимых для синтеза органических веществ, попадали в условия наибольшего благоприятствования. В области подводных извержений существовали достаточно стабильные зоны оптимальных температур, давления воды и прочих факторов, способствовавших нормальному протеканию соответствующих реакций, в результате которых из водорода, аммиака, метана, окиси углерода, азота, воды, сероводорода, кислорода образовались формальдегид и цианистый водород — промежуточные продукты в синтезе биологически активных соединений аминокислот, сахаров, оснований нуклеиновых кислот и порфиринов. И эти реакции удалось получить в эксперименте. А поскольку полученные органические соединения играют огромную роль в биологических процессах (так, порфириновая структура лежит в основе хлорофилла, гемоглобина и ряда важнейших ферментов, а нуклеиновые кислоты обеспечивают хранение и передачу наследственной информации, при их помощи происходит синтез всех клеточных белков), то не так давно казалось, что успехи пребиологической химии вот-вот позволят создать живую клетку и таким образом получить исчерпывающий ответ на животрепещущий вопрос, как возникла на Земле и вообще во Вселенной жизнь.

Однако добиться этого, как ни старались ученые всего мира, не удалось. И дело даже не в том, что не удалось получить все аминонуклеиновые кислоты и прочие органические соединения, составляющие наипростейший живой организм. Если бы они и были получены, ну, скажем, за тот же срок, что был отпущен на возникновение первичного живого существа на Земле, а именно — примерно миллиарда лет, то объединить эти разрозненные молекулы в единый организм, обладающий всеми качествами живого — свободой передвижения (даже самый, как считается, первый и примитивный вид живого — циано-бактерия, обладает большими степенями свободы, нежели песчинка и пылинка косной материи), способностью не только поглощать, но и усваивать энергию извне и в результате физико-химических превращений использовать ее для собственного существования и воспроизведения себе подобных, такой организм создать бы не удалось хотя бы по той важнейшей причине, что живой белок (как отметил еще Пастер) имеет только левое вращение молекул, тогда как полученный лабораторным путем имеет и левое и правое вращение группировки атомов. По этой же причине невозможно и самозарождение жизни под воздействием природных электрических, ультрафиолетовых, тепловых и прочих излучений. Не говоря уж о том, что надеяться на то, что в результате случайного попадания грозового разряда из состава первобытной атмосферы случайно образуется сразу именно те 20 аминокислот (из существующих в природе 200), которые и составляют белок, и что они каким-то случайным образом вдруг разместятся в пространстве и друг относительно друга так, чтобы образовать даже не жизнеспособную, но хотя бы просто устойчивую молекулу, все равно что крутить детский калейдоскоп, не теряя надежды образовать репинскую картину «Бурлаки на Волге» или «Герпику» Пикассо. Тут и 20 млрд. лет — всего времени существования Вселенной не хватит. А одна молекула белка живого организма не построит. Впрочем, не построит и миллион таких молекул. Словом, гипотеза случайного зарождения жизни не выдерживает критики.

Дж. Бернал высказал предположение, что жизнь зародилась в мелкодисперсном глинистом иле мелких лагун океана. В самом деле, как показывают исследования советских ученых Н. В. Белова и В. И. Лебедева, глинистые минералы, и в наибольшей степени каолинит, способны накапливать и сохранять энергию, полученную из окружающей среды. Продолжая эти исследования, американские ученые нашли, что глины могут не только накапливать, но и передавать энергию в ходе радиоактивного распада и других процессов, а значит, по мнению английского ученого Г. Керн-Смита, с их помощью могут образовываться сложные молекулы — неорганические «протоорганизмы» — основа для появления аминокислот. Дж. Бернал же предполагал, что глина служит своеобразным катализатором для полимеризации органических молекул, и это подтвердилось в эксперименте. Оказалось еще, что сложные молекулы гораздо устойчивее перед сокрушительным воздействием жесткого улитрафиолетового излучения и высокого нагрева, чем простые, следовательно, мог происходить вполне естественный отбор: простые молекулы быстро разрушались, сложные продолжали существовать и накапливаться, сливаться с другими в миллионные скопления, которые называются коацерватными каплями. Именно такие капли, состоящие из белковых молекул, как считал академик А. И. Опарин, и могли стать первичными живыми системами. Тем более, что в лабораторных исследованиях было выяснено, что они могут самостоятельно передвигаться с места на место, сливаться друг с другом, поглощать некоторые вещества из окружающего их низкомолекулярного раствора, в чем А. И. Опарин видел примитивные формы процесса обмена веществ.

«Образовавшиеся в земной гидросфере коацерватные капли находились погруженными не просто в воде, а в растворе разнообразных органических веществ и неорганических солей. Эти вещества и соли адсорбировались коацерватными каплями и затем вступали в химическое взаимодействие с веществами самого коацервата. Происходили процессы синтеза. Но параллельно с ними шли и процессы распада. Скорость как тех, так и других процессов зависела от внутренней организации каждой данной капли. Более или менее длительно существовать могли только капли, обладавшие известной динамической устойчивостью, в которых при данных условиях внешней среды скорость синтетических процессов преобладала над скоростями разложения. В обратном случае капли были обречены на исчезновение. Индивидуальная история таких капель быстро обрывалась, и поэтому такие «плохо организованные капли» уже не играли никакой роли в ходе дальнейшей эволюции органической материи» (Опарин А. И., Фесенков В. Г. Жизнь во Вселенной. М., 1956).

Но и эти заманчивые и стройные гипотезы имеют массу недостатков. Да, глины могут быть катализаторами, но родоначальниками биогенных молекул стать не могут. Значит опять же все упования на то, что органическое вещество коацерватных капель появилось в результате тех счастливых случайностей, которых, как мы знаем, «не может быть, потому что не может быть никогда!» Кроме того, ни одна из вышеприведенных гипотез не объясняет, как это в белковую структуру, которой не может быть никогда, попали молекулы ДНК-РНК вместе с набором ферментов (без которых этот управляющий центр синтеза белков, что говорится «ноль без палочки») и откуда, они, собственно, появились?

По гипотезе видных астрофизиков Ч. Викрамасингха и Ф. Хойла, на Земле они появились из Космоса. По их мнению, планеты заселяются уже готовыми микроорганизмами, которые сформировались в космическом пространстве из органических полимеров или длинных цепочек органических молекул с углеродным основанием, присутствие которых в космической пыли показывает спектральный анализ межзвездного пространства. Споры и бактерии, родившиеся в Космосе, сыплются на Землю в уже вполне готовом виде, с заключенной в оболочку цитоплазмой, встроенными гигантскими молекулами ДНК, с РНК и прочими, необходимыми для жизни и размножения органами, засевая ее, как пшеничное поле зерном, в огромном количестве -10^18 микроорганизмов в год, что составляет примерно по одной споре или бактерии на каждые полтора квадратных сантиметра площади всего земного шара. Общее же их число, по подсчетам ученых, 10^52 только в нашей галактике, какового вполне достаточно для того, чтобы засеять на протяжении миллиардов лет все звезды, планеты, кометы, астероиды и прочие небесные тела не только нашей, но и других галактик Вселенной!

Сторонники этой гипотезы считают, что первоначально вокруг силикатного ядра космической пыли формируется оболочка из разнообразных органических соединений, среди которых происходят различные химические процессы, все более и более усложняющие строение первоначального вещества. Модель таких процессов проэкспериментировал Дж. Гринберг на смеси воды, метана, аммиака и др., облучая их ультрафиолетовой радиацией при температуре 10 К (минус 263 °C). Оказалось, что под воздействием этого излучения некоторые молекулы органического вещества диссоциируют и образуют химические радикалы — фрагменты молекул, способные вступать в реакцию с другими молекулами и потому создавать более сложные соединения, которые, по идее, в свою очередь все более усложняясь, в конечном счете приводят к образованию (примерно по вышеупомянутой схеме Юри — Миллера) тех органических компонентов, из которых состоят белки живого вещества.

В сущности, толчком к подобным экспериментам послужило исследование метеоритов, выпадающих на Землю из космического пространства, особенно одной из разновидностей углистых хондритов. В них были найдены углеводороды, углеводы, пурины, пиримидины, аминокислоты — соединения, составляющие основу живого вещества. Еще в 1834 году известный химик И. Берцелиус, впервые выделивший из углистых хондритов органические вещества, считал, что они биологического происхождения. Более тщательные современные исследования показали, что органические соединения метеоритов лишены оптической активности — одного из важнейших признаков, по которым определяется происхождение химических соединений из живого вещества.

И хотя это является достаточно весомым доказательством (помимо всех прочих, часть которых изложена выше), что жизнь в Космосе зародиться не могла, сторонники гипотезы Хойла — Викрамасингха все же считают, что эти нежизненные и нежизнеспособные формы органических соединений вполне могли как-то самособраться и самооживиться в невесомости, вакууме и при минус 273 °C. И не только самособраться, но и самораспределиться по самым различным тончайшим и сложнейшим органам, какие имеются в организме бактерии — самом примитивном, но представляющем собою гораздо более сложную систему, чем современный химический комбинат, оснащенный собственной ТЭЦ, ремонтно-механической базой, компьютерным управлением — это помимо собственно технологического оборудования! Один только «технологический процесс» обмена вещества организма бактерии на несколько порядков сложнее технологии любого современного производства. Что уж тогда говорить об остальных процессах, которые и вовсе недоступны никакому предприятию: продвижение в поисках питательных веществ (или на языке производственников — сырья), определение годных для поддержания существования, транспортировка их к органам переработки и выделение переработанных продуктов, распознавание всевозможных опасностей и защита от них и, конечно же, удивительный, до сих пор еще непознанный процесс порождения себе подобных (сегодня мы только в общих чертах знаем, как происходит размножение одноклеточных, но вот почему, что заставляет эти организмы размножаться, нам совершенно неизвестно), — и все это заключено в объем, который и в микроскоп не разглядишь.

Словом, гораздо вероятнее, что из груды кирпичей, труб, станин, корпусов, шестеренок, валов, гаек, болтов и прочих деталей и материалов произойдет самосборка зданий, цехов, станков, механизмов и другого оборудования машиностроительного или химического завода, нежели рождение хоть одного микроорганизма в условиях космического пространства. Не говоря уж о том, что жизнь — обмен веществ и прочие проявления ее — возможны лишь при температуре не ниже минус 20–30 °C (можно вполне представить, что на некотором — не слишком большом и не слишком маленьком — расстоянии от Солнца космическое пространство постоянно нагрето до, скажем, плюс 20–30 °C), не говоря уж и о том, что в условиях невесомости вероятность встречи всех необходимых для создания живого организма органических соединений (а их сотни!) практически равна нулю (тем более что необходимо, чтобы встретились только и именно те, и собрались только и именно в том порядке, и разместились только и именно так, а не иначе, и чтобы — упаси, боже! — не вклинился между ними какой-либо нежелательный неорганический или даже органический, но иной элемент, ибо тут нужна сверхвысокая чистота исходного материала), — так вот, не говоря обо всем этом (а также и о том, что исходные материалы нежизненны и нежизнеспособны), сама вероятность встречи даже двух молекул, обладающих жизнеспособной диссиметрией, чрезвычайно низка, а сотен и вовсе невероятна из-за необычайной разреженности вещества пылевых облаков, где одна пылинка от другой отстоит на десятки, а то и сотни километров.

Ну ладно, допустим, что все они встретились — каких только чудес не бывает по воле человеческой фантазии! — допустим даже, что все они абсолютно чисты от посторонних примесей и никакой чужак не вклинился между ними. Допустим также, что они сразу же вступили в то самое сложное физико-химическое взаимодействие, которое наивные механицисты принимают за единственное условие существования живого организма. И что дальше?

А дальше, дай бог, чтобы этот организм просуществовал хотя бы минуту. Жесткое ультрафиолетовое излучение Солнца в рентгеновском диапазоне, вообще космические лучи, очень быстро разрушают все связи на электронном уровне. Даже если все элементы смогут самособраться и самозажить в укрытии тела комет или астероидов, даже если найдут они там и соответствующую нормальной жизни, развитию и размножению температурную и питательную среду — уж фантазировать, так фантазировать! — все равно: для перемещения на Землю в целях ее колонизации им придется, хочешь не хочешь, а выйти под убийственный дождь космических излучений, странствовать тысячи, если не миллионы лет под ним без всякого питания, а также при минус 273 °C космического пространства. Даже чрезвычайно жизнестойкие, именно в силу того, что находятся в стадии нежизни, споры не выдержат таких условий.

Самосборка же в космических условиях споры, из которой потом в подходящей среде сможет развиться живой организм, и вообще выходит за пределы даже ненаучного фантазирования. Так же, впрочем, как и предположение, что за тот кратчайший срок, когда астероид или комета находятся в подходящих для развития жизни температурах и прочих условиях, жизнеспособные органические соединения — все без исключения и без ненужных включений! — смогут найти друг друга, самособраться, образовать необходимые для дальнейшего существования, развития и размножения органы да еще переродиться в более жизнеспособные, чем живой организм, споры.

Все эти и многие другие, изложение которых увело бы нас слишком далеко от основной темы, соображения, основанные на современных знаниях о пределах возможностей зарождения и функционирования живых организмов, убеждают в том, что самозарождение, а главное развитие и размножение микроорганизмов в открытом Космосе относятся к области той ненаучной фантастики, которой грешат иной раз и серьезные ученые, в увлечении впадая в односторонность, в особенности когда вторгаются в пределы малоизвестных им наук и явлений.

Но вот уж чего никак невозможно понять, так это утверждения Хойла — Викрамасингха, что в космическом пространстве одной нашей галактики находится 1052 одноклеточных микроорганизмов. Несложный подсчет показывает, что общая масса всех этих клеток приближается к массе всего вещества, находящегося в галактике. То есть выходит, по существу, что и планеты, и Солнце, и 150 миллиардов прочих звезд и даже, если они есть, черные дыры, и все космические излучения состоят из микроорганизмов! Для неорганического вещества, равно как и для энергетических частиц, места уже не остается.

Понимая, что гипотеза самозарождения микроорганизмов в открытом Космосе слишком уж невероятна, но не собираясь отказываться от очень заманчивой — одним махом разрешающей многочисленные и неразрешимые пока что вопросы образования жизни на Земле тем, что переносит их в ведение «бога из машины» космической лаборатории, — концепции, ее сторонники решили подправить гипотезу Хойла — Викрамасингха предположением, что в открытом Космосе образуются не целиком организмы — чересчур уж они сложны, — а более простые, но зато самые центральные, главные органы живого вещества — гигантские молекулы ДНК.

Эта молекула в самом деле устроена проще, чем организм клетки. Состоит она всего из четырех аминокислот — аденина, гуанина, тимина и цитозина, которые, соединяясь в пары оснований и взаимодействуя между собой в определенной последовательности, несут всю генетическую информацию того или иного организма. Еще в молекуле имеются сахара и фосфаты, составляющие скелет, остов молекулы, — вот, собственно, и все биохимические соединения. Конструктивно ДНК представляет собою двойную спираль — нечто вроде витого шнура, состоящего из двух нитей (за расшифровку структуры ДНК в 1953 году Д. Уотсон и Ф. Крик удостоены Нобелевской премии). Под влиянием неизвестных нам пока факторов — точнее, факторы известны: ферменты, неизвестно лишь, что включает их действие, — в какой-то момент эта двойная спираль начинает раскручиваться, одновременно синтезируя на каждой нити новую нить, представляющую подобие соседней. Так обе нити разъединяются до конца, образуя две, в принципе одинаковые и похожие на материнскую молекулы ДНК, которые расходятся в цитоплазме, после чего клетка делится на два самостоятельных организма, несущих каждый свою, практически идентичную исходной генетическую информацию в ДНК.

Эта информация содержит наследственную память обо всех, без исключения, жизненных процессах организма: какими должны быть органы в разделившихся клетках, из чего состоять, какую именно конфигурацию, объем и массу иметь, где находиться, чем заниматься, как действовать, какие вещества искать, как их употреблять для того, чтобы поддержать существование организма, каких веществ и ситуаций надо избегать, чтобы не погибнуть, как защититься от врагов (для бактерий — бактериофагов-вирусов), в каких, наконец, случаях можно начать деление, а в каких необходимо и задержать его до наступления благоприятных условий. Каждое из этих информативных сведений в свою очередь подразделяется на десятки, сотни, а то и тысячи узкоспециализированных информационных пунктов, а они опять же содержат еще более мелкие, но отнюдь не менее важные для жизнедеятельности организма и вообще продолжения его существования. Мало того, все это организуется в единство действий, в тот целостный ансамбль, который и исполняет симфонию жизни организма. Причем дирижер — ДНК не только задает ритм и дает в нужный момент сигнал вступления в общую мелодию тому или иному исполнителю-органу, но и показывает ему, какую именно клавишу надо ударить или в каком именно месте прижать струну пальцем и как вести по ней смычок. И горе, если прозвучит хоть одна фальшивая нота, симфония оборвется на ней, клетка погибнет, потому и должен быть дирижер гениально внимателен и педантичен. Это, впрочем, вовсе не означает, что исполнение симфонии жизни клетки раз и навсегда изначально задано и жестко детерминировано. Отнюдь нет. Вполне допустимо разыгрывать вариации на заданную тему, мало того, предпочтительно, чтобы они были разыграны, иначе симфония жизни вообще не сможет развиваться, совершенствоваться, но все эти вариации должны не выходить за пределы единой гармонии.

Так что, как видите, все не так просто, как кажется, когда смотришь на ДНК только с точки зрения входящих в ее состав химических соединений. Впрочем, с этой точки зрения, и автомобиль — самая наипростейшая вещь. Ну что там — три-четыре вида металла: сталь, алюминий, бронза, чугун, да несколько видов жидкостей: вода, бензин, автол и тормозная жидкость, ну еще резина. Соедини все это и катайся в полное удовольствие! А современный компьютер и вовсе состоит всего из нескольких химических соединений, в основном металлов. Просто!

В том-то и дело, что ДНК объединяет в себе все свойства и машины, и компьютера, и завода) на котором они изготовляются, и директора этого завода, и главного конструктора, и непосредственного исполнителя-рабочего — изготовителя и сборщика, и начальника эксплуатации готовых компьютеров-машин — заводов — директоров — конструкторов — изготовителей, существующих в едином ее собственном, так сказать, лице. Недаром в расправленном, релаксированном виде ДНК имеет замкнутую саму на себя форму кольца (понятно, сохраняющего по всей своей окружности витую двойную спираль). Вот так же замыкаются и все ее многообразные функции, ни одна не существует по отдельности, все — в единстве, цельности.

Конечно, можно представить себе, что в результате химической эволюции где-то когда-то в космическом пространстве случайно сошлись все вместе и даже объединились в единую молекулу эти четыре аминокислоты — причем только лишь левого вращения! — и углеводы — причем только правого вращения! — с фосфатами. Чего только не может представить себе ум человеческий: и Змея Горыныча о девяти огнедышащих головах, и древнюю старуху, во мгновение ока превращающуюся в молоденькую красотку, и прочих чудес в решете. Но представить, что молекула эта так и родилась со всеми своими многообразными удивительными свойствами, это уж выходит даже за пределы чудесного. Размышляя о пределах фантастического, Николай Васильевич Гоголь (а уж кому, как не ему быть авторитетом в этих делах) говорил, что вполне допустимо рассказывать о золотых яблоках на яблоне — это слушатель воспримет и поверит, но говорить, что на яблоне растут вишни — это уже полнейший абсурд, чудо, которому не поверит никто.

Так вот и здесь: все свойства ДНК необходимы только тогда, когда они находятся в организме, да еще непременно функционирующем, живущем, и представлять, что она обрела эти свойства вне организма, все равно, что утверждать будто на телеграфных столбах созрели золотые яблоки. А без этих свойств встроенная в любой одноклеточный организм любая молекула — не токмо такая гигантская, как ДНК, — являющаяся «несъедобной», приведет просто-напросто этот организм к гибели. Мало того, и сама ДНК осуществлять свои функции может только в организме клетки. Для того чтобы начать, скажем, самоделение, ДНК необходима энергия АТФ (аденозинтрифосфат), при помощи которого и разводятся нити двойной спирали. Для того чтобы получить АТФ, необходимо отдать соответствующий приказ соответствующим органам клетки изготовить ее и подать в нужном количестве и обязательно к нужному месту ДНК. А до того как изготовить АТФ, необходимо разыскать, выделить из среды и поглотить все ее необходимые компоненты — в природе в готовом виде АТФ не существует. А для синтеза АТФ необходимо опять же запастись энергией, равно как и для работы органов, осуществляющих этот синтез. Так что, как видите, только для того, чтобы чуточку развести нити двойной спирали ДНК, необходима согласованная работа, сложнейшее взаимодействие всех без исключения органов клетки, в том числе и самой ДНК.

Стоит, наверное, пояснить, что процесс разделения нитей ДНК представлен нами в самом что ни на есть упрощенном виде. На самом деле он в тысячи раз сложнее и участвует в нем по меньшей мере десяток сложных белков, ферментов и прочих биохимических соединений. АТФ же только энергоноситель — нечто вроде аккумулятора в автомобиле. И для того чтобы описать все процессы только разделения нитей, необходимо заполнить по меньшей мере треть этой книги. А впереди еще — синтез дочерних нитей, для которых опять же необходима и энергия, и соответствующие материалы, и работа всех органов и биохимических соединений, ферментов загодя для этой цели заготовленной организмом клетки по приказу самой ДНК. Как видите, структура функционирования клетки сама по себе представляет замкнутую кольцеобразную систему, в которой нет ничего второстепенного, все главное и одно без другого существовать попросту не может.

И если представить, что вся эта сложная система организма в целом зародиться, жить и размножаться в абсолютно нестабильной среде и условиях открытого Космоса никак не может, то еще менее представимо образование там ДНК. Ибо она гораздо более уязвима для неблагоприятных воздействий внешней среды, нежели целостный организм, не обладает способностями саморазмножения, а следовательно, случайно созданный, опытный, так сказать, экземпляр так и останется в единственном числе. И очень не надолго — ни белки, ни углеводы, ни фосфаты не могут жить совместно вечно. Да и сколько бы они ни просуществовали совместно, не имеет значения в данном случае. Представить, что этот единичный экземпляр, случайно образовавшийся в космическом пространстве, попал точно на Землю, да еще в те благоприятные условия, какие нужны — разверстые объятья тоскующего без ДНК микроорганизма, да еще со всеми теми свойствами, которые ждет от ДНК живая клетка — и откуда молекула их возьмет там, в Космосе? — ну, это уж — извините! Тем менее представимо, что в космических просторах налажено массовое производство ДНК и готовые изделия транспортируются на Землю в количестве 100 тысяч миллиардов штук в час (если исходить из подсчетов Хойла — Викрамасингха о количестве микроорганизмов, выпадающих на Землю в течение года. А меньшее количество, хотя бы всего в миллион раз, в миллиарды миллиардов раз уменьшает вероятность того, что ДНК попадает в благоприятные условия, даже если предположить, что какой-то или какие-то микроорганизмы ожидают их с распростертыми объятьями).

И наконец, последнее. Даже предположение, что микроорганизмы или ДНК образовываются в неких стабильных и благоприятных, подобных земным, условиях, размножаются там в неимоверных количествах и потом в этих количествах целенаправленно отправляются на Землю — вполне, кстати правдоподобное, — сводится на нет тем соображением, что им приходится преодолевать космическое пространство. И не в расстояниях и не во времени преодоления тут дело (хотя и в них тоже), а в том, что пространство это вблизи Земли насыщено губительной для всего живого солнечной радиацией, и прежде всего в рентгеновском диапазоне, да, кроме того, на долгом-долгом — как бы по астрономическим масштабам ни был он короток — пути к Земле живое вещество обязательно будет атаковано космическими частицами высоких энергий и наступит гибель одноклеточного организма, и прежде всего ДНК.

Дело в том, что живое вещество, даже самое, казалось бы, простое, чрезвычайно сложно и тонко организовано. Примером тому может служить та же ДНК. Если попадание частиц с высокой энергией в косное вещество структуры его не нарушает, перевозбужденные частицей электроны атомов выходят на более высокую энергетическую орбиту, испускают кванты лишней энергии и снова возвращаются на стабильное прежнее место, то в живом веществе такое попадание производит значительные, чаще всего необратимые разрушения, поскольку все взаимосвязи и взаимодействия молекул и атомов, входящих в живое вещество, происходят в конечном счете на энергетической основе. Происходит в этом случае нечто вроде прямого попадания молнии в незаземленную электрическую цепь: все лампочки, двигатели или телевизоры мгновенно перегорают, расплавляются. В обычных условиях нас с вами и все живущее на Земле от такого «перегорания» биологических клеток избавляет озоновый экран стратосферы. Это он не пропускает смертельных для жизни коротковолновых ультрафиолетовых и прочих излучений Солнца и других высокоэнергетических космических частиц. Если же и случается организму попасть в зону радиоактивного или иного излучения и если оно кратковременно и не слишком интенсивно, не так-то уж и страшно. Организм клеток вполне успешно справляется даже с очень серьезными разрушениями. Для этого клетка содержит «ремонтную бригаду» специализированных ферментов. А поскольку особое значение в жизни клетки и организма имеет ДНК — разрушение даже одной единственной связи между парами оснований-аминокислот грозит или нежизнеспособным уродством-мутацией или быстрой гибелью всей клетки, — «ремонтная бригада» нацелена в первую очередь на оказание помощи этому важнейшему органу.

Как только происходит разрушение или нарушение связей в каком-нибудь участке ДНК, «ремонтный» фермент — эндонуклеаза отыскивает поврежденный участок в той или иной нити ДНК и надрезает нить. Следом за ним идет «специалист по удалению» — экзонуклеаза, который вырезает целое звено (ДНК состоит из повторяющихся звеньев аминокислот), причем «режет по живому», чтобы «зараза» не распространилась на неповрежденные звенья, и удаляет повреждешгую часть. Фермент полимераза изготовляет новую, точнейшую копию удаленного участка, а лигаза вшивает ее заподлицо к оставшимся здоровым концам нити ДНК.

Такая работа может производиться только в нормальной жизненной среде, ибо для ее выполнения необходима энергия, которую организм добывает из пищи, когда повреждения не имеют массового характера и недолговременны. Иначе никаких сил у «ремонтной бригады» не хватит — синтезировать копии и латать поврежденные участки на каждом шагу двойной спирали ДНК.

Надо ли пояснять, что в условиях космического пространства таких возможностей у микроорганизмов не существует, а уж у ДНК и подавно. По-видимому, надо, поскольку сторонники гипотезы Хойла — Викрамасингха считают ее безупречной и единственно верной.

И наконец, существует последнее, наивесомейшее опровержение этой гипотезы, которое вполне официально предоставил нам сам Космос: на поверхности Луны, в пробах лунного грунта и пыли, доставленных на Землю, практически не содержится органических соединений, не говоря уж о биогенном веществе, а тем более о микроорганизмах. А ведь согласно гипотезе Хойла — Викрамасингха, вся поверхность Луны должна бы была буквально кишеть микроорганизмами или их останками, накопившимися за 4,5 миллиарда лет существования планеты — в среднем по 4 500 000 000 особей на каждом из полутора квадратных сантиметров ее площади! Представить, что они падают только на Землю, минуя Луну, даже в горячке фантазирования невозможно.

Словом, гипотеза заселения Земли из Космоса микроорганизмами и вообще белковыми соединениями чрезвычайно сомнительна, если не сказать больше.

Существует еще несколько гипотез зарождения жизни; упомянем о двух, наиболее распространенных.

Одна из них предполагает, что и косное и живое вещество существовали изначально и вечно, развиваясь параллельно; другая, пытаясь также модернизировать гипотезу панспермии и примирить ее с концепцией самозарождения жизни на Земле, считает, что изначально существовал некий «сверхген», который и детерминировал все эволюционные процессы вещества Вселенной, в том числе и возникновение жизни. Что касается первой, то она вступает в противоречие с теорией Большого взрыва, ибо живое вещество — органическое и выдержать не токмо триллионной, но и стаградусной температуры не в состоянии. Вторая же не может вызвать ни согласия с нею, ни возражений по той простой причине, что не поддается ни экспериментальной, ни логической проверке. Ее можно только принимать на веру или не принимать вовсе. Но это уж дело вкуса каждого.

Но как бы там ни было, а все гипотезы — вы заметили? — сходятся в одном: живое вещество произошло из вещества Вселенной, трансформировавшегося в результате космической эволюции первоначальной плазмы, галактических туманностей, звезд и планет, в нашем случае минералов Земли, атмосферного газа, воды и солнечной энергии. А живое вещество — это и есть то, из чего состоит тело, организм всего живущего на Земле, в том числе, конечно, и человека.

Так что, как видите, ни одна из существующих гипотез не может не то что вполне, а даже сколько-нибудь удовлетворительно ответить на очень важный вопрос: как зародилась жизнь. Важен этот вопрос прежде всего потому, что человечество нынче не на шутку обеспокоено опасностью, угрожающей жизни на Земле. Опасностью, которую несет человеческая деятельность в случае глобальной ядерной войны или экологической катастрофы. Сможет ли сохраниться на Земле если не человечество, не высшие животные, то хотя бы то животворное начало, из которого впоследствии могла бы развиться та поистине велоколепная, прекрасная и сложнейшая жизнь, которую мы видим, которую не ценим и которую столь безжалостно и безответственно уничтожаем ныне? Есть ли хотя бы какая-то надежда, что жизнь снова расцветет на Земле, или нет ее совсем? Ибо человек так уж устроен, что может достаточно спокойно относиться к собственной смерти, если знает, что и после него жизнь будет продолжаться бесконечно долго, но мысль, что через тысячу или пусть миллион лет она прекратится, приводит его в смятение и тоску. Ему становится нечем и незачем жить, а «после меня хоть потоп!» — не более чем звонкая фраза. И хотя ответить на вопрос «как», наука сегодня еще не может, однако уже достаточно накопилось сведений для того, чтобы понять, какие предпосылки и условия необходимы для зарождения жизни. Поскольку химическая эволюция вещества Вселенной, по-видимому, неизбежно порождает органические соединения — тому примером огромные облака органики в межзвездном пространстве, открытые с помощью радиотелескопов, — не так уж сложно заключить, что в любом случае появились они из Космоса. И видимо, именно в ту пору, когда образовывалась сама планета Земля из газопылевого облака, в котором наряду с неорганическим косным веществом всего вероятнее находилось и органическое: кто знает, не являются ли самые загадочные на Земле вещества — нефть, горючие сланцы, газ трансформированными потоками тех органических соединений, которые выделил Космос для образования Земли?

Словом, сам материал для образования живого вещества имелся на Земле с самого начала ее существования. Однако материал этот был только сырьем, рудой, из которой могла организоваться жизнь лишь при соответствующих условиях. Такие условия не могут существовать ни в космическом пространстве, ни на астероидах или кометах, ни тем более на звездах. Единственно, где мы можем наблюдать ту или иную стабильность (понятно, необходимую для существования жизни), это на планетах. В нашем случае — на планете Земля.

Геохронологический радиоактивный анализ определяет возраст Земли, Луны, выпадающих на Землю метеоритов и всех остальных планет солнечной системы (кое-кто идет и дальше, причисляя к этому возрасту и само Солнце) в 4,5 млрд. лет. Древнейшие остатки живых организмов — цианобактерий, более известных как сине-зеленые водоросли, имеют, согласно тому же анализу, возраст в 3,2–3,8 млрд. лет. Таким образом, на все про все — формирование Земли из газопылевого облака в плотное космическое тело, обретение равновесного, стабильного состояния земного шара, и главное в данном случае поверхности его, того, что геологи называют земной корой, образование атмосферы, стабилизирующей условия на этой поверхности (потому-то и безжизненна Луна, что нет на ней атмосферы), вод Мирового океана с растворенными в них минералами и органикой и, наконец, на зарождение первых живых организмов — отводится всего 1300-700 млн. лет. Среднее значение — миллиард лет, по-видимому, вполне достаточно для осуществления всех этих процессов. Тем более что, судя по всему, раз начавшись, тот или иной процесс — формирование ли планеты или развитие живых существ — нарастает лавинообразно, убыстряясь с течением времени в арифметической, а то и в геометрической прогрессии. К тому же датировка остатков живых микроорганизмов производится по возрасту тех геологических пород, в которых они найдены, и полной уверенности в тождественности их древности, по существу, нет. Ибо за прошедшие с момента образования пород миллиарды лет они не раз испытывали всевозможные тектонические преобразования: перемещения, поднятия, опускания, надвиг одних пород на другие. И вполне возможно, что микроорганизмы более позднего происхождения попали и впрессовались в эти породы аж миллиарды лет спустя после их образования.

Вот уж что несомненно — 2,5–3 миллиарда лет назад сине-зеленые водоросли и бактерии уже заполнили Землю. Об этом свидетельствуют их массовые отложения в осадочных породах, а порою и целиком такие породы состоят из остатков циано- и иных бактерий. Судя по всему, где-то рядом с этим сроком и нужно искать начало зарождения жизни на Земле. Ибо в те времена практически ничто не препятствовало размножению уже сформировавшихся организмов. Ни врагов, ни недостатка питательных веществ, ни ограничений в пространстве расселения еще для них не существовало — воды Мирового океана с растворенными в них повсеместно питательными веществами представляли собою идеальную среду для неограниченного размножения. По подсчетам Ф. Кона, которые приводит в своей книге «Химическое строение биосферы Земли и ее окружения» академик В. И. Вернадский, одна бактерия, делясь беспрерывно каждые 20 минут, способна заполнить своим потомством весь Мировой океан в течение 4,5 суток. По подсчетам К. Эренберга, приведенным в той же книге В. И. Вернадского, одна водоросль диатомея «может дать массу материи, равную объему нашей планеты» всего за восемь дней!

Естественно, что при такой скорости и мощи размножения, практически мало лимитируемой окружающей средой, отдельные микроорганизмы, попадающиеся в чрезвычайно редкостных пластах 3,8 миллиардолетней давности скорее какая-то аномалия, возникшая в результате некоей случайности (той же тектонической), чем норма. Поэтому всего вероятнее, что живые организмы возникли на Земле 1,5–2 миллиарда лет спустя после начала образования планеты.

Это тем более вероятно, что, по современным геологическим данным, еще 3,5 млрд. лет назад поверхность земного шара была раскалена до 1000 °C, а давление атмосферы было в 10000 раз больше, чем сейчас, — иначе просто нечем объяснить повсеместную глобальную гранитизацию поверхностного слоя. Стоит, наверное, отметить, что такое заключение подтверждается — и вообще стало возможным — исследованиями грунтов Луны и Венеры, в том числе пятью советскими автоматическими космическими станциями «Венера», совершившими посадку на этой планете и приславшими радиоавтографы ее поверхностных пород. Ясно, что никакое существование не только живых существ, но и органических веществ в условиях расплавленных гранитов попросту невозможно.

Словом, как бы ни пытались сторонники космобиогенеза доказать свое «иностранное», внеземное происхождение, никак это у них не получается. Самое забавное заключается в том, что в погоне за благородной космической генеалогией они исключают из Космоса родную Землю. А между тем Земля такое же равноправное космическое тело, как и вожделенные ими кометы, астероиды, газопылевые облака и звезды. И все они, и она сама, и все живущее на ней образовалось из одного и того же вещества Вселенной (больше попросту не из чего образоваться), а следовательно, все и вся, в том числе и мы с вами, так или иначе имеем благородную космическую генеалогию.

Жизнь родилась на Земле — планете уникальной. Ни холодный Марс, ни раскаленная и до сих пор Венера, ни тем более планеты, которые находятся гораздо ближе Венеры к Солнцу или дальше от животворящих лучей Марса, не смогли — теперь мы уже достаточно хорошо знаем — породить высокоорганизованную жизнь. Ту уникальную Жизнь, которая существует на Земле. Даже сине-зеленая водоросль — настолько совершенное существо, что, практически не изменяясь, фактически бессмертной прожила все эти 2,5–3 млрд. лет. И не просто выжила, преодолев все катастрофы и катаклизмы, но жила все время в трудах и заботах, преобразуя атмосферу и воды Мирового океана в пригодную для существования высших организмов, в том числе нас с вами, окружающую среду.

По современным научным представлениям, на заре зарождения жизни на Земле атмосфера почти сплошь состояла из углекислого газа. В такой душегубке не только мы, но и самые неприхотливые существа, кроме анаэробных бактерий да еще сине-зеленой, просуществовать и часу не смогли бы. Угле-кислотная атмосфера, кроме того, была прозрачна для жесткого ультрафиолетового излучения Солнца, тех самых высокоэнергетических квантов, которые разрушают белковые соединения — основу живого организма. В таких-то вот условиях и начала свою деятельную жизнь сине-зеленая водоросль.

Она имела огромный потенциал размножения. Помните старинную притчу о шахматах, в которой их изобретатель потребовал от пришедшего в восторг владыки всего только положить на первую клетку одно зернышко, на вторую — два, на третью — четыре, и так все время удваивая, заполнить всю доску. Владыка с радостью, что дешево отделывается, согласился. Однако когда подсчитали, оказалось, что не только урожая всего земного шара, но и самого веса этого шара недостаточно для удовлетворения требования изобретателя. Так вот, такой же, только не ограниченный 64 клетками доски, потенциал размножения имела и сине-зеленая водоросль, сделавшая самое удивительное и великое со дня сотворения Вселенной открытие: фотосинтез.

Чрезвычайно сложный (и до сих пор еще таинственный, даром что над его разгадкой бьются сотни ученых уже свыше 200 лет!) этот процесс неимоверно изящно и просто решает проблему существования и главное развития не только организма отдельного растения, но и всех живущих на Земле существ. В зеленых растениях при помощи даровой энергии солнечного излучения в процессе фотосинтеза вода (со школьной скамьи известная Н_2О) разделяется на два атома водорода (Н) и один атом кислорода (О). Кислород улетучивается в атмосферу, а водород вступает в соединение с захваченной из атмосферы углекислотой, образуя углеводы-аккумуляторы энергии, которые обеспечивают существование самого растения и служат питанием, а следовательно, опять же обеспечением существования для животных. Процесс этот очень эффективен: преобразование одной грамм-молекулы углекислоты аккумулирует и запасает впрок 112 килокалорий энергии.

Но для Жизни на Земле важен не только прямой продукт фотосинтеза — энергия, а и его побочное производное (впрочем, вполне возможно, что это только нам кажется, что побочное, а на самом деле основное) — свободный кислород. Только благодаря этому побочному (основному) продукту и стало возможным развитие Жизни на Земле до ее высших видов, скромно говоря, до нас с вами.

В сущности, на Земле существует две формы Жизни: анаэробная, которой свободный кислород в атмосфере и вообще в среде обитания вовсе ни к чему, и аэробная, для которой его отсутствие означает смерть. Казалось бы, в первой форме организмам существовать гораздо выгоднее — нет кислородной зависимости, а значит, имеется большая степень свободы. Как бы не так! Научные исследования показали, что анаэробное существование (одним из таких видов является брожение дрожжей, например) при окислении одного моля глюкозы вырабатывает всего лишь 50 килокалорий, а кислородное — 686, почти в 14 раз больше! И дело здесь вовсе не в экономичности (хотя и в ней тоже), а в том, что появляется избыточная энергия, а следовательно, степеней свободы становится гораздо больше. Простой расчет показывает это. Допустим, что для поддержания собственного существования и размножения живой клетке необходимо в какой-то отрезок времени 50 килокалорий. Значит анаэробы используют весь свой ресурс и вынуждены беспрерывно отыскивать пищу и питаться. Для остального времени просто не остается. Аэробная же клетка, затратив в тот же отрезок времени на те же нужды то же самое количество энергии, оставляет в запасе почти 13-ти кратную норму.

Энергия не может накапливаться безгранично. Она ищет выхода в деятельности живого организма — в движении, а значит, миграциях и как следствие этого в больших контактах с окружающей средой, которая отнюдь не однородна и потому так или иначе научает, совершенствует организм, который передает своим потомкам наследственную информацию. Потомки, в свою очередь, используя свободные запасы энергии, также совершенствуются. Так идет линия развития, эволюция всего живого на Земле.

Как уже говорилось, атмосфера в те незапамятные времена состояла почти сплошь из углекислого газа. Воды Мирового океана занимали гораздо большую, чем ныне, площадь. А это значит, что для развития и размножения сине-зеленых на основе фотосинтеза существовали практически идеальные условия. И они интенсивно жили и размножались, поглощая углекислоту атмосферы, усваивая из нее углерод и выделяя кислород. Если учесть скорости размножения, о которых говорилось выше, то нетрудно представить, что преобразование сине-зелеными водорослями атмосферы из углекислотной до преимущественно кислородной произошло довольно быстро (понятно, в геологическом исчислении), а значит, счет идет на сотни миллионов лет, но ведь и объем земной атмосферы громаден, а клетка сине-зеленой — микроскопическая.

В сущности, с тех самых пор и началось преобразование природы, приспособление окружающей среды к необходимым для развития Жизни условиям самими живыми организмами. Это преобразование — основная составляющая существования всех живых существ. Тем-то и отличается живой организм от косного вещества, что активно переделывает среду, как правило, на благо не только лично себе, но всему живущему на Земле, всей Жизни в целом.

К сожалению, человек выпадает из этого правила, преобразуя среду только для себя и чаще всего в ущерб всему остальному живущему.

С самого начала своего, так сказать, разумного существования человек отличался неразумием по отношению к сохранению природных богатств своего местообитания. Еще на стадии собирательной деятельности, пользуясь своей незаурядной смекалкой, первобытные люди перегораживали речки, чтобы выловить идущую на нерест рыбу. И вылавливали, конечно, гораздо больше, нежели могли употребить в свежем или хотя бы протухшем, но не начисто разложившемся виде. Неотнерестившаяся рыба, естественно, не могла давать потомства, и речка скудела, что не очень-то беспокоило людей — речек было еще много, людей мало, и они переселялись на другое место, снова радуясь дармовому богатству уловов.

Скотоводство с его высокой концентрацией одомашненных животных в пределах небольшой территории уничтожало сложившиеся за тысячи лет биоценозы — природные динамически равновесные сообщества растений и животных, нарушало почвенный покров. Так, ученые пришли к выводу, что пустыни на Земле, и прежде всего такая бесплодная громадина, как Сахара, результат скотоводческой деятельности человека.

Приложили руку к опустыниванию Земли и земледельцы, выжигая леса для освобождения площадей под пашни. А поскольку лес является естественным конденсатором, накопителем и распределителем атмосферных и подземных вод, его уничтожение привело к оскудению ручьев и речек водою, а стало быть, к засухам в земледельческом регионе, земля не давала урожаев, приходилось искать, а значит, выжигать новые участки леса и так до тех пор, пока не запустошится, не опустынится весь некогда благодатный край.

И если на этих начальных стадиях технически неоснащенный человек мог наносить такие глубокие изменения, шрамы Земле, ее живой природе, ничего не давая ей взамен, никаким образом не способствуя ее существованию и развитию, то с помощью технических средств его деятельность приобрела поистине устрашающие по своей разрушительной мощи последствия. Но об этом мы поговорим немного позже.

Словом, преобразование среды отнюдь не прерогатива только человека, как он с присущим ему самомнением обычно провозглашает. Эта деятельность присуща всем живым существам, и они ведут ее гораздо более рационально и эффективно, чем человек.

Во всяком случае, создать из преимущественно углекислотной почти полностью кислородную атмосферу Земли человеку было бы не под силу. Недаром для «окислородивания» венерианской атмосферы предлагается забросить на поверхность Венеры сине-зеленые водоросли — только они в состоянии справиться с такой грандиозной задачей, что ими уже блистательно доказано здесь, на Земле.

Сине-зеленые и по сей день ведут свою природо-преобразующую, природоохранную деятельность. Выжжена ли земля взрывом ядерных бомб, омертвлены ли воды ядовитыми промышленными и сельскохозяйственными стоками, словом, везде, где проявляется неразумие «разумной деятельности человека», тотчас же поселяется сине-зеленая водоросль, чтобы устранить разрушительные результаты этой деятельности: в условиях смертоносной радиации начать создавать почву или в бескислородной мертвой воде перерабатывать вредные вещества, осаждать их в виде безвредных минералов в грунт с тем, чтобы вновь расцвела, смогла существовать и развиваться жизнь.

И опять же только неразумие человека объявляет сине-зеленую «врагом» потому, что забивает она фильтры водозаборных сооружений и гидроэлектростанций, заполоняет водоемы, отравленные промышленными, и сельскохозяйственными стоками, и тем доставляет человеку известные неудобства. Но эта декларация совсем не по адресу: враг не тот, кто делает воду чистой, а тот, кто загрязняет ее. В реках и озерах доиндустриальных лет сине-зеленая не водилась — в чистых водах ей делать нечего.

То, что по геологическим понятиям «быстро», по нашим меркам — неимоверно долго. Прошло около миллиарда лет, прежде чем атмосферный воздух и вода Мирового океана очистились от углекислоты настолько, что появилась возможность существования первых аэробных организмов — еще очень простых, одноклеточных, потому и названных «простейшими», но в сравнении с предшествовавшими им сине-зелеными и бактериями настолько уже сложными, что отличались они друг от друга, как человек от, скажем, земляного червя. Принципиально.

Дело в том, что сине-зеленые и бактерии не имели (и не имеют) ядра — основного центрального организующего, целеполагающего и направляющего к этой цели органа. И хотя каждый органоид той же сине-зеленой, как хороший солдат «знает свой маневр» и выполняет свои функции с удивительной четкостью удивительно своевременно, все же для дальнейшего развития, продвижения вперед и вверх по лестнице эволюции этого совершенно недостаточно. Некому собирать, запоминать и главное обобщать поступающую из внешнего мира информацию, на основе которой можно так или иначе приспособляться к окружающей среде или ее приспосабливать, делая все более и более подходящей для существования. Некому руководить, т. е. ставить какие-то цели и мобилизовать на их достижение, так сказать, коллектив всех органов клетки. Некому, наконец, оценить случайно найденное преимущество и ввести его в норму, передать потомкам и закрепить его в них. Ибо любой органоид если и оценивает преимущество, то только на своем уровне — то, что является преимуществом для него самого, а не для организма в целом. Чаще всего такое поведение органоида вызывает сбой четко отлаженного функционирования всего организма и клетка гибнет. Только центральный руководящий орган может мгновенно перестроить, подстроить деятельность других органоидов, чтобы сохранить и найденное преимущество, и жизнь всего организма.

Словом, ядро явилось неким прообразом мозга.

И снова загадка. Как, каким таким образом могло встроиться ядро в четко отлаженный, не нуждающийся в нем для продолжения своего существования (чему свидетельством и до сей поры существование сине-зеленых и бактерий) организм? Напротив, любое внедрение, в сущности, ненужного органа принесло бы мгновенную гибель клетке. И удовлетворительного ответа сегодня еще не найдено. Самое серьезное объяснение, что какая-то большая бактерия заглотила маленькую, которая и превратилась затем в ядро, столь же несерьезно, как и предположение, что сердце появилось у нас потому, что один из наших прапрапредков проглотил лягушку, которая и до сих пор трепыхается, разгоняя кровь. Ибо уж не говоря о том, что сквозь оболочку-мембрану прокариоты (доядерной клетки) едва ли проникнет столь громадное (сравнительно, конечно) образование, как микроорганизм размером в ядро, но даже если бы он каким-то образом и проник, клетка моментально переварила бы его, используя белки и прочие составные для своего существования или деления, либо погибла бы.

И хотя тайны как самого зарождения Жизни, так и возникновения эукариот (клеток с центральным управляющим органом — ядром) все еще ждут свое го раскрытия, мы уже сегодня в состоянии прийти к некоторым обобщающим выводам.

Образование живого вещества открыло новую эру эволюции вещества Вселенной. Замечательно, что путь и этапы развития живого вещества полностью совпадают с путем и этапами эволюции вещества косного, но происходит это на качественно ином, более сложном и высоком уровне.

Как видите, не только пути эволюции, но и структуры Космоса и Биосферы совпадают. А это наводит на серьезные размышления, о которых здесь нет необходимости говорить.

В сущности, мы разделили эти пути на две строчки только ради наглядности совпадений. В природе эти эволюционные пути идут, так сказать, одной строкой и вторая продолжает первую, по-видимому, без всякого перерыва, а пробелы, обозначенные знаком вопроса, не что иное, как пробелы ь нашем знании (их, конечно, больше, и как ни странно именно в путях развития живого).

Но строка-то одна, а уровни совершенно разные. Степень сложности организации живого такова, что самое простое существо, находящееся в самом начале эволюционного пути живого вещества, в тысячи раз сложнее организации минерала, находящегося в конце эволюции вещества косного. Так что в данном случае можно с полным правом говорить о совершенно новом, особом (но не обособленном!) физическом состоянии вещества Вселенной, состоянии, отличающем живое от косного так же, как, скажем, отличается паровоз от телеги (аналогия, вовсе не претендующая на полноту).

Мы еще не знаем, как, почему, когда произошел этот огромный качественный скачок, сравнимый лишь с качественным скачком перехода правещества (имеющего опять же иное, особое физическое состояние), из которого образовалось примерно 20 миллиардов лет назад вещество нашей Вселенной, в то физическое состояние материи, каким мы его знаем. Впрочем, возможно и не было никаких скачков и взрывов, эволюционный процесс протекал непрерывно и вещество Вселенной переходило из одного вида в другой без всяких эксцессов. А то, что нам кажется катастрофическим взрывом тех же сверхновых звезд, рассеивающих синтезированные в их недрах тяжелые элементы в пространство Вселенной, по космическим масштабам все равно, что по нашим — взрыв плода «бешеного огурца», когда он рассеивает свои семена в пространстве Земли.

Приведенная выше таблица достаточно ясно показывает еще одно примечательное свойство эволюции вещества Вселенной — постоянное и неуклонное на каждом этапе развития все большее и большее усложнение его организации. Причем усложнение это идет не только по физическим структурным параметрам, но и по внутреннему химическому составу, т. е. усложняется не только количественно, но и качественно, с переходом на каждый новый этап. А переход из одного физического состояния в другое — в данном случае из косного в живое — и вовсе знаменуется усложнением в несколько порядков. Это подметил еще академик В. И. Вернадский в своем последнем труде «Химическое строение биосферы Земли и ее окружения»:

«Есть одно чрезвычайно яркое явление, которое в другой форме выявляет резкое отличие природных химических соединений живого вещества — продуктов биогеохимических процессов Земли от минералов — продуктов обычных химических реакций Земли. Общих соединений очень мало, и это только наиболее простые соединения большею частью. Но главное отличие заключается в количественной их разнородности. Количество минералов едва ли превышает 3000 видов. Количество химических определенных соединений, составляющих тело организмов… уже сейчас превышает десятки тысяч видов, может быть, сотни. По-видимому, индивидуальность организмов — неделимых живого вещества — тесно связана с химическим составом его тел, в таком случае число этих различных химических соединений должно исчисляться десятками, сотнями миллионов».

В настоящее время на Земле насчитывается свыше 500 000 видов растений и более 1 000 000 видов животных. И каждый из видов имеет десятки, а то и сотни присущих только ему одному биохимических соединений. Особенно богаты ими растения. В наиболее полно (но далеко не полностью!) изученных растениях находится до 1200–1300 различных биохимических соединений, примерно две трети из них уникальны, не встречаются ни в каких других видах. И опять же как правило: чем позже появился вид на шкале эволюции, тем большее количество соединений он содержит.

И если «закон усложнения» вещества Вселенной действительно биологичен, т. е. с самого начала начал материя эволюционировала целенаправленно к созданию живого вещества (а этот вывод сам собой вытекает, если принять очевидный «закон усложнения» за факт: достигнув определенных пределов усложнения, вещество Вселенной, хочешь не хочешь, должно было перейти в новое состояние, с тем чтобы иметь возможность усложняться и дальше), то это обстоятельство во многом (если не в корне) меняет привычные представления о природе и принципах ее развития.

Прежде всего исчезает господствующее прежде, да еще и поныне, представление о случайности возникновения жизни, случайности, которой объясняют и последующую трансформацию живого — от прокариот и» эукариот до человека. Так, еще в начале нашего века ученые-биологи, в том числе и сам великий И. И. Мечников в «Этюдах о природе человека», всерьез предполагали, что «какая-нибудь человекообразная обезьяна, в период изменяемости специфических свойств своих, народила детей, снабженных новыми признаками», а именно «ненормально большим мозгом», и от этих-то обезьяньих дебилов — натуралистских Адама и Евы — и произошел, дескать, весь род людской!

И хотя нынче биологи осторожно предпочитают ускользать от конкретизации, все же эта их позиция служит скорее укреплению господствовавших некогда наивных представлений, нежели критическому их переосмыслению.

Да, когда-то гипотеза случайности зарождения жизни на Земле достаточно активно работала против религиозного детерминизма предопределения. Науке в ее героической борьбе против религиозного сознания приходилось противопоставлять все возможные доводы. И если происхождение какого-либо явления невозможно было объяснить вполне естественными причинами, следствием какого-то другого явления, его объясняли случайностью. Но сегодня о религиозное сознание само подстраивается в шаг науке, мы обладаем несравненно большей информацией, чем в начале века нашего, не говоря уж о прошлом или позапрошлом, когда и родилась гипотеза случайности. И традиционно, в силу известной инерции, и поныне все объясняют случайностью, в особенности кардинальные поворотные моменты эволюции вещества Вселенной.

Не слишком ли много случайностей? Эдак вполне можно предположить, что как-нибудь молния, случайно попав в гадюшник, образует огнедышащего дракона о девяти головах или на свалке металлолома как-то случайно соберется вечный двигатель!

Словом, все возможно вообразить, если верить в невероятную случайность (а просчеты вероятности случайного возникновения жизни на Земле и последующих ее кардинальных трансформаций достаточно ясно показывают невероятность этих явлений) — по существу, в модернизированное представление о мистическом чуде.

Да, жизнь сама по себе — наичудеснейшее чудо. Но чудо это — естественное и совершенно естественным, закономерным путем возникло в процессе эволюции вещества Вселенной. И все живущее на Земле вообще, и человек в частности не некий бастард, появившийся в результате слепой и нелепой случайности, а вполне законный потомок, наследник и преемник развивающейся Вселенной.

Так что мы с вами — кровные родственники не только со всеми людьми, не только с «братьями нашими меньшими» — животными и растениями, существующими на Земле, но и с Солнцем и звездами, с галактиками и туманностями, со всем необозримым Космосом.

И еще одно немаловажное обстоятельство вытекает из «закона усложнения»: если он действительно существует и целенаправлен, следовательно, мы, человечество, не одиноки во Вселенной. Значит и разум наш, и братья по разуму в необъятных космических просторах существуют как необходимое и неизбежное явление развития вещества Вселенной.

Так что, даже если будет полностью уничтожена нами, людьми, жизнь на Земле (а такой вариант вполне возможен), остается надежда, что развитие ее во Вселенной продолжится. Надежда эта скорее умозрительна и, безусловно, малоутешительна. Ибо вековечный вопрос, зачем человек появился и живет на Земле, в этом случае получает зловеще-саркастический ответ: чтобы уничтожить все живое, и все наши с вами дела, все заботы и хлопоты повседневной жизни приобретают полнейшую бессмысленность, бесцельность. Потому что, что бы там ни говорили, ни думали, мы, отъединяясь, обосабливаясь от Природы, враждуя и воюя с нею, все равно подчиняемся ее великому биологическому закону: жить прежде всего для сохранения человечества как вида, для продолжения рода человеческого и его дальнейшего развития. Все тот же «закон усложнения» просматривается и в самой истории человечества.

Сегодня же есть все основания говорить, что это развитие может быть прервано на самом значительном месте — жизни наших детей и внуков. Даже если человечество справится с угрозой ядерной войны, уничтожит арсенал ядерных зарядов, а заодно и химического оружия, остается менее явная для большинства людей, но не менее смертельная опасность насыщения окружающей среды ядовитыми отходами промышленности, транспорта и сельского хозяйства до тех пределов, за которыми последствия станут необратимыми и невозможными для существования живых существ, главным образом высокоорганизованных, в том числе наших потомков.

Ибо как бы мы ни старались, полностью уничтожить Жизнь на Земле человеку не удастся. Те же сине-зеленые, которые начали жизнь, продолжат ее в случае глобальной катастрофы. Опять заселят безжизненные воды океанов и поверхность Земли, снова жизнь пойдет по пути усложнения, эволюционируя, развиваясь от прокариот к эукариотам, затем многоклеточным — по всей эволюционной цепочке. Только вот будет ли ее завершать, венчать, как нынче, человек, сказать точно нельзя. Скорее всего — нет. И дело вовсе не в том, что Природа, убоявшись неразумия «существа разумного», постарается не допустить этого. Сам человек, допустив глобальную катастрофу, тем самым уничтожит все возможности для повторения эволюционного развития жизни в предыдущем направлении. Ибо совершенно иной состав химических соединений в земной атмосфере, водах и грунте повлечет за собой и совершенно иные мутации, а следовательно, и иную эволюцию прокариот, эукариот, многоклеточных. А вот в какие формы они соберутся, какие будут иметь внутренние качества, разовьется ли сознание до привычного нам, человеческого, уровня — бог весть.

Впрочем, такая глобальная катастрофа (если исключить возможность ядерной и химической войны) маловероятна. Потому, что загрязняющая окружающую среду промышленность вольно или невольно, хорошо ли, плохо ли, но все же (пока что) контролируется человеком. И когда уровень загрязнения биосферы Земли достигнет опасного для жизни предела, первыми вымрут высокоорганизованные существа — прежде всего люди. Вместе с их исчезновением прекратится и добыча полезных ископаемых, и работа заводов и фабрик, остановится транспорт и, как следствие, прекратится и рост уровня загрязнения атмосферы, вод и земель.

Пройдут тысячи, а может быть и миллионы, лет, и оставшиеся на Земле растения и животные, геохимические процессы геосферы снова восстановят биосферу, приведут ее к доиндустриальному, пригодному для жизни всех существ уровню. Но оценить всю прелесть первозданной природы будет уже некому. Вымершее человечество в этом случае никогда уже не родится вновь. Никогда. Ибо если в варианте глобального исчезновения высших живых организмов есть еще какая-то надежда, что природа создаст, в процессе будущей эволюции, пусть шестирукое, восьминогое, но сознательное разумное существо, то с прекращением рода человеческого на Земле при условии сохранения практически всей остальной живой природы развиться существу с сознанием типа человеческого будет просто-напросто не из кого. При всей смышлености человекообразных обезьян до уровня человеческого сознания они дойти не смогут — тому порукой тот факт, что за десятки миллионов лет, что они существуют рядом с ветвью Homo, они так и остались на обезьяньем уровне, хотя ничто, в том числе и человек, не мешало им обрести сознание. В последнее десятилетие отдают дань восхищения разуму дельфинов, но и они не смогут стать заместителями человека на Земле. По той простой причине, что живут они в среде, исключающей возможность ее преобразования, да и преобразовывать любую среду дельфинам, в сущности, нечем, а выползать на сушу, чтобы в процессе эволюции обзавестись руками-ногами, они, по-видимому, не станут, для этого они достаточно разумны, ведь в воде им живется и так неплохо. Впрочем, искать заместителей человека на Земле в случае его гибели придется разве что среди насекомых. Ибо и обезьяны, и дельфины, и прочие высокоразвитые млекопитающие всего вероятнее вымрут вместе с человечеством, и от тех же причин. Потому что степень уязвимости возрастает вместе с уровнем сложности того или иного организма, той или иной системы в геометрической прогрессии. Атом водорода или кислорода может существовать невообразимо долго — время, в тысячу крат превышающее время существования Вселенной. Молекулярный водород или кислород менее устойчив. Еще менее устойчивы более сложные молекулы — воды, перекиси водорода и т. д. В миллионы раз более сложная молекула той же ДНК в миллиарды раз более уязвима для внешних воздействий, чем молекула воды, а клетка сине-зеленой тем паче. В свою очередь, сине-зеленая гораздо выносливее, чем, скажем, домашний клоп, а клоп несравненно живучее, нежели человек и другое, стоящее на высокой ступени развития животное.

Словом, если в том случае, когда после глобальной ядерной катастрофы жизнь начнется с нуля сине-зеленых и бактерий, и можно еще надеяться на то, что в результате последующей эволюции Земля вновь будет заселена разумными существами, обладающими сознанием, то в случае глобального экологического кризиса гибели только человечества и наиболее высокостоящих на лестнице эволюции живых организмов, такая надежда, по-видимому, исключена. По существующим ныне представлениям, цикл происхождения видов на Земле, по-видимому, закончен.

Так что неизвестно еще, что хуже: глобальная ядерная война или глобальный экологический кризис. Точнее, все хуже, ибо куда ни кинь, гибель человечества неизбежна. Только вот при экологическом кризисе агония человечества продлится гораздо дольше и менее явны будут ее проявления, которые воспримутся как просто болезни, просто недуги отдельных людей, хоть это и будет массовым явлением. Ведь воспринимаем же мы сейчас массовые эпидемии гриппа именно так. Ведь воспринимает же медицина в городах с высокой загрязненностью атмосферы токсичными промышленными и транспортными газами патологическую реакцию детей на эти отравления как простую аллергию, вызванную неправильным питанием. А реакция эта даже не то что первый звонок — набат, гудящий о надвинувшейся, об уже калечащей наших потомков опасности. И вот так, потихонечку-полегонечку, один за другим, недуги приведут наконец организм людей к полному, необратимому расстройству. Такому расстройству, при котором и смерть покажется желанным избавлением.

Понятно, что апокалипсические эти пророчества отнюдь не сродни библейским. Прежде всего ни ядерная, ни экологическая катастрофы не являются абсолютно неизбежными. Человечество может предотвратить их. И во-вторых, все эти пророчества базируются на научных исследованиях и лабораторных экспериментах — на всех тех знаниях единства взаимодействий и взаимовлияний живых организмов, в том числе человеческого, окружающей среды и минеральных и органических соединений, которые накопило человечество к концу XX века.

Всеобщий закон равновесия

Если посмотреть в ясную безлунную ночь на небо, то поражает не огромное количество звезд — к этому мы давно привыкли, — а их вековечная неподвижность (если не считать их движения вместе со всем небосводом, обусловленного вращением земного шара) относительно друг друга. Удивление вызывает то, что они, вопреки закону всемирного тяготения, а проще, неизбежному притяжению масс, вовсе не устремляются навстречу друг другу, не сливаются в один-единственный ком вещества Вселенной, но миллиарды лет существуют так, словно притяжения этого вовсе в природе и нет. А между тем напомним, только благодаря притяжению и образовались эти самые звезды. Слишком далеко отстоят друг от друга? Полноте! Пылинки, молекулы газа, атомы водорода и гелия, из которых они созданы, некогда отстояли друг от друга еще дальше — относительно, конечно, в пропорции масс звезды и пылинки. И временной фактор здесь ни при чем. Вовсе не в том дело, что слиться в этот ком им не хватило пока что времени. Ведь если в первые десять миллиардов лет после Большого взрыва атомы, молекулы и пылинки смогли объединиться в звезды, то и стольких же последующих лет вполне достаточно для того, чтобы взаимное притяжение все быстрее и быстрее сближало их друг с другом, сливало воедино, а уже их общие массы притягивали и притягивались со все большей силой и скоростью. Словом, по всем расчетам, Вселенная в том ее виде, какой мы знаем, существовать к нашему времени, точнее, задолго до него уже бы не смогла.

А существует. И будет существовать в этом виде, по мнению астрофизиков, еще по меньшей мере в 5-10 раз дольше, чем до сих пор, сотню-другую миллиардов лет — до тех пор пока не начнут иссякать, во всяком случае в большинстве самых старых звезд, водород и гелий. Но вот до столкновений, по-видимому, дело так и не дойдет. В буквальном смысле — по-видимому. В ином случае мы были бы свидетелями таких столкновений, сопровождающихся столь мощными взрывами, что вспышки видны были бы не только в ясные ночи, но средь самого солнечного дня.

Мало того, даже те звезды, которые неминуемо, казалось бы, должны столкнуться или, во всяком случае, слиться воедино — например, двойные системы (а есть еще тройные и многократные), в которых звезды вращаются вокруг друг друга настолько тесно, что вещество одной переливается в другую, словно песок в песочных часах (но в отличие от этих часов переливается не все вещество звезды-донора. Как только наступает некий критический момент, звезды меняются ролями, будто кто-то перевернул колбу часов, и вещество начинает истекать от набравшей большую массу к меньшей. И так до бесконечности), — даже они, как видите, предпочитают не кончать свою жизнь взаимным убийством, а жить долго-долго в динамическом равновесии.

Что же держит все звезды Вселенной в этом равновесии? Объяснить стабильность их положений относительно друг друга ньютоновской теорией равновесных точек на скрещении противонаправленных орбитальных центробежных и гравитационных солнечных сил (в которых находятся планеты Солнечной системы) невозможно. Приближенно это равновесное состояние можно представить, нанизав на веревку девять шариков и закрепив их на некотором расстоянии друг от друга, начать раскручивать веревку над головой (которая, в данном случае представляет Солнце, а шарики — планеты). Центробежная сила раскручивания выстроит шарики в ровный ряд, прототип гравитационных сил Солнца — веревка — удержит их на определенном расстоянии друг от друга, не даст им сбиться в один комок или вовсе разлететься неведомо куда. Места закрепления шариков на веревке и соответствуют равновесным точкам планет в Солнечной системе, определяющих стабильность положения их в пространстве относительно друг друга.

Подобных равновесных точек у звезд, по-видимому, нет. Их не разносят центробежные силы, их не удерживает на месте гравитационное притяжение какой-либо центральной суперзвезды. Б принципе, конечно, существует и то и другое: расширяющаяся Вселенная разносит звезды, а ядра галактик — так называются их центральные области, состоящие из громадного скопления близко расположенных звезд, — своею общей массой оказывают на периферийные космические тела гравитационное воздействие. Но и скорость вселенского разбегания и гравитационная мощь галактических ядер настолько малы в сравнении со взаимным притяжением масс звезд-соседок, что ими можно в данном случае пренебречь. И уж совершенно непонятна стабильность положения звезд в ядрах галактик, где они, повинуясь взаимному притяжению, должны прямо-таки ежесекундно падать в объятия друг друга. Ибо в центре нашей галактики звездная заселенность почти в 20 тысяч раз выше, чем в окрестностях Солнечной системы. Причем многие из них по массе превосходят Солнце в 10–30 раз, а иные по размерам в десятки тысяч раз больше, чем наше светило. Можно, конечно, предположить, что равновесие звезд в ядре галактик установилось в результате того, что каждую держит на положенном месте взаимно противоположно направленное притяжение окружающих звезд, но такое равновесие настолько неустойчиво, что достаточно малейшего смещения или толчка, чтобы вся система звезд ядра мгновенно пришла в расстройство, привела бы к слиянию всех звездных масс в одну, что потянуло бы к этой сверхмассе и периферийные звезды галактики. И добро бы еще, если бы звезды были укреплены совершенно неподвижно каждая на своем месте. Так и этого нет. Они постоянно смещаются в пространстве, кружа каждая по своей орбите, отнюдь не все синхронно и в единой плоскости, но то сближаясь с соседями, то удаляясь от них только для того, чтобы приблизиться к другим, а эти другие, в свою очередь, спешат навстречу и ни один компьютер, даже величиной со Вселенную, не смог бы учесть все эти смещения так, чтобы не происходило вполне естественных взаимных притяжений масс звезд, чтобы не сталкивались они друг с другом.

Но не только в макромире Космоса, айв микромире вещества Вселенной — на молекулярном, атомном и субатомном уровнях — стабильность его существования, если вдуматься, также совершенно непонятна. Два атома водорода запросто соединяются с атомом кислорода, образуя молекулу воды, которая существует миллиарды лет в неизменном виде. Почему же так же легко не может она тут же и распасться на составные части? Что удерживает их всех вместе такое долгое время? Отчего это — чтобы рассоединить их, необходимо затратить немалое количество энергии? Да и сам атом того же водорода, существующий с момента зарождения вещества Вселенной и распадающийся только в миллионоградусном огне термоядерных реакций, — что определяет его вечное существование? Вечное, кстати, даже в миллионоградусном пекле звезд. По идее при такой температуре должны бы вступить в термоядерную реакцию сразу все атомы водорода и наше Солнце и все остальные подобные ему звезды вспыхнуть в мгновенном взрыве и рассеять свое вещество в космическом пространстве. Но нет этого вот уже десять-двадцать миллиардов лет и, по мнению астрофизиков, не будет таких вспышек никогда. По существу, происходит все эти миллиардолетия — и будет продолжаться миллиарды миллиардов лет — так, будто бы кто-то или что-то подает в термоядерную топку звезд водородные атомы наиоптимальнейшими порциями, чтобы и тепло и свет давали и в то же время не слишком бы перегревались и, уж тем более, не шли бы в разнос.

Именно это «что-то?», регулирующее поступление и сгорание водородного топлива в термоядерной реакции, и ищут — пока что безуспешно — физики, чтобы превратить водородную бомбу в термоядерную электростанцию.

И если идти дальше в глубь вещества Вселенной — на уровень элементарных и субатомных частиц, то и там мы обнаружим не менее удивительные и невероятные свойства, противоречащие фундаментальным законам физики. То, что должно было бы слиться или вовсе уничтожить взаимно друг друга, — прекрасно и вечно, а точнее, бесконечно сосуществует совсем рядышком и не питает агрессивных намерений против соседа и самого себя; то, что «по всем правилам» должно бы само по себе разлететься в разные стороны, держится так, что никакими силами не оторвешь. И добро бы еще были эти системы статичны, где каждая частица спокойно лежит на предназначенном ей месте. Можно бы было просто посчитать, что за миллиарды лет в результате мириад рекомбинаций они случайно нашли такое положение, куда не достигают силы соседних влияний. Так ведь и этого нет: все частицы находятся в непрестанном движении, в мгновение ока меняют свое пространственное и по отношению друг к другу положение — расходятся, сближаются, но не разлетаются, не сливаются (если, конечно, нет воздействия каких-то посторонних разобщающих или синтезирующих сил), а существуют совместно в единой системе бесконечно долго. Бесконечно.

Это динамическое равновесие присуще, как мы знаем, равно и микро- и макромиру. В сущности, это деление мира надвое (так же, как признание различных физических законов, якобы присущих тому и другому мирам) неправомерно и говорит только об уровне нашего невежества (или, если хотите помягче, неведения). Мир един, и потому в нем и фундаментальные законы, управляющие поведением вещества Вселенной в принципе должны быть одинаковыми (сознательно или неосознанно это понимают физики, бьющиеся над проблемой единого поля, в котором должны слиться воедино все четыре типа взаимодействий, определяющих общие закономерности поведения материи). Во всяком случае, закон равновесия для любого состояния вещества — на атомном ли или на звездно-галактическом уровне — универсален. Ибо именно равновесие обусловливает стабильность динамических систем. А без стабильности, как вы отлично понимаете, вообще невозможно существование чего бы то ни было — ни частиц, ни атомов, ни звезд, ни материи в целом.

Сегодня мы уже с некоторым (одни с большим, другие с меньшим) внутренним сопротивлением употребляем термин Вернадского «косное вещество» (который он применял для разделения, отличия от «живого вещества» биологических организмов). «Косное» — значит «застывшее»; в наше же сознание сейчас прочно вошли открытия физической науки, что в мире нет ничего статичного, все находится в движении, в динамике, без которой просто-напросто не может быть развития, эволюции — да что там! — самого существования ни «косного», ни тем более «живого» вещества.

Надо ли пояснять, что динамическое равновесие — необходимейшее условие существования жизни на Земле, всех без исключения ее составляющих — от самой примитивной клетки «атома» живого вещества до биосферы в целом? По-видимому, необходимо. Ибо, как показывает практика, все беды экологических нарушений и преступлений идут прежде всего от того, что люди, во всяком случае подавляющее большинство их, абсолютно не представляют себе, что таковое не только просто присутствует в природе, но обусловливает все ее существование, что без состояния равновесия все просто-напросто исчезнет. А ведь все — или почти все — экологически вредные воздействия человека на природу и заключаются именно в том, что он нарушает установившееся в течение миллиардов лет равновесие всех компонентов биосферы.

Мы знаем, что сегодняшняя биосфера Земли вовсе не была задана изначально: приходи и живи, человек! Да, человек пришел на готовое для его жизни и развития высокостабильное состояние биосферы. А подготовлялось оно примерно 3,5 миллиарда лет — на протяжении более трех четвертей возраста Земли, да и, по-видимому, всей Солнечной системы и Солнца именно самой Жизнью, точнее, всеми живыми организмами с самого начала ее зарождения на Земле.

Мы уже говорили, что первыми организмами, начавшими преобразование планеты, приспособление земной атмосферы к появлению существ более сложных и высоких на шкале эволюции, использующих для существования кислородный обмен, были циано-бактерии — сине-зеленые водоросли. Но они осуществляли облагораживание атмосферы не только в виде разложения углекислоты, фиксации углерода в своих тканях и выделения кислорода. Не менее важно, что цианобактерии способны усваивать и накоплять атмосферный азот — один из самонужнейших элементов в построении белков нуклеиновых кислот и других составляющих живого организма.

Дело в том, что атмосферный азот находится в так называемом связанном состоянии и усваивать его непосредственно из воздуха практически все, за исключением сине-зеленых и некоторых, очень незначительного числа видов бактерий, растения и животные не могут. Так что, хотя мы, как и все остальные растения и животные, прямо-таки купаемся в азоте — его в воздухе содержится 78 %, почти в четыре раза больше, чем кислорода, — без азотфиксирующих бактерий и сине-зеленых, поставляющих живым организмам Земли 90 % азота (остальное количество его дают грозовые разряды молний), наше существование, а равно и существование всей остальной Жизни, было бы невозможно. И если азотфиксирующие бактерии нуждаются в определенных благоприятных условиях (как те же клубеньки бобовых, в которых они развиваются), то сине-зеленые фиксируют азот в любом месте, при любых обстоятельствах. Мы это знаем потому, что сине-зеленые дожили до наших дней практически в неизменном виде, ведь эта делящаяся клетка бессмертна и неизменна именно в силу того, что размножается не половым путем, не в результате обмена генетическим материалом, а делением того и только того живого вещества, которое содержится в материнской клетке. Так из одного чайника разлитый по чашкам чай будет в каждой одинакового аромата, вкуса и цвета (аналогия не полная, но мы здесь говорим об одинаковости внутренних свойств), и если из каждой чашки разлить, скажем, по блюдцам, то состав так и не изменится.

На выжженном начисто ядерными взрывами атолле Бикини первыми поселились именно сине-зеленые, они же заселили сразу и голые скалы острова Сурцей, возникшего в результате извержения подводного вулкана вблизи Исландии. Подобная поразительная жизнеспособность (сине-зеленые процветают даже в ядерных реакторах), способность существовать в самых неблагоприятнейших для других организмов условиях, наряду с неизменностью вида, позволяет экстраполировать поведение сине-зеленых в глубь миллиардолетий, в те времена, когда Земля была вся похожа на голые скалы вылившейся из вулкана магмы острова Сурцей.

Мы знаем (в школе учили), что некогда водоросли, жившие в океане, вышли на сушу, от них и пошла вся буйная и разнообразная растительность нашей планеты. Но если мы представим себе, насколько неуютна и противопоказана для жизни была в то время суша не только для влаголюбивых водорослей, но даже для сегодняшних ксерофитов — засухоустойчивых растений — пустынножителей, то поймем, насколько не прост был путь освоения континентов растительностью.

Судя по всему, континентальная суша представляла в то время собою практически одну только каменную голую поверхность. Земли в нашем обыденном понимании, почвы, не было еще и в помине. Неоткуда было ей взяться. Даже на тех крохотных участках, где отступившая вода Мирового океана обнажила дно мелких лагун, тончайший слой глин выметался почти мгновенно разгуливавшими свободно по просторам планеты ураганными ветрами. Возможно, что глины эти оседали в трещинах и расселинах скальных поверхностей, но они даже в этом виде не представляли собою сносной среды, на которой могли бы расти первопоселенцы суши. Слишком контрастны были микроклиматические условия даже для тех растений, которые уже приспособились жить в прибрежной зоне, к тому же глины — малопитательный субстрат, чрезвычайно бедный необходимыми для развития и жизни растения веществами. Кстати, по мнению геологов, мелкодисперсность глинистых пород могла образоваться только в результате размельчения их живыми существами. Если это действительно так, то и берналовская гипотеза зарождения жизни в иле лагун и теория Опарина коацерватных капель, из которых развились микроорганизмы, становятся чрезвычайно сомнительными. Ил и коллоиды в условиях первобытной безжизненной Земли могли образоваться только из мелкодисперсных глин. Правда, мелкодисперсным является и вулканический пепел: в начале становления земной коры вулканическая деятельность была особенно интенсивной. Но именно эта интенсивность и исключает образование достаточно больших количеств пепла. Расплавленные породы пепла не дают, он образуется в кратерах потухших вулканов в результате эрозии, в значительной мере биогенной, под воздействием разрушающей деятельности живых организмов.

Поэтому представляется наиболее вероятным, что почву для сухопутных растений все три миллиарда лет — примерно столько прошло с момента зарождения жизни до той поры, когда растения начали осваивать сушу — подготавливали именно сине-зеленые вместе, конечно, с бактериями. Так же, как они делают это сейчас на том же острове Сурцей: размножаясь, покрывают живой пленкой поверхность камней, выделяя кислоты, внедряются в глубь их, дробя на мелкие части, в песок, в пыль твердые минералы лав — туфов и базальтов. И так год за годом, век за веком, из тысячелетия в тысячелетие… Если даже за тысячу лет наращивают они всего по миллиметру биогенного слоя на камне, то за миллион лет — мгновенье на геологической шкале — вырастает метровый слой почвы, содержащей необходимые для нормального развития высших растений питательные вещества.

Понятно, это только арифметический подсчет, на самом деле все не так просто и быстро делается. Но торопиться им некуда: впереди миллиарды лет, а трудностей сине-зеленые не боятся. Не подозревая, что мы именуем их водорослями, они поселяются в самых сухих местах нашей планеты. Одно из гибельных мест пустыни Мохаве (США) недаром зовется «Долиной смерти» — испепеляющий зной субтропического солнца, полное отсутствие воды, делает ее одним из самых неприемлемых для жизни мест на земном шаре. А сине-зеленые здесь живут и неплохо себя чувствуют, укрываясь от прямых солнечных лучей под камнями и песчинками, замирают, задерживают свое развитие, усыхают днем, во время самой нестерпимой жары, ночью впитывают в себя сконденсировавшуюся на камнях и песчинках росу, а утром, до тех пор пока не начнет вовсю жарить солнце, развиваются, размножаются, словом, живут. Неплохо себя они чувствуют и в диаметрально противоположных условиях — на покрытых километровым слоем вечного льда плато холодной и суровой Антарктиды, на ледниках самых высоких хребтов планеты. Но, естественно, лучше всего они чувствуют себя в привычной среде — воде. И по сей день в мелководных лагунах морей Земли, в том числе у нас, на Сиваше, образуют сине-зеленые вместе с бактериями толстенные пласты, какие и могли стать где-то 600 миллионов лет назад той переходной средой от воды к суше, которая помогла превратиться водорослям в сухопутные растения.

Конечно, то, что мы назвали почвой, созданной сине-зелеными, еще не было в полном смысле почвой в современном, так сказать, докучаевском понимании. Но это уже был субстрат, вполне пригодный (в отличие от воды или твердых поверхностей гранитных, базальтовых и прочих пород) для укрепления ризоидов водорослей, из которых впоследствии могла развиваться корневищная система, насыщенная минеральными и органическими остатками жизнедеятельности сине-зеленых. В отличие от вулканического пепла и других (если они были) мелкодисперсных пород субстрат этот не взметывался в поднебесье при малейшем легком дуновении ветерка (а ветры на гладкой, голой поверхности всей планеты в те времена были отнюдь не зефирными!). Скрепленный телами пронизывающих почву мириад сине-зеленых и бактерий, он был достаточно стабилен, чтобы дать возможность растениям укореняться и эволюционировать в течение миллионов лет. Не менее важно, что покрывающая практически всю сушу (во всяком случае, наибольшую ее часть) эта, сравнительно с толщей земной коры, тончайшая пленка, стала изменять, стабилизировать и глобальный климат Земли.

Солнечная радиация уже не раскаляет поверхность планеты так сильно, как раскаляла камень. Большую часть светового и теплового излучения Солнца сине-зеленые перерабатывают в биомассу, в преобразование среды. И это, наряду с уменьшением в атмосфере углекислоты при высокой концентрации, создающей почти непроницаемый барьер «парникового эффекта» для удаления с земной поверхности излишков тепла, — уменьшением, опять же созданным жизнедеятельностью сине-зеленых, приводит к некоторому, еще далекому от современного выравниванию температур над поверхностями океанов и континентов.

Всего десять-двадцать лет назад было принято считать, что живые организмы (кроме, конечно, человека) существуют попросту бесцельно: живут себе и живут, плодятся, размножаются, а приходит время, так же бесцельно умирают, не оставляя на Земле никакой о себе памяти, кроме разве что живущего и размножающегося так же бесцельно и бессмысленно потомства. Если же кто-то и пробовал заикнуться, хоть как-то прозрачно намекнуть на целенаправленность даже не то что Жизни вообще, а хотя бы существования какого-то вида живых существ, его тотчас же обвиняли в грехе «телеологичности мышления». А поскольку, на пущую беду, термин «телеология» схож по звучанию с «теологией», это давало возможность всевозможным ханжам от атеизма не расслышать — чаще всего намеренно — разницы и звуковой, и смысловой и уже впрямую обвинять имевшего мужество намекнуть в «поповщине», «обскурантизме» и «мракобесии». Выводы, как вы понимаете, следовали незамедлительные, и хорошо еще если только административные…

Хотя — чего уж хорошего, когда отлучают от науки, от любимого дела, от возможности обнародовать те выводы, которые сделал за многие годы исследований! Но — все же…

Словом, хорошо, что времена те постепенно минуют и, дай бог, чтобы не вернулись они никогда. В наши дни передовое научное мышление потихонечку поворачивает от «презумпции случайности», которой жили XVIII–XIX века, к «презумпции закономерности» в объяснении природных явлений. А законы — не только основополагающи, но и целеполагающи.

Поворот этот происходит под воздействием (и непосредственным, и опосредованным в работах многих ученых) идей академика В. И. Вернадского, разработанных им более полувека назад, но только в наши дни получивших достойное признание. Это он впервые в истории науки обратил внимание на Жизнь, на совокупность живых организмов, населяющих Землю, как на глобальную геологическую силу, преобразующую лик планеты в необходимом для дальнейшего развития самой Жизни направлении. Направлении.

В век узких специалистов, посвящающих свою жизнь о-о-очень важной, но частной проблеме, и мышление, хочешь — не хочешь, сужено. Целостность Жизни, единство вещества Вселенной раздроблено в сознании наших современников на мельчайшие кусочки. Как будто бы прекрасный гобелен раздергали по нитке — с благим намерением изучить досконально законы, по которым он создан, выяснить наконец-то, чем он чарует вот уже множество веков, этот гобелен. Каждую его ниточку исследует один ученый — а то и группа, а то и целый институт. На вкус, на цвет, на растяжение, на стойкость, определяют длину, ширину, толщину, качество прядения. И т. д. и т. п.

И даже если кто-то отважится свести воедино все эти многотомные отчеты, он так и не поймет, о чем, собственно, идет речь: какой-то клубок перепутанных случайных ниток.

Нет целостного подхода — не может быть и целостной картины. А если не видишь картины полностью, конечно же, любая ее составляющая покажется случайной, появившейся невесть почему, и вовсе не такой уж необходимой, а то и попросту ненужной.

Объемное, глобальное мышление Вернадского видело картину развития вещества Вселенной — и косного и живого — во всей ее полноте и целостности. Потому живут и торжествуют и дают человечеству возможность идти вглубь и дальше по пути познания его идеи. Даром что почти полвека их пытались скрыть, замолчать, задавить. Даром.

Нет, телеология вовсе не «идеалистическое учение», как об этом толкуют энциклопедические и иные словари. Чем пристальнее и глубже вглядываемся и изучаем мы прошлое, чем больше открываем достоверных фактов, тем более целесообразным и предстают перед нами все проявления развития вещества Вселенной, и в частности живого вещества, здесь, на Земле. Конечно, вполне можно представить, что экспансия сине-зеленых по всему земному шару — как, впрочем, и их зарождение — произошла совершенно случайно и не имела характера какой-либо необходимости. Можно представить, что и клетки с ядром — эукариоты и, скажем, высшие растения также появились в результате какой-то случайности, а необходимости в них вовсе не ощущалось никакой. Ибо сине-зеленые как представители простой, непритязательной жизни ради жизни были и остаются наиболее совершенными организмами. Поразительная жизнестойкость, способность извлекать питательные вещества практически из ничего (а этого «ничего» на Земле столько, что не то что за три — за триста миллиардов лет не исчерпаешь!), способность существовать и осуществлять самовоспроизведение в самых наиэкстремальнейпшх условиях — вон даже в ядерных реакторах живут! — да к тому же практическое бессмертие, что еще, какие такие другие сверхкачества нужны для «жизни ради жизни»? В сравнении с ними эукариоты в этом смысле чрезвычайно ненадежные создания. Они сложнее, а сложные системы и организмы всегда более уязвимы, чем простые, что достаточно хорошо иллюстрируется их неспособностью жить в тех экстремальных условиях, в которых живут сине-зеленые. Да и их смертностью тоже. И вот это ненадежное и уязвимое, полностью зависящее от существования и продуктов жизнедеятельности сине-зеленых, существо случайно появляется именно тогда, когда сине-зеленые совершенно случайно подготовили для них случайно совпавшие с их потребностями условия внешней среды! Мало того, когда растения-эукариоты случайно были выброшены на сушу, там они вместо голых камней, на которых они враз бы погибли, встречают вполне пригодную для укоренения, случайно созданную сине-зелеными почву! К тому же, эукариоты эти совершенно случайно набрались к этому времени такой жизнестойкости, что смогли конкурировать с крайне неприхотливыми сине-зелеными и даже вытеснить их с освоенных пространств.

Не кажется ли вам, что в этом собрании сплошь одних положительных случайностей проглядывает удивительная целесообразность? Все случайности почему-то направлены только на сообразность с целью не просто выживания, «жизни ради жизни», но прежде всего на дальнейшее развитие, усложнение, достижение более высоких уровней свободы, которые, в свою очередь, дают возможность еще интенсивнее развиваться и достигать еще более высоких уровней свободы, и так вплоть до человека, который, в свою очередь, опять же сознательно и неосознанно совершенствуясь, развиваясь, устремляется к более высоким уровням свободы — из века в век, из года в год.

Нет, мы вовсе не сторонники идеи жесткого детерминизма и отлично сознаем и существование случайностей, и их влияние на течение событий и процессов развития жизни. И мы бы с удовольствием примкнули к сторонникам «презумпции случайности», не надо ломать себе голову над необъяснимым: все можно объяснить случайностью и выстроить вполне стройную и абсолютно безошибочную теорию существования чего угодно — и Жизни, и гобелена. Ну разве не стройна теория происхождения видов, по которой все разнообразие живого на Земле объясняется воздействием условий и случайных мутаций? Еще как стройна! Случайно воздействие чего-либо, химических веществ или радиационного излучения, придает какому-либо одному организму небывалые дотоле свойства. Если они положительны, вполне соответствуют условиям окружающей среды, они остаются. Если сверхположительны, создают преимущества для данной особи в тех же условиях, то эта особь, передавая их потомству, начинает интенсивнее завоевывать место под солнцем, вытесняя своих менее удачливых немутированных собратьев. Отрицательные же мутации — уменьшающие приспособляемость к среде или вовсе выводящие организм из строя, понятно, не наследуются, ибо особь погибает. Как видите, все предельно стройно и просто.

Старинная мудрость гласит: «гениальное — всегда просто». Но не менее древнее изречение утверждает, что, увы, не все простое гениально. Отрицать возможность случайных мутаций, в том числе и положительных, было бы смешно. Но не менее смешно возводить их в общий принцип, обусловливающий происхождение всех или хотя бы большей части разнообразных видов (в данном случае мы употребляем этот термин отнюдь не в таксономическом смысле) растений и животных на Земле. Прежде всего случайные положительные мутации возможны только в одноклеточных организмах (понятно, что отрицательных мутаций в них происходит несравненно больше, но они нас в данном случае не интересуют). Любая случайная мутация в многоклеточном организме практически всегда отрицательна. Ибо мутации вообще возможны только на клеточном уровне, а точнее, на уровне генов. И если изменение генетического кода может и не принести одноклеточному организму вреда — хотя чаще всего приносит, — то в детерминированном сообществе десятков и сотен миллиардов клеток многоклеточного организма появление одной или группы изменившихся даже наиположительнейшим образом, клеток — явление до крайности нежелательное, которое приводит в лучшем случае к отторжению этих мутированных клеток, в худшем — к патологии (попросту — болезни) и в наихудшем — к смерти всего многоклеточного организма. Ведь сразу все миллиарды клеток одномоментно (а случайность — всегда одномоментна) измениться не могут под влиянием любого, даже самого мощного (кроме, конечно, смертоносного) фактора. Изменения же какой-то части внесут в гармонию деятельности организма непременный разлад, который обязан закончиться катастрофой или для этой части, или для всего организма в целом.

А ведь главнейшие эволюционные изменения происходят как раз не на одноклеточном уровне, а в многоклеточных организмах. И дело даже не в огромной разнице — и по форме, так сказать, и по содержанию — между, скажем, червем и человеком или микроскопическим грибом и березой (хотя и в этом тоже), а в том, что все четыре миллиона видов многоклеточных абсолютно необходимы друг другу (хотя, по правде говоря, мы не знаем, зачем человек нужен червям или мхам, но вот, что черви необходимы человеку, это доказал еще 130 лет назад Чарлз Дарвин), что каждый из этих миллионов видов выполняет свою узкоспециализированную работу по преобразованию окружающей среды в биосферу — сферу Жизни. В этом смысле какой-нибудь надоедный для нас комар нужен природе, биосфере ничуть не меньше (а возможно, и больше), чем мы с вами.

До сих пор взгляд на мир живой природы находился на уровне частностей — отдельных растений или животных, их локальных популяций и ареалов, природных сообществ — биогеоценозов, находящихся в тех или иных географических условиях. При всей плодотворности такого взгляда для детального изучения мира живых существ он все-таки детален, а поскольку каждой деталью занимается один, два, группа ученых или институт, пусть даже целая отрасль биологии, следовательно, разобщен! Да к тому же по самой своей природе еще и узок! Человеку вообще свойственно идеализировать, преувеличивать значение того дела, которым он занимается. Это вовсе не осуждение, без этой идеализации невозможна та одержимость, которая и движет науку, технику по пути прогрессирующего накопления знаний об окружающем нас мире и практического их применения. Но все имеет свою противоположность, так и этот, в общем-то положительный принцип сужает горизонт видения мира. Один из наших писателей, по профессии геолог, хорошо сравнил это состояние современных наук с пробивкой шурфа: для того чтобы открыть как можно больше нового, полнее исследовать данное место, геолог должен забраться как можно глубже под землю, а чем глубже он уходит, тем уже и менее полной становится для него картина окрестностей, пока и вовсе не скроется из виду. Подобное «закапывание» в деталях — отнюдь не аллегория — сплошь и рядом случается в науке. И тут нет вины ученых, а есть беда — слишком глубоки, слишком обширны, слишком объемны накопленные за последние столетия знания даже в каждой из отдельных областей, не говоря уж о Науке в целом, где даже крайне сжатая информация о проделанных (крайне важных!) исследованиях, открытиях и возникающих в связи с ними проблемах составляет не менее 100000 страниц в день, слишком необъятны для усвоения, анализа, переработки, для осмысления одним каким-нибудь даже сверхгениальным мозгом, а надежд на помощь компьютеров, надежд, которые были столь радужными и оптимистичными на заре кибернетики, в этом смысле сегодня уже нет.

Поэтому понятно, почему происходит та раздробленность в познании и обусловленная ею раздробленность в сознании, во взгляде на мир, которая и приводит к вышеупомянутой беде, когда частное принимается за общее, когда незначительное, не доступное для исследований и открытий вольно или невольно выдается за важнейшее, когда самое значительное, но слишком привычное и потому не обращающее на себя внимание ученых почитается неважным и вообще не имеющим значения, когда, наконец, в случайностях отыскивают закономерности, а закономерности принимают за случайности. Это неизбежно, если не видишь, если не стремишься видеть целостную картину мира, если нет общей системы координат, а есть только эйнштейновская относительная точка зрения наблюдателя. И каждый наблюдатель интерпретирует выявленные факты в меру своих сил и способностей, а в результате картина мира предстает зыблющейся, полностью зависящей от случайностей да частных закономерностей, также случайных, поскольку они частные (ведь полагают же физики, что все четыре основных типа взаимодействий, управляющих всеми закономерностями поведения вещества Вселенной, возникли после Большого взрыва именно такими, какие они есть, совершенно случайно. Могли бы быть и иные — говорят физики, — а следовательно, нашей Вселенной и уж во всяком случае живых существ в нынешнем их виде не было бы).

Странно только, что в этом случайном мире случайностей случайности-то как раз и не случаются! Почему-то возникли именно четыре типа взаимодействий — как раз столько, сколько нужно для нашего мира, — а не 8, не 16, не 32 и т. д. с совершенно разными константами, а значит, и различными видами взаимодействий — при случайном характере их возникновения гораздо, в тысячи раз более вероятно именно разнообразие типов и их констант и — как результат этого — несогласованность их друг с другом и порождаемая этим дисгармония, хаос Вселенной. Да если даже и существует некий закон, запрещающий появляться в материи более чем четырем типам взаимодействий, все равно непонятно, почему эти возникшие случайно силы вечны и неизменны, почему в горнилах нейтронных и сверхновых звезд, где вещество находится в состоянии, сопоставимом с тем, при котором должны были образоваться эти силы, опять же случайно не возникнут те же четыре силы, но с иными константами, а значит, и с совершенно иным состоянием вещества?

Не менее удивительна и тотальная однонаправленность развития вещества Вселенной от простого к сложному (о чем мы уже говорили в первом разделе), ко все более и более усложняющимся видам. Особенно ярко этот принцип выражен в процессе эволюции живого вещества.

По теории видообразования происхождение разнообразных видов определяется случайным изменением условий, в которых существует тот или иной вид. Живет себе некое, нельзя сказать чтобы уж слишком симпатичное, животное, что-то вроде помеси землеройки с ежом — гимнура — питается расплодившимися в тропических лесах насекомыми и в общем-то прекрасно чувствует себя миллионы лет подряд. Но как-то для части гимнур настали тяжкие времена, скажем, разлившаяся по всей территории их обитания вода рек или моря, что мы вполне справедливо относим к случайности, залила их норы и вообще все те места, в которых они жили и добывали себе пропитание. Пришлось беднягам залезать на деревья и осваивать новый образ жизни. Прошло еще несколько миллионов лет, и гимнуры вовсе преобразились. Те, что, по-видимому, перешли на вегетарианскую пищу, чтобы дотянуться до дальних листочков на тонких ветках, в результате случайных мутаций и естественного отбора отрастили себе длинные носы-хоботы и превратились в слонов. Некоторые, правда, а именно те, что попросту вытягивали и вытягивали шеи, пока они не стали неимоверно длинными, стали жирафами. Иные, напротив, отрастили себе клыки и когти для того, чтобы успешнее охотиться на собратьев, и обратились во львов, тигров, волков и прочих хищников, а другие, чтобы спастись от этих хищников, нырнули в воду и постепенно превратились в китов, дельфинов, тюленей и моржей. Вероятно, с той же целью другая часть нарастила перепонки между лапами и превратилась в белок-летяг и летучих мышей. Наиболее (надеемся) умные отрастили себе четыре руки — чтобы больше захватить и удержать — и превратились в приматов, разделившихся впоследствии на тех, кто так и остался на дереве, — обезьян, и тех, кто слез с дерева, — людей. Так во всяком случае представлен на рисунке-схеме в учебнике 4Биология», предназначенном для студентов медицинских высших учебных заведений (М.: Высшая школа, 1986), процесс превращения эоценового насекомоядного гимнуры в более чем 4000 видов современных млекопитающих (более позднего издания, трактующего эту тему, мы не нашли). Мы только взяли на себя смелость предположить, что именно разлив воды выгнал гимнур из привычной им экологической ниши — кстати, гимнуры благоденствуют и по сей день в тропических лесах Юго-Восточной Азии и Филиппин. Можно, конечно, придумать и другие случайности, изменяющие условия существования, но все они только повторят предложенный сценарий происхождения видов, повторят практически точь-в-точь.

Дело даже не в том, насколько верен этот сценарий. В конце концов он не более примитивен и непонятен в своих главных частностях, чем любой другой, и не менее верен в своей основе: процесс эволюции млекопитающих, как и всех живых существ, шел от простого ко все более и более усложненному виду и никогда наоборот. Грубо говоря, если мы все сегодня залезем на деревья и очень и очень захотим превратиться в обезьяну или того примата, который был нашим общим предком, то из этого ничего не получится. Точно так же не получится, как и, если верить предложенному сценарию, не получилось у слонов, львов, жирафов, барсуков и т. д. и т. п., когда они, увидев, что вода схлынула и обнажилась земля, слезли с дерева. Условия, благоприятные для гимнур, возвратились опять, но ни один жираф, ни даже летучая мышь почему-то в гимнуру не превратились. Так же, впрочем, как и она сама не обратилась в ящера, а, как мы знаем, вот уже свыше шестидесяти миллионов лет остается гимнурой. Понятно, за это время она тоже изменилась в чем-то, но не настолько, чтобы при встрече разделенным 60 миллионами лет животным не узнать друг друга. Мы, во всяком случае, изменяемся гораздо больше между пятью и пятьюдесятью годами — так, что, встретив самого себя пятилетним, едва ли признаем даже отдаленное родство.

Эта в общем-то неизменность морфологических и физиологических признаков на протяжении десятков и сотен миллионов лет у крокодилов, ящериц, черепах и прочих «живых ископаемых» — как именовал их Дарвин — ставят под серьезные сомнения не только «презумпцию случайности», но и приоритет изменяющихся условий в происхождении видов. «Живые ископаемые» испытывали точно такое же давление среды, как и новые виды, — попадали в те же неблагоприятные или, напротив, роскошные для существования условия, но, не в пример новым видам, почему-то уцелели в своем, практически первозданном, облике, как внешнем, так и внутреннем. И взгляд с другой стороны: на Земле условия изменялись в ту или иную сторону не повсюду, и любые животные (кроме малоподвижных) всегда могли уйти в более благоприятные места, если на привычной им территории условия существования ухудшились. Таким образом могла бы дожить до наших дней, в сущности, не горсточка «живых ископаемых», а большинство палеовидов. Те же динозавры и уж по всяком случае ихтиозавры, для которых условия — воды Мирового океана — остались неизменными в принципе и по сей день. Так что изменение условий и адаптация к ним, в результате чего, полагают, и превращается нос в хобот или вырастает длиннющая жирафья шея — отнюдь не самый наиважнейший фактор происхождения и изменения видов.

Все это — лишь модификация «презумпции случайности», отношения к природным явлениям, которое зародилось и развилось в XVIII–XIX веках, в ту пору, когда науке приходилось бороться с религиозным сознанием и библейским мифом о сотворении мира. Все, что не могла объяснить тогдашняя наука, любое явление, любой процесс, происхождение и генезис которого был непонятен или неясен, — все объяснялось случайностью: альтернативой акту божественного творения, как тогда казалось. Случайность была тем «богом из машины», которая, как в греческих трагедиях, появлялась в тот момент, когда все представления запутывались донельзя, и неизвестно почему, непонятно как, но разрешала все проблемы. Таким образом, Случай занял место божественного Чуда, и с тем же успехом, ибо приходилось только верить на слово, что то или иное явление произошло в природе случайно: случайно произошел Большой взрыв, случайно во время нуклеосинтеза образовались силы взаимодействия именно с теми константами, которые позволяют существовать нынешней Вселенной; случайно вещество Вселенной не осталось единым комом, а раздробилось на части — галактики и звезды; случайно вблизи одной из звезд пролетела другая звезда, случайно оставившая возле первой звезды ровно такое количество своей массы, которое нужно для образования равновесной, а значит, стабильной на протяжении миллиардов лет планетной системы, случайно эта масса оказалась состоящей из полного набора химических элементов, какие только могут существовать в природе вещества Вселенной; случайно первая звезда оказалась не слишком горячей, но и не слишком холодной, короче говоря, Солнцем, случайно оказавшимся не в центре галактики, где плотность звезд в 20 000 раз, а жесткое для жизни космическое излучение в миллиарды раз превышает то, что имеется в околосолнечном пространстве; случайно и само Солнце имеет такую массу, которая гарантирует его существование сотню миллионов миллиардов лет, и потому его планетная система, по мнению астрофизиков, будет еще существовать по меньшей мере сотни тысяч миллиардов лет; случайно, наконец, в межзвездной среде образовались такие подходящие условия, где собравшиеся случайно четыре аминокислоты, сахара и фосфаты случайно соединились в молекулу ДНК, которая случайно попала на Землю прямо в объятия опять же случайно собравшихся 20 аминокислот, Сахаров и фосфатов, в результате чего образовался живой организм, способный потреблять и перерабатывать энергетические ресурсы и на этой основе самовоспроизводить себе подобных. (Мы намеренно перечислили современные представления, чтобы показать, насколько и по сей день живуча презумпция случайности.)

Как вы понимаете, случайное возникновение — бездоказательно. Можно только принимать (или не принимать) на веру. Что, естественно, не удовлетворяет тех, кто предпочитает знать. Знание же всегда опирается на эмпирические факты, осмысленные, доказательно обобщенные в логически безупречной теории, которая на основе существующего опыта, однозначно экстраполируя его, предсказывает априорные явления, те, что еще не свершились или уже есть в природе, но человечеству еще Недоступны для прямых наблюдений или неизвестны.

Отвергая в генезе жизни «презумцию случайности», хотя бы потому даже (в дополнение к вышеизложенному), что случайность всегда внезапна и для перестройки того или иного организма просто не оставляет времени и надежд, отвергая также Модификацию случайности — приоритет изменяющихся условий (если они внезапны, то опять же организм не успевает приспособиться и гибнет, если длительны и постепенны — непонятно, почему происходящие от одного и того же предка, попавшие в равные условия, занимающие одну экологическую нишу и живущие бок о бок, питающиеся одной и той же пищей, скажем, листвою деревьев, животные образовали два совершенно разных вида — слонов и жирафов. С точки зрения приоритета изменяющихся условий, ответ может быть только один — случайно), — так вот, отвергая эти принципы как наиглавнейшие для образования видов (и вовсе не исключая их для частных случаев, особенно в образовании подвидов и разновидностей), мы руководствуемся не столько негативными соображениями («этого не может быть»), сколько теми фактами, которые накопила биология и палеонтология, биохимия и прочие науки о живом веществе за последние полтораста лет, фактами, позволяющими взглянуть на живую природу несколько иначе, чем это общепринято (поскольку биология и до сих пор пользуется концепциями, выдвинутыми 100–150 лет назад).

Мы вовсе не станем отрицать, что, скажем, слон при изменении условий (допустим, деревья и кустарники начнут все прибавлять и прибавлять в росте, и за последующий достаточно долгий срок, скажем, в миллион лет ветви с листьями окажутся на 1,5–2 метра выше, чем сегодня) может приобрести жирафью шею (хотя скорее всего у него удлинится хобот), что жираф может отрастить в том же случае хобот (хотя и это маловероятно). Условия, конечно же, могут вносить морфологические изменения, улучшающие приспособляемость животных и растений к изменяющейся среде, чему классическим примером служат дарвиновские вьюрки, обзаведшиеся в зависимости от того, чем они питались, самыми разнообразными — от шиловидного до тупого — клювами. Но абсолютно невероятно, чтобы тот же слон превратился в жирафа, а жираф в слона (так же как и вьюрки остались вьюрками, а не превратились в павлинов, орлов или страусов).

Дело вовсе не в том, что виды просто не похожи друг на друга. Разница гораздо более глубокая и принципиальная создает между ними пропасть, которую слону не преодолеть, даже если он отрастит не только шею, но и рожки, и обзаведется копытцами, как у жирафа. Эта пропасть лежит на клеточном генетическом, биохимическом уровне: различаются не только клетки, но и их «кирпичики» — белки и ферменты, а также вырабатываемые организмами гормоны и прочие регуляторные вещества. Вот, например, как разнится один из важнейших гормонов — инсулин, вырабатываемый поджелудочной железой (дается часть полипептидной цепи инсулина):

«Сейчас известно, что весьма близкие виды, — пишут Н. В. Тимофеев-Ресовский, Н. Н. Воронцов и А. В. Яблоков, — различаются по строению рибону-клеазы, кортикотропинов, по меланотропинам, инсулину, гипертенсинам, цитохрому-С, гемоглобинам и т. д. Это возможно лишь при наличии определенной изменчивости фундаментальных (курсив наш. — Авт.) биохимических свойств организма, безусловно определяющихся гораздо раньше, чем любое морфологическое (в широком понимании) свойство организма» (Тимофеев-Ресовский Н. В., Воронцов Н. Н., Яблоков Л. В. Краткий очерк теории эволюции. М., 1977, с. 170.).

Следовательно, разделение на виды произошло до того, как гимнура или какое-то иное животное (биологи на гимнуре не настаивают), питающееся насекомыми (на этом биологи настаивают), начала отращивать нос или шею под влиянием изменившихся (для нее случайно) условий для того, чтобы превратиться в слона или жирафа. А поскольку мы знаем, что случайные мутации, тем более на фундаментальном биохимическом уровне, для многоклеточных организмов смертельны (или он просто отторгнет мутировавшие клетки и спасется и от гибели, и от дальнейших эволюционных изменений) — а других причин происхождения видов не предложено, — значит, многоклеточный организм (не в частности, а в тотальном смысле) неизменен? Во веки веков от самого начала своего зарождения и до нынешних дней?

Этого не может быть, потому что не может быть никогда!!!

Сколько поколений ученых самых разнообразных отраслей науки трудились над стройной и изящной теорией монофилии, зримо изображаемой во всех учебниках, серьезных научных и легкомысленных популярных трудах в виде могучего дерева, из единого ствола которого вырастают мощные ветви, от которых отходят менее мощные сучья, которые, в свою очередь, порождают ветки поменьше, еще меньше и так далее, пока на самых тоненьких веточках не закачаются плоды — все разнообразие сегодняшнего растительного и животного мира. Сколько пришлось проявить ума и хитроумия, чтобы соединить несоединяющееся, обойти сомнительное и примирить непримиримое!

Но чем глубже проникаем мы в тайны живого, чем больше накапливается фактов, тем менее достоверными предстают эти хитроумные представления. Тем более, что подавляющая часть их вызвана прежде всего соображениями чисто политического характера, явилась результатом героической борьбы ученых XVIII–XIX веков с упомянутым теологическим мышлением об акте божественного творения — мышлением, практически налагающим запрет на познание природных явлений.

Надо ли говорить, что такой подход вненаучен, что политические соображения и научное познание находятся в совершенно разных областях человеческой деятельности, и если научные знания еще и могут помочь прогрессу политического сознания, то уж политика — чему примеров мы немало видим — фактически всегда оказывает на научное сознание отрицательное воздействие. И если в прошлом влияние политических соображений хотя бы было оправданно — наука завоевывала свое место под солнцем, то сегодня, в годы расцвета ее мощи и торжества в сознании подавляющего большинства людей, в том числе и клира (сегодня любой священник отбарабанит дарвиновскую теорию эволюции не менее бойко, чем «Отче наш»), нет ей в этом никакой, ну абсолютно никакой, необходимости. Напротив, ощущается настоятельнейшая необходимость в освобождении научного мышления от политического догматизма, от ярлыков вроде сакраментального идеалистического учения, навешиваемого на теории, которые рассматривают материальные явления с материалистических позиций, но идут вразрез с общепринятым и официально утвержденным. Ибо догматизм всегда был и будет самым главным признаком именно религиозности мышления, ибо политические ярлыки всегда были и будут сигналом к Варфоломеевской ночи.

А поскольку Варфоломеевские ночи во всех областях человеческой жизни изрядно-таки приелись человечеству, давайте, не обращая внимания на кем-то приклеенные ярлыки, сами разберемся, может ли быть какой-то вид в частности (и все вообще) в принципе неизменен со дня своего зарождения или не может «потому, что не может быть никогда!»

Прежде всего надо определить сам «день зарождения» не во временном, конечно, смысле. Поскольку, по мнению современных генетиков, «фундаментальные биохимические свойства организма безусловно определяются гораздо раньше, чем любое морфологическое (в широком понимании) свойство организма», да к тому же положительные изменения на биохимическом уровне многоклеточных организмов даже в единичных случаях маловероятны (а уж изменения во всех 5 миллионах видов современных многоклеточных и вовсе выходят за пределы вероятности), с полным основанием можно считать, что время зарождения каждого из видов многоклеточных началось не позже чем на стадии появления эукари-от — клеток с ядром — неким «мозговым центром» одноклеточного организма, осуществлявшим, так сказать, руководство всею деятельностью органоидов и в целом клетки. По-видимому, именно тогда сформировалось все разнообразие биохимических составов, по существу и определяющих все дальнейшее развитие организма и его отличительные особенности. Не позже, но вполне возможно и значительно раньше, еще на стадии прокариот.

А это означает, проще говоря, что еще в те далекие времена, 1,5–2 миллиарда лет назад, а может и еще раньше, вроде бы не отличимые друг от друга одноклеточные микроорганизмы были уже разными, потенциально содержали в себе одна хобот, другая жвалы муравья, третья бутон розы, четвертая мозг человека и так далее.

Предопределение? — По-видимому, да. Мистика? — Ни в коем случае.

Странное дело, предопределение окружает человека буквально на каждом шагу, без предопределения не мог бы существовать в буквальном смысле весь, во всяком случае живой, мир. Но вот от самого этого слова люди шарахаются как черт от ладана — чур меня, чур! — подозревая в нем мистику и мракобесие. А между тем предопределено: из яичка мухи рождается личинка, которая впоследствии разовьется в муху, но никак не в слона; из слияния сперматозоида и яйцеклетки слона рождается слоненок, но никак не мышь, из макового семечка роза не вырастет и так далее.

Не подтверждается палеонтологическими находками? Ну, это как посмотреть на эти находки. Представим себе, что мы ничего не знаем о метаморфозе насекомых, скажем, бабочек (можно допустить, что все они вымерли задолго до появления человека). И вот палеонтологи находят в пластах недр, датируемых 2 миллиардами лет, яичко, а в тех породах, возраст которых 50 миллионов лет, окаменевших гусеницу, куколку, останки самой бабочки. Что заключили бы из этих находок палеобиологи? А то, что сначала на Земле существовали только одноклеточные, которые в результате случайных мутаций и под воздействием изменяющихся условий окружающей среды в процессе эволюции в конечном счете за 1 миллиард 950 миллионов лет превратились в три различных вида животных. А если бы в пластах 300-миллионолетней давности нашли сначала бабочку, в породах, образовавшихся 100 миллионов лет спустя, — куколку, а еще на 50 миллионов лет ближе к нам — гусеницу, то вполне могли бы заключить, что из-за каких-то условий, скажем, разреженности (или, наоборот, уплотнения) атмосферы бабочки отбросили крылья и превратились в панцирных животных — хитиновый покров куколок вполне сошел бы за панцирь, — которые из-за малоподвижности вымерли, а на Земле восторжествовал неизвестно откуда появившийся вид гусениц. На этих примерах мы показали тот ход мысли, осмысления добытых палеонтологами фактических материалов, который присущ современной палеобиологии. А насколько он доказателен, насколько верен, судите сами. Не мудрено, что подобные умозаключения требуют всевозможных подпорок в виде необъяснимых случайностей, которые вполне можно приравнять к чудесам (как любое чудо можно вполне объяснить случайностью) и прочим «богам из машин».

С этих позиций совершенно невозможно объяснить самые наиважнейшие этапы эволюции живого вещества, потому и остаются зияющие провалы наших знаний именно в точках кардинальных изменений организмов животных и растений. Например, если возникновение панцирей и раковин еще можно как-то объяснить тем, что примерно 600 миллионов лет назад вода в океане из чуть кисловатой сделалась чуть щелочной (какой она существует и по сей день) — хотя и неясно: с чего бы это ей изменить свой состав, насытиться углекислым газом как раз в то самое время, когда в атмосфере углекислоты значительно убавилось? — и мягкотелые животные получили возможность накапливать известь на наружных поверхностях своих тканей (хотя опять же трудно понять, зачем это утяжелять себя, врагов-то практически не было), то совершенно не ясно, зачем они включили впоследствии эту самую известь в свои ткани, образовав внутренний скелет. Случайно? Но в этом случае они должны были бы скорее погибнуть, нежели улучшить свою приспособляемость и вообще жизнь. Случайное отложение карбоната кальция в мягких тканях только усложняло и ухудшало существование животных, а следовательно, по закону естественного отбора они должны были начисто вымереть. Но они не только не вымерли, а дали потрясающее по своей мощи и разнообразию потомство позвоночных. И ведь это должно было длиться не день-два, даже не годы, а миллионы лет, прежде чем известковые отложения — по величине и удобству нечто вроде куриной кости в нашем пищеводе — сформировались в упругий и гибкий скелет. И самое удивительное, что они выжили и развились в то самое время, когда виды, существовавшие уже десятки миллионов лет, а значит, наиболее приспособившиеся к среде, вымирали. Подобный «антиотбор», когда выживают наименее приспособленные в сравнении с другими виды, а наиболее устойчивые (чему свидетельством их качественное и количественное доминирование на тот момент над другими видами) вымирают, буквально пронизывает каждую эпоху истории Земли, каждый этап эволюции живых организмов. Понятно, что это отнюдь не жесткое правило и немало можно найти исключений, которые, по старой поговорке, лишь подтверждают правило. А правило это такое: вымирают не те, что наименее приспособлены к окружающей среде физически, а те, что наименее развиты, так сказать, духовно — имеют менее совершенную нервную систему, менее развитой мозг, а следовательно, несовершенную психику. И, пожалуй, одно из самых удивительных явлений процесса эволюции заключается в том, что виды, стоящие на низшей ступени психического развития, не вымирают только в том случае, если они необходимы для существования всех остальных живых организмов Земли и ее биосферы в целом. Если бы сегодня исчезли хотя бы только два типа низших животных, появившихся свыше 600 миллионов лет назад, — черви и моллюски, жизнь на Земле в том ее виде, который мы знаем, перестала бы существовать. Ибо они — необходимейшее звено в поддержании равновесного круговорота биогенных и минеральных веществ в биосфере.

До сих пор к проблеме массового вымирания животных и растений на Земле в отдельные, четко очерченные периоды подходили и подходят с узкобиологической точки зрения, идя от вида или рода живых существ, от их потребностей и влияния на них условий окружающей среды. Оттого и появляются и отбрасываются одна за другой гипотезы о различных катастрофах, приведших к вымиранию: то это недостаток углекислоты, то ее избыток, то избыток кислорода, то его недостаток (причем все это в одно и то же время!), то вспышка сверхновой вблизи Солнечной системы — жестокие космические излучения почему-то погубили повсеместно на Земле одних животных и оставили в живых других, отнюдь не самых радиационно устойчивых! — то от холода, то от излишнего тепла (опять же в один и тот же период!), то от огня вулканов, то от воды океанов вымирали (опять же — избирательно, оставляя почему-то наименее приспособленных, но более развитых в психическом смысле).

Такие противоречивые и парадоксальные суждения неизбежны при узком, нецелостном подходе. Древнеиндийская притча рассказывает, как слепые спорили, на что, собственно, похож слон. «На веревку», — сказал один, ощупывая хвост. «Нет, на дерево», — возражал другой, обхвативший ногу». «Да бросьте вы, — вскричал третий, держась за хобот. — Слон похож на удава!»

Тому, кто хотя бы приблизительно, хотя бы в размере школьной программы знаком с анатомией и физиологией человеческого тела, представить самого себя в виде и размере эритроцита, снующего по всем кровеносным сосудам своего собственного тела, сравнительно нетрудно. В этом случае все остальные эритроциты представлялись бы ему живыми существами одного с ним рода, родными по крови, клетки различных органов — живыми существами других видов, а сами органы — скоплениями, популяциями этих видов. Тело же представлялось бы той биосферой, в которой мы живем.

Не надо обладать могучим воображением, чтобы понять, что побывавший во всех уголках тела эритроцит, узнавший, изучивший все многообразие и удивительную функциональную необходимость всех без исключения не только популяций органов и видов в целом, но и каждой отдельной из составляющих их клеток, все же не был бы в силах уяснить себе их роль для всего человеческого организма, всего тела. Ибо даже в наилучшем случае горизонт его взгляда, его знаний находился бы на уровне функционирования и взаимосвязи, взаимодействий отдельных органов между собой. Зачем нужна эта взаимосвязь, что представляет собою организм в целом, почему столь различные виды живых существ-клеток стали вдруг необходимы друг другу; как это организовались они в столь стройное, видное даже невооруженным эритроцитовым глазом, сообщество, — все это было бы в высшей степени непонятно и таинственно и породило бы в эритроцитовом обществе множество различных толкований, догм и ересей.

Аналогия — не тождество. Нам только хотелось, чтобы вы зримо представили себе всю сложность, а подчас и недоступность видения биосферы в целом, видения ее как единого организма, в котором нет ничего несущественного, лишнего, случайного. С точки зрения эритроцита, популяции клеток руки или уха, ноги или глаза — случайные и даже лишние образования, даром что они гармонично входят в биосферу тела. Ну а как с вашей точки зрения?

Для того чтобы судить о нужности или ненужности, случайности или необходимости того или иного органа человеческого тела, необходимо обладать по меньшей мере человеческим взглядом на эти явления. Для того чтобы судить о биосферных явлениях, необходим уже космический взгляд (не путать со взглядом из Космоса, который в наше время спутников и телевидения доступен даже кошке, уютно устроившейся в кресле перед телевизором). Доступен ли такой взгляд человеку? По-видимому, да. Таким даром обладал В. И. Вернадский, показавший современному человечеству, что можно мыслить биосферными категориями.

Стать гением невозможно. Но ведь гении на то и рождаются, чтобы проторить дорогу для всех, чтобы открыть всем возможность мыслить, как они, — понятно, спустя какое-то время, пока их идеи не получат массового резонанса, не войдут в плоть и кровь массового мышления. Необходимо еще и желание этих масс (хотя бы научных) мыслить конгениально, а для этого им нужно ощущать в этом необходимость.

Думается, что именно сейчас настало время, когда большинство ученых ощущает острую необходимость в мышлении космическими и биосферными категориями. Без этого взгляда, без этого подхода уже просто невозможно даже не то что развиваться — попросту существовать современной науке, накопившей громадное количество информации и не знающей, куда ее пристроить, как осмыслить всю эту громаду интереснейших фактов, обобщить, свести воедино в гармоничной концепции.

В опубликованных трудах Вернадского не прямо, но достаточно прозрачно просматривается взгляд выдающегося ученого на биосферу как на целостный, единый, живущий своей особенной жизнью организм. Во всей широкой, глубокой, скрупулезной аналитической деятельности Вернадского-исследователя широту и глубину его открытиям придавал именно этот объединяющий все и вся — геологические пласты и эпохи с тучами саранчи над Аравией и биохимическим составом живых организмов, симметрию кристаллов минералов с диссимметрией белка, энергию Космоса и земных недр с Жизнью и т. д. и т. п. — синтезирующий добытые факты и знания целостный взгляд. Для него воздух, земля, вода, населяющие их живые организмы существовали не сами по себе по отдельности, как это мыслилось в науке XIX века и раньше, не только сосуществовали рядом, но были необходимы друг другу и не могли друг без друга существовать. Поэтому он и назвал населяющие Землю живые существа «живым веществом», чтобы уравнять их в представлении людей с веществом атмосферы, гидро- и литосферы, чтобы стали они в нашем сознании в один, в единый ряд. Ибо они и в самом деле — едины, только наша мысль неспособна объять это все сразу, наше сознание неспособно вместить всю цельность биосферы, и мы раздробили ее на отдельные части, на отдельные науки, разделы наук и подразделы и потеряли тот наивный, но целостный взгляд, какой имели наши предки и который и позволял им интуитивно чувствовать то, что мы узнали ценою двухсотлетних кропотливых и дорогостоящих исследований, что узнаем сейчас и что нам предстоит еще узнать.

Подход к биосфере как к целостному организму, живущему (да, да, именно живущему, а не просто существующему. Существовать может и булыжник — вечно и неизменно, ибо как только он изменится, рассыплется на песчинки, так и перестанет быть булыжником. Биосфера же живет — изменяется и все равно остается вечно, миллиарды лет, все той же биосферой) в пространстве и времени, эволюционирующему, развивающемуся от простого ко все более сложному, самоорганизующемуся и регулирующему свою функциональную систему, поможет прояснить и понять многое, если не все, объяснить уйму противоречий и снять множество парадоксов. Если, конечно, употребляя сочетание «живущая биосфера», не впадать в истерию мистицизма (или, наоборот, анти-мистики), а относиться к нему здраво, без каких-либо предвзятостей. В науке, кстати, это выражение давно уже употребляется свободно по отношению к косному веществу Вселенной. Скажем, член-корреспондент Академии наук СССР И. С. Шкловский назвал свою книгу: «Звезды: их рождение, жизнь и смерть», вовсе не полагая, что звезды — некие живые существа, рассыпанные в Космосе. В том-то и дело, что биосфера — совершенно уникальнейшее космическое явление сочетания изменяющегося, а значит, живущего косного вещества с изменяющимся и изменяющим косную среду веществом живым.

И уж если биосферу в целом мы можем представить себе как единый организм, то допустить, что тот или иной вид животных или растений является на всем протяжении своего существования одним развивающимся по времени организмом, вполне возможно.

Если представить какой-либо вид одним существом (или, по Вернадскому, одной из разновидностей живого вещества, так же, как разновидностью вещества косного является минерал), то к его эволюции вполне можно применить все этапы развития и обычного, привычного для нашего понимания, живого существа — растения или животного.

В самом деле, как и отдельная особь, вид в целом берет свое начало от одной клетки (возможно, от множества идентичных, но в данном случае это неважно) и точно так же проходит все стадии развития. Точнее, каждая отдельная особь того или иного вида повторяет сжато во времени — от спонтанного деления оплодотворенной яйцеклетки и различных стадий эмбрионального состояния до взрослой особи — тот же самый путь, который проделал вид в целом за сотни миллионов или миллиарды лет своего существования.

Теперь нам нетрудно представить вид в целом как единство, одну особь, некий цельный сверхорганизм, рассредоточенный в миллиардолетнем времени и пространстве поверхности нашей планеты. Отдельные особи — те, с которыми, собственно, мы и имеем дело, будь то фиалка или лягушка, червь или волк, представляют собою в данном случае не более чем отдельную клетку многоклеточного организма вида. И так же, как клетки любого такого организма, они рождаются, живут, подготавливают себе смену, отмирают, замещаясь новыми, в общем такими же, но чуть измененными, поскольку опыт их «родителей» хоть немного, но отличается от опыта «дедов» и «прадедов», увеличивая количество генетической информации от поколения к поколению, а значит, весь вид эволюционирует, все более усложняясь и совершенствуясь.

Такой взгляд позволяет понять и прояснить многое из того, что и сегодня еще неясно и непонятно, имеет множество самых различных толкований. Уже сама множественность концепций одного и того же явления говорит о том, что верное решение не найдено в принципе, в самом подходе к данному явлению.

Например, до сих пор внезапность массового появления на Земле какого-то нового вида объяснялась довольно остроумно тем, что до поры до времени существовали только отдельные особи, которые ускользнули от внимания палеонтологов из-за своей малочисленности — ведь не могут же люди просеять все пласты Земли, чтобы выудить единичный экземпляр того или иного вида. А потом, когда каким-то образом условия стали наиболее благоприятными для этого вида, его единичные экземпляры начинали быстро-быстро размножаться и заселять Землю. Отдавая должное остроумию этого соображения, мы все же никак не можем понять, как же в этом случае могли малоподвижные виды, родившиеся от единичного экземпляра в одном месте распространиться по всей поверхности земного шара. А главное, возникшие в результате случайных ли мутаций или приспособления к условиям единичные новые особи просто-напросто не могли образовать сколь-нибудь устойчивых и мощных популяций. Это мы знаем по, так сказать, обратному примеру: если под влиянием не каких-нибудь пока неизвестных нам природных явлений, а антропогенного давления какой-либо вид животных сокращается до известного минимума, даже не единиц, а десятков или сотен особей, он обречен на полное вымирание.

Достаточно ярким примером тому служит история с американским странствующим голубем. Некогда эти голуби носились над североамериканскими прериями буквально миллионными стаями. С распашкой прерий и возделыванием зерновых культур, странствующий голубь стал истинным бичом американских фермеров. Можно понять их досаду и ненависть, когда миллионная стая «безобидных птиц», опустившись на поле, в считанные минуты уничтожала весь богатейший урожай, обрекая фермеров и их семьи на голодную смерть. Потому и борьба со странствующими голубями у фермеров шла не на жизнь, а на смерть и, конечно же, с помощью огнестрельного оружия (химических средств, к счастью, тогда еще не придумали, а то пострадали бы не одни странствующие голуби, но, пожалуй, вся фауна регионов). В результате победил человек.

Понятно, что всех голубей фермеры уничтожить не могли просто физически — слишком накладно гоняться не то что за каждым отдельным экземпляром, но даже за десятком-другим птиц. Уничтожена была основная масса голубей. А оставшиеся сами вымерли к началу нашего века.

Казалось бы, все должно быть наоборот — уничтожение основной массы особей данного вида, занимающего определенную экологическую нишу, создает наиболее благоприятные условия для оставшихся: еды и питья вволю, территория, так сказать жилплощадь, вольготная. Живи себе, наслаждайся, размножайся вовсю! Получается нечто вроде исполнения мечты некоторых, изнывающих от зависти к богатствам окружающего мира подростков да и взрослых тоже: остаться одному во всем городе со всеми его роскошествами магазинов, дворцов, автомобилей и прочих несметных богатств. Вот уж погулял бы!

Не знаем, как человек чувствовал бы себя в такой ситуации, но вот животные, оказавшись в подобных наиблагоприятнейших условиях, но на уровне критического минимума вида (хотя бы, повторяем, и в нескольких десятках, а то и сотнях экземпляров), непременно вымирают — чаще всего даже в тех случаях, когда человек, спохватившись, пытается их спасти, взяв под усиленную охрану.

Согласитесь, что, учитывая это, будет несколько странным полагать, будто возникшие в результате случайных мутаций или под влиянием неких условий еще далеко не совершенные в своем изменении единичные особи (пусть даже произойдет невероятное и появится несколько одинаково мутированных экземпляров) могут не только выжить, но размножиться, дав начало новому виду и исторически мгновенно заселить самые различные регионы на практически всей поверхности Земли. Тем более, что и в результате случайных мутаций, создавших благоприятные изменения организма того или иного существа применительно именно к тем условиям, в которых существует он сам и его сородичи, изменения, которые, по классическому определению, и позволяют этому существу победить в конкурентной борьбе с сородичами, и в результате даже длительного приспособления к тем или иным условиям целой популяции существ может появиться лишь узкоспециализированный, приспособленный именно к данным условиям вид. Что и определяет его силу в смысле большей выживаемости и в то же время его слабость в деле освоения новых регионов. Ибо различные регионы имеют и различные климатические, биотические, физико-химические и т. д. условия — те, к которым этот прекрасно приспособившийся к данным условиям вид совершенно не приспособлен или уж, во всяком случае, произошедшие с ним изменения не дают ему никакого предпочтения перед неизменившимися сородичами. Таким образом, любое приспособительное изменение может образовать только узколокальный подвид (вроде дарвиновских вьюрков), но не широко распространенный по всей Земле, живущий в самых различных условиях вид (надо пояснить, что под этим понятием мы подразумеваем то, что в принятой биологической классификации именуется «родом». Употребляем же понятие «вид» только потому, что массовому читателю, на которого рассчитана книга, оно более известно и понятно. Так, скажем, и березу повислую и березу бородавчатую именуют одним и тем же словом, перечисляя виды деревьев в лесу, хотя, строго говоря, они относятся к разным видам и единому роду берез).

Так что существующие объяснение внезапности массового возникновения и распространения видов на Земле — более остроумно, чем понятно, и уж во всяком случае неудовлетворительно.

Не более понятны и удовлетворительны и многочисленные гипотезы внезапного полного массового вымирания тех или иных видов животных и растений.

И уж совершенно никак не истолкованы подмеченные биологами в природе явления необратимости эволюционного процесса. Мы здесь говорим даже не о том, что человек не может превратиться обратно в обезьяну или, тем более, в рыбу, а о том, что нет среди наших современников австралопитеков или динозавров и, судя по всему, никогда не будет. «Принцип необратимости» эволюции попросту запрещает появляться на Земле давно вымершим видам, никак не объясняя, почему они не могут родиться снова сегодня или в далеком будущем, хотя, если следовать «презумпции случайности», каждый прудик, не то что озера, должны прямо-таки кишеть собственными Нес си, а на каждом дереве — сидеть по австралопитеку.

К «принципу необратимости» примыкает и «принцип цефализации», или, как называл его Вернадский, «принцип Дана» — по имени американского геолога, минералога и биолога прошлого столетия.

«В течение всего эволюционного процесса, начиная с кембрия, т. е. в течение пятисот миллионов лет, мы видим, что от времени до времени, с большими промежутками остановок до десятков и сотен лет идет увеличение сложности и совершенства строения центральной нервной системы, т. е. центрального мозга, — пишет Вернадский. — В хронологическом выражении геологических периодов мы непрерывно можем проследить это явление от мозга моллюсков, ракообразных и рыб до мозга человека. Нет ни одного случая, чтобы появлялся перерыв и чтобы существовало время, когда добытые этим процессом сложность и сила центральной нервной системы были потеряны и появлялся геологический период, геологическая система с меньшим, чем в предыдущем периоде, совершенством центральной нервной системы (Вернадский В. И. Химическое строение биосферы Земли и ее окружение. М., 1987, с. 180.).

«Странным образом это эмпирическое обобщение, чисто формально установленное Дана, не вошло в научное сознание и до сих пор и упущено в современной концепции и теории эволюционного процесса», — сокрушался Вернадский почти полвека назад.

Странно, что и сегодня, почти полвека спустя после того, как Вернадский разыскал в забытых трудах Дана открытие «принципа цефализации» и обратил на этот принцип сугубое внимание биологов, он так и не нашел удовлетворительного и вообще никакого объяснения. В лучшем случае, только констатируется факт, а чаще всего вообще не упоминается в изложении теории эволюции, словно факт в ее процессе абсолютно ничего не значит. А между тем:

«Обобщение Дана, — пишет Вернадский, — заключается в следующем: в эволюционном процессе мы имеем в ходе геологического времени направленность» (курсив наш. — Авт.) (Вернадский В. И. Цит. соч., с. 251–252.). В сущности, обобщение это принадлежит не Дана, а самому Вернадскому, удивительно любившему приписывать свои гениальные озарения ученым, в трудах которых содержится хоть малейший намек на проблему, волнующую самого Вернадского. Но в данном случае нас интересует не историческая справедливость, а обобщение, точнее, закон эволюции, открытый Дана — Вернадским. Он так же абсолютно непонятен с точки зрения «презумпции случайности» — возможно, потому и замалчивают его и увиливают от хотя бы попыток объяснить. Ибо случайность и направленность — явления абсолютно несовместимые.

Все эти неясности, непонятности, сомнительности и необъяснимости и многое, кстати, другое, также необъясненное, ну хотя бы, например, инстинкт сохранения вида, который только констатируется биологами, но никак не истолковывается, получают достаточно логичное и полное объяснение, если рассматривать тот или иной вид живых существ как один и единый организм, только рассредоточенный во времени и пространстве и потому обладающий неожиданной для нас и непривычной формой.

В этом случае эволюционный процесс приобретает вид не одинокого дерева, стоящего среди долины ровныя, а широкого луга или огромного лесного массива — пусть каждый выберет себе то, что ему больше по нраву, — где каждое растение не похоже на другое, имеет свой собственный, присущий только ему вид (что, впрочем, не исключает и схожести в основных каких-то чертах), выросло из своего семени, в котором генетически были заложены уже все основные черты его, возможности и пределы развития, приспособления к меняющимся условиям, морфологические изменения, время жизни, расцвета и умирания.

Так что вполне вероятно, что многие виды, значащиеся сегодня в палеонтологической летописи эволюции вымершими — все эти археоциаты, трилобиты, радиолярии, фараминиферы, аммониты и т. д. и т. п., жившие сотни миллионов лет назад, и существовавшие до них бесскелетные формы животных и жившие после них медузо- рако- и рыбообразные, — не что иное, как эмбриональные стадии развития организмов того или иного, более современного и совершенного вида — от динозавров до человека.

Сегодня в нашем мире каждую минуту рождается большое количество, скажем, 100 тысяч, младенцев. Зачато бывает по меньшей мере вдвое больше. И если бы жило на Земле какое-то разумное существо, век которого длился бы по нашему отсчету одну секунду, с его точки зрения от зачатия до рождения человеческого младенца проходило бы 2 миллиарда 330 миллионов лет. Конечно же, ему бы и в голову не пришло, что какой-то один организм может развиваться столь длительное время, поэтому, делая палеонтологические находки то (по его отсчету) 2–3 мил-лиардолетней давности, то датированные сотнями и сотнями миллионов лет позже, он пришел бы ко вполне логичному заключению, что все эти одноклеточные, бесформенные многоклеточные, хордовые головастики и головастики, обзаведшиеся скелетом, наконец, вполне сформировавшийся плод, ребенок, человек — все это совершенно отдельные организмы отдельных видов животных, может быть, и находящиеся между собою в отдаленнейшем родстве, но, поскольку время их существования разделено сотнями миллионов и миллиардами лет, отнюдь не относящиеся к одному виду, а уж одному организму — тем более. И потому для нашего миниразумного существа будет совершенно непонятным появление вдруг разом 100 тысяч младенцев — живых существ абсолютно для него нового вида и массовое вымирание этого вида (но уже, в сравнении с младенцами, гигантских размеров), если он раскопает кладбище.

Чтобы покончить с подобной миниразумностью, давайте примем достаточно длительный срок, скажем, 2,5 миллиарда лет, с того момента, когда на Земле появились эукариоты и простейшие животные, за вполне нормальный срок вынашивания в чреве биосферы одного и того же единого организма того или иного вида. И тогда станет вполне понятным, почему это «вдруг» появляется новый вид одновременно на всей Земле, почему большинство групп самых различных животных начинает обзаводиться в раннем кембрии (570 миллионов лет назад) скелетом «в геологическом смысле одновременно», как пишет известный советский ученый А. Ю. Розанов в своей книге «Что произошло 600 миллионов лет назад» (М.: Наука, 1986), почему не находят в геологических пластах переходных форм между видами, почему идет процесс цефализации и почему и он, и процесс эволюции вообще необратимы и, наконец, почему происходит массовое вымирание животных того или иного вида — если брать, конечно, естественное вымирание, а не насильственное уничтожение, как в случае со странствующим голубем и многими другими видами животных. По-видимому, потому, что организм вида исчерпал свой жизненный ресурс, так же как и любой обычный организм.

С этой позиции станет понятным и загадочный до сих пор инстинкт сохранения вида — в человеческом обиходе он называется альтруизмом, — когда животное вопреки инстинкту самосохранения жертвует своими удобствами, а то и жизнью, защищая чужих, но принадлежащих его виду детенышей и вообще более слабых особей. Так же вот каждая клетка нашего тела защищает в целом организм от всяческих напастей: механических повреждений, болезнетворных микроорганизмов и токсических веществ, иные — ценою своей собственной жизни. И не стоит думать, что клетке не хочется жить — это вовсе не механизм, а вполне живой, чувствующий и желающий жить организм. Но когда встает дилемма, погибнуть ли ей или организму в целом, а значит, и ей все равно тоже, выбор может быть только однозначным.

Достаточно хорошо с этих позиций объясняется и явление так называемой преадаптации, подмеченное выдающимся английским палеонтологом Дж. Сим-пеоном, когда некоторые виды животных, эволюционное развитие которых довольно четко прослеживается на протяжении десятков миллионов лет, приобретают в самых, казалось бы, неподходящих для этого условиях совершенно ненужные (с точки зрения классической схемы эволюции видов как приспособления к тем или иным условиям) черты, но которые становятся необходимыми через миллион или даже несколько миллионов лет, когда условия, скажем климат, изменятся.

Становится понятным и то явление, с которого, собственно, и начали мы разговор: непрестанное, с самых первых шагов жизни, преобразование косной среды, приспособление ее для создания благоприятных условий. Причем, стоит подчеркнуть, не столько для себя, сколько для будущих потомков, чаще всего весьма и весьма, на сотни миллионов лет, отдаленных. Впрочем, отдаленных только на наш миниразумный взгляд. Жизнь не торопится, как мы, не поглядывает с тревогою на часы и пролетающие годы. Она вечна и может себе позволить не суетиться, делать все в расчете не на века, даже не на миллионы лет, но на Вечность, которая, по меньшей мере, в миллиард раз превышает возраст нынешней Вселенной, а скорее всего и вовсе беспредельна. И не стоит думать, что эволюция живого вещества завершилась, увенчавшись человеком. Это только нам так кажется, ведь с нашей точки зрения, тысяча лет — огромный срок, а 10 тысяч лет и вообще сравнимы с Вечностью, и коли за это время ничего нового не появилось вроде бы на свет, то уж никогда и не появится, развитие жизни закончено.

Думать так по меньшей мере наивно. Наивно и конкретно предсказывать, во что именно разовьется живое вещество, эдак сто или тысячу миллионов лет спустя после нашего времени. Но, судя по всему, это должно быть более высокое существо на шкале эволюции вещества Вселенной, и очень бы хотелось надеяться, что мы — эмбриональная стадия развития этого нового, более высокого вида живых существ. Мы, люди, а не какая-нибудь медуза, невзрачная океанская рыбка или страшноватенькая каракатица. Конечно, надежда эта — не что иное, как дань нашему человеческому самомнению, свысока поглядывающему на медуз и каракатиц как на низшие существа. Но если быть справедливым, придется признать, что каракатица — более благодатный материал для дальнейшей эволюции именно из-за своего несовершенства: ей есть куда развиваться. Человек же как вид, возможно, достиг пределов своего совершенства и качественно новых биологических изменений с ним и не произойдет. Тогда нам останется утешаться лишь тем, что хотя мозг и вообще психика человеческая, вероятно, и достигли пределов своего развития, но потенциальные их возможности используются пока еще, дай бог, на какие-то десять процентов, и это в лучшем случае. Кто знает, может быть, создавая столь огромный человеческий мозг — по новейшим данным, он содержит 50 миллиардов клеток, а значит, все количество межнейронных связей достигает цифры поистине астрономической, сравнимой лишь с количеством атомов во Вселенной, — Природа, по-видимому, проявила здесь принцип, сравнимый с преадаптацией — приспособлением впрок, то, что можно назвать преизбыточностью — предварительным созданием высокого потенциала для использования его в полной мере тогда, когда в этом возникнет необходимость.

Что это за необходимость, когда она наступит, на этот счет даже и догадок не существует. Видимо, потому, что пока над этим никто не задумывался. Только констатировали громадный запасной потенциал мозга — то удивленно, то хвастливо, не думая вовсе о том, что зря Природа ничего не делает и не создает ничего лишнего. Она не скупа, но расчетлива и оптимально экономична. А содержать напрасное количество лишних клеток для организма себе дороже, напрасная затрата энергии, а значит, проигрыш в сравнении с существами, имеющими меньшее количество нейронов, меньший объем мозга относительно размеров тела. В данном случае принцип энергетической оптимизации — ничего лишнего! — вступает в противоречие с принципами преадаптации и преизбыточности, когда Природа вопреки своей рациональности создает явно излишнее для данных условий и, главное, сохраняет эти излишества на протяжении иной раз десятков миллионов лет, до тех пор пока они не понадобятся.

Но именно это противоречие и позволяет нам понять, что Природа-не некая слепая сила, нечто схожее с калейдоскопом, где из случайных сочетаний случайно набросанных стеклышек-организмов возникает вдруг некое подобие гармонии — и скорее кажущееся нашему воображению, нежели действительное. И уж коли мы признали принцип цефализации Дана — Вернадского, а вместе с ним и явление направленности эволюции (во всяком случае возражений против этого принципа у ученых, даже тех, кто его замалчивает, нет), то не пора ли, сказав «А», начать говорить и «Б» — что эволюция имеет какую-то, пока неизвестную нам, цель? Ибо направленность всегда предполагает движение к чему-то, а это «что-то» и есть — цель. В какой-то мере принципы преадаптации и нреизбыточности подтверждают обобщение Дана — Вернадского, и, таким образом, направленность обретает черты, общие для эволюционного развития живого вещества.

Мало того, направленность эволюционного развития видна и в деятельности сине-зеленых, которые, будучи сами анаэробными организмами, не нуждаясь в атмосферном кислороде для поддержания своего существования, преобразовали первичную атмосферу Земли, насытив ее свободным кислородом, без достаточного содержания которого в воздухе живое вещество развиться до высших организмов попросту бы не смогло. Видна и в деятельности более поздней — эдак миллиарда два-три лет спустя — простейших организмов и тех же цианобактерий, превративших воду Мирового океана в щелочную и тем самым создавших условия студнеобразным животным для обзаведения скелетом, который впоследствии и позволил их потомкам выйти на сушу и в буквальном и переносном смысле встать на ноги. Видна и в деятельности тех же сине-зеленых и прочих растений, подготовивших так же в буквальном и переносном смысле почву для появления животных на суше, причем задолго до того, как они смогли вылезти из воды. Следовательно, и косные компоненты биосферы подвержены той же самой преадаптации, что и виды живых существ. Не нелепо ли считать эти глобальные преобразования окружающей среды, преобразования, без которых восхождение живых существ вверх по ступеням эволюционного развития просто невозможно, не более чем случайными отходами жизнедеятельности живых организмов? По-видимому, гораздо справедливее утверждение, что и в этих случаях проявляется направленность — устремленность ко все большему и большему совершенству биосферы.

А если это так, вывод может быть однозначен: биосфера (во всяком случае главная ее составляющая — живое вещество) является цельным, единым в своем существовании, развитии и деятельности самоорганизующимся живым организмом. А скорее всего, живое вещество и не следует вычленять из биосферы, а всю ее принимать как (используя терминологию Вернадского) биокосный надорганизм (в данном случае приставка «над» означает, что в его состав входят и все организмы-виды, и атмосфера, и почва, и гидросфера), живущий своей особой, но в то же время во всех своих основных чертах схожей с той, которую ведут обычные, привычные нам живые существа, жизнью.

О том, что биосфера — живой организм, говорят не только упомянутые выше явления ее самоорганизации и самосовершенствования, но и удивительно четкая, динамически равновесная и потому стабильная организация всех без исключения ее частей — атмосферы, литосферы, гидросферы и живого вещества, — взаимодействующих, взаимовлияющих и взаимозависимых. Нет, искать функциональные параллели между составляющими биосферы и органами нашего тела не стоит. Их нет, поскольку биосферный организм совершенно особенный и живые существа созданы отнюдь не по его образу и подобию.

Как и всякое другое тело Вселенной — от атома до звезд, от бактерии до слона, как и всякая, объединяющая множество составляющих система — от живого организма и галактик до Вселенной в целом, биосфера не может существовать вне подчинения всеобщему закону равновесия. Это равновесие обеспечивается и поддерживается прежде всего живым веществом — громадным многообразием живых существ, каждый из видов которых не столько занимает, как это принято говорить, определенную экологическую нишу, сколько — это принципиальное различие — выполняет свою, определенную ему работу по поддержанию этого всеобъемлющего равновесия в организме биосферы. И численность особей каждого вида зависит в первую очередь от объема выполняемой видом в целом работы.

Хотя биосфера довольно неплохо регулирует климатические условия — об этом говорят вполне стабильные цифры среднегодовой температуры и осадков в каждом из климатических регионов земного шара, — но все же изменения солнечной активности, потока других космических излучений, колебания прочих космических воздействий создают те неравномерности, которые принято называть плохой или хорошей погодой. Погода же, как нам хорошо известно, оказывает непосредственное влияние на рост растений: при хорошей — он увеличивается, при плохой — уменьшается. А растения являются в организме биосферы главными регуляторами теплового баланса и «перевыполнение плана по их росту» столь же нежелательно в этом смысле, как и «недовыполнение». Поэтому буйный рост растений начинают сдерживать буйно размножающиеся на привольных растительных хлебах травоядные животные — от микроскопических существ и всевозможных гусениц и тлей до мышей и копытных. А это, в свою очередь, увеличивает объем работы для всевозможных хищников, которые также начинают буйно плодиться — с тем отставанием, которое необходимо для того, чтобы травоядные успели сделать свою работу по сдерживанию роста растений. Если погода и в следующем году будет благоприятной для роста растений, то травоядные увеличат еще размножение, а разросшееся потомство хищников изымет излишки, как, впрочем, и в том случае, если погода станет плохой и травы не уродятся. И если учесть, что каждый вид травоядных специализирован в общем-то на поедание только своего вида растений — колорадский жук не ест капусты, а гусеница бабочки-капустницы не трогает картофеля, овцы предпочитают траву, а лоси — побеги кустарников, кору и ветви деревьев — и хищники в основном специализируются на питании одним или небольшим числом видов, то станет ясным, как необходим каждый вид растений, травоядных и хищников для гомеостатического равновесия всей биосферы в целом. В сущности, для ее существования.

А если принять во внимание, что каждый из видов необходим не только для сегодняшнего существования биосферы, но и для ее будущего развития — ведь мы не ведаем, какой из видов станет родоначальником будущего высшего существа и какие виды животных и растений помогут ему стать этим высшим существом, — то поймете все отчаяние, которое охватывает биологов и всех тех, кому небезразлична сегодняшняя и будущая судьба уникального организма биосферы (а значит, и наших с вами потомков, человечества в целом), когда они воспринимают поистине апокалипсическую фразу: «Каждый день на Земле исчезает безвозвратно один вид животных или растений».

И подавляющее большинство их уничтожает своей техногенной, в том числе и сельскохозяйственной, деятельностью человек.

И, согласно принципу необратимости эволюции, они не возродятся на Земле уже больше никогда.

Никогда.

Тот прекрасный, прекрасный, прекрасный мир

Лес

Величав и спокоен зрелый лес умеренных широт.

Далеко отстоящие друг от друга мощные стволы сосен уходят ввысь, словно колонны невиданно-обширного храма поддерживают свод тверди небесной. Некоторым из сосен пошел уже третий век, и в воспоминаниях своих видят они сквозь дымку времени, что и тогда, когда были они от корешка два вершка, лес был таким же величавым и спокойным.

Чуть ниже полога хохластых сосновых вершин начинаются острые верхушки елей. Темная, почти черная на фоне бронзы сосновых стволов их хвоя скатывается стремительно по крутой горке во все стороны вниз, пока на двух-, трехметровой высоте не остановится вдруг резко, открывая неохватный черно-лиловый ствол и ведьмины космы лишайников, свисающих с не видных из-за хвои ветвей. Ели тоже стары и помнят многое, но никогда им не обогнать в росте доминирующую в лесу сосну. Мощная корневая система сосен уходит далеко в глубь земли, широко разбегается по поверхности почвенного покрова и потому, в сравнении с только поверхностными корнями елей, дает дереву гораздо больше питательных веществ, которые и позволяют стремительнее тянуться к небу, к солнцу светолюбивой сосне. Ель, впрочем, не жалуется на судьбу: для нормального роста ей вполне хватает в полтора раза меньшей освещенности, чем соснам. Она, скорее, даже довольна совместным проживанием с рослым собратом, принимающим и ослабляющим удары ураганных верховых ветров. Из-за поверхностной корневой системы, высокого центра тяжести и большой площади кроны ель подвержена частым ветровалам. А тут — живи себе спокойно под защитой гибкой, упругой, твердо стоящей на земле сосны.

Но и ель не остается в долгу перед сосною, конденсируя влагу, сохраняя ее под своим густым пологом в почве. И, конечно, снабжая ею своих добрых соседей в тяжелые засушливые времена.

В редкостных прогалинах, если они уже не заняты молодым подростом сосенок или елочек, обязательно стоят кущи подлеска — теневыносливых деревцев рябины, липы, клена (которые здесь так и не становятся равноправными членами сообщества хвойных, не достигают своего зрелого объема и роста), кустарников крушины и жимолости. Иногда тут же робко жмутся кусты малины или смородины. Они-то и образуют вместе с отдельно и редко стоящими мини-кипарисиками можжевельника (он и является действительным членом семейства кипарисовых) четвертый, но отнюдь не последний древесно-кустарниковый ярус леса.

Ибо еще ниже, над самой почвой, иногда отдельными островками, иногда сплошным пологом растут кустарнички — черника или брусника. Тесно прижавшиеся друг к другу, с раскидистыми, угловатыми ветвями, жадно пытающимися уловить своими жесткими листочками ту капельку солнечного света, что сумела пробиться сквозь четыре верхних полога леса, кустарнички черники образуют над почвой сплошной покров, под которым травке уже места нет. Только совершенно почти не требовательные к свету, но зато обожающие влажность мхи могут расти под черничником. Мох да еще наземные лишайники, папоротники и трава образуют шестой растительный ярус леса. И опять — не последний.

Седьмой, и уже окончательный, ярус растительности — грибы, точнее грибницы, поскольку именно они являются растениями, на которых созревают плодовые тела, известные нам как грибы. Грибницы, мицелии множества других видов грибов пронизывают лесную почву, питаясь опавшей хвоей и другой листвой, разлагая эти и другие отмершие остатки деревьев и трав на минеральные удобрения, необходимые для питания и роста всех остальных шести ярусов леса.

Это, так сказать, постоянные составляющие лесной растительности. Переменными является подрост.

Вот перечислили, казалось бы, все основные виды единого растительного сообщества зрелого смешанного хвойного леса, а единства, вы видите, нет как нет. Даже взаимопомощь ели и сосны относительна и необязательна: мало ли мы видели сплошных сосновых боров, где ни одной елочки не сыщешь, мало ли еловых массивов, где сосенок и в помине нет? Да сколько угодно! И кущи лиственных пород вкрапливаются каким-то чужеродным телом, даже мхи могли бы вполне существовать — и существуют — отдельно от леса. И получается не живая, полная движения, роста, развития картина, а некий канцелярский инвентаризационный список, сухой и унылый. Лес здесь мертв.

Лес мертв без животных. Именно они связывают все его ярусы, все его растения воедино, в целостность, именно они, получая от леса пищу, помогают ему расти, развиваться, да и вообще — жить.

Гусеницы поедают живую листву деревьев и трав, но из этих прожорливых гусениц впоследствии выведутся бабочки, которые опылят цветы тех же самых деревьев и трав и тем самым дадут им возможность не пропасть бесплодно, а продолжить жизнь рода и вида. А для растений это поважнее, чем потеря листьев. Хоть все их сожри, но только дай возможность выполнить основную миссию существования на земле: продолжить род, продолжить вид, продолжить жизнь. Даже беспомощное и славное существо — клетка миксомицеты трудится долго и упорно, хитроумно преодолевая препятствия, залезая на неимоверную для себя высоту, лишь бы исполнить свой главный долг: рассеять споры будущей жизни своего рода.

Зачем она это делает, мы, а может быть, и она сама не знаем. Это только людям присуще в праздности тела и ума задаваться глупым вопросом: в чем цель Жизни. У самой Жизни нет и не может быть никакого сомнения: цель Жизни — жизнь. Цель может быть только у тех или иных действий, все равно — растения, животного или человека. Цель это всегда то, чего нет, чего приходится достигать с преодолением тех или иных трудностей. А Жизнь — она есть.

Кстати, поскольку мы в лесу, вы можете увидеть миксомицету, да, наверняка уже не раз видели ее: на пеньках-гнилушках, в их расщелинах прилепились небольшие опаловые полупрозрачные комочки слизи. Это и есть скопление клеток миксомицеты, собирающих силы и энергию в ожидании «момента истины» — полной готовности всех клеток стать единым организмом. А слизисты они потому, что каждая клетка совершенно лишена «кожи» — цитоплазмати-ческой оболочки и под микроскопом видна одна только цитоплазма со множеством ядер отдельных клеток. И этот, лишенный даже твердой оболочки комочек — плазмодий не только живет, но и действует: движется (правда, чрезвычайно медленно, со скоростью около одного сантиметра в час) в нужном направлении, на поверхность пеньков, чтобы выбросить споры, рассеять их по округе, размножить, продолжить жизнь.

Вы заметили, люди очень любят считать. Причем чаще всего подсчитывают или несуществующие деньги, или воображаемые ужасы. Поскольку речь у нас идет вовсе не о деньгах, давайте поговорим об ужасах. Нередко можно услышать или прочесть такой подсчет: если какой-то вид бабочек способен размножаться только трижды в течение лета, то лишь одна бабочка, отложившая всего 200 яиц, способна расплодить потомство в 8 000 000! Действительно — ужас. И цифры, сколько ни проверяй, вроде верные: двести бабочек, рожденные от первой кладки, отложив каждая по стольку же яиц, дадут потомство уже в 40 000, а эти, в свою очередь, породят уже восемь миллионов! А если они вдруг решат плодиться не три, а, скажем, пять раз? Да даже если они только по разу в год дают приплод, и то через десять лет в мире не останется ни растений, ни животных, ни человека — одни только бабочки, бабочки, бабочки!

А мир, вопреки всем хитроумным подсчетам, живет себе вот уже десятки миллионов лет вместе с бабочками и количество их отнюдь не прибавляется. Природа преимуществ никому не дает, нет у нее любимчиков. Энтомологи проверили, сколько же реально в природных условиях дает бабочка, скажем, живущая на лиственнице, половозрелого потомства. Из 200 яичек, отложенных этой бабочкой, молодыми личинками стали 170. До более взрослого состояния добрались только 34, а в куколки превратилось всего (в среднем) лишь 3,4 гусеницы. Во взрослых бабочек превратилось в среднем 2,5 особи из каждой 200-яичной кладки. Остальные погибли от болезней, паразитических насекомых, птиц и других животных. Но и эти пять оставшихся в живых из каждых двух кладок яиц едва-едва дадут снова две кладки. Одну-две бабочки обязательно подхватит на лету быстрокрылая птица, одна — самец, а из двух-трех оставшихся самочек одна может и не спариться, остаться стерильной. Так что природа сводит дебет с кредитом лучше любого бухгалтера! И это еще довольно большой процент потомства от первоначальной кладки — 1,25.

У другого вида бабочек он составил всего 0,32 процента.

Так что и в подтексте и открытым текстом можно сказать только одно: не давите бабочек и гусениц, не помогайте природе, не «улучшайте» ее ни в лесах, ни на лугу. Сады и огороды — другое дело, это, так сказать, домашние растения и им, растущим в неестественных условиях, потерявшим естественные защитные свойства, конечно же, нужна помощь.

У леса достаточно и своих помощников — тех, кто живет в нем постоянно. Тех же птиц, например. Без устали шныряют они день-деньской, от зари до зари, а некоторые и по ночам, в высоких сосновых, густых еловых кронах «в рассуждении чего бы покушать». Это чушь, что «птичка божия не знает ни заботы, ни труда». Знает, еще как знает, и дай, как говорится, нам бог такое трудолюбие и заботливость, как у птиц. Пара горихвосток, например, ежедневно ловит до 7000 насекомых! И это не с потолка взятые расчеты, а достовернейшие научные данные. Даже если рабочий день длится у них 15 часов (без выходных и отгулов), то и тогда каждой птичке надо за 15 секунд поймать одно насекомое. Если бы нам подавали их по конвейеру, мы бы и то быстро запарились. А тут и разыскать и отловить увертливое насекомое надо. Те же бабочки, как только почуют опасность, моментально складывают крылышки и камнем падают в траву — попробуй, найди их там. А и найдешь — не обрадуешься, когда вдруг вместо нежненького насекомого глянут на тебя жуткие глаза не то кошки, не то еще какого-то страшенного зверя. Это бабочка раскрыла крылышки с защитным глазастым узором.

Ох, как много нужно иметь птице зоркости, смекалки, проворства, чтобы отловить и одно-единственное насекомое. То гусеница сухим сучочком прикидывается и даже стоит торчмя на ветке, серенькая, под цвет коры. То бабочка сухим листом притворится. Да так искусно раскрасит свои крылышки, что каждую прожилочку видать, и желто-бурые краски в тон подберет. «Крылья с таким совершенством воспроизводят не только структуру увядшего листа, но форму и цвет плесени, развивающейся на листьях, что фитопатологи даже смогли установить, какой вид грибка изображен на крыльях» (Мариковский П. И. Насекомые защищаются. М., 1978.), — пишет наш известный энтомолог П. Мариковский. Поди-ка, различи! Не будешь же хватать все сухие листья подряд — времени-то тебе дано всего 15 секунд. Там, в гнезде, птенцы раскрыли голодные ненасытные рты, ждут не дождутся.

Вот и снуют без отдыха синицы и дрозды, поползни и дятлы, сойки и пищухи, кто средь ветвей, кто по стволам (поползень даже вниз головою шагает по дереву), спасая лес от нашествия гусениц-листогрызов (даром что ли из 200 яиц к стадии окукливания остается 3–4 гусеницы).

Тут и приобретают особое, совершенно необходимое всему биогеоценозу леса те самые кущи лиственных деревьев и кустарников, которые вроде бы ни к селу ни к городу появились среди сосен и елей. Густая их и широкая листва, трава, буйно поросшая у корней, прикрывают множество гнезд самых разнообразных форм и видов самых разнообразных птиц. В основном, мелких, не способных, как вороны или сойки, отстоять свое более или менее открытое гнездо, но зато — вспомните горихвосток! — и самых яростных истребителей насекомых.

Не всех, не всех. Они ведь не только прикидываются эдакими безобидными сучочками да листочками; многие насекомые, особенно те же гусеницы, и волосаты так, что не проглотишь, и ядовиты. Последние честно и откровенно объявляют всем и вся: «Не прикасаться! Опасно для жизни»! — своей яркой, вроде боевой у индейцев, окраской. Энтомологи подметили: чем ярче окрашена гусеница, тем ядовитее. Одна из них на куколке выставляет ярко-оранжевый бугорок — вроде бы надклюнуто и брошено. Даже несведущая птица не рискнет клюнуть то, что не понравилось, как она полагает, ее предшественнице. Но и на них находится управа. Наездники, оседлав свою жертву, откладывают тончайшим яйцекладом-шприцем в ее тело свое потомство, которое поедает плоть избежавшей клюва птиц личинки. Микробы, бактерии, вирусы также с охотою развиваются в этом мясистом теле. А мохнатых гусениц — хлебом ее не корми — предпочитает кукушка

В конце апреля — начале мая едва начнет раздаваться громкое и печальное «ку-ку», все птицы беспокойно начинают ерзать в своих гнездах и грозить бессильными кулачками: «Ужо тебе, паразитка!» И удваивают свою бдительность. Но хоть ты утраивай и учетверяй, а все неминуемо будешь выкармливать кукушонка, если тебе так на роду написано. Отлетишь на минуточку что-нибудь, кого-нибудь с голодухи перекусить, а «паразитка» шасть к гнезду, выбросит одно твое яичко, а свое точь-в-точь так же раскрашенное в гнездо подложит. И — была такова. Даже если стойко сидишь на гнезде и кормит тебя твой заботливый супруг, и то свинью, то бишь яйцо — а это похуже свиньи! — подложит. Самец кукушки начнет пугать, не выдержишь, сорвешься отогнать его, и готово: самка в один момент сделает свое дело.

Таинственна и непонятна эта способность кукушки. До 25 яиц откладывает она в чужие гнезда за сезон размножения, и каждое яйцо по расцветке и форме точно такое, какие уже лежали в гнездах славок, крапивников, горихвосток, соек, голубей, даже хитрейших из хитрых, умнейших из умных — сорок. Когда и как она умудряется и колер фона подобрать, а он бывает и нежно-голубой, и светло-зеленый и оливковый, и розовый, и бурый — словом, у радуги столько полутонов не наберешь — и крапинки именно такой формы, густоты и цвета поставить, и величину соразмерить — ведь сорочье яйцо по меньшей мере вчетверо больше, чем у малютки-королька, — неведомо.

Таинственна и непонятна и способность птенцов кукушек всего мира (за редкими исключениями), едва появившись на свет, выталкивать из гнезда яйца и уже родившихся птенцов хозяев. Кукушонок словно знает, что его, прожорливого, быстро растущего маленьким птичкам не прокормить, если в гнезде будет большая семья. И не только знает, но и запасается еще в яйце специальным рычагом — необычным выростом на загорбке, который по мере роста и превращения во взрослую особь пропадает. Пользуясь им, он и утраивает свои слабенькие еще силы, выбрасывал названых братьев, чтобы одному насладиться полноценным питанием.

Все эти три особенности — подкладывание яиц в чужие гнезда, маскировка их окраски и реакция выбрасывания никак не могли развиваться в процессе долгой эволюции. Они должны были появиться сразу у кукушки-матери и птенца. Изыми хоть одну из особенностей, и механизм кукушечьего приспособления не сработает вовсе. Как сказал бы мистер Джингль из диккенсовских «Записок Пиквикского клуба» в присущем ему телеграфном стиле: «нет соответствующей окраски — яйцо выброшено хозяевами — продолжения рода нет — кукушки вообще перестают существовать». Или: «нет выроста на загорбке — птенцы хозяев остаются в гнезде — кукушонок получает мало пищи — чахнет — гибнет — кукушек в природе нет».

А они необходимы природе, и нашему лесу в том числе. Иначе некому будет уничтожать волосатых гусениц. Правда, шестьдесят, а то и восемьдесят процентов вышедших из яичек насекомых погибает от всевозможных болезней и паразитов, но и оставшиеся двадцать из каждых ста при чрезвычайной плодовитости могли бы навести тот самый ужас, которым пугают любители подсчетов геометрических прогрессий. Тем более, что эти оставшиеся, очевидно, наиболее приспособленные и к защите от паразитов, и имеющие иммунитет к возбудителям всевозможных болезней. И в этом иммунитете — снова загадочная мудрость Природы: почему это насекомые одного и того же приплода не заражаются болезнями, уносящими большую его часть?

«При заражении одного из видов комаров одинаковой дозой вируса болезнь возникла лишь у 10 % этих животных, а остальные оставались здоровыми. При увеличении дозы заражения в 1000 раз пораженных комаров возросло до 87 %, но 13 % все же оказались иммунными и к этому массовому натиску» (Румянцев С И Микробы. Эволюция. Иммунитет. Л., 1984, с. 44.).

Не давая никому преимуществ, Природа и в обиду никого не дает. Она, вопреки известным изречениям, и не злонамеренна, и не коварна, и не равнодушна, как мы видим, даже к такой малости (и мерзости, на наш взгляд), как комары. Все ей нужны, все одинаково любимы ею, и потому нет никому ни предпочтения, ни угнетения.

Мы еще не знаем миллионы ее загадок и тайн, но чем больше узнаем, тем больше появляется новых вопросов и загадок, и сегодняшний ученый склонен более чем кто-нибудь из его коллег за прошедшие две с половиной тысячи лет, утверждать бессмертное сократовское: «Я знаю, что я ничего не знаю».

Ну, например, как узнать, почему это маленькие птички кормят раздобревшего, вдвое, втрое больше их самих, кукушонка? Принимают за урода, некоего олигофрена, раздавшегося ввысь и вширь? Едва ли. (Уродливых своих птенцов они, как правило, умертвляют — чтобы ни им самим, ни ему не мучиться понапрасну.) Родительский инстинкт? Но почему он срабатывает не у всех 300 видов птиц, которым подкладывают свои яйца кукушки, а только у 50 видов? Остальные птицы, поняв в чем дело, чаще всего отказываются кормить незваного гостя, заводят новое гнездо и в нем со своими птенцами удовлетворяют родительские инстинкты со всею полнотой. Знают, что кукушка нужна для уничтожения мохнатых гусениц? Но для этого надо обладать незаурядной смекалкой, чтобы прикинуть цепочку: нет кукушек — мохнатые гусеницы плодятся в геометрической прогрессии — объедают всю растительность — негде свить гнездо — и т. п.

Загадки, загадки — куда ни ступи, все таинственно в сложном сообществе лесного, да и любого другого, биоценоза. Ну, ладно — взаимосвязь, взаимозависимость и даже взаимная необходимость сосен, елей, кустарников, бабочек с их гусеницами, всяческих короедов, лубоедов, птиц, насекомоядных зверей, ежей, летучих мышей, кротов и даже барсуков, пресмыкающихся и амфибий достаточно нам ясна. Деревья и травы нужны зверям и птицам и для питания, и для укрытия. Насекомые необходимы и для опыления растений, и для минерализации почвы. А чтобы они, неимоверно расплодившись, не уничтожили растительность (да и самих себя — что с ними станется, когда съедят последнюю травинку или щепочку, оставшуюся от всего леса?), звери и птицы, микроорганизмы удерживают их численность на необходимом — ни больше, ни меньше — уровне.

Но зачем лесу грызуны? Даже белку лесоводы считают в лучшем случае бесполезной. В худшем — и чаще всего — прямо вредной. Потому что нет-нет, да и полакомится яйцами мелких птиц. А главным образом потому, что в голодные годы, когда неурожай шишек и прочих беличьих кормов заставляет белку искать себе хоть какое-то пропитание, поздней осенью и зимой она обгрызает побеги хвойных деревьев.

«Поздней осенью в лесу можно наткнуться на кучи обрывков свежих еловых и сосновых веток длиной 10–12 см. Эта работа белки. Она уничтожает также цветочные почки. Выбрав наиболее густую, развесистую ель, а такие деревья лучше других плодоносят, белка бежит по одной из горизонтальных ее ветвей, зацепляется за нее задними лапами и, свесив тело, отгрызает побег с цветочной почкой, поднявшись на ветку, съедает почку, а побег бросает вниз. За 10 минут она успевает отгрызть до 30 побегов. Такое опустошение леса белками продолжается до весны. Если же к местным белкам присоединяются многочисленные стаи пришлых белок, кочующих из лесов с плохим урожаем хвойных семян, то в лесу не останется ни одного хвойного семени и цветочных почек будущего урожая» (Хлатин С. А. Я иду по лесу. М, 1973, с. 107.).

Ужас, да и только! На следующий год (поскольку нет урожая шишек, которые съедены в виде почек) опять, значит, все будет объедено. И на третий, четвертый, десятый, сотый годы: на елях ни одной шишки, хвоя вся объедена — белки вымирают от острого почечного истощения.

Не думаем, чтобы белка была настолько глупа, чтобы подрывать основу своего собственного существования. Иначе они давно бы, этак с миллион лет назад, благополучно бы вымерли.

Помните лисенка из «Маленького принца» Сент-Экзюпери? Это пустынная лисица фенек. Чаще всего единственной ее пищей и заодно питьем служат слизняки, обитающие на чахлых пустынных кустиках. Так вот: как бы ни была эта лиска голодна, как бы ни одолевала ее жажда, она никогда дочиста не объест всех слизняков на той или иной группе кустиков. Оставляет на расплод. Ибо знает — пожадничаешь, а потом умрешь от голода и жажды. Так лучше уж перетерпеть полуголод — полужажду, но зато сохранить жизнь.

Не думаю, что наша белка в этом смысле глупее фенека. Мы видим, как она объедает почки елей и ужасаемся этому. Так в детстве по малолетству ужасаются, увидев, как бабушка обрывает в огороде безжалостно и спокойно пышные цветы огуречных плетей и кустов помидоров.

Откуда нам знать, для чего это делает белка? Возможно, ей давным-давно известен способ пикировки, удаления пустоцветов, чтобы они не истощали растения. Ведь обрывает же она побеги, объедает почки и в высокоурожайные годы. Зачем это, казалось, бы ей?

Максимум плодоношения у ели происходит каждые 4–5 лет. Может быть, именно к этому времени и готовит деревья белка? Во всяком случае, если бы она объедала все почки — не то что максимума, но и вообще никакого плодоношения не было бы.

Ну, ладно белка. Как-никак забавный, да и ценный пушной зверек. Даже лесоводы, хоть и неохотно, признают за ним кое-какие достоинства. Ну, скажем, зарывая семена про запас на долгую зиму, он кое-что оставляет и тем способствует прорастанию семян в том же еловом лесу. Ибо упав на жесткую подстилку еловой хвои, они не прорастут и до второго пришествия. Но мыши — зачем лесу мыши? Портить только все, грызть, да гадить способны!

В последние годы в Алма-Ате к концу лета верхушки деревьев становятся голыми от листьев, зато кишат крупными гусеницами бабочки лунка серебристая. В сентябре они сползают с деревьев и густыми массами ползут по тротуарам и мостовым. Те, что не попали под ноги прохожих и автомобилей, прячутся в расщелины, окукливаются и благополучно доживают до следующего лета, дают потомство и снова начинается нашествие. Непонятно было только, почему они избрали центр города, районы новой застройки, а на окраинах, где, казалось бы, им самое раздолье, никто не давит, — их нет? Глупы, видно, своих выгод не понимают!

Понимают, еще как понимают! Энтомологи, заинтересовавшись этим феноменом, выяснили, что все дело в том, что в районах новостроек исчезли… мыши, главным образом полевые и лесные. Некогда в Алма-Ате и центр города был застроен домиками с приусадебными садами и огородами. В них водились мыши, поедавшие куколок лунки серебристой. В проведенных опытах из 500 запрятанных в тополиных аллеях окраины города куколок на следующий же день только три были съедены муравьями, остальные все до единой уничтожены мышами. Такая же партия, зарытая в землю центральных аллей города, вся осталась целехонькой.

Вот зачем лесу мыши оказывается! Да и лугам, и степям тоже. Кто кроме них, юрких, вездесущих, способных пролезть в самую узенькую щель или дырку, разыщет и не даст особенно расплодиться бабочкам и их прожорливым гусеницам?

Нет, нет — давно уже пора оставить мысль, что Природа потерпит существование ненужных дармовых нахлебников. Еще Козьма Прутков высказал глубочайшую мысль: «И терпентин на что-нибудь полезен!», в то время, когда терпентин — скипидар — считался бесполезнейшим продуктом — отходом при производстве канифоли из живицы смолы хвойных деревьев. А попробуйте сегодня обойтись без скипидара во многих важнейших народнохозяйственных производствах!

Вот и белка наверняка имеет свою долю в уничтожении тех 198 из 200 будущих бабочек, точнее, гусениц или куколок. Потому что она, как и мыши, живущие в основном на растительной диете, очень нуждается в животном белке. Недаром, совсем недаром белка зорит птичьи гнезда.

Даже самое краткое упоминание о лесных грызунах не может не включать зайца-беляка. Зачем биоценозу леса заяц. Мы, ей-богу, не знаем. Но уверены, что и терпен… — простите! — заяц на что-нибудь полезен.

Грызуны, как и все, впрочем, живое, склонны к неограниченной экспансии размножения. Считая необозримую (на их взгляд) территорию неистощимым поставщиком пищи, они, увлекшись идеей продолжения рода, могут принести, расплодившись в неимоверных количествах, непоправимый вред и биоценозу и самим себе как виду. Плотно заселенная местность бывает уже не в состоянии дать каждому зверьку необходимое количество полноценной пищи. Грызуны слабеют, истощаются, их организм уже не в силах противостоять всевозможным болезням, начинаются эпидемии, уничтожающие, при особо неблагоприятных условиях, практически всех. Слишком размножившиеся, в особенно обильный урожаем шишек год, белки, в последующие неурожайные годы, покидают насиженные места и устремляются куда глаза глядят, иной раз сплошным огненным потоком заливая города. Спасаются от голодной смерти и гибнут, гибнут, гибнут на пути в «леса обетованные». И — хорошо еще, если какая-то часть дойдет до кормных мест. А то, бывает, погибают и все путешественницы.

Небольшой тундровый грызун лемминг, тот вообще ударяется в панику: при перенаселенности своего постоянного места обитания вся масса леммингов устремляется единой, иногда насчитывающей сотни тысяч зверьков, толпой в одном направлении, неизвестно куда, лишь бы бежать, бежать, бежать. Объятые ужасом, они уже не обращают внимания и на вполне пригодные для прокормления места, минуют их, и все бегут, пока не упрутся в преграду — широкую реку или северное море. В их водах и находит свой конец большая часть леммингов…

Чтобы уберечь своих милых грызунов от такой глупости, Природа придумала немало средств. В лабораторных опытах выяснено, что мыши, по достижении определенной сверхоптимальной плотности популяции, начинают рожать меньше детенышей, а то и вовсе перестают производить их на свет. По-видимому, такое регулирование плотности популяции на гормональном уровне существует и в естественных условиях. Но и этот путь представляет известную опасность для вида: что если организм самок, привыкнув, при сокращении плотности популяции откажется производить потомство? Ведь тогда все, скажем, те же мыши вымрут. А они так необходимы любому биоценозу. Поэтому, чтобы исключить такое вырождение, Природа придумала радикальное средство, которое не дает грызунам плодиться уж очень интенсивно. Вы же помните ее девиз: «Ничего слишком!»

Это радикальнейшее средство — хищники.

Согласитесь, едва прочитав это, вы тотчас же почувствовали неприязнь. Так уж устроен человек, что любое понятие и явление он воспринимает эмоционально, в соответствии с теми или иными своими этическими принципами. Слово же «хищник» имеет для нас вполне определенный, негативный смысл. И не стоило бы углубляться в лингво-этические проблемы, если бы смысл понятия не определял отношения к явлению. А негативное отношение — уже беда, иной раз непоправимая. Даже для самой этики человека.

«Литературная газета» как-то рассказывала, как дети спасали бедную птичку от когтей хищной кошки. Вырвав ее из лап зверя, дети увидели, что птичка уже мертва. Беседовавшего с ними автора статьи они проводили на пустырь, где был маленький, украшенный цветочками свежий холмик.

— Здесь мы похоронили бедную птичку, — печально сказали дети. Рядом был еще один, тоже свежий, но ничем не украшенный холмик.

— А это что?

— А это мы убили и похоронили кошку, которая убила птичку.

Вот так-то? Отсюда уже рукой подать до этики конкистадоров и колонизаторов, уничтожавших тысячи, миллионы туземцев за то, что они приносили богам человеческие жертвы.

Сегодня эти спасители «малых сих» от «зверской жестокости» отводят душу в истреблении зверей и птиц, объявленных хищниками.

И мало кто знает — да и хотят ли знать? — что ни один биоценоз не может существовать без хищников, а значит, без них невозможна и сама жизнь на Земле. Если, конечно, исключить сине-зеленые водоросли.

Все мы хищники. За исключением растений и сапрофагов — микроорганизмов и насекомых, питающихся отмершими органическими остатками, да еще тех немногочисленных видов насекомых, что питаются нектаром и его производными — все поедают живые существа. Корова, щиплющая травку на лужке, и зайчик, объедающий ветки ивняка и молоденьких осинок. Божья коровка, уничтожающая тлей, и птичка, клюющая и божьих коровок и гусениц. Дафния, поедающая инфузорий, и инфузория, охотящаяся за бактериями.

Так что в философском плане — уничтожая хищников, мы уничтожаем себя. Впрочем, не только в отвлеченно-философском, но и в конкретно-земном смысле эта деятельность человека вполне может приблизить его собственную гибель.

Ибо лучшего регулирующего устройства, спасающего в том числе и человечество, от нашествий тех же грызунов, несущих с собою массовые эпидемии чумы, холеры, черной оспы, других «бичей божьих», — нет и быть не может.

В нашем лесу обитают лисицы и волки, куницы и хорьки, ласки и горностаи. В дуплах и старых, брошенных воронами и сороками гнездах живут ястребиная и ушастая совы, обыкновенная бородатая неясыть, мохноногий сыч и совка-сплюшка, гнездятся ястребы — тетеревятник и перепелятник. Всем им вполне хватает пищи, кормятся они в основном грызунами и насекомыми, которые плодятся очень быстро и потому род их не скудеет.

Хищники, как правило, животные территориальные. Место, где они обитают, — и родной их дом, и постоянное место работы по добыванию хлеба насущного. Территории бывают разные: у волка, например, 200–300, а то и вдвое больше, квадратных километров, у лисы в 5-10 раз меньше и обычно они граничат с участками других соседей. По границам и наиболее удобным для хода местам ставятся хорошо и далеко различимые предупредительные пахучие метки: «Занято. Находиться и охотиться посторонним лицам строго воспрещается». Нарушишь запрет — пеняй на себя. Нарушают, конечно, но только в случае крайней нужды.

Эта разграниченность и ограниченность территории заставляет зверей согласовывать свое размножение с запасами пищи. Перехватить «в долг» у соседа едва ли удастся, он сам обзавелся семьей в расчете на оптимальный запас пищи. Словом, все идет как шло годами, в сравнительном равновесии, до тех пор пока та или иная случайность (как правило, человек) не нарушит его.

Грызуны вдруг начинают интенсивно плодиться. Поскольку в норме тот или иной биоценоз имеет достаточный резерв и территории и пищи, до сверхоптимальной плотности популяций еще достаточно далеко. Но все звери уже замечают: стрелка от отметки «норма» поползла вверх. И отзываются на это увеличением своего потомства. Чем больше появляется грызунов, тем больше рождается детенышей у хищных зверей и птиц, питающихся грызунами. На вольных хлебах детеныши растут быстро и в свою очередь плодятся без ограничений. Территории становятся меньше, хищников больше, но такого значения, как при норме, ни для кого это не имеет.

Грызуны видят, что дело принимает серьезный оборот: Природу не обманешь и не переспоришь. Как бы ни хотелось плодиться и размножаться до бесконечности, чтобы заполнить теми же мышами всю Вселенную, но, видно не удастся. И начинают сворачивать свое производство.

Многочисленные птенцы в гнездах, детеныши в логовах и норах начинают пищать и скулить от голода. У волчиц, некогда спокойно и сыто игравших с детьми возле логова, обнаруживается вдруг несносный характер.

— Тоже мне, мужик, — презрительно ворчит волчица, — даже паршивого зайчонка раздобыть не можешь. Хоть бы десяток мышей принес!!

— Попробуй, раздобудь, — огрызается волк. — Шустрая нашлась!

— И раздобуду!

Отбросив обычное правило не отлучаться от логова, все время охранять детей — не до него теперь, — волчица отправляется на промысел. Без устали рыщут они и днем и ночью, но добыча так ничтожно мала, что детеныши гаснут от голода один за другим. То же самое происходит и в норах и в гнездах. Постепенно, не сразу, все приходит в норму: устанавливается оптимальное соотношение: биоценоз — грызуны — хищники. Снова год за годом все идет своим чередом, пока не возникнет вдруг очередная вспышка плодовитости грызунов или, наоборот, — упадок рождаемости.

Не думайте, что это чисто логическое заключение взято с потолка. Вполне достоверные отчеты торговой «Компании Гудзонова залива» о закупках шкур зайцев и рыси (питающейся зайцами) с 1845 по 1935 год показывают жесткую зависимость между количеством тех и других зверей. На графике, вычерченном исследователями, каждый взлет численности заячьих шкур неизбежно сопровождается таким же взлетом шкур рыси. И наоборот — падение количества заячьей пушнины резко сокращает и приток рысьей. Интересно, что все эти 90 лет соотношение держится постоянно: на каждые три заячьи шкурки — одна рысья.

Менее долговременные, но от этого не менее достоверные данные получены непосредственными полевыми наблюдениями за колебаниями численности лемминга и питающихся им полярной совы и песца. Те же изменения наблюдались и при изучении взаимосвязи таежного сорокопута, лисицы и полевок, которыми питаются первых два вида.

Как видите, основные составляющие (далеко не все!) лесного сообщества: деревья — травы — насекомые — птицы и грызуны — микроорганизмы возбудители болезней — хищники, удивительно взаимосвязаны, необходимы друг другу. Попробуйте вырвать хоть одно звено из этой цепочки — и весь биоценоз пропадет, сгинет будто и не было его. Даже болезнетворные микробы и вирусы необходимы — иначе остальным не справиться с экспансией расплода насекомых и грызунов.

Несколько меньшим, но столь же важным значением для жизни биоценоза в целом, а для популяций грызунов и травоядных в особенности отличается санитарно-эпидемиологическая работа хищников. Главные истребители хищных зверей и птиц — охотники, егеря и охотоведы с большим самомнением утверждают, что они вполне в состоянии заменить в этом важном деле хищников. Но отнестись к этому утверждению можно так, как и ко всем остальным охотничьим байкам — с сомнением.

Прежде всего — ни один охотник, егерь, охотовед не может быть так же вездесущ и постоянен в жизни биоценоза, как, скажем, волк. Не говоря уж об охотниках, наезжающих в угодья только в сезон охоты, но даже егерь, по должности обязанный находиться каждый день в лесу, может обойти и обследовать в сотни раз меньшую территорию, чем волк. А уж увидеть, услышать, учуять даже самый наиопытнейший, наизнающий, как говорится «божьей милостью», специалист способен в тысячи раз меньше лисы, волка, рыси, ястреба или сов. Как бы осторожно ни шел человек по лесу — его обязательно выдаст хрустнувшая под ногою ветка, шуршание сухих листьев, другие шумы, настораживающие зверей и птиц. Как бы он ни маскировался, но его крупная, высоко поднятая над землею фигура, всегда будет видна далеко-далеко. Даже в сравнительно густой чаще леса, поскольку не может человек идти и не раздвигать ветви, движение и колыхание которых сразу показывают: оттуда идет опасность. Ну и, конечно, запах человека, разносящийся далеко окрест даже в бездвижном воздухе, предупреждает всех лесных жителей: прячьтесь! Если не можете убежать — затаивайтесь, вжимайтесь в землю, в траву и ветви.

Все эти три сигнала опасности срабатывают совместно. Можно чуть встревожиться, услышав хруст ветки — поднять голову, осмотреться: нет, никакого подозрительного движения не видно; принюхаться — и запаха тревожащего нет. И, успокоившись, приняться вновь за свои дела. Можно даже увидеть ненароком колыханье ветки и, несколько помедлив настороженно, успокоить себя: птица слетела, или белка пробежала. Даже наиболее сильный сигнал опасности — тревожный запах — можно не почуять издали, если ветерок дует от тебя. Но когда действуют сразу два или три сигнала — тут уж никаких сомнений нет: идут по твою душу и ее надо спасать.

А — не то что волк или лиса (не говоря уж о мягкой кошке-рыси) — даже лоси движутся в лесу совершенно бесшумно. Диву даешься как, когда ты тихо сидишь на пенечке среди подлеска, совершенно бесшумно, словно по воздуху, проплывает мимо тебя громадная бурая туша в полтонны весом. Не то что хруста — малейшего шелеста не слышно. Специально потом пройдешься по тому же самому месту, стараясь ступать как можно осторожнее — нет, не получается!

Так что же может увидеть человек в лесу? Как он может проследить сразу за всеми составляющими биоценоза, раскинувшегося на огромной территории, не посадишь же на каждом пеньке по егерю или охотоведу! Что же отвлекать миллионы людей от самонужнейших и самоважнейших человеческих дел, и только для того, чтобы уберечь животных от эпизоотии?

Даже если егерь совершенно случайно (не целенаправленно, как те же волки) изредка и заметит, что с лосем или там с кабаном творится что-то неладное, он и то не имеет права ничего предпринимать без ведома охотоведа. И правильно, ибо немало найдется таких и среди егерской охраны, что пальнут в совершенно здорового зверя, а потом, если застанут их на месте, оправдываться будут: «Больным мне показался, вот я и пристрелил». А пока егерь разыщет охотоведа, да пока организуют выход, пройдет день-два. Лось не корова, кабан не свинья, которые мирно будут ждать в коровнике или хлеву, когда за ними придут. Даже самый оперативный охотовед может организовать отстрел больного зверя только на следующий день. А за это время лось может переместиться так, что его ни с какими собаками не найдешь. Им-то, собакам, все равно — какой зверь: больной ли, здоровый. Это для волка имеет значение, поскольку здорового, в расцвете сил, лося ему ни за что не свалить. А собаки знай себе будут гоняться за всеми зверями, надеясь тем самым угодить человеку и получить вкусную и питательную требуху вдобавок к тощей овсяной похлебке.

Вот почему так называемые — «селекционные» отстрелы — знаем, видели их немало! — проводимые охотхозяйствами, в действительности становятся нечем иным, как отстрелом здоровых зверей для снабжения мясом работников охотничьих хозяйств или их «высоких» гостей.

Спросите любого охотника: каких зверей и птиц он стреляет? «Конечно же самых лучших! — гордо ответит он. — Рога — во! Лопатой, в двенадцать отростков! Клыки — во! Как бивни у слона, даром что кабан», — и т. д. и т. п. Вот этому вполне можно поверить, пусть он даже чуточку преувеличивает. Охотники всегда и стремятся, и убивают лучших зверей.

В этом и заключается вся «селекционная» работа охотников — в ухудшении видового состава фауны.

Что же касается их деятельности по спасению животных от голода проведением биотехнических работ, которыми они так любят козырять перед несведущими людьми, то это опять же не что иное, как охотничьи байки. Ибо вся их биотехния сводится только к тому, чтобы организовать подкормочные участки и солонцы в тех местах, где удобнее всего стрелять зверей. К чему неделями бродить по лесу, выслеживая к приезду охотников зверей, когда можно приучить их самих приходить к кормушке или солонцу. И — стреляй на выбор самого лучшего!! Рога — во!!

Эдак и рыболов, насаживающий червяка на крючок, вполне может заявить, что он занимается благородной деятельностью по спасению голодающего поголовья рыб — проводит биотехнические работы!

Нет, нет — мы далеки от мысли, что пора искоренять охотников. И, хотя их забава в общем-то вредна для биоценозов и популяций зверей и птиц, пусть себе сублимируют свои агрессивные наклонности вдали от людей, в лесах и на болотах, в тундре и степях.

Только надо полностью запретить им «улучшать природу» — истреблять необходимый естественный и наиболее эффективный регулятор численности грызунов и копытных, наиболее дешевую и эффективную санитарно-эпидемиологическую службу Природы — хищников. Как нельзя ставить лису охранять птичий двор, так нельзя и охотничьим хозяйствам позволять самим единолично и единовластно распоряжаться жизнью и смертью всех необходимых составляющих биоценозов. И если это сейчас делается в отношении охотничьей дичи, то настала пора ввести серьезные ограничения, выдавать в каждом отдельном случае научно обоснованные разрешения на отстрел хищников и — наказывать как за браконьерство, за убийство хищных зверей и птиц без таких специальных разрешений.

А на первый случай — полностью запретить планирование отстрела хищников для охотхозяйств и главное — выплату премий. Это, думается, охладит пыл большинства «бескорыстных» борцов за спасение бедненьких зайчиков и уточек, которых поедают злые хищные звери. Именно надежда получить по 100–150 рублей «на рыло» и является основой «благородной ненависти» к волкам у большинства участников облавных охот.

Ну, а тот, кто действительно бескорыстен, кому просто нравится азарт охоты, или кто, говоря высоким штилем, жаждет волчьей крови, тот тоже не останется внакладе. Есть и всегда, по-видимому, будет существовать необходимость регулирования популяций хищников — уж очень плотно соприкасаются их и наши территории и расплодившиеся хищники могут представлять немалую угрозу для животноводства, основы питания человека. Но пусть уж удовлетворяют свою страсть или жажду не за счет государственных средств, как это делается сейчас, а за свои денежки. И только там — где это необходимо для био-или агроценоза.

Мы уже видели, какое неразрывное единство представляет собою биоценоз того же леса, как нужны и друг другу и всему сообществу в целом все составляющие единой цепочки, начиная от деревьев и кончая хищниками. Люди не раз убеждались на печальном опыте, как опасно объявлять кого-то «вне закона», безжалостно истребляя «под нуль». И у нас на Таймыре с волками. И с воробьями в Китае.

В том-то вся и беда, что не злая воля, а добрые намерения «сделать как лучше» наносят вред природным сообществам, живущим в них растениям и животным. Найдется немало смельчаков, способных противостоять, отдать все свои силы и жизнь борьбе с недоброй волей, со злом. Но кто отважится поднять хотя бы робкий голос против воплощения в жизнь проекта, сулящего неисчислимые блага людям? А если даже и осмелится — кто прислушается к одинокому голосу «против», когда все «за»? Все знают: волк — хищник, объявленный вне закона. Стрелять его, изводить ядами можно (и нужно!), когда и где угодно (только не в зоопарке). «Волк — враг человека… Местами волки уже полностью истреблены. И недалек тот день, когда на Рязанщине от заряда картечи падет последний волк!» Торжественное и радостное это возвещение можно слышать не только на Рязанщине, а во всех без исключения областях и краях нашей страны. Ну скажите, разве это не доброе, не в высшей степени полезное дело — избавить людей от их врага?

Надеясь обезвредить стадо оленей от волков, в 1960 году начали на полуострове Таймыр тотальное истребление серых хищников. Ежегодно до 260 волков убивали с вертолетов. И вот результат, о котором читатель уже, очевидно, догадался: олени стали болеть. Через три года после войны, объявленной волкам, процент заболеваний оленей поднялся с 2 до 31.

В пятнадцать с липшим раз! Сколько потрачено человеческого труда, денежных средств (в миллион не уложишься!), горючего, а в итоге вместо 2 из 100 оленей болеют, считай, один из каждых трех. Их надо лечить: а то все поголовье оленей, пожалуй, вымрет. Значит — опять затрачивать человеческий труд и средства. Не год, не два — все время будущего существования оленей на Таймыре. Века? Или вновь заводить волков? Наверняка будет и дешевле, и эффективнее организации ветеринарной помощи.

Особенно показателен трагический пример плато Кайбаб в Аризоне.

В 1906 году страстный охотник, тогдашний президент Соединенных Штатов Теодор Рузвельт учредил на этом плато заповедник чернохвостых оленей. Как все охотники, он, конечно, ненавидел конкурентов и потому, для того чтобы уберечь бедного оленя от злых хищников, отдал приказ истреблять их беспощадно. Началось жестокое преследование койотов, пум, волков, рысей, закончившееся, конечно же, победой человеческой техники и огнестрельного оружия. Хищники были уничтожены подчистую: более 6 тысяч их пало в неравной схватке за 25 лет (значит первоначально их было не более 300–350, обитающих на плато ежегодно). Первые результаты были просто превосходны. С 3000 голов за десять лет стадо оленей выросло до 25 000 и продолжало неуклонно набирать темпы размножения. Еще через пять лет оно достигло уже 50 000 голов, еще через два года 60000!! И тут ударил первый звонок: была зарегистрирована смерть олененка от голода.

За эти 17 лет неимоверно для такой территории размножившиеся олени буквально съели всю округу: не только весь подлесок и подрост, но и на взрослых деревьях образовался «горизонт оленя» — обгрызано было все, куда голодные животные могли дотянуться. Почва горных лесов, ущелий и долин была сплошь вытоптана копытами, как на деревенской толоке.

Тут началось уже массовое уничтожение охраняемых оленей. Сама охрана, приглашенные профессиональные охотники палили что есть мочи из раскаленных докрасна стволов ружей. Не справились. Пригласили охотников-любителей, выкинув лозунг: «Патронов не жалеть!» Не жалели. Отстреляли всего 700 голов. Стадо продолжало расти. В 1926 году, девятнадцать лет спустя после начала охраны, оно составило уже 100 000 голов! Дальше, как говорится, ехать некуда. И действительно подошли к финалу; в последующие две зимы от голода пало 60 000 молодых оленей.

Четыре года спустя недосчитались еще 25 000, а к 1940 году осталось в оленьем стаде плато Кайбаб всего 10 000 оленей.

Но все же количество их стало больше первоначального! — торжествуя воскликнут охотники.

Ага, больше. Но ученые просчитали (что не так-то сложно, если ввести в ЭВМ известные данные естественной прибыли оленей от расплода и их убыли в результате нападений хищников), что если бы койоты, рыси, пумы и волки оставались на плато, объявленном заповедной зоной, то число оленей, достигнув уровня примерно в 30 000 голов (оптимальная плотность популяции на данной территории), благополучно все эти годы продолжало бы существовать в таком количестве и по сей день. Потому что растительность и почвы не были бы умертвлены сверхплотным поголовьем оленей. И они остались бы целы, и волки сыты. И не надо бы было затрачивать громадных средств.

Вы думаете трагедия на плато Кайбаб в 20-30-х годах научила чему-нибудь людей? Как бы не так! Они снова стали усиленно охранять поредевшее стадо оленей и к середине 50-х годов оно вновь выросло до 40 000 (растительность было снова оправилась за 15 лет). Хорошо еще на помощь пришла Природа — грянула катастрофическая засуха и зимою 1955 года пало 28 000 оленей. Сразу. Осталось 12 000. То, что может прокормить поредевшая и так и не оправившаяся растительность плато Кайбаб.

Вы думаете, об этой печальной истории не знают у нас те, кто с пеной у рта добивается увеличения ассигнований на отстрел хищников? Вы думаете, они не знают, что в лесах центральных районов страны, где волков и медведей совсем нет или они редки из-за постоянного истребления, лоси, расплодившись сверх меры в недоступных для подъезда охотников местах, не только уничтожают подлесок и подрост, но и окольцовывают сосны и ели на десятках тысяч гектаров, сдирая молодую кору? Знают, еще как знают! Лесоводы им все уши прожужжали. И все же продолжают спускать все увеличивающиеся планы истребления хищников и выделять громадные средства на выполнение этих планов и выплату премий.

Может быть, кому-то покажется излишним это многоглаголание о том, что даже пню понятно. Но об этом надо говорить и говорить, чтобы хоть как-то пробить глухие не уши, а души. Вот и сегодня, двадцать пять лет спустя после печально окончившегося опыта на Таймыре (а о трагедии Кайбаба уже в то время знали!), во всех охотничьих хозяйствах страны готовят километры окладных флажков, заряжают патроны крупной картечью, раздобывают и бережно укладывают в охотничьи сумки запаянные ампулы (чтобы не пахло) с ядами, пересчитывают лапки убитых хищных птиц и прикидывают общие суммы вожделенных премий.

Хорошо еще, что им до нашего с вами леса не добраться. Стоит он, как стоял сотни, а может и тысячи лет, и все эти годы идет в нем, бурлит живая жизнь.

Вон белка. Со свистом взлетела по голому стволу сосны на тридцатиметровую высоту, перебралась по ветвям поближе к острой вершине ели, перемахнула на нее, скрылась было в густоте хвои, но тут же выскочила и опрометью бросилась прочь. Что так напугало ее?

На земле — лиса. Появилась из кустов, идет легко и грациозно, словно не она только что стремительным карьером неслась к зазевавшейся, как ей казалось, белке. Осторожно, лисичка! Держись от этой ели подальше: можешь поплатиться пушистой шкуркой.

В самой густоте, на толстой еловой лапе, недвижно распласталась рысь. Кошачьи немигающие глаза застыли в напряженном ожидании. Нет, далеко прошла лиса, не настичь. И тотчас все рыжее тело, не шелохнувшись, расслабилось. Вокруг шныряют синички, скользит по стволу дятел, прикладывая к коре ухо, прислушиваясь, нет ли какого скрипа внутри. Рысь и ухом не ведет: нестоящая добыча, все равно не поймать. А вот теперь пора уходить. Залезла под полог ветвей сорока и обрадованно застрекотала: «Ой, смотрите — рысь! Редкостное зрелище. Прилетаю, ничего не подозревая, смотрю, кто это? А это рысь!! Слышите — здесь рысь!» Весь лес оповестит пустомеля, чтоб ей!

Рысь с досадой спрыгивает на землю, плавно скользит по земле, уходя. Но разве отвяжешься от этой зануды!! Перелетает с дерева на дерево вслед и тараторит без умолку, предупреждая: «Прячьтесь, уходите прочь, рысь идет, рысь!!» Рысь скользнет в густой кустарник, затаится, терпеливо переждет, пока сороке не надоест взывать всем и каждому, пока не отстанет наконец она. И снова отправится искать, настороженно напрягаясь ждать — и часто не дожидаться — добычу.

Лисичке легче. Намышковалась, наелась сама и четыре мыши несет домой. Чуть придавленные, они свисают из пасти, поматываются на ходу. Лисья нора расположилась на южном склоне овражка, по которому течет маленький, часто пересыхающий ручеек. Некогда это была нора барсука — тщательно ухоженная, основательно, со многими ходами в разные стороны, построенная у корней большой сосны. Лисичка сначала деликатно заняла один из ходов — мне много не надо: лягу на лавочку, хвостик под лавочку, места не займу лишнего — расширила, превратила в удобную нору, обзавелась семейством. Тут и пришел конец безмятежному, спокойному житию барсука. Лисята шныряют где попало, тявканье и визг стоят иной раз такие, что глаз не сомкнешь. Ну, коммуналку устроила! А вонища — не приведи господи! Не выдержал степенный и рассудительный барсук, ушел из собственного дома строить новое себе жилье. Лисичка проводила его недоуменным взглядом: и что еще искать пошел? Так хорошо, мирно жили. И принялась обживать опустевшие апартаменты. Хорошо. Просторно!

Подойдя к одному из входов, лиса положила мышей на землю, прислушалась, пришохалась, огляделась и только тогда позвала. Из норы выскочили лисята, и — носиться вокруг матери. Мыши начали оживать, подбирать под себя распластанные лапки, одна вдруг шмыгнула прочь. Чем и обратила на себя внимание лисенка, ринувшегося вслед забавно катящемуся пушистому шарику. Только приблизился, а мышка вильнула в сторону и прибавила ходу. Лисенок по инерции проскочил несколько шагов, развернулся и помчался вслед. Очень ему понравилась увертливость шарика — можно и так и эдак показать, какой ты ловкий и смышленый. На одном из этапов игры лисенок, не соразмерив своей и мышкиной массы, прыгнул, обрушился всем телом, а когда встал, мышка больше не двигалась.

Лисенок постоял, подождал, склонив голову на бок. Нет, не движется забавный шарик. Обескураженно потрогал лапкой, отскочил, подпрыгнул, ударил передними лапами оземь, пригнув голову в поклоне-просьбе поиграть — так же, как приглашал сестер и братьев, но мышка так и не шелохнулась. Недоуменно взял ее в пасть и почувствовал вкус крови. Вкусно! И — съел без остатка.

Таким простым до гениальности способом лиса превращает детскую игру в обучение трудовым навыкам. Еще один-два таких урока и у лисят на всю жизнь закрепится в памяти связь между пушистым комочком и вкусной пищей, увертливостью мыши и точно рассчитанным прыжком.

Далеко-далеко вниз по течению ручья, там, где, вбирая в себя все новые и новые струйки, стекающие из родников боковых ответвлений, превращается он в неиссякающую речушку, средь заболоченной поймы стоит высокий островок, густо поросший молодым ельником, ивняком, ольхою. Собственно, это не совсем островок: узкая сухая перемычка соединяет его с материком.

Небольшая, всего-то метров десять-двенадцать в поперечнике, даже не полянка — проплешина среди чащобы, стала удобным пристанищем для волчьей семьи. Волки любят селиться именно в таких местах:' хорошо укрытых от посторонних взоров и непрошеных гостей, рядом с водою, чтобы маленьким волчатам не нужно было далеко отходить от логова, и с открытой площадкой для неизбежных и необходимых детских игр. Как видите — все расчеты построены прежде всего на том, чтобы было удобно детям. И они пользуются этим вовсю: носятся без передышки по всей площадке, то играя между собою, то всем скопом наваливаясь на мать, теребя ее за уши, хвост, съезжая на толстеньких задиках с ее крутых боков, и вновь остервенело карабкаясь на лежащую спокойно волчицу. Только иногда, когда уж слишком сильно донимают ее острые зубки резвящихся деток, она поднимается быстро, но не очень резко. Кубарем сваливаются малыши в траву и начинается увлекательнейшая погоня за матерью, вокруг площадки.

Пока волчата малы, мать ни на минуту не оставляет их одних. Так хотелось бы побегать по лесу, а не по этой, опостылевшей площадке, где и развернуться-то негде! Нельзя. Материнская тревога, материнская любовь, материнское сердце не пускают. Мало кто покусится на волчье логово, но все же всякое может случиться. Ястреб-тетеревятник, рысь, а то и лисица, даже хорек вполне могут напасть на волчат. Так уж лучше не спускать с них глаз и днем и ночью чувствовать: они тут, они под твоей защитой и поэтому с ними ничего дурного не случится.

Не оставляет волчицу тревога и за других членов семьи. Время близится к полудню, а волк и два переярка — волчата-подростки, оставшиеся от прошлогоднего приплода, — так и не возвратились с охоты, на которую ушли вчера вечером. Обычно они возвращаются ранним утром, а сегодня их до сих пор нет. Она то и дело тревожно посматривала в сторону узкого перешейка. Что-то случилось? Или просто — не смогли пока ничего добыть?

И когда раздался знакомый шорох, волчица не выдержав, бросилась навстречу.

Устало понурив голову, тяжело ступая вышел на полянку волк. Оба переярка выдвинулись следом. Волчица подскочила к супругу, встала лапами на плечи и радостно и ласково начала лизать его в нос, глаза, лоб. Но волк, обычно такой нежный и внимательный, только терпеливо сносил эти ласки да неохотно отвечал. Проснувшиеся волчата с тявканьем налетели на родителей и старших братьев, хватая за ноги, хвосты, старались дотянуться до морд.

Подойдя ко входу в логово, волк отрыгнул несколько кусков зайчатины, переярки добавили к тощему блюду десяток полевок. Волк виновато отвернул лобастую голову. Не в чем ему было винить себя: все что мог, рыская без устали чуть ли не сутки, он сделал. Но слишком мало было этого для волчат, а волчица и вовсе останется голодной. И в этом все же виноват был он, кормилец семьи.

Когда волчата наелись и со вздувшимися животиками в изнеможении повалились на траву, к месту их трапезы подошла волчица. Подобрала оставшиеся, не поддающиеся еще слабым зубенкам детей, кости и сухожилия, тщательно перемалывая их зубами, проглотила вкусную пищу. Снова подошла к волку, дружелюбно лизнула в нос: не горюй, всякое бывает. Ложись, отдохни — утро вечера мудренее.

Бывают, конечно, и более веселые, сытные дни. Но не так часто, как это принято думать тем, кто знаком с волчьей жизнью только понаслышке. В том числе и охотникам, да и охотоведам тоже. Ведь они на наблюдают так, как ученые-натуралисты, повседневную жизнь зверей. И все, во всяком случае большинство их представлений о жизни волков — не что иное, как довольно необоснованные предположения да стереотипные мифы, родившиеся, как и все мифы, оттого, что человеку свойственно переносить на других свои недостатки.

При всем своем уме, ловкости, выносливости в скорости бега волк значительно уступает лосям и зайцам. В своей замечательной книге «Не кричи: «Волки!!» канадский биолог и писатель Ф. Моуэт, годами наблюдавший жизнь волков в тундре (здесь гораздо легче вести наблюдения, чем в лесу), живший буквально рядом с волчьими логовами, пишет: «Моему изумленному взору предстала поистине идиллическая картина. В долине паслись небольшими группами около полусотни оленей-быков. Волки шествовали мимо них с таким видом, словно олени интересовали их не больше, чем камни. Карибу, в свою очередь, видимо, и не подозревали об опасности. Создавалось впечатление, что это не волки и их желанная добыча, а собаки, пасущие домашний скот. Невероятно — стая волков, окруженная оленями!! При этом как одни, так и другие ничуть не волнуются.

Не веря собственным глазам я увидел, как волки рысцой пробежали метрах в пятидесяти от пары лежащих оленят, беспечно жующих жвачку. Оленята повернули головы и лениво следили за волками, но даже не удосужились встать на ноги, а их челюсти не прекратили работу. Какое презрение к волкам!

…На появление волков реагировали только те олени, которые оказывались непосредственно перед фронтом наступления. Стоило волкам приблизиться к ним на расстояние пятидесяти-шестидесяти метров, как олени с фырканьем поднимались на дыбы и отскакивали в сторону. Те, что похрабрее затем поворачивали обратно и с любопытством смотрели на проходивших мимо волков, однако большинство, не удостоив волков и взглядом, снова принимались за пастьбу…

За час волки, а вместе с ними и я, прошли не менее шести километров в непосредственной близости от четырехсот оленей, и во всех случаях реакция карибу была неизменной: полнейшее безразличие, пока волки далеко, некоторый интерес, когда они подходили совсем близко, и отступление, если столкновение кажется неизбежным. Ни панического бегства, ни страха!

До сих пор нам встречались преимущественно быки, но скоро стало попадаться много важенок и однолеток, и вот тут-то поведение волков резко изменилось.

Один из них выгнал теленка из зарослей ивняка, тот выскочил на открытое место в каких-нибудь двадцати шагах от волка; волк на мгновение замер, а затем кинулся за олененком. У меня учащенно забилось сердце, сейчас я наконец увижу, как волк режет оленя.

Но не тут-то было. Волк жал изо всех сил, но не смог выиграть в скорости; пробежав с полсотни метров, он прекратил погоню, затрусил обратно и присоединился к товарищам… На протяжении последующего часа волки предпринимали по меньшей мере двенадцать атак против телят-одиночек, против важенки с теленком, а то и против целых групп важенок и однолеток, и каждый раз преследование прекращалось, едва успев начаться…

Здоровый взрослый олень легко обгоняет волка; даже трехнедельный теленок способен обскакать почти любого волка, разве что за исключением самого быстрого. Карибу это отлично знают и в нормальных условиях не боятся волков. Волки тоже все прекрасно понимают, и, будучи очень смышлеными, редко пытаются догнать здорового карибу — они заранее уверены, что такое занятие окажется бессмысленной тратой сил.

Вместо этого… волки предпринимают систематическую проверку состояния оленей, с тем чтобы выявить неполноценных. В больших стадах такого рода испытания сводятся к тому, что волки вспугивают оленей и гонят их достаточно долго, стараясь определить больных, раненых или вообще слабых животных. Коль скоро такой инвалид обнаружен — все волки устремляются за ним, стремясь зарезать. Если же в стаде не удалось выявить слабых, преследование прекращается и волки пробуют счастье в другом стаде» (Моуэт Ф. Не кричи: «Волки!». М., 1982, с. 99–100.).

То же самое происходит и в наших лесах во взаимоотношениях волка с лосями. Самая высокая скорость, которую может развить волк, для лося с его длиннющими ногами не более чем спокойный бег. Наддав на старте, он легко отрывается от преследователя и потом трусит себе спокойно, если волк попался молодой и азартный: беги, беги, выматывайся сколько хочешь, а я разомнусь для моциона немножечко.

Ну, а уж попробовать завалить секача или тем более кабаниху, защищающую поросят, — это идти на верную смерть. Коротконогий, а потому устойчивый броненосец, вооруженный клыками, запросто расправится с любым волком. Мы своими глазами видели, как мощный пес-боксер, самонадеянно гордясь своей силой, ринулся на подсвинка — даже не на секача или свинью — и что от него осталось за те доли секунды, пока хозяин прикладывался к ружью. Другой пулей пришлось пристрелить беднягу, чтобы не мучился. Да, могучая зверовая лайка задерживает кабана до прихода охотника. Но она просто прыгает перед ним, увертывается и никогда не пробует напасть на матерое чудовище. Она, как и волк, знает: приблизишься — погибнешь. Не зря в Древней Руси самым страшным зверем считался не волк и не медведь, а вепрь.

Что волки жадны, всякий знает. К сожалению, подобными почерпнутыми из различных басен сведениями только и располагает большинство людей. Не всякий знает, что волк почти постоянно голоден, что большую часть, а то и всю добычу, он приносит волчатам и стерегущей их волчице. Приносит в желудке, силой воли задерживая переваривание пищи изголодавшимся пищеварительным трактом. Сначала детям, потом волчице, а уж после — всем остальным. Таков закон волчьей жизни.

И не из трусости не нападает волк на кабана. Не боясь собственной смерти — что множество раз волки доказывали людям, — он бережет себя, зная, что без него погибнут и волчата.

Не думаем, что в природе можно сыскать более умное и благородное животное.

Еще дальше вниз по течению, в большом отдалении от волчьего логова, там, где речушка спокойно и широко разливается по долине, заболачивая просторную низину, живет большая колония бобров. Собственно и спокойствием своего течения и широким разливом речушка обязана именно бобрам. По всей ширине речки, от одного высокого берега до другого, на невежественный взгляд стороннего наблюдателя — в хаотическом беспорядке, — громоздятся разнообразные сучья и коряги, образующие преграду на пути воды. Это — изумительное сооружение бобров, их плотина. Изумительное потому, что ни один гидротехник мира не взялся бы построить преграду напору реки из таких сомнительных материалов, как сучки и палки толщиною не более чем в три пальца, да расплывающегося ила. Мало того, большинство ученейших специалистов с помощью сложнейших и убедительнейших математических расчетов и физических законов как дважды два четыре докажут вам полнейшую невозможность строить плотины из подобных материалов.

А бобры строят. Из века в век. Из тысячелетий в тысячелетия. Специалисты-гидротехники, привезенные на такую плотину, сначала презрительно и с превосходством улыбаются, увидев хаос торчащих в разные стороны палок и веток, потом… потом, заметив, что уровень воды до плотины выше, чем после нее, начинают шептать в растерянности: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!» Зачерпывают со дна расплывающийся в руках илистый грунт, начинают беспорядочно дергать торчащие сучья, привозят уйму всевозможных сложных приборов и, наконец, торжествующе возвещают: «Ничего удивительного: бобры нашли единственно верный способ постройки плотины из нестойких материалов, так, чтобы ни напор обычного течения, ни сильнейшие весенние или осенние паводки не смогли снести ее. Ровная дуга, протянутая от берега к берегу под углом в 45 градусов (по диагонали, по диагонали!), распределяет напор по всей поверхности плотины и потому вода, сколько бы ни ярилась, ничего с сооружением поделать не может».

Но ничего удивительного мы не видим только в том, что многие специалисты, едва узнав, как происходит то или иное явление, тут же делают скептическую мину: «Ничего удивительного» — как будто они и в самом деле ожидали увидеть чудо, противоречащее тем законам Природы, которые она же сама и установила! Люди вообще склонны, найдя чему-нибудь более или менее правдоподобное объяснение, тут же успокаиваться и забывать о своем удивлении.

А между тем это и есть одно из величайших чудес Природы — бобровая плотина. Ну ладно, мы можем назвать непонятным термином «инстинкт» или, еще более непонятно, по-современному, заложенную в генах бобров информацию — порождающую способность создавать гидросооружения. Но ни тот, ни другой термин не объяснит нам, как без каких-либо инженерных расчетов, без специальных сложных приборов, бобры сообща возводят идеальное гидросооружение, под тем именно углом и с тем именно закруглением, при котором вода не напирает на преграду, а как бы омывает всю ее поверхность, постепенно и мягко при любом режиме — и в межень и в паводки — переливаясь через край. Собственно, бобровую плотину и преградой назвать нельзя — так естественно она задерживает воду, вовсе не сопротивляясь ее напору. И плотины эти достигают иногда огромной протяженности. На реке Джефферн штата Монтана в США бобровая плотина имеет длину 652 метра!

И уже никаким инстинктом не объяснишь (да и генетической информацией тоже) то, что бобры вовсе не всегда склонны строить плотины. Наоборот, если есть возможность и окружающие условия позволяют обойтись без них, бобры ставят хатки на сухом пригорке среди заболоченных мест, а то и вовсе устраивают себе жилье в почве корневого берега, обычно среди корней большого дерева, растущего у самой воды. Такое жилье можно было бы назвать скорее норой, только вход в нее находится под водою. Но не всем хватает здесь кормовых угодий и подрастающий молодняк расселяется по окрестностям. А поскольку подходящих мест, где можно найти и стол, и выстроить дом с выходом и входом под воду, не так-то уж и много, бобрам-новоселам приходится в подходящих кормовых угодьях, но лишенных достаточно глубокого водоема, самим преобразовывать естественные условия — строить не только дом, но и плотину, поднимающую уровень воды.

Еще не так давно лишь в дальних уголках таежных лесов, куда не ступала нога человека, оставались немногочисленные бобровые поселения. Только взятый под охрану в годы Советской власти, бобр смог размножиться и расселиться в более широком ареале, чем до революции. Но наибольшее расселение их произведено не естественным путем, а завозом в те или иные области страны семейств бобров из питомников. Главным образом из Воронежского государственного заповедника.

Но если для большинства людей бобр представляет собою ценность в мертвом виде — как источник доходов или дорогих изделий, — то для натуралистов он важен прежде всего живой — как редчайшее на земле животное, которое не приспосабливается к окружающим условиям, а само преобразует естественную среду, приспосабливая ее к тому образу жизни, который привычен для бобра.

Строя уникальные гидросооружения, бобр не только образовывает необходимое ему место обитания. Широко разлившиеся воды речек и ручьев (чаще всего с помощью бобров превращающиеся в настоящие реки) заливают низкие места, где тут же, на бугорках и кочках начинают буйно разрастаться ивняки и ольха — главная пища бобров. Так у них появляются свои сельскохозяйственные угодья. По заболотившимся местам, в мокрой податливой земле, бобры проводят довольно глубокие каналы и по ним ведут лесосплав — подталкивая сваленные далеко от жилья толстые стволы осин и берез, которые, после того как будет объедена кора, превращаются в строительный материал для ремонта или продолжения плотины (если есть куда ее продолжать). Как все грызуны, бобры запасают себе на зиму корм. Только не в сушеном или, как мы — в варено-соленом виде, — а свеженький. Ветки ивняка, ольхи, осин утапливаются в воду по осени прямо возле входа в жилище. Запасы, объемом до тридцати кубометров, позволяют всей бобриной семье беззаботно, не выходя на заснеженную поверхность, прожить всю зиму. Изменяя естественную среду, бобры изменяют и биоценоз местности. На водоеме поселяются водоплавающие и водолюбивые птицы — от утки до трясогузки, звери — водяная крыса, ондатра, енотовидная собака, которую у нас именуют енотом. Кабаны и лоси спасаются в заболоченных поймах от слепней и оводов, лоси и зайцы находят себе богатый выбор пищи в разросшихся ивняках и осинниках. Даже на окружающую лесную растительность влияет деятельность бобров: поднявшийся уровень подпочвенных вод угнетает одни виды растений и дает возможность расти другим. Само собой разумеется, что в прежде сухой, а ныне заболоченной низменности появляется и совсем новый растительный покров из растений-влаголюбов.

Но не только ближайшую, а и самую отдаленную округу преображает созданная бобрами плотина.

Когда в 1922 году Эрик Кольер решил уехать в лесную глушь Британской Колумбии (провинция Канады) вместе со своей женой — индианкой Лилиан и маленьким сыном, он вовсе не думал, что внесет свой вклад в науку изучения природных сообществ. Просто ему претила цивилизация, запросы у него были небольшие и он надеялся, что с помощью охоты сможет и прокормить семью, и жить в милой его сердцу глухомани.

Место, где он остановился, отнюдь не являло собою охотничий рай. «Это был Мелдрам-Крик — ручей, куда в те времена, когда бабушка Лилиан — индианка — была ребенком, приходили утолять жажду стада оленей, где шлепали своими хвостами бобры, а форель выскакивала из воды в погоне за мухами, где тысячи уток и гусей копошились среди прибрежных зарослей. Но теперь вода застоялась, а кое-где и совсем исчезла. Огонь сметал с лица земли лес, деревья уже были мертвы, и, наблюдая с безопасной точки на холме за агонией всего окружающего, я думал лишь о том, что этот край умирает и что нет никого, кто мог бы его спасти» (Кольер Э. Трое против дебрей. М., 1971, с. 4.).

Это был действительно «крик» — так называют в Америке пересыхающие ручьи — и именно его усыхание и явилось причиной бедствий, охвативших весь тот край. А пересох он оттого, что в свое время были хищнически уничтожены старинные обитатели и хранители округи Мелдрам бобры.

Без хозяина — дом сирота. Оставшиеся без постоянного присмотра бобровые плотины пришли в ветхость, вода размыла и смела их, и некогда полноводное, сооруженное бобрами озеро Мелдрам превратилось в «крик» — вялый ручей, едва петлявший среди болотных мочажин и кочек. Ни уток, ни гусей, ни рыбы — только кое-где у глубоких промоин с гниющей водой стояли хатки ондатр, которым трудно, да и некуда в общем-то было переселяться.

Но не только лесное озеро — вся округа ниже по течению Мелдрам-Крика страдала от этого опустошения, фермеры, еще помнившие прекрасные урожаи зерновых, а также луговых трав, позволяющих и самим питаться вдоволь и на продажу пускать хлеб, и скот кормить до отвала, почесывая в затылках с тревогой глядели на небо и проклинали проклятую засуху: «Черт-те что! Раньше какая погода прекрасная для хлеба и трав была, а нынче — и семена, что посеял не соберешь, и пару коровенок уж на лугу, где паслось десяток, не прокормишь!» А молодежь скептически ухмылялась: «Ну, у вас все раньше было лучше». И — не верила.

А смотреть надо было не на небо, а туда, в лесную глухомань. Это понял Кольер, обжившись на новом месте, года два-три спустя. Ему пришла мысль, что если восстановить бобровые плотины, увеличится не только площадь и объем ондатровых угодий — его основного прожиточного минимума, — но и вновь воспрянут поля и луга фермеров. Но ему не поверили. Ишь какой хитрый — не иначе как хочет нашими руками жар богатой добычи себе огребать. Нет уж — у нас и своих забот хватает — по болотным кочкам хоть какой-то травки для скотины насшибать.

Кольер не сдался, не оставил своей мысли. Вместе с женою, «пользуясь всего лишь киркой, лопатой и тачкой, мистер Кольер построил плотины в 25 местах на старых запрудах, где когда-то обитали бобры, ондатры и прочие пушные звери. Эти болота имеют площадь от 200 до 1250 гектаров. Снег на них задерживается, и болота вновь наполняются водой. В результате они быстро заселились ондатрами и другими пушными зверями, водяной птицей и крупной дичью, о чем свидетельствуют многочисленные следы. Действительно, все условия и облик этой территории изменились: вместо тишины и полного отсутствия жизни в ней возродились ее первоначальные богатства» (Кольер Э. Цит. соч., с. 103.). Надо ли пояснять, что и фермеры уже больше не поглядывали с тревогою и надеждой на небо — вновь буйно заколосились поля и луга, питаемые поднявшимся уровнем грунтовых вод. Так один человек смог восстановить прежнее благосостояние края, используя опыт бобров. А чтобы Кольеру не приходилось постоянно бегать от одной плотины к другой, ремонтируя и укрепляя промытые водою места, решено было придать ему естественных помощников. Две пары бобров были привезены в угодья и выпущены на волю. За два десятка лет они дали около двухсот потомков, расселившихся по всей округе и взявших ирригационные работы в свои надежные лапы.

Как видите — действуя «по диагонали», а не против и не поперек закономерностям, установленным Природой для тех или иных биогеоценозов, можно добиться замечательных успехов.

А ведь многие лесоводы считают бобров вредными грызунами, наносящими ущерб лесу, поскольку и деревья-то они грызут, и площади, годные для роста деревьев, заболачивают. Но уж известно, что специалисты часто из-за деревьев не видят леса.

Ниже бобровой плотины наша речушка петляет еще некоторое время в лесной чаще, а потом выходит на простор, устремляясь к небольшому озеру, лежащему на самом краю обширнейшего верхового болота, поросшего редкими и низкорослыми сосенками.

Некогда болото это было большим лесным озером. Кто знает, почему так случилось, что обмелело оно, заросло сначала ряской, потом камышами и тростником, отмершие стебли которых долго плавали по мелкой воде, пока не покрылись, не соединились в единый покров разросшимся на них болотным мхом — сфагнумом. Идешь по такому болоту, и вся поверхность зыбко колышется под тобою. Кажется — вот-вот провалишься и ухнешь в черную пучину. Но пучины нет: где бы ни пробил колышащийся покров трясины, палка уходит на метр-полтора и упирается в твердое дно. Единственная опасность для человека — «окна», оставшиеся озерные глубокие ямы с черной как смоль водою. А там, где дно озера некогда поднималось буграми, выросли, даром что низкорослые, но крепкие и долговечные болотные сосны, раскинувшие свои кроны зелеными зонтами, в которых так любят токовать по весне глухари.

И вполне может быть, что началось это болото с того, что на вытекающих из озера речушках истребили когда-то давным-давно бобров. Усилившийся из-за отсутствия плотин сток и привел к катастрофическому обмелению озера.

Возможно и не эта, а другие, вполне естественные причины, привели к усилению стоков и обмелению, но как бы то ни было образовался совершенно новый биогеоценоз со своей растительностью и обитателями, со своей, присущей только верховому болоту, почвой и водным режимом, со своим микроклиматом, атмосферной влажностью и осадками. Обширные эти пространства вовсе не бесполезны, как может показаться на первый взгляд тому, кто из-за деревьев не видит леса. Болота служат окрестным лесам главным резервуаром, снабжающим влагой всю округу, поддерживают постоянство уровня грунтовых вод. В сухое время года питает корни деревьев и трав, в сырое — она [влага] переливается из болота в озерцо, а из него, по вытекающим речкам и ручьям, уходит в ту или иную водную систему большой реки.

В свою очередь, окружающий болото лесной массив сохраняет уникальный болотный водный режим, не дает ему превратиться в сухой торфяник, снабжая его избыточными поверхностными стоками во время дождей и таяния снегов (помните? — лес забирает себе в полтора раза больше осадков, чем луга, поля и, конечно же, болота).

Так все увиденные нами четыре биогеоценоза единой лесной экосистемы помогают жить и выжить друг другу.

Черничники и брусничники леса, клюква болот питают огромное количество птиц, мелкого и крупного зверья. Даже волки отнюдь не гнушаются растительными плодами, особенно черникой, поедая ее с удовольствием и в больших количествах. А поскольку даже самые плодоядные птицы-вегетарианцы предпочитают выкармливать своих птенцов высококалорийной и быстро усваивающейся животной пищей — гусеницами и взрослыми насекомыми — чернично-бруснично-клюквенная приманка привлекает множество пернатых, спасающих, как мы знаем, лесную растительность от чрезмерного расплода насекомых.

Мы уже говорили, в лесу все так: за какую ниточку ни дерни, пойдет разматываться весь клубок. И не только биогеоценоза, но и всей экосистемы. Впрочем, это свойство не только лесной, но и любой другой экосистемы или биогеоценоза Земли.

Рассказ о биогеоценозе леса, даже краткий, даже в общих чертах, будет неполным, если ограничиться только видимой невооруженным глазом наземной жизнью. Ибо то, на чем, собственно, и стоит лес, что питает его деревья и травы и большую часть птиц и мелкого зверья — почва, не просто некая подставка, на которой размещены растения и по которой ходят и ползают животные и птицы, но сложнейшая среда, в которой кипит самая разнообразная жизнь, которая дышит, ест, пьет, — словом, живет. И дает жить другим.

Академик В. И. Вернадский называл почву «биокосным телом», что достаточно точно выражает ее основное состояние и свойство, где в неразрывном единстве связаны частицы грунта и живые существа — растения, животные, микроорганизмы.

Листья деревьев (хвоя — та же листва), стебли и корни трав, опадая, отмирая, образуют подстилку, детрит, которая служит пищей для детритофагов — дождевых червей, улиток, множества всевозможных насекомых. Пропущенная через их пищеварительный тракт, измельченная и частично растворенная органическая масса поступает на дальнейшую переработку к почвенным микроорганизмам — грибам (в том числе и плесени), бактериям, актиномицетам — жгутиковым микроорганизмам с некоторыми признаками грибов, и простейшим — амебам, инфузориям и бесцветным жгутиковым. Каждая из этих групп имеет свою узкую специализацию, и поэтому прежде, чем органические останки превратятся в гумус, они проходят несколько стадий переработки.

Сначала эти останки попадают «в руки» грибов и бактерий, использующих для своего питания легко разлагаемые органические вещества — такие, как аминокислоты, сахара, простые белки. Затем над ними начинают трудиться целлюлозные миксобактерии, разлагая более стойкие соединения. И уж окончательную отделку готовой продукции — гумусу — придают актиномицеты.

Многое, ох, многое не ясно еще в этом сложном процессе, несмотря на то что исследованием почвообразования ученые занимаются вторую сотню лет. Неизвестно, как гумус минерализуется. Во многом непонятна роль простейших. Известно только, что инфузории, питающиеся бактериями, могут каким-то таинственным образом ускорять рост и обменные функции своих жертв. Возможно, выделяют нечто вроде «стимуляторов роста», использующихся в животноводстве. И тем самым способствуют более быстрому разложению органических останков, а значит, помогают поскорее получить конечный продукт.

Количество микроорганизмов в почве громадно. Под каждым квадратным метром почвенного покрова находится от тысячи миллиардов до 1000 тысяч миллиардов живых существ, беспрестанно работающих над разложением органических веществ!

Громадна и их роль для всего, без исключений, живущего на Земле. Если бы они каким-то образом вдруг пропали, все растения, животные Земли и, конечно же, мы с вами погибли бы, задохнувшись в накопившихся неразложенных органических останках.

Ну как тут не удивляться премудрости природы, предусмотревшей все вплоть до разложения останков и нового их запуска в круговорот веществ! Какие можно придумать большие и лучшие чудеса?

Помимо этих двух — самых крупных и самых мелких — организмов, пронизывающих почву, имеется еще промежуточная мезобиота: нематоды, энхитреиды, мельчайшие личинки насекомых и микроартроподы, ногохвостки и клещи. Больше всего нематод. В лесной почве их на каждом квадратном метре кишит до двух миллионов. Питаясь бактериями, микроскопическими почвенными водорослями и корнями растений, они, как и дождевые черви, своими многочисленными ходами разрыхляют почву и улучшают ее аэрацию — доступ кислорода к корням растений, а также проникновение влаги осадков в нижние горизонты почвы.

Живут здесь и крупные млекопитающие — кроты и землеройки. Хотя их часто можно видеть и на поверхности, нужды особой в этом для них нет. И стол и дом — все у них под землей. Кормятся они дождевыми червями и почвенными насекомыми, а дом устраивают сами в подпочвенном грунте. В суровые зимы, особенно если снега выпадет мало, землеройкам приходится худо: лесная подстилка промерзает так, что зверьку, весящему всего 3–8 граммов, конечно же, невозможно проделать в ней множество ходов, чтобы добраться до вмерзших в нее мелких жуков, куколок и личинок. «В такие зимы землеройки много бегают по поверхности снега даже в сильные морозы, подъедая мелкие семена березы, сбитые с ветвей кормившимися чечетками, а ближе к весне ищут на обледеневшем насте вылетевшие из шишек крылатые семена ели и сосны. При оттепелях отяжелевший снег опадает с деревьев вместе с хвоей, сухими веточками и лишаями, увлекая вниз зимующих на деревьях насекомых и их яички. Землеройки пользуются этим и всю зиму пронизывают ходами толщу снега под кронами хвойных деревьев, уничтожая много мелких вредителей леса» (Формозов А. Я. Спутник следопыта. М, 1968, с. 122.).

Крот — тот похитрей, а может быть, поумнее: заготавливает на зиму запасы дождевых червей. На свою беду черви очень живучи, крот и пользуется этим: откусывает у них головки, чтобы они не сбежали, а живучесть оставшейся части обеспечивает кроту питание свежими продуктами, которые он достает из специально устроенных им червяковых складов. Большая протяженность и разветвленность кротовых ходов, их довольно значительный диаметр создают макродренаж и аэрацию почвы. Кроме того, кроты и землеройки в поисках пищи постоянно перемешивают верхние и нижние ее слои, способствуя лучшему обмену минеральных солей, а значит, и улучшают условия питания растений.

В лесную экосистему входит и луговой биогеоценоз. Но если влияние на него леса довольно неплохо изучено, то обратная связь — что дает лесу луг, еще не очень ясна. Точнее, очень неясна. Некоторые специалисты склонны считать луг антагонистом леса. Неверное и скоропалительное — даром что ему века два от роду! — суждение. Прообраз лугов — лесные поляны — ведь зачем-то нужны лесу. Возможно, они выполняют роль тех самых «костров», что создают вертикальные перемещения (впрочем, и горизонтальные тоже) воздуха, так необходимые для испарения влаги и создания тех самых атмосферных условий для выпадения осадков, о которых мы уже говорили в предыдущем разделе.

Конечно, растительность лугов и полян представляет собою довольно устойчивое и дружное сообщество: луговые травы, особенно злаки, тесно переплетаясь корнями, не пустят чужака в свой узкий круг, но ведь лесу много и не надо: достаточно лосю пробить дерновину копытом, кабанам сделать порой, чтобы семена деревьев укоренились и проросли. А там крона даже одного дерева затенит достаточно большую поверхность почвы, чтобы светолюбивые злаки отступили и дали место другим деревьям прорасти. Лес, однако, не делает этого: поляны и луга ему необходимы так же, как и он им.

Мы исходили лес вдоль и поперек, рассмотрели сверху донизу все его основные составляющие (муравейники мы опустили намеренно, слишком широко известна их роль в лесу). Но лес этот — сегодняшний, сейчасный, хоть и живой, но застывший в своем развитии. А ведь в веках ему присуща динамичность. Ударила ли молния, ветер ли свалил уже погибшую сосну — не важно что, но она упала и образовала в верхнем пологе открытый лучам солнца прогал. А три-четыре года спустя вокруг павшего ствола уже густой толпою теснятся маленькие елочки. Если здесь и были проростки сосенок, то елочки попросту не дали этим маленьким неженкам развиться. Впрочем, «неженка» для сосны довольно относительное название. На беднейшей водою, азотом и другими минеральными солями песчаной сыпучей почве она дает сто очков вперед ели и все равно выигрывает — прорастает, развивается, уходит ввысь, тогда как еловые семена даже не проклюнутся. Но в нашем лесу и влаги, и питательных веществ вполне для ели достаточно, вот она и вырвалась вперед, и не одна, а в окружении десятков, а то и сотен своих родных сестер.

Вырасти всем им в могучих красавиц с космами ведьминых волос (кое-кто утверждает, правда, что это борода лешего) лишайника не придется. Слишком мало места и для корней и для кроны освободилось. Постепенно, одна за другою, будут они усыхать, пока не останется одна-единственная, которой и суждено стать красавицей.

Раньше считалось, что это вот отмирание является результатом жестокой конкуренции, подавления слабого сильным в борьбе за жизнь, за место под солнцем. Сейчас, когда мы узнали чуть-чуть больше, такая однозначная версия сходит на нет. Мы знаем, что у многих животных существует так называемый принцип самопожертвования: «Самцы одного выводка индюков (диких. — Авт.) по достижении взрослого возраста остаются в группах по два или три и одновременно ухаживают за самками на общих токовых плодках. С самками, которых эти демонстрации привлекают, спаривается один, наиболее доминантный из всей группы братьев, самец. Другие ему уступают и остаются фактически стерильными… Таким путем они значительно увеличивают совокупную приспособленность» (Меннинг О. Поведение животных. М., 1982, с. 239.).

Если уж такая, по общему мнению, глупейшая птица додумалась, что сообща, пусть даже ценою самопожертвования одних братьев ради другого, легче добиться успеха, то почему бы отказывать в сообразительности умненьким елочкам? Нет, серьезно, вы вправду считаете, что все погибшие елочки — жертвы жестокой красавицы?

Конечно, веских доказательств сознательного самопожертвования елочек (а у индюков оно — сознательное?) у нас нет. Как, впрочем, нет и никаких совершенно ни у кого доказательств жестокого умерщвления бедных сестричек выросшей красавицей. И если у людей может существовать множество этических взглядов на одно и то же явление, то этический принцип Природы един: в первую очередь — сохранение Жизни, во вторую — того или иного вида жизни, в последнюю — сохранение жизни индивида.

Как это ни странно (а может быть, как раз и не странно), но чем более развито сознание живых существ, тем более они подвержены нарушению этого этического принципа Природы. Дельфинья стая, заслышав зов попавшего на мель сородича, спешит ему на помощь и — вся погибает на отмели. Менее интеллектуальные морские существа, рыбы например, получив тревожный сигнал, бросаются во все лопатки (хоть лопаток у них и нет) прочь от опасного места. У первобытных человеческих племен драка своего с чужаком чаще всего перерастала в кровопролитную войну между племенами. Да и давно ли в русских деревнях на ссору двух сорванцов разных сел сбегались с обеих сторон мужики с дрекольем, утюжа и увеча, а иногда и убивая друг друга?

Так что можно считать, что елочки по своей умственной недоразвитости предпочитают густо заселить пригодное для жизни место с тем, чтобы не дать никому, кроме особи своего вида, вырасти единственной красавицей, способной продолжить жизнь вида в веках. Это они укрывают свою единственную от всех напастей и невзгод, от посягательств на ее жизнь всех других видов деревьев ценою своих жизней. Но ведь стоит того!

Постепенно, одна за другой, окончив свой жизненный путь естественным угасанием, выпадут в нашем лесу все сосны. Их места займут елочки. Кстати, жизненная сила ели удивительна. Теневыносливые, они могут и до 80-100 лет расти под сплошным пологом леса. Впрочем, расти — слишком сильно сказано. За сотню лет иная и вырастет-то метра на полтора-два в высоту да нарастит стволик чуть толще большого пальца. Зато дождавшись своего часа, когда над ней небо очистится, стремительно потянется ввысь, раздобреет и станет вполне пышной и высокой красавицей.

Так на смену зрелому смешанному хвойному лесу придет климаксный биогеоценоз ели. И она уже не уступит этого места никому, будет жить и жить, возобновляясь подростом всех тех же елочек.

Пока не случится самое для нее страшное. Сплошная вырубка. Или пожар.

«Все леса подлежат охране от пожаров, незаконных порубок, нарушений установленного порядка лесопользования и других действий, причиняющих вред лесу…»(Основы земельного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 46).

Вообще-то в естественных условиях пожары случаются. Но столь редко, как в наших условиях выигрыш ста тысяч по трамвайному билету. Чаще всего виною его становится человек и более всего «любители природы» — грибники, охотники-непрофессионалы и другие романтики, обожающие провести ночь у костра.

Под охотничьи байки, туристские песни и мечты о полной трехведерной корзине белых грибов ночь проходит быстро. Не успеешь оглянуться, как уже ползет рассвет. Пора, пора! Встать на добычливое место еще до первых проблесков зорьки, рассыпаться по еще сумеречному лесу, чтобы тебя не обскакали другие грибники, не выхватили прямо из-под носу те белые, о которых мечталось, уйти в дальние синие страны, сгибаясь под тяжелым рюкзаком — пока не наступил дневной зной. Скорей, скорей, кто там копается? Да брось ты его, сам погаснет: видишь, еле тлеет!

А тлеть костер может и день и два. Тлея, может поползти дальше и дальше. Или подует небольшой совсем ветерок, взметнет пламя, которое дотянется до сухой травы, до заготовленного и оставшегося лишним сушняка, да просто кинет несколько искр в куст можжевельника.

И — все. Мини-кипарис, окруженный невидимым облаком своих эфирных масел, вспыхнет синим пламенем. Как факел в руке Герострата. Пламя быстро доберется до тонких сухих нижних веточек ближайшей ели, вспыхивающих ничуть не хуже пороха. И пойдет гудеть в еловой хвое, перебрасываясь с одного дерева на другое с неимоверной быстротой. Даже в тихие безветренные дни самый страшный лесной — верховой — пожар распространяется по округе со скоростью сорока километров в час.

Звери и птицы лесные, особенно ближайшие к очагу загорания, не успевают даже оглянуться, как огонь настигает их. Корчатся в огне муравьи и зайцы, ежи и лоси, кабаны и землеройки — все живое, даже быстрокрылые птицы. Они и могли бы улететь, но материнская тревога, материнская любовь, материнское сердце не позволяют им оставить беспомощных птенцов в беде.

Даже те звери и птицы, что были далеко, что загодя почуяли опасность, практически никогда не могут избежать печальной участи. Да, у зайцев, волков, кабанов достаточно быстрый бег, чтобы обогнать пламя. Но — сколько они могут бежать так? Час, два, день, наконец. Пожар может распространяться на сотни и тысячи квадратных километров и неделю, месяц беспрестанно, неумолимо разбегаться со скоростью курьерского поезда. И застигает их, выбившихся из сил, даже самых быстроногих, даже самых выносливых.

Конечно, некоторая часть животных спасается на обширных пространствах болот, в заболоченных поймах рек и ручьев. Но это — только спасение от гибели в огне. В уничтоженных, выжженных местах, где некогда стояли леса, они все равно погибнут. От голода. От холода — потому что укрыться негде. От болезней, набросившихся на ослабленный организм.

Так на месте живого биогеоценоза образуется мертвая гарь. Черные, обуглившиеся деревья лежат на земле вперехлест, одно на другом, так, как застала их смерть. Черные, обуглившиеся стволы, оставшиеся на корню, вздымают к небу обожженные, покалеченные ветви, словно взывают: «За что, Господи?!» Недолго и им стоять — чуть посильнее ветерок и мертвые корни вырвутся из выжженной почвы, свалится дерево на груду мертвых тел своих собратьев.

Все мертво. Не щебечут, не шмыгают птицы: насекомые и растительность сгорели, питаться им нечем, и те, что уцелели, перебрались в другие места. Не бегают, не ползают зверьки и звери. Не шелестит листва, не колышется хвоя.

Бобровые плотины давно разрушились. Бобры, если не погибли в огне, ушли в обильные кормами и водою места. Потому что ручьи и речушки также пересохли: лес уже не задерживает снега, не собирает большую часть осадков.

Высыхают и болотные пространства: ветер, некогда гулявший только над вершинами сосен и елей, теперь сквозит вовсю над землей, выдувает, выгоняет влагу подальше от этих мест. Мелеет озеро. Луга, недавно еще славившиеся пышным разнотравьем, поля, где весело колосились хлеба., оскудели. Окрестные крестьяне чешут в затылках, глядя на небо, клянут треклятую засуху.

Годы и годы, иной раз десяток лет пройдет, прежде чем над мертвой гарью поднимутся первые посланцы Природы, исправляющей содеянное неразумием человека. Взметнет вверх свои розовые пирамидки цветов иван-чай, образуя густые заросли. Разрастется, покроет многие места сплошной темной зеленью крапива, вырастет жесткий, колючий татарник, раскинут свои солнышки одуванчики. Десятки лет будут они удобрять своими телами превращенную пожаром в золу, выгоревшую почву. Разрастется малинник, начнут тянуть свои тонкие живые веточки к солнцу прутики березок, осинок, а на влажных местах — ивняка и ольхи. Запорхают бабочки, зажужжат жуки и шмели. Вновь пронижут всю почву микроорганизмы, нематоды, дождевые черви и улитки.

Появятся птицы и засеют уже удобренную почву семенами различных ягодных растений. Заснуют в траве лесные мыши, зайцы и лоси начнут стричь сверху и снизу густо разросшиеся осинки и ивы.

А спустя сотню лет после пожара, зрелый березово-осиновый лес (с примесью клена, липы, других пород деревьев) будет бережно холить под своим теплым пологом уже изрядно выросшие елочки и сосенки.

А еще век спустя на этом месте вырастет и будет жить тот самый лес, в котором мы с вами уже побывали. Если, конечно, его снова не сожгут, не вырубят. Потому что сплошная рубка только ненамного меньше, чем пожар, приносит лесу бед.

Человеческая память коротка. Беды, которые мы вольно или невольно приносим другим (а в конечном счете и себе, опосредованно), забываются уже через две недели. Что же говорить о двух веках, за которые сменяются несколько человеческих поколений! И снова оставленное тлеющим кострище даже, казалось бы, в самом невинном месте — и говорить не хочется о тех… как бы назвать их помягче? — кретинах, что разжигают костры под густым пологом красавицы-ели, прямо на ее корнях — может превратить живую жизнь в мертвую гарь.

И поэтому, увидев привычный и, по правде сказать, изрядно опостылевший призыв: «Берегите лес!», все же внемлите немудреному совету.

Нет, правда — берегите лес.

«Лица, виновные в:

незаконной порубке и повреждении деревьев и кустарников;

уничтожении или повреждении леса в результате поджога или небрежного обращения с огнем;

нарушении требований пожарной безопасности в лесах;

повреждении леса сточными водами, химическими веществами, промышленными и коммунально-бытовыми выбросами, отходами и отбросами, влекущем его усыхание или заболевание;

уничтожении или повреждении лесных культур…

уничтожении полезной для леса фауны…

несут уголовную, административную или иную ответственность в соответствии с законодательством Союза ССР и союзных республика(Основы земельного законодательства Союза CСP и союзных республик, ст. 50).

Степь

Если взглянуть на Землю откуда-нибудь из Космоса, ну, скажем, с Марса, она будет выглядеть, как раскрашенный детский волчок. Наверху, рядом с осью волчка, белый купол полярных льдов, чуть ниже их — бурая полоса тундры, еще ниже — темная зелень лесов, потом пойдет бледно-зеленая полоска лугов, затем — серебристо-серая степная полоса, желтая кайма пустынь и — снова степное серебро, изумруд лесов, только вместо бурой тундры — сапфир океанов, и в самом низу — алмазные грани Антарктики.

Но это так видно, пока наш волчок быстро вращается. Если же его остановить, вид сразу изменится. Белые полярные купола, конечно, останутся, останутся и бурая, и сапфировая, и зеленая полосы. А вот то, что мы принимали за сплошную серебристую, окажется в виде разорванных пятен. Степи предпочитают жить в самой глубине континентов. Как истые неженки прячутся они здесь и от морозного дыхания полюсов, и от экваториального зноя, а главное от излишней, на их взгляд, влаги морей и океанов. Но неженками их можно назвать, только если смотришь с Марса — не зная, не принимая во внимание жесткости земных внутриконтинентальных климатических условий.

И потому, для того чтобы хотя бы в общих чертах понять, что представляют собою степные биогеоценозы и экосистемы, давайте-ка лучше с небес спустимся на землю.

А условия для жизни растений и животных в степях подчас не только жесткие, но и прямо-таки жестокие. Зимой температура нередко падает до -50° при толщине снежного покрова в 4–5 сантиметров, а летом почва раскаляется до тех же 50°, но уже жары. Но мороз и зной еще полбеды, беда в том, что ни снегами, ни дождями климат степи отнюдь не балует. Вон в лесах Сибири и Русского Севера термометр, бывает, опускается гораздо ниже 50 градусной отметки. Но там растения да и животные тоже надежно укрыты толстенным, в полтора-два метра, пуховым снежным одеялом. Только стволы деревьев покряхтывают в лютую стужу. Покряхтывают, но выдерживают очень низкие, до — 70°, температуры. Но вот когда снежочка чуть-чуть, когда гуляет по просторам пронизывающий все и вся морозный ветер, а почва промерзает насквозь, вот тогда удержать жизнь очень трудно.

Да и летняя жара вовсе не страшна для жизни, если есть достаточно влаги. И среднемесячные и абсолютные максимальные температуры в тех же тропиках гораздо выше, чем в степных зонах, а, посмотрите, как буйно и пышно развивается там и растительность и животный мир. Но вот когда тебе на все про все отпускается за лето 20–30 сантиметров дождевой влаги и росы, хочешь пей одним глотком, хочешь растягивай по 2–3 миллиметра на день, вот тогда жаркое небо с овчинку покажется!

Но и в этих экстремальных условиях существует — развивается, цветет, продолжается в потомках — жизнь. Да еще какая многообразная жизнь!

«В середине апреля помятая физиономия степи, только что очнувшейся от зимнего сна, покрыта тускловатыми лиловыми пятнами прострела. Через одну-две недели степь оживляется и начинает играть золотистыми и голубыми искрами адонисов и гиацинтов. В середине мая она бледнеет. Эту бледность придают ей белые соцветия чины и ветреницы. В июне наступает самая красочная пора в жизни северной степи. Ее нежно-зеленое лоно, еще покрытое незабудковым туманом весенних воспоминаний, увенчивается вызывающе яркими желтыми уборами крестовника, козлобородника, лютиков и первыми предвестниками зрелости — серебристыми плюмажами ковыля. Позднее степь еще и еще раз то белеет от клевера, нивяника, таволги, то синеет от колокольчиков, то розовеет от эспарцета. С середины июля словно уставшая от цветовых эмоций северная красавица тускнеет и только в конце этого самого теплого месяца в году последним криком отчаяния по уходящему лету взрывается багровым пламенем соцветий чемерицы. В августе и сентябре цветущих растений почти нет. Поблекшей, пригнувшейся к земле и затаившейся уходит северная степь в зиму» (Мордкович В. Г. Степные экосистемы. Новосибирск, 1982.), — так поэтически-восторженно воспевает степь в своей в общем-то строго написанной книге сотрудник лаборатории биогеоценологии Сибирского отделения АН СССР В. Г. Мордкович.

Правда, в данном случае он говорит о северном биогеоценозе луговых степей, весьма далеких от тех экстремальных условий, о которых мы рассказали выше. Здесь еще чувствуется умиротворяющее дыхание леса: зимы не такие жестокие, лето не такое палящее, а главное осадков в полтора-два раза больше, да и подпочвенные грунтовые воды ближе к поверхности.

И снова нам, надвинув забрало биогеоценологии и взяв наперевес копье эмоций, придется бросить вызов тем, кто по традиции считает лес и степь смертельными врагами, извечно ведущими беспощадную схватку.

Нет, нет и нет. Ни лес не покушается на степные просторы, ни степь не теснит лесов. Их мирное сосуществование вполне наглядно доказано биогеоценозом лесостепи и саванны, где деревья и большие рощи мирно уживаются со степными травами, располагающимися на обширных пространствах. Уживаются столько же, если не больше тысячелетий, сколько существуют степи на Земле.

Сомнительно и бытующее предположение, что если бы не засушливость климата в степных зонах, лес давным-давно бы «съел» степи. Мы знаем, что лес носит свой климат с собою — аккумулируя осадки, выкачивая мощной корневой системой воду недр, затеняя высокой и густой кроной почву от перегрева и испарений, деревья создают даже в самых засушливых областях вполне приемлемые для своей жизни условия. И если бы действительно в природе существовала экспансия лесов, они бы за десятки тысяч лет не оставили о степях и воспоминаний.

Не менее нелепо предположение и о степной экспансии. Даже в засушливых степях казахстанского Приишимья существуют значительные лесные массивы (о чем, кстати, сторонники гипотезы о климатическом факторе сдерживания распространения лесной растительности старательно забывают). И ни тот, ни иной биогеоценоз не покушается ни на территорию, ни на суверенитет другого.

Словом — степь органичное, полноценное и равноправное естественное образование, ничуть не менее необходимое Природе, чем лес. Нет у нее комплекса неполноценности, а поэтому и экспансионистских планов она не лелеет.

Вот зачем она необходима Природе, сказать трудно. Разве для того, чтобы приучить человека в поте лица добывать хлеб свой, да дать ему надежного и трудолюбивого помощника — лошадь? Но это слишком уж «антропное» предположение похоже на уверенность ребенка, что бабушка существует для того, чтобы приносить ему конфеты.

Не ясно и само происхождение степей. Американские экологи, например, склонны считать, что «исходные прерии Огайо, Индианы и Иллинойса были «пирогенными климаксами» (Одум Ю. Основы экологии. М., 1975, с. 473.), т. е. возникли в результате постоянных пожаров, которые не давали возможности расти деревьям и кустарникам и позволяли жить ежегодно возобновляющимся травам. Но пожары в естественных условиях чрезвычайно редки, а индейцы, до прихода белых на американский континент, оказывали на природу прерий слишком незначительное антропогенное влияние. Выжечь подчистую обширнейшие степные пространства они попросту не могли. Да и делать им это было ни к чему: не дети же, что балуются со спичками на сеновале, не понимая, чем это грозит. А индейцам в прериях пожары грозили прежде всего голодом — если не уничтожая, то уже во всяком случае отгоняя на сотни и сотни километров бизонов и других животных — основной источник питания индейцев. Ну, а кроме того, евроазиатские степи, южноамериканская пампа и другие виды существуют без всяких пожаров и прочих случайных причин.

Более стройна и строга концепция влияния мощных климатических факторов на образование степных зон. Она учитывает влияние на климат множества значительных постоянных природных явлений: устойчивых центров высокого и низкого атмосферного давления и связанных с ними направлений господствующих ветров, уровня солнечной радиации и ее длительности, градиента континентально-сти — удаленности от влажной теплоты океанических вод и других геофизических причин. Однако и эта концепция объясняет скорее факт разделения степного единства на отдельные экосистемы и биогеоценозы, чем проясняет вопрос возникновения степей в природе.

Удивительно и замечательно то, что где бы, на каком бы континенте ни находились степи — в Австралии или Евразии, в Африке или Америке, — все они схожи и по ландшафту, и по стандартному набору составляющих экосистемы — луговых, настоящих, засушливых и сухих степей, и даже, при всем различии видов трав на разных континентах, растительность так поразительно схожа, что, пожалуй, тувинец вполне может почувствовать себя как дома в пампе, а индеец в австралийском даунленде.

Луговая степь, описание которой мы уже приводили, с точки зрения специалистов по степям, вовсе не является настоящей степью. Впрочем и то, что они именуют настоящей, по их мнению, тоже еще не настоящая степь: уж очень много еще, считают они, встречается в ней мезофитов — растений, любящих умеренную влажность. Только при виде засушливых степей душа фанатично влюбленного в степи специалиста приходит в неистовый восторг.

Засушливая степь «характеризуется заметным уменьшением доли участия в степном травостое влаголюбивого разнотравья. Оно образует фон лишь ранней весной в апреле-мае, пользуясь тем достатком влаги, который оставила после себя прослезившаяся зима. В эти дни засушливая степь еще может тягаться по красочности с луговой и настоящей. Она усеяна цветами прострела, ирисов, оносмы, ветреницы, адониса. Чуть позднее цветут шалфей, зопник, вероника и ряд других представителей разнотравья. Однако уже в середине июля они полностью уступают степную сцену ксерофитным дерновинным злакам. Их количество в составе травостоя по сравнению с настоящими, а тем более с луговыми степями возрастает в несколько раз. Важные позиции в засушливой степи занимают украинский ковыль на Восточно-Европейской равнине, ковыль Коржинского и тырса в азиатской части континента. С ковылями соперничают типчак и тонконог. Появляется ксерофильное разнотравье из сложноцветных и маревых. Особенно настойчиво укореняются полыни, грудницы, лапчатки, обладающие глубоко проникающей корневой системой с мощным утолщенным центральным стержнем. Он играет, с одной стороны, роль мощного насоса для подъема влаги с больших глубин, а с другой — сам способен удерживать большие количества дефицитной влаги в своих тканях» (Мордкович В. Г. Цит. соч., с. 34.).

Чем дальше от влажного дыхания леса, океана и морей, чем суше становится климат и почва, тем беднее видовой состав растительности, да и сами травы все реже и реже заполняют пространства земли. Вот засушливую сменяет сухая степь, где нет уже места влаголюбивым мезофитам лугов, да и засухоустойчивые ксерофитные злаки угнетены, прижаты сухим палящим зноем к почве: так им легче сохранить драгоценную влагу. «Характерный элемент растительного покрова сухих степей — так называемое седое распластанное разнотравье. Листья этих растений образуют широкую розетку, тесно прижатую к земле. Бесстебельная лапчатка, холодная полынь, гвоздички, степные вероники, кермеки покрыты густым мехом пушистых волосков, защищающих листья от излишнего испарения дефицитной влаги. Ковыли, гордо развевающие серебристые султаны в засушливых степях, здесь сокращаются до низкорослых ковылков, жмутся к земле и типчаки с тонконогами. В противовес лесу, лугам, даже засушливым степям, где каждый миллиметр почвы ценится на вес жизни, где стоит чуть замешкаться одному растению, как его место займет другое — не зевай! — в сухих, а особенно опустынепиых степях свободной жилплощади более чем достаточно. Столетиями растут отдельными островками на одном и том же месте травы, имея вокруг себя голую, не заселенную никем и ничем, землю. До половины, а в опустьшенной степи и до двух третей земли не занято. Селись, не хочу! Не хотят. Не могут. Тут не до экспансии — лишь бы выжить самим, подготовить под собой почву для потомков. И сделать это надо в кратчайшее время.

Как-то ехал один из нас по казахстанской степи в конце апреля. Впрочем, «ехал» не то слово — наш вездеход буквально плыл прямо по степи среди необозримых просторов, сплошь залитых водою «прослезившейся зимы» (Мордкович В. Г. Цит. соч., с. 35.).

Воды было немного, всего-то на добрую пядь, но разлившись по ровной, как пол, степной поверхности, она создавала впечатление неоглядного, на сотни километров протянувшегося во все стороны спокойного и глубокого озера. Даже тундра с ее избыточной влагой весеннего половодья выглядит куда жизненнее: там хоть холмы и увалы вздымаются над водою, выглядывает кружево веток карликовых березок, по взгоркам шныряют лемминги, песцы, куропатки, а то и полярная сова торчит неподвижным, но вполне живым кульком. Здесь же наблюдалась полнейшая безжизненность, только косые волны в кильватере нашего вездехода расходились широко в стороны, нарушая зеркальную гладь.

Так и осталась бы в памяти степь как безжизненная пустыня, если бы в тот раз не довелось вернуться по той же дороге недели через две. Это было совсем новое, незнакомое место: в удивительно прозрачном воздухе во весь окоем расстилался нежно-изумрудный пышный ковер. Высоко в небе медленно, лениво кружила большая птица — коршун, а может быть, беркут, издалека без бинокля не разберешь. А на большом, диаметром метров в двадцать, приплюснутом пригорке, возведенном сотнями поколений сурков среди плоской степной поверхности, столбом возвышался толстый страж, зорко посматривая и в округе и в небо. Чуть появится опасность — резкий свист оповестит все население сурчиной большой колонии: «Прячься!», и сам страж с поразительным проворством нырнет в нору. Тот, кого тревожный сигнал застает далеко от норы (хотя ни сурки, ни суслики далеко от нор своих в общем-то не отходят), мгновенно распластывается на земле и замирает: даже зорчайшим глазам орла не различить на бурой почве бурую шкурку вжавшегося в землю зверька. А если к норам приближается лиса или корсак, сурки, суслики да и другие грызуны-норники, спешно затыкают основные ходы земляными пробками. Побродит-побродит лисичка, принюхиваясь, не несет ли из какого хода вкусным сурчиным духом, ничего не принюхает, а раскапывать наобум себе дороже станет, да и уйдет не солоно хлебавши в надежде где-нибудь застать врасплох свой обед.

Взмыл в воздух и завис, затрепетал, как подвешенная на резинке игрушечная птичка с крыльями на пружинках, степной жаворонок, залился нескончаемой однообразной и чарующей — так бы и слушал часами! — трелью. Мелкими перебежками, словно солдат под шквальным огнем противника, пригибаясь к земле, спешит по своим делам перепелка. А далеко-далеко, у самого края земли, будто паря над низкими травами, бежит на длинных и сильных ногах дрофа.

Окунувшись в этот полный жизни и движений мир, как-то забываешь, что это сухая степь. Но пройдет еще две недели, и она напомнит сама, что совсем недаром носит это имя.

Под палящим зноем, без капли дождя, выцветет, порыжеет некогда роскошный ковер, грызуны будут выходить питаться только ранним утром да в вечерних сумерках, когда спадет жара, остальное время они проводят в прохладных глубоких норах. Даже мелкие птицы — жаворонки, перепелки и другие на день скрываются в сурчиных и сусликовых норах. Раскаленной, безжизненной, пустынной кажется сухая степь в начале и середине лета.

Только тут начинаешь понимать, почему восточная поэзия столь восторженно воспевает весну. В умеренных широтах, в лесной полосе весна не самое лучшее время года — только преддверие, довольно грязное и холодное преддверие к красочному буйству лета, к теплым, пронизанным мягким солнцем долгим безмятежным дням. И уж настоящая необузданность радостных красок наступает осенью. Недаром Пушкин больше всего любил «в багрец и золото одетые леса», недаром в русской поэзии осенние мотивы преобладают над весенними.

Здесь же весна — единственное красочное время года. И не восхищаться им, не воспевать его просто невозможно. Слишком коротко, а значит, слишком дорого сердцу оно.

К немалому удивлению, в двух шагах от настоящих пустынь, в опустыненной степи, где редкие кустики низких ковылков, типчака, змеевки, ароматных полыней отстоят далеко-далеко друг от друга, где полупустынные кустарники — караганы и спиреи запускают свои корни на многометровую глубину, чтобы добраться до влажного слоя грунта, где обширные солончаки блестят на яростном солнце и только биюргуны, солянки да мощный злак чий осмеливаются поселиться в засоленной земле, в самый разгар лета, в июле — августе начинают зеленеть, цвести, плодоносить эти отважные растения. Отважные. Постоишь минутку с непокрытой головою среди дня — и хорошо, если отделаешься обмороком. Солнечный луч словно лазерный, кажется, так и сверлит макушку. А они в этом пекле целыми днями стоят и укрыться им нечем. Но некогда им падать в обморок — надо жить и делать жизнь. Всего месяц — полтора из целого длинного года отпущено им, чтобы и сами пожили всласть, и дали начало новой жизни.

И они не только сами наслаждаются жизнью, не только продолжают свой род в веках, но и кормят бесчисленное множество животных: от мельчайших жучков-червячков, перерабатывающих и отмершие и живые их листья и корни, до грызунов, птиц (что здесь предпочитают питаться не насекомыми, а более богатыми влагой травами), сайгаков и джейранов, большими стадами и маленькими группами кочующих по степным просторам.

Животные тоже не остаются в долгу: переработанная ими органическая масса, так же как и в лесу, поступает на дальнейшую обработку простейшим, грибам, актиномицетам и бактериям, минерализуется и попадает снова в виде готовых питательных солей к столу растений. Это-то накопленное за десять-одиннадцать месяцев богатство питательных смесей и позволяет травам и кустарникам сухих и опустыненных степей справиться со своей миссией по поддержанию и продлению жизни за столь краткий период. Некому здесь позариться, некому посягнуть на эти богатства: дерновина от дерновины каждого злака отстоит достаточно далеко, а дождей, что обычно вымывают минеральные соли, здесь тоже нет. Может быть, потому так и любят свои степи эти растения, может, потому и ни за что не сменят их на более (с нашей точки зрения) подходящие условия.

Может показаться странным утверждение, что сайгаки и джейраны, поедая побеги и так-то бедной растительности, помогают ей жить. Никакого противоречия здесь нет. Вспомните огороженный от копытных участок сухой степи в Аскании Нова и его гибель от того, что растения сами себя задушили отмирающей массой своих собственных листьев и стеблей, и вам станет ясно, что все животные биоценоза необходимы для его успешного существования. Даже саранча. В оптимальных, конечно, количествах.

Кипит, кишит жизнью и сухая и опустыненная степь. Никакие экстремальные условия не в силах противостоять ей. Напротив, жизнь противостоит им, использует любые условия для своего развития и самоутверждения. К жаре, к сухости воздуха и почвы приспособились не только растения, ковыль например. Его листья имеют гладкую нижнюю поверхность, а верхняя испещрена бороздами или желобками. По бокам ребрышек, разделяющих борозды, располагаются устьица, улавливающие влагу, если она есть. Если же ее долго нет, листья сворачиваются по всей длине в трубочку так, что нижняя часть оказывается снаружи и гладкой своей поверхностью отталкивает жар солнечных лучей. А устьица оказываются внутри своеобразной замкнутой камеры, где скапливается влажный воздух. На это время снижается и интенсивность фотосинтеза растения, его роста и развития, чтобы не истощить и без того мизерные запасы влаги. А как только появилась хотя бы росинка, вновь развернется лист во всю свою ширь.

Вот и животные, в основном насекомые, также приспособили свои организмы к существованию, жизни и деятельности на раскаленной как сквородка земле. Жуки натянули на себя несколько хитиновых одежек (как туркмены и узбеки — ватные халаты, как казахи — бараньи шубы) в защиту от солнечного жара. Многие насекомые, те, что по роду своей службы обязаны находиться на поверхности, запасаются вроде верблюдов жировыми отложениями, которые, в случае нужды, организм путем метаболизма превращает в необходимую ему воду. Вот и попробуй донять таких хоть яростным зноем, хоть жуткой засухой — ничем их не проймешь!

В кругу специалистов степная растительность, степи вообще получили название «леса вверх ногами». Основанием этому послужил тот факт, что травы степей имеют гораздо большую растительную массу под землей в виде широко раскинутых, разветвившихся и глубоко проникающих корней, чем листьевую под поверхностью почвы. Если в луговых и настоящих степях соотношение поверхностной фито-массы к подземной равно 1:10–15, то в засушливых и сухих степях подземная часть больше надпочвенной в 40–50 раз. В лесах, как мы знаем, наоборот, корневая система меньше надземной в десятки раз.

Но не только растительность, но и поведение животных, особенно крупных млекопитающих, в степях по сравнению с лесом резко различается.

Лесные животные — сплошь индивидуалисты. Наиболее крупная социальная формация (конечно, не считая муравьев и пчел) — волчья семья, которую точнее было бы назвать прайдом, поскольку у волков так же, как у львов, семья, в отличие от большинства семей других крупных млекопитающих и птиц, состоит из разновозрастных детенышей и одного-двух близкородственных к супругам взрослых особей. Даже копытные лесной зоны — индивидуалисты, даром что они иногда собираются в группы, а грызуны разве что способны, как бобры в одном водоеме, сосуществовать, но и только. Живут же они каждый в своей хатке или норе, исповедуя принцип: «мой дом — моя крепость».

Не то в степи. Колонии сусликов и сурков организованы в настоящие сообщества. Достаточно демократичные, с отдельными жилищами, но все же неразрывно связанные общностью защиты своих интересов и взаимопомощью. В какой-то мере эти колонии живут по правилам дореволюционной российской деревни, когда каждый бился с нуждой на свой страх и риск, но беда объединяла всех. И уж совсем крупные коллективы представляют собой стада сайгаков.

Открытые пространства вообще предрасполагают к организации животных в крупные сообщества. Что сайгаки в степях, что бизоны в прериях, что антилопы в саваннах, архары на горных альпийских лугах или рыбы в реках, морях, океанах, — все они сбиваются в стада или стаи. Потому что, в отличие от леса, где каждый может спрятаться за дерево или в густом кустарнике и траве, в открытых взору пространствах степей или вод укрыться единичной особи от опасности практически невозможно. Потому-то и жмутся животные, особенно далеко заметные, крупные, друг к другу. Причем опасность грозит не всегда и не только со стороны хищников. Не менее тревожно себя чувствует одиночное животное и в экстремальных условиях климата и стихийных сил природы.

Копытные, как, впрочем, и большинство других животных, не любят кормиться там, где уже поедена и смята трава, остался запах того, кто прошел раньше по этому месту. Поэтому стада на кормежке разбредаются довольно широко. Однако каждая особь обязательно держит в поле зрения своих ближайших соседей, причем соседи эти, как правило, связаны с этой особью узами взаимной симпатии, чтобы не сказать — дружбы. Даже в таком искусственном объединении животных, как стадо коров, где, казалось бы, нет места личным привязанностям, существуют такие узы. Разделив стадо на две части, можно увидеть, что какие-то коровы отнесутся безучастно к разъединению — значит, они попали в ту же половину, где находятся их ближайшие подружки, а иные будут во что бы то ни стало стремиться перебежать в другую половину. Что уж говорить о диких животных, которые имеют полную возможность выбирать себе общество по вкусу и склонностям.

В свою очередь эти компании — так называют группу связанных узами симпатии стадных животных — тяготеют к другим соседним компаниям, и эта-то взаимосвязь организует копытных в единое стадо, объединяющее иной раз 1000, а то и больше тех же сайгаков.

И от яростного зноя и от лютой стужи защищает стадо копытных открытых степных пространств. В калмыцких степях «уже в 8-10 часов овцы начинают собираться небольшими кучками, пряча головы в тени соседей. Позднее они образуют круглые скопления по 80-120 животных, головами к центру» (Баскин Л. М. Олени против волков. М., 1976, с. 87.). Так овцы защищают друг друга от зноя. Как показали специальные измерения, температура внутри таких скоплений на несколько градусов ниже, чем в окружающем воздухе. И наоборот, когда зимою в открытой всем ветрам степи задувает лютый морозный буран, сбившиеся в плотную массу животные согревают друг друга своими телами. Температура внутри такого объединившегося стада гораздо выше, чем снаружи. Постоянно перемещаясь с периферии к центру, отогреваясь там и снова попадая наружу, животные объединенными усилиями сохраняют жизнь каждому члену своего стада.

Как бы ни был тонок снежный покров степи, но и его довольно трудно раскопать, чтобы добраться до корма. Особенно ослабевшим или очень молодым животным. В стаде это проще — уже прорытая более сильным и здоровым товарищем ямка в снегу позволяет с большей легкостью разгрести дальше снег и найти нетронутую траву.

Оказалось, что даже от гнуса — слепней и оводов — защищает животных стадо: в середине его гнус беспокоит копытных гораздо реже, чем снаружи, и тот, кого слишком уж доняли кровососы, всегда может спрятаться, отдохнуть от невыносимо назойливого приставания.

Ну и, конечно же, стадо — отличная защита от нападения хищников. Психология одиночки, который «в поле не воин», заставляющая жертву быстро сдаться на «милость» победителя, сменяется в стаде чувством коллективной безопасности. Бизоны в американских прериях образуют круговую оборону: взрослые и сильные самцы и самки кольцом охватывают молодых и слабых, выставляя в сторону нападающих хищников рога. Попробуй, сунься! Сайгаки наших степей спасаются бегством и — тоже, попробуй, сунься в этот монолит, бешено дробящий копытами землю! Враз затопчут так, что и шкура вдавится в почву. А шкуру свою хищники берегут: новой уже не достанешь. Потому и не суются в стадо, ждут, когда ослабленное болезнью или старостью животное отстанет, выделится из этого монолита.

Но вот что заставляет самок сайгаков и джейранов, как только придет время родить, собираться в одном месте десятками тысяч до тридцати самок на одном гектаре, до сих пор еще не ясно. Предполагают, что такие «родильные дома» существуют в наиболее богатых кормами угодьях, и это так, однако это вовсе не объясняет причин таких многочисленных сборищ только беременных самок, тем более что излишняя плотность животных даже богатые кормами угодья приводит к быстрому оскудению. По-видимому, и здесь существует какая-то специфическая взаимосвязь и взаимопомощь, без которых самки не могут разрешиться от бремени и вырастить детенышей.

Как бы ни была скудна (по сравнению с лесной) растительность, какими бы экстремальными ни были климатические условия, в степях везде и всегда паслись огромные стада копытных. Миллионами насчитывались некогда бизоны в американских прериях, в наших степях сайгаки, джейраны, куланы составляли не меньшие стада. И уже вовсе великое множество грызунов самых различных видов населяло степные просторы. Гармоничное содружество зверей, растений, насекомых, птиц, микроорганизмов и земли на протяжении тысячелетий кормило людей, в том числе и наших предков, самой питательной пищей — мясом диких животных. Потом люди занялись скотоводством, это показалось им более удобным и надежным, чем погоня за дикими стадами, кочующими невесть где на обширных степных просторах, и так или иначе стали сокращать или вовсе уничтожать конкурентов домашнего скота. Но и скотоводы-кочевники не могли нанести степям ни ущерба, ни серьезных повреждений: как только пастбище оскудевало, люди снимались с места и переходили на нетронутые участки, забрасывая надолго, до тех пор пока не восстановится вытравленная скотом растительность. А после люди овладели еще более надежным средством обезопасить себя от всяческих превратностей судьбы — поголовного падежа или угона скота более сильными или ловкими собратьями — начали сеять зерновые культуры.

И пришел конец степям. Луговые и настоящие степи нынче распаханы до последнего клочка. Несколько сотен гектаров, объявленные заповедными в Казацкой и Стрелецкой степях под Курском, в Старобельской степи под Луганском и Хомутовской на Приазовской возвышенности, — вот все, что осталось от тысячекилометровых площадей, да и те вовсе не целинные степи, а находящиеся в стадии восстановления то ли после распашек, то ли после интенсивных выпасов домашнего скота. Даже засушливые степи не миновали такой участи. Заповедник Аскания Нова и еще 350 гектаров (всего-то полтора километра в ширину, да два с лишним в длину) в Казахстане — вот и вся засушливая степь с ее уникальным травостоем. Уникальным и неповторимым.

Зачем ему повторяться? А затем, что не знаем мы еще, какие именно степные травы одарят в будущем человечество новыми сортами зерновых, как одарили они в наши дни людей одной из лучших в мире твердых пшениц.

Да и сухие и опустыненные степи на ладан дышат. Кочующие стада диких копытных, отары и табуны степных кочевников, как уже говорилось, не могли нанести тех глубоких, часто не заживляющихся, ран земле и степной растительности, какие наносят одомашненные отары овец, стада других животных, культивируемых человеком. И человек и домашнее животное далеко от дома или кошары не отходит. И стада выедают, выбивают копытами всю округу так, что растительность, и так-то бьющаяся из последних сил за жизнь, не успевает восстанавливаться.

Этот реквием по степям бесплоден, как, впрочем, и все реквиемы. Как ни жаль уникальной растительности и степных просторов, любой, даже самый фанатичный приверженец степей понимает, что возврата ни луговым, ни настоящим, ни даже засушливым степям уже нет. Человечество ни за что не откажется от интенсивной эксплуатации накопленных за десятки тысяч лет основных степных богатств чернозема и каштановых наиплодороднейших почв. Потому что самую значительную часть мирового урожая хлебов люди получают именно с пашни, находящейся на площадях бывших степей.

Не смогут отказаться люди и от все более интенсивного использования степей как пастбищ — пастбищное животноводство сегодня служит основным источником снабжения человечества мясными продуктами.

Но использование использованию — рознь. При правильном с биогеоценологической точки зрения подходе можно на тех же площадях и пастбищах получать вдвое, втрое больше сельскохозяйственной продукции, в том числе зерна и мяса, чем сейчас, и не наносить никакого ущерба земле и растительности.

Убедительные расчеты и эксперименты советских и зарубежных биогеоценологов и экологов доказывают, что во многих степных регионах будет гораздо выгоднее и продуктивнее содержание диких копытных, нежели домашнего скота. Ибо дикие животные с меньшей затратой ресурсов накапливают большую биомассу, попросту говоря, нагуливают больше мяса, чем домашние. При современной же технике главная загвоздка в использовании диких животных — сбор продукции, которая собственно и заставила человека одомашнить скот, решается сравнительно просто. Зато не надо держать великую армию пастухов и связанных с их работой и обслуживанием специалистов и рабочих. Зато и степи будут целы, и люди сыты.

Поскольку биогеоценозы степей сменились ныне агроценозом пахотных земель, появилась не только возможность, но и необходимость человеческого вмешательства в дело управления этими искусственными природными комплексами.

С созданием агроценоза в зоне степей, по-видимому, пришла пора подумать и об изменении климатического статуса. Коренном изменении, которого не может дать никакое обводнение засушливых районов водами северных рек. Мало того, что их поворот к югу грозит многими и серьезными опасностями ухудшения климатических условий, сама по себе ирригация при огромной дороговизне устройства и содержания системы даст сравнительно небольшой выигрыш. Если не даст в конечном счете проигрыш за счет засоления почв на огромных площадях. Во всяком случае, специалисты от этого «поперечного» проекта ничего хорошего не ждут.

А может быть, стоит все-таки решить проблему «по диагонали» — с использованием естественных свойств биогеоценозов? А именно, создания в степях повсеместно разветвленной системы лесозащитных полос. Стоить это будет, по-видимому, ничуть не больше, чем поворот северных рек, зато проблема решается кардинально и глобально. В первые два десятка лет лесозащитные полосы будут действовать как щиты снегозадержания и экономного распределения весенней влаги на окружающие поля. Известно, что поля, окруженные лесозащитными полосами, дают вдвое большие урожаи зерновых, чем голые. Одна эта прибавка окупит все расходы.

В последующие годы за счет неизбежного влияния лесных полос на выравнивание температур почвы как зимою, так и летом неминуемо произойдет и смягчение климатических условий степных зон. Не так страшен, да и не так уж мощен будет Сибирский антициклон — его жестокие ветры будут пролетать над вершинами деревьев, не выдувая, не вымораживая почву. Впрочем, и жестокость ветров намного снизится за счет ослабления самого высокого давления. А даваемая деревьями тень и снабжение сэкономленной влагой почвы летом ослабит и эффект «костра» степных земель, следовательно, сюда сможет проникать больше влажного воздуха, чем нынче.

Все это вместе взятое позволит получить такое количество равномерно распределенной по полям влаги, какого не даст никакая ирригационная система. А главное, лесозащитная система будет работать на урожай века, постепенно смягчая климат. И степные растения в этом случае смогут двинуться в наступление на граничащую со степями пустыню. Не заказано такое наступление и людям, нуждающимся в расширении пахотных и пастбищных угодий.

Люди уже давным-давно мечтают о создании на обширных пахотных полях нечто вроде тепличных условий, что создаются в оранжереях. Лес, и только он, может стать такой оранжереей для полей, прикрывая их своими стволами со всех сторон, а вершинами — сверху, создавая в окруженном им квадрате оптимальный микроклимат для роста и созревания культурных растений. А птицы, что неминуемо поселятся на деревьях, станут отличными помощниками в деле истребления насекомых, так и зарящихся на сладкие хлеба.

Конечно, это грандиозная задача — покрыть сетью лесозащитных полос всю ширь степей. Но уж если в пятидесятых годах мы смогли за считанные месяцы распахать сотни тысяч гектаров целины, то в наши дни создание лесополос потребует и меньших усилий, и меньших затрат. Сегодня большинство тех распаханных гектаров не могут давать ни высоких, ни устойчивых урожаев: в иные годы дай бог собрать хотя бы то, что посеяно. По причинам той жесткости климата, о которой мы уже говорили. И давно уже пора не столько думать, сколько делать все возможное, чтобы устранить не следствие, но причину неурожаев.

Тем более, что такой опыт у нас есть. В начале 50-х годов, хоть и проведены были лесопосадки без серьезных биогеоценологических обоснований, хоть и велись скорее на уровне энтузиазма, а не как серьезное общегосударственное строительство новых климатических условий, все же дали, дают и будут давать большой довесок к караваю урожая.

А если провести эти работы как серьезную государственную акцию, с тем же размахом и деловитостью, с какой сооружаем гидроэлектростанции, строили БАМ, поднимали целину или возводили пресловутые животноводческие комплексы — отдача будет многократной. Во всяком случае, вступая в XXI век, мы будем уверены, что создали многовековой резерв повышения урожайности и тем самым обеспечили прирост продуктов питания для увеличивающегося населения страны.

Тем более, что рабочая сила — исполнители этой грандиозной акции есть. Те самые полеводы и механизаторы, что, закончив осеннюю уборку, вполне могут переключить свои силы на лесопосадку. Надо только снабдить их точными, научно обоснованными по каждому региону, по каждому колхозу и совхозу разработанными планами, где, как, что сажать. Но это уже дело биогеоценологов и специалистов других наук, в том числе лесоводов.

Конечно, гораздо эффективнее придумать фантастическую чудо-машину, которая по щучьему велению, по мановению руки, нажавшей кнопку, привела бы к нужному полю тучку и приказала вылить из нее ровно столько бочек влаги, сколько этому полю нужно в данный момент. Но как ни изощряются фантасты, а чудо-машины нет как нет. И не будет. И не нужна, вредна она. Ибо тучку придется уводить откуда-то, где тоже нужен дождь.

В данном же случае создается еще большее чудо — искусственный биогеоценоз, совершенно естественно и без всякого ущерба для сложившегося равновесия природных процессов изменяющий климат в желательном для человека направлении. Ведь именно климатические условия, а не вода, не другие какие-то следствия — основной лимитирующий фактор развития степных агроценозов, основная причина неустойчивой урожайности полей.

Именно это может стать воплощением извечной мечты человечества — регулирование и управление, казалось бы, неподвластными силами Природы. Не наперекор, не вопреки ее законам, нарушение которых всегда выходит боком самому человеку, а в полном соответствии с установленными Природой правилами игры, которые мы наконец-то начинаем понимать.

Будет ласковый дождь

ЛОНДОН. На английскую природу наступает коварный и безжалостный враг — «кислотные дожди». В опубликованном здесь докладе министерства по вопросам окружающей среды, в течение двух лет изучавшего это явление, звучит тревога по поводу возрастающего выпадения вместе с осадками на поля, леса и озера страны сернокислотных дождей.

Образуясь в атмосфере после сжигания угля и некоторых других видов топлива, они наносят непоправимый ущерб природе. В отдельных районах страны до двух третей хвойных деревьев пострадало от «кислотных дождей».

(Правда, 1988)

МОСКВА. Ежегодно в атмосферу Москвы выбрасывается почти два с половиной миллиона тонн различных вредных веществ, которых насчитывается свыше двухсот видов.

(«Труд» 1988 г.)

ЕРЕВАН. «Я считал о Лондоне, а мне казалось, что автор имел в виду Ереван».

(Зорин Болаян, соб. корр. «Литературной газеты»?)

АЛМА-АТА. Вывод специалистов в результате почти десятилетних исследований однозначен: состояние здоровья людей находится в прямой зависимости от уровня загрязненности воздушного бассейна… В наиболее загрязненной зоне в 1,5 раза возросла заболеваемость органов дыхания, в 4,3 раза чаще сюда мчится «скорая», чтобы забрать больного с гипертоническим кризом, почти вдвое больше здесь перенесших инфаркты.

(Медицинская газета, 1988)

«Как мне жаль ребятишек всего мира, которые с непокрытой головой бегают под летним дождем».

(Академик А. И. Берг)

Воздух нужен нам как… воздух. Это не тавтология и даже не столько намек на известную поговорку, выражающую насущнейшую необходимость, сколько констатация факта. Как это ни странно, до последнего времени, несмотря на упомянутую старинную поговорку, люди не подозревали, насколько необходим для них, как и практически для всех существующих на Земле живых существ, именно естественный чистый природный воздух. (И вновь — в последнем выражении нет никакой таврологии и слово «естественный» означает «полученный не искусственным путем смешения известных в природе атмосферных газов»).

Только начав готовить космонавтов в дальние и длительные космические полеты, проводя испытания в условиях герметичной кабины, имитирующей кабину межпланетного корабля, изолированного от земной атмосферы, поняли наконец, да и то далеко еще не полностью, эту насущную необходимость именно в том газовом составе воздуха, который существует в земной природе.

Конечно, еще задолго до этого было известно, что без воздуха человеческий организм не может прожить и пяти минут, что три минуты спустя после того, как кровь перестает поставлять кислород организму, умирают клетки мозга. И часто бывает так, что врачи делают чудо, оживляя умершее тело, и человек живет, но он уже не человек и даже не просто животное. Слишком поздно пришла помощь, клетки мозга умерли, и чудо превратилось в чудовище. Но в общем-то при этом считалось, что природный воздух всегда можно заменить, скажем, искусственно вырабатываемым кислородом и большой беды от этого не будет. Даже, наоборот, будет лучше, поскольку больным в тяжелейшем состоянии помогает выжить дыхание из кислородных подушек.

Все оказалось не так, когда начались длительные эксперименты с участием добровольцев. «Если непрерывно, в течение многих часов, дышать чистым кислородом при обычном атмосферном или повышенном давлении, то развиваются признаки кислородного отравления, — пишет профессор В. И. Яздовский. — Появляются загрудинные боли, кашель, нарушения сердечной деятельности. Если не принять срочных лечебных мер и не извлечь организм из подобной кислородной среды, развивается отек легких, который может привести к гибели человека» (Яздовский В. И. Искусственная биосфера. М., 1987, с. 40.). Научными исследованиями установлено, что уж коли нельзя по каким-то причинам иметь в составе вдыхаемого воздуха нормальный природный процент содержания кислорода, то он ни в коем случае не должен превышать естественное соотношение более чем вдвое. И в то же время «без специальной тренировки, — говорится там же, — человек начинает испытывать признаки кислородной недостаточности уже при снижении парциального давления кислорода во вдыхаемом воздухе на 15–20 процентов» (Яздовский В. И. Цит., соч., с.40.), а потому «нижней границей допустимой концентрации кислорода в искусственной атмосфере кабины космических кораблей нужно считать концентрацию естественной земной атмосферы на уровне моря».

Но уровень концентрации кислорода — только один из лимитирующих факторов. Не менее, по-видимому, важно и его, и других составляющих воздух компонентов биогенное происхождение. В одном из экспериментов люди находились в кабине в дискомфортных условиях: температура повышенная, постоянный шум на пределе человеческой выносливости, небольшие дозы радиации. Но пока в кабину подавали свежий земной воздух, испытатели чувствовали себя неплохо. А как только подача свежего воздуха прекратилась, то, хотя, по всем расчетам, в кабине сохранялось вполне достаточное его количество для дыхания находящихся в ней людей и дискомфортные условия были исключены, испытатели почувствовали себя значительно хуже. Все жаловались на вялость, снижение тонуса и работоспособности. Этот лее феномен был отмечен и несколько раньше, в конце 50-х годов, когда с целью создать оптимальные условия для работы точного оборудования, в том числе текстильных и трикотажных производств, начали увлекаться созданием промышленных зданий без окон. Мощные кондиционеры производили, казалось бы, идеальные условия и для технологического оборудования, и для людей — ни пылинки в воздухе, постоянный уровень тепла и влажности, никаких сквозняков, — но люди в этих идеальных условиях болели значительно чаще, а производительность их труда была гораздо ниже, чем на обычных фабриках и заводах со всеми их неудобствами и сквозняками. Тогда это посчитали следствием клаустрофобии (боязнь закрытых пространств (прим. ред.).) и прочих чисто психологических факторов или накоплением выдыхаемой окиси углерода. Предкосмические исследования и эксперименты показали, что это не так.

Психологические факторы были исключены, поскольку испытуемым не сообщалось ни целей эксперимента, ни время и факт выключения притока свежего воздуха. Они только отмечали свое состояние и его изменение в дневниках. Виною тому и окись углерода быть не могла — приборы отмечали нормальную концентрацию углекислоты на уровне дыхания испытателей. Причиной снижения жизненного тонуса и работоспособности людей, как выяснилось, были многие, не очень пока еще известные (и известные тоже), газообразные выделения, которые выдыхаются и испаряются человеческим организмом в процессе жизнедеятельности, и в неменьшей мере отсутствие постоянного поступления в воздух кабины тех неуловимых, пока еще неведомых частиц веществ, которые выделяются в воздух растениями, животными, почвой и которые, как это показал задолго до того академик Н. Г. Холодный, назвавший эти частицы «атмо-витаминами», совершенно необходимы для нормального существования живых существ вообще и человека в частности.

Такие удивительные свойства естественного воздуха можно объяснить гораздо короче: тем, что он биогеиен — происходит или переработан в процессе жизнедеятельности растений и животных.

Атмосфера, как мы уже говорили, обязана своим существованием (во всяком случае в нынешнем своем составе) и стабильностью живому веществу.

На заре своего зарождения Жизнь вполне серьезно и основательно ставила перед собой знаменитый гамлетовский вопрос, интерпретировав его так: «бродить или не бродить?» И если бы Жизнь решила, что ей больше всего подходит существование, которое выражается формулой «жизнь для жизни», она скорее всего сказала бы «бродить»! Ибо реакция брожения проста и не требует особых затрат энергии. Полеживай себе да пухни как на дрожжах — кстати, именно дрожжи и некоторые другие существа выбрали себе именно эту простейшую форму. Но то, что просто, не всегда гениально. Чаще всего простота и непритязательность — неумение, нежелание или невозможность развиваться. А это всегда приводит в тупик. Брожение означало расширение по горизонтали, захвата и переработки все новых и новых порций пищи, какая бы она ни была, деление на все новые и новые, как две капли воды друг на друга похожие существа, а на самом деле все те же самые, что и первая, давшая жизнь всему этому месиву, клетки.

В конечном счете — все на свете кончено. Иссякли бы, сколько бы их там ни было, все питательные вещества, пригодные для ленивой, неактивной жизни. И Жизнь на Земле пришла бы к концу.

И когда Жизнь увидела эту пропасть, то ужаснулась. Она поняла, что жить бесконечно можно лишь на основе творческого созидания, что лишь активное существование позволит ей развиваться настолько, что она сможет не только потреблять исчезающий неумолимо с каждым ее поколением продукт, но и воссоздавать его вновь и вновь, и так до бесконечности.

Неизвестно, существовала ли эта дилемма на самом деле или живое вещество начало сразу же использовать оба пути. Зато известно достаточно хорошо, что первожизнь развивалась в анаэробных, бескислородных, условиях и перерабатывала метан, углекислоту, цианистые соединения и прочие ядовитейшие для нынешних живых существ газы первобытной атмосферы в азот и кислород — основные составляющие нашего воздуха и основу живого вещества. Ибо входят они непременной частью в обязательный состав каждой из 22 аминокислот, образующих белки наряду с углеродом и водородом.

Можно с полным правом сказать, что живое вещество с первых же моментов своего существования начало активно преобразовывать окружающую среду для того, чтобы обеспечить беспредельный простор для своего не только размножения, но и главным образом развития, усложнения — того, что мы называем прогрессом. И так это ловко у него получилось, что в конечном счете образовался совершенно уникальный, именно тот единственный, какой нужен для развития жизни в бесконечных вариантах в беспредельные времена, постоянно потребляемый живыми существами и ими же возобновляемый состав воздуха. И самое удивительное заключается в том, что без этого, созданного сотни миллионов лет назад живыми организмами — как мы уже знаем, это были сине-зеленые водоросли — состава земной атмосферы нынешняя жизнь не смогла бы развиваться так вольготно, а без нынешней жизни, главным образом растительной, этот состав, в свою очередь, тоже существовать бы не смог. В сущности — атмосфера, как, впрочем, и почва, это тот дом, который построила для себя на Земле Жизнь. И не только построила, но и, как заботливый хозяин, постоянно поддерживает в том великолепном состоянии, какой был снову. И если бы живое исчезло вдруг с лица Земли, ее лик сделался бы совершенно иным: почва пропала бы вовсе, а воздух совершенно изменил бы свой уникальный состав.

И если людям, осваивая новую планету, придется создавать искусственно атмосферу, то ничего лучшего для нормального существования и развития жизни, чем нынешний состав воздуха, придумать они не смогут. Не только потому, что живые существа привыкли, приспособились к этой смеси, но прежде всего оттого, что более эффективного соединения самых необходимейших для жизни газов создать невозможно.

По самому своему существу кислород — очень активное вещество. Он в своем свободном состоянии стремится вступать в соединения практически со всеми другими веществами. Даже неприступное золото в конце концов уступает его настойчивому стремлению. Потому-то и выбран он живым веществом в качестве главного сообщника для извлечения энергии из питательных веществ. Но не только поэтому. Еще и из-за того, что для организма реакция окисления энергетически гораздо выгоднее, нежели реакция восстановления одного и того же количества одного и того же вещества. Так, аэробные организмы из одного моля глюкозы при помощи кислорода добывают 686 килокалорий тепла, а анаэробы, скажем, при брожении используя процесс восстановления — отщепления от той же глюкозы водорода, — всего только 50 ккал. Именно такой 14-кратный энергетический выигрыш и позволил аэробам быстрее и свободнее двигаться в поисках жизненного пространства и более питательной пищи, она, в свою очередь, увеличивала запасы жизненной энергии, которая теперь уже не полностью расходовалась на первостепенные жизненные процессы — поиски питания, поддержания равновесных отношений со средой, размножения и т. п., — но и накапливалась в организме. Избыток энергии, как известно, всегда ищет выхода. И аэробы расходуют его на внеутилитарный поиск — то, что можно назвать игрой. В процессе игры приобретаются новые навыки, происходит обучение и осуществляется познание совершенно иных (по отношению к необходимым первостепенным) обстоятельств и сведений. Эти познания (не обязательно на уровне сознания) наследуются потомством от родителей, увеличиваются, накапливаясь от поколения к поколению, и таким образом идет то вертикальное развитие живого вещества, которое практически недостижимо для анаэробных организмов.

Причем наиболее энергетически выгодно потреблять именно атмосферный кислород. «Водная среда неблагоприятна для существования организмов с высокой интенсивностью окислительных процессов. Какой бы степени совершенства ни достигал орган водного дыхания, он не смог бы обеспечить развития высших форм жизни, которым свойственно постоянство температуры тела за счет интенсивного обмена веществ», — пишет доктор медицинских наук Н. А. Агаджнян в книге «Человек и биосфера» (Агаджнян Н. А. Человек и биосфера. М., 1986, с. 23.).

Почему? Вот простое объяснение. Если в 1 литре воды растворено не более 10 см^3 кислорода, то в атмосферном воздухе его содержится 210 см^3 на 1 литр.

Человек при усиленной мышечной работе может потреблять до 6 литров кислорода в минуту. Для этого через его легкие должно пройти около 120 литров воздуха, а в разреженной атмосфере еще больше. Если бы существовал аналогичный организм с водным дыханием, то через его жабры должно было бы пройти до 2 тысяч литров воды, и это — в одну минуту!

Ну как тут еще раз не поклониться, не поблагодарить все ту же сине-зеленую за то, что она с такой точностью выбрала и наиболее активный из газов и насытила им атмосферу именно в том количестве и соотношении к остальным газам (как мы увидим, также выбранных не случайно, а со знанием того, что именно понадобится «как воздух» ее потомкам), какое необходимо для наиболее полного развития с наименьшими энергетическими затратами живых организмов! И, согласитесь, невозможно себе представить, что точность эта произошла случайно и организмы только использовали, приспособились к этой случайности.

Как говорится, наши пороки суть продолжение наших достоинств. И высокие достоинства кислорода полностью подчиняются этому правилу, переходя в такие пороки, какими мы, к счастью, обладать никогда не будем. Представить себе, что было бы, если бы вся атмосфера Земли состояла из одного кислорода, вполне можно. Для этого достаточно внести в чисто кислородную среду железную полоску и поджечь ее. Железо вспыхнет, как магний, и сгорит. Такая же участь ожидала бы не только все живое, но и практически почти все породы Земли, находящиеся в непосредственном соприкосновении с чистокислородной атмосферой (дальнейшему сгоранию подземных уж недр помешало бы разбавление кислорода продуктами горения).

Для того чтобы такого не случилось, чтобы достоинства этого газа не перешли в его пороки, природа мудро остановила бурную деятельность сине-зеленых водорослей от чрезмерного воспроизводства кислорода из первобытной атмосферы, определив разумную квоту: одну пятую (точнее, около 21 процента) от общего объема воздуха. А для того чтобы он как-нибудь ненароком где-то не выделился в чистом виде и не наделал бы бед, к каждому атому кислорода приставлена стража из четырех (78 процентов объема) атомов малоактивного азота и в помощь этой страже придана малочисленная (около одного процента объема), но чрезвычайно стойкая и надежная гвардия из атомов совсем уж инертного аргона. Выбран аргон отнюдь не случайно (если выбран, конечно). Из всех инертных газов его растворимость в воде соответствует растворимости кислорода, и потому аргон способен сопровождать и удерживать своего подопечного от возможных эксцессов буквально повсюду. Впрочем, это скорее не стража, а мудрые дядьки-воспитатели, удерживающие слишком шустрого и озорного мальчишку от неблаговидных поступков. Запрет на свободу действий распространяется только на всяческие пакостные дела, добрые же свершить: активно помогать осуществлять жизненно важные процессы, поддерживать горение (где бы мы были без огня первобытного костра и топок ТЭЦ?) и т. д. и т. п. — это, пожалуйста, отпускают с удовольствием. Или, уж во всяком случае — без какого-либо сопротивления.

Возможно, и в теме гемоглобина четыре атома азота порфиринового кольца служат не только для связывания атома железа, но и для нейтрализации активных свойств молекулярного кислорода во время транспортировки его по кровотоку к клеткам организма животных.

Удивительно, что кислородная квота в земной атмосфере как раз соответствует оптимальному уровню. Было бы его больше, как мы знаем, неприятностей не оберешься — даже чайку не вскипятишь (разве что в огнеупорном чайнике), было бы меньше — развитие жизни было бы затруднено. Большинство позвоночных животных не может жить на высотах более 2000 метров потому, что количества кислорода там на 25 процентов меньше, чем на поверхностях, не слишком возвышающихся над уровнем моря.

И еще достойно удивления то, что атмосфера сохраняет на протяжении миллионов лет постоянный баланс: сколько потребляется живыми существами, столько и воспроизводится, поступает в атмосферу от растительности Земли.

Азот, как мы уже знаем, не только стране атмосферного кислорода, он к тому же еще и одна из главных основ живого вещества — в сущности, того, без чего жизнь не могла бы существовать — белка. Непосредственно из воздуха ни животные, ни растения (кроме некоторых малочисленных — открыто всего несколько видов — азотфиксирующих бактерий) усвоить его не могут и в этом кое-кто склонен видеть вопиющую непредусмотрительность природы.

Ох, как они ошибаются! Напротив, можно только с восхищением изумиться мудрейшей предусмотрительности, поставившей этот, по-видимому, единственный лимитирующий фактор на пути безграничного стремления к размножению живого вещества. Если бы растения свободно усваивали азот из воздуха, возможно, что давно бы наступил конец света, а, может быть, во всяком случае для нас, и не начинался бы. Ибо безудержно размножаясь, они бы заполонили сплошным, высотою чуть ли не с Останкинскую телебашню, покровом не только сушу, но и море и океаны, превратив их в верховые болота. Не говоря уж о катастрофической для всей биосферы потере равновесного состояния между атмосферой, гидросферой и литосферой, а следовательно, гибели всего живого, только и могущего существовать в относительно стабильных условиях, но даже просто в таких сверхджунглях громоздящихся одно на другое растений (почва потеряла бы основное свое значение — питать растительность азотистыми и минеральными веществами) животные, а вместе с ними и мы существовать не смогли бы. Поэтому слава природе, наложившей строгий запрет на свободное усваивание атмосферного азота, выдающей его в оптимальном количестве посредством грозовых разрядов и малого, но, по-видимому, вполне достаточного числа видов фиксирующих азот воздуха и снабжающих им растения бактерий. Мало того, чтобы предотвратить даже локальное апокалипсическое размножение растительности, существуют и микроорганизмы, которые денитрифицируют почву, восстанавливая нитраты, которые улетучиваются в атмосферу. Так основной фонд мирового азота сохраняется в той стабильности, которая и обеспечивает безграничное уже не размножение, а развитие и обновление жизни, по-видимому, главную цель ее существования.

Ибо жизнь — это постоянное обновление и развитие. И на уровне видов, и на уровне популяций, и на уровне поколений, и на уровне клеток. В любом живом организме, в его клетках идет непрерывный процесс разрушения белков и одновременное их воспроизводство. Растения синтезируют аминокислоты с обязательным присутствием азота, объединяют аминокислоты в растительные белки, которые в пищеварительном тракте поедающих их животных вновь распадаются на аминокислоты, служащие основным строительным материалом для созидания животных белков клеток и всего, таким образом, организма. А поскольку плотоядные животные получают белки уже животного происхождения, это позволяет им иметь более высокий уровень энергетических ресурсов. Вот почему хищники имеют более быструю реакцию, большую выносливость и сообразительность, чем травоядные.

Третий важнейший для живых организмов компонент воздуха — углекислый газ. Количество его в составе атмосферы мизерно — всего три сотых процента от общего объема. Но мал золотник, да дорог. Значение именно атмосферного углерода огромно. И не только для растений, для которых он является основой питания и синтеза белков, других жизненно важных процессов. Опосредованно, через пищевые цепи, атмосферный углерод вместе с белками, сахарами, жирами попадает и в организм животных, где опять же становится основой всех без исключения процессов жизнедеятельности. О том, какое место занимает углерод в нашей жизни, говорит хотя бы тот факт, что в человеческом теле его содержится 15–20 килограммов в зависимости от веса человека, а в долевом отношении — 23 процента. И в то же время, несмотря на столь большую массу, достаточно лишь незначительного понижения или повышения содержания углерода по сравнению с нормой для данного организма, чтобы человек почувствовал себя плохо.

Дело в том, что углерод в составе углеводов организма является самым мобильным энергетическим ресурсом. В стрессовых состояниях — эмоциональном возбуждении, тяжелых или экстренных мышечных усилиях и пр., когда организм нуждается в дополнительных и стремительно нарастающих затратах энергии, из резервного хранилища — депо печени — начинает поступать запасенный на эти «пожарные случаи» гликоген — фосфорилированная глюкоза. Способность углеводов к быстрому распаду и окислению — отдаче необходимой энергии и используется в полной мере в этих состояниях. А поскольку, как утверждает Г. Селье, жизнь — это непрерывная цепь стрессов самого разнообразного характера, ворота депо печени то и дело пропускают все новые и новые экстренные составы гликогена, несущие углерод к тем участкам организма, где они невзначай понадобились. И если депо вдруг опустеет, мигом снижается уровень сахара в крови и в результате этого начинается мышечная слабость, кожа бледнеет, тело пробивает холодный пот, температура падает, ослабевает деятельность сердца. Если в это время не ввести быстро глюкозу или не съесть хотя бы кусочек сахара, как говорят врачи, возможен летальный исход.

Отдавший свою энергию, окислившийся в CO_2 углерод выдыхается в атмосферу, откуда снова извлеченный растениями опять начинает, пройдя по пищевым цепям, свою созидательную работу. Наш организм каждый день получает с пищей 300 граммов чистого углерода, а с воздухом — всего 3,7 грамма, содержащихся в 6,9 литра вдыхаемого углекислого газа, растворенного в атмосфере.

Громадна роль углерода и в синтезе аминокислот. Наравне с азотом (количественно, правда, углерода в подавляющем большинстве аминокислот гораздо больше, но это тот случай, когда количественное соотношение ничего не значит), он является основой белков. В сущности, для создания аминокислот всего и требуется что азот, углерод да вода. Из этих-то простых веществ (да еще в трех аминокислотах содержится сера) и собрано все многообразие сложных белков, скажем, молекулы ДНК, несущей информацию, какой позавидует и многотонная ЭВМ — описание каждой из миллиардов и сотен миллиардов (только в коре головного мозга, по новейшим данным, содержится 50 миллиардов нейронов!) клеток нашего организма, порядка их размножения в пространстве, их состава и протекающих в них биохимических процессов, И хотя, как каждый солдат знает свой маневр, так и каждая клетка знает, что ей делать, но это знание каждой клетке передала одна-единственная ДНК зародышевой клетки. И если учесть, что молекула ДНК состоит всего из, примерно, 10 миллионов атомов, а информации она несет порядков на десять (если не выше) больше, то окажется, что каждый атом азота, углерода, кислорода, водорода и в трех случаях — серы содержит миллиарды и миллиарды бит информации. А отсюда следует, что в живом организме эти простые природные элементы находятся в ином физическом состоянии, нежели в косном.

Но хотя углерод и содержащая его углекислота и являются таким необходимым и замечательным продуктом природы, все же излишнее содержание его в атмосфере более чем нежелательно. Судите сами: с 1900 года по наши дни в результате буйного роста промышленности и транспорта количество углекислого газа в составе воздуха увеличилось на три тысячных процента. Малость, о которой, казалось бы, и говорить не стоит. Но ученые мира бьют тревогу: из-за этого температура атмосферы повысилась на полтора градуса, поскольку повышенное содержание углекислого газа снизило проницаемость атмосферы, а значит, и теплоотдачу Земли в космическое пространство. В результате началось таяние горных ледников и ледяных шапок планеты на полюсах. Если уровень концентрации углекислого газа будет расти и дальше такими темпами — а перспективы развития промышленности и транспорта не позволяют надеяться на снижение этих темпов, — то в результате дальнейшего повышения температуры уже к середине будущего века начнется бурное, необратимое таяние ледяных полей Гренландии, Северного Ледовитого океана, Антарктики. По подсчетам ученых, уровень Мирового океана в этом случае поднимется на 80 метров и не только прибрежные города и села, но и континентальные долины будут покрыты 10-20-метровым, а то и высотою в десятиэтажный дом, слоем воды. Кроме того, увеличение концентрации углекислоты в атмосфере делает ее прозрачной для убийственного живому организму жесткого ультрафиолетового излучения Солнца в рентгеновском диапазоне. И спрятаться от него живым существам будет некуда.

Это вовсе не те нежные и ласковые ультрафиолетовые лучи утреннего солнца, которые оказывают оздоровляющее воздействие на организм человека, придают красоту загоревшему телу и используются для излечения всяческих недугов — нет, это как раз те самые лучи, от которых рентгенологи и прочие работники, имеющие отношение к излучающей аппаратуре, прячутся за толстенным свинцовым экраном, призванным поглощать эти лучи, прячутся, не всегда успешно, заболевая страшной лучевой болезнью.

Дело в том, что жесткие космические излучения в рентгеновском диапазоне состоят из частиц высоких энергий, которые нечувствительно для организма, пронизывая биологическую ткань живого существа и сталкиваясь с ее атомами, передают свою избыточную энергию этим атомам, электроны которых или выходят на более высокий энергетический уровень (в физике такие атомы называют возбужденными), или и совсем вылетают со своих орбит, превращая атомы в ионизированные. Нарушение стабильности физического состояния атомов биологической ткани приводит к нарушению нормальных процессов биохимических реакций, разрушая тот тончайший и точнейший механизм взаимодействия всех без исключения органов клетки, который и является основой ее существования и, собственно говоря, самой ее жизни.

Возбуждение или ионизация даже всего одного из, примерно, 10 миллионов атомов ДНК клетки приводит к гибели всей клетки во время деления или гибельным уродствам мутаций. Не менее страшны последствия и нарушения биологических мембран других клеточных органов — лизосом и митохондрий. В первом случае в цитоплазму выливаются ферменты, разрушающие клеточные структуры, во втором — нарушаются процессы дыхания клетки и ее энергетики, поскольку митохондрии производят, так сказать, «миниаккумуляторы» клеточной энергии — АТФ. По всему по этому поражение радиоактивным излучением всего только одной десятимиллионной доли атомов того или иного организма становится смертельной дозой радиации.

Не стоит думать, что меньшая доза (конечно, если она не очень незначительна) не наносит разрушений организму. В первую очередь в нем поражаются клетки органов кроветворения — костного мозга, селезенки, лимфатических узлов, уменьшается количество лейкоцитов и тромбоцитов, перестают обновляться (в норме постоянно размножающиеся) клетки слизистой оболочки желудочно-кишечного тракта, что в конечном счете приводит весь организм к преждевременной смерти.

В данном случае речь шла о довольно интенсивных, но разовых облучениях. В условиях же постоянного жесткого излучения ультрафиолетовых лучей рентгеновского диапазона и прочих высокоэнергетических космических частиц, как вы понимаете, высокоорганизованная жизнь и вовсе невозможна.

От этой невозможности сейчас нас спасает так называемый озоновый экран — слой относительно (в сравнении с обычным) стойкого молекулярного кислорода O_3, не пропускающий жесткую ультрафиолетовую радиацию Солнца. И снова мы должны быть благодарны сине-зеленой за столь удачный выбор энергетической основы жизни, которая позволяет нам иметь не только больше степеней свободы, но и защищает и полностью обусловливает существование всех высших — да практически всех за малым исключением — живых существ, населяющих Землю.

На протяжении последних сотен миллионов лет, с тех пор, как растения и животные от микроорганизмов до секвой и баобабов, слонов и китов заполонили всю поверхность Земли, а биосфера приобрела свой целостный нынешний облик, газовый состав атмосферы отличался удивительным постоянством. Эта стабильность обеспечивалась прежде всего дружной совместной работой растений и животных всей Земли. Растения с помощью фотосинтеза поглощали углекислоту, превращая ее в углеводы — крахмал и прочие сахара, в жиры и белки, выделяли кислород, которым дышали и они сами и которого вдосталь хватало на дыхание животным, возвращавшим в атмосферу при выдохе углекислоту, образовавшуюся в их организмах при окислении тех самых углеводов, которые накопили растения и которые животные употребили в пищу. Азот, добытый из воздуха азотфиксирующими бактериями и сине-зелеными, также попадал в круговорот: накапливался растениями в белках, служил основой для синтеза тканей организмов животных и после их смерти снова попадал в почву, откуда или поглощался вновь растениями или, в случае слишком большого накопления его от остатков растений и животных, денитрифицировался уже другими бактериями (поскольку он может окислиться, а окиси азота ядовиты для живых существ), возвращаясь обратно в атмосферу.

И до того эта часть биосферного организма — живое вещество-атмосфера была четко и тонко отлажена, что просто диву даешься! Грозы мы привыкли считать неуправляемыми стихийными бедствиями, совсем даже излишними в природе. Особенно для живых существ. Но в биосферном организме они не только естественное, но необходимое явление. В том числе и для живых существ.

Все мы знаем, что самый грозовой месяц — июль. И вполне понятно, что в этот еще и самый жаркий месяц дожди для растений чрезвычайно необходимы. Ну ладно — дождь. Но вот молнии-то к чему? А вот к чему. Как выяснилось, грозовые разряды поставляют на землю, а значит, растениям» из воздуха 10 процентов потребного для них азота. И поставляют как раз вовремя: именно к июлю иссякают накопленные в семенах и остатках отмерших прошлогодних растений запасы азота, именно в этом месяце растениям для роста и развития необходимы дополнительные поступления свободного азота, иначе они не успеют вызреть и дать семена. Как видите, опять же подкормка слишком своевременна, чтобы быть случайной.

Не менее удивителен и, по-видимому, не случаен и баланс теплового режима организма биосферы.

Понятно, наши ощущения не дают нам возможности осознать этот баланс. Какой уж там баланс — летом жарко, зимой холодно, да и сезоны один на другой не похожи — то холодное лето, то тепловатая зима! Но с тех пор как человек стал измерять температуру наружного воздуха, он убедился: среднегодовая температура в том или ином регионе все года и все века стоит на одном и том же уровне с очень незначительными колебаниями — на градус-полтора — в ту или другую сторону. Жаркое или прохладное лето сменяется морозной или тепловатой зимой, что в сумме годовых температур дает определенный для данной местности тепловой баланс. Экваториальная жара и арктический и антарктический холод в сумме дают ежегодную вечную постоянную температуру земного шара — 15 градусов тепла. Словом, живой организм биосферы, так же как любой живой организм, имеет постоянную температуру, несмотря на региональные и временные вариации. Кстати, температура нашего организма также изменчива и в зависимости от того, в какой точке тела измеряется, и от того, в какое время суток производятся эти измерения. Так, в норме температура кожи туловища и лба на 3, а конечностей — на 5 градусов ниже, чем в месте обычного измерения — в подмышечной впадине, и с 2-х до 4-х часов ночи общая температура нашего тела ниже, чем во все остальные часы суток.

Привычное редко вызывает недоумение, так же как очевидное никогда не кажется невероятным. Только подсчитав, что на Землю изливается огромное количество солнечной энергии, порядка 174 миллиардов мегаватт, ученые задумались: а каким это, собственно говоря, образом Земля сохраняет постоянство своей температуры — ведь такое количество энергии, изливающееся постоянно в течение миллиардов лет существования планеты, изолированной атмосферой от космического холода да еще и саморазогретой изнутри, должно бы было раскалить земной шар добела. И наоборот, если бы излучение тепла Землей в результате проникновения космического холода превышало то количество, которое изливается на нее Солнцем и попадает на поверхность из недр, она давным-давно превратилась бы в безжизненную льдышку. Такую же, как Марс, где даже на экваторе при восходе солнца царит мороз в минус 103 °C (правда, через час после полудня там стоит вполне сносная температура — плюс 19 °C). Напомним, что пробы грунта, взятые на Марсе, показали отсутствие живых организмов.

Как показали многочисленные и разнообразные исследования, в том числе с применением современной космической и компьютерной техники, всеобщий закон равновесия соблюдается биосферой и в тепловом режиме Земли. И здесь было обнаружено немало удивительного.

Оказалось, что атмосфера отражает 38 процентов падающей на Землю солнечной энергии, сразу же возвращая ее обратно в Космос. С прагматической, человеческой точки зрения, только и думающей о том, где бы разжиться дополнительной энергией, это крайне неразумно. Например, американец Дайсон предложил для улавливания как можно большего количества солнечной энергии ни много, ни мало, как пустить в распыл крупнейшую планету солнечной системы — Юпитер, с тем чтобы из ее вещества, равномерно распыленного примерно в радиусе орбиты Земли, создать сферу, собирающую и концентрирующую к Земле всю энергию Солнца. Хорошо еще, что для реализации этого геростратовского проекта у человечества пока еще кишка тонка — нет ни материальных, ни технологических ресурсов, — а то, пожалуй, оно начало бы пускать в распыл Юпитер, а вместе с ним и всю Солнечную систему, ибо нарушение ее равновесности неизбежно, а следовательно, неизбежна и ее полная гибель. Остается только надеяться, что к тому времени, когда человечество будет иметь технические средства для того, чтобы осуществить проект, подобный «сфере Дайсона», оно настолько поумнеет, что этот проект будет воспринимать так же, как усилия лапутян, добывающих солнечный свет из огурцов.

С биосферной точки зрения неразумно использовать как раз всю излучаемую на Земле энергию Солнца. Ибо поддерживать миллиардолетнее постоянство температуры в условиях постоянно изменяющихся параметров — изменений вулканической деятельности недр Земли, увеличения поглощения энергии растениями и, наоборот, излучения тепла животными (кстати, сравнимое с тепловым излучением Солнца на Землю. Так, одно только 4-миллиардное человечество выделяет в общей сложности ежегодно 120 миллионов миллиардов килокалорий, тогда как инфракрасное, тепловое излучение Солнца на Землю составляет 670 миллионов миллиардов килокалорий. А ведь тепло излучают в процессе своей жизнедеятельности практически все, а не только теплокровные животные) — без энергетических резервов — все равно, что отправляться в пустыню на автомобиле с незаправленным бензобаком.

Регулировка баланса температуры биосферы при изменении вулканической активности Земли производится довольно просто и эффективно. Главным отражателем солнечного излучения в атмосфере является вулканическая пыль. При активизации деятельности вулканов, а значит, неминуемом увеличении поступления тепла от раскаленной магмы в атмосферу, теми же самыми вулканами выбрасывается огромное количество пылевых частиц, которые отражают в Космос и большое количество изливающейся на планету солнечной энергии. Затухание деятельности вулканов и постепенное оседание вулканической пыли на поверхности Земли делает атмосферу прозрачнее для солнечного излучения и на Землю поступает гораздо больше энергии.

Не менее проста и эффективна и регуляция теплового баланса в живом веществе планеты. Чем больше потребляют солнечной энергии растения, тем буйнее разрастается растительность, тем более становится пищи для животных, которые начинают плодиться и размножаться гораздо интенсивнее и выделять в биосферу поглощенную и накопленную растениями солнечную энергию. Снижение лее продуктивности растений, а вместе с нею и поглощения энергии влечет за собою и сокращение числа всевозможных животных, и таким образом количество потребляемой и выделяемой энергии остается всегда примерно на одном уровне с очень незначительными колебаниями в ту или иную сторону.

Для создания постоянной однородности глобальных и региональных температур организма биосферы используются и другие приемы — испарение воды с поверхности Мирового океана и суши — порядка 570 тысяч кубических километров в год (что по объему равно двум тысячам таких морей, как Азовское), охлаждение поверхности Земли выпадающими дождями и прочими осадками, вертикальная конвекция воздушных масс, когда нагретый у самой поверхности Земли воздух, расширяясь, становится легче и уходит вверх, и связанное с этой конвекцией горизонтальное перемещение этих масс, которые мы именуем то зефиром, то ураганом в зависимости от скорости и мощи смещающегося воздуха.

Несмотря на в общем-то активное вертикальное перемешивание воздуха, температурный градиент атмосферы практически всегда остается неизменным: с каждым километром высоты над уровнем моря температура воздуха понижается на 6,5 градуса, и, таким образом, если у нас сейчас на улице, скажем, 20 градусов тепла, на высоте 3-х километров — около нуля, а на высоте 11 километров, где заканчивается тропосфера умеренного пояса, стоит 50-градусный мороз.

Постоянство температурного баланса, как вы понимаете, невозможно при существовании открытой системы. В доме без крыши зимою, как бы ни топили печку, добиться стабильной положительной температуры по всей жилой площади невозможно. Значит и биосфера должна иметь свою крышу, защищающую живое от жути космического холода. Такой крышей для нее является озоновый слой, сооруженный живым веществом, как вы помните. Находится он на высоте 15–50 километров над поверхностью Земли в стратосфере и защищает нас не только от жесткого и жестокого ультрафиолетового излучения, но и от не менее жесткого и жестокого космического мороза в 270 °C ниже нуля. Причем обе службы эти озоновый слой совмещает тем, что, принимая на себя поток высокоэнергетических частиц ультрафиолетового излучения, гасит эту энергию, разогреваясь сам на (в сравнении с тропосферной) 50–70 градусов, и таким образом в верхних, 50-километровых от поверхности Земли, границах озонового слоя всегда стоит примерно нулевая (по Цельсию) температура — на 270 °C теплее, чем она была бы в отсутствие этой «крыши».

Так что, как видите, живое вещество заставляет служить кислород трижды, причем в самых важнейших для существования жизни целях. А организм биосферы, в свою очередь, сохраняет постоянство своей температуры не менее сложным и эффективным образом (мы рассказали лишь об основных регуляторных процессах), чем живой организм.

Но при всей стабильности теплового баланса биосферы равновесие его довольно хрупко. Научившись достаточно хорошо справляться с естественными колебаниями поступающей извне — в зависимости от активности Солнца — и изнутри, из земных недр и от животных энергии, биосферный организм фактически беззащитен от техногенных влияний, поскольку они атакуют его сразу по нескольким направлениям и бьют по самым основным и уязвимым местам.

Человечество интенсивно сжигает в топках и двигателях внутреннего сгорания углерод, изъятый из атмосферы растениями и накопленный в недрах за сотни миллионов (а в случае с нефтью и газом, считается, за миллиарды) лет в считанные годы. На сжигание его из атмосферы ежегодно изымается 20 миллиардов тонн кислорода. А взамен в атмосферу выбрасывается кроме сотен и сотен миллионов разнообразных ядовитых веществ (о которых речь пойдет ниже) 20 миллиардов тонн углекислого газа. Интенсивная вырубка и выжигание лесов, главным образом оставшихся до середины нашего века нетронутыми в Южной Америке, да и у нас в Западной и Восточной Сибири, а ныне отчаянно эксплуатируемыми лесной промышленностью, да еще и новая беда — загрязнение вод Мирового океана, рек и озер нефтью (а ведь именно гидросфера Земли, занимающая 70 процентов поверхности планеты, до сих пор являлась основным потребителем углекислоты и поставщиком кислорода в атмосферу. Покрытая же нефтяной пленкой вода морей, океанов, рек и озер выключается из этого процесса) чрезвычайно быстро, буквально на глазах поколений, изменяет газовый состав атмосферы. Так, в 1900 году воздух содержал 0,029 процента углекислого газа. В 1960 году он увеличился до 0,0314 — примерно на 5 процентов от исходного, а к 1980 году содержание углекислоты стало уже 0,0332 — за двадцать лет, стало быть, увеличилось гораздо больше, чем за предыдущие шестьдесят! Расчеты, основанные на планах и перспективах роста промышленности и транспорта, показывают, что в последующие 50 лет концентрация углекислого газа в атмосфере удвоится, достигнув примерно 0,7 процента от общего состава атмосферы.

Привыкнув к гигантским цифрам, мы воспринимаем эти десятые доли процентов как малость, о которой вроде бы и не стоит говорить. Но малость эта, как крохотный камешек, брошенный с горы, способна вызвать лавинообразные сдвиги в тонком и точном равновесии биосферного организма и — не в пример горному обвалу — таким образом глобальную катастрофу, о которой мы уже говорили и которую можно кратко назвать Всемирным потопом.

Другая опасность — разрушение озонового слоя. И снова атака на него антропогенной деятельностью ведется по нескольким направлениям. Сокращение выхода в атмосферу свободного кислорода из-за сокращения площадей лесов и вод Мирового океана, рек и озер, покрытых нефтяной пленкой, уменьшает и мощность озонового слоя. Ибо это вовсе не вековечное, раз и навсегда созданное образование, но постоянно обновляющаяся формация. Атакующие верхние границы этого слоя высокоэнергетические частицы солнечной радиации постоянно разбивают трехатомные молекулы озона на составные части — отдельные атомы кислорода, которые, высвобождаясь, уходят в космическое пространство. На их место должны поступать все новые и новые трехатомные защитники, в гуще которых завязли бы смертоносные для Жизни высокоэнергетические излучения. Но ряды их редеют. И чем дальше мы будем идти по пути технологической цивилизации, сжигая кислород в топках и двигателях, в особенности реактивных и ракетных (пусть даже они запускаются в самых мирных и благих целях), способных в минуту сжечь столько кислорода, сколько дает огромный лесной массив в год, тем реже и реже будут ряды этих защитников.

Тем более, что поредевшие ряды этих защитников атакуют не только высокоэнергетические частицы космических излучений, но и выбросы промышленных и транспортных газов, содержащих самые разнообразные химические вещества. Многие из этих веществ ступают в реакцию с озоном, связывают его в стойкие химические соединения, которые, понятно, уже становятся отнюдь не защитниками Жизни, а ее активными врагами. Эта атака на озоновый слой с тыла, со стороны Земли, которую слой прикрывает, как мы знаем, еще и от космического холода, опасна также и тем, что образующиеся стойкие химические соединения перекрывают пути поступления и той части свободного кислорода, который мог бы обратиться в озон, словом, как диверсанты перерезают стратегические коммуникации, только в отличие от диверсантов действуют они не отдельными группами, а по всей территории тыла озонового слоя, и так уже изнемогающего в борьбе. И самое печальное то, что количество этих вредных выбросов-диверсантов растет год от года все больше и больше и уж совсем страшно, что происходит их накопление, ибо перерабатывать во что-то иное эти химические соединения на высоте 30–50 километров некому. И в лучшем случае вредные эти соединения выпадают на Землю — так что, как вы понимаете, для живых существ это отнюдь не лучший вариант.

Эти непрерывные и постоянные атаки с фронта и тыла уже пробили брешь в озоновом щите. Над Антарктидой в нем обнаружена дыра. Почему именно над антарктическим континентом она появилась, понятно. Растительности здесь нет, значит, кислород выделять в атмосферу некому, а вечно холодные и тяжелые массы воздуха почти не допускают проникновение богатых кислородом (еще пока) воздушных течений из более теплых широт. И брешь эта в озоновом щите с каждым годом становится все шире.

Чем это грозит всему живому на Земле, и прежде всего человечеству и другим высокоорганизованным организмам, мы уже знаем. Смертью.

Но еще задолго до того, как она наступит, вредные промышленные и транспортные выбросы в атмосферу, растущие год от года и в количественном и в 1 качественном — из-за увеличения все новых и новых ядовитых соединений — отношении, уготавливают человечеству довольно-таки жалкое существование.

«В целях охраны атмосферного воздуха устанавливаются нормативы предельно допустимых выбросов загрязняющих веществ стационарными и передвижными источниками загрязнения, а также нормативы предельно допустимых вредных физических воздействий. Эти нормативы устанавливаются для каждого стационарного источника выбросов или иного вредного воздействия на атмосферный воздух, а также для каждой модели транспортных и иных передвижных средств и установок.

Нормативы предельно допустимых выбросов загрязняющих веществ в атмосферу и предельно допустимых вредных физических воздействий на нее устанавливаются на уровне, при котором выбросы загрязняющих веществ и вредные физические воздействия от конкретного и всех других источников в данном районе с учетом перспективы его развития не приведут к превышению нормативов предельно допустимых концентраций загрязняющих веществ в атмосферном воздухе и предельно допустимых уровней вредных физических воздействий»(Закон Союза ССР «Об охране атмосферного воздуха», ст. 9).

Когда в ясный, безоблачный день подлетаешь на самолете к любому большому городу страны, ну, скажем, к Москве, издалека видно черное облако диаметром 160–200 километров, нависающее над городами и весями Подмосковья и почти полностью скрывающее их от взоров пассажиров Аэрофлота. Дымы самых разнообразных химических составов из труб заводов и фабрик, ТЭЦ и глушителей автотранспортных средств — вот, что породило это облако. Не станем распространяться о высочайшей вредности входящих в эти дымы химических соединений — это известно сегодня каждому школьнику, не только взрослому. Но не каждому взрослому, а уж тем более школьнику понятно, что дымы эти не только парят постоянно из года в год, из десятилетия в десятилетие в воздухе облаком, но и с тем же постоянством и неумолимостью осаждаются на землю, впитываются растениями из воздуха и из почвы и задерживаются в их тканях. Ибо, как мы знаем, растения выделительных органов не имеют и все то, что не идет непосредственно на жизнедеятельность — питание, обмен веществ, процессы роста и плодоношения, другие функции, — растения изолируют в вакуолях клеток.

Накопления эти в промышленно развитых районах огромны. Сравнительно, конечно. Всем известно, что основное питание растения берут из атмосферы. Это — углекислый газ, содержание которого в каждом литре незагрязненного дымами воздуха составляет 0,3 миллиграмма. Поступая внутрь листьев через Устьица, он растворяется в воде и в форме угольной кислоты проникает в клетки сквозь биологические мембранны, задерживается в цитоплазме, а затем поглощается хлоропластами, которые и синтезируют из тольной кислоты глюкозу. Вместе с углекислым газом проникают в цитоплазму клеток и посторонние — в данном случае промышленного происхождение — примеси: свинец, образующийся при сгорании тетраэтилсвинца, входящего в состав бензина в качестве антидетонационного средства, фтор, мышьяк, двуокись серы, сернокислый аммиак, окислы азота, цинк и другие сами по себе токсичные, канцерогенные или ядовитые при высокой концентрации вещества. Растению ничего не остается делать, как накапливать их в себе всю его — краткую или долгую (как у деревьев) — жизнь. Но как бы ни была она кратка, а накапливается чрезвычайно много. Еще бы! Подсчитано, что даже на загородных магистралях концентрация, скажем, окиси углерода в воздухе достигает 15–50 мг на литр, т. е. в 500-2000 раз выше, чем концентрация углекислого газа! Анализ пыли на дорогах показал, что свинца в ней содержится 100-1500 мг на литр, а вблизи заводов, производящих или интенсивно использующих свинец, и около 10 000 мг на литр. Растение же, скажем, подсолнечник, только за один час перерабатывает 20–27 литров воздуха. Понятно, что большую часть содержащихся в отравленной промышленными газами атмосфере примесей растения так или иначе отталкивают от себя, в противном случае бы придорожные растения за одни, считай, сутки стали бы полностью, например, свинцовыми, но все же невольное накопление вредных веществ ими довольно значительно.

Тем более, что два компонента выхлопных газов — окислы азота и углеводороды под действием ультрафиолетовых лучей Солнца образуют два новых, еще более ядовитых вещества, одно из которых приводит растения к истощению, другое блокирует фотосинтез и растения гибнут. А их гибель — наша гибель.

В Англии коровы, кормящиеся травою на пастбищах, расположенных в трех километрах от алюминиевого завода, постоянно заболевали. Даже внешний осмотр говорил о плохом состоянии животных: зубы были стерты, на них образовались острые выступы, врезающиеся в десны. Патологоанатомический анализ, проведенный в Королевском ветеринарном колледже Эдинбурга, показал, что коровы эти страдали хрупкостью костей скелета, из-за чего случались частые переломы ребер, поражения зубов и как следствие сильное истощение животных. В костной ткани было найдено высокое содержание фтора. Чрезвычайно высокая концентрация фтора, обнаруженная в травах пастбища, привела к выводу, что заболевание коров связано с выделениями фтора котельной алюминиевого завода. Поражены были пятнистостью эмали и кариесом и зубы детей, живущих в окрестных поселках, — дети ведь тоже не прочь полакомиться всякими травками и овощами с огородов.

В Австралии у пастбищных животных наблюдаются отравления, связанные с накоплением растениями высокой концентрации селена из почвы. «Токсикоз выражается как в острой, так и в хронической форме, — пишет Д. Харборн в своей книге «Введение в экологическую биохимию», — а длительное употребление растительной пищи, содержащей селен, приводит к смерти… Зарегистрированы также смертельные случаи среди людей».

Шотландские, а тем более австралийские пастбища, конечно, далековаты от нас, но это вовсе не означает, что растения нашей страны, находящиеся в зонах интенсивного развития промышленности и транспортных потоков, а также высокой химизации сельскохозяйственных полей, не накапливают вредных веществ, содержащихся в выбросах газов и опыляющих поля химикатов.

В середине 70-х годов Академия наук СССР, Всесоюзное ботаническое общество и Министерство здравоохранения СССР привлекли большую группу ученых — ботаников, экологов, фитопатологов, почвоведов, геохимиков, агрохимиков, гигиенистов, токсикологов, онкологов, специалистов по защите растений и охране природы, трофологов к исследованиям по комплексной проблеме «Канцерогены и растения». Исследовалось множество различных веществ, но здесь мы скажем только об одном химическом соединении, но зато содержащемся практически во всех промышленных и транспортных газовых выбросах в атмосферу — бензапирене, чрезвычайно токсичном и канцерогенном веществе.

Прежде всего поясним, что научно доказано: в 90 процентах случаев раковые заболевания вызываются химическими канцерогенами, причем 75 процентов за-эолеваний обусловлены воздействием искусственно вступающих в окружающую среду химических канцерогенных веществ. Так, население, проживающее зблизи металлургических и металлообрабатывающих предприятий, коксохимических заводов, ТЭЦ, других промышленных объектов и автомагистралей, значительно сильнее и чаще страдает от раковых опухолей, чем жители сельской местности.

Так вот, выяснилось, что только одна ТЭЦ или ГРЭС мощностью в 3600 МВт выбрасывает в атмосферу в сутки 311 миллионов кубометров дымовых газов. Максимальная концентрация бензапирена сохраняется на расстоянии 5–6 километров от труб электростанции, работающих на жидком топливе, а общее рассеивание его проявляется в радиусе 35–50 километров от места извержения дыма.

Специально поставленные эксперименты показали, что растения поглощают и довольно быстро накапливают бензапирен, содержащийся в воздухе и в почве. Так, проростки обыкновенной ели, растущие на субстрате, содержащем одну стотысячную примеси этого соединения, всего за 17 дней накопили 3,5 мкг бензапирена на каждый грамм сухого вещества своих тканей.

Исследования в природных условиях установили также концентрированные накопления токсичных и канцерогенных веществ в листьях растений. Листья берез, растущих в березовой роще в 20 километрах от уральского города Каштыма, собранные осенью, содержали 78 мкг бензапирена (помимо других вредных химических соединений) в каждом килограмме сухого листа. Конечно, это не очень много в сравнении с листьями калины, собранной на одном из проспектов Ленинграда, которые содержали 467 мкг того же канцерогена, но и этого вполне достаточно, чтобы говорить об опасности питания овощами, взращенными на пригородных огородах и полях. Особенно опасны растения, произрастающие неподалеку от транспортных магистралей с интенсивным движением: каждый автомобильный двигатель выбрасывает в придорожный воздух по 1 мг бензапирена каждую минуту.

В данном случае мы рассказали только об одном из громадного множества выбрасываемых в атмосферу промышленностью и транспортом веществ и химических соединений, вызывающих раковые заболевания. Громадного. Ибо каждый год синтезируется около 40 000 новых химических соединений, и все они так или иначе токсичны для живых организмов и большинство из них канцерогенны.

Количество раковых заболеваний неуклонно растет. И рост этот неразрывно связан с ростом промышленного потенциала. Так, 50 лет назад, до Великой Отечественной войны, когда промышленность нашей страны была развита еще довольно слабо, количество раковых заболеваний было ничтожно. Настолько, что онкология являлась чуть ли не академической наукой. Сегодня почти в каждом районе страны, а уж в областных центрах — обязательно организованы онкологические диспансеры, онкологические больницы или специальные отделения. Созданы они вовсе не от хорошей жизни, а от насущной необходимости — раковые заболевания приняли эпидемический характер. В 1980 году на каждые 100 000 жителей нашей страны было зарегистрировано 200 больных самыми различными формами рака ежегодно. Следовательно, город с миллионным населением имел 2000 таких больных, а по всей стране их количество достигало 540 000 каждый год! К настоящему времени это количество значительно возросло. И растет оно в основном в промышленно развитых регионах, на которые и так приходится основная масса онкологических болезней. Особенно ясно это видно при сравнении промышленно развитых и сельскохозяйственных республик. Так, заболевание раком крови — лейкозом на каждые 100 000 жителей Таджикистана составляет 2,6 случая, а в Латвии — 13,6. В зарубежных промышленно развитых странах, например, в США заболевание раком легких с 1900 года выросло в 30 раз! Не воспринимайте этих цифр абстрагирование: в числе этих возросших случаев могут оказаться ваши близкие, дети, внуки…

Не стоит думать, что сельская местность вовсе избавлена от воздействия промышленных выбросов в атмосферу. Из-за высокой мобильности, интенсивного перемешивания и перемещения воздушных масс процесс загрязнения воздуха промышленными и транспортными выбросами глобален. Вот установленный факт: химические соединения, выброшенные в воздух из труб предприятий Техаса, были обнаружены в Цинциннати, штат Огайо, за 1600 километров от места их извержения. Следовательно, даже если предприятия находятся на расстоянии 3000 километров друг от друга, они рассеивают по поверхности Земли вредные соединения на площади длиною более 6000 км и шириною более 3000 км. Всего только двух десятков таких предприятий вполне достаточно, чтобы они усыпали своими вредными выбросами всю поверхность земного шара. А их не 20, а в десятки тысяч раз больше. Не говоря уж о практически вездесущем транспорте — автомобилях, авиалайнерах, тепловозах и теплоходах, так же вносящих свою лепту в загрязнение всего и вся на Земле. И «лепта» эта очень весома — 75 процентов от общего количества вредных веществ, попадающих в биосферу.

Каждый автомобиль, проходящий ежедневно всего-навсего 50 километров, за триста дней своей ежегодной работы выделяет в атмосферу 3,25 тонны углекислого газа, 0,5 тонны окиси углерода — угарного газа, 100 килограммов высокотоксичных углеводородов и 30 килограммов окислов азота, сжигая за то же время 4,35 тонны кислорода. Перемножьте эти цифры на десятки миллионов автомобилей, тракторов, тепловозов и прочих наземных транспортных средств с двигателями внутреннего сгорания, существующих в нашей стране, да приплюсуйте сюда добрый десяток тысяч самолетов, каждый реактивный двигатель которых в одну минуту полета сжигает столько кислорода, сколько вырабатывают 125 тысяч гектаров леса, и поймете, какой громадный ущерб организму биосферы наносит «быстрый, дешевый, удобный», как расхваливается в рекламе, транспорт. Понятно, совместно с промышленными и энергетическими предприятиями.

«Для оценки состояния атмосферного воздуха устанавливаются нормативы предельно допустимых концентраций загрязняющих веществ и уровней вредных физических воздействий на атмосферу. Эти нормативы должны отвечать интересам охраны здоровья людей и охраны окружающей среды»(Закол Союза ССР «Об охране атмосферного воздуха», ст. 8).

И если бы только организму биосферы наносился этот вред, можно бы было по-человечески просто понять людей. Ну, не привыкли они мыслить глобальными категориями, ну, относятся беспечно: «авось пронесет» к отдаленным — когда-то они наступят, да и наступят ли, бог весть! — трагическим изменениям, о которых предупреждают ученые-экологи, ну, не могут понять всех трагических последствий оскудения мирового генофонда оттого, что под влиянием техногенного давления каждый день с лица Земли исчезает по меньшей мере один вид животных и растений. Что им до того, ведь они-то живы и практически здоровы. Вон, из стотысячного населения всего только двести человек больны раком (жаль их, конечно, но что поделаешь, видно судьба их такая! — добавят с постной миной), значит, остальные 99 800, в том числе и мы, — тьфу, тьфу, не сглазить! — здоровехоньки!

Ну, уж это — как сказать! Во-первых, речь здесь шла только об онкологических заболеваниях и не касалась более распространенных и не менее смертоносных недугов — ишемической болезни сердца, гипертонии, легочных, эндокринных и прочих заболеваний, неразрывно связанных с ростом загрязнения окружающей среды. Во-вторых, все эти болезни не проявляются мгновенно, как только вдохнешь поглубже из выхлопной или заводской трубы. Чаще всего с момента даже разового воздействия этих веществ на организм человека (если, конечно, они находятся не в мгновенно смертельной концентрации), проходит 5-10-15 лет, прежде чем человек обнаружит у себя симптомы того или иного заболевания и обратится к врачу. Чаще всего — слишком поздно, чтобы надеяться на радикальное излечение.

Причем все зависит от индивидуальной восприимчивости организма, от его биохимических способностей так или иначе реагировать на токсичные и канцерогенные соединения. Иной глядится здоровяк здоровяком, но его белковые, липидные и другие структуры клеток могут обладать большим сродством с токсичными или канцерогенными веществами, вступать с ними в гибельные связи и реакции, а другой хоть и хил на вид, но выдерживает и сравнительно легко переносит довольно большие дозы вредных химических соединений. И угадать, какая восприимчивость у данного организма, просто-напросто невозможно: для этого нужно подвергнуть его атаке всех этих веществ, что, как вы понимаете, чревато самыми дурными последствиями. Но это относится в общем-то к разовым или не длительным воздействиям. Длительные же атаки и самый стойкий организм сламывают. Потому что большинство патогенных соединений имеют дурное свойство накапливаться в организме и, достигая в нем высоких концентраций, убивать жизнеспособные клетки или перерождать их в раковые. И в том, и в другом случае это ведет к нарушению гомеостаза — динамического равновесия всего организма и к полному разрушению его.

К сожалению, воздействия эти не только длительны, но постоянны. Подсчитано, что ежегодно в атмосферу выбрасывается промышленностью и транспортом сотни миллионов тонн вредных веществ. Вот главные из загрязнителей, количество которых дается в миллионах тонн концентрированного, не разбавленного воздухом до газообразного состояния:

«Главными» они названы из-за огромного количества, а не потому, что они самые вредные среди тысяч и тысяч других химических соединений, поступающих в атмосферу. Впрочем, и у перечисленных веществ достаточно ядовитых свойств, чтобы быть серьезно озабоченным. Подумать только, на каждого человека в мире одной лишь серной кислоты, выбрасываемой в воздух, приходится по 5 килограммов! Ну как тут не быть кислотным дождям, которые проливаются то над Англией, то над ФРГ, то на Украине, то в Техасе, то в российских промышленных областях. Ну как тут вместе с академиком А. И. Бергом не пожалеть ребятишек, бегающих под такими дождями без шапок, вдыхающих этот, по меткому определению одного из ученых, уже не воздух, а аэрозоль? Тем более, что, кроме растворенных в атмосфере вредных веществ, в нее в результате техногенной деятельности человека поступает 130 миллионов тонн твердых частиц и 400 миллионов тонн пыли, не просто обычной земной пыли, а той, что состоит из сгустков вредных веществ.

Большая часть этих твердых частиц, правда, осаждается в ближайшей округе предприятий и до того толстым слоем, что, как это произошло, например, в конвертерном цехе Нижнетагильского металлургического комбината, проламывает крышу производственных зданий — крышу, которая укреплена мощными стальными швеллерами. Поэтому по инструкции крыши таких предприятий должны очищаться два раза в год. Но землю в округе, но легкие жителей металлургических и прочих поселков и городов ведь никто очистить не сможет, а, как показывают исследования, твердые производственные частицы, вылетая из заводских труб и вентиляционных установок, рассеиваются в радиусе до 10 километров, покрывая каждый год землю слоем толщиной до 10 сантиметров.

Последствия воздействия всех этих промышленных и транспортных выбросов в атмосферу на организм людей самые тяжелые. И если на примере взрослых, родившихся до середины 60-х годов, когда атмосфера была еще не так загрязнена, довольно сложно уловить корелляцию между увеличением загазованности и ростом заболеваний — попробуй, докажи, что он не сам по себе, из-за хилости своего организма слег, а оттого, что полной грудью вдохнул из заводской трубы, — то на фактах исследования состояния здоровья детей, особенно новорожденных, эта зависимость прослеживается трагически четко. Трагически, иного слова не подберешь. Даже в одном и том же городе, где все прочие условия — климатические, пищевые, комфортные и т. п. — состав и, так сказать, генофонд населения одинаковы, а следовательно, нет спасительной лазейки объяснять заболевания иными обстоятельствами, в том числе социальными и климатическими, имеется огромная разница в состоянии здоровья детей в зависимости от того, где они живут: в центральном районе, где, как правило, промышленные предприятия малочисленны или вовсе отсутствуют, или на окраинных, насыщенных предприятиями районах.

«Нормативы предельно допустимых концентраций загрязняющих веществ в атмосферном воздухе и уровней вредных физических воздействий на него являются едиными для всей территории СССР. В необходимых случаях для отдельных районов устанавливаются более строгие нормативы предельно допустимых концентраций загрязняющих веществ в атмосферном воздухе.

Указанные нормативы и методы их определения утверждаются и вводятся в действие в порядке, устанавливаемом Советом Министров СССР?(Закон Союза ССР «Об охране атмосферного воздуха», ст. 8).

«Республиканский научно-практический центр (Казахстана. — Авт.)по гигиеническим проблемам окружающей среды с 1980 года изучает состояние здоровья людей, проливающих в различных по степени загрязненности воздушного бассейна зонах… Суммарное превышение предельно допустимых концентраций по основным загрязнителям (пыль, окись углерода, сернистый газ, двуокись азота и другие) составляет в Алма-Ате от двух до девяти. Результаты исследований позволяют вполне определенно сказать, что длительное воздействие этих химических соединений ослабляет защитные силы организма, приводит к отклонению от нормы физиологических, биохимических, иммунологических, морфологических показателей и росту общей заболеваемости. Особенно сильно сказывается это на детях. Некоторые сравнительные статистические данные дают основания специалистам недавно созданного республиканского Центра охраны здоровья детей выдвинуть предположение, что дети, живущие в районе «зет» (так помечается наиболее загазованный район города. — Авт.), отстают в росте и массе тела от своих сверстников» (Медицинская газета, 1988, 1 июня).

Предельно осторожные и уклончивые выражения в данном случае вызваны тем, что люди, призванные стоять на страже здоровья населения Алма-Аты, считают конкретные цифры «строгой государственной тайной», которую не должны знать простые смертные, по-видимому, из гуманных соображений: пусть умирают, не зная от чего, так все-таки легче.

К сожалению, подобных «гуманных» принципов придерживаются в подавляющем большинстве городов и промышленных поселков страны. Надо ли говорить, насколько порочны эти принципы? По-видимому, надо. Ибо отсутствие конкретной информации, незнание всей трагичности создавшегося положения порождает и равнодушное — а то и благодушное — отношение к трагической ситуации. И все официальные призывы к борьбе за чистоту воздуха, за сокращение выбросов в атмосферу воспринимаются как очередная необязательная пропагандистская шумиха, которую «отцы города» ведут просто для того, чтобы в очередной раз показать, создать видимость, что они полны заботы о жителях. И, надо сказать, что такое восприятие недалеко от действительности — сокрытие трагичности положения это вполне ясно доказывает.

Мы совсем недаром говорим именно о трагичности. Ибо те редкие данные, которые все же прорываются на страницы открытой печати, просто-напросто страшны.

«Кафедра гигиены Волгоградского мединститута исследовала состояние здоровья детей в Красноармейском (промышленном. — Авт.) и Центральном районах. Сравнение удручает. В Красноармейском районе показатели патологического состояния у новорожденных на 1000 родившихся составляют 70,3 против 44,2 в контроле… Чаще регистрировалась заболеваемость кишечными инфекциями — в 2,1 раза, конъюнктивитами — в 4,5 раза, отитами — в 3,2 раза, диатезами, дерматозами — в два» (Правда, 1988, 18 апр.).

Подумайте только, уже в самом — уже в самом «благополучном», Центральном, районе цифра рождающихся больными детей без преувеличения ужасна: почти пятеро из 100 только что родившихся на свет больны. Что же говорить о промышленном районе, где она возрастает почти вдвое? Уверены, что именно обнародование этих страшных данных позволит волгоградцам совместить усилия властей, руководителей промышленных предприятий и их вышестоящих центральных ведомств, жителей района и города в целом — ведь это они и работают на этих, загрязняющих атмосферу предприятиях, и живут в их округе, — чтобы добиться эффективной газо- и пылеочистки промышленных выбросов в атмосферу.

Только гласность, только предоставление возможности всем понять и со всею полнотой оценить обстановку позволит направить усилия всех на решение проблем. Не думаем, чтобы в данном случае хоть кто-то остался бы равнодушным, в стороне от дела: ведь речь идет о жизни и смерти детей, и уже родившихся, и еще нерожденных.

Одно из самых страшных последствий воздействия промышленных и транспортных выбросов вредных веществ (а они практически все вредные) в атмосферу является способность многих из них проникать через плацентарный барьер беременных женщин. Дело в том, что у млекопитающих вообще и у человека в частности зародыш, эмбрион, плод защищен от вредных влияний различных химических и биохимических соединений, попадающих в организм вынашивающей плод матери вместе с пищей, водой, воздухом, специальной тканью, образующейся во время беременности — плацентой. Природа в данном случае предусмотрительно исключила возможность мутаций эмбриональных клеток, которые приводят к уродствам, болезням, смертям новорожденных. Но она, конечно же, не могла предусмотреть, что этот, эффективно действующий на протяжении сотен тысяч лет охранительный барьер будет в последние десятилетия атакован множеством искусственно созданных и попадающих в окружающую среду — воздух, воду, почву — в неимоверных количествах вреднейших веществ.

Опасность их проникновения в зародышевые клетки заключается в том, что, включаясь в клеточные ткани, воздействуя на ферменты и изменяя структуру ДНК, они не только нарушают нормальное функционирование всех клеточных органоидов, но и сам наследственный код, на основании которого созидается и развивается плод.

Это сравнимо с тем, что проникшие на какой-либо завод диверсанты подменяют рабочие чертежи и технологические карты, в результате чего со сборочного конвейера сходит вместо гениально разработанной генеральным конструктором машины нечто невообразимое. В зародыше живого организма нет необходимости подменять все «чертежи» или большую их часть, достаточно встроить небольшую ошибку в даже незначительную деталь, чтобы впоследствии получилось нечто невообразимое. Ибо любой организм создается и развивается на основе заданного «чертежа» ДНК и изначально встроенная ошибка оборачивается изменением всего организма. В данном случае и происходят те самые случайные мутации, которые грозят организму в лучшем случае патологией различных органов, в худшем — смертью. Впрочем, неизвестно, что хуже: мучения ли на протяжении всей жизни от врожденных заболеваний или ранняя смерть.

Не стоит думать, что только в эмбриональной стадии развития опасны мутагенные воздействия химических веществ на организм ребенка. Подавляющее большинство этих веществ и непосредственно — при дыхании детей, и опосредованно — при питании молоком матери, получившей с воздухом, водою или пищей токсичные, канцерогенные или какие-либо еще чрезвычайно вредные соединения, — проникают в организм ребенка, возбуждая болезни, чаще всего хронические, фактически на всю жизнь, всевозможные осложнения после них. Так, свинец, как показывают исследования, является основным источником патологических изменений эритроцитов и клеток нервной системы. Он попадает в организм ребенка вместе с молоком горожанки-матери не только той, которая работает на производстве, где употребляется свинец и всевозможные соединения и материалы, содержащие его (скажем, широко распространенные свинцовые белила), но и просто ходящей на улицах города, в воздухе которого содержится значительная концентрация тетраэтила свинца — антидетонационной добавки к автомобильному бензину. Не выходить же на городские улицы, не гулять «по свежему воздуху», не прогуливать и своего ребенка, как вы сами понимаете, она не может.

Не менее вредное воздействие оказывают и все остальные промышленные и транспортные выбросы. Окись азота, к примеру, вызывает бронхиальную астму, а бензапирен — рак легких и печени. Причем многие из соединений достаточно вдыхать и в сравнительно небольших дозах, чтобы получить неотвратимую и страшную болезнь, из-за их способности удерживаться, накапливаться в организме, в клетках того или иного органа. За день человек вдыхает 120–150 тысяч литров воздуха, за год, значит, 50–55 миллионов литров. И если в воздухе содержится хотя бы всего одна миллиардная часть вещества, способного накапливаться в организме, то за год человек, следовательно, получает примерно 200 граммов этого вещества. Понятно, что большая часть его выдыхается обратно в атмосферу, но и того, что остается, чаще всего вполне достаточно, чтобы получить хроническое заболевание — гипертонию, ишемическую болезнь сердца, бронхиальную астму, рак и прочие, не менее тяжелые, не поддающиеся радикальному излечению недуги.

И если принять во внимание, что таких химических веществ тысячи и тысячи содержится во вдыхаемом нами воздухе городских улиц и что концентрация их в нем составляет не одну часть на миллиард, а в сотни, в тысячи раз больше, то становится понятным, почему год от году растет количество заболевших неизлечимыми болезнями, почему все увеличивается число новорожденных с патологическими изменениями организма.

«В случаях нарушений условий и требований, предусмотренных разрешениями, а также когда возникает угроза здоровью населения, выброс загрязняющих веществ в атмосферу должен быть ограничен, приостановлен или запрещен по решению органа, осуществляющего контроль за охраной атмосферного воздуха, вплоть до прекращения деятельности отдельных промышленных установок, цехов, предприятий, учреждений и организаций»(Закон Союза ССР «Об охране атмосферного воздуха», ст. 10).

В последние годы, в связи с развитием так называемой биотехнологии, появилась новая эпидемиологическая опасность. Собственно, опасность тут не столько от самой биотехнологии, известной с древнейших времен, скажем, применяемой при приготовлении с помощью дрожжей теста для выпечки обычного хлеба или с помощью бактерий — компоста для удобрения огородов и полей, сколько от неумной скоропалительности внедрения непроверенных препаратов, получаемых с помощью биотехнологии, в массовое промышленное производство, от неумения и часто нежелания обеспечить это производство техникой, исключающей возможность загрязнения окружающей среды его отходами.

Так случилось с производством печально известного белково-витаминного концентрата, называемого еще паприном. Печальную известность ему придали массовые заболевания не только работников тех предприятий, на которых он производится, но и жителей городов и поселков, совсем к этому производству не причастных, имеющих лишь сомнительное счастье жить в населенных пунктах, где расположены предприятия, выпускающие паприн.

Дело в том, что белковые эти концентраты изготовляются из парафина нефти — отходов нефтехимических производств — с применением дрожжеподобных грибков рода Кандида. Из того самого рода, который порождает известные сравнительно недавно медицине кандидамикозы — болезни, поражающие у людей слизистые оболочки рта, влагалища и т. д., кожу и внутренние органы — желудочно-кишечный тракт, легкие, почки и др. Причем эффективных препаратов для лечения кандидамикозов практически нет. А те, что дают относительный эффект, например амфотерицин В, являются высокотоксичными антибиотиками, вызывают побочные эффекты — «тошноту, рвоту, диарею, озноб, длительные температурные реакции, головную боль, нарушения электролитного состава крови, изменения кардиограммы»., как говорит авторитетный справочник «Лекарственные средства» М. Д. Машковского. «Наиболее серьезными осложнениями, — продолжает М. Д. Машковский, — являются нефротоксический эффект и гипокалиемия. У некоторых больных развивается анемия». — Так что, как видите, амфотерицин вызывает еще и новые заболевания, которые надо лечить уже другими препаратами, а те, в свою очередь, грозят новыми побочными эффектами, осложнениями, болезнями…

Неизбежный выброс в окружающую среду из заводских труб и вентиляции пыли и взвешенных частиц белков, зараженных грибком рода Кандида, неизбежно заражает воздух, которым дышат люди, соответственно заражает и их самих, вызывая болезни. В первую очередь, понятно, поражаются органы дыхания, и прежде всего у детей. Так в Киришах, где расположен один из крупнейших заводов белково-витаминных концентратов, по заключению специалистов Министерства здравоохранения: «Первичная инвалидность за счет заболевания органов дыхания в два раза выше, чем в среднем по РСФСР, а заболеваемость детей и взрослых бронхиальной астмой и астматическим бронхитом — впять-десять(курсив наш. — Авт.) раз превышает уровень других районных городов». Связывают медики с этими выбросами и высокую смертность детей от болезней, первичным диагнозом которых становится ОРЗ — острые респираторные заболевания. Все дело в том, что эти грибковые заболевания — микозы дыхательных путей пока еще неизвестны большинству врачей и их, особенно на ранней стадии развития болезней, по симптомам почти не отличить от обыкновенной простуды. Так что вины врачей в диагностических ошибках нет. Единственный в стране Всесоюзный центр по глубоким микозам организован недавно и потому научное изучение этих болезней, составление рекомендаций по их диагностике и лечению лишь только начинается. Вина в том, что болеют люди и умирают дети, целиком и полностью ложится на руководителей предприятий и Министерства медицинской и микробиологической промышленности, на тех ученых, которые рекомендовали организовать производство паприна в массовых масштабах. Ибо еще до того, как первая промышленная партия паприна в начале 70-х годов была выпущена в нашей стране, исследования зарубежных и советских ученых обнаружили его вредное воздействие на организм человека и животных. И непосредственное — при контакте с паприном рабочих в условиях экспериментального производства у нас и промышленного за рубежом. И опосредованное — при питании мясом животных, в рацион которых вводился паприн. При исследовании этого мяса в Институте питания Академии медицинских наук СССР было сделано заключение: «Для больных людей, в частности желудочно-кишечными заболеваниями, использование вышеуказанных продуктов нежелательно». Дело в том, что паприн накапливается в тканях питающихся им животных, и не только в тканях. Паприн обнаруживается в молоке. Сотрудники упомянутого центра по глубоким микозам обнаружили паприн в эмбрионе куриного яйца, а это значит, что он передается по наследству, входит в структуру тканей даже не питающегося им потомства».

Конечно, само по себе нахождение паприна в мясе, молоке, куриных яйцах еще не создает, так сказать, криминала и можно бы было вполне смириться с его присутствием, если бы он был практически безвредным. Но в том-то вся и беда, что этот белковый концентрат оказывает вреднейшее влияние на организм животных и человека не только при вдыхании воздуха со взвешенными в нем частицами белка, но и если присутствует в примесях в продуктах питания. По заключению кандидата ветеринарных наук А. Столяровой, исследовавшей этот вопрос: «Необратимые изменения в печени, почках, кишечнике у свиней имеют аллергическую природу и возникают уже через три месяца после добавления паприна в корм по утвержденным нормам». «Еще двадцать лет назад было установлено, что при больших дозах паприна у животных наблюдается глубокая патология в крови и во внутренних органах, а во втором, третьем поколении даже при уменьшенных дозах снижается плодовитость и меняется иммунологическая реактивность организма» (Комсомольская правда, 1988, 10 июня). И не только у животных наблюдаются такие вредные воздействия паприна, но и у людей. «У населения существенно меняются иммунозащитные силы, что повышает риск возникновения различных эпидемий, — говорит руководитель Всесоюзного центра по глубоким микозам, доктор медицинских наук З. О. Караев. — И, увы, эти нарушения в иммунной системе передаются по наследству». «В клинику к нам часто поступают больные и из других регионов, где расположены заводы БВК». Но: «Лечить микогенную аллергию сейчас нечем. Ни лекарственных средств, ни диагностических сейчас не хватает».

Вот потому-то санитарные службы Франции, Италии, Японии еще в 1975 году «наложили запрет на получение и использование белка из парафинов нефти ввиду возможности отрицательного влияния на здоровье людей и окружающую среду» (Комсомольская правда, 1988, 10 июня). А в 1974 году, когда большинство вредных свойств паприна было уже известно, была пущена досрочно первая очередь завода БВК в Киришах. Вторая очередь была пущена в 1982 году. И несмотря на то что начиная с 1985 года сельские хозяйства, агропромы Ленинградской области, Белоруссии, Украины, Литвы, четырех других республик, Птицепром СССР отказываются добавлять паприн в корм скоту, птице, пушным зверям из-за массовой гибели животных, несмотря на то что в тех же Киришах среди шестидесятитысячного населения уже признаны инвалидами более ста человек и около четырех тысяч страдают аллергозами и, наконец, несмотря на то что содержание паприна в мясе, молоке, яйцах, продаваемых в магазинах, грозит недугами практически всему населению страны, массовый выпуск паприна продолжается и проектируется создание новых мощностей для дальнейшего увеличения его производства.

Главная опасность паприна не только в аллергозах, но я в том, что микозы поражают иммунную систему организма, ту, что защищает нас от сотен болезней. В брешь, пробитую паприном в этом естественном щите, проникают самые различные болезнетворные микроорганизмы, вольготно размножаясь при угнетенном иммунитете. Не менее опасно и доказанное исследованиями отрицательное воздействие паприна на органы воспроизведения, воздействие, которое обнаруживается и во втором, и в третьем поколениях. Да, пока это выявлено на экспериментах с животными, экспериментов с человеком не проведешь. Но это отнюдь не значит, что такое воздействие паприна не распространяется на людей, что оно в конце концов не скажется на уровне рождаемости населения. Но когда это вдруг выявится — будет поздно. Вспомните, это воздействие распространяется и на второе, и на третье поколения, а может быть, и на последующие тоже, передается по наследству, а значит, входит в генетическую основу организмов. Такой недуг уже ничем не излечишь. Он исчезает только вместе с прекращением всего рода — смертью последнего представителя его, страдающего этим недугом. И если это так, если паприн действительно воздействует на генетическую основу организма человека, то применение его без всякого преувеличения можно сравнить с геноцидом.

Впрочем, вполне возможно, что на организм человека он оказывает менее трагичное воздействие, чем на животных. Вполне, вполне возможно. Но до тех пор пока это не доказано, пока существуют вполне обоснованные сомнения в его безвредности и, наоборот, существуют буквально убийственные факты о его вреде, и производство, и применение его должно быть полностью прекращено.

«Лица, виновные в совершении следующих нарушений законодательства об охране атмосферного воздуха:

превышении нормативов предельно допустимых выбросов загрязняющих веществ в атмосферный воздух;

превышении нормативов предельно допустимых вредных физических воздействий на атмосферный воздух;

выбросе загрязняющих веществ в атмосферу без разрешения специально уполномоченных на то государственных органов;

нарушении правил эксплуатации, а также неиспользовании установленных сооружений, оборудования, аппаратуры для очистки и контроля выбросов в атмосферу;

вводе в эксплуатацию новых и реконструированных предприятий сооружений и других объектов, не удовлетворяющих требованиям по охране атмосферного воздуха;

производстве и эксплуатации автомобилей, самолетов, судов и других передвижных средств и установок, у которых содержание загрязняющих веществ в выбросах превышает установленные нормативы;

внедрении открытий, изобретений, рационализаторских предложений, новых технических систем, веществ и материалов, а также закупке в зарубежных странах технологического оборудования и других объектов, не удовлетворяющих установленным в СССР требованиям по охране атмосферного воздуха и не обеспеченных техническими средствами контроля за выбросами в атмосферу;

нарушении правил складирования промышленных и бытовых отходов, транспортировки, хранения и применения средств защиты растений, стимуляторов их роста, минеральных удобрений и других препаратов, повлекшем или могущем повлечь загрязнение атмосферного воздуха;

невыполнении предписаний органов, осуществляющих государственный контроль за охраной атмосферного воздуха, несут уголовную, административную или иную ответственность в соответствии с законодательством Союза ССР и союзных республик»(Закон Союза ССР «Об охране атмосферного воздуха», ст. 28).

Мы еще не раз встретимся с такими, абсолютно непонятными для любого мало-мальски мыслящего человека явлениями, когда руководители министерств, ведомств, предприятий вопреки очевидным фактам продолжают эксплуатацию вредных производств, пытаются доказать общественности, что нет в этом ничего страшного, а, наоборот, одна только польза. Мы далеки от мысли почитать их за непроходимых глупцов, а тем более за неких злодеев, извергов рода человеческого, только и думающих о том, чтобы подорвать здоровье народа. И расхожее объяснение о «защите чести мундира» ничего не объясняет, потому что какая уж тут честь? Понятие чести всегда связано с защитой других, но отнюдь не с нанесением им вреда. Более понятно их собственное объяснение, что «этого требуют интересы дела». Сами того не подозревая, они в этом объяснении показывают всю узость своего мышления, неумения сопоставить интересы дела с интересами людей, для которых, собственно, и свершается это дело и чьим интересам оно противостоит. В сущности, получается, что не они им командуют, а само дело, затеянное этими руководителями, как выпущенный джинн из бутылки, превращает их в своих рабов и охранителей.

Мы твердо уверены, что ни один из тех, кто с пеной у рта отстаивает необходимость продолжения эксплуатации вредных производств, в частности того же паприна, не способен просто обидеть любого ребенка, не то что причинить ему мучительную болезнь, а то и смерть, что на вопрос Ивана Карамазова: «Согласен ли ты во имя всеобщего и высшего счастья всех людей замучить только одного ребенка?», — каждый, не колеблясь, тотчас же ответит отрицательно. Но. Как только затрагивается дело, которому они рабски служат, тут уж нет в их сердцах места ни гуманизму, ни простой, обыденной человеческой жалости.

Позиции разработчиков паприна (учеными называть их как-то язык не поворачивается, даром что есть среди них и доктора наук, и академики, но это значило бы ставить их в один ряд с теми, кого мы привыкли уважать) ясны. Под угрозу ставится их научная репутация и добросовестность, Государственные и прочие премии и награды, тут уж приходится идти на все, чтобы как-то «сохранить лицо». Поэтому неудивительно, что «Комсомольская правда» в ответ на свое выступление о трагической ситуации в Киришах получила ответ от руководителей «ВНИИсинтезбелок», в котором говорится: «В начальный период освоения производства БВК в 1975–1976 гг. во время пуска первых крупнотоннажных заводов было выявлено, что белковая пыль БВК, продукта нетоксичного, безвредного для человека, может вызвать, как и любые другие природные продукты (соевая мука, пыльца растений, домашняя пыль, шерсть домашних животных и др.), аллергическую реакцию у отдельных людей, имеющих к этому специфическую восприимчивость». Даже если отбросить прямую ложь, откуда, например, известно, что паприн «безвреден для человека»? Ведь глубоких научных исследований на этот счет не проводилось, а научные исследования получающих паприн животных доказывают как раз именно его вредность, даже если не брать во внимание уже доказанную возможность глубоких микозов, патологических изменений внутренних органов, отрицательное воздействие на иммунную систему и органы воспроизведения, а только то, что признают руководители «ВНИИсинтезбелок», — что паприн является сильнейшим специфическим аллергеном, и то любой добросовестный ученый должен бы был стать на сторону тех, кто протестует против его применения. Ибо аллергия — тяжелое и мучительное заболевание, нарушающее микроциркуляцию и гемодинамику в человеческом организме, разрушающее его клетки и ткани в результате воздействия специфического аллергена. Ибо добавлять к уже существующим аллергенам еще один новый, значит, обрекать людей на дополнительные мучения, а то и смерть.

Недобросовестность руководителей «ВНИИсинтезбелок» видна уже в том, что они ставят в один ряд белок паприна, являющийся по сути своей грибком рода Кандида, способным вызывать глубокие микозы, с соевой мукой, пыльцой растений, прочими естественными аллергенами. Кстати, упомянутая ими домашняя пыль к таковым не относится, ибо аллергеном являются содержащиеся в этой пыли частицы промышленных и транспортных выбросов в атмосферу и керамзитовых, стекловойлочных и прочих прокладок-утеплителей стен и перекрытий домов. Если учесть к тому же, что отрицательная реакция на естественные аллергены встречается чрезвычайно редко, в тысячи раз реже, чем на аллергены искусственного происхождения, то станет ясной вся неправомерность такого сопоставления, и, строго говоря, в данном случае налицо прямая подтасовка фактов.

«Производство паприна обеспечивает кормовую базу страны высокобелковым продуктом стабильного качества, независимо от сезонных и климатических условий, — расхваливают свой товар руководители «ВНИИсинтезбелок». — В 1987 году сельскому хозяйству было поставлено 1,1 млн. т. паприна, из них более 90 процентов высшей группы качества. За 12 лет (1975–1987 гг.) снижение уровня белкового дефицита в нашей стране было обеспечено только за счет ежегодного прироста производства кормовых дрожжей БВК и закупки соевой муки за рубежом».

Как видите, паприном прямо-таки осчастливили страну.

Но какой ценой?

«Стоит ли все это счастье хоть одной слезинки ребенка?» — задавал вопрос человечеству Ф. М. Достоевский. А тут не одна слезинка и не одного ребенка. Мучительные недуги тысяч детей и взрослых — каждого пятнадцатого в Киришах — вошедших в четырехтысячную когорту «отдельных людей, имеющих к этому специфическую восприимчивость», как бес страстно констатируют руководители «ВНИИсиитезбелок». И это только в Киришах. А сколько еще тысяч заболевших аллергозами по вине заводов БВК по всей стране?

Не стоит думать, что этот разговор, эти вопросы относятся только к промышленности, производящей паприн. Отнюдь нет. Каждое предприятие, промышленное ли, транспортное или сельскохозяйственное, загрязняющее атмосферу, воды, почву Земли «в связи с производственной необходимостью», в сущности, отвечает на вышеприведенный карамазовский вопрос положительно. «Да, — утверждают руководители и коллективы этих предприятий самою своей деятельностью, — мы знаем, что выбросы нашего производства вредны и ведут к тяжелым заболеваниям «отдельных людей, имеющих к этому специфическую восприимчивость». Но наша продукция необходима для общества, в конечном счете для счастья людей. И во имя этого счастья мы согласны замучить — и мучаем! — самыми страшными болезнями тысячи и тысячи таких «восприимчивых», в том числе и детей».

Нет, это не говорится вслух и даже не думается про себя. Они, как сказано давным-давно, не ведают, что творят. И вся эта книга, весь этот разговор, каким бы обидным он им ни показался, затеяны только для того, чтобы ведали, знали, чем грозит людям, им самим, их детям и внукам эта их деятельность. Чтобы взглянули наконец правде в глаза и честно ответили на прямой, не потерявший за сто с лишним лет своей горячей актуальности вопрос Ивана Карамазова. Ответили не словами. Делом.

Воздух нужен людям как — воздух. А не как смертоносная аэрозоль.

Колодец вовсе не бездонен

«Задачами советского водного законодательства являются регулирование отношений в целях обеспечения & интересах настоящего и будущих поколений научно обоснованного, рационального использования вод для нужд населения и народного хозяйства, охраны вод от загрязнения, засорения и истощения, улучшения состояния водных объектов…?(Основы водного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 1).

Рассказывают, что бедуины, прилетевшие в США, на все чудеса современной техники и прочие ухищрения цивилизации глядели с бесстрастием, достойным жителей великой пустыни Сахары. Ничем не могли удивить их, пронять, как ни изощрялись предприимчивые гиды. И только когда привезли бедуинов на берег Ниагарского водопада, удалось американцам наконец достичь того, что они тщетно пытались сделать при помощи современных чудес электроники и древнего как мир стриптиза. Гости были ошеломлены этим нескончаемым потоком чистой прохладной воды, не хотели уходить от него, все смотрели и смотрели с восторгом и говорили, что, когда вернутся домой, никто не поверит, что, на свете существует такое чудо из чудес.

Они-то знали цену воде.

Мы этой цены не знаем. Нет, вообще-то кое-что знаем и даже немало, как нам кажется, но в том-то вся и беда, что эти «знания вообще», что не можем мы ежедневно, ежечасно испытывать тот восторг, который ощущают жители пустынь при виде такой обыденной для нас воды. А не мешало бы и нам проникнуться хоть чуть-чуть этим их восторгом. Ибо вода и в самом деле одно из первых чудес среди Главных чудес природы.

Вода, в сущности, относится к земным (да и космическим тоже) минералам. Но это настолько странный, из ряда вон выходящий, даже при рассмотрении невооруженным современной физической и химической аппаратурой глазом, что его по праву можно рассматривать отдельно. Примечательно, в процентном отношении гидросфера занимает примерно столько же поверхности Земли, сколько вода по объему в теле человека, что-то в пределах двух третей того и другого. Но комментировать этот факт мы не собираемся, мало ли бывает случайных совпадений. Еще примечательнее то, что вода буквально пронизывает как тело (во всяком случае изученные человеком слои биосферы) Земли, так и тела всех без исключения живых существ. И если косное вещество биосферы в принципе вполне может существовать без воды, то живое — ни в коем случае. Даже вымороженные в космическом абсолютном нуле (−273 °C) или прожаренные на солнечном жару споры должны, для того чтобы оставить себе надежду возродиться когда-нибудь к жизни, сохранить какой-то минимум воды. Ибо даже с частичной потерей воды живое теряет и жизнь, а уж с полной — и подавно.

Удивительные, во многом и до сих пор загадочные, свойства воды всегда интриговали людей. Ее физические свойства служат серьезнейшим опровержением механистическому подходу к явлениям даже косной природы. Изменчивость водной стихии издревле служила дежурным тропом поэтам всех времен и народов. Химики выяснили, что не только океанские или речные массы воды изменчивы; сама по себе она, даже в стакане, в спокойном и невозмутимом, казалось бы, состоянии постоянно меняется. Из школьной химии мы знаем, что молекула обычной воды имеет постоянную структуру — два атома водорода и один кислорода. Так-то это так, но оказывается еще, что три эти атома сочетаются в каждой молекуле по-разному, и сочетаний этих 42! Правда, устойчивыми из них являются только 9, но и того достаточно, чтобы сказать: на самом деле мы пьем воду, состоящую из смеси вод девяти химических свойств. И все эти разнообразные молекулы одной и той же воды постоянно взаимодействуют между собой, изменяют свою структуру и, следовательно, состав. Бот и получается, что не только нельзя дважды войти в одну и ту же реку, как утверждал Гераклит, но и выпить дважды одну и ту же воду невозможно. И может быть, недаром у древних греков самым ярким символом изменчивости было морское божество — Протей.

Легко расступающаяся, легко же и дробящаяся на капли, вода обладает, оказывается, большой силой сцепления молекул. Поставьте в стакан с водой тонкую стеклянную трубку, жидкость тут же поднимется в трубке выше уровня стакана. Очевидное это свойство — результат преодоления атмосферного давления силой сцепления молекул воды. И иголка держится на ее поверхности отнюдь не потому, что на стали оказался слой жира, как уверяли, во всяком случае нас, школьные учителя. А из-за большого поверхностного натяжения слоя воды. Причем чем чище вода, тем сильнее поверхностное натяжение. Ученые утверждают, что если бы им удалось совершенно избавить воду от примеси, то по озеру такой воды можно было бы и летом кататься на коньках.

При нагревании тела расширяются, при охлаждении — сжимаются. Эта аксиома, с учетом которой строятся все человеческие сооружения, подверженные климатическим или иным колебаниям температуры, опровергается водою. До 4 °C выше нуля она еще согласна вести себя, как все остальные земные тела, но при температуре ниже этого уровня она вопреки аксиоме начинает расширяться и, превращаясь в лед, увеличивается в объеме примерно на 11 процентов — коэффициент расширения для природных тел невиданный, даже если исключить тот феномен, что это происходит отнюдь не при нагреве. Сила ее расширения при этом колоссальна, давление на стенки, сдерживающие ее желание расширяться, доходит до 2500 кгс/см^2! Удара в две с половиной тонны весом на каждый квадратный сантиметр поверхности не выдерживает самая прочная порода и сталь. А сама она к увеличению давления гораздо индифферентнее, чем любое твердое вещество, и пробовать спрессовать ее во вдвое меньший объем — только даром время и силы терять. При увеличении давления она, опять же вопреки всем правилам, установленным для других минералов, начинает замерзать при более низкой температуре — минус 3° и ниже. Потому-то и не промерзают глубины океанов до дна (правда, тут еще помогает и повышенная соленость).

И, пожалуй, главная для живых существ особенность — вода вступает в, если перефразировать метафору академика Ферсмана, дружеские связи со всеми минералами Земли. «Вода точит камень» не потому, что легчайшая струйка воды нежно касается грубой твердости гранитного валуна или скалы. А потому, что растворяет минералы, из которых состоит гранит и прочие твердые породы, и рассеивает их по земле, морям и океанам на радость жизни.

Для организма биосферы вода имеет главенствующее значение. В сущности, конечно, отделять ее от атмосферы или литосферы, выделять и отдавать предпочтение какому-либо из этих трех косных компонентов биосферы нельзя — все они необходимы друг другу и жизни, и это лишь кажется, что, поскольку бывает и полностью водная жизнь, она вполне могла бы обойтись без атмосферы. Ни в коем случае. И не только потому, что без защитного атмосферного слоя и самих вод Мирового океана, рек и озер не существовало бы, но еще и потому, что именно атмосфера снабжает эти воды кислородом, азотом, углекислотой, необходимой для существования жизни в воде, перемешивает водные толщи, обогащая их этими веществами, равномерно распределяя в водах минеральные соли Земли.

Современные ученые полагают, что жизнь на Земле зародилась в водах Мирового океана. Если даже это и не так, если местом зарождения жизни в действительности было какое-то иное место (некоторые, как мы знаем, утверждают, что она могла зародиться в Космосе), то уж, без всякого сомнения, ее существование и развитие без вод Мирового океана было бы невозможно. Это вода укрывала первые, робкие и слабые ростки жизни от всяческих невзгод: жуткой жары или, наоборот, жуткого холода поверхности Земли, плохо защищенной от огромного перепада температур первобытной углекислотной атмосферой, защищала от жестких космических излучений, способных убить все живое во мгновение ока, питала растворенными ею минеральными и органическими веществами первые микроорганизмы, а позже давала возможность осуществлять фотосинтез — то самое преобразование углекислотной атмосферы в кислородную, благодаря которому мы существуем. В этом процессе хлорофилл расщепляет именно воду, усваивая водород для собственных нужд и высвобождая свободный-кислород, которым мы дышим.

В сущности, любой организм, тело любого растения и животного представляет собою как бы губку, пропитанную водой, жадно вбирающую ее из источников и атмосферы.

Сок растений, протоплазма клеток и кровь животных, межтканевая жидкость и лимфа, жидкие среды глазного яблока и ликвор спинного мозга, смазки суставов и плевры, другие специализированные жидкостные среды, — все это существует и работает на основе воды, легко растворяющей минеральные соли и легко же с ними расстающейся, проникающей вместе с ними под воздействием гидростатического давления, создаваемого работой сердца, сквозь стенки кровеносных сосудов всех тканей организма.

Подсчитано, что в среднем человек за сутки принимает с пищей 2,5 литра воды (точнее — 2,2, а еще 0,3 литра образуется в ходе обменных процессов из жиров организма). Считается, что столько же и выводится из его тела за те же сутки: с мочой, потом, другими выделениями (причем с дыханием и потом выходит до 40 процентов воды). Однако это вовсе не значит, что организм схож с водопроводной трубой и все, что выпито, тотчас же протекает, не задерживаясь. Исследователи установили, что выпитая нынче вода уйдет из организма только через 6, а то и через 12 дней — все зависит от микроклиматических условий, в которых находится тот или иной человек, и других факторов. И за это время она успевает проделать гигантскую работу.

Путь воды начинается в желудке и кишечнике, где она, растворив переваренные частицы питательных веществ, поступающих с пищей, проникает, перенося их через стенки пищеварительного тракта, в кровь. Насыщенная аминокислотами, глюкозой и другими сахарами, жирными кислотами, минералами разносит она их по кровотоку и межтканевой жидкости к каждой из миллиардов клеток, из которых состоит наш организм. Вместе с ними проникает она через мембрану (когда возникает необходимость выровнять осмотическое давление) в плазму клетки, выносит оттуда продукты распада, образовавшиеся при синтезе питательных веществ, и вновь по кровотоку устремляется к почкам и печени, где и откладываются ненужные и вредные вещества, выводящиеся потом из организма с мочой, которая является не чем иным, как отработавшей свою 6-12-суточную смену и свершившей свыше 1000 оборотов по организму водой с растворенными в ней отходами жизнедеятельности нашего тела.

Так удаляется более половины суточной нормы воды. Еще четверть выделяется с потом и опять же уносит значительную долю всевозможных отходов и примерно пятая часть ее (свыше 400 граммов) улетучивается вместе с дыханием.

Запасы воды в нашем организме велики — от 30 до 50 литров (в зависимости от веса тела и пола человека: в женском теле воды на 10 процентов меньше, чем в мужском). Но все это — тот основной неделимый фонд, который организм не может расходовать, не подвергая себя опасности. Даже при незначительном обезвоживании плазма крови и другие внеклеточные жидкостные среды организма начинают густеть, следовательно, концентрация солей в них повышается, изменяется — увеличивается осмотическое давление, вода клеток и эритроцитов устремляется в зоны большей концентрации солей, клетки сморщиваются и…

Лучше уж этого «и» не допускать.

Правда, существуют животные — верблюды, курдючные овцы, суслики, тушканчики, — которые сравнительно долго могут обходиться без воды, превращая специально для этого накопленный жир в воду. И при этом получается довольно большой выход влаги: из 100 граммов жиров организм синтезирует 107 миллилитров воды. И хотя человеческий организм так же получает из жиров около 300 мл воды, доказывать, что ты верблюд, все же не стоит. Поэтому как можно осторожнее относитесь к доморощенным диетам, рекомендующим минимальное потребление воды. Лишнюю воду организм (мы говорим о норме, а не о болезнях, при которых приходится применять мочегонные средства, чтобы увеличить диурез, а тем самым «осушить» внутренние жидкостные среды от излишков воды) всегда выводит, не задерживая. И тысячелетняя практика йогов показывает — это всегда идет на пользу.

Вода, которую мы пьем, различается не только по структуре сочетаний атомов молекул. В разных районах не то что там земного шара или континентов — областей страны и даже в расположенных неподалеку друг от друга колодцах — вода различается по химическому составу растворенных в ней солей. И хотя полностью их влияние на здоровье человека еще не исследовано, но некоторые общие принципы этих влияний выяснены.

Давным-давно известно, что чистейшая вода горных альпийских потоков порождает кретинизм. Происходит это потому, что она слишком стерильна и не содержит тех микроскопических примесей йода, которые необходимы для нормального функционирования щитовидной железы. И хотя, как выяснено, главную насущную дозу йода человек получает с растительной пищей, но и в этом виновной оказывается стерильная вода: в районах, с нейодированной водой и растительная пища содержит слишком малое (накопленное, видимо, из воздуха) количество — зерно в 10, а картофель в 30 раз меньше, чем в районах с нормальной водой.

И потребность-то в нем до смешного мала. По данным Международной комиссии по радиологической защите, обстоятельно исследовавшей этот вопрос, в среднем в организм человека континентальных районов мира попадает в сутки всего пять сотых микрограмма йода (в приморских районах — 35 мкг)! И даже этой мельчашей дозы нам достаточно, чтобы не заболеть.

Не менее важно, оказывается, и то, сколько содержится в воде кальция. Все мы знаем, что бывает она мягкой, когда мыло дает обильную пену и смыть его с рук доставляет немало труда; и жесткой, в которой мыло вовсе почти не мылится. Последняя — с повышенным, по сравнению с нормой, содержанием кальция.

Недавние исследования в Японии, в 49 штатах Северной Америки, во всех регионах Англии показали прямую зависимость сердечно-сосудистых заболеваний от содержания кальция в воде. Оказалось, что чем вода мягче, тем больше таких заболеваний в расчете на 100 000 жителей. Так, в Англии было обследовано 83 города в самых различных районах страны. Оказалось, что смертность от сердечно-сосудистых заболеваний мужчин в возрасте 45–64 лет имеет четкую обратно пропорциональную зависимость с содержанием в воде кальция. Так, в Галифаксе, где его концентрация имеет 34 миллиграмма на литр, с 1958 по 1964 год умерло от них 862 мужчины, а в Испуиче, где потребляют воду с концентрацией кальция 358 мг/л, за то же время — 499 человек. Удалось вывести и некую закономерность: «В среднем с каждым увеличением содержания кальция на 25 мг/л смертность снижается примерно на 50 человек на 100 000 жителей», — пишет М. Гарднер, специалист по общественной медицине Саутгемптонского университета.

В США, в штате Флорида население округа Монро до некоторых пор употребляло поверхностные воды, накапливающиеся в результате выпадения дождей в различных водоемах и неглубоких колодцах. Естественно, вода была мягкой, того же кальция содержалось всего 0,5 миллиграммов на литр. После того как в округе были пробурены глубокие артезианские колодцы и его жители стали получать жесткую воду с содержанием кальция 220 мг/литр, всего за четыре года смертность от сердечно-сосудистых заболеваний снизилась ровно наполовину.

Однако несмотря на выявление столь четкой зависимости заболеваний сердца от уровня содержания в воде кальция, в некоторых других районах земного шара выявить такую взаимосвязь не удалось. И это говорит о том, что проблема гораздо сложнее, чем первоначально полагали ученые. Скорее всего человеческому организму для нормальной жизнедеятельности необходим целый комплекс растворенных в воде природных минеральных солей, причем в определенных концентрациях и соотношениях (так, выяснено, что на сердечно-сосудистую систему влияет соотношение кальций: натрий — чем меньше в воде первого и больше второго, тем выше процент заболеваний), а кальций является в данном случае индикатором этой концентрации, что, конечно же, не умаляет его значимость для нормальной работы организма.

Вот почему никакая искусственно опресненная вода не может заменить воды природной. Понятно, что искушенный ум «технаря» тут же выдаст резонное возралсение: «А почему бы не минерализовать опресненную воду до природных кондиций?» Да потому, что это очень и очень дорогостоящая процедура. Одно только кальцинирование опресненной воды представляет собой сегодня почти неразрешимую проблему: для этого необходимо пропускать ее сквозь огромную толщу природных известняков — практически закачивать в недра Земли, чтобы уже потом добывать обогащенную кальцием. А еще в природной воде содержатся необходимейшие нашему организму ионы лития, ванадия, марганца, хрома, магния и других микроэлементов и все в определенной концентрации, определенных соотношениях.

Уже в 60-х годах нашего столетия обнаружилась в мире нехватка чистой природной воды. Оказалось, что ее поразительно мало для неимоверно разрастающегося человечества и еще более неимоверно разрастающейся промышленности. Мы с гордостью произносим, что Байкал заключает в себе 20 процентов всей пресной воды земного шара. Но подумайте только: что на карте мира представляет собой это озеро? Еле заметная точка в масштабах Земли. А в этой точке сосредоточена пятая часть всех пресных вод! Еще одна точка — Великие американские озера, да ниточки — опять же в масштабах земного шара — Амазонки и Ла-Платы несут более половины пресных вод Земли, и только примерно четвертая часть ее мировых запасов распределяется более или менее равномерно, да и то в умеренных поясах планеты.

Сегодня более четверти населения земного шара, примерно 1 миллиард 250 миллионов человек, что составляет более чем четырехкратное количество населения Советского Союза, страдает от острой нехватки пресной воды. Во многих районах ее ценность намного превысила цену полезных ископаемых. Например, в странах Персидского залива литр пресной воды стоит столько же, сколько три литра нефти. И совсем недалек тот день, когда вместо газопроводов и нефтепроводов станут строить грандиозные межконтинентальные водопроводы и торговать питьевой водой будет гораздо выгоднее, чем всеми остальными природными ресурсами. Ибо если без нефти, газа, угля, руд металлов и прочих ископаемых еще и можно хоть как-то прожить, то без питьевой воды жить, как мы знаем, невозможно.

В этом смысле наша страна является одним из самых богатых регионов — запасы пресной воды составляют примерно четвертую часть от общемировых. Только вот если дело дойдет до торговли ей, мы едва ли сильно разбогатеем. Разве что пустим в распыл Байкал, в котором содержится 80 процентов всех наших запасов. Ибо все остальные большие водоемы и речные артерии почти полностью непригодны уже сегодня для питья без самой серьезнейшей и дорогостоящей очистки воды. И если нынешний воздух сравнивают с аэрозолью, то воду в них можно вполне назвать суспензией, настолько насыщена она всевозможными примесями — загрязнениями промышленности, транспорта, сельского хозяйства.

«Водопользователи обязаны:

рационально использовать водные объекты, заботиться об экономном расходовании воды, восстановлении и улучшении качества вод;

принимать меры к полному прекращению сброса в водные объекты сточных вод, содержащих загрязняющие вещества;

не допускать нарушения прав, предоставленных другим водопользователям, а также нанесения ущерба хозяйственным природным объектам (землям, лесам, животному миру, полезным ископаемым и другим);

содержать в исправном состоянии очистные и другие водохозяйственные сооружения и технические устройства, влияющие на состояние вод, улучшать их эксплуатационные качества…» (Основы водного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 17).

Мы уже говорили о тесной взаимосвязи атмосферы и вод Земли, о том, что воздух насыщает воду кислородом, углекислотой и прочими необходимыми для развития водных растений и животных газами и веществами. К сожалению, нынче атмосфера снабжает реки, озера, моря и океаны не только этими необходимостями, но еще и всеми теми вредными соединениями, что выбрасывают в атмосферу промышленность и транспорт. Большая часть их — те, что не успели задержаться в наших легких и вообще в организме, в листьях растений, оседают на поверхность водоемов и землю вместе с дождями, росой, прочими осадками и просто сами по себе. С земли они смываются дождевой и снеговой водой и по капиллярам ручейков и мелких речек стекают в крупные водные артерии биосферы, накапливаются в озерах и морях, отравляя в них жизнь.

Ну и, конечно же, огромную массу отравляющих веществ несут в воды Земли промышленные, транспортные и бытовые стоки, смывая с сельскохозяйственных угодий тысячи и тысячи тонн инсектицидов, гербицидов и прочих пестицидов.

Сброс загрязненных сточных вод промышленностью, синтетических моющих средств с бытовыми сточными водами, смыв инсектицидов и гербицидов с полей и других сельскохозяйственных угодий в реки и озера, загрязнение флотом мира, особенно нефтеналивными судами, морей и океанов нефтепродуктами — величайшая угроза для жизни не только водных растений и животных, но и для самого человека. В одном кубическом сантиметре воды у истоков Рейна содержится от 30 до 100 микробов, а в низовьях от 100 до 200 тысяч. Каждый день в низовья

этой реки скатываются 30 тысяч тонн всевозможных химических соединений. Б США только в озеро Верх нее поступает ежегодно 20 миллионов тонн промышленных отходов, а озеро Эри вообще превращено в отстойник сточных вод. Большинство химических соединений, попадающих в гидросферу Земли с промышленными отходами, бытовыми стоками и смывом с сельскохозяйственных угодий, имеют стойкую тенденцию накапливаться в организмах водных растений и животных. Те же инсектициды способны концентрироваться, в 100–500 тысяч раз превышая в живых организмах содержание их в воде. На озере Клир-Лейк в Калифорнии при обработке берегов инсектицидом в самых незначительных дозах некоторое время спустя обнаружили, что планктон накопил уже его в 400 раз больше первоначальной концентрации, рыбы, питающиеся планктоном, — еще больше, хищные рыбы — больше уже в 16 000–180 000 раз, а гагары, питающиеся этой рыбой, почти все погибли. Их численность упала с 1000 пар до 36 бесплодных особей. Не менее значительно и то, что большинство этих соединений угнетают процесс фотосинтеза водорослей, а значит, гибель угрожает и растениям и животным гидросферы и за счет отсутствия пищи, и из-за того, что кислород водной среды исчезает, не восполняется водорослями. Причем концентрация вредных веществ может быть ничтожно мала. Присутствие только одного грамма хлорорганических инсектицидов в миллионе граммов (тонне) воды уничтожает до 95 процентов содержащегося в этой воде планктона всего за каких-нибудь 4 часа!

Уменьшение биомассы планктона и, как следствие этого, животного мира гидросферы, приводит к сокращению популяций и наземных животных. Тех, что питаются водной растительностью и живностью, — водоплавающих птиц, выдры, норки и т. д. И в конечном счете, все это неблагоприятно сказывается на самом человеке.

Питаясь загрязненным воздухом, загрязненными водами и загрязненной почвой, наземные растения, в том числе и культурные злаки, овощи, фрукты, аккумулируют в себе эти вредные химические соединения. Питаясь этими растениями, животные, в том числе домашний скот, накапливают еще большую концентрацию этих вредных веществ в тканях своих организмов. Иногда это приводит к гибели: те же хлорорганические инсектициды отрицательно влияют на нервную и эндокринную систему позвоночных животных (помните пример с гагарами?). В том числе и у человека, который не может не питаться хлебом, овощами, фруктами и мясом. В 1961 году в теле каждого жителя США в среднем обнаружилось 925 миллиграммов хлорорганических веществ, во Франции — 370 мг. Причем год от года это количество все более и более нарастает. А период существования этих веществ, без потери ими высокотоксичных свойств, от 33 до 240 лет. Не менее вредны и другие химические соединения, способные накапливаться и все больше концентрироваться в организме растений — животных — человека. В том числе большая из них часть канцерогенна, вызывает у людей раковые заболевания. Другие — мутагенны: проникая сквозь барьер плаценты в зародыш плода животных и человека, они вызывают необратимые мутационные изменения наследственных признаков, нарушая стройную и строгую взаимосвязь всех систем организма, начиная от ДНК-РНК и заканчивая нервной системой и мозгом.

Никто не проверяет в домашней лаборатории добытую им самим или купленную на рынке речную и морскую живность — рыбу, креветок, мидий, устриц — на присутствие в них вредных химических веществ. Да и дичь — уток и гусей не подвергают химическому анализу. Так что вполне возможно, гибель для подавляющего большинства людей грозит именно отсюда. И уже без сомнения — от грозящего голода. Сокращение мировой добычи «даров рек и морей» и вполне возможное почти полное их исчезновение в гидросфере Земли уничтожает один из главнейших источников продуктов питания всего человечества. А в нынешнем мире и так, по данным ЮНЕСКО, умирает от голода и недоедания свыше 400 тысяч человек каждый год.

Это не пустое пророчество, а трезвый расчет, ибо очистку вод от загрязнений сегодня считают слишком дорогим удовольствием. И в самом деле — дорого. Очистка от загрязнений, да и то не полная, только вод реки Делавэр в США обходится ежегодно в 500 миллионов долларов, к концу 80-х годов достигнет миллиарда, а, если и дальше будет продолжаться загрязнение ее воды, к 2000 году придется расходовать свыше 2 миллиардов долларов каждый год! Помножьте это на количество загрязненных рек и озер всего мира и подсчитайте: хватит ли бюджетов всех стран на эти расходы? Да тут придется все национальные доходы отдавать на очистку рек.

Не стоит думать, что все это происходит только «там», «у них» «на Западе», как до поры до времени вольно или невольно уверяла нас печать. Рейн и Делавэр текут по нашей земле, только называются они по-другому: Волга, Кубань, Днестр, Клязьма, Дон и т. д.

«Все воды (водные объекты) подлежат охране от загрязнения, засорения и истощения, которые могут причинить вред здоровью населения, а также повлечь уменьшение рыбных запасов, ухудшение условий водоснабжения и другие неблагоприятные явления вследствие изменения физических, химических, биологических свойств вод, снижения их способности к естественному очищению, нарушения гидрологического и гидрогеологического режима вод…»(Основы водного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 37).

В своих истоках речка Клязьма, пожалуй, почище Рейна. Но вот десяток-другой километров ниже от кристально чистых истоков река несет уже не воду, а какое-то черное месиво с ежесекундно подымающимися из глубин пузырями дурно пахнущих газов. И все это в конечном счете попадает, особенно во время паводков, в Оку, а потом в Волгу. Клязьма не единственный мертвый и омертвляющий приток Оки. Протва и Пра, а в особенности Москва-река, ниже столицы, несут тысячи и тысячи тонн загрязненных всевозможными отходами человеческой деятельности вод. Да и в саму Оку сливается громадное количество отбросов различных производств, расположенных в городах и поселках по берегам реки, которая выносит эту суспензию в Волгу. У Волги в свою очередь тоже немало притоков, и почти все они в той или иной мере несут отравляющие воду вещества. Несут постоянно изо дня в день, из месяца в месяц, из десятилетия в десятилетие. И монотонное это течение разнообразится разве лишь только резким повышением концентрации отравляющих веществ из-за залповых сбросов, которые, несмотря на все строжайшие запреты, продолжаются и до сих пор и будут еще продолжаться в необозримом будущем.

В январе 1988 года Череповецкий металлургический комбинат произвел залповый сброс неочищенных стоков коксохимического производства в речку Серовку, приток Шексны. По Шексне эти отравляющие вещества попали в Рыбинское водохранилище и Волгу. Было отравлено 95 тысяч гектаров вод Рыбинского водохранилища, в том числе 500 гектаров заповедных нерестилищ. Госарбитраж при Совете Министров РСФСР взыскал с комбината за этот сброс и отравление водоемов около 20 миллионов рублей. Однако из фонда социально-культурного назначения в этот штраф было взыскано всего только 40 тысяч рублей — сумма мизерная для гиганта металлургии. Да еще несколько руководителей предприятия внесли 100-рублевые штрафы из своего кармана. Результат не замедлил сказаться: в апреле того же года на том же самом комбинате был снова произведен залповый сброс 30 тонн мазута. И это вдобавок к тем отходам нефтепродуктов, сульфатам, органическим и метал-лосодержащим отравляющим веществам, которые сбрасывают череповецкие металлурги в Серовку и Шексну постоянно, привычно, ежедневно, ежечасно.

И если бы это было на одном только Череповецком комбинате! Как говорится, «от Москвы до самых до окраин, с Южных гор до Северных морей» — буквально повсюду идет загрязнение рек и озер промышленными стоками. Даже наиболее благополучные в этом отношении предприятия, сбрасывающие свои отработанные воды с содержанием вредных примесей в разрешенных так называемых «предельно допустимых концентрациях» (ПДК), отравляют водоемы. Во-первых потому, что десяток расположенных в бассейне реки или озера промышленных и транспортных предприятий, даже соблюдая нормы ПДК, в общей сложности поставляют в воды в десять раз больше установленных норм, во-вторых, нигде, даже в Московском экономическом районе, где с контролем за соблюдением этих норм наиболее строго, нет такого случая, чтобы все десятки предприятий соблюдали их — в лучшем случае одно. А самое главное, вредные вещества способны накапливаться и в водорослях, и в животных, и в иле рек, отравлять их и служить долговременным источником отравления вод, даже если сброс промышленных стоков в них прекратится. Еще хуже обстоят дела с озерами. Если реки хоть как-то и промываются паводковыми стоками (хотя стоки эти отнюдь не чисты), то озера все накапливают в своих водах.

«Кондопожская губа Онежского озера была одной из самых богатых рыбой. Можно было прямо вблизи города поймать серебристого сига, отливающего медью жирного леща, щуку, судака для ухи или заливного. Сейчас рыбаки уезжают за сотни километров в другие районы Онеги. Если и выловишь рядом с Кондопогой какую-нибудь рыбину, то вряд ли будешь ее есть из-за специфического запаха. Да и воды для ухи из озера не зачерпнешь — пить ее нельзя.

Причина таких значительных изменений экологической среды, произошедших на протяжении жизни только одного поколения, — промышленные стоки» (Правда, 1988, 29 июня). Стоит, наверное, пояснить, что это промышленные стоки одного только предприятия — Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината.

Такая же участь постигла и Ладогу. И хотя работа Приозерского ЦБК приостановлена и есть надежда, что он уже не будет отравлять ладожские воды, но бреши, пробитые в целостной экосистеме озера, затянутся не скоро. Если вообще затянутся. Потому, что основа чистоты любого природного водоема — планктон, мелкие рачки и моллюски, питающиеся ими. Питаясь, вылавливая из воды планктон, они профильтровывают всю воду озера или реки, и в этих естественных фильтрах осаждаются и те отравляющие вещества, которые сбрасывает в воду промышленное предприятие, и те газовые выбросы, которые приносит и рассеивает в водоемах ветер. Несущие в своих тканях отравляющие вещества водоросли планктонные и другие животные-фильтраторы не только отравляют питающуюся ими рыбу, но и гибнут сами — массово гибнут, и потому воды рек и озер становятся мертвыми. А поскольку любое современное производство, даже металлургический комбинат, не то что ЦБК, сбрасывает наряду с различными вредными минеральными веществами еще и органические — азотистые, фосфорные и прочие отходы, начинается буйное размножение водорослей. Это отнюдь не означает оживления озера, напротив, ускоряет его гибель. В отсутствие животных нарушается тот самый закон всеобщего динамического равновесия, в котором только и может существовать любой организм. Перерабатывать водоросли становится некому, отпадая, они сгнивают и выделяют в воду продукты распада, ускоряя процесс омертвления вод.

Изощренный ум «технаря», привыкший иметь дело с простейшими, в сравнении с природными, процессами производства, самонадеянно считает, что любой омертвленный промышленными стоками водоем нетрудно оживить и даже облагородить, стоит лишь запустить туда ценные породы рыб (вспомним директора того комбината, о котором говорилось в начале этой книги). Легче и проще, чем осуществить смену оборудования в цехе или целиком на заводе. Были бы, мол, только средства.

Мы уже приводили цифру, сколько стоит очистка одной только реки Делавэр. И она отнюдь не самая высокая, поскольку Делавэр отнюдь не самая загрязненная река, да и очистка производится неполная. И если реку еще можно перегородить фильтрами ценой в добрый десяток миллионов долларов, расходуемых каждый год (десяток потому, чтобы добиться полной, на уровне естественной, чистоты воды), то озеро перегораживай, не перегораживай, и профильтровать полностью не удастся, разве что выкачать всю воду и выгрести весь ил — куда? — да пропустить через фильтры. Так что тут хоть миллиард долларов вбухай, толку никакого. В отравленной же воде рыба жить не будет и новые животные-фильтраторы не приживутся. И вода останется мертвой. Во всяком случае, до тех пор, пока отравляющие ее вещества не распадутся или не ассимилируются в безопасные соединения. А период распада большинства этих веществ — 200–300 лет.

Вот почему сегодня уже приходится не то что говорить — кричать о спасении Ладоги, Онеги да практически всех больших и малых озер страны и ее рек. Пока их вода совсем не омертвела, пока они, пусть еле-еле, но все же дышат и стараются справиться своими подорванными силами с непомерным грузом отравы, еще есть надежда на их возрождение. Но если они и дальше будут загрязняться, настанет тот момент, когда количество накопившихся вредных веществ превысит их и так уже ослабленные силы. Как та лишняя соломинка, что переламывает хребет и так до предела нагруженному верблюду, сегодня каждый не только залповый высокой концентрации, но обыденный, в пределах «допустимых концентраций», сброс может стать причиной экологической катастрофы, убивающей воды реки или озера. Убивающей. Ибо мертвая вода, которую не фильтруют, не оживляют ни животные, ни растения, непригодна ни для питья, ни для использования в промышленном и сельскохозяйственном производстве. Нет у нас триллионов долларов и рублей, которые необходимо расходовать ежегодно на ее очистку. Нет, ибо и вся-то стоимость промышленной продукции всей нашей страны едва достигает двух третей триллиона рублей. А если выпускать продукцию стоимостью 2 рубля, затрачивая только на очистку воды 3 рубля, такого никакая экономика не выдержит.

Странно, что такие технические (поскольку современное производство требует именно чистой воды) и экономические соображения волнуют сегодня в первую очередь людей, далеких от техники и экономики, — писателей, биологов и прочих ученых, но отнюдь не «технарей» и практических экономистов — руководителей производств и ведомств. Ну ладно, руководители предприятий. Их экологическое невежество хоть и наносит непоправимый ущерб не только природе, но и экономике страны, еще как-то объяснимо. Занятые сиюминутными делами, сиюминутными проблемами выпуска продукции в определенные, сиюминутные, сроки, они и приучены мыслить этой сиюминутностью и на то, чтобы оглянуться вокруг, увидеть пошире — а что это, собственно, и для кого я делаю? — не хватает у них ни ума, ни души. Но вот министерские работники да так называемые «ученые» из так называемых «научно-исследовательских» институтов, принадлежащих министерствам, им-то и времени, и средств, и информации, и должностных обязанностей отпущено предостаточно, чтобы мыслить именно широко, проблемно, иначе они и вовсе не нужны обществу. И даже подопечному им производству они с сиюминутностью не нужны, на предприятиях и собственной сиюминутности предостаточно, хоть отбавляй. Ведь эти руководители — работники министерств — обязаны прежде всего думать о перспективах развития и работы техники и связанной с этим экономики. Так нет же — заняты только тем, чтобы урвать побольше от природы сегодня, сейчас, а там хоть трава не расти!

И знаете — не растет.

Не где-то «там» — у них, на Западе или хоть у нас, но через сто лет. А именно у нас, сейчас, сегодня уже не растут во множестве мест ни травы, ни леса.

«Сброс в водные объекты производственных, бытовых и других видов отходов и отбросов запрещается. Сброс сточных вод допускается лишь с соблюдением требований, предусмотренных статьей 31 настоящих Основ»(Основы водного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 38).

«Сброс сточных вод допускается только в случаях, если он не приведет к увеличению содержания в водном объекте загрязняющих веществ свыше установленных норм и при условии очистки водопользователем сточных вод до пределов, установленных органами по регулированию использования и охране вод.

Если указанные требования нарушаются, сброс сточных вод должен быть ограничен, приостановлен или запрещен органами по регулированию использования и охране вод вплоть до прекращения деятельности отдельных промышленных установок, цехов, предприятий, организаций, учреждений»(там же, ст. 31).

В этом смысле симптоматична история Байкала. Более двадцати лет бьются передовые силы нашего общества за сохранение этого водоема поистине мирового значения. И все это время растут на берегах Байкала и рек, в него впадающих, гигантские промышленные комплексы и множество предприятий несколько меньших размеров, постоянно сбрасывающих в их воды десятки, если не сотни тысяч тонн отравляющих воду промышленных стоков, отравляющих своими дымами атмосферу над байкальским регионом и в конечном счете воды уникального озера.

Вопреки протестам настоящих ученых, а не «остепененных» прихлебателей из ведомственных институтов да тех, кто за изрядную мзду согласился составить технико-экономическое обоснование необходимости поставить целлюлозно-бумажный и картонный комбинаты именно на берегах Селенги и Байкала, выстроили Байкальский ЦБК, основываясь на том, что именно уникальная чистота воды уникального озера необходима для производства суперкорда для автомобильных и особенно для самолетных шин. И дело даже не в том, что этого суперкорда не получили и получить не могут, не в том даже, что давным-давно в мировой технике применяется корд не из целлюлозных нитей, а из синтетических, которые вдесятеро повышают прочность и ходимость шин, а в том что, обосновывая свое решение требованиями для производства чистейшей воды, стали тут же эту воду загрязнять всеми возможными и невозможными способами! Загрязнять поистине страшно.

«Один кубический метр отработанных вод целлюлозно-бумажного комбината обычно разбавляется более чем тысячью кубических метров озерной воды и тем не менее в подобных условиях гидробионты (водные животные и растения. — Авт.) не могут нормально функционировать. Если учесть, что объем стоков ряда крупных целлюлозно-бумажных предприятий превышает 300 тысяч м^3 в сутки, причем в них содержатся высокотоксичные компоненты, которые даже при низких концентрациях способны оказать негативное воздействие на жизнь и поведение организмов, становится понятным, какую серьезную опасность представляют промышленные загрязнения для экосистемы Байкала» (Курьер ЮНЕСКО, 1987, ноябрь). То есть практически каждые сутки Байкальский ЦБК отравляет, уничтожает все живое в 300 миллионах кубометрах байкальских вод! В год, значит, отравляется около 120 миллиардов кубометров, да тут не то что Байкала, имеющего всего только одну пятую часть мировых запасов пресной воды, но всех вод мира не хватит на долгое время работы одного только Байкальского ЦБК! А потом что? А потом ищи новый Байкал, какого и не то что в нашей стране, но и во всем мире больше нет, а вернее, закрывай производство, которое не сможет уже потреблять загрязненную — им самим! — воду.

Уже к 1985 году Байкальский ЦБК загрязнил своими стоками более 60 квадратных километров акватории озера. На всей этой территории была зарегистрирована массовая гибель рачка эпищуры — основного звена в цепи питания байкальской живности, в том числе знаменитого и уникального байкальского омуля. Но если это явление у большой части людей, живущей далеко от Байкала, и не вызывает особой тревоги — омуля они не едали и надежд его попробовать не лелеют, — то гибель самого рачка, главного «санитара» и охранителя чистоты байкальской воды, как и других планктонных и придонных животных, предвещающая гибель уникального озера, по-видимому, может тронуть самое твердокаменное сердце. Байкал — единственный в мире и потерять его трагично не только для жителей Советского Союза. В его водах обитает почти 1800 видов растений и животных, причем три четверти (около 1400) видов, 11 семейств и подсемейств и 96 родов — эндемики, т. е. нигде в мире, кроме Байкала, не живут. Уникальность не только живого мира — растений и животных, но и вод, прилегающего ландшафта, словом, мировая уникальность и значимость всего того, что называется Байкалом, отмечена тем, что озеро в 1986 году включено ЮНЕСКО в список Международных биосферных заповедников.

Но всех этих соображений и тревог для руководителей Министерства лесной, целлюлозно-бумажной и деревообрабатывающей промышленности СССР, Байкальского ЦБК и Селенгинского ЦКК как бы не существует. Комбинаты продолжают загрязнять озеро, убивать вредными газовыми выбросами в атмосферу лесные массивы на прилегающих к Байкалу территориях. По данным аэрофотосъемки, в 1985 году площадь ослабленных и усыхающих в результате деятельности промышленности в Прибайкалье лесов достигла полумиллиона гектаров и зона умертвленного леса с каждым годом разрастается все больше и больше. Это не считая того, что для производства целлюлозы ЦБК свели леса в непосредственной близости к Байкалу, в его водоохранной зоне, в зоне интенсивного сельскохозяйственного производства. «Из-за неумеренных вырубок в Бурятии эрозией охвачено около миллиона гектаров сельхозугодий» (Известия, 1986, 16 февр.). Экологи и экономисты подсчитали, что деятельность одного только Байкальского ЦБК наносит стране экологический ущерб в 50 000 000 рублей в сутки.

«Предприятия, организации, учреждения и граждане обязаны возместить убытки, причиненные нарушением водного законодательства, в размерах и порядке, устанавливаемых законодательством Союза ССР и союзных республик. Должностные лица и другие работники, по вине которых предприятия, организации и учреждения понесли расходы, связанные с возмещением убытков, несут материальную ответственность в установленном порядке?(Основы водного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 46).

Все это — и многое, многое другое: по вопросам ущерба, наносимого ЦБК Байкалу, написано множество томов научных исследований и рекомендаций — знают в Минлесбумпроме отлично. Но когда заходит речь о перепрофилировании ЦБК на иное, экологически более чистое производство, министр его М. Н. Бусыгин (теперь уже бывший — Авт.) отвечает: «Это не в нашей компетенции. Скажут нам убрать комбинат — мы его уберем. Это решаем не мы. Любое изменение даже плановых заданий, не говоря о том, быть или не быть комбинату, зависит от Госплана» (Известия, 1986, 16 февр.).

Заявление рассчитано на тех, кто не знает, что главное обоснование открытия или закрытия того или иного производства дает Госплану министерство той или иной отрасли, в данном случае Минлесбумпром, кто не знает, что для обоснования необходимости сохранения ЦБК на Байкале Минлесбумпром содержит там целый Институт экологической токсикологии, сотрудники которого из кожи вон лезут, пытаясь отработать ту зарплату, которую платит им Минлесбумпром, доказательствами полной безвредности ЦБК. И все, что опровергает эти доказательства, замалчивают, искажая истину.

«Р. К. Саляев, директор Института физиологии и биохимии растений СО АН СССР, рассказал:

— Наш институт работал с институтом токсикологии. Потом разошлись. Цели исследований оказались различными. Их не устроили наши выводы о заражении растений и почв Байкальским комбинатом» (Известия, 1986, 16 февр.).

«Бывшая работница Энергобумпрома, ныне пенсионерка Галина Константиновна Суслова, — пишет Валентин Распутин в статье «Что имеем», — написала мне, как давно еще, в 1974 году, ей было поручено подсчитать потери минеральных солей в содорегене-рационных котлах на Байкальском комбинате. Подсчитала, а потом, когда заглянула в отчет, увидела, что потери щелоков оказались меньше… в десять раз. Отчет составлялся на комбинате, но ушел в министерство и там не однажды, вероятно, им пользовались, чтобы доказывать безвредность своего производства».

Думать, что это было возможно только в 1974 году, а сейчас нет и не может быть таких подтасовок, по меньшей мере наивно. Наивно и предполагать, что такое случается лишь на Байкальском целлюлозно-бумажном комбинате.

Словом, возникает резонный вопрос: можно ли доверять судьбу озера мирового значения тем, кто использует только те данные, которые устраивают их собственное ведомство, в сущности, занимается подтасовкой фактов и, введя в заблуждение Госплан, на него же и кивает: он-де приказал, а мы простые нерассуждающие исполнители?

Ну а если они и в самом деле только, мягко говоря, простачки исполнители, то стоит ли доверять им руководство огромной и важнейшей отраслью народного хозяйства? Зачем нужны они? Для передачи указаний Госплана ЦБК и прочим производствам? Но с такой работой и безграмотный курьер справится — перенести бумажку с распоряжением из одной конторы в другую.

Читаешь историю Байкала и диву даешься. И в 1971 и в 1977 годах выходили хорошие и нужные постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, намечавшие меры «по обеспечению рационального использования и сохранению природных богатств бассейна озера Байкал». Ну ладно, сделаем скидку на застойный период, на старое мышление и т. д. и т. п., на что привычно сейчас ссылаются. Но вот уже в новое время, в 1987 году, вышло постановление ЦК КПСС «Об ответственности лиц, виновных в невыполнении ранее принятых решений по осуществлению природоохранных мероприятий бассейна озера Байкал». Всем, кажется, сестрам выдали по серьгам: кого выпроводили на пенсию, кого сняли, кому выговора влепили с предупреждением, что «если не будут приняты исчерпывающие меры по оздоровлению экологической обстановки», «они будут привлечены к строгой ответственности». И все не на уровне начальников цехов или директоров комбината, а на самом верхнем — министерском да госкомитетовском — уровне.

А в июне 1988 года — видимо, салютуя в честь годовщины выхода этого постановления, — ЦБК произвел залповый аварийный сброс громадного количества своих ядовитых промышленных стоков в озеро Байкал. Это вдобавок к тому повседневному яду, что он сбрасывает постоянно, так сказать, на узаконенных основаниях.

И залп этот — материализованное воплощение заверения М. Н. Бусыгина: «Я прежде всего обязан заботиться о благе советского человека» (Известия, 1986, 16 февр.). И объективно получается, что это «благо» он видит в гибели Байкала и прилегающих к нему огромных территорий лесов, в лишении наших детей и внуков свежего воздуха и чистой воды. За 20 лет работы Байкальский ЦБК загрязнил своими выбросами половину вод озера Байкал, и если не остановить, не пресечь это экологическое преступление сейчас, то те, что сегодня безмятежно посапывают в колыбельке, к совершеннолетию своему получат в подарочек мертвые воды и умерщвленные окрестности Байкала.

И если бы только Байкала! Ладога и Онега, практически все большие и малые реки страны находятся под прицельным губительным воздействием предприятий Минлесбумпрома. И в результате деятельности целлюлозных комбинатов, и из-за сплошной вырубки миллионов гектаров лесов, вследствие чего мелеют и вовсе пропадают ручьи и малые реки, из-за молевого — россыпью — сплава бревен по лесным и таежным рекам. Те самые деревья, что живыми очищали воздух и воду, устилая дно рек своими мертвыми телами отравляют их воды и живность продуктами своего распада. По данным Минлесбумпрома, и по сей день ежегодно теряется при сплаве 85 тысяч кубометров древесины.

«Лесины — куда ни глянь. В воде, на берегах Енисея и притоков. От устья Ангары до самого Ледовитого океана лежит своеобразный вал из бревен высотой в 5–6 и шириной до 15 метров. Миллионы, десятки миллионов стволов», «Нынче Кача — просто сточная канава. То же самое произошло с таежной красавицей Маной. Лет двадцать назад крайисполком запретил по ней молевой сплав леса. Приняли решение и благополучно о нем забыли. Сплав продолжается и сегодня. Река превратилась в своеобразное «бревно-хранилище» — от поверхности до дна забита стволами деревьев, которые потом выносит в Енисей»(Труд, 1988, 2 марта).

И это происходит не только на Енисее, но и на Северной Двине, Печоре, по всем почти малым рекам.

Происходит почти два десятка лет спустя после того, как вышло правительственное постановление (1970 г.), полностью запрещающее молевой лесосплав. И не кто иной, как Минлесбумпром, добивался «в порядке исключения» разрешить молевой сплав сначала до 1975 года, потом до 1980, теперь же получил разрешение на сплав до 1990 года. И обратились в Совет Министров РСФСР с просьбой разрешить молевой сплав до 2000 года. И что они жмутся да стесняются, непонятно. Просили бы сразу «в порядке исключения» разрешить губить реки на 100 лет вперед, чтобы был уже размах, так размах! Чтобы уж губить, так губить!

Ибо отравление вод разлагающимися телами деревьев-утопленников далеко не самое страшное в печальной судьбе малых сплавных рек. Самое страшное для них наступает тогда, когда лесопромышленники начинают чистить реку от завалов, заломов и топляков. Мощнейшие бульдозеры идут по дну этих рек, перемалывают все живое и буквально выворачивают речку наизнанку. Вся, за десятки, сотни тысяч лет сложившаяся структура русла и дна реки полностью разрушается, переворачивается, и теперь для восстановления нормальной жизни реки потребуется опять же десяток, если не сотня тысяч лет. Да где там! Больше, гораздо больше, ибо мы берем нормальные условия восстановления, а норма эта уже разрушена лесозаготовителями — лес-то вокруг сведен и разрушена вся экосистема, складывавшаяся миллионы лет.

Такая вот «забота о благе советских людей» проявляется Минлесбумпромом «и лично».

И не стоит думать, что это отзовется когда-то, пусть даже через десятки лет, но в будущем. Отзывается такая «забота» сегодня, сейчас, на нас с вами. Кета, семга, чавыча, красная икра, кто помнит о том, что они некогда лежали на прилавках магазинов в свободной продаже? Как говорится, старожилы не припомнят. А ведь было это, было. И едали. Сплав на дальневосточных и северных российских реках погубил нерестилища этих ценных пород рыб. Да так, что даже в магазинах городов и поселков Дальнего Востока сегодня продается лишь рыба-сабля да угольная рыба — до океанских вод Минлесбумпром пока еще не добрался. Нельма, сиг, хариус, семга в северных реках так же начинают существовать только в воспоминаниях, а на прилавках магазинов их и памяти даже не осталось.

«Надо ясно осознавать, — говорит главный государственный санитарный врач РСФСР К. Акулов, — что малые реки определяют качество воды крупных источников. Более того, лес сплавляется молем и по тем рекам, откуда мы непосредственно пьем воду — по Северной Двине, Чусовой, Сухоне, Вычегде, Томи… После молевого сплава никакая очистка не помогает — вода остается малопригодной для питьевых целей. Резко падает содержание кислорода, увеличивается бактериальная загрязненность воды. Зачастую мы вынуждены тянуть водопровод от другого водоема, чтобы обеспечить людей нормальной водой и не ставить под угрозу их здоровье».

Так что, как видите, не когда-нибудь, не в будущем, а уже сегодня, мы, люди, о благе которых так печется Минлесбумпром и «лично», терпим громадный ущерб. Специалисты-лесопромышленники подсчитали, что для того чтобы на 275 реках России прекратить молевой сплав, им потребуется затратить 5.5 миллиарда рублей.

Специалисты ВНИПИэкономики Минводхоза СССР подсчитали, что для того чтобы вернуть этим рекам чистоту, нужно будет затратить до 8 миллиардов рублей. И это только чтобы дойти до уровня, когда из речки можно будет брать воду для питья, не более того. Восстановление же загубленных нерестилищ ценных пород рыб, прежнего поголовья их в сплавных ныне реках и вовсе, если даже возможно, то выльется в астрономические цифры затрат. И затраты эти пойдут из нашего с вами кармана, ухудшив наше с вами качество жизни. И чем дальше будет продолжаться сплав, тем дороже обойдется восстановление рек.

Такова истинная цена разговорчикам о «заботе о благе советских людей».

— И что вы так накинулись на этого беднягу, — спросил нас один приятель, которого можно бы было назвать добродушным скептиком. — Что вы думаете, он не хотел бы, чтобы все реки и озера были чистыми? Уверен — хотел бы. Да вот обстоятельства не позволяют. И любой на его месте поступал бы так же.

Обстоятельства, конечно, серьезный резон. И мы отлично понимаем, как непросто совместить современные требования и производства, и экономики страны, и запросы роста материального благосостояния людей с требованиями экологической сохранности природы. Как трудно преодолеть многие обстоятельства. И можно бы было вполне понять и посочувствовать бывшему министру и потужить вместе с ним над этими трудностями, если бы видна была хотя бы попытка преодолеть обстоятельства.

Что сделал бы на его месте любой честный человек, ну хотя бы в вопросе с тем же Байкалом? Внял бы основанным на беспристрастных научных исследованиях выводам независимых от его собственного ведомства ученых — и биологов, и экономистов, и технических экспертов, единодушно выступающих с общегосударственных позиций. Среди них — немало ученых с мировым именем.

«Академик Борис Николаевич Ласкорин — председатель комитета ВНТО по защите окружающей среды и заместитель председателя комиссии по охране природных вод при Президиуме АН СССР. Он был в трех государственных комиссиях по Байкалу и всю подноготную байкальской истории знает от начала и до конца. Вот что он сказал:

— Мы допустили не одну, не две, а целый ряд ошибок при строительстве БЦБК. Главная ошибка — в научном прогнозировании. Кордное производство следовало развивать на основе высокопрочных синтетических волокон и металлокорда. От применения шин на целлюлозном корде вместо современного мы несем убытки. Вторая ошибка — в выборе площадки для комбината. Для предприятия такого рода необязательна была байкальская вода, а местная древесина не годилась для получения суперцеллюлозы. Прибавьте сюда еще сейсмичность района, которая может себя показать в любой момент. Третья ошибка — в обосновании технологической схемы. Не могло быть никаких иллюзий относительно качества очистки…

Член-корреспондент АН СССР Василий Федорович Евстратов, тридцать лет проработавший в Институте шинной промышленности, добавил:

— Замминистра нефтехимической промышленности Соболев, я помню, еще тогда отказывался: не нужна нам байкальская целлюлоза. По своим физико-механическим свойствам она не в два, не в три раза, а минимум на порядок уступает синтетическим волокнам» (Известия, 1986, 16 февр.).

А вняв бы этим достаточно авторитетным заявлениям, пошел бы М. Н. Бусыгин во всесильный, по его мнению, Госплан и на основе того, что ни по техническим, ни по экономическим (убыток от корда, плюс экологический ущерб в 50 миллионов рублей каждые сутки), ни по экологическим соображениям Байкальский ЦБК не устраивает экономику страны, добился бы (или во всяком случае потребовал бы) перепрофилирования производства комбината. Думаем, что всесильный Госплан на это требование министра ответил бы согласием. Тем более, что:

«По данным Совета по изучению производительных сил при Госплане СССР, по балансу потребностей народного хозяйства страны в кордной целлюлозе Братский комплекс полностью (курсив наш. — Авт.) удовлетворяет сегодняшний и перспективный спрос с учетом экспорта» (Известия, 1988, 17 июня).

Не знать этого министр, в ведении которого находится Братский ЛПК, как вы понимаете, не может, а Госплан, по-видимому, только рад будет избавиться от ненужного ему и невыгодного стране производства целлюлозного корда на Байкальском ЦБК.

«Иное дело — растворимая вискозная целлюлоза, часть которой Байкальский комбинат дает на основе так называемого «холодного облагораживания». Но сейчас при реконструкции Братского ЛПК можно было бы, судя по расчетам Сибгипробума, создать такие мощности там. При этом затраты потребуются небольшие» (Известия, 1988, 17 июня).

Не знать об этих расчетах подведомственного ему института министр также не может. И получается, что нет никаких таких особенно трудных обстоятельств, которые бы препятствовали ну, пусть на первых порах не полному перепрофилированию БЦБК, но хотя бы значительному сокращению его вредного производства, а значит, полному прекращению загрязнения уникального озера.

Понятно, не один М. Н. Бусыгин должен нести ответственность за экологические преступления, совершаемые предприятиями Минлесбумпрома. Ведь не он же лично поганит реки и озера вредными сбросами, губит леса вредными газами, перемалывает бульдозерами и тяжелыми тракторами лесную почву и русла рек. Руководители лесопромышленных предприятий, инженеры, техники, рабочие — вот кто в равной мере с министром творит все эти безобразия. Но ведь опять же отношение к делу подчиненных зависит прежде всего от позиции, занятой их руководителем. Каков поп, таков и приход.

«Я за то, чтобы страна стала как можно богаче, — рассуждает начальник крупнейшего в России объединения «Красноярсклеспром» И. Кириллов. — Ведь нужда в лесе огромная, а у нас из-за перестоя на корню погибает до 40 миллионов кубометров древесины, в то время как рубим всего 22 миллиона…

Кириллов готов доказать, что молевой сплав на реках — не преступление, а экономически оправданное действие».

Как видите, и подчиненный повторяет фразу министра о «заботе о благе? — , только выражает ее иными словами. И подчиненный прибегает ко лжи, чтобы оправдать творимые им экологические преступления. Ибо «гибель на корню перестойного леса» — миф, которым лесопромышленники манипулируют издавна для запугивания непосвященных. На их языке «перестойными» считаются сосны и ели, достигшие 100-летнего возраста. Полная же жизнь и ели и сосны 150–200 лет. Сто лет для хвойных деревьев — возраст полной и высшей зрелости, примерно такой же, как 40-летний рубеж для человека. Деревья не помидоры, которые могут в неделю вызреть и начать массово гибнуть. Объявленные лесопромышленниками (точнее, им в угоду это объявляют закупленные на корню так называемые «ученые») перестойными, деревья только несколько сокращают после векового возраста ежегодный прирост биомассы, но зато с каждым годом качество древесины этих стволов улучшается. Недаром наши предки предпочитали строить дома из кондовых, 120-150-летних сосен и лиственниц — дома, которые стояли по два века в отличие от тех, которые выстроены были из молодых, 70-80-летних деревьев, не выстаивавших и полвека. Так что для вырубки «перестойного» леса есть еще по меньшей мере 20 лет в запасе, тогда как ликвидировать его «Красноярсклеспром» может своими мощностями всего за два года. Не знать этого руководитель лесопромышленного объединения не может. А вот поди ж ты — запугивает! «Гибелью на корню» грозит. И губит реки, основное богатство страны, под прикрытием «заботы о благе» и «увеличения богатства страны».

Ну, а уж ежели высокое начальство так рассуждает — и поступает! — то подчиненным, как говорится, и сам бог велел. И директор леспромхоза или комбината без всяких колебаний отдает приказ сбросить в воду рек и озер десяток-другой тысяч бревен или сотню-другую тысяч тонн ядовитых стоков. И мастер лесоучастка ничтоже сумняшеся пошлет бульдозериста ликвидировать залом, тот затор, который создают свободно сплавляемые молем бревна иной раз на протяжении нескольких километров реки. И бульдозерист покорно сядет в кабину и ликвидирует затор, а заодно с ним и реку. Нет, вода все так же будет течь, но это станет уже не река, а сточная канава, мертвый канал для пропуска деловой древесины и дров.

И даже если бульдозерист понимает, что делает худо (а чаще всего и в голову не берет, поскольку в леспромхозах, как правило, работают варяги-приезжие, убежденные, что они в нем временно, и потому относящиеся к окружающей природе в лучшем случае с полнейшим равнодушием), что зазорно губить реку, он все равно ее губит, рассуждая, точь-в-точь как министр, «прикажут прекратить — прекращу». Но пока приказывают — губить. И приказывает в конечном счете министр. Вот почему мы обращаем все претензии именно к нему.

Что, конечно же, не снимает вины с его подчиненных. Ибо приказ приказом, но если тому же бульдозеристу прикажут разрушить собственный дом со всею его обстановкой, он что, сделает это? А ведь наша земля — ее реки, леса, озера — это наш единственный родной дом и деваться из него больше некуда. И разрушать его, даже подчиняясь приказу, преступно.

Слишком много у нас на недавней памяти творилось преступлений, прикрытых фразой «приказано — делаю», чтобы оправдывать скрывающихся под маской тупых, нерассуждающих исполнителей, слишком много натворили они бед, чтобы терпеть их существование.

Да не обидятся на нас руководители и работники других промышленных министерств и предприятий за то, что мы так много места уделили Минлесбумпрому, а их даже и не упомянули хотя бы кратко. Понимаем, несправедливо это: они в неменьшей степени заслуживают звания разрушителей родной земли, отравителей ее рек, озер, лесов, почв, атмосферы. Металлурги и химики, нефтяники и машиностроители, транспортники и горняки, энергетики и работники легкой промышленности словно бы включились в общесоюзное соревнование за первенство: кто больше и эффективнее загадит и умертвит прилегающие и отстоящие как можно дальше водоемы и территории. Просим извинения, что не можем раздать завоеванные ими призы и в утешение скажем лишь: пусть примут все, что говорилось о М. Н. Бусыгине, предприятиях и работниках Минлесбумпрома на свой собственный счет. Ибо позиция лесопромышленников, к глубочайшему сожалению, не уникальна, а типична. И повсюду прикрываясь маской исполнителей вышестоящих приказов и опостылевшими уже звонкими фразами «заботы о благе народа» в той или иной мере, так или иначе, не мытьем, так катаньем ведется загрязнение, отравление, уничтожение природных экосистем и в конечном счете уничтожение человека. Ибо регистрируемое ныне огромное увеличение — в 20–30 раз! — количества заболеваний, в том числе наиболее тяжелых и страшных, увеличение, полностью связанное с загрязнением окружающей среды промышленными отходами, как вы понимаете, отнюдь не служит продолжению жизни человека и калечит его потомство.

Огульное охаивание? Отнюдь нет — нелицеприятная правда. Ибо даже лучшие из лучших, те, что скрупулезно соблюдают ПДК в своих дымовых и сточных производственных выбросах и не производят аварийных залповых сбросов (а много ли таких? Раз, два да обчелся!), вносят очень значительную лепту в загрязнение окружающей среды. Потому что, как мы уже говорили выше, выбросы с ПДК вредных веществ от многих предприятий суммируются, накапливаются в воздушном бассейне, водах, почве и таким образом достигают превышенных, недопустимых концентраций. Так и получаются курьезные заключения в большинстве городов: «За год количество вредных выборосов сократилось, однако уровень концентрации вредных веществ в атмосфере, воде, почве за это время возрос в 2–3 раза». И особенно это страшно для озер и прочих закрытых водоемов. Тут вредные вещества, поступающие даже в самых наинижайших концентрациях, за годы и годы сбросов, превращают всю воду в ядовитый раствор или суспензию. Впрочем, и открытые водоемы — реки, хоть и уносят часть смертоносных сбросов, но и накапливают их в водорослях, животных, донном иле. А главное, уносят на более или менее большие расстояния от мест сброса и только. В конечном счете, любая река, как «Волга впадает в Каспийское море», вливает свои воды в озера и моря и уже там происходит концентрация отравляющих все живое веществ.

Тем более, что ПДК — не столько допустимые, сколько предельные концентрации вредных веществ, за пределами которых — опасные для здоровья и жизни людей последствия. А у нас их принимают за норму и превышение «всего» в 2–3, а то и в 5-10 раз не почитается даже нарушением, бесстрастно констатируется СЭС. Тогда как это уже преступление — превысить ПДК хотя бы даже на одну сотую предельно допустимой концентрации.

Тем более, что установленные в нашей стране ПДК отнюдь не самые оптимальные. Так, грузовые автомобили с нормальным, по нашим нормам, выбросам выхлопных газов не пропускаются санитарным надзором западноевропейских стран из-за их опасного воздействия на окружающую среду. Вот и приходится на границе перегружать экспортный товар в чужой транспорт или закупать чужие грузовики для бесперебойной транзитной доставки международных грузов. И уж подавно — тем более, что многие наши нормы ПДК не имеют не только серьезных, но и вообще никаких научных обоснований (если, конечно, не считать научными обоснования сотрудников ведомственных НИИ, составленные по принципу «чего изволите»). Шесть раз менялись нормы ПДК промышленных стоков того же БЦБК, с каждым разом все ужесточаясь. А комбинат, даже полностью соблюдая самую жесткую из них, продолжает отравлять воды и живность Байкала. Как вы думаете, на чем основывались первые, высокие нормы ПДК?

Так что даже те, кто считает, что их совесть чиста в этом отношении, ибо их-то не упрекнешь в нарушении норм, должны всегда помнить: и их предприятие повинно в создавшейся кризисной экологической ситуации, и им предстоит немало еще сделать для того, чтобы их совесть была действительно чиста перед природой и людьми.

Но вот уж кого совершенно нельзя обойти в разговоре о защите природы и человека, так это работников сельского хозяйства и тех министерств, которые оказывают им активную помощь в омертвлении вод страны и их обитателей. По массированности и масштабам вредного воздействия на водные экосистемы — от ручьев и прудов до рек и морей — сельское хозяйство, пожалуй, превосходит ныне даже Минлес-бумпром. И в этом ему активнейшим образом помогают и химики, и мелиораторы, и прочие, причастные к сельскому хозяйству министерства.

Те, кому сегодня за сорок, еще помнят, что всего три десятка лет назад, можно было пить воду из любой речки, пруда, озера, не опасаясь, что вместе с глотком воды хватишь добрую порцию отравляющих веществ. Из пионерлагерей и просто так, самостоятельно мы уходили в турпоходы, привязывая стоянки и ночлеги к любой речке или озерцу, лишь бы была вода. Нынче детей пионерлагеря если и водят в походы, то обусловливают стоянки требованиями, чтобы находились они в местах, где имеются водопроводы или артезианские скважины, проверенные СЭС. Иначе вполне может случиться беда, пусть даже не такая страшная, о которой мы рассказали в начале книги, но ведь любое отравление, даже легкое, не только мучительно, но и чаще всего опасно по своим последствиям, ибо в той или иной степени действует разрушительно на организм, на его основу — клетки и их генетический аппарат. И это опасно вдвойне, если отравления протекают не остро, не проявляются сразу же, а происходят отсроченно — иной раз на много лет. Острое отравление еще хоть можно распознать, от чего, и принять соответствующие лечебные меры (если они есть, а то ведь и не бывает). Скрытое же — зачастую лечить уже поздно…

«В случаях, угрожающих здоровью населения, органы, осуществляющие государственный санитарный надзор, вправе приостанавливать сброс сточных вод вплоть до прекращения эксплуатации производственных и других объектов…»(Основы водного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 31).

И если наибольшая часть промышленных загрязнений опасна, то попадание в организм инсектицидов, гербицидов, дефолиантов и прочих химических «спасателей» урожаев опасно особенно. Ибо и созданы и нацелены они в первую очередь на разрушение живых организмов — их эндокринной и нервной системы, клеток и их генетического аппарата.

Четверть века прошло с тех пор, как книга Рейчел Карсон «Безмолвная весна» потрясла мир рассказом о тех вредоносных, убийственных воздействиях, которые несут всему живому, в том числе и человеку, пестициды, и в первую очередь печально знаменитый ДДТ. По требованию общественности и ученых всего мира два десятка лет назад была заключена международная конвенция, запрещающая применение ДДТ. Конвенцию эту подписала и наша страна.

Но. «Экономика должна быть экономной». Не пропадать же хорошо налаженному производству. И химкомбинаты продолжали выпускать ДДТ. Не пропадать же изготовленному добру, и продолжались «массированные многократные химические обработки, преимущественно авиационные, когда пестициды плотной пленкой ложились не только на поля, а и на луга, пастбища, водоемы», — писал в «Труде» (1988, 25 авг.) министр здравоохранения Азербайджанской ССР Т. Касумов. — И чаще всего это был препарат ДДТ. Тот самый высокотоксичный пестицид, использование которого в сельскохозяйственном производстве страны было официально запрещено в 1970 году. Как правило, ежегодно Совет Министров республики обращался с ходатайством в Минздрав СССР, и без особых уговоров главный санитарный врач страны давал разрешение на использование ДДТ в сельском хозяйстве Азербайджана «в виде исключения».

Сколько их было, таких «исключений»!

По применению пестицидов в расчете на гектар площади Азербайджан занимает первое место в стране. Если этот показатель в целом по Союзу колеблется в пределах 2–5 кг на гектар, то в наших хлопководческих и овощеводческих районах он доходит до 40, а в виноградарских — до 183 кг. Между тем, по Данным ВОЗ, средняя нагрузка пестицидов равна 1,9 кг на гектар в европейских странах, 1,5 — в США, 0,13 — в Латинской Америке… (стоит, наверное, пояснить, что ни ДДТ, ни иные высокотоксичные пестициды там не применяются).

Мало поддаваясь биологическому распаду, ДДТ, другие опасные пестициды еще долгое время будут сохраняться в круговороте природы со всеми вытекающими отсюда последствиями. Впрочем, эти последствия мы ощущаем уже сейчас. Деревья, гибнущие на корню, опаленная в разгар лета листва, отравленные реки и озера, земля, пропитанная ядами настолько, что уже не может и долго еще не будет в состоянии родить здоровые плоды. Это, увы, печальная реальность наших хлопкосеющих районов. Анализ, проведенный сотрудниками республиканской СЭС, показал, что многократное превышение допустимой концентрации пестицидов определено в каждой четвертой пробе пищевых продуктов из Нефтечалинского, в каждой восьмой — из Бардинского, в каждой десятой — из Ждановского районов.

Все эти грубейшие нарушения не могли не сказаться на здоровье людей.

Сравнительное комплексное исследование, проведенное в двух хозяйствах Агдашского района, выявило весьма характерную картину. Показатели общей заболеваемости детей в возрасте до 6 лет в зоне мощной химизации (колхоз «Узбекистан») оказались в 4,6 раза выше, чем в зоне минимальной химизации (колхоз «Кавказ»). В том числе болезни кожи — в 5,6 раза, хронические расстройства питания и нарушения обмена веществ — в 4,2 раза, нервной системы и органов дыхания — в 3,1 раза, органов пищеварения — в 3,6 раза, снижение реактивности организма — в 2,5 раза, отставание в росте и физическом развитии детей до 1 года — на 12 процентов. Более того, одна из основных причин высокой детской смертности в сельских районах — также пестициды.

Не стоит думать, что только ДДТ столь опасен для человека. На смену ему пришли пестициды, иной раз и более токсичные, вызывающие самые серьезные заболевания. Тот же бутифос, долгое время — свыше двадцати лет! — использовавшийся для дефолиации хлопчатника — обнажению его кустиков от листьев, мешающих при уборке хлопка, — признанный источник заболеваний гепатитом, болезнью печени, известной еще под названием желтухи.

«Прошлой осенью комиссия медиков по поручению Совета Министров УзССР провела полные ток-сологические исследования шести различных дефолиантов, в их числе бутифоса. Проверка шла на полутора тысячах лабораторных животных. Эпидемиологи контролировали воздух, воду и пищевые продукты по всей республике. Заключение комиссии (в изложении) таково: бутифос при внутрижелудочном воздействии и вдыхании относится к веществам высокоопасным. При накожном воздействии — чрезвычайно опасным. Бутифос обладает мутагенной активностью и снижает иммунитет. Бутифос стал повсеместным загрязнителем воздуха, воды водоемов, продуктов питания. Данные обследования населения требуют запрещения его применения» (Лит. газета, 1987, 7 янв.).

Осенью 1986 года в Папском районе Наманган-ской области Узбекистана при уборке хлопка отказались от применения бутифоса. Район отлично выполнил все государственные планы и повышенные соцобязательства по сдаче хлопка.

«При этом за сентябрь — октябрь (месяцы, когда обычно применяются дефолианты. — Авт.) в районе было выдано только колхозникам, занятым на дефолиации, на 379 больничных листков меньше, чем за то же время «бутифосного» 1985 года. Рабочих дней потеряно меньше на 7580, пособий по нетрудоспособности выплачено меньше на 43 900 рублей! Да черт бы с ними, с рублями, ведь более чем вдвое уменьшилось в сравнении с позапрошлой осенью число заболеваний гепатитом! В одном районе сотни человек остались здоровы!» (там же).

Казалось бы, после таких выводов срочно надо запрещать применение опаснейшего препарата. Запретили. Но:

«В марте прошлого года главным санитарным врачом СССР было запрещено производство и применение высокотоксичного и крайне опасного для здоровья людей и окружающей среды пестицида — бутифоса, — пишет уже цитированный нами выше министр здравоохранения Азербайжданской ССР Т. Касумов в «Труде» (1988, 25 авг.). — А спустя полгода наша санитарная служба обнаружила, что в некоторых районах, в частности в Сальянском и Нефтечалинском, широким фронтом используют его для дефолиации хлопчатника. Выяснилось, разрешение это выдал председатель Всесоюзного объединения «Союзсельхозхимия» А. Гуленко».

Поразительно! Нет, не это распоряжение поражает, поступок этого чиновника вполне ясен — что еще прикажете делать с бутифосом, которого у него осталось даже после прекращения производства более чем на 9 миллионов рублей? «Экономика должна быть экономной». Да и план по «химизации» сельского хозяйства надо выполнять. А что до людей, которых поражают болезни, до детей, которые рождаются уродами, дебилами (помните, бутифос мутаге-нен, значит, вызывает те самые генетические изменения, которые уродуют организм или делают его нежизнеспособным), умирают, не успев пожить, в младенческом возрасте, то они для А. Гуленко вроде бы и не существуют за дальностью от его московского кабинета расстояния. Но вот что совершенно невозможно понять, так это позицию местных руководителей. Райкомов, исполкомов, агропромов, сельскохозяйственных предприятий. Летчиков невозможно понять, распылявших отраву над полями. Ведь кому-кому, как не им, живущим в этих самых местах, знать, видеть детские мучения и слезы? Не первый год, не третий, а двадцать второй год применяется бутифос, и за это время можно было насмотреться на мучения людей.

Ах, как мы возмущались, как проклинали американских летчиков, сбрасывающих во время вьетнамской войны дефолианты на джунгли! Какие небесные и земные кары призывали на головы этих нелюдей. Но там была война, и американцы сыпали яд на территорию своих врагов. И не видели последствий пакостных дел своих. Что же у нас-то ведут химическую войну против своего народа? Чем он, кормящий, одевающий, обувающий, предоставляющий персональные лимузины чиновникам, так уж провинился перед ними?

Несопоставимо? А с кем еще сопоставлять? С гитлеровцами? Но они, даже когда им очень туго пришлось, отравляющих веществ не применяли. Соблюдали Гаагскую конвенцию.

Понятно, не потому, что были слишком милосердны, просто боялись ответных действий союзников.

А тут ответных действий ожидать не от кого. Никто не придет, не распылит в служебном кабинете отравляющих веществ. Так что, сыпьте, не жалея…

И ведь сыплют. И сыплют не чиновники собственноручно — механизаторы «Союзсельхозхимии», летчики гражданской авиации. «Ссыпали ядохимикаты в прямом смысле на головы людей, не успевших укрыться в поле от внезапных — вне графика и объявления — полетов авиации» (Труд, 1988, 25 авг.). А как же? Им тоже план выполнять надо, иначе премии за хорошую работу «на благо народа» не получат. А что попадают в ядовитое облако люди, в основном школьники, мобилизуемые в это время на уборку хлопка и прочих сельскохозяйственных культур, так сами они и виноваты, в следующий раз не будут попадаться.

А ведь и в самом деле, многие уже второй раз могут и не попасть на это поле. И ни на какое поле вообще…

— Ну, уж вы это слишком! — возмутится наш добродушный скептик. — Нельзя же так обижать людей!

А калечить, уродовать, убивать детей не слишком? Вон, в результате химизации в Приаралье «во много раз, особенно в Каракалпакии, за последние годы увеличилась детская смертность: из 1000 рожденных детей умирают 92. В раннем возрасте уходят из жизни матери, не доживают свой век старики. Рак пищевода стал одной из распространенных болезней. Свирепствует гепатит, желудочные заболевания, вспышек которых здесь раньше не было» (Московские новости, 1988, 16 окт.).

Один из каждых одиннадцати живущих — смертник. А оставшиеся десять?

Именно дети приняли на себя главный удар химизации сельского хозяйства. «Ни для кого уже не секрет, что после увлечения этими пестицидами в Молдавии стали рождаться умственно неполноценные дети. Сегодня в Молдавии действует около пятидесяти школ для больных детей. Но это только часть из них. — Многие родители не захотели расстаться со своим горем, и, таким образом, почти в каждом молдаванском селе, в каждой школе, в каждом классном журнале после списка учеников следуют три-четыре пропущенные строчки, после чего пять-шесть фамилий, напротив которых — ни единой отметки.

Долгое время считалось, что виной всему — алкоголь, однако ученые из Молдавского института гигиены и эпидемиологии пришли к заключению, что если какую-то часть случаев можно объяснить злоупотреблением спиртными напитками (хотя молдаване всегда употребляли традиционно вино и дебилы рождались редко, не чаще чем у непьющих. — Авт.), то остальные, несомненно, результат интенсивной химизации»(Лит. газета, 1987, 29 июля).

А сколько среди тех десяти оставшихся страдают другими заболеваниями!

И все же, зачем так резко? — не сдавался добродушный скептик. — Надо ведь войти в положение людей. Сами говорите, не ведают, что творят.

Так пусть — ведают. Хватит, в конце концов, обтекаемых или в лучшем случае эзоповских завуалированных фраз. Давайте наконец называть вещи своими именами, оценивать действия без скидок на «объективные причины» да смягчающие обстоятельства. Нет их, ни причин, ни обстоятельств, оправдывающих преступление перед жизнью и людьми.

Долгие, очень долгие годы в стране «во имя блага людей» людей калечили и убивали самыми разнообразными способами. Настолько долго, что мы уже привыкли к этому чудовищному явлению и успокаиваемся над трупами убитых, когда нам объясняют, что это было сделано «во имя идеи», «во имя укрепления индустриальной мощи и обороны страны», «во имя счастья всего человечества», что «лес рубят — щепки летят».

Подумать только, Раскольников убил старуху-процентщицу и ни в чем неповинную сестру ее и своим злодеянием и раскаянием потряс мир. А в наши дни спокойно отдаются разрешения на искалечение и убийство сотен и тысяч стариков, молодежи, детей. А мы все ищем мягкие да обтекаемые выражения, чтобы, не дай бог, не обидеть преступников!

Нет, нет, до тех пор пока мы не станем давать истинную оценку их деяниям без всяческих деликатных эвфемизмов, пока не станем привлекать их к общественной и юридической ответственности, называя тех, кто убивает отравляющими веществами, без всяких околичностей убийцами, все эти преступления против Жизни и людей будут продолжаться. «Во имя блага». Чьего?

Пусть примут это на свой счет не только те, кто участвует в убийственной химизации сельского хозяйства, но и те, кто ядовитыми газами и стоками своих промышленных предприятий отравляет воздух, воды и в конечном счете здоровье людей и саму их жизнь.

И не только «чиновники» и «бюрократы», как принято нынче ругаться для того, чтобы провозгласить свою непричастность, взвалить, как древние евреи, на «козла отпущения» все грехи, а самим продолжать подчиняться их распоряжениям да разрешениям на отравление всех и вся с бодрыми криками: «чего изволите» да «что прикажете»! Что, бульдозерист, выворачивающий наизнанку таежную речку, не понимает, что убивает ее? Что, летчик, сбрасывающий на головы людей ядохимикаты, не ведает, что творит? Что, сталевары, нефте-, био- и прочие химики не знают, как опасны выбросы из их дымовых и сточных труб? Что, водитель мощного грузовика, волочащий черный шлейф дыма, который надолго залеживается над улицей, не видит, что он делает? А ведь все это убивает воздух, воды, живность и в конечном счете — людей. И обо все этом не раз, не два, а уже на протяжении по меньшей мере десятка лет говорят газеты, радио, телевидение — те средства массовой информации, которые читает, слушает, смотрит каждый. Согласны — мало еще говорят. Согласны — употребляют обтекаемые фразы да эвфемизмы. Но мы уже привычно слышим за самым невинным сообщением обобщение. «Уж если даже в газете это пропечатано!» «Даже по радио говорят!» Так что утверждать, что не знают, не ведают, особенно того, что прямо-таки бьет в глаза, что проявляет себя явно и тут же, на месте, не стоит.

Происходит какая-то нелепая всеобщая техническая и химическая война всех против всех. Лесопромышленники, сводя на громадных площадях леса, уничтожая реки, уменьшают сток главных водных артерий страны, питающих сельскохозяйственные поля. В этом им отменно помогают и металлург ги, и химики, и работники прочих отраслей промышленности, использующие технологию с огромными безвозвратными потерями воды. Получающие мало влаги растения в наиболее плодородных, но и засушливых тоже, — регионах страны, ослабевают, становятся легкой добычей насекомых-вредителей сельскохозяйственных культур. Чтобы избавиться от вредителей и собрать урожай, работники сельского хозяйства применяют химикаты — да побольше, да покрепче, да поядовитей. Яды эти не столько отравляют вредных насекомых, которые очень быстро приспосабливаются к ним и в последующие годы размножаются в еще больших, чем прежде, количествах, поскольку их враги, питающиеся ими, накапливают, как мы знаем (ну, хотя бы на примере с гагарами), в своем организме ядов в десятки тысяч раз больше и, понятно, погибают — сколько самих крестьян и их детей. И накапливаются в тех овощах, фруктах, хлебе, которые присылаются из плодородных районов на стол работникам лесо- и прочей промышленности. Как мы уже тоже знаем, до четверти всех пищевых продуктов растениеводства бывает отравлено этими ядами, которые и попадают в организм тех, кто находится иной раз за тысячи километров от регионов, где распыляются пестициды. И в первую очередь страдают, конечно же, дети. Иной раз это сказывается тотчас же из-за повышенной восприимчивости организма, но чаще всего впоследствии, когда в тканях организма накопление ядов достигнет определенной концентрации. А не накапливаться они просто не могут, поскольку постоянно и ежедневно вводятся с пищей, а биогенному разложению не поддаются.

Накопившиеся на поверхности почвы ядохимикаты, осевшие вредные вещества, выброшенные дымовыми трубами промышленности и выхлопными транспорта, смываются дождями и в конце концов стекают в реки и озера, смешиваясь там с промышленными стоками. Полная очистка от всех этих веществ даже в столичном водопроводе невозможна, вот почему для Москвы ищут источники именно чистейшей воды, скажем, Верхней Волги, не замутненной еще ни промышленными, ни сельскохозяйственными стоками. И так или иначе, вредные вещества, выброшенные из труб промышленности и транспорта, из распылителей сельхозмашин и самолетов, проводящих химизацию, возвращаются опять к людям, но — уже в их организм, отравляя его. Возвращаются и с питьевой водой, и с водой, которая шла на полив сельскохозяйственных культур из загрязненных рек и озер. Она сделала свое дело и ушла в воздух и почву, оставив вредные вещества в тканях растений — их плодах, клубнях, семенах, которые мы употребляем в виде фруктов, овощей, картофеля, круп и хлеба. Возращается и накопившись в тканях домашнего скота, птицы, рыбы, возвращается в их мясе и молоке, которые мы едим, и так или иначе, быстро или медленно, но в любом случае отравляет человеческий организм. «Содержащий диметилртуть фунгицид использовался для протравливания зерна, — пишет известный американский ученый профессор биологии Колумбийского университета Д. Эренфелд. — Это зерно скармливалось курам, и органические соединения ртути накапливались в белках яиц. Если такие яйца съедал человек, то ртуть накапливалась в мозгу, почках и других тканях, а у беременных женщин могла через плаценту попадать в организм эмбриона. Смертельные отравления получили жители японских прибрежных деревень, питающиеся рыбой из залива Минимата, в которую попадали сточные воды, содержащие ртуть завода по производству пластмасс.

К сожалению, в нашей стране серьезных биохимических анализов причин тяжелых заболеваний и смертей, как правило, не делается, просто констатируется, что смерть наступила от болезней мозга, сердца, почек, печени, врожденных изменений внутренних органов и т. д., а чем они обусловлены, что их вызвало, даже у молодежи и детей, ни исследуется. Еще в недавнем прошлом если какой-либо патологоанатом и добивался выяснения с помощью биохимических анализов и определял вредное воздействие тех или иных токсичных веществ, находившихся в воздухе, воде, пищевых продуктах, то сведения эти становились предметом особой секретности, возводились на уровень важнейшей государственной тайны. Да что там сведения о заболеваниях и смертях, даже данные о загрязнении окружающей среды не публиковались и считались секретными, а тех, кто пытался их раздобыть и рассказать об этом людям, ждали серьезные неприятности. Но от этого мы отнюдь не меньше получали высокотоксичных и канцерогенных веществ, чем жители США и Японии, Франции или Англии. Напротив, обстановка секретности не позволяла организовать общественность, основную силу в сокращении загрязнения окружающей среды, да и сами руководители предприятий, ведомств и прочих ответственных за отравление воздуха и вод учреждений, не имея соответствующей информации, в основном по этой именно причине относились к разговорам о вредности их производств с недоверием и равнодушием.

В результате загрязнения вод страны мы теряем огромную массу ценнейших продуктов питания. Речь идет о пресноводной рыбе и рыбе наших прибрежных морей. До революции по меньшей мере третью часть каждого года все население страны питалось — во время установленных постов — рыбой. И отнюдь не хеком, бельдюгой и простипомой. И мы еще хорошо помним, как на прилавках магазинов свободно лежали свежий и мороженый судак, щука, налим, сом, без каких-либо ограничений продавалась вобла, в любое время можно было купить осетрину, белужий бок, севрюгу в любом — от свежего до копченого — виде. Нынешнему поколению — мы имеем в виду молодежь — увы, даже названия эти иной раз неизвестны, а уж вкус и подавно.

Конечно, в исчезновении из свободной продажи многих, особенно ценных, пород рыбы повинны и гидростанции — их турбины, перемалывающие планктон и мальков, их водохранилища, уничтожившие места нереста рыбы. Но главную вину за то, что мы вынуждены нынче употреблять рыбу-саблю, несут все-таки промышленные и сельскохозяйственные предприятия, отравившие реки, озера, моря страны.

Впрочем, не предприятия. Ибо когда говоришь о неких «предприятиях», получается, воспринимается, как «некто», некая сторонняя, не зависящая от нас и не причастная к нам сила. Мы вроде бы в стороне. А между тем, именно мы работаем на этих предприятиях или способствуем в той или иной мере их деятельности, даже самые заядлые гуманитарии, зарывшиеся в фолианты, ибо это мы потребляем, этого мы требуем, чтобы было больше, больше, хотя бы той же бумаги для тех же фолиантов, не говоря. обо всех прочих наших потребностях. Это значит, в загрязнении, в отравлении всего и вся повинен и участвует непосредственно каждый из нас.

Понятно, в той или иной мере. Но не стоит утешать себя тем, что «я» наношу наименьший ущерб. Все эти небольшие ущербы, сливаясь воедино, образуют большую беду.

«Аральское море, дававшее 40 тысяч тонн ценных рыб, полностью потеряло свое значение, — писал в «Правде» (1988, 9 мая) министр рыбного хозяйства СССР Н. Котляр. — Уловы ценных рыб в Азовском море упали в 25 раз. По данным АзНИИРХ, за последние пять лет среднегодовая концентрация пестицидов в Азовском море возросла более чем в пять раз. Величины содержания ядохимикатов в кубанских лиманах в 1985–1986 годах достигали сотен ПДК.

В Каспийском бассейне среднегодовые уловы наиболее ценных промысловых рыб — судака, сазана, леща, воблы, сельди — снизились более чем в шесть раз». «Вылов ценных видов рыб (осетровых, сельдевых, частиковых), составлявший в 1948 году около миллиона тонн, снизился в 5 раз» (там же). А население страны с тех пор увеличилось почти вдвое. Так что кусок осетрины или судака, который в 40-50-х годах съедался одним человеком, причитается сегодня десятерым. Понятно, он опять же достается одному, а девять десятых населения страны этой рыбы и запаха не слышат.

Конечно, не одни загрязнения промышленными, бытовыми и сельскохозяйственными стоками повинны в сокращении запасов и уловов рыбы. Перекрытие плотинами гидростанций и создание водохранилищ, отбор воды рек для поливов на орошаемых землях, уничтожение лесных массивов и таежных речек нанесли громадный урон рыбному поголовью. Но если в этом случае еще и есть какая-то надежда, что, ну пусть не через сто, а, скажем, через тысячу лет, рыба освоит новые нерестилища, приспособится жить и то поднимающихся, то текущих вспять, то падающих водах водохранилищ гидростанций, но вот на то, что она приспособится жить в отравленных водах, надежды нет.

Ибо промышленные и сельскохозяйственные яды убивают не только рыб, но и мириады живущих в воде животных, иной раз микроскопических, но имеющих огромное значение для всей экосистемы реки, озера, моря. И как пища для рыб — вспомните, даже самые большие в мире животные, киты, питаются планктоном и вырастают на этой микроскопической пище до 33 метров длиною и 150 тонн веса! — и самое главное как фильтраторы, очистители вод от всевозможных взвесей и вредных веществ. С их гибелью, а также потому, что в сточных водах содержится громадное количество органических соединений, азотов, фосфатов и прочих растительных удобрений, попадающих и с химических и прочих производств, и с полей колхозов и совхозов, начинается буйное размножение водорослей. Водоросли ежегодно отмирают в большой массе — ведь питаться ими и поддерживать необходимое равновесие уже некому, число животных или резко сократилось, или они и вовсе вымерли — сгнивают и отравляют еще больше воду выделяющимся при гниении растительных масс сероводородом. Количество кислорода в воде резко падает, и на помощь гибнущей экосистеме кидаются сине-зеленые, которые плодятся с чрезвычайной быстротою, удваиваясь каждые 20–30 минут. Начинается «цветение» воды, а по сути, возвращение ее в первобытное, какое было миллиарды лет назад, состояние. Даже оставшаяся в реке, озере, море рыба, та, что питалась расплодившимися водорослями, гибнет. И от накопления в ее тканях ядовитых веществ, и от уменьшения кислорода в воде, и оттого, что из-за усиленной работы жабрами (из-за недостатка кислорода) пропускает через них большое количество воды, буквально насыщенной водорослями и сине-зелеными, и жабры забиваются этими растениями.

Летом 1988 года в Балтийском и Северном морях были отмечены массовые заморы рыбы из-за того, что жабры их были сплошь забиты расплодившимися в результате полнейшего загрязнения этих морей водорослями. Тем же летом отмечена и массовая гибель в Северном море у берегов Скандинавии и Англии тюленей.

Гибнут и черноморские дельфины — те самые, необычайный ум которых столь недавно так поразил людей, что они взяли их под охрану. Сейчас дельфины гибнут и из-за общего загрязнения Черного моря промышленными, бытовыми и сельскохозяйственными стоками, из-за отравления рыбой, в тканях которой накопились ядовитые вещества, и из-за небывалого приближения к поверхности моря сероводорода, некогда находившегося на глубине ста метров. Сегодня он уже поднялся до уровня семидесяти метров, а в прибрежной зоне находится на 5-6-метровой глубине. Сокращение поголовья черноморской рыбы вызвало массовое размножение медуз: с обычной для Черного моря квоты в один миллион тонн медуз их численность поднялась до полумиллиарда тонн. А в Азовском море только за четыре года (1980–1984) биологическая масса медуз выросла с нуля до 13,5 млн. тонн!

«Свято место пусто не бывает». И место белуги, севрюги, осетра, судака, кефали заняли сегодня, как видите, медузы — организмы примитивные и потому неплохо себя чувствующие в загрязненных и насыщенных водорослями водах. Их столь быстрое и массовое размножение в Черном море — в 500 раз! — обусловлено сокращением поголовья бентосных — питающихся придонной живностью — рыб, которые уже не поддерживают на прежнем равновесном уровне количество гидроидных полипов, являющихся одной из фаз чередования поколений медуз. И хотя медузы — чрезвычайно интересные и необходимые в экосистеме морей существа, их необычайное размножение не сулит экосистеме Черного моря ничего хорошего. Сегодня почти каждый кубический километр черноморской воды содержит миллион тонн медуз — несколько миллиардов особей, поедающих и вытесняющих другую живность, — что нарушает равновесие экосистемы, по существу, разрушает ее, поскольку преобладание какого-то одного вида ведет к неминуемому выеданию тех ресурсов, которыми пихается этот вид, в конечном счете к массовому его вымиранию и омертвлению всего бирма, в данном случае Черного моря. Это даже в той случае, если загрязнение его вод промышленными, бытовыми и сельскохозяйственными стоками совершенно прекратится. Продолжение же загрязнения омертвит море еще быстрей.

Еще печальнее ближайшая судьба Азовского, моря. Проникновение в его воды черноморских медуз в результате повышения солености и минерализации этого моря — первый звонок о его начавшейся гибели. А последним гвоздем в его гроб станет дамба, которую по очередному бредовому «проекту века» собираются соорудить в Керченском проливе, чтобы спасти Азовское море от проникновения черноморских соленых вод. Это спасение точь-в-точь схоже с тем, которое было представлено в карикатуре дореволюционного журнала: на дереве над пропастью повесился человек. Два дурака с огромными ножницами перерезают веревку, на которой он висит, и радуются: «Хорошо, что мы подоспели вовремя!»

Потому что перерезать дамбой «веревку» Керченского пролива, через который дышащее на ладан Азовское море снабжается пусть соленой, пусть относительно, но все же чистой черноморской водой, значит, окончательно сбросить Азовское море в пропасть интенсивного разрушения его экосистемы. Надежда, что оно опреснится в результате того, что соленая черноморская вода перестанет поступать, а сток Дона и Кубани, снизившийся за последние годы почти вдвое, разбавит азовскую воду до уровня солености, в котором смогут плодиться и размножаться, как прежде, проходные и полупроходные рыбы, иллюзорна. Ибо стоит только представить, какой именно водою разбавляют воды моря Дон и Кубань, чтобы понять — в виде замкнутого озера Азовское море обречено на быстрое умирание. Промышленные и бытовые сбросы, ядохимикаты, стекающие с полей и рисовых чеков, быстро убьют еще пока сопротивляющихся антропогенному давлению морских животных, а содержащиеся в водах Кубани и Дона органические вещества промышленных и бытовых стоков, минеральных и органических удобрений в десятки, в сотни, в тысячи раз ускорят уже начавшуюся эвтрофикацию — буйное, ничем не сдерживаемое разрастание водорослей, потерю водою кислорода, а в результате этого заполонение их сине-зелеными. Дамба, защитив Азовское море от проникновения естественных морских солей и вод, насыщенных кислородом, превратит его в болото, заполненное гниющими водорослями и ядовитыми веществами химического просхождения.

Образное выражение «водные артерии» очень точно определяет роль рек в живом организме биосферы. Как и в организме животных капилляры, сосуды, артерии, вены разносят по всему телу кровь, которая не только снабжает клетки кислородом и всеми необходимыми для жизни существа веществами, но и забирает от клеток выделяемые ими продукты распада, так и капилляры мелких речек и ручьев, сосуды рек средних и артерии больших снабжают растения и животных влагой и растворенными в ней минералами и вымывают и уносят продукты их распада и образовавшиеся вредные минеральные соединения в озера и моря, где эти вредные вещества изымаются (как у нас в печени), а затем перерабатываются и обезвреживаются мириадами озерных, морских и океанских жителей. А очищенная испарением вода поднимается в атмосферу, собирается в дождевые облака и снова поступает в капилляры, сосуды и артерии речек и рек. Так же, как и наша печень кровь, реки, озера и моря могут очищать загрязненную вредными веществами воду только до известной степени насыщенности. Когда ядов становится слишком много, они заболевают, перестают нормально функционировать и в конечном счете гибнут.

Не менее страшно и то, что сегодня в районах интенсивных промышленных и сельскохозяйственных загрязнений вредные химические вещества, ядохимикаты и минеральные удобрения проникают в подземные воды. Высокое их содержание находят в водоносных горизонтах, расположенных более чем на 50 метров в глубь земли. Грунт, насыщенный этими ядами, уже не способен фильтровать, делать чистой — родниковой и колодезной — подземную воду. Так что, если не прекратятся загрязнения, на очереди тотальное загрязнение всех вод Земли. Ибо, как мы знаем, даже дождевая вода сегодня чаще всего содержит ядовитые соединения газовых выбросов.

Так, отравляя артерии организма биосферы, мы отравляем самих себя.

Живая Земля

Земля, по которой мы ходим, на которой строим дома, выращиваем скот, хлеб и другие продукты питания, корежим мощными тракторными плугами и бульдозерами, ковшовыми, шагающими и роторными экскаваторами, взрывами и прочими горными разработками, — словом, относимся как к чему-то неодушевленному, безжизненному, способному без каких-либо кризисных и катастрофических последствий вынести все капризы наших преобразований, — живая.

Это относится не только к почвенному покрову, по сути, тончайшей пленке, которую оживил в человеческом представлении великий русский ученый В. В. Докучаев, а его ученик, академик В. И. Вернадский назвал биокосным телом, тем самым определив место почвы в биосферном организме как необходимое и неразрывное звено, связывающее воедино минеральную, косную литосферу Земли с живым веществом — биологической составляющей биосферы. Но и сама литосфера, материнские породы, те, на которых держится почвенный покров и которые в первую очередь определяют состав и плодородие почв, а значит, произрастание и продуктивность существующих на ней растений и животных, — эти породы живут. Конечно, своей, своеобразной жизнью, но — живут. В них происходят обменные процессы, они изменяются во времени и по химическому составу, чувствительны и отвечают — иной раз очень серьезным протестом — на различные физические воздействия антропогенной природы: горные выработки, строительство мегаполисов — городов, занимающих огромные площади, сооружение гидростанций с их водохранилищами, содержащими миллиарды тонн воды, и прочие нарушения их покоя и равновесия, сложившихся за миллиарды лет.

Воздействие человеческой деятельности на литосферу, особенно в XX веке, огромно, сравнимо с геологическими пертурбациями. За тридцать — сорок веков до начала нашего столетия железа было добыто примерно в два, а меди в пять раз меньше, чем всего только за последние восемь — десять лет. Сегодня ежегодно в результате горных выработок поступает на поверхность около 100 млрд. тонн горных пород. Вместо них, конечно же, остаются глубокие ямы, пустоты и провалы, сравнимые с горными ущельями.

«В ряде стран, где подземная добыча осуществляется уже несколько веков, — пишут Е. М. Сергеев и В. А. Друянов в книге «Человек и геологическая среда», — в частности в Чехословакии, самые нижние рудничные горизонты спустились на 1,5 километра. В ГДР, ФРГ, Бельгии есть угольные шахты, где забои располагаются на глубине 1300 метров. В Индии и Южной Африке золотые рудники проникли в недра близко к четырем (!) километрам. Б Донбассе шахтеры освоили километровый рубеж и впредь их ждет еще большее удаление от земной поверхности…

Продвижение вниз сопровождается продвижением по горизонтали. На многих рудниках протяженность горизонтальных и наклонных выработок измеряется десятками, а то и сотнями (!) километров».

Более тысячи карьеров нашей страны уже углубились в землю более чем на 150 метров. И это отнюдь не предел. Сарбайский железорудный разрез по проекту должен достигнуть глубины 450 метров, а угольный разрез Коркино на Урале — 520 метров.

А рядом с этими ямами, шахтами и провалами, занимающими площадь иной раз в десятки тысяч гектаров, так что с одного края не видно кромки другого, вырастают отвалы выброшенной породы, терриконы высотою в 100 и более метров. В одном Донецком бассейне таких гор свыше тысячи. И беда заключается не только в том, что открытые разрезы, карьеры, отвалы и терриконы занимают сотни тысяч гектаров, как правило, плодороднейших земель — таких, как черноземы под Курском и в Донбассе, но еще и в том, что нарушается равновесное состояние поверхностных слоев литосферы — начинается их опускание или, наоборот, вспучивание не только в районе горных выработок, но и на гигантских площадях в тысячи квадратных километров по всей округе. Эти вертикальные перемещения нарушают установившийся режим стока подземных вод, они прорываются наружу и заливают, заболачивают огромные площади.

В конце прошлого века это было отмечено в Англии, в местах древних разработок соляных шахт, глубина которых достигала ста метров. Здесь вдруг просела поверхность диаметром в несколько километров, затем еще и еще раз, а из-за резкого проседания грунта разрушились здания и гидротехнические сооружения на каналах и выхлестнувшаяся подземная вода заболотила всю округу. Нынче такие проседания отмечаются во многих местах, в том числе у нас в Донбассе, в Кузнецком угольном бассейне, других районах подземных выработок. Горные работы — один из главных загрязнителей воздуха, вод и особенно почв. В терриконы шахт вместе с породой попадает немало угля, он загорается, и терриконы дымят, как маленькие Везувии. А поскольку их тысячи и тысячи, то и сам большой Везувий не даст столько вредных выбросов, содержащих сернистый и другие газы, сколько дают сообща терриконы. Тем более, если Везувий извергает дымы время от времени, то терриконы дымят постоянно на протяжении многих десятилетий. Но главное, конечно, те загрязнения, которые вместе с ветром и водою разносятся во время самих горных работ в открытых разработках и в особенности из отвалов и терриконов. Так, в округе Курской магнитной аномалии зимою снег на подветренной стороне покрывается черными полосами пыли и мелких частиц породы шириною в несколько километров и длиною в десятки километров. Дело в том, что породы, попадающие в отвалы, вовсе не нейтральный грунт, какой лежит недалеко от поверхности. Они содержат немалое количество всевозможных минералов и металлов, зачастую очень вредных для живых организмов. Так, сульфидные рудные отвалы, выщелачиваясь, высвобождают кадмий и мышьяк. Мышьяк угнетает рост растений, а в больших дозах становится причиной смерти животных и людей, а кадмий производит в организме человека перерождение почек, распад костной ткани, порождает цирроз печени. Выщелачивание из рудных отвалов свинца и попадание его в питьевую воду или вместе с растениями в пищу является причиной задержки умственного развития у детей, способствует нарушению деятельности почек и нервной системы, уменьшает синтез протеина в крови, даже слабые концентрации ртути поражают центральную нервную систему, а примеси молибдена нейтрализуют в организме усвоение меди. Эта нейтрализация приводит к снижению урожайности зерновых культур, вызывает целый ряд заболеваний у домашнего скота — от замедления роста и задержки полового созревания до серьезных органических нарушений и ранней смерти. Так же, как и у домашних животных, питание овощами и прочими растительными продуктами, вобравшими молибден из почвы, приводит к заболеваниям и людей.

Нет возможности, да и необходимости перечислять все вредные воздействия всех минералов, металлов и их соединений, попадающих на поверхность земли в результате горных разработок, на организм растений, животных и человека. Думаем, и приведенного достаточно, чтобы понять, насколько это серьезно.

Не меньшие беды организму биосферы наносят и выбор на промышленные, сельскохозяйственные и бытовые нужды подземных вод, разработки нефтяных и газовых месторождений.

«Золотыми» земли Калифорнии сделала вода. Еще в середине прошлого века, во времена знаменитой «золотой лихорадки», один из американских ученых, побывав в тех, пустынных в ту пору, краях, сказал, что главное богатство Калифорнии не в золоте, а в земле. Американские фермеры-переселенцы превратили эту полупустыню в поистине райский сад, снабжающий практически все северные штаты сотнями видов самых разнообразных — от клубники до ананаса — свежих фруктов и овощей круглый год. И все с помощью воды, выкачиваемой из подземных недр. В результате интенсивной эксплуатации водоносных горизонтов поверхность долин стала опускаться. Одна из них, где в течение последних пятидесяти лет ведутся наблюдения, опустилась уже на 18 метров и продолжает опускаться со скоростью свыше 30 сантиметров в год.

С еще большей скоростью идет опускание больших площадей земной поверхности под городами. Это опускание обусловлено и тем, что города интенсивно выкачивают подземные водоносные пласты на производственные и бытовые нужды и в то же время своей огромной тяжестью — зданий, инженерных сооружений и коммуникаций — давят на поверхность занимаемой ими территории. Насколько интенсивно идет выкачка вод на городские нужды говорят такие наблюдения: только за 20 лет горизонт подземных вод понизился в Милане на 20 метров, в Болонье — на 23. «В Москве с начала века уровень основных водоносных горизонтов понизился на сто метров, а часть их истощилась совсем. В некоторых районах уже нельзя брать воду — там она залегает на глубине 110–200 метров. Критические отметки зафиксированы на севере и юге города» (Московская правда, 1987, 23 дек.).

Такие прогибы земной поверхности вовсе не так безопасны, как может показаться на первый взгляд, и прежде всего они грозят людям. Например, только в трех городах Техаса (Бомонт, Уэйко и Сан-Антонио) от них пострадало свыше 400 домов. Ежегодный ущерб в США от повреждений дорог, фундаментов, каналов и водохранилищ на усадочно-просадочных грунтах достигает 2 млрд. долларов и превышает убытки, приносимые землетрясениями, ураганами и наводнениями. Из-за просадки грунта произошла катастрофа на Волжском «Атоммаше», 88 зданий в Волгограде находятся в аварийном состоянии из-за деформаций, вызванных смещением грунта.

Не меньшие беды приносит и выработка нефтяных и газовых скважин, Алшеронский полуостров уже опустился на 2,5 метра и продолжает опускаться со все возрастающей год от году скоростью. Одна из гаваней Сан-Франциско, где издавна ведется добыча нефти и газа, опустилась на 8 метров. И хотя на огромных площадях Западной Сибири пока еще не отмечается подвижка и просадка грунтов, поскольку добыча нефти и газа там практически только началась и выбрать значительные запасы недр еще не удалось, но и Тюменскую землю не минуют такие прогибы и просадки громадных площадей. Что произойдет тогда на и так уже подтопленных и заболоченных просторах Западно-Сибирской низменности, можно выразить буквально в двух словах — экологическая катастрофа. Целый огромный регион выйдет из строя — зачахнут его леса, заболотятся пахотные и пастбищные угодья, и никакая дорогостоящая и отнимающая огромные силы мелиорация не поможет. Как именно отзовется эта катастрофа на прилегающих к Западной Сибири регионах, на общем климате страны, еще пока не известно, ясно лишь одно — очень и очень плохо.

Такой прогноз порожден отнюдь не пессимизмом, и уж тем более не желанием как можно больше уязвить человеческую деятельность, наносящую ущерб «нашей милой природе», а вполне понятной озабоченностью за судьбу огромного региона и в конечном счете людей, наших ближайших потомков — детей и внуков. Ибо подтопление и заболачивание гигантских площадей Западной Сибири, без всякого сомнения, увеличит испарение вод с их поверхности, что приведет к значительному охлаждению воздушных масс в этом и так уже достаточно влажном и холодном климате. Тяжелые, насыщенные влагой и холодом массы воздуха начнут застаиваться над всей территорией и создадут новый центр высокого давления — изменят сложившуюся циркуляцию в атмосфере, ну если не в глобальных масштабах, то в масштабах страны — уж это точно. Изменится климат не только самой Западной Сибири, но и Восточной, и Казахстана, и Европейского Приуралья — это по меньшей мере. А любое изменение климата чревато самыми неприятными последствиями. Ибо за десятки и сотни тысяч лет растения и животные приспособились именно к тому климату, в котором они существуют. И очень быстрое — а это может произойти за каких-нибудь 30–50 лет — изменение его нанесет такой удар, от которого многие виды растений и животных могут и не оправиться, погибнуть.

Как видите, в организме биосферы, а равно и в нашем, стоит лишь нанести травму только одной ее составляющей — в данном случае подземным недрам, — как отзывается это буквально на всем. И нужно уже сегодня, уже сейчас думать о том, чтобы предотвратить эти изменения, чтобы не отозвались они на детях наших и детях наших детей.

Тем более, что некоторые наши вмешательства в равновесное состояние недр грозят опасностью не только биосферных изменений и опосредованно человеку, но и непосредственно людям, нашим с вами современникам и их детям.

Примером тому может служить недавно введенный в эксплуатацию Аксарайский газоперерабатывающий завод — первое, но отнюдь не последнее предприятие огромного Астраханского газоконденсатного комплекса.

Газовый конденсат — чрезвычайно заманчивое для современной технологии природное вещество. Специалисты утверждают, что им, без каких-либо промышленных переработок, можно сразу из недр заправлять автомобильные двигатели и машины будут бегать лучше, чем на бензине. Если это даже и преувеличение влюбленных в свое дело специалистов — известно, что влюбленные склонны преувеличивать достоинства своих возлюбленных! — то совсем небольшое и недалекое от истины. Во всяком случае из газоконденсата получить бензин значительно легче, чем из нефти, и качество его выше.

Как это водится, продолжением достоинств являются недостатки. Легкая воспламеняемость газоконденсата (почему ему и приписывают прямо-таки бензиновые свойства) создает и повышенную опасность взрыва. Причем, не бензобака, не цистерны и даже не газгольдера емкостью в сотню железнодорожных цистерн, а — в случае проседания или сдвига грунта — всего завода производительностью только одного бензина 800–900 тысяч тонн в год. К тому же рядом с этим заводом по плану должны быть выстроены еще два аналогичных.

Взрыв такой мощности — тяжелая катастрофа сама по себе. Но еще более тяжелыми станут последствия его — неминуемый выброс из скважин газоконденсата. Дело в том, что газоконденсат астраханского месторождения содержит в себе до 30 процентов сероводорода, газа, мгновенно парализующего все живое, и главное тяжелого, стелющегося по поверхности земли, и спасения от него не будет. Ученые установили, что даже и без катастрофы сероводород производит скрытые воздействия, приводящие к бесплодию людей и животных в радиусе до ста километров от источника газа.

Астрахань находится в 55 километрах от Аксарайского газоперерабатывающего завода…

В 1987 году от небольшой утечки газа в цехе мгновенно погибли трое рабочих.

И ведь достаточно самой небольшой подвижки грунта — а в Прикаспийской низменности это, по мнению геологов и геофизиков, обязательно должно произойти, чтобы тысячи из десятков тысяч переплетений труб сместились и лопнули, вслед за чем — неминуемый взрыв, и сероводород густым потоком поползет на беззащитную Астрахань, поселки, села, города, округи. Что станется с Волгой, с Каспием, со всем регионом, с людьми?

Участники проходившей в 1987 году региональной научно-практической конференции по проблемам комплексного освоения Астраханского газоконденсатного месторождения пришли к однозначному выводу: «В случае крупной аварии на газоконденсатном месторождении последствия от нее будут в несколько раз тяжелее(курсив наш. — Авт.), чем от аварии в Чернобыле (имеются в виду и человеческие жертвы, и денежные убытки, и масштабы и долго-временность отмертвления природы».

Мы привыкли с гордостью повторять слова, что нынче мощь геологической деятельности человека сравнима с планетарными геологическими масштабами (хотя зачем этим хвастаться, непонятно. Вон, один только Большой Барьерный риф у берегов Австралии, созданный жизнедеятельностью маленьких и слабых коралловых полипов, превышает все вместе взятые постройки человека на Земле. И они, не в пример человеческой деятельности, не наносят экологического ущерба организму биосферы. Напротив, защищают берега Австралии от размыва мощными океанскими волнами. И смеем думать, не кичатся этим). Но вот к каким нежелательным последствиям может привести — и приводит! — эта деятельность, не знаем. И самая главная беда — и знать не хотим. В массе своей обычно люди склонны пугать себя всяческими химерами, но, как только речь заходит о реальных опасностях, поджидающих их в недалеком будущем, слышать не хотят, отмахиваются: «И зачем только говорить про все эти ужасы? Что они грозят буквально повсюду и со всех сторон — этак и жить становится страшно!» Действительно, страшно. Но если закрывать от ужасов глаза, их, конечно, станет не видно, однако угроза-то от этого не исчезнет. Это ребенку простительно зажмуриться и вообразить, уверить себя, что опасность от этого исчезла навсегда — он еще слабенький и глупый. Зрелого же человека страх, опасность подвигает на сопротивление, противодействие, устранение той или иной угрозы или того, от чего она исходит. А для того чтобы устранить опасность, надо хотя бы на первый случай знать все, чем она может грозить.

И поскольку счет земли, литосферы к человеческой деятельности далеко еще не закончен, мы продолжим о нем рассказ.

На очереди в этом счете — гидротехнические преобразования природы человеком.

Запруживание реки плотиной влечет за собой нарушение режима поверхностных и грунтовых вод, — пишет в книге «Геология и человек» виднейший английский ученый, председатель Лондонского геологического общества, член Королевского общества содействия развитию естествознания (что можно приравнять к нашему званию академика), профессор Дж. Уотсон. — Вследствие этого начинают действовать процессы, направленные на восстановление природного равновесия. В связи с повышением базиса эрозии поднимается уровень грунтовых вод. В результате нагрузки на подстилающие породы, которую оказывают накопленные массы воды, речной аллювий может прийти в движение либо уплотниться, а вдоль новообразованной береговой линии будут действовать эрозионные процессы. В тех местах, где склоны речных долин неустойчивы, эти изменения могут вызвать массовые подвижки, иногда приводящие к катастрофическим последствиям» (Уотсон Дж. Геология и человек. М., 1986, с. 131–132.).

Водохранилища гидростанций вызывают не только эрозионные процессы в местах своего расположения и подвижку подстилающих их дно пластов литосферы, но и самые настоящие землетрясения со всеми вытекающими отсюда последствиями для находящихся в округе зданий и сооружений. Так, в 30-х годах была построена крупнейшая в те времена плотина Болдер-дам на реке Колорадо в США. Когда глубина водохранилища достигла 100-метровой отметки, начались сейсмические толчки, продолжавшиеся несколько лет, количество которых составило несколько тысяч. А четыре года спустя после заполнения его водою произошло в округе самое настоящее землетрясение силою в несколько баллов. На реке Уэд-Фодда в Алжире при заполнении водохранилища со 100-метровой плотиной подземные толчки были и вовсе величиною до 7 баллов. Довольно сильные толчки были вызваны и на реке Вахш в Таджикистане после сооружения Нурекского гидроузла.

Конечно, такие сильные землетрясения, вызываемые сооружением водохранилищ, сравнительно редки, чаще сейсмические толчки проходят почти незамеченными для людей. Но не для приборов и не для самой литосферы, возмущенной нарушившей ее равновесное состояние плотиной и миллиардами тонн воды, появившейся — по геологическим часам — в одно мгновенье на сравнительно небольшом и не подготовившемся к такой дополнительной нагрузке участке литосферы.

Но наиболее неблагоприятные воздействия на литосферу оказывает работа гидростанций, которые то срабатывают воду водохранилищ, то заполняют их ею вновь. Колеблется уровень воды, колеблется и нагрузка на дно и литосферные пласты, и такая вибрация нарушает и разрушает равновесное состояние недр, водоносных горизонтов и отзывается не только в ближайшей округе, но и на довольно далеком расстоянии — в десятки, а то и сотни километров от самого ложа водохранилища. Отзывается, понятно, не лучшим образом — где-то вследствие сдвига литосферных пластов водоносные горизонты оказываются перекрытыми — и перестают течь родники и иссыхают колодцы, а где-то из-за этого вода начинает проступать на поверхность и заболачивает все окрестности. И в том, и в другом случае это приносит не только дополнительные неудобства и затраты сил и средств людей, пытающихся достать ушедшую или, наоборот, отвести затопившую их воду, но и становится немалой бедой для экосистемы всего района затопления. Вода в этих случаях уходит (или прибывает) моментально не только в геологическом, но и экологическом исчислении. Растения, особенно долгожители, такие, как деревья, не успевают подготовиться к изменению режима грунтовых вод, которые они привычно потребляли до того. Уходит вода из-под корней, и лес начинает испытывать недостаток в воде, заболевает и сохнет. Ведь в одночасье — за год-два — корни на 10–20 метров не нарастишь. Поднялась вода на поверхность и корни, лишенные воздуха, отмирают, и леса гибнут. А гибель лесов наносит непоправимый удар по всей экосистеме данного района в целом: изменяется режим поверхностных стоков речных и дождевых вод, и поля и луга в округе скудеют, не стало деревьев — естественного места обитания и вывода потомства птиц и зверей, питающихся насекомыми и грызунами, и последние начинают привольно и усиленно размножаться, уничтожая и те тощие урожаи хлебов и овощей, которые все-таки, благодаря усиленному труду человека, выросли на обезвоженных или подтопленных полях и огородах.

Такие нежелательные последствия наступают при создании водохранилищ и связанных с их заполнением прогибах и подвижках литосферных пластов не только в лесной зоне, но и практически везде: в черноземных степях, лесостепи, в освоенных сельскохозяйственной деятельностью человека полупустынях, испытывающих недостаток влаги. И если последствия ухода грунтовых вод понятны в этом случае каждому, то последствия подтопления поверхностных слоев земли, почв до недавнего времени были неизвестны даже специалистам по орошению. Только создав в зонах черноземных степей и полупустынь водохранилища и каналы «века» для орошения сухих земель, поняли, убедились наконец — да и то далеко не все, к сожалению, — что любая экосистема не терпит грубого вмешательства в созданное тысячелетиями равновесие всех ее составляющих, не нуждается в беспардонном и невежественном — «улучшении» ее свойств. Что в конечном счете любое «улучшение» приводит к ухудшению этих свойств по тому самому принципу, который сформулировал свыше ста лет назад Фридрих Энгельс. И хотя его слова широко ныне известны, все же стоит привести их еще раз, поскольку, к глубочайшему сожалению, они так и не стали основой в деле обращения людей с природой:

«Не будем слишком обольщаться нашими победами над природой. За каждую такую победу она нам мстит. Каждая из этих побед имеет, правда, в первую очередь те последствия, на которые мы рассчитываем, но во вторую и в третью очереди — совсем другие, непредвиденные последствия, которые очень часто уничтожают значение первых».

Вот и в степях и полупустынях поначалу гремели фанфары и били литавры в честь закончившихся «строек века» — водохранилищ и каналов. Нынче впору играть похоронные марши на поминках той самой земли, которую «улучшили». Подтопленные черноземы в степях вдвое-втрое снизили урожайность, которая была до их улучшения. Почвы полупустынь, на которых худо-бедно кормилось и выращивалось многомиллионное стадо овец, начали превращаться в солончаки и безжизненные такыры, на которых даже неприхотливый верблюд не находит себе корма. Ибо, пройдя через грунт, вода, подтопляющая почвы, становится насыщенной растворенными ею минеральными солями, а интенсивное испарение при известной жаре и сухости в зонах сухих степей и полупустынь, выбирая пары этой воды, оставляет соли на поверхности почвы.

Так улучшение превращается в ухудшение, и самое печальное — в ухудшение необратимое. Даже если осушить сейчас все водохранилища и каналы, которые уже изъяли десятки тысяч гектаров плодородных земель из сельскохозяйственного оборота и продолжают с каждым годом изымать все больше и больше этих драгоценных гектаров, их уже к жизни не вернешь. Точнее, вернуть-то можно, но потребуется столько сил и средств, что они поистине станут золотыми. Но пока что осушать водохранилища и каналы никто не собирается. Наоборот, строят все новые, без серьезного учета приобретенного уже печального опыта…

И нашим детям придется затратить еще больше средств и сил, чтобы оживить загубленную благими намерениями «улучшить природу» землю. Придется — у них не будет иного выхода. Только на последние 25 лет количество пахотных земель в расчете на каждого жителя нашей страны уменьшилось на 22 процента. Это — по официальным данным. Если же учесть, что в сводках, отправляемых в ЦСУ, районы указывают в числе пахотных и те, что ныне заболочены или засолены в результате «улучшения» — указывают, кстати, потому, что иначе районным руководителям голов не сносить за сокращение пахотного клина, — так вот, если это учесть, то истинное сокращение пахотных земель страны, по-видимому, приблизится к 30 процентам. И процесс этот неминуемо будет продолжаться, сокращение пахотных земель в расчете на душу населения будет нарастать лавинообразно. И из-за роста численности самого населения — за те же 25 лет количество жителей страны увеличилось примерно на 60 миллионов человек, и каждый из них родился, пусть не с серебряной, а из нержавейки, но с ложкой. В ближайшие десятилетия ожидается еще более интенсивный прирост населения. А гектары пашни отнюдь не увеличиваются. Напротив, сокращаются. В том числе не только за счет прямого затопления ими сотен тысяч гектаров пойменных и пахотных земель.

Когда-то нам приходилось читать горделивое заявление что если вытянуть в одну цепочку все сооруженные в нашей стране крупные водохранилища, то этой цепью можно опоясать земной шар по экватору. Более 40 тысяч, значит, километров занимают водохранилища в длину. И каждый из этих километров отнимает у земли тысячи гектаров. В том числе — пахотных. И, без всякого сомнения, поименных-самых, что ни на есть плодородных и для овощей и для фруктов, и для кормовых трав, без которых домашний скот не нагуляет мяса для наших ложек.

А водохранилища продолжают строить и заполнять. И отторгать ценные земли сельскохозяйственных угодий.

«Став свидетелями «рукотворного чуда века» — Чебоксарского водохранилища, не успев осмыслить его ценности, хлеборобы региона уже превратились в жертву прогресса, поглотившего, кроме проточной свежести крупных рек, множество меньших по величине, но важных в экологическом равновесии притоков, а также сотни тысяч гектаров поименных угодий, служивших основной естественной базой для сельскохозяйственного развития региона… На тысячи голов уменьшилось поголовье коров в личных хозяйствах только за первые три года с начала создания водохранилища. Последняя очередь его заполнения обрекает на потерю еще 15 тысяч гектаров. На очереди, следовательно, и новое сокращение скота на три-четыре тысячи голов в личных хозяйствах, и новая проблема в производстве кормов для совхозов и колхозов, потери многих тысяч литров молока, тонн мяса, сырья для кожевенной промышленности, зерна, овощей, фруктов и ягод» (Советская Россия, 1988, 9 июля).

А количество рождающихся и живущих тем временем увеличивается. И все с ложками. И ложки эти надо чем-то наполнить. Чем, если не на чем выращивать продукты питания? Увеличением урожайности на оставшихся пока еще не тронутыми «улучшениями» и «преобразованиями века» полях и лугах? Но для того чтобы увеличить урожайность хотя бы только на 10 процентов, необходимо, по подсчетам специалистов, вдвое от исходных, сегодняшних затрат, истратить больше человеческих сил, средств, энергии — и то это удастся (если удастся!) не сразу, а через несколько лет. И только для того, чтобы восполнить — о прибавке не идет и речи! — потерянное на ста тысячах затопленных гектарах, необходимо поднять урожайность на 10 процентов уже на миллионе гектаров.

А население увеличивается, число едоков прибавляется год от году. А где они, десятипроцентные увеличения урожаев? И если сегодня, когда на каждого едока приходится по 0,7 с какими-то сотками гектара пашни, мы не имеем достатка в продуктах питания, то что будет в ближайшем будущем, когда на того же едока останется 0,5, а то и 0,3 гектара — в связи с ростом населения страны со скоростью более 3-х миллионов человек в год(!) и сокращением пахотных земель и лугов, в том числе высокопродуктивных, пойменных?

К тому же всей энергии Чебоксарской ГЭС не хватит для того, чтобы покрыть энергопотребление сельскохозяйственного производства, которое оно должно затратить только на восполнение продуктивности затопленных, загубленных этой ГЭС земель. Если брать в энергетическом эквиваленте, то каждый гектар сельскохозяйственных угодий сегодня дает минимум 10 000 киловатт в год. Это чистый прибыток энергии, взятый с вычетом всех энергозатрат производства. Сто тысяч гектаров, значит, дают продукцию, эквивалентную выраббтке миллиарда киловатт в год. Причем коэффициент полезного действия этой энергии — 100 процентов, тогда как КПД электроэнергии где-то около 38, почти в три раза меньше. Да и ценность энергии, заключенной в пищевых продуктах, в десятки раз выше, чем электрической. Словом, даже одни только экономические соображения, не считая полупустой и все более пустеющей ложки, и те должны бы были восставать против сооружений гидростанций, отторгающих драгоценные земли. Любые: и пахотные, и пойменные, и лесные. Ибо лес — тот основной фонд жизни людей, который нельзя будет трогать даже для увеличения пахотного клина, даже в случае крайней нужды в продуктах питания. Иначе мы вовсе останемся без кислорода — основы, как мы знаем, жизни всего живущего на земле. Вон, в США уже промышленность и транспорт пожирают кислорода больше, чем его успевает вырабатывать вся растительность страны, и живут за счет пока еще сохранившихся лесов Южной Америки и Канады. Да и нашей Сибири и Русского Севера — тоже. Но мы стремимся ведь догнать США по промышленному и транспортному потенциалу. И даже перегнать. А это значит — и наши, те, которые хотя бы остались на сегодняшний день, леса, могут не справиться с восполнением дефицита кислорода. А тропические леса Южной Америки — основные легкие биосферы — в настоящее время сводятся со скоростью 20 гектаров в минуту или по 1 проценту всего их древостоя в год. Менее чем через век, стало быть, на их месте останется только голая лысина. Ибо, не в пример лесам умеренного пояса, тропические леса на оголенных от деревьев больших площадях практически не самовозобновляются. Да и посадки их сопряжены с такими затратами и трудностями, что овчинка выделки не стоит. Ибо вечнозеленые деревья тропиков почти не дают опада листьев, гумуса, значит, не накапливается, а латеритные почвы слишком бедны для того, чтобы создать благоприятные условия для нежных ростков и саженцев. Тем более, что не защищенные уже кронами деревьев почвы эти раскаляются тропическим солнцем так, что семена становятся скорее печеными, чем проросшими. Так что, если нам не удастся устыдить «проклятых капиталистов» и заставить их не вырубать южноамериканскую сельву, то надежда останется на одни наши, считай, леса. И если массовые вырубки еще оставляют надежду на то, что лес когда-нибудь, хоть через полвека, но вырастет и продолжит свою животворящую деятельность, то те лесные площади, что затоплены водохранилищами или раскорчеваны да распаханы, считай, на веки вечные изъяты у мировых лесов. Больше изымать нечего.

А пахотный клин на каждого едока становится все меньше и меньше. Сегодня водохранилища уже отняли у сельского хозяйства 3 млн. гектаров только пойменных земель, тех, что худо-бедно, при самых минимальных урожаях, могли бы дать 60 млн. тонн овощей и накормить ими до отвала ежегодно все сегодняшнее население страны.

А в намеченных планах — сооружение па реках страны еще 200 гидростанций с обширными водохранилищами при них…

Придется, видимо, нашим внукам переходить на электропитание. Будут бегать эдакие шустрые людишки на собственных аккумуляторах, изредка заскакивая в предприятия общепита — столовые, а кому по карману, и в рестораны, где на столах вместо тарелок — электророзетки. Включил, подзарядился, расплатился за обед и побежал дальше строить электростанции…

Но не только водохранилища энергетиков портят и пожирают землю. В этом им усиленно помогают и сооружения мелиораторов, призванных «улучшать и преобразовывать» природу. Проектировщики и руководители мелиоративных работ в стране — люди, несомненно, гениальные. Только гениям под силу устроить засуху в болотах Белорусского Полесья и переувлажнение земель в пустынях Средней Азии!

«Землепользователи обязаны проводить эффективные меры по повышению плодородия почв, осуществлять комплекс организационно-хозяйственных, агротехнических, лесомелиоративных и гидротехнических мероприятий по предотвращению ветровой и водной эрозии почв, не допускать засоления, заболачивания, загрязнения земель, зарастания их сорняками, а также других процессов, ухудшающих состояние почв»(Основы земельного законодательства Союза ССР и союзных республик», ст. 13).

Судите сами, ни одному дюжинному уму не придет идея проводить оросительные каналы в зоне песков прямо по грунту. Дюжинный ум сразу бы вспомнил широко распространенное выражение: «уходит как вода в песок» и принял бы соответствующие меры, чем-то изолировал бы этот песок от уходящей в нее драгоценной в среднеазиатских условиях воды. Не таков гений. Для него, как известно, общепринятых мнений не существует. Напротив, на то он и гений, чтобы не принять во внимание, опровергнуть широко распространенное заблуждение.

В данном случае, что вода, якобы, уходит в песок. И опровергает. Блистательно. Не на словах, как это сделал бы дюжинный человек, и не в какой-нибудь детской песочнице во дворе, а с поистине гениальным размахом. В пустыне Кара-Кум, в бассейнах рек Аму- и Сырдарьи, истратив миллиарды рублей и труд десятков тысяч человек, наш гений прорыл прямо в незащищенных грунтах тысячи километров оросительных каналов и — впервые в мире! — блистательно доказал, что не вся вода в песке исчезает бесследно! В землю впитывается никак не больше 70 процентов пущенной по каналам воды, а остальные 30 процентов, не успевая впитаться, проскакивают куда нужно — к посевам. Это ли не достижение гениальной мысли? Это ли не яркое доказательство гениального предвидения? Это ли не гигантские успехи современной науки и техники?

Ну и что из того, что в зоне Каракумского канала сотни тысяч гектаров ценнейших земель оказались подтопленными и засоленными? Ну и что из того, что, изъяв на подтопление и засоление земель большую часть вод Аму- и Сырдарьи, лишили Аральское море притока их вод и обрекли море на гибель? Тем больше чести и всемирной славы нашему гению! Попробуйте-ка вот вы, дюжинный человек, стереть — не с географической карты — с лица самой Земли целое море. Нипочем вам не удастся, даже и не пытайтесь. А наш гений запросто это сделал и даже не поморщился. И даже произнес приличествующую такому великому событию фразу, которая позволит не только отдать дань восхищения гению нам, его современникам, но увековечит его имя в веках.

Ибо увековечивают имя гения вовсе не его дела, а именно звонкая и броская фраза. Ну разве упомнишь, что такого сделал Наполеон? Ну воевал где-то там с кем-то, потом напал на Россию и бесславно бежал из нее с отмороженными ушами. И это мы знаем лишь потому, что это касается нашей истории. Часто ли мы о нем вспоминаем, даже в связи с Отечественной войной 1812 года, не то что там с какими-то еще его войнами? Разве что в очередную годовщину, точнее, круглый юбилей, округляемый с точностью плюс-минус четверть века. Значит, раз в 25 лет. Но зато гораздо чаще говорим: «Как сказал Наполеон, от великого до смешного один шаг!» Или взять Людовика номер какой-то там. И номер-то его порядковый в памяти стерся, не то что дела. А ведь помним же: «После меня хоть потоп!» и помнить будет человечество, пока живо.

Надеемся, что и великая фраза, достойная и Людовика номер какой-то и того восточного сатрапа, который отдал приказ высечь море кнутами, фраза, которую произнес наш гений номер первый, а вместе с нею и его имя так же будут запечатлены в памяти са>шх отдаленных потомков. Мы нарочно оставили ее напоследок, чтобы она как следует врезалась в вашу память и вы смогли передать ее не только внукам, но и правнукам. Вот она: «Пусть гибнет Арал!» И сказал ее не кто иной, как сам — сам! — первый заместитель министра мелиорации и водного хозяйства СССР (сегодня уже бывший замминистра) П. А. Поладзаде.

И знаете, Арал гибнет.

В том-то и отличие нашего доморощенного гения от всяких там сатрапов и Людовиков, что его слово выражает дело. Ну, высекли море кнутами и что из того — оно даже и не почесалось от этой экзекуции. Ну, сказал Людовик номер какой-то звонкую фразу. А где потоп, им обещанный? Нету потопа.

А тут — не только сказано, но и сделано. Вот, что ценно и величественно.

«Рыбы в нем больше нет. Соленость не то зеленой, не то сине-зеленой по цвету воды увеличилась в два с половиной раза. Глубина снизилась на 13 метров, а берега ушли от прежней черты на 70–80 километров. Оголившееся дно, а это почти два миллиона гектаров, превратилось в пустыню. По предварительным оценкам, с пустынного дна Арала в атмосферу поднимается ежегодно до 70 миллионов тонн соляной пыли. Она оседает, оставляя на каждом гектаре Приаралья соляный след весом в полтонны… Катастрофа на Арале угрожает здоровью, жизни почти трех миллионов людей, расселившихся у моря» (Московские новости, 1988, 16 окт.).

Из-за засоленности гибнут ценнейшие земли Хорезмского оазиса, в течение тысячелетий щедро питавшие миллионы людей своими поистине роскошными урожаями самых всевозможных сельскохозяйственных культур. Все, что нужно человеку, давала земля древнего Хорезма. А сейчас гибнет. И не только от засоления, от экологической катастрофы, приключившейся с Аралом.

Все дело в том, что до сих пор Аральское море являлось естественным конденсатором вод, прибывающих вместе со стоками Аму- и Сырдарьи. Как любой конденсатор море не только накапливало речную воду, но и, испаряя ее со всего обширнейшего зеркала, поддерживало в горячих среднеазиатских широтах определенную влажность, выпадающую и в виде дождей и в виде рос и обязательно впитываемую растениями и руслами тех же, текущих в Арал, рек. Сейчас жара-то осталась прежняя, но вот влажность в связи с огромным — на 25 тысяч квадратных километров! — сокращением зеркала моря — сократилась настолько значительно, что судьба растительности Хорезмского оазиса, да и всего Приаралья в целом стоит перед серьезнейшей угрозой. Дело в том, что высшие растения и животные чрезвычайно сильно зависят от влажности воздуха. Понижение уровня влажности ниже 25 процентов представляет для них смертельную опасность. А в жарком климате — тем более. Словом, в результате орошения регион гибнет от засухи!

Вот во что обходится гениальное экологическое невежество.

По-видимому, испугавшись, что вышеприведенная великая фраза не продержится в веках, ибо если и дальше пойдет таким чередом, то уже через десяток-другой лет, услышав ее, люди будут наивно спрашивать: «А что такое Арал?», — поскольку от моря и помину не останется, решили поправить дело — спасти Аральское море за счет «проекта века», переброски вод северных рек, в частности Оби, к Аралу. Задача решается предельно просто, прямо по Малинину и Буренину, составившим еще дореволюционный задачник по арифметике для младших классов: «Из бассейна А вытекает, в бассейн В втекает». Нужно только от бассейна нижней Оби провести канал длиною в 2400 километров, ценою в 28 млрд. рублей — полное обустройство его и прилегающих к нему земель обойдется в 90 миллиардов — и подвести его к бассейну впадающих в Арал рек, по которым и понесется северная вода в количестве более чем 27 млрд. кубических метров ежегодно на спасение моря.

Нам это обойдется в общем-то недорого, примерно но 300 рублей с каждого носа — от только что заявившего о себе криком в родильном доме до почтенного старца, еще и еще раз сокрушенно пересчитывающего накопленные за всю жизнь денежки: на похороны, пожалуй, не хватит. И Оби небольшое кровопускание не помешает — ишь, раздулась до того, что в ее губу океанские пароходы запросто приходят. И канал пройдет, как говорят «проектанты века», по целине — пи одного города не прядется сносить, что, конечно, для них печально: как бы величественно прозвучала фраза: «Да погибнет Томск!», или еще какой-нибудь город, скажем, Новосибирск. Людовики всех порядковых номеров перевернулись бы в гробах от зависти! Ну, а интересы ненцев, ханты и прочих мансийцев всегда можно ублаготворить обещаниями «в обозримом будущем» создать им посредством строительства канала райскую жизнь.

Словом, серьезных протестов против переброски северных вод как будто бы не наблюдается. А что там говорят и пишут всякие писатели да академики — не в счет. Они ведь не специалисты-мелиораторы-водохозяйственники. Все специалисты — в Минводхозе СССР. И все — за.

И мы тоже были бы за переброску северных вод, даром что считаем, что без самой крайней необходимости человеку не следует ни в коем случае нарушать установившееся за десятки и сотни тысяч лет равновесие биосферных процессов. Но уж коли есть необходимость в спасении Арала и Приаралья, трех миллионов живущих в непосредственной близости от бывших берегов бывшего моря людей да 34 миллионов населяющих весь регион, о чем может быть речь? Мы и новорожденному младенцу сунем в рот вместо бутылочки с молоком пустышку и почтенного старца похороним, скинувшись по рублику всем многоэтажным домом или деревней, — не привыкать жертвовать при необходимости.

А есть ли эта необходимость?

По подсчетам специалистов, только в одном Узбекистане в руслах каналов теряется 20 млрд. кубических метров воды. Всего же, по всему региону, потери воды составляют, по подсчетам Минводхоза СССР, 37, а по подсчетам независимых специалистов, 49 млрд. кубометров воды. Даже если взять наинизшую из этих цифр, и то она почти в полтора раза превосходит тот объем, что собираются перебрасывать по «проекту века». Причем потери это — не просто убыль воды, которую хоть и жалко, но что ж поделаешь, коли выпала планида такая, приходится терять. Эти потери идут на подтопление и засоление — зачастую безвозвратную гибель ценнейших земель.

И потому в первую очередь необходимо сокращать до минимума именно эти потери. А сократив их хотя бы на 70 процентов, мы получим как раз те 27 миллиардов кубометров воды, которые желаем отнять у Оби по «проекту века».

Мало того, если этот проект осуществить, то вода в оросительных каналах поднимется еще выше, еще значительнее будут площади подтопленных и соответственно засоленных, безвозвратно потерянных земель. И — и так уже страдающий регион Приаралья пострадает еще больше, если начать его эдак «спасать».

Сокращение же потерь спасет и земли от дальнейшей гибели, и сам Арал. Ибо те миллиарды кубометров воды, которые будут сэкономлены на потерях, направятся по руслам рек в гибнущее море.

«Лица, виновные в:

…порче сельскохозяйственных и других земель, загрязнении их производственными и иными отходами и сточными водами;

невыполнении обязательных мероприятий по улучшению земель и охране почв от ветровой, водной эрозии и других процессов, ухудшающих состояние почв, -

несут уголовную или административную ответственность в порядке, устанавливаемом законодательством Союза ССР и союзных республика(Основы земельного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 50).

Увы! Не одно Приаралье страдает от гениального преобразования природы мелиораторами! Земли Дона и Кубани, Молдавии и Нижнего Поволжья буквально стонут, буквально кричат от последствий орошения.

«Началось строительство крупных оросительных систем левобережья Волги — Палласовской, Заволжской, Большой Волгоградской, Тажинской и других, в перспективе на общую площадь в 300 тысяч гектаров. Были обоснованные противопоказания специалистов и ученых из Гидропроекта по развитию орошения в засоленных землях Прикаспийской равнины. Но в проектном институте Волгогипроводхоз их не приняли во внимание. Двадцать лет эти системы левобережья находятся в стадии строительства, а построено около 70 тысяч гектаров. За это время бессточная равнина от поливной воды засолилась и заболотилась на 16–18 тысячах гектаров орошаемых земель. Земля вышла из строя вместе с капвложениями на многие десятилетия, а возможно, и навечно. Ущерб от «бросовых работ» по капзатратам с учетом цены за землю составил уже порядка 130–150 миллионов рублей» (Новый мир, 1987, № 7).

И ведь нет никаких гарантий, что и оставшиеся от орошенных 70-ти те 52–54 тыс. гектаров будут и впредь плодоносить. Просто это те, что освоены в последнюю очередь и не успели еще накопить столько соли в себе, чтобы погибнуть начисто. И если не прекратить это «орошение», которое лучше бы именовать прямо — осолением, — то придет черед погибнуть и этим землям.

И ведь нет недостатка в предупреждениях и научных рекомендациях.

Еще основоположник отечественной гидромелиоративной науки А. Н. Костяков предупреждал об умеренности в орошении земель европейской территории нашей страны. Так, в четырех изданиях «Основ мелиорации» (1927–1938 гг.) он подчеркивал:

«Для районов с количеством осадков в 351–400 мм и выше годовое абсолютное их количество является достаточным. Однако это будет справедливо при очень полном их использовании. Искусственное орошение необходимо у нас на крайнем юге и юго-востоке ETC, в Туркестане». (А мы распространяем массовое орошение в зоны с осадками до 500 миллиметров!)

«Чем выше оросительная норма, тем больше питательных веществ из почвы поглощается растением на каждую единицу сухого вещества урожая. В то же время чем больше затрачено воды, тем меньше сухого вещества растений получается на каждую единицу затраченной воды. Таким образом, чрезмерное орошение вредно вдвойне» (Новый мир, 1987, № 7).

И когда их ловят за руку — блудливую руку — и тыкают носом: смотрите, что вы натворили, мелиораторы чаще всего оправдываются тем, что виноваты вовсе не они, а работники сельского хозяйства, усердно поливающие землю. И хотя резон в этом тоже есть, но прежде всего вину за гибель земель несут именно работники Минводхоза СССР. Ибо это они сами и планируют, и проектируют, где сооружать оросительные системы, и строят их, и сами у себя же принимают — ведь они еще и специалисты и ответчики по водному хозяйству страны. И в том, что строят там, где оросительная система вовсе не только не нужна, но и вредна — даже в районах, где среднегодовые осадки составляют 800–850 миллиметров, в два, в два с половиной раза выше той, которую указал А. Н. Костяков, затрачивая на это миллионы и миллионы рублей, — повинны, как вы сами понимаете, вовсе не работники сельского хозяйства.

Впрочем, и земледельцы тоже хороши. Ведь видят же, видят, что гибнут земли! И от подтоплений, и от излишнего полива, как засоляются, как уходят в солонцы безвозвратно. А вот поди ж ты, только констатируют факт и продолжают губить землю орошением. Не в одночасье же сгинули, скажем, те же 16–18 тысяч гектаров в Нижнем Поволжье, о которых говорилось выше. Поля, пусть в сотню, в две, пусть даже в тысячу гектаров выходили из строя одно за другим. Ну, видят засолилось одно, другое, третье, что же продолжать портить все остальные? Перекрыть воду, засыпать оросительный канал — вот и спасены были бы десяток-полтора тысяч гектаров.

Мы отлично понимаем, что сделать это — ох, как не просто, что необходимо преодолеть сопротивление большого и малого начальства, заинтересованного в рапортах о «преобразовании» земель и «прогрессивных методах» землепользования, что нужно немалое мужество для того, чтобы защитить землю от гибели. Но на что ж его еще употреблять, как не на защиту дела всей твоей жизни, как не на защиту твоих собственных интересов? Ибо и дом, который дорог земледельцу, ради устройства которого он тяжко трудится и вообще живет, сгинет, станет ненужной постройкой, коли погибнет земля. Что ему на ней тогда останется делать? Разве что разрабатывать соляные залежи. А сберечь землю кроме как земледельцу некому. Что до нее горожанину, выезжающему с «шефской помощью» в село как на каторгу или с прямо противоположным настроением — как на двух или четырехнедельный пикничок? Что до нее тому же мелиоратору, который приехал и живет в вагончике, смотрит на землю, как на «кубики» вынутого грунта и погонные метры или километры оросительных канав, а как только «выберет установленные объемы», укатит в том же вагончике, начисто выкинув из головы все, что на ней натворил? Что до нее тому же начальству, обеспокоенному лишь тем, чтобы получше да «попрогрессивнее» выглядеть в сводках и отчетах?

«Матушкой» и «кормилицей» называли всегда крестьяне землю и относились к ней, как к живому существу. И было это не переносным, а буквальным выражением их чувств и отношений к земле. Какие кровавые драки — село на село — устраивали даже не из-за гектара, а каких-нибудь пяти-десяти соток спорной земли! С какой самоотверженностью и гордостью шли на каторгу, на смертную казнь, чувствуя себя правыми в том, что отстаивали свою землю! И тоже ведь была не столько своя, личная, сколько общинная земля, и страдали не за свои претензии, «за мир» и именно тем и были горды.

А ныне, где они, те гордость и мужество? Достаточно одного недовольного взгляда самого крошечного начальника, чтобы протест сменился угодливым «чего изволите» да «как прикажете». А ныне на тысячах, на миллионах гектаров губят землю и, как тот министр или бульдозерист, убивающие леса, озера, таежные речки, тупо твердят: «Прикажут — прекратим!»

А изменилось отношение к земле — изменяется и паршивеет и сама земля. Попробуйте взять хорошего, породистого пса да кормить его сеном и брюквой на основании умозаключения, что это тоже «питательные вещества» — вон, как от них коровы и кролики жиреют! — да пинать его что ни день ежечасно. Он в такого паршивого ублюдка превратится, что даже плюнуть на него и то побрезгуешь!

И паршивеет и гибнет земля именно от такого паршивого отношения земледельца, а не только и не столько от воздействий мелиораторов, чье рукоблудство никогда не нанесло бы столько ущерба, если бы был на земле настоящий земледелец, а не «работник сельского хозяйства».

Взгляд крестьянина на почву, как на живое существо, со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и отношением, по существу, смыкается с современным научным взглядом. Любой почвовед расскажет о том, какой это чрезвычайно сложный, точнейший и тончайший организм, как много в нем еще загадочного, не распознанного наукой со всеми ее современными хитроумными приборами, компьютерами и методами. Как она родится, как живет в течение тысячелетий, какие воздействия человека для нее, ну, если не благоприятны, так хоть особого ущерба ее организму не наносят. И какие ее губят.

Вопреки широко распространенному мнению, почва отнюдь не косное образование. Это блистательно доказал миру более ста лет назад великий Докучаев. Он впервые научно установил не только динамический характер образования почв как «продукта совокупной деятельности материнских горных пород, климата, растительности и рельефа местности», но и обнаружил и обосновал, если использовать нынешнюю терминологию, неразрывную взаимосвязь всех компонентов почвенного биогеоценоза — сообщества минералов, животных и растений: «В теснейшей взаимосвязи от органических веществ (как в виде живых растений, так и гумуса), — писал Докучаев, — находится большее или меньшее количество разнообразнейших животных (личинок, червей, жуков и пр.) и в почве и над почвой. А эти животные, как известно, отправляют в наших почвах самые разносторонние функции, как механические, так и чисто химические, имеющие иногда самое жизненное значение для почв».

Микробиология тогда, как и почвоведение, еще только зарождалась и хотя уже было известно, что почвы буквально битком набиты самыми различными микроорганизмами, но роль их в образовании и жизни почв была совсем не ясна, они скорее воспринимались как вредные «заразные» микробы, чем как полноправные и необходимые элементы почв.

Прежде всего стоит сказать, что в хорошей почве минеральных, косных компонентов содержится всего 50 процентов. Остальная ее масса состоит из воды, воздуха и различных живых организмов и органических соединений, переработанных и подготовленных к питанию растений в основном микроорганизмами. Растения в течение своей долгой, как у деревьев, или короткой, как у однолетников, жизни, питаясь минеральными и органическими соединениями почв, углекислотою воздуха, наращивают свою массу, а отмирая, устилают этой массой почву. На отмершие листья, стебли и корни сразу же набрасывается огромное количество живых существ, выполняющих в биосферном организме важнейшую роль — убирать все отмершее, чтобы оно не «мешало в дальнейшем развиваться живому, преобразовывать умершие ткани в легко доступную питательную среду органических соединений. Легко представить себе, что было бы, если бы не существовало этих преобразователей: за несколько лет почва была бы накрыта столь толстым слоем жестких, не сгнивающих, не разрушающихся (ибо разрушать-то некому!) листьев и стеблей, что напрочь закрыла бы доступ солнечному свету и новые растения не смогли бы ни проклюнуться, ни развиться.

И если минеральные вещества в этом круговороте остаются все время в одном и том же количестве (если допустить, что они не смываются стекающей в реки водою. На самом деле, смываются, но пополняются в почве за счет того, что корни растений и поднимающиеся грунтовые воды выносят их из подстилающей почву материнской, породы), то количество органических веществ год от году растет. За счет углерода, добытого растениями из воздуха, и синтезированных ими из него всевозможных органических соединений.

Так из года в год, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие накапливается в почве основа ее плодородия, давно и широко известный, но чрезвычайно загадочный для специалистов гумус.

Гумус содействует высокому плодородию почвы не только в силу своих легкоусвояемых растениями биохимических свойств, но еще и тем, что создает наиболее благоприятную физическую структуру почвы — рыхлую комковатость, поскольку склеивает минеральные компоненты почвы, грубо говоря, песчинки и пылинки, тем самым предохраняя почву от поверхностных смывов дождевыми и снеговыми волами и развеивания ветрами. Вместе с тем и промежутки в рыхло расположенных комках почвы так же набегают на плодородие. По этим промежуткам, как по капиллярам, устремляется вверх, к корням растений, подпочвенная вода, поступает, также чрезвычайно необходимый корням воздух.

Словом, если бы человек решил придумать что-то самое наилучшее для плодородия растений, лучше почвы он ничего бы придумать не мог, бейся он над этим хоть пять миллиардов лет подряд. Ибо никакая гидропоника, никакая аэропоника и прочие придумки человека не в силах заменить, не то что превзойти этот сложный, слаженный, точный и главное постоянно самовозобновляющийся живой организм.

Радиоуглеродный анализ показал, что в самом нижнем слое почвы толщиною в 1 метр 10 сантиметров гумус имеет возраст в 12 тысяч лет. Верхние слои намного моложе — всего 500–600 лет имеют от роду. Процентное содержание гумуса в почве зависит от вида произрастающих на ней растений. Потому и бедны почвы тропических лесов, что здесь почти нет опада от вечнозеленых деревьев. Опад хвойных в умеренном поясе также незначителен, и почвы здесь тоже бедны (хоть и не так, как в тропиках, поскольку здесь существует и наземная растительность — травы, кустарнички, мхи). Несколько больше накапливается гумуса в лиственных лесах умеренной зоны: и за счет ежегодного опада листьев, и за счет наземных трав. Еще больше — в лугах и, наконец, самое большое количество — в степях с достаточным увлажнением. Но только достаточным, не более того. Именно здесь формируются знаменитые плодородием черноземы с самым высоким содержанием гумуса — до 16–17 процентов!

Понятно, этот восклицательнный знак едва ли что скажет непосвященному, но почвоведа он приведет в восторг и — глубокую печаль. Ибо такое содержание гумуса в почве сохранилось только в метровом и эталонном кубе российского чернозема. По нему, как по высшей мерке, сравнивают плодородие всех остальных почв мира.

«Из-за неразумного хозяйствования плодородие почв катастрофически рушится, — пишет А. Иващен-ко в очерке «Земля». — В Центрально-Черноземных областях полей, которые содержали бы не то что 16, а даже 13–10 процентов гумуса, не осталось(курсив наш. — Авт.). А их-то было почти 3 млн. 600 тыс. гектаров. В конце прошлого века пашни с 7-10 процентами гумуса насчитывалось почти 8 млн. гектаров — осталось чуть больше трех. Почв с 7–4 процентами гумуса набиралось 4 млн., а теперь уже 11. Площадь черноземных полей, имевших 4–2 процента гумуса, возросла на 35 процентов, а с содержанием гумуса — 1 процент — почти в 4,5 раза. В подавляющем большинстве районов зоны черноземные почвы, имеющие около 2 процентов «чистого элемента», по плодородию уже приравниваются к подзолам».

По меньшей мере 150 лет крестьяне интенсивно эксплуатировали почвы Центрально-Черноземных областей и плодородие их оставалось практически на первоначальном уровне. А мы всего за полсотни последних лет довели их до нищеты подзола. Это с нашими-то возможностями, с нашим вкладом средств и энергии, с нашей-то сверхмощной техникой и заводами по производству самых разнообразных, самых лучших удобрений! Что же это получается — чем больше вкладываешь в землю, тем она хуже? Как же так?

А вот так: именно наша сверхмощная техника и была первопричиной жестокого оскудения плодородия черноземов и всех почв вообще. Крестьянин пахал сохою, которая фактически только царапала верхний слой почвы, проводя неглубокие борозды, открывающие доступ зерну для посевов и — только. Структура всех основных слоев почвы оставалась нетронутой, из мелких борозд питательные вещества ни дождь не вымывал, ни ветер не вывеивал. Даже небольшие дозы удобрений — навоза — восполняли ту долю органических веществ, которую уносили с поля вместе с урожаем — зерном и соломой. Даже там, где по лености или еще каким-либо причинам годами, десятилетиями не восполняли этот баланс, основной плодородный фонд земель оставался нетронутым.

Не то стало тогда, когда на поля двинулись мощные трактора с тяжелыми многокорпусными отвальными плугами. На полметра и больше вгрызались они в почву, выворачивая ее наизнанку, утрамбовывая или разбивая в пыль ее комковатую структуру.

Дожди и снеговые воды свободно вымывали гумус из перевернутой, с глубокими канавами почвы, оставляя только песчинки и пылинки. А когда солнце высушивало поверхность земли, песчинки эти и пылинки легко подхватывались гуляющими вольно по степям ветрами.

Так началась, так продолжается и по сей день водная и ветровая эрозия почв.

Не только многокорпусные тяжелые плуги терзают землю. Сами трактора, сами машины своею тяжестью убивают структуру почв, а значит, и их жизнь. «Если бы матерь наша земля имела голос, она бы сегодня уже не стонала, а кричала от боли, которую мы, наделенные разумом и титулом властителей природы, причиняем ей. Что такое, скажем, годовой проход по полям наших тракторов? Примем во внимание машины тяжелее 2,5 тонны. Их у нас сегодня больше 2 миллионов. Если сложить кромка к кромке колеи их шин и гусениц, то ширина такого макси-следа составит величину 1652 километра. Примем, что трактора движутся по полю 400 часов в год со средней скоростью 4 километра в час. Вот и получается, что площадь, покрываемая следами ходовых систем, составит 264,5 миллиона гектаров. Это на 38,5 миллиона гектаров больше всей пахотной земли нашей страны!

Мы взяли для расчетов лишь тяжелые трактора. А ведь, кроме них, поля бороздят и более легкие, и комбайны, и грузовики с прицепами и без прицепов, тележки. Всего на поля за сезон наваливается более 6 миллионов всевозможных ходовых систем плюс свыше 15 миллионов разных других орудий и устройств» (Иващенко А. «Земля»).

И все они в порошок перемалывают почву, уничтожают ее уникальную, как будто бы специально приготовленную для создания наиблагоприятнейших условий для роста растений комковатость, а значит, уничтожают и плодородие почв.

В 1988 году лучшие наши механизаторы были посланы для обмена опытом к фермерам штата Айова. знаете, что главным образом поразило их? Нет, не высочайший уровень техники, не высокий Уровень жизни и прочее, чем хвастается обычно Америка. А то, что на поля машины заходят всего только 2 раза за весь сезон! На посев и на уборку.

Все! У нас даже по агротехническим нормам положено сделать не менее 10–16 заходов на поле. А прокатываются по ним гораздо чаще.

Фермеры Америки еще в тридцатых годах нашего века поняли, какую опасность несут плодородию почв, самой земле тяжелые машины и многокорпусные отвальные плуги. Свободно гуляющие по безлесным, почти полностью распаханным землям бывших прерий ветры напрочь сдували плодородный слой, поднимая пылевые бури такой черноты, что день превращался в густые сумерки, солнца не было видно. Именно потому они требуют от промышленности (и получают!) нынче технику, наносящую наименьший вред земле, именно поэтому соблюдают строжайшим образом почвосберегающую агротехнику.

Точно так же свободно гуляют по степным (следует сказать бывшим степным) районам нашей страны буйные ветры, не задержанные ни единым деревцем. Точно так же поднимают они пылевые бури, застя солнечный свет, сметая напрочь плодородные слои земли. На Ставрополье «в 1969 году полностью погибло 758 тысяч гектаров озимых, выдуванию подверглось почти два миллиона (гектаров). На следующий год последовал новый удар. Буря вымела 300 тысяч гектаров. Во многих местах сорвало весь пахотный слой. До гальки! До глины!..

На отдельных полях выдуло слой почвы от 10 до 20 сантиметров. И сегодня в колхозе имени Ленина за лесными полосами лежит 3 миллиона кубометров плодородного мелкозема, снесенного с полей. Протяженность этих валов — почти 30 километров, ширина до 50 метров» (Иващенко А. «Земля»).

И это только в одном колхозе, в одном только Ставропольском крае. А пылевые бури гуляют по всем степным районам страны — и на Кубани, и в Казахстане, и в Центральных черноземных областях. В 1984 году они вновь устроили солнечное затмение. Сегодня эрозией охвачено свыше 120 млн. гектаров — 53 процента всех пахотных земель страны! Ежегодные потери из-за этого составляют миллиарды рублей и десятки миллионов тонн ценнейших продуктов питания, главным образом зерновых (а значит, и молока, и мяса). В одной Черноземной полосе России только «за четыре года (1976–1980) площадь эродированных земель, по данным Института земледелия и защиты почв от эрозии, возросла с 2,8 млн. гектаров (15,2 процента общей площади) до 4 млн. (28 процентов), ежегодный ущерб от эрозии составляет 400 млн. рублей. На эрозированных землях теряется 30–60 процентов потенциального урожая» (Иващенко А. «Земля»).

И еще одна, последняя, цитата из того же очерка: «Век назад специалисты подсчитали, и вышло, что если плодородные поля Центрального Черноземья, откуда берут истоки самые лучшие твердые и сильные пшеницы России, совсем не удобрять, то гумусного потенциала хватит, чтобы получать урожаи в 30 центнеров зерна с гектара на протяжении пятисот лет. Правда, при одном условии — гумус не будет разрушаться плугом. Сейчас здесь берут не больше 18–20 центнеров с гектара и считают такой урожай нормой».

Примечательно, что российский крестьянин при всей своей «темноте и невежестве» понимал (или интуитивно чувствовал?), какие беды принесет плуг его матушке земле-кормилице. У замечательного русского писателя Николая Семеновича Лескова есть в его очерке «Загон» забавный рассказ о том, как его родственник, англичанин Шкот, управляющий пензенскими имениями графа Перовского, пытался заставить крепостных крестьян графа пахать землю более прогрессивным, на его взгляд, орудием, чем соха, плугом. С помощью Перовского, управляющего удельными землями царского двора, он решил распространить плуг на всю Россию. «Пробные борозды самым наглядным образом показали многосторонние преимущества смайлевского плужка не только перед великорусскою «ковырялкою», но и перед тяжелым малороссийским плугом. Перовский был очень доволен, пожал не один раз руку Шкоту и сказал ему:

— Сохе сегодня конец: я употреблю все усилия, чтобы немедленно же заменить ее плужками во всех Удельных имениях.

А чтобы еще более поддержать авторитет своего англичанина, он, развеселясь, обратился к «хозяевам» и спросил: хорошо ли плужок пашет.

Крестьяне ответили:

— Это как твоей милости угодно.

— Знаю я это, но я хочу знать ваше мнение: хорошо или нет таким плужком пахать?

Тогда из середины толпы вылез какой-то плешивый старик малороссийской породы и спросил:

— Где сими плужками пашут (или орут)?

Граф ему рассказал, что пашут «сими плужками» в чужих краях, в Англии, за границею…

— Это вот, значится, у тех, що у нас хлеб купу ют?

— Ну да, пожалуй, у тех.

— То добре!.. А тильки як мы станем сими плужками пахать, то где тогда мы будем хлеб покупать?»

Увы, как в воду глядел плешивый старец. Сегодня мы с точностью можем назвать заморские страны, откуда громадные океанские сухогрузы везут хлеб в нашу страну!

Все дело в том, что первая «пробная» борозда всегда и во всем имеет преимущество. И красивее она, и глубже, и даже урожайнее, поскольку выворачивает еще нетронутые слои почвы, богатые пока еще гумусом. Но живой организм почвы устроен так, что только верхние ее слои могут терпеливо сносить ежегодные физические возмущения, воздействия и корнями растений, и копытами и клыками животных. Как и кожа у животных, как и кожица у растений, как и мембрана живой клетки, поверхностный слой почвы является одновременно защитным и в то же время несущим важнейшую функцию обмена всего организма почвы с окружающей средой. Или, применяя терминологию экономистов, является ежегодным обменным фондом, тогда как глубинные слои составляют основной фонд плодородности почвы. И выворачивая, растранжиривая его на сиюминутные нужды, земледелец, как и любой жадный и неумный предприниматель, растративший основной фонд своих капиталов, становится полным банкротом.

По-видимому, и тот плешивый старец, относясь к земле, как к живому существу, понимал всю недолговечность преимущества плуга, который в конечном счете принесет и земле и крестьянину одну лишь нищету.

И знаете, удивительно вовсе даже не это понимание крестьянина, не его пророческие слова, а то, что и граф Перовский и царь, узнавший об этой истории, вняли словам плешивого старика и не стали насильственно внедрять прогрессивный плуг (хотя как вы сами понимаете, запросто могли бы это сделать), оставив в крестьянских хозяйствах соху. Только с развитием капитализма в России после освобождения крестьян от крепостной зависимости на полях стали все больше и больше появляться плуги. И хотя были они легкими, пароконными, но и они принесли немалую беду. За 25 лет (1871–1895) в Ставрополье прошло 4 пылевых бури, о которых ранее и не слыхивали. Современная же техника за те же 25 лет (1946–1970) породила уже 14 пылевых бурь.

Именно породила, не только растерев в пыль черноземные почвы, но и породив сами ветры, поднимающие эту плодородную пыль в поднебесье >и сметающие ее в многокилометровые валы. Ибо распашка нарушает все экологическое равновесие данного региона — и почвенное, и водное, и атмосферное. В сущности, с нее-то и начинается превращение плодоносных степей в безжизненную пустыню.

В какой-то мере пустыня сама повинна в том, что она пустыня.

Как-то мы заночевали в глубокой ложбине. Ночная прохлада принесла густой туман, в котором и в двух шагах друг друга не разглядишь. Развели костер, и когда он яростно запылал, над ним, в густой белесоватой мгле вдруг проглянул небольшой круг темно-синего неба с яркими звездами. Горячий воздух, поднимающийся от пламени, сконденсировал мельчайшие водяные капли тумана и проделал в нем как бы трубу, устремленную в чистое небо. Эта «труба» имела и «стенки» — постоянно конденсирующиеся от надвигающегося со всех сторон на горячий воздух тумана капли воды, образовали и по всей окружности «трубы», и на земле вокруг костра мелкий, но вполне ощутимый дождик. Так было до тех пор, пока не погас костер.

Точно так же вот и пустыня: раскаленная солнцем ее поверхность устремляет ввысь потоки горячего воздуха, которые не дают проникнуть внутрь образованной ими «трубы» облакам и тучам, по существу, тому же туману, возникшим над морями и океанами. А раз нет осадков, нет и испарений, охлаждающих поверхность, и пустынный песок раскаляется еще больше, образуя все более неприступную «трубу»- горячих потоков. Если пустыня расположена в зоне умеренного климата, то и зимою она почти неприступна для осадков: мгновенно остывая с наступлением холодов, она так же мгновенно охлаждает и находящийся над ее поверхностью воздух. Тяжелые холодные воздушные массы устремляются во все стороны, в зоны, где воздух потеплее, а значит, полегче, и, понятно, не дают пробиться тем, что несут влагу облаков и туч. Эта великая сушь пустынь, естественно, отнюдь не привлекательное место для растительности, которая, как вы помните, для фотосинтеза, для существования своего, нуждается в воде. А нет растительности, ничто не укрывает землю от палящих лучей и обжигающих морозов. Так создается порочный круг, из которого пустыне не вырваться во веки веков. Вот почему, кстати, так страшно антропогенное опустынивание плодородных земель: процесс этот необратим, а ждать, пока сине-зеленые за добрый десяток миллионов лет исправят эту человеческую оплошность, ни сил, ни времени не хватит.

Примерно тот же процесс происходит и при глубинной и на обширных площадях распашке земель. Ученые установили, что обнаженная от растительности поверхность пашни раскаляется на солнце до 82 °C, а при тех же условиях, в тех же самых местах и в то же самое время почва, покрытая травами, нагревается всего только до 18–23 градусов. «Эффект костра» порождает на огромных площадях распаханных степей и конвективные, восходящие потоки воздуха и их горизонтальные смещения — то, что мы называем ветрами. Конвективные потоки вместе с перегревом поверхности почвы усиливают испарение содержащейся в почве влаги и в то же время, как и в пустыне, препятствуют конденсации дождевых облаков именно над пашней.

Каждую минуту на Земле 44 гектара плодородных почв превращается в пустыню. А пустынь и полупустынь на нашей планете и так предостаточно — свыше 5 миллиардов 300 миллионов гектаров — более третьей части всей земной суши.

Обычно считается, что пустыня потому и пустыня, что в ней не растут деревья и травы. Но это — следствие. Главная же причина опустынивания земель в том, что в них почва становится мертвой. И процесс омертвления земель усугубляется еще и химизацией их.

Истощив плодородие почв вспашкой, человек пытается поднять урожайность за счет внесения искусственных удобрений, применения ядохимикатов в борьбе с сорняками и насекомыми — вредителями сельскохозяйственных культур, грызунами и птицами. Эти ядохимикаты, а частично и искусственные удобрения — такие, как, скажем, нитраты, выполняют не только свою прямую работу, но еще и по совместительству уничтожают почти весь живой компонент почвенного организма.

Мы только упомянули о сложности этого организма и загадочности гумуса. Сейчас настало время несколько расшифровать эти определения. Тайна гумуса заключается в том, что ученые, как ни бьются на протяжении уже более столетия, но так и не могут выяснить, как же он все-таки образуется в почве, кто именно причастен к его изготовлению из останков растений? Единственно несомненно, что преобразование отмершей органики и гумус производят населяющие почву животные и микроорганизмы. По современным представлениям, это происходит так: крупные насекомые перемалывают своими челюстями жесткие стебли и отмершие корни, часть пропуская через свой желудочно-кишечный тракт, часть — мельчайшую труху, оставляя на долю более мелких подземных жителей: ногохвосток, нематод, личинок всевозможных насекомых и червей. Пройдя через их пищевые тракты и кишечные полости, органические соединения попадают «на стол» бактериям и грибам, смешиваются с выделяемыми ими ферментами и отходами жизнедеятельности и таким биотехнологическим путем образуется в конечном счете сам гумус.

Количество живых существ в почве огромно. На каждом гектаре не затронутой сельскохозяйственной деятельностью, особенно химизацией, земли насчитывают свыше трех миллионов одних только дождевых червей. Работа, производимая ими для увеличения плодородия почв, огромна и никаким человеческим силам и механизмам неподсильна. Каждые сутки черви пропускают через свой кишечник на каждом гектаре до полутора тонн земли, придавая ей наилучшую для развития и жизни растений структуру — мелкозернистую, обогащенную гумусом и противостоящую эрозионному воздействию воды. Прокладывая вертикальные ходы в почве, дождевые черви к тому же способствуют установлению наилучшей вентиляции для корней растений, для их свободного развития в этих ходах, для того, наконец, чтобы к корням скорее и лучше поступала дождевая вода.

Еще больше, понятно, в почве микроорганизмов. В грамме земли их содержится более 100 миллионов! А сколько на гектаре, сосчитайте сами, мы за это не беремся.

Вот всю-то эту живность, обусловливающую плодородие почвы, основу ее жизни и самовозобновления в веках и тысячелетиях, и убивают ядохимикаты: инсектициды — червей, насекомых, личинок, бактерий; гербициды и фунгициды — водоросли и грибы. И почва умирает, становится просто грунтом, из которого даже минеральные соли, необходимые, кроме органических соединений, для нормального роста и развития растений, вымываются водою свободно и беспрепятственно. Ибо земля потеряла ту структуру, которая присуща живой почве.

Падают урожаи. Ослабленные недоеданием, неполучением необходимых для нормального развития веществ — всего их многообразного органо-минерального комплекса, растения с большой силой атакуются насекомыми, которых мы именуем вредителями, но которые в биосферном организме исполняют одну из самых важнейших функций — убирать ослабленные, нежизнеспособные экземпляры растений, чтобы дать место и возможность произрастать и давать потомство здоровым особям. Здоровые растения, как правило, приспособлены к тому, чтобы эффективно отражать нападение травоядных насекомых.

В сущности, мы только сейчас начинаем понимать, правда, не окончательно, но все же достаточно глубоко, почему травы, кустарники, деревья, растущие на лугах и в лесах, не уничтожаются подчистую самыми разнообразными — от гусеницы до коровы — травоядными животными. Посмотрите на лист какого-нибудь растения: вот одна дыра, проеденная гусеницей, вот другая, но сам листик цел. Рядом другие листья других растений с двумя-тремя дырками, но столь же целых, зеленых, живых. Почему это гусеница перебегает с одного места на другое? Ради моциона, чтобы нагулять аппетит? Едва ли. Гусеница неповоротлива и нетороплива и сползти с одного растения, а потом взобраться на другое стоит ей большого труда. Гораздо спокойнее и полезнее для нее было бы съесть весь лист без остатка, а потом приняться за второй, третий, пятый, десятый… Однако этого, как мы видим, она не делает. Конечно же, не ради того, чтобы сохранить в живых растение на будущее. Что же гонит ее прочь?

Сегодня это уже известно — само растение и прогоняет прожорливое животное, в некоторых случаях экстренно синтезируя отпугивающие, а часто и ядовитые именно для этого вида животных вещества.

Даже тот, кто никогда не был картофелеводом, и вообще не знает, на каком дереве растет картошка, и тот наслышан о прожорливости колорадского жука, уничтожающего сотни и тысячи гектаров беззащитных — ведь ни убежать, ни отмахнуться, ни прибить эту нечисть, как это делают животные, они не могут — картофельных посадок. Надо сказать, что картофель сравнительно хорошо защищен от нападения других обжор насекомых: содержащийся в его ботве соланин ядовит для подавляющего большинства животных, в том числе и человека, но человек ботву не ест, а позеленевшие на солнечном свету и потому содержащие соланин клубни отбрасывает. Колорадский же жук это ядовитое вещество просто обожает — такие уж у него извращенные вкусы, тем более что соланин для него не только безвреден, но даже полезен. Еще не совсем ясно, играет ли он роль в обменных процессах организма жука, но во всяком случае известно, что накопленный в тканях и клетках этот яд служит действенной защитой насекомому от нападения птиц, грызунов, других любителей полакомиться жуками — один раз невзначай попробуют и, если выживут, в следующий раз не захотят и приблизиться. Потому и имеет колорадский жук самую яркую предупреждающую окраску — оранжевые с черным полосы, — которая прямо заявляет всему миру: «Не тронь меня, а то худо будет!»

Как видите, жук этот так приспособился, что ничего его вроде бы не берет. Что остается делать беззащитному растению? Сложить в отчаянии листья и отдаться на милость обжоры? Он наверняка не помилует — обгложет до предела. А ведь жить-то хочется. И еще как хочется! И картофель решает — уж коли никто не может помочь — защититься сам. Через 1–2 часа, после того как колорадский жук прогрыз первую, еще крошечную дырочку в листе, в ботве начинают синтезироваться специальные белковые соединения, которые, попадая в пищеварительный тракт жука, ингибируют, проще сказать, выводят из строя протеиназы, те самые ферменты, что участвуют в расщеплении поедаемых жуком растительных белков. Таким образом, сколько бы насекомое ни объедало листьев, как бы ни набивало желудок, толку от этого никакого. Растительные белки остаются в пищеварительном тракте, так сказать, в своем первозданном виде, не перевариваются, а значит, не усваиваются организмом. Можно набивать себе брюхо хоть до заворота кишок, но ни сил, ни аминокислот для строительства и обменных процессов клеток насекомого так и не прибавится. Наоборот, работа по поеданию бесполезной пищи только убавляет и силы и белковые запасы колорадского жука. Поэтому он, почуяв, что дело худо, спешно улепетывает от опасного для его жизни растения на рядом стоящий куст. Прогрызает первую дырочку в листе и… все начинается сначала.

Да, картофелеводы не раз с горечью наблюдали, что нашествие колорадских жуков оставляло на огороде или большом поле только сиротливо торчащие голые стебли ботвы. Происходило это потому, что нашествие жуков было массовым и картофель не успевал синтезировать ингибиторы протеиназы. Только через сутки во всех надземных частях растения обнаруживается достаточная концентрация ингибиторов, а спустя двое суток этих веществ накапливается в ботве сравнительно с другими растворимыми белками громадное количество — свыше 2 процентов. И когда на кусте кормится 1–2 жука, растение успевает изготовить защитные вещества, но вот если сразу же на него нападают одна-две сотни насекомых, они, конечно, успевают объесть все листья задолго до того, как синтезируется необходимая концентрация ингибиторов протеиназы.

Кстати, эти ингибиторы отнюдь не редкостная в природе вещь. Большинство растений синтезируют их и откладывают в семена — для защиты от поедания семян насекомыми — загодя, задолго до того, как они попадут «на зуб» насекомым. Только у картофеля, томатов и, по-видимому, некоторых других растений ингибиторы начинают вырабатываться в экстренных случаях нападения на растение.

Сам механизм экстренной выработки защитных средств достаточно широко распространен в природе. И ингибирование протеиназ еще довольно милостивое, хоть и неприятное средство защиты. Более изощренные способы применяют другие растения. Один из видов пихты, например, в ответ на нападение насекомого — пихтового гермеса — начинает создавать в своих тканях не что иное, как ювенильный гормон насекомого — ювабион.

По-видимому, всем известно, что метаморфоз насекомых проходит в несколько-стадий — от личинки до взрослой особи. Но далеко не каждый знает, что контролирование всех стадий превращения, скажем, гусеницы в бабочку производится гормонами — личиночным (или гормоном линьки) и ювенильным. Именно эти гормоны в строго определенное время включают механизмы обменных процессов, которые и образуют переход личинки в куколку, куколки в бабочку. И если личиночный гормон сопутствует всем стадиям метаморфоза — контролирует линьку наружной оболочки или кожицы, другие процессы, пока насекомое не превратится во взрослую особь, то интересующий нас ювенильный гормон ответствен только за самые ранние стадии метаморфоза. Причем, чем выше стоит насекомое на эволюционной лестнице, чем более оно развито, тем сильнее его ювенильные формы отличаются от форм взрослых особей — до окукливания они проходят несколько стадий.

Вот этот-то ювенильный гормон и выделяет пихта в ответ на нападение гермеса. Казалось бы, что и том плохого? Помогает даже, не надо самому насекомому его вырабатывать. Но в том-то и дело, что гормон этот попадает в организм насекомого совершенно не вовремя. Личинка еще не накопила сил и соответствующих питательных веществ, еще не развила как следует все полагающиеся органы, а тут ей выделенный пихтой гормон дает совершенно безапелляционную команду — переходи в следующую стадию! Организм личинки беспрекословно исполняет гормональный приказ и в результате из дефектной личинки и куколки рождается взрослая особь, которая, если даже и выживет (все зависит от времени, когда ювабион пихты скорректировал метаморфоз. Чем позже это происходит, тем жизнеспособнее оказывается насекомое), то размножаться уже не сможет.

А пихта и довольна — одним врагом меньше! Понятно, что не одной особью, а всей колонией напавших на пихту насекомых, меньше. Причем, как мы видим, в этом случае насекомые не убегают, продолжают резвиться на дереве, не подозревая об отдаленной трагической своей судьбе.

Интересно, что само открытие выделяемых растениями соединений с ювенильной активностью произошло довольно случайно и названо насмешниками-учеными «бумажным фактором». Дело в том, что известный американский биолог Ч. И. Вильяме пригласил в Гарвардский университет чехословацкого ученого К. Слому для исследований, в которых использовался излюбленный объект чешского биолога — клоп-солдатик. Когда К. Слома приступил к работе, оказалось, что в новых — во всех отношениях прекрасных — условиях клоп-солдатик никак не достигал нормального метаморфоза. Развитие насекомого неизменно прекращалось на пятой личиночной стадии и дальше не шло. Что только не перепробовал ученый, что только не передумал, пытаясь выяснить таинственную причину нежелания клопа развиваться! Даже пытался точно воссоздать те условия, которые были в его лаборатории на родине. И только когда сменил фильтровальную бумагу американского производства, на которой он пытался разводить клопов-солдатиков, на бумагу точно такую же, какой он пользовался в Чехословакии, все стадии превращения клопа во взрослую особь прошли нормально. Оказалось, что американская фильтровальная бумага сделана из древесины с высокой концентрацией ювенильного гормона. Впрочем, не только фильтровальная — исследования показали, что бумага всех американских газет и журналов обладает этой примесью, поскольку, как выяснилось, в бумажном производстве США используется главным образом бальзамическая пихта, древесина которой, содержит ювабион. Каковой, кстати, и был первоначально выделен из бумаги американского производства.

Ювабион не единственный растительный аналог ювенильных гормонов насекомых. Последующие исследования установили, что в растениях довольно часто — примерно в 12 случаях из 100 — встречаются и другие вещества с ювенильной активностью. Но — не только ювенильные, но и гормоны линьки насекомых — экдизоны — продуцируют многие растения, приуготовляя печальную участь тем, кто осмеливается напасть на них. Причем синтезируют в таких громадных количествах, что запасов, выделенных одним только растением, хватило бы для уничтожения если не всех насекомых Земли, то по меньшей мере большой их части. Судите сами: первые 2,5 милиграмма чистого экдизона были выделены из 500 килограммов куколок тутового шелкопряда. А тис ягодный содержит это же количество гормона линьки в 25 граммах сухих листьев или корней! Еще более высока концентрация экдизона в корневищах обыкновенного папоротника — в 2,5 граммах его нашли столько же, сколько и в полутонне куколок тутового шелкопряда! Причем сравнительная активность фитоэкдизонов оказалась в 20 раз выше, чем у такого же количества гормонов линьки насекомых. Фитоэкдизоны производят такое же разрушительное действие на развитие насекомых, как и ювенильные гормоны. Их воздействие проявляется в образовании уродливых форм, стерильности, т. е. невозможности размножения, и во многих случаях гибели личинок насекомых.

Примечательно, что ювенильные, а в особенности личиночные фитогормоны чаще и больше всего встречаются среди папоротниковых и голосеменных — древнейших растений Земли. Значит еще десятки, если не сотни миллионов лет назад растения обрели способы эффективной защиты от истребления насекомыми.

Стоит, наверное, добавить, что, как это часто случается, человек поспешил использовать научное открытие в практических целях. Всего десяток лет спустя после находки ювенильных гормонов, в начале 80-х годов, началось производство их синтетических аналогов, использующихся как инсектициды для защиты сельскохозяйственных растений от насекомых-вредителей.

Другие растения избрали иной путь предотвращения развития насекомых на личиночных стадиях. Например, известный многим садоводам агоратум Хустона — излюбленное ими бордюрное растение — наоборот, не активизирует ювенильные гормоны личинок насекомых, а ингибирует, блокирует их поступление в кровеносную систему. В результате личинки не проходят необходимых личиночных стадий и с течением времени превращаются в неполноценных взрослых особей, причем самки таких насекомых обычно неспособны давать потомство из-за стерильности.

Как видите, у растений достаточно самых разнообразных способов (мы рассказали далеко не обо всех), чтобы защититься от нападения насекомых. «Вредители» насекомые досаждают нам потому, что сельскохозяйственные культуры в процессе антропогенной селекции, которая устремлена лишь на то, чтобы увеличить продуктивность растений, потеряли эти защитные способности — понятно, не полностью, кое-какие остались, иначе любое поле кишмя кишело бы пожирающими культуры насекомыми, — но все же и далеко не те, что у их диких собратьев. Так, один из диких родичей того же картофеля, проживающий на родине — в Андах, горах Южной Америки, настолько неприятен колорадскому жуку, что он обходит его далеко стороной. Изучение этого феномена показало, что дикий сородич вырабатывает биогенное соединение, названное учеными демиссином, которое и отпугивает колорадского жука.

Ну, а когда культурные растения ослаблены еще и недоеданием, отсутствием в почве хотя бы даже одного микроэлемента, биогенного соединения — а чаще всего отсутствует целый букет их, — насекомые не только начинают интенсивно убирать с лица земли эти нежизнеспособные, с их и биосферной точки зрения, организмы, но и усиленно плодиться, чтобы больше стало деструкторов, чтобы прибавившимися силами, сообща поскорее очистить место для новой, здоровой жизни.

Люди приходят в отчаяние и ярость: гибнет урожай, необходимо принимать срочные меры! И сыплют еще больше всевозможных ядохимикатов и еще больше и безнадежнее отравляют почву, уничтожают и оставшийся, как-то выживший после предыдущих обработок пестицидами, живой компонент почв. Безнадежность заключается в том, что ядохимикаты накапливаются в земле и — или не разлагаются столетиями или, разлагаясь, образуют новые, подчас еще более убийственные для всего живого, соединения.

А в последующие годы этот процесс повторяется со все более интенсивной силой и хочешь не хочешь, а приходится сыпать все больше и больше ядохимикатов и искусственных удобрений, чтобы собрать хоть какой-то урожай. И придумывать новые пестициды, новые яды, ибо в какой-то момент оказывается, что старые для насекомых-«вредителей» стали безвредны.

Дело в том, что всегда остается какая-то часть популяции насекомых, которая выживает даже после самой зверской обработки сельскохозяйственных культур ядохимикатами. Происходит это потому, что в популяциях животных всегда есть особи, восприимчивость которых к отравляющим веществам находится на низком уровне.

«При заражении одного из видов комаров одинаковой дозой вируса болезнь возникала лишь у 10 % этих животных, а остальные оставались здоровыми, — пишет С. Н. Румянцев в книге «Микробы, эволюция, иммунитет». — При увеличении дозы заражения в 1000 раз число пораженных комаров возросло ДО 87 %, Ко 13 % все же оказалось иммунным и к этому массивному натиску.

Аналогичным образом при инфицировании малайских комаров вирусом японского энцефалита минимальная заражающая доза обусловливала поражение только единичных подопытных животных, оставляя интактными остальных. При увеличении дозы в 10 000 раз по сравнению с минимальной пораженность комаров достигала 70 %, но три комара из десяти не заболевали и в этих условиях*.

Вот так же и воздействие ядов на организм насекомых-«вредителей» зависит от большей или меньшей восприимчивости. Тем более, что опрыскивание или опыление ядохимикатами невозможно произвести равномерно, в одной и той же концентрации по всей площади листьев и стеблей растений. Где-то яд скопится гуще и насекомые погибнут, где-то совсем мало и маловосприимчивые особи даже и не ощутят его воздействия. К тому же здесь вступает в силу «принцип Митридата».

Помните того боспорского царя, жившего в начале нашей эры, который, боясь, что его отравят, мудро решил приучить свой организм к самым различным ядам? Сначала он принимал самую что ни есть минимальнейшую дозу, потом, все увеличивая и увеличивая ее, довел до таких доз, которые запросто смогли бы уморить и быка. Вот и насекомые-«вредители» также, получая с пищей небольшую дозу, постепенно привыкают и даже большие дозы ядохимикатов на них перестают смертельно действовать.

К сожалению, в отличие от Митридата, они передают эту свою невосприимчивость потомству, которое уже, отведав наисмертельнейшую дозу для их предков, только облизывается от удовольствия, воспринимая яд как прекрасную остренькую приправу — вроде горчицы к мясу — к преснятине растительной пищи. И размножаются еще более интенсивно. Тем более, что их врагов уже нет. Помните историю с гагарами? Вот так же и враги насекомых-«вредителей» — и птицы, и насекомые — все полегли кверху лапками, получив в тысячи раз большую дозу ядохимикатов, поскольку съели тысячи накопивших их отраву насекомых-«вредителей».

К сожалению ни «принцип невосприимчивости», ни «принцип Митридата» не срабатывает для животных и микроорганизмов, находящихся в почве. Ибо все ядохимикаты в конечном счете попадают в землю и там скапливаются в концентрациях, убийственных даже для самых что ни на есть невосприимчивых особей.

Вот почему химическая война, объявленная человеком насекомым-«вредителям», не только бесполезна, но на руку нашим врагам-«вредителям» и — убийственна для наших друзей — птиц, насекомых, микроорганизмов, растений. В более глупое положение, чем с этой войною, казалось бы, невозможно попасть. Но мы ее вели и все еще ведем, все увеличивая и увеличивая дозы и виды ядохимикатов.

И, судя по всему, война эта — бессмысленная и дорогостоящая — продолжится еще долго. Во всяком случае один из руководителей «Союзсельхозхимии» самым серьезным образом заявил на заседании Комиссии по охране природы Верховного Совета СССР, что поля страны может спасти только химизация, это он утверждает как специалист — агроном по образованию.

Ох, ох — как же люди любят размахивать дипломом «об образовании», который чаще всего не стоит и той бумаги, на которой он напечатан. Устройте агрономам экзамен по биологии за 5–6 класс средней школы — дай бог, чтобы один из десяти тысяч сносно ответил на вопросы. Именно это биологическое — не говоря уж об экологическом! — невежество и причиной тому, что на поля Молдавии сыплют по 25–30, в Узбекистане и Азербайджане и вовсе по 40–50 килограммов ядохимикатов на гектар, тогда как предельно допустимая норма многих из них 15–20 граммов. Причем агрономы самым серьезнейшим образом утверждают, что общебиологические знания им вовсе ни к чему: их забота, мол, добиваться высоких урожаев, а что сверх того — то от лукавого. И сыплют беспощадно ядохимикаты, и убивают живые существа, создающие, как мы знаем, плодородие земли.

И, пытаясь возместить убыль естественных агентов плодородия, сыплют искусственные удобрения. Сыплют без зазрения совести и всякой меры.

Это одно из самых опасных заблуждений XX века, перешедшее к нам от века XIX, что искусственные химические соединения полностью идентичны биогенным и без всякого ущерба могут их заменить. Еще Пастер и Вернадский указывали, что в живом веществе биохимические соединения находятся в совершенно ином физико-химическом состоянии, нежели подобные химические соединения в веществе косном. Однако фундаментальной этой научной мысли великих ученых так и не вняли, и продолжают относиться к живому веществу точь-в-точь, как к косному, несмотря на многочисленные доказательства их (при всем подобии и, казалось бы, одинаковых химических формулах) физико-химической разности. Но об этом мы уже говорили в первых главах книги, так что нет нужды повторяться.

А нам на это наплевать, говорят агрономы, для нас главное, чтобы урожай повысился и он повышается с применением искусственных удобрений!

Вполне резонно. Но. Первое, что надо принять во внимание, — это от какой отметки он повышается. Выше мы приводили слова А. Иващенко, что на гумусе был бы урожай в 30 центнеров с гектара в течение 500 лет. Сейчас, с применением искусственных удобрений он не превышает 20 центнеров. Значит повышение идет от отметки никак не больше 15 центнеров и все «повышение» на самом деле — снижение плодородия земли в полтора раза. Второе — более, пожалуй, важное. Качество получаемых продуктов по своей питательной ценности во много раз ниже, чем на полях с естественным удобрением почв. Благодаря искусственным нитратам и фосфатам, сельскохозяйственные культуры наращивают массу за счет снижения самых ценных питательных веществ в них — белков, Сахаров и жиров. Это как если бы взять 99 частей олова и 1 часть золота, сплавить все вместе, а потом уверять простаков, что количество золота увеличилось в сто раз. Но если этим и можно обмануть какого-нибудь простака, то организм не обманешь: не получая необходимых ему белков и жиров, он или потребует гораздо больше — вдвое, втрое — тощих продуктов, или зачахнет. И, наконец, еще более важное третье — искусственные удобрения, те же нитраты, легко впитываясь растениями, плохо усваиваются ими, изолируются в тканях, в особенности овощей, картофеля, прочих корнеплодов и — превращаясь в организме домашних животных и человека в нитриты, отравляют их, порождают различные, чаще всего самые серьезные заболевания.

Массовая проверка сельскохозяйственной продукции Молдавии в 1988 году показала, что повышенную вредную концентрацию нитратов содержит до четверти продуктов нового урожая.

Стоит, наверное, добавить, что содержащие высокие дозы нитратов продукты подвержены чуть ли не мгновенной порче и гниению и потому даже та масса, которая увеличивается в связи с применением искусственных удобрений, по существу, не работает для восполнения продуктового баланса страны.

Но агрономам на это наплевать. Они сдают сельскохозяйственную продукцию в тоннах, получают за это деньги по повышенной цене — а как же, они же на пестициды, да удобрения потратились! — за прибавку урожайности, а то, что овощи, картофель, другие корнеплоды превращаются за месяц в овощехранилищах в жуткую слизь, не пригодную даже для технической переработки, их вовсе не тревожит. Так мы платим деньги за то, что нас отравляют. Именно мы, а отнюдь не некое расплывчатое понятие-государство, как это принято говорить. Потому что государственные учреждения платят за сельскохозяйственную продукцию те самые средства, которые получены в виде прибавочной стоимости, созданной нашим трудом. Больше их взять неоткуда. Отравляют нитратами, отравляют пестицидами, которых все больше и больше находят в пищевых продуктах — растительных, молочных, мясных, рыбных. Вот что говорит видный советский биолог, член-корреспондент Академии наук СССР А. Яблоков о скрытом воздействии пестицидов «через водные источники, пищу, воздух. Оно вызывает аллергию, сказывается на развитии плода в течение беременности. В одном из сельскохозяйственных районов Польши половина из выявленных аномалий развития плода у человека пришлась на тех новорожденных, которые были зачаты в период интенсивного использования пестицидов в этом районе. Самое большое число младенцев с врожденными дефектами у нас характерно для регионов с активным использованием пестицидов» (Литературная газета, 1988, 27 янв.). И самое опасное, что это воздействие скрытое. Никто из нас не знает, сколько поглощает он с пищей этих вреднейших химикатов — не будешь же нести каждую купленную картофелину или морковку на анализ в лабораторию. Да и где они, эти лаборатории?

Ну да, и здесь существуют нормы-ПДК. Но как они соблюдаются? А — никак. Тотального контроля не существует, есть только выборочный, да и то не повсеместно. Тотальными бывают только повышения норм ПДК и — повсеместно.

«Принимая во внимание экстремальные условия, сложившиеся в период вегетации сельскохозяйственных культур, Минздрав СССР письмом от 18 сентября 1987 года (подписано оно заместителем главного государственного санитарного врача А. Заиченко) разрешил проведение заготовки и отгрузки потребителям общесоюзного фонда картофеля и овощей с естественным (?!) содержанием нитратов» в свекле и моркови — в полтора раза выше ПДК, в капусте — вдвое, в картофеле — в три раза больше нитратов, не то что там разрешил, а указал принимать Госагропром СССР овощным базам страны.

Вот так-то. Своя рука — владыка. Сами сыплем нитраты и пестициды без меры, сами создаем экстремальные условия (ибо искусственные удобрения и пестициды, сдерживая накопление растениями белков, жиров, Сахаров, тем самым увеличивают сроки их вегетации — созревания до нормальных кондиций), а потом, ссылаясь на эти условия, сами и указываем увеличить предельно допустимые нормы в два-три раза!

А Минздрав СССР милостиво разрешает. А Минздрав СССР настоятельно рекомендует потреблять всем, всем, всем, а особенно — беременным женщинам и детям — как можно больше овощей и фруктов, в том числе и сырых и — соков из них. Тех самых фруктов и овощей, которые с его милостивого разрешения содержат вредных веществ вдвое-втрое больше предельно допустимых концентраций. И уже не только в сельскохозяйственных районах — повсеместно рождаются дети с врожденными заболеваниями и уродствами от того, что будущие матери в целях улучшения здоровья своего ожидаемого ребенка употребляли по настояниям врачей свежие салаты и фрукты и вообще переходили на овощную и фруктовую диету.

Так, отравляя воздух, воды, почву и живые существа, живущие в них, человек отравляет сам себя, делает больными и уродами своих детей.

Нет, природа не мстительна. Просто истерзанный, вывернутый наизнанку, накопивший в себе слишком уж большое количество промышленных, транспортных и сельскохозяйственных ядов организм биосферы уже не в состоянии справиться, нейтрализовать неуемные вредные воздействия на него человека.

Причем воздействие это — комплексно, и потому особенно опасно. Те же искусственные нитраты в «пробной борозде» показали хорошие результаты вовсе не потому, что они сами по себе так уж хороши. Почва «пробной борозды» была живой и содержала мириады и мириады (помните — 100 миллионов в грамме?) микроорганизмов, которые перерабатывали искусственные нитраты в биогенные. В том числе — денитрифицирующие бактерии, которые превращали эти нитраты и нитриты в молекулярный азот, подхватывавшийся тотчас же азотфиксирующимй бактериями и сине-зелеными водорослями и превращаемый ими в пищу для растений. Пестициды убили эти микроорганизмы, и искусственные нитраты начали попадать в неизменном виде в ткани растений и к нам на стол.

И если уж говорить о мести, то это человек мстит сам себе. За невежество. За то, что, преследуя сиюминутную выгоду — то же повышение урожайности, — совершенно не думает, не хочет думать о тягчайших последствиях своих действий. Те же агрономы и земледельцы, сыплющие без зазрения совести удобрения и пестициды на поля, — ведь это они сами, ведь это их собственные дети в первую очередь подвергаются опасности. И они знают, не могут не знать этого — в любой газете из десятков и сотен получаемых в каждом селе то и дело публикуются статьи об этой опасности. А вот поди ж ты — продолжают сыпать.

Как вы понимаете, это относится не только к земледельцам, но и ко всем, кто продолжает сыпать в воздух, воды, землю отравляющие все и вся вещества.

Дух и буква Закона

Воздух, вода, земля. Лес, луга, степи. Растения и животные. Пища. Все, без чего невозможна жизнь человека, калечится, уничтожается, как мы видим, самим человеком. Наконец, и сами люди, их дети и внуки получают тяжелейшие заболевания, врожденные уродства, умирают в расцвете сил, а то и не достигнув этого расцвета, от того, что ими самими же загрязняется и уничтожается окружающая природная среда — вся среда — от океана до микроорганизма почвы. Так экологические преступления становятся равнозначными преступлениям против человечности, против всего человечества.

Это отнюдь не преувеличение. Мы совсем недаром постоянно напоминаем о детях и внуках, на которых в первую очередь сказываются те вреднейшие воздействия, вносимые промышленностью, транспортом, сельскохозяйственной и прочей деятельностью человека, о каких мы рассказали выше — и многие, многие другие, о которых рассказать просто нет возможности, так их много. Потому что их судьба, судьба их детей — это, согласитесь, и есть судьба человечества. И судьба эта уже сегодня можно сказать — незавидна. А если продолжать в том же духе и дальше, то и вовсе — трагична.

Более 200 тысяч всевозможных искусственных химических соединений поступает сегодня каждый день в воздух, которым мы дышим, в воду, которую мы пьем, на землю, которая возвращает нам многие из них вместе с продуктами питания. И большинство из них вредны уже только в силу своего искусственного происхождения. Попадая в организм с дыханием, с водою и пищей, они в лучшем случае затрудняют нормальную работу клеток и, ослабляя организм, порождают нездоровье, снижают сопротивляемость инфекционным заболеваниям, в худшем — разрушают клетки, перерождают их в раковые. Словом — приносят самые тяжелейшие болезни. Но многие из этих химических соединений — такие, как упомянутые паприн, бутифос, тетраэтил свинца, и множество других — еще хуже, чем даже страшные канцерогенные вещества. Мы говорим о тех, что воздействуют на генетический код организма, в особенности проникающих через плаценту беременных женщин в плод на стадиях его эмбрионального развития. В результате этого по сравнению с доиндустриальным временем количество рождающихся физических уродов и умственно неполноценных детей во многих промышлен-но развитых и аграрных с интенсивной химизацией районах мира возросло (на каждые 10 000 человек населения, то есть в сопоставимых данных) в 3–5 раз и в десятки раз увеличилось число детей с врожденными заболеваниями. В эти районы мира, к несчастью, входят и многие районы нашей страны — в том числе те же Кириши, Каракалпакия, Молдавия, Азербайджан, Узбекистан и другие, о которых мы говорили выше. И еще многие, о которых здесь не говорилось.

И количество врожденных патологий с каждым годом нарастает. Тем более, что даже относительно здоровые дети вполне могут нести мутагенные изменения, которые самым нежелательным образом отразятся на здоровье их детей.

Все это ставит под самую серьезную угрозу генофонд всего человечества. И именно поэтому мы определяем экологические преступления равными преступлениям перед человечеством. Скорее даже не только равными, а — однозначными.

И перед этим даже трагическая нравственная дилемма Ивана Карамазова бледнеет, ибо тут мучения детей обусловливают несчастье человечества, в широчайших масштабах свершается то, что принято называть геноцидом. И, прежде всего, как правило — против своего же народа. И потому вместо привычного и неконкретного, не воспринимающегося людьми как непосредственная угроза их личному существованию выражения «нанесение вреда окружающей среде», вполне правомерно говорить о нанесении вреда человеку, народу, человечеству.

С этим, по-видимому, принимая во внимание приведенные факты, в общем-то согласится каждый, даже ярый технарь, не желающий ни о чем думать, кроме как о все большем и большем развитии и распространении любезной его сердцу техники «на благо человечества».

Но если в общем и целом это верно, то в каждом отдельном конкретном случае вызывает резонные сомнения. Вот, скажем, тетраэтил свинца, добавляемый в бензин в качестве антидетонационной присадки, вызывает, как это уже доказано многочисленными исследованиями, генетические изменения, болезни и уродства у новорожденных, поскольку свинец способен проникать через плаценту беременных женщин. Так что же — каждый, кто использует этилированный бензин — водитель автотранспортного предприятия или владелец личной машины — повинен в геноциде? Согласитесь, что столь ужасное обвинение невозможно предъявить даже тем из них, кто не отрегулировал карбюратор и выбрасывает в атмосферу выхлопные газы с содержанием тетраэтила свинца значительно больше установленной нормы ПДК. И в то же время все вместе они, даже соблюдая нормы ПДК, в результате накопления из года в год, из десятилетия в десятилетия этого не разрушающегося длительное время вреднейшего вещества в окружающей среде, наносят непоправимый ущерб не только здоровью отдельных лиц, родившихся с врожденными патологиями, но и генофонду народа в целом. Ибо родившиеся с измененной генетической основой передадут эти изменения по наследству детям здоровых партнеров по браку, те, в свою очередь, распространят эти генетические патологические изменения еще шире и т. д. А поскольку не один только тетраэтил свинца, а тысячи химических соединений, выбрасываемых ныне в атмосферу, воду, попадающие на землю, способны вызвать генетические изменения в эмбрионах, т. е. стать уже наследственным фактором, то это «и т. д.» вполне способно в конечном счете превратить весь народ в сборище калек и слабоумных. Не сейчас, лет, эдак, через сто — двести, но от этого только еще сильнее может от безнадежности и безысходности сжаться болью сердце. Ибо основы этих изменений в потенции скрыто закладываются сейчас и тогда предпринимать что-либо будет уже слишком поздно. Поздно.

И ведь виновных в этом, пусть пока гипотетическом — и дай бог, чтобы оно и осталось только в гипотезе, даром что все научные предпосылки говорят о его очень большой вероятности, — несчастии, как мы видим, не найдешь. В самом деле — водитель, как мы уже выяснили, не виноват. Нефтехимики, что производят бензин? Но они изготовляют его согласно ГОСТу и никаких отсебятин допускать не могут. Попробуй-ка они не этилировать бензин — машины не потянут или встанут из-за того, что детонация выведет из строя цилиндры и поршни моторов. Водители возмутятся, возмутимся и мы с вами, опаздывая на работу из-за тихохода-автобуса или от того, что он и вовсе выйдет из строя на полпути.

То же самое можно сказать и обо всех остальных вредных химических соединениях. Тот же паприн производится вовсе не потому, что чья-то левая нога того хочет, а потому, что содержит высокое количество белков и незаменимых аминокислот, необходимых для повышения продуктивности животноводства и птицеводства.

«По биологической ценности и кормовым свойствам (обменная энергия, кормовые единицы) паприн не уступает белковым продуктам животного происхождения (рыбной, мясо-костной муке) и превосходит растительные белки (соевую муку), которые традиционно используются в качестве белковых добавок для балансирования кормов, — пишут ярые защитники паприна, и им можно верить. — Производство паприна обеспечивает кормовую базу страны высокобелковым продуктом стабильного качества, независимо от сезонных и климатических условий». Да к тому же добавим, производится он, что очень и очень немаловажно, из бросовых отходов нефтехимического производства — парафина, от которого нефтехимики не знают, как избавиться. Представляете, тот самый парафин, который в лучшем случае засоряет землю — надо же куда-то девать отходы, — вдруг превращается в ценнейший корм и создает дополнительные тысячи тонн мяса, по которому мы так истосковались. Попробуйте запретить паприн — и насидитесь еще бог знает сколько времени без мясных продуктов! — угрожают его защитники, и они, возможно, правы.

Вот и с бутифосом так же. Его применение увеличивает сбор хлопка, и, хотя именно в «бутифосное двадцатилетие», в самый разгар его применения, мы насиделись, точнее, належались без простыней и наволочек, находились без безвредного, не разбрасывающего фейерверк искр, хлопчатобумажного белья и легчайших летних платьев, все же можно поверить, что и бутифос способствовал увеличению сбора хлопка и без него мы сейчас бы спали чуть ли не на полиэтиленовой пленке. И этому мы вполне можем поверить.

Нас ведь всегда можно умаслить не бывалыми (это не опечатка!) преимуществами, напугать вполне возможными страхами и мы поверим, испугаемся, согласимся с мнением тех или иных специалистов.

Но все же давайте рассудим здраво, хотя и поверим утверждениям специалистов, что тот же паприн может увеличить производство мяса в стране аж на 20 процентов — порядка 3 млн. тонн! Прикинем, что же лучше — съесть 100 граммов мяса или 120 граммов, гм… продукта, начиненного вреднейшими веществами.

По мнению практиков:

начальника отдела птицеводства Госагропрома РСФСР А. А. Супрунова: «Травим мы животных паприном. Вы посмотрите, какие у них нарушения идут — в печени, в крови, в органах воспроизводства» (Комсомольская правда, 1988, 10 июня), и по мнению ученых:

доктора медицинских наук, председателя секции «Социальная экология» советской социологической ассоциации: «В кормовом белке из парафинов нефти содержится небольшой процент тяжелых металлов, мышьяка, фтора и других вредных веществ, которые оказывают длительное воздействие через продукцию животноводства — молоко, яйца, мясо — на население. Не ставим ли мы под прямой удар генетический аппарат человека?» (Там же).

Вопрос, конечно, заключает только возможность. Но — возможность. Возможность патологических изменений в аппарате наследственности. Причем не только в Киришах и других местах, где расположены заводы по производству паприна, не только на животноводческих фермах и птицефабриках, где паприн этот вместе с пылью, можно сказать, глотают живьем, в первозданном его виде, но во всей стране, вместе с молоком, яйцами, прочими мясными и молочными продуктами, предназначенными, как правило, большей частью для детского питания.

Так что же вы выберете для себя и своих детей — 100 г мяса или 120 г «папримяса»? Поверьте — от вашего ответа на этот вопрос очень многое зависит. Поскольку есть надежда, что все выберут кусочек, пусть меньший, но натурального, не только безвредного, но чрезвычайно полезного мяса.

Та же дилемма имеется и в отношении этилирования бензина. Опаздывать на работу, конечно, нехорошо. А застревать на полпути и вдребезги разносить двигатель — и вовсе никуда не годится. Этилирование бензина повышает скорость движения транспорта за счет увеличения мощности двигателя — это бесспорно. Но. Так ли уж жизненно необходима нам высочайшая скорость автомобилей и их повышенная мощность за счет отравления нас самих и наших детей тетраэтилом свинца? Где она необходима, высокая скорость? Разве что на автогонках. А так в городах — наиболее страдающих от выхлопных газов — даже пожарные машины и «Скорая помощь» развивают никак не больше 80 километров в час при потенциальной возможности этих автомобилей делать 120–140 километров за то же время. И если на загородных хайвеях они будут нестись со скоростью «всего только» 110–130 километров, тоже большой беды не будет. Самое большое «плечо» и пожарных и «скорых» — 30–40 километров, на нем они потеряют 1–2 минуты за счет снижения скорости из-за неэтилированного бензина с октановым числом пониже, что в общем балансе потерь из-за организационных неурядиц является мизерным и решающего значения не имеет. И на работу нам вовсе не нужно опаздывать. Автобусы и легковые автомобили используют едва-едва половину своих скоростных качеств в городах. И мощности грузовиков у нас, да и во всем мире тоже, никогда не используются полностью, до верхнего предела. Если, конечно, грузовик не забуксует в грязи ухаба. Но тут уж — и двух мощностей его не хватит. Так что есть все резоны отказаться от этилирования бензина.

Тем более что широчайший эксперимент такого рода уже проведен. В самом насыщенном населением и транспортом городе нашей страны — Москве. И знаете — ничто и никто от этого не пострадал. И автобусы как ходили, так и ходят с той же скоростью, что и в «этилированном веке», а если захотят — могут и повысить скорость. И грузов перевезено не меньше, чем за тот же период, — и даже больше. И воздух стал намного чище и безопаснее.

И по нагулу высококачественного мяса домашнего скота, птицы, свиней без паприна тоже был проведен эксперимент. До революции знаменитая на весь мир «черкасская говядина» нагуливала свои окорока без каких-либо добавок «рыбной и мясо-костной муки», а тем более — без паприна. Просто на пастбищах. И белков там в травах, картофеле, корнеплодах, зерне — да и не только там, по всей России — вполне было достаточно и заменимых и незаменимых, чтобы как следует откормить и бычков, и свиней, и кур до полных кондиций, не уродуя ни животных, ни людей. Так что разговор о величайшей необходимости паприна и прочих белковых искусственных добавок — не более чем блеф. Конечно, когда корову кормят опилками, то тут добавлять белки просто необходимо. Но — зачем же это держать коров там, где нет в округе кормов? А в северных областях России, в Сибири в это же самое время гибнут великолепнейшие травы на лугах и лесных полянах, и поля вместо клевера и прочих кормовых культур засеиваются, пусть сейчас уже не кукурузой, но все равно — пшеницей, дающей урожай буквально курам на смех, — меньше, чем посеяно. Именно там-то и надо развивать мощное животноводство и снабжать всю страну и мясом, и вкуснейшим вологодским маслом, полученным на естественных белках кормовых трав и корнеплодов, а не на опилках с паприном.

Словом, если мы переберем одно за другим все химические вещества, отравляющие наше здоровье, нашу и наших детей жизнь, то вот так же окажется, что жизненной необходимости в них нет. Зато в освобождении от них воздуха, вод, земель, растений, животных, человека есть, как мы уже знаем, настоятельнейшая необходимость.

И тут возникает вполне резонный вопрос: почему это в Москве смогли отказаться от применения этилированного бензина, отказаться, учтите, без всякого ущерба, и скорее даже с выгодой, ведь любые добавки, как известно, стоят денег и — в масштабах московского транспорта — немалых, а вот в других городах, краях и областях, во всей нашей стране все еще не идут на это? Не хотят? Вряд ли. Инерция? Возможно, и она тоже. Но правильнее всего потому, что другого-то, неэтилированного бензина не поступает, да и того нехватка, так что бери что дают, а то и вовсе без транспорта останешься.

А нефтехимики неукоснительно соблюдают ГОСТ. Потому что он им выгоден — налаженное массовое производство перестраивать не так-то легко, да и без добавок бензин должен и стоить дешевле, а это даже и без хозрасчета и самофинансирования было неприемлемо, а при нынешних условиях — тем более.

Правда, недавно в печати промелькнуло сообщение, что ученые нашли новые нетоксичные антидетонационные добавки к бензину и тетраэтил свинца вполне может быть ими заменен. Но — новая беда. Добавки эти обходятся производству в пять раз дороже и технологию надо менять. Нет, не пойдут на смену технологии и удорожание бензина нефтехимики по доброй воле даже ради нашего с вами — и их собственного тоже — здоровья и жизни. Кошелек дороже, чем жизнь. Тем более — жизнь и здоровье еще неизвестно потеряешь ли, а кошелек-то — вот он! И — стыди их не стыди, увещевай не увещевай, а кошельком они не поступятся даже ради здоровья собственных детей, не то что наших с вами.

Как вы сами понимаете, нефтехимики здесь только первый подвернувшийся под руку пример и они вполне вправе на нас обидеться: «Тетраэтил свинца вовсе не самый худший из вредящих здоровью человека и природы веществ. Что же вы о них молчите?» А потому, что просто нет физических сил перечислить все 200 000 химических соединений. Но все, что мы говорим о тетраэтиле свинца, в полной мере относится к тем из них, которые поступают в воздух, пищу, воду, в самые разнообразные химические реагенты, которыми мы пользуемся в быту и на производстве, которые загрязняют землю и уничтожают или уродуют живущие на ней существа.

Нет уж — когда дело касается кошелька, тут никакие призывы и увещевания хоть чуточку облегчить его ради здоровья и жизни других не действуют. Поэтому учитывая создавшееся угрожающее, как мы видели, положение с загрязнением окружающей среды, учитывая опасность, угрожающую в будущем народу и человечеству в целом, пора от уговоров переходить к самым решительным мерам — полному запрету производства и какого-либо применения химических и других веществ, могущих вредно повлиять на здоровье человека и его потомства, если возможность их попадания в окружающую среду, пищу, предметы производственного и бытового назначения полностью не исключена — в законодательном порядке.

Словом, необходим, наряду с законом об охране окружающей среды, закон о защите человека.

Ново? Необычно? Не очень-то. В США давно уже действует нечто подобное — закон о фальсификации продуктов, а в 70-х годах принят закон о недопустимости применения в пищевых продуктах добавок, могущих вредно повлиять на здоровье человека. Куцые, ограниченные законы, мы согласны. Но ведь у нас и таких нет. А между тем:

«Наша продукция питания, и это ни для кого не секрет столько содержит химических веществ, что просто ужас — и все эти добавки, между прочим, утверждены» (Комсомольская правда, 1988, 10 июня) — это говорит старший научный сотрудник Института эпидемиологии и микробиологии имени Гамалеи АМН СССР, кандидат медицинских наук Л. А. Сысоева. И ей можно верить.

Но даже если и нет аналогов такого закона в мировой практике, это совсем не означает, что он не нужен и что его не следует вводить. В самом деле — что только и кого только не защищают наши законы. Перечислить даже затруднительно. И формально все они защищают человека или высшие человеческие ценности. Но вот когда касаешься конкретных явлений, оказывается, что все эти законы направлены скорее на защиту всего и вся от человека. Защиту же самого его они не предусматривают. В деле же ограждения здоровья людей от вредных воздействий, наносимых промышленностью и сельским хозяйством, вся защита возложена на органы Минздрава СССР, которые осуществляют свое право довольно своеобразно. Мы уже приводили указание Госагропрома СССР плодоовощным базам принимать овощи и картофель урожая 1987 года с содержанием нитратов, выше в 2–3 раза норм предельно допустимых концентраций. Разрешение на это выдал тогдашний заместитель главного государственного санитарного врача Минздрава СССР А. Заиченко. А спрашивается, какое он имел на это право — распоряжаться здоровьем десятков, да что там — сотен миллионов людей? Да никакого. В его обязанности входит следить за неукоснительным соблюдением предприятиями норм ПДК. В его права входит приостанавливать работу предприятий, нарушивших эти нормы. Но повышать эти научно обоснованные нормы, даже руководствуясь самыми наиблагими побуждениями, прав у него нет. Так же, как нет ни у какого другого, будь он на самом высоком посту, человека.

Ну а есть хоть какая-то гарантия, что в другой раз тот же Заиченко или еще кто-либо не повысит, благо сошло с рук, эти нормы в 5-10, а то и в 20 раз? А никакой. А понесет ли кто-то какую-то ответственность за это? Никакой.

Совсем небольшая терминологическая ошибка: Заиченко по должности отвечает за сохранение здоровья советских людей, а считает, что имеет право распоряжатъся им. Хочет — накормит нитратами. А захочет — и бутифосом.

«В 1985 году Прокуратура УзССР всерьез занялась «бутифосным делом», и лишь после ее энергичных требований бывший главный госсанврач СССР П. Н. Бургасов (ныне он на пенсии. — Авт.) исключил этот препарат из списка разрешенных. Было это в феврале 1986 года, и тут же его заместитель А. И. Заиченко развивает сколь бурную, столь и труднообъяснимую с точки зрения охраны здоровья деятельность.

Письмом от 26 февраля он сообщает Минздраву УзССР, что все-таки производство и применение бутифоса разрешается до 1988 года «по настоятельной просьбе Минхимпрома и Госагропрома СССР». Письмом от того же числа и, что удивительно, под тем же номером он разрешает Минхимпрому производство, а Госагропрому применение бутифоса…

Прокурору УзССР А. Б. Бутурлину пришлось самому обратить внимание Бургасова на противоречивость решений его ведомства. Бургасов в ответ сообщил, что аннулировал распоряжение своего заместителя и с 21 марта 1986 года бутифос запрещен окончательно и повсеместно…

Успокоительный ответ Бургасова был датирован 3 сентября, а уже 4-го в республику пришла телефонограмма, разрешающая применять бутифос как угодно и подписанная… Бургасовым» (Литературная газета, 1987, 7 янв.).

Напомним, что бутифос — тот самый дефолиант, который даже в самых малых дозах — буквально достаточно одной капли — порождает тяжелые отравления человеческого организма, заболевания гепатитом, снижает общие защитные реакции человека — его иммунитет — и обладает мутагенной активностью, а проще говоря, воздействует через плаценту на эмбрион, становится причиной смерти новорожденных, рождения уродов и умственно неполноценных детей. До протеста Прокуратуры УзССР он применялся на полях Узбекистана, Азербайджана и других хлопкосеющих республик свыше 20 лет, применялся, несмотря на то что тот же Минздрав СССР определил его как «высокотоксичный для теплокровных». То есть, по существу, спокойно наблюдали, как отравляются, заболевают, рождаются уродами люди все эти два десятка лет, и даже тогда, когда обратили на него внимание органы прокуратуры, и то сделали все, чтобы отстоять бутифос, а значит, и дальнейшее отравление им людей и дальнейшее увеличение порождаемых им уродов! Как мы знаем, и спустя два года после «битвы при бутифосе», в 1988 году его продолжали применять на полях страны.

Так вот охраняют здоровье людей работники Министерства здравоохранения — что же тогда требовать от работников промышленности, транспорта, сельского хозяйства? И не будет преувеличением сказать, что за эти годы десятки тысяч работников сельского хозяйства, горожан, школьников, молодых матерей, работавших на сборе хлопка — а в Среднеазиатских республиках на его сбор выгоняли буквально всех, от мала до велика, — пострадали от применения бутифоса.

Как вы думаете, случилось бы это, если бы применение токсичных, канцерогенных и прочих опасных для здоровья человека веществ было бы полностью и безусловно запрещено законом? Мог ли бы тот же Заиченко или кто другой одним росчерком пера превращать нормы ПДК в БДК — беспредельно допустимые нормы? Ведь по идее предельно допустимые концентрации потому так и названы, что превышение этого предела представляет реальную опасность для организма человека.

Тем более, что и сами нормы ПДК, утвержденные тем же Минздравом СССР, во многих случаях чрезвычайно завышены и даже неукоснительное соблюдение их приводит к непосредственной угрозе здоровью людей, к отравлениям и заболеваниям.

В ряде случаев это завышение норм обусловлено тем, что химические соединения проходят испытания на животных, организм которых более стоек и жизнеспособен, чем человеческий, или, в силу биохимической разности, по-иному реагирует.

«В ходе выполнения своей программы по оценке риска химических соединений для человека, — пишет заведующий отделом эпидемиологии и биостатистики Международного агентства по исследованию рака (МАИР) при Всемирной организации здравоохранения Калум С. Муир, — МАИР рассмотрело 164 широко используемых вещества. Из них 17 оказались канцерогенными для человека; из этих 17 веществ 14 вызывали рак у животных. Другими словами, при обычной проверке на животных три вещества не были бы выявлены».

Но чаще всего нормы ПДК завышены потому, что Минздрав СССР «входит в положение» бедных работников промышленности, которые в результате низкой технологической культуры производства или каких-либо иных «экстремальных условий» не могут выполнять научно обоснованные нормы. Так происходит, в частности, с нормами предельно допустимых выбросов автомобильных двигателей, которые у нас гораздо выше, чем в западноевропейских странах, почему наши автомобили и не пропускают в эти страны.

Но еще чаще даже и эти завышенные нормы ПДК разрешается превышать по так называемым «временно согласованным концентрациям» (ВСК) и «временно согласованным выбросам» (ВСВ), а поскольку, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное установление, вреднейшие выбросы с высокими концентрациями токсичных и канцерогенных — а то и мутагенных — веществ продолжаются десятилетиями и обходятся нам в сотни и тысячи искалеченных жизней, увеличения смертности людей.

Вот почему необходим жесткий и совершенно однозначный закон о полном запрете применения всех тех химических веществ, которые могут стать причиной заболеваний людей или их потомства.

Понятно, что в этом случае закон должен быть законом и не допускать никаких исключений и «временных согласований», по существу, уничтожающих его суть. Иначе он не стоит и той бумаги, на которой написан, — бумагу еще хоть как-то можно использовать на пользу людям. Неработающий же, несоблюдающийся закон не просто безвреден — он всегда служит прикрытием для всевозможных заиченков, пользующихся возможностью исправлять его в собственных целях и при этом ссылаться, что они поступают так не по букве, а по духу закона. И на этом наживать себе политический — да и материальный тоже! — капитал.

Не какие-нибудь, мол, бюрократы мы, чтобы слепо держаться за букву вопреки насущной необходимости, вызванной «создавшимися экстремальными условиями» или просто тяжелого положения с сырьем, оборудованием, материалами, рабочей силой и т. д. и т. п. И вертят законом что дышлом, с помощью «исключений» и «временных согласований».

Ох, как не просто нужны — необходимы нам бюрократы! Те что строжайшим образом, до буковки, соблюдают все установления закона. Ох как устали мы за все предыдущие годы от приоритета духа закона над буквой и связанным с ним свободным — как кому хочется, как кому выгодно толкованием этой буквы! По существу — с бесправием.

Нет и не может быть у закона духа и буквы по отдельности. Именно в букве и содержится его дух, выражается ею. И если буква вдруг нуждается в «исключениях» и «временных согласованиях», то, значит, эту букву настало время менять, значит, закон устарел и нуждается в пересмотре. Но это вовсе не в компетенции заиченков. Это прерогатива законодателя. А заиченки только могут вносить свои предложения по изменению той или иной буквы в связи с ее устарелостью^ тормозящей, мешающей — если это действительно так — развитию общества или его производительных сил. Но до тех пор пока закон не пересмотрен, пока не отменен — никто не имеет права «улучшать» его по собственному произволу. Каждый обязан соблюдать его буквально и безоговорочно — без всяких там «исключений».

А то посмотрите, до чего мы дошли. Есть у нас законы, которыми мы по праву гордимся — те же законы об охране природы. Заглядываем в закон и радуемся:

«Все воды (водные объекты) подлежат охране от загрязнения, засорения и истощения, которые могут причинить вред здоровью населения, а также повлечь уменьшение рыбных запасов, ухудшение условий водоснабжения и другие неблагоприятные явления вследствие изменения физических, химических, биологических свойств вод, снижения их способности к естественному очищению, нарушения гидрологического и гидрогеологического режима вод»(Основы водного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 37).

«Сброс в водные объекты производственных, бытовых и других видов отходов и отбросов запрещается»(там же, ст. 38).

А как оглянемся вокруг на все эти загаженные, отравленные промышленностью и молевым сплавом, пестицидами и минеральными удобрениями, перевернутые буквально вверх дном лесозаготовителями и строителями газо-, нефте- и прочих проводов, авто-, железно- и прочих дорожных трасс реки, гибнущие озера и моря, и отчаяние берет и хочется кричать: «Да есть ли у нас хоть какой-то закон, охраняющий бесценные богатства — артерии — нашей Родины?!»

Есть только исключения и временные согласования.

Ну, ладно — ненавидите вы природу, хоть это и невозможно понять, но хоть как-то объясняет все эти деяния. Но людей-то, людей, их детишек, за что же вы обрекаете их-то на мучения?

«Начиная с середины русла вода Амударьи практически непригодна для питья, не говоря уж о нижнем ее течении. Но ее пьют все, кто живет в Приаралье. Другой просто нет(курсив наш. — Авт.)» (Московские новости, 1988, 16 окт.).

А в воду эту стекают с полей пестициды, которых сыплют по 50 килограммов вместо положенных граммов на каждый приаральский пахотный гектар. В том числе — бутифос.

И воды не только Амударьи, но и Волги, и Дона, и Днепра — да что там перечислять, вовек не перечислишь, если погублен даже могучий Енисей, из которого уже нельзя на всем протяжении пить воду, есть рыбу (Труд, 1988, 2 марта). Легче назвать те реки, которые пока что сохранились (другое дело, что труднее их разыскать), но только потому, что нет на их берегах ни предприятий, ни пашен и заиченки с их «исключениями» до этих рек не добрались.

И земля, как мы знаем, отравляется, уничтожается эрозиями. Несмотря на замечательный закон, предусматривающий «уголовную или административную ответственность» виновных в «порче сельскохозяйственных и других земель, загрязнении их производственными и иными отходами и сточными водами»(Основы земельного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 50).

И воздух

И лес

И прочие произрастания земли

И животные

Словом, все составляющие организма биосферы подвергаются отравлению, порче, уничтожению, несмотря на существование законов, предусматривающих их охрану и сбережение.

И добро бы, если бы все это шло на пользу человеку. Вернее — не добро, но все же не так обидно, коли вызвано необходимостью, коли без этого человек не может обойтись. Срубить лес для постройки дома или производства той же бумаги — действие вполне оправданное необходимостью. Но когда из 400–600 кубометров срубленного на каждом гектаре леса берется всего 220–300, когда в результате варварской рубки уничтожается подрост, сама почва, лесные ручьи и речки, когда в результате производственных газовых и сточных выбросов на громадных площадях лес сохнет на корню, когда в результате сооружения водохранилищ затапливают миллионы кубометров ценнейшей древесины, утилизация которой могла бы сберечь от вырубки десятки и сотни тысяч гектаров леса, — это прямое и ничем не оправданное преступление.

Точно так же и во всем остальном. Нет никакой жизненной необходимости выбрасывать в воздух вреднейшие газы из заводских труб, сливать в воды рек, озер, морей неочищенные стоки. Есть только нежелание израсходовать средства на строительство и нормальную эксплуатацию в принципе существующих эффективных очистных установок и сооружений.

Нет никакой жизненной необходимости отравлять землю и воды ядохимикатами, нитратами, фосфатами в количествах, превышающих возможности и способности растений и микроорганизмов переработать их и обезвредить; создавать предпосылки для эрозии и опустынивания пахотных и пастбищных земель. Напротив, есть жизненная необходимость именно сберегать все эти самые высокие ценности. Но несмотря на требования закона, нет ни одного промышленного или сельскохозяйственного предприятия во всей стране, которое тем или иным образом, тем или иным способом не портило бы, не уничтожало, не отравляло без жизненной необходимости воздух, воду, землю.

В результате всем нам стало опасно

утолять голод

утолять жажду

дышать

Словом, отправлять самые наиважнейшие, без которых и сама жизнь невозможна, жизненные функции.

Согласитесь, нельзя жить в кругу постоянных и повседневных опасностей, от которых некуда деться, ибо мы не можем прекратить есть, пить, дышать, а Удовлетворение этих потребностей несет зловещую угрозу нашему здоровью, жизни нашей и наших детей.

Значит необходимо создать такие установления, которые полностью исключали бы возникновение даже предпосылок такой угрозы, такой опасности.

Особенно это необходимо в связи с перестройкой народного хозяйства страны. Переход на самоокупаемость и самофинансирование вызвал в коллективах предприятий промышленности и сельского хозяйства поиск путей повышения рентабельности своих предприятий, увеличения получаемых прибылей. Несомненно, что эти пути видятся коллективам в сокращении непроизводительных расходов, в том числе расходов на строительство и эксплуатацию очистных сооружений, от которых, как вы сами понимаете, доходов нет, одни только убытки. Расплодившиеся кооперативы, особенно те, что занимаются производством с использованием различных химических веществ, сжиганием угля, нефти и другого топлива, составляют немалое добавление к существующим загрязнениям окружающей среды. А арендаторы пахотных, пастбищных и других сельскохозяйственных угодий, животноводческих ферм и т. д. представляют серьезную угрозу в смысле истощения земли, отравления ее и произрастающих на ней продуктов питания большими дозами ядохимикатов, нитратами, фосфатами, стоками из помещений, где содержится много скота.

Существующие замечательные законы об охране окружающей среды, как мы знаем, чрезвычайно неэффективно защищают нас от всех этих угроз и опасностей, а точнее, вовсе не являются, как мы уже видели на примерах с нитратами, бутифосом и т. п., защитниками нашего здоровья от произвола всевозможных заиченков.

Беда в том, что вся замечательная преамбуальная категоричность любого из существующих ныне законов об охране природных ресурсов, сводится на нет последующими конкретизирующими статьями, по существу, отдающими законодательные прерогативы в руки исполнительных органов, а фактически отдельных лиц, их руководителей.

Так, водное законодательство вроде бы и безусловно запрещает «сброс в водные объекты производственных, бытовых и других видов отходов и отбросов» (ст. 38), но в то же время и безусловно разрешает «пользование водными объектами для сброса промышленных, коммунально-бытовых, дренажных и других сточных вод… с разрешения органов по регулированию использования и охране вод после согласования с органами, осуществляющими государственный санитарный надзор, охрану рыбных запасов и другими заинтересованными органами».

А чего нам ждать от «органов по регулированию», то бишь в данном случае от Министерства мелиорации и водного хозяйства СССР, мы можем судить по истинно наполеоновской фразе одного из бывших руководителей этого министерства. Уж если П. А. Поладзаде может запросто обречь на гибель целое море, то что стоит ему и его подчиненным погубить сотню-другую рек и озер? Тем более, как мы тоже знаем, что органами, «осуществляющими государственный санитарный надзор», с которыми обязан согласовать Минводхоз вопросы сброса в ту или иную реку или озеро отходов производства и вредных стоков, ведает (и возглавляет) кто-либо подобный А. И. Заиченко, который столь доблестно и долго отстаивал применение бутифоса на полях Среднеазиатских и других республик и не менее запросто увеличил в 2–3 раза нормативы предельно допустимых концентраций нитратов в урожае 1987 года!

И дело здесь не в тех или иных именах, не в тех или иных людях. Сам закон должен быть категоричен, не допускать, чтобы его установлениями вертели как дышлом все кому не лень — поладзаде и заиченки не только всесоюзных, но и республиканских, областных, районных масштабов. Ведь это они на местах дают разрешения убивать, убивать, убивать все — воды, воздух, землю в конечном счете — людей.

И надеяться на то, что каждый из сотен и тысяч больших и малых руководителей проявит добрую волю вопреки всем давлениям, которые на него оказывают «сверху», и всем личным соображениям, которые диктуют ему дать разрешение на загрязнение вод, воздуха, земель, по меньшей мере наивно. Значит их необходимо ставить в такие рамки, при которых любое из этих разрешений автоматически становится преступлением.

Не сомневаемся, что это положение и для них самих окажется благом. Что тому же Заиченко так уж захотелось травить население страны нитратами? Уверены, что нет. Просто попал он в крайне неприятную ситуацию. Дождливое и холодное лето 1987 года задержало созревание урожая. А поскольку еще и неумеренно высыпанные на поля нитраты сдержали синтез в растениях белков, жиров, крахмала и других Сахаров, то к моменту уборки они не смогли набрать сил для удаления из своих тканей вредных и для самих растений, и для питающихся ими животных и людей нитратов. В стране создалась действительно «экстремальная ситуация» — наибольшая часть продуктов питания оказалась непригодной для пищи, если соблюдать установленные нормы ПДК нитратов. Не принимать у колхозов-совхозов? А кушать что? И при той нехватке продуктов питания, которая существует у нас в стране, А. Заиченко выбрал, как он, несомненно, искренне считает, наилучшее решение. На его взгляд, единственно правильное — увеличить нормы ПДК.

И беда-то вся в том, что наше сельскохозяйственное производство из года в год, из десятилетия в десятилетие находится в «экстремальной ситуации». По меньшей мере последние три десятка лет (до того нас и этим не удостаивали) сводки об урожае в стране начинаются словами «несмотря на тяжелые погодные условия» (это, когда урожай, можно сказать, сносный) и «в связи с тяжелыми погодными условиями» (это, когда урожай ни к черту). И подобные фразы всегда у всех неспециалистов сельского хозяйства вызывают резонное недоумение: как же так? В США, Аргентине, Австралии или близкой к нам по климату умеренной полосе Канады все собирают такой урожай, которого и самим им хватает, и нам еще продают — до 50 миллионов тонн одних только зерновых приходится нам закупать, не говоря уж о сахаре, которые поставляет нам не только Куба, но и вовсе вроде с очень даже несахарным климатом и землей Финляндия… Что погода, что ли, на всем протяжении этих десятилетий в той же Канаде или США такая уж распрекрасная? Да нет, вроде бы. То и дело по телевизору показывают и в газетах сообщают о сильнейших ураганах и наводнениях, о снегопадах, заваливших плодородные поля южных штатов, и прочих стихийных бедствиях.

Словом, ссылки на «экстремальную ситуацию» всегда, по-видимому, будут в нашем сельском хозяйстве. И заиченкам ничего не останется делать, как выдавать разрешение кормить нас отравой. И единственный выход из этого исхода, как говаривали Ильф и Петров отобрать у них у всех возможность давать разрешение на отравление чего и кого бы то ни было.

Пути выхода из той или иной экстремальной ситуации в стране должен искать народ этой страны или, во всяком случае, его доверенные представители. Но никак не единолично заиченки.

Та же ситуация с урожаем 1987 года была ясна по меньшей мере за месяц до того, как стал он поступать в закрома. И достаточно всего 3–5 дней, чтобы созвать экстренную сессию Верховного Совета СССР и силами народных депутатов решить, каким должен быть выход из создавшегося экстремального положения — согласен ли народ есть отравленную нитратами пищу или, может быть, стоит принять экстраординарные меры — закупить продукты в других странах. И что не менее важно — поставить и самих виновников этой экстремальной ситуации перед лицом народных представителей и строго спросить с них за эту вину.

Тогда, глядишь, и «тяжелых погодных условий» не стало бы. Ибо и территория нашей страны, равная территориям Китая, Индии и США вместе взятым, и разнообразие климатических поясов, вмещающих климаты и Канады, и США, и Австралии, позволяют получать, несмотря на тяжелые погодные условия в отдельные годы в отдельных регионах, вполне устойчивые урожаи в целом по стране.

Словом, как уже говорилось, — закон должен быть законом. И любое его изменение должно свершаться законодателем — народом — путем ли плебисцитов или в результате обсуждения его представителями народа — депутатами Советов.

Понятно, что принятие новых законов об охране природы (или соответствующих поправок к старым). Должно происходить на базе предварительного всенародного обсуждения. В том числе и норм ПДК. В них существует немало спорного, а то и просто неприемлемого. Все дело в том, что приняты они под жестким давлением, если не при прямой рекомендации, работников тех и иных отраслей промышленности, имевших и в этом вопросе приоритетное мнение в недавно прошедшие годы.

Вот, скажем, как быть с нормативами ПДК на химические аллергены? Ни в одной высокоразвитой стране их нет, аллергены безусловно запрещены. Это имеет свой резон — достаточно иной раз самой микроскопической частицы аллергена, чтобы восприимчивый к нему человек мгновенно получил отек гортани, легких и прочих внутренних органов, из-за которого наступает практически мгновенная смерть. И подобных сомнений и протестов по поводу нормативов ПДК у медиков и биологов накопилось предостаточно. И решать их надо не на уровне тех, кто имеет более весомое слово, а на уровне тех, кто имеет наиболее весомые доказательства своей — и объективной! — правоты.

Вообще существование ПДК возводит в норму загрязнение окружающей среды. И даже если каждая из ПДК и не является сравнительно вредной, то все вместе они образуют то самое угрожающее природе и жизни положение, о котором мы говорили выше. Поэтому ПДК должны в конце концов стать исключением — ведь они, что бы там ни говорили и ни думали, все-таки предельно допустимые нормы. Нормой должно по закону стать именно экологически чистое производство — промышленное ли, транспортное, горное или сельскохозяйственное. А чтобы предприятиям было выгодно стать таким, на наш взгляд, необходимо ввести, наряду с полным запретом превышения норм ПДК и ПДВ, налог на восстановление природных ресурсов — с тех, кто продолжает сбрасывать загрязненные отходы производства, не превышающие предельно допустимые нормы. Причем налог этот должен быть достаточно высоким, во всяком случае в сумме своей за определенный период превышать стоимость строительства и эксплуатации очистных установок и сооружений. И соответственно, если в выбросах производства концентрация вредных веществ составляет, скажем, половину установленной нормы ПДК, то и налог можно снизить наполовину — стимулируя тем неуклонное снижение загрязнений окружающей среды.

Подобная же система должна существовать и в сельскохозяйственном производстве. Нормой должно стать выращивание растений и животных в нормальных биологических условиях. Продукты, выращенные с применением ядохимикатов и минеральных удобрений, химических и так называемых «биологических» искусственных стимуляторов роста, должны окупаться по значительно более низким ценам, нежели «чистые» — выращенные без какого бы то ни было участия химикатов.

Для сведения «агрономов по образованию», не мыслящих сегодня какое бы то ни было сельскохозяйственное производство без применения ядохимикатов, минеральных удобрений и искусственных стимуляторов роста:

в 1985 году в США существовало более 20 тысяч ферм, на которых исключено всякое применение не только пестицидов, но и минеральных удобрений. 1400 хозяйств в ФРГ перешли на систему «биологического земледелия». В Муромцевском районе Омской области все 16 хозяйств отказались от применения гербицидов и пестицидов, средний урожай у них составил 22 центнера с гектара — это выше среднего по области. Широко известен многолетний успешный опыт работы без ядохимикатов, за который ратует Т. Мальцев. Этот же принцип использует и Полтавская область, добившаяся в последние годы весьма впечатляющих результатов.

И уж, конечно, не должны допускаться в продажу продукты с содержанием каких бы то ни было ядохимикатов, нитратов и биостимуляторов — того же паприна — даже в нормах ПДК. Ибо никто не может точно сказать, как это содержание отзовется впоследствии — и на здоровье живущих людей, и на тех в особенности, кому еще только предстоит родиться. А если нет гарантий их полной безвредности для человека (тесты и эксперименты на животных дают только приблизительную картину), то, как вы сами понимаете, рисковать здоровьем, самой жизнью людей бесчеловечно.

Понятно, повсеместный отказ от применения ядохимикатов и сокращение потребления минеральных удобрений создаст известные проблемы. Например, что делать с непомерно разросшимися заводами по их производству и не менее разросшейся организацией «Союзсельхозхимия»? Думается, что заводам можно будет поручить выпуск иной, менее ядовитой и более необходимой людям, стране в целом продукции, скажем, стройматериалов, того же цемента или химических товаров бытового назначения, которых так недостает сегодня населению страны. А «Союзсельхозхимию» можно будет сократить и вовсе без всякого ущерба для экономики — основные ее рабочие кадры живут в сельской местности, где нужда в водителях, грузчиках и прочих работниках велика.

Опасность, что в результате повсеместного исключения применения ядохимикатов массово расплодятся насекомые-вредители, может быть устранена созданием на базе существующих подразделений «Союзсельхозхимии» небольших межобластных «отрядов быстрого реагирования» — техники для их перемещения и работы сегодня слишком уж предостаточно.

Мудрость закона как раз и заключается в том, что он не только запрещает то или иное противоправное деяние, но и ставит нарушителей его установлений в заведомо невыгодные условия.

Думается, что должна стать более жесткой и сама система наказаний за нарушение законов об охране природы и здоровья людей. Существующие сегодня меры наказания скорее способствуют росту правонарушений в этом смысле, нежели препятствуют их возникновению.

Прежде всего они несправедливы. Нарушают закон, уничтожают природные ресурсы, наносят вред здоровью населения отдельные лица, пусть группа лиц, собравшихся в трудовой коллектив, а наказывается общество в целом — мы с вами, ни в чем не повинные, да еще и страдающие от этих загрязнений. Тот же Череповецкий металлургический комбинат, оштрафованный на 20 миллионов рублей за залповый сброс неочищенных стоков в Шексну и Рыбинское водохранилище, не почесался от столь незначительного для него укуса. Даже переход на самоокупаемость и самофинансирование, которые предусматривают штрафы из прибылей предприятий — из фондов социально-культурного развития, едва ли даст ощутимые результаты. Что стоит в этих условиях предприятию за счет повышения договорных цен на свою продукцию возместить, да еще с лихвой, свои убытки от штрафа? И таким образом опять же заставить платить нас за то, что оно нарушило закон!

Но даже если эти штрафы будут выплачены и за счет прибылей предприятия, все равно такое положение остается по-прежнему несправедливым. Ибо в условиях современного производства, когда на предприятиях работают десятки тысяч человек, полагать, что все они должны иметь представление и нести ответственность за очистку промышленных сбросов, по меньшей мере наивно. (Глупым это не назовешь, поскольку финт, позволяющий переложить ответственность и наказание с истинных виновников на шею обществу или трудовому коллективу, отнюдь не глуп.) Это все равно, что перелагать ответственность за состояние и аварию канализационных или водопроводных труб многоэтажного жилого дома на самих жильцов этого дома, а не на техника-смотрителя или сантехников.

Наказание истинных виновников — в подавляющем случае мизерный, в сравнении с действительным ущербом, штраф или выговор — столь для них незначительно, что они воспринимают его с нескрываемым благодушием, а иной раз и с сарказмом. «Жаль, что он написан не на туалетной бумаге», — вздохнул один из руководителей, прочтя приказ о вынесении ему очередного выговора «за необеспечение нормальной работы очистных сооружений».

По существующему положению «Об административной ответственности за нарушение законодательства» об охране окружающей природной среды штраф с должностного лица назначается в размерах до 100 рублей. На самом деле он, как показывают специальные исследования, в среднем не превышают и 10 рублей.

Но даже если врачи СЭС и отважатся наказать того или иного руководителя несколько ощутимей — на 50-100 рублей, ему отнюдь не изменяет благодушие: «Плачу не глядя», — говорит он, ибо хорошо знает, что штраф этот ему возместит вдвое-втрое премиями вышестоящее ведомство.

Вот почему на Череповецком металлургическом комбинате всего несколько месяцев спустя после присуждения уплаты двадцатимиллионного штрафа был произведен повторный залповый сброс. Вот почему залпы за залпами производят предприятия в реки и озера, в моря и воздух по всей стране, словно салютуя на наших похоронах.

А, может быть, стоит перевести и эту систему на самоокупаемость и самофинансирование в духе времени? Пусть не все 20 миллионов, пусть хоть 10 процентов от ущерба платят из собственного кармана истинные виновники этих залповых сбросов — те, кто по должности отвечает за строительство и эксплуатацию очистных установок и сооружений. Ну да, 2-х миллионов они, даже все вместе взятые, не наскребут, даже если продадут последние штаны. Но ведь можно сразу и не требовать. Уверяем вас, если они будут знать, что им придется по исполнительному листу выплачивать — в связи с огромностью суммы — всю жизнь по 50 процентов своей зарплаты или пенсии, какими бы они ни были, это не то что сократит, вовсе прекратит все, даже самые на сегодняшний день, казалось бы, неизбежные аварийные сбросы.

Жестоко? Да. Но не более жестоко, чем заключать в исправительные заведения сроком на 5 лет по ст. 223 Уголовного кодекса РСФСР и соответствующих статей УК других союзных республик. На это не решаются сейчас правоохранительные органы и, на наш взгляд, правильно делают: мало проку обществу от того, что ценный руководитель крупного — да хоть бы и мелкого! — предприятия станет вкалывать киркой и лопатой в местах не столь отдаленных. Его опыт и энергия должны в полной мере служить обществу. Но это в общем-то правильное положение и создает атмосферу полной безнаказанности для нарушителей закона об охране окружающей природной среды. И увеличивает количество экологических преступлений.

Только неотвратимость, неизбежность наказания создает предпосылки для предотвращения преступлений. Понятно, что такая мера наказания должна предусматриваться за все без каких бы то ни было исключений экологические преступления, наносящие ущерб природным ресурсам, и ко всем без исключения участникам этих преступлений: не только руководитель, пославший, скажем, бульдозериста исковеркать таежную речку, но и бульдозерист, исполняющий преступную волю пославшего его, должен нести полную ответственность за совершенное им преступление.

Какими бы ни были хорошими законы, все они нуждаются в строжайшем и эффективном контроле за их исполнением. К сожалению, у нас это дело организовано из рук вон плохо. И даже не потому, что производство у нас имеет приоритет над всеми природоохранными мерами (хотя и в этом тоже), и не потому, что чаще всего контролирующие органы «входят в трудное положение» тех или иных предприятий и не наказывают за явные нарушения даже слишком либерального закона, а прилагают все силы, чтобы как можно выше поднять нормы предельно допустимых концентраций и выбросов путем «временно согласованных» — конечно же, выгодных предприятиям — норм и различных «исключений» (хотя и это плодит и размножает нарушителей), а в принципиальном подходе к выбору контролеров. Наивно полагаться на знания специалистами тех или иных отраслей народного хозяйства всех бед той или иной из составляющих биосферы, эксплуатацией ресурсов которой они занимаются. Знать-то они знают — этого у них не отнимешь. Но зато и ловко скрывают эти знания и идут иной раз на прямые подлоги, когда сиюминутная экономическая выгода вступает в противоречие с природоохранной деятельностью.

Потому и получается, что, скажем, Минрыбхоз, на рыбоохранную инспекцию которого возложен контроль за сохранением запасов рыбы, без каких бы то ни было колебаний отдает указания своим рыболовецким судам свободно черпать рыбу, идущую на нерест, сотнями тысяч тонн вылавливать молодь, ловить рыбу в местах запретных и заповедных нерестилищах, — словом, вовсю изводить рыбные запасы ради перевыполнения сегодняшних планов. Минводхоз губит реки и моря, Мин лесхоз с олимпийским спокойствием выдает разрешения на варварскую выборочную рубку ценнейших кедровников Сибири и Дальнего Востока, хотя именно этим ведомствам вменено в обязанность следить за сохранностью вод и лесов. Перечень можно бы было продолжить, но зачем? Принцип и так ясен. Это все равно, что поставить лису охранять курятник. И специалист она по курам великий, и все лазейки в курятник знает — ей ли не печься о благоденствии и процветании кур?

И знаете, как лису нельзя в общем-то обвинять за то, что она слопала всех кур — по самому своему характеру она должна это сделать, так и министерства и ведомства в принципе не виновны в том, что интересы охраны переданных их ведению угодий они предают в угоду экономическим интересам. Ибо с них требуют прежде всего — и Госплан, и мы с вами — повседневного увеличения поставок той же рыбы, лесных «даров природы» — все для удовлетворения наших с вами растущих потребностей. О, они просто-напросто не могут не исполнять эти требования — это их основная обязанность. Охрана же природных ресурсов в данном случае — обязанность второстепенная для них, и они так к ней, естественно, и относятся.

Иное дело, как они, какими средствами соблюдают свои и наши с вами экономические интересы. Не может не вызывать негодования тот факт, что производится это ценою бесполезной и необратимой гибели всевозможных природных ресурсов — от молоди рыбы и лесного подроста до самих лесов, рек, озер и морей. Но это опять же издержки принципа «лисы и курятника» — полная бесконтрольность. Ибо то, что сегодня называется «контролем», не более чем констатация уже свершившегося экологического преступления. За несколько предыдущих десятилетий вдруг исчезла черноморская кефаль, азовская и охотская сельдь, исчезли кедровники, исчезает Балхаш, реки Аму- и Сырдарья вместе с Аралом и прочие, огромные по своим объемам и ценности природные ресурсы. Это у нас и называется «контролем», и мы начинаем «принимать меры» — влеплять выговоры, а то и снимать с высоких и низких постов больших и малых руководителей «повинных в…». А толку что? Исчезнувшего уже не вернешь. И новый руководитель опять же становится перед той же самой альтернативой и решает ее, конечно же, так же, как и его «повинный в…» предшественник. И снова мы констатируем факт, снова влепляем выговоры, снова снимаем и ставим новых руководителей…

На колу мочало, начинай сказку сначала.

Разорвать этот порочный мочальный круг можно только организацией постоянного, повседневного, стороннего независимого от производственников контроля за деятельностью предприятий, ведомств и министерств, эксплуатирующих природные ресурсы или воздействующих каким-то иным образом (скажем, загрязнением) на природную среду.

Когда в январе 1988 года вышло постановление об образовании Государственного комитета СССР по охране природы, все, кто понимал, что существующее положение в конце концов приведет к уничтожению не только природных богатств, но и людей, обрадовались: наконец-то, наконец-то, наконец созданы условия для действительного и действенного контроля за состоянием окружающей среды и пресечения экологических преступлений. Да как же не радоваться, если в постановлении прямо говорилось:

«Установить, что Государственный комитет СССР охране природы является центральным органом государственного управления в области охраны при-поды и использования природных ресурсов и наряду с Советами Министров союзных республик несет всю полноту ответственности за охрану природы, организацию рационального использования и воспроизводство природных ресурсов в стране. В этих целях Комитет наделяется соответствующими правами и полномочиями».

«В связи с образованием Государственного комитета СССР по охране природы и возложением на него функций государственного управления и контроля в области охраны природы и природопользования, которые осуществляются в настоящее время другими министерствами и ведомствами, признать целесообразным передать в ведение этого Комитета:

из Госагропрома СССР — осуществление государственного контроля за использованием и охраной земель и животного мира, включая контроль за правильным ведением охотничьего хозяйства и заповедным делом, ведение Государственного кадастра и Красной книги СССР;

из Министерства мелиорации и водного хозяйства СССР — осуществление государственного контроля за использованием и охраной вод и выполнение других функций, связанных с организацией охраны и рационального использования водных ресурсов;

из Министерства геологии СССР — осуществление государственного контроля за охраной подземных вод от истощения и загрязнения, сохранив з'а этим Министерством проведение гидрогеологических исследований, в том числе разработку постоянно действующих гидродинамических моделей основных регионов страны с целью управления ресурсами подземных вод;

из Государственного комитета СССР по гидрометеорологии — осуществление государственного контроля за охраной атмосферного воздуха и выполнение других функций, связанных с организацией охраны и регулированием использования воздушного бассейна, сохранив за этим Комитетом функции наблюдения за загрязнением среды и его последствиями; из Государственного комитета СССР по лесному хозяйству — осуществление государственного контроля за ведением лесного хозяйства и рациональным использованием лесов;

из Министерства рыбного хозяйства СССР — осуществление государственного контроля за охраной и использованием рыбных запасов, водных животных и растений во внутренних водоемах и территориальных водах СССР, а также на континентальном шельфе и в экономической зоне СССР».

Об этом можно было только мечтать. И вот мечты стали явью. И обрадовались те, кто видел угрожающее положение, и воспряли духом те, кто по должности обязан был охранять природные ресурсы, но по ведомственной принадлежности не мог этого делать. Среди них ведь тоже есть немало настоящих бойцов за сохранение и преумножение всего, что необходимо для нормальной жизни людей. И до постановления они героически бились за это.

«Пять лет держали в Охотском море запрет на лов почти исчезнувшей от жадного и непродуманного промысла сельди. И вот одна из первых путин…

В Охотское море пришло 70 судов объединения «Дальрыба». Промысел начался, а через несколько дней вылетевший в район лова начальник «Охотскрыбвода» его запретил. ЧП! Лишить работы целый флот — такого примера в Минрыбхозе вспомнить не могли.

Почему А. Пынько (начальник «Охотскрыбвода». -Авт.) пошел на этот шаг? Да можно ли было терпеть, когда добытчики, выполняя план, ловили сельдь, а потом, случалось, опорожняли сети обратно в море. Шансов выжить у десятков и десятков тонн «осушенной» рыбы не оставалось. Ловить в «Дальрыбе» было кому, перерабатывать — нет. Позже появились цифры: к примеру, промысел был обеспечен рефрижераторными судами лишь на 51 процент.

21 октября Пынько закрыл промысел.

23 октября тогдашний министр рыбного хозяйства СССР Н. И. Котляр срочной телеграммой это решение отменил» (Московские новости, 1988, 14 февр.).

Понятно, что таким, как Пынько, не побоявшимся вступить в бой с самим министром, которому он подчинен (и, кстати, бой этот выигравшим — 40 судов все же сняли с промысла, оставив только те, у которых приемка ценной рыбы была обеспечена рефрижераторными и перерабатывающими мощностями), новое постановление придало и новые силы.

Но. Случилось абсолютно непонятное, если применять только здравый смысл и не принимать во внимание что постановление это, связывающее беспредельную свободу министерств и ведомств в обращении с природными ресурсами, пришлось им ох как не по нутру и они пытаются сделать все, чтобы свести его на нет.

И знаете — делают.

«У многих сейчас невольно стало складываться мнение, — пишут инспектора рыбоохраны бассейнового управления «Камчатрыбвод» в «Правде» (1988, 14 марта), — что мы не только не выйдем из ведомственной зависимости от Минрыбхоза СССР, но и вообще потеряем свои прежние права по охране ресурсов и регулированию промысла. К слову сказать, права и без того мизерные».

Но это, так сказать, частное мнение, хоть и имеет достаточно серьезные основания: Минрыбхоз СССР в самый разгар перестройки природоохранной деятельности в стране затеял реорганизацию своей рыб-инспекции с целью сделать ее более ручной и исключить повторения неприятностей со строптивцами типа А. Пынько.

Гораздо тревожнее следующий факт. Уже только три месяца спустя после выхода столь обнадеживающего всех постановления вдруг как гром среди ясного неба появляется новое решение: осуществить четкое разделение функций по контролю за единым государственным лесным фондом страны и по его хозяйственному использованию. С этой целью намечено образовать союзно-республиканский Государственный комитет СССР по лесу (Госкомлес СССР) и союзно-республиканское Министерство лесной промышленности СССР (Минлеспром СССР) на базе существующих органов управления.

Тут уж самые светлые умы пришли в недоумение и самые радужные энтузиасты сникли. Потому что великолепная и единственно верная идея — передать все контрольные и распорядительные функции всем природным комплексом страны и его ресурсами единому органу — Госкомприроде СССР данным решением, по существу, сводится на нет. Ибо природа, как нам уже известно, едина, и как только из этого единства вычленяется какая-то часть, рушится весь ее комплекс. То же самое и с контролем и управлением природными ресурсами. Госкомлес отвечает, значит, за лес. А за зверье в лесу кто отвечать будет? Опять Главохота или появится какой-нибудь Госкомзверь? А за речки лесные и таежные? А за болота? А за нерестилища в реках? Госкомвод, Госкомболото, Госкомрыба? А если их не будет, что станется со зверьем, с реками, болотами, рыбой? А вот что:

«По нерестовой реке сверху шли, как танки-амфибии, огромные японские лесовозы и волокли за собой длинные хвосты кедровых хлыстов. Шли, обрушивая берега, подымая донную гальку, превращая родниковое чистое нерестилище в грязевой поток. Вот она трелевочная дорога!.. Зачем прокладывать лежневки? Зачем тратить на это время? Когда можно просто и «дешево» возить лес по днищу реки: слава богу, река неглубокая, днище ее твердое (ведь горная река!)… И никаких тебе хлопот… А что гибнет нерестилище, что исчезла рыба, искалечена тайга… Наплевать. Ведь за это министерство не отвечает» (Лит. газ., 1987, 10 июня).

«…лесопользователи обязаны:

наиболее полно и рационально использовать переданные им лесосеки, лесонасаждения, отведенные под подсочку, лесные сенокосы и другие лесные угодья;

не оставлять недорубов (начатых рубкой лесосек), а также заготовленной древесины на местах рубок и в лесу после истечения сроков ее заготовки и вывозки, устанавливаемых Правилами отпуска древесины на корню в лесах СССР;

вести работы способами, не допускающими возникновения эрозии почв, исключающими или ограничивающими отрицательное воздействие лесных пользований на состояние и воспроизводство лесов, а также на состояние водоемов и других природных объектов…»(Основы лесного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 34).

Да, да, Министерство лесного хозяйства, а позже Госкомлесхоз СССР так и не ответили ни разу за все эти гибели, исчезновения, калечения. А кто привлечет их к ответственности, не сами ли себя? Охрана леса стала для них десятистепенным делом.

«Госкомлесхоз СССР получает от Госплана СССР в возрастающем объеме задания на промышленную заготовку леса (выделено нами. — Авт.), то есть выполняет несвойственные ему функции лесозаготовителя. Значительная переориентация хозяйственной деятельности за последние 10–15 лет привела к тому, что предприятия Госкомлесхоза СССР заметно снизили уровень выполнения своих прямых обязанностей по ведению лесного хозяйства, восстановлению лесов, их охране от пожаров. Занимаясь в больших объемах промышленными рубками и практически бесконтрольно распоряжаясь лесосечным фондом, они, по сути, потеряли возможность осуществлять на должном уровне государственный контроль за рациональным использованием лесов. Особенно остро это сказалось на ведении лесного хозяйства в многолесных районах страны, где потребность в лесовосстановительных работах в связи с большим объемом рубок чрезвычайно велика, а уровень лесохозяйственного производства и обеспеченность трудовыми ресурсами крайне низки» (Правда, 1988, 7 марта).

И если так он выполняет свои прямые обязанности по охране и восстановлению лесов — просто-напросто сводит, запустошает их, то что же ожидать от Госкомлесхоза зверью, речкам, рыбе — всему тому, за что он вовсе не несет никакой ответственности? Что — мы уже знаем: уничтожения.

И от того, что Госкомлесхоз, согласно выше приведенному решению, соскоблит на своей вывеске три последних буквы, ничего не изменится. Все та же лиса охраняет изрядно опустошенный курятник. Все то же мочало мотается на колу.

Так что же, ставить в каждом лесхозе страны, на каждой лесосечной делянке еще и по контролеру Госкомприроды СССР? Не слишком ли накладно будет? И где их столько взять? Да и толку от них не будет никакого. Ибо не они, а лесхозы по вышеприведенному решению остаются хозяевами в лесу. А хозяин этот — что хотит, то и воротит, как мы уже убедились.

Еще большую тревогу вызывает и то, что, согласно тому же решению, «основным звеном в лесном хозяйстве и лесной промышленности должны стать постоянно действующие и комплексные лесные предприятия (объединения)».

Мы вовсе не собираемся ни разбирать, ни вмешиваться в организационную структуру и чисто производственные дела Минлеспрома. Его право строить структуру своих подразделений так, как оно считает нужным. Но вся беда в том, что комплексные эти лесохозяйственно-промышленные объединения предлагается сделать полным и, по существу, совершенно бесконтрольным хозяином в лесу. Сама идея просто замечательна, впрочем, как и все подобные идеи. Постоянно действующие лесхозпромобъединения получают в дар огромные площади лесов навечно и в полное свое распоряжение. Само и сводит лес, само и сажает, и выращивает новый, который впоследствии- через 100 лет! — будет снова сводить. Так рубка леса и лесовозобновление объединяются в одних хозяйских руках и по идее этот хозяин должен сегодня, сейчас неусыпно и трогательно заботиться о том, что он будет рубить в 2090-х годах. Идиллия, да и ТОЛЕКО!

Идея не нова. И взята она из феодальных времен и представлений о добром сюзерене, который печется о благе ближних не только потому, что он добр сам по себе, но и оттого, что не может не думать о своих собственных наследниках, судьбе и благосостоянии потомков своего рода и потому обязан вести себя благонравно и преумножать богатство своих подданных и подвластных ему территорий в расчете на то, что на этой основе его род достигнет высочайшего расцвета века спустя после его нынешней жизни.

Не будем вдаваться в подробности, как именно осуществлялась эта идея в феодальные времена. Об этом известно всем достаточно хорошо. Да и как эта идея срабатывала и срабатывает в социалистические времена тоже хорошо известно.

Было уже, было и это — леспромхозы и лесокомбинаты — прообраз объединений по той же самой идиллической картинке уже были полными хозяевами в лесу и так пеклись о лесовозобновлении, что пришлось создавать лесхозы и Министерство лесного хозяйства, только бы совсем не запустошить леса страны. Лесопромышленные предприятия и до сего дня по идее обязаны крайне бережно относиться к лесным богатствам и заботиться о лесовосстановлении. По идее. А на практике? Вот что отмечалось на совместном заседании Комиссий по промышленности и Комиссий по охране природы и рациональному использованию природных ресурсов Совета Союза и Совета Национальностей Верховного Совета СССР, рассматривавших вопросы о том, как соблюдает требования экономики и лесного законодательства Минлесбумром СССР:

«В отрасли сложилось положение, с которым нельзя больше мириться. С одной стороны, здесь длительное время не выполняются планы производства важнейших видов продукции, с другой — ценнейшее сырье плохо перерабатывается, а то и просто направляется в отвал или сжигается. На заседании с тревогой отмечалось, что в прошлой пятилетке на лесосеках было оставлено около 14,5 миллионов кубометров недорубов и почти 6 миллионов кубометров заготовленной древесины. Уничтожен подрост на площади 200 тысяч гектаров, не очищено от порубочных остатков свыше 530 тысяч гектаров лесосек. Не налажен полный учет древесных отходов, а из тех 60 миллионов кубометров, которые учтены, в производство вовлекается лишь немногим больше половины». Считать, что те, кто сегодня выполняет свои прямые обязанности из рук вон плохо, наносят экономический ущерб не только стране, обществу, нам с вами, но и самим себе (6 млн. кубометров уже заготовленной, но не вывезенной древесины стоит по меньшей мере 150 млн. рублей, недополученных Минлесбумпромом), вдруг начнет заботиться о том, что и выгоды никакой не приносит — одни только затраты средств, оборудования и человеческого труда — и даст отдачу через 100 лет, это значит быть действительно неисправимым, по меньшей мере наивным идеалистом. Да даже если они вдруг по щучьему веленью, по чьему-то там хотенью волшебным образом преобразятся и начнут печься о посадках и вообще лесовозобновлении, это нанесет еще больший экономический и экологический ущерб стране.

Ибо цифры потерь, приведенные на заседании Комиссий Верховного Совета СССР в этом случае для следующей пятилетки возрастут по меньшей мере вдвое-втрое. Потому что лесозаготовители не вывозят заготовленную древесину и оставляют недорубы оттого, что в нынешних леспромхозах катастрофически не хватает рабочих рук. И отвлечение этих рук на лесопосадки и уход за ними — а это в основном именно ручная работа — непременно сказалось бы на лесозаготовках и поставке стране древесины самым наиотрицательнейшим образом.

Но волшебных щук нынче нет, даже простых уже давным-давно почти начисто извели, в том числе и лесозаготовители своими бульдозерами и танками-лесовозами. И ни сами лесозаготовители, ни кто-либо еще не пойдет на подрыв экономики. И потому нарисованная идиллическая картинка в реальности даже не через 100, а не более чем через 30 лет перевернется своей обратной, чистой, стороной и станет самым точным символом тех мест, на которых некогда шумели вековые боры и тайга.

Все дело в конечных целях. Если мы преследуем цель обрить нашу землю наголо, то упомянутое решение будет наилучшим образом способствовать ее достижению. Если же мы ставим цель брать от леса все что можно, оставляя его на вечные времена в экологической сохранности, то ни в коем случае нельзя создавать такое положение, при котором бы лесозаготовители и лесхозы в нынешнем их виде чувствовали себя полными, безраздельными и бесконтрольными хозяевами леса.

Все как-то не могут взять в толк, что цели у лесозаготовителей (к которым ныне вполне можно причислить и работников лесхозов) и лесной охраны диаметрально противоположны. Цель лесозаготовителей — как можно быстрее, больше, интенсивнее обрить площади, покрытые лесом. Цель лесной охраны — как можно более сохранить покрытые растущим лесом площади. Не могут взять в толк, что объединение этих прямо противоположных целей в едином предприятии губительно сказывается и на той и на другой его деятельности и напоминает попытку схватить одной рукой… два арбуза.

Действенный контроль и охрана ресурсов природы возможны только тогда, когда они выведены из сиюминутной экономической зависимости, когда контролеру невыгодно именно сейчас, сегодня, а не через 100 лет, когда и правнуков его на земле не останется, иметь пустыри вместо лесов. Вот тогда они и 100, и 1000 лет спустя все так же будут служить и жить на радость людям.

Это надо же — даже произошедшее на наших глазах перерождение лесхозов, по идее призванных только сохранять и восстанавливать лес, в лесопромышленные заведения, бесконтрольно уничтожающие леса страны, так и не убедило в порочности принципа объединения контроля, охраны и эксплуатации лесных богатств одним лицом (в данном случае имеется в виду юридическое лицо — предприятие). Мало того, на основе утверждения, что лесхозы из лесоохранных превратились в лесопромышленные предприятия, и сделан был вывод, что необходимо передать все лесоохранные и лесовосстановительные права лесозаготовителям. Логика потрясающая. Достойная вполне тех, кто назначает лису стеречь курятник.

Так что в любом случае необходимо создавать контроль и охрану природных комплексов и их ресурсов на внеэкономической (в смысле зависимости контролеров), истинно государственной основе. Не на той, что сегодня, когда именуемые «государственными» инспектора той же рыбоохраны зарплату получают от Минрыбхоза, лесная охрана — от Минлесхоза, то есть уже сами кровно заинтересованы, чтобы предприятия, которым они подчиняются, перевыполняли планы производства любыми способами и тем самым, за счет дополнительных прибылей, повышали благосостояние и самих контролеров, выдавая им премии. В условиях самофинансирования и самоокупаемости эта зависимость от лесхозпромобъединений еще более упрочится — премии станут тем значительнее, чем больше будет вырублено леса и меньше затрачено средств на лесовосстановление. То же самое произойдет и с рыбным хозяйством. Если и сейчас всего только «для плана» используются поистине хищнические методы промышленного лова, то когда запахнет чистыми денежками в собственном кармане, ловцы еще меньше будут церемониться. Да, впрочем, и во всем, где эксплуатируются дармовые природные ресурсы, появится такое неописуемое хищничество и рвачество, что сегодняшние факты покажутся совершенно невинными шутками в сравнении с тем, что может быть. Если не будет действенного государственного надзора.

Причем надзор этот должен быть не региональным, когда какой-нибудь представитель той же Госкомприроды только формально отвечает, а по существу является наблюдателем в том или ином регионе за действиями фактических хозяев — эксплуатирующих природные ресурсы предприятий, а должен осуществляться на каждой лесной делянке, на каждой речке, каждом озере, и рыбопромысловом районе моря, горных разработок, — словом, во всех без исключения местах нашей страны, связанных с производительной деятельностью и использованием природных богатств.

Где найти столько людей? А они есть. Лесники и лесничие, рыбинспектора, егери и. охотоведы, работники водного хозяйства — десятки тысяч человек есть для этого дела. Вывести их только из экономической зависимости от ведомств и министерств, придать им статус Государственного инспектора и наделить широкими — не мизерными, да и то усеченными ведомством — правами и полномочиями — словом, ввести их в систему Госкомприроды СССР. Причем они не должны быть узко специализированы, как сейчас, скажем, лесники, которые практически за деревьями не видят леса, но быть именно государственными инспекторами по охране природы и ее ресурсов, вне зависимости от того, какой именно участок природы — лесной или речной — вверен их попечениям. И, конечно же, корпус государственных инспекторов по охране природы должен существовать в статусе надзорного органа, контролирующего соблюдение природоохранных законов. Так же, как финансисты — финансовых, милиционеры — административных, гражданских и уголовных. И обладать теми же правами и независимостью не только от ведомств, министерств и их предприятий, но и от местных властей.

Ибо при всем нашем глубочайшем уважении к местным Советам народных депутатов и партийным органам мы не очень-то доверчиво относимся к их способности неукоснительно соблюдать законодательство, которое вступает в противоречие с их экономическими интересами. А что такие противоречия есть и чем дальше, тем больше их будет, говорит здравый смысл и немалый житейский опыт.

По новому положению Советы народных депутатов становятся полноправными хозяевами принадлежащей им территории и всех ее угодий. Это хорошо. Но вот кто образует состав Совета в своем большинстве? Депутаты, которым оказал доверие и выдвинул на этот пост коллектив того или иного предприятия. И не соблюдать интересов этого коллектива, а значит, и предприятия, они не могут — иначе нарушат интересы своих избирателей. Главными же нарушителями законов об охране природы, как мы знаем, всегда являются предприятия. К тому же сами местные Советы не устоят перед искушением поправить свое экономическое положение за счет дармовых природных богатств своей территории, богатств, принадлежащих в конечном счете не им одним, а всему нашему обществу в целом.

Понятно, что в этом случае каждый из государственных инспекторов, на какой бы он должности раньше ни находился — лесничего или лесника, охотоведа или егеря и т. п., - должен назубок знать и свои права и обязанности и Основы законодательства об охране природы и, по-видимому, их надо не просто автоматически перевести из ведомств в корпус государственных инспекторов, но принять от каждого соответствующий уровню его прав и обязанностей экзамен на право занять ту или иную должность государственного инспектора.

И, безусловно, их оклады должны соответствовать хотя бы уровню работников милиции. «Хотя бы» — потому, что добросовестно исполняющий свои обязанности лесник, егерь, рыбинспектор подвергается на своей работе не меньшей, а зачастую большей опасности, чем постовой милиционер или инспектор ГАИ, а получает в 2–3 раза меньше. У постового и оружие, и люди вокруг, и прямая связь с патрульными машинами и дежурным центром, которые в 2–3 минуты прилетят к нему на помощь самыми мощными и обширными силами. А лесник, егерь, рыбинспектор — один в самых глухих местах, в десятке-другом километре от любого населенного пункта, без какой бы то ни было связи со своими товарищами, без какой бы то ни было даже надежды на помощь, сталкивается с вооруженными и часто идущими на все, чтобы замести следы своих преступлений, браконьерами. В лесу или в речных и озерных камышах не то что в городе: грянувший из гущи деревьев или камышей выстрел никто не услышит и если и найдут твой труп, то слишком поздно, чтобы отыскать и наказать убийц. Да если даже и проявят чудеса розыска, о которых мы что-то не слыхивали, и найдут — трупу это не поможет.

А лесник и лесник-егерь имеют нынче зарплату 80–85 рублей в месяц. В сущности — оклад ночного сторожа, мирно посапывающего за наглухо запертыми дверями почтенного учреждения. Ему тепло, светло и мухи не кусают и под рукой всегда телефон — стоит лишь набрать две цифры, как на помощь ему придут несметные силы.

Держать на таком окладе лесника Минлесхозу дважды выгодно. И экономия на зарплате и главное, что лесник, желая добавить хоть малость к нищенскому жалованью, охотно берется за рукоять бензопилы и пилит тот самый лес, который обязан охранять. А Минлесхозу то и по сердцу — идут кубометры в план, не надо привлекать стороннюю рабочую силу, которой и жилье подавай, и клуб строй и вообще хлопот не оберешься. То ли дело свои, постоянные, которым некуда деться от родных мест. Ну как же в таких благодатных условиях Минлесхозу не расширять, не увеличивать лесозаготовки? Тут и заданий Госплана не надо. Ибо лес — это дармовой, но чрезвычайно ценный и выгодный во всех смыслах товар…

Вторым, не менее важным и эффективным средством контроля за тем, чтобы и выделенные предприятиям ресурсы использовались полностью, без отходов и гниения и т. п., является установление цены за пользование природными ресурсами. Как-то получилось так, что от долгого употребления, что ли, в фразе «бесценные богатства природы» понятие «бесценные» превратилось в значение «дармовых». Впрочем, так и есть на самом деле. Эксплуатирующие природные богатства страны предприятия несут расходы, по существу, только на саму организацию добычи леса, рыбы, нефти, руды, воды и прочих природных ресурсов. За лес так называемая «попенная плата» составляет мизерную долю отпускной цены кубометра строевого леса. Потому и гниют на лесосеках заготовленные бревна в количестве не менее 6 млн. кубометров за каждую пятилетку. Рыба, та и вовсе «бесценна», не имеет для вылавливающих ее предприятий никакой цены. То же самое с водою, землею, рудой, углем и прочими полезными ископаемыми. Потому и горят газовые факелы на газо- и нефтепромыслах, сжигая миллиарды кубометров драгоценного — если его продать — газа. Потому и расходуется беспардонно вода, подтопляя и затопляя землю, потому и опустынивается, эрозируется земля, что они «бесценны» — без цены.

Дошло до того даже, что металлургические заводы и комбинаты вывозят на свалки многотонные чушки чугуна, стали, сотни тысяч тонн ежегодно, если брать в целом по стране. Ибо выплавлять металл из дармовой руды, несмотря на транспортные расходы, содержание дополнительных обогатительных агломерационных фабрик и т. п., им несравненно выгоднее, чем переплавлять уже готовый, но чем-то забракованный металл! Тут, конечно, видна трогательная забота о потомках наших — мы выберем из земли всю РУДУ, а они будут потом разрабатывать рукотворные металлические горы и выплавлять нужную им сталь и чугун из них. Но забота эта оборачивается тем, что мы вынуждены, по существу, совершенно зря, гонять сотни железнодорожных составов, на сотни и тысячи километров сотни грузовиков-мастодонтов, перевозящих миллионы тонн лишней руды и экскаваторов, ее добывающих.

Когда-то, когда казалось, что природные богатства никогда не исчерпаешь, да еще и господствовала внеэкономическая система хозяйствования (по которой полагали что поскольку у нас все предприятия государственные, то брать с них деньги вообще и за те же природные ресурсы в частности — не более чем перекладывать одну и ту же сумму из одного государственного кармана в другой, а потому, дескать, к чему эти излишние меркантильные пересчеты — свои люди сочтемся), подобное положение считалось и было в порядке вещей. Сколько бед оно принесло для развития экономики и производительной мощи страны нам, уже известно. Техническая и экономическая отсталость величайшего в мире — не только по территории, но и по природным ресурсам — государства, ныне открыто признанная, явилась результатом прежде всего этого внеэкономического подхода к экономике. Сегодня мы знаем, что полезных ископаемых, если мы будем все так же, как и сейчас, беспардонно их разбазаривать, хватит не более чем на 50-100 лет, начинаем понимать, что экономика, основанная на денежном обращении, требует самых скрупулезных взаимных расчетов между предприятиями и государством — иначе это не экономика, а благотворительное богоугодное заведение, куда каждый подает от щедрот своих или скупости, начинаем осознавать, что все имеет свою цену, которую и необходимо платить.

Перевод на полную экономическую самостоятельность, на истинно экономический принцип самоокупаемости и самофинансирования практически невозможен без реформы ценообразования, без приведения цен на любую продукцию от среднепотолочного к истинному уровню. Сегодня продажная цена любого изделия в среднем в пять-десять раз превышает стоимость его производства. Это значит, что, если бы вся эта разница осталась в распоряжении предприятия, оно получало бы 400–900 процентов чистой прибыли. Ну и прекрасно, скажет не смыслящий в экономике — вот как замечательно заживут, гораздо лучше капиталистов, которые только и могут выжать из своих предприятий чистой прибыли не более 10 процентов! Могли бы, если бы это была действительная прибыль.

Задачка для первоклашек:

Муж пришел домой и говорит жене озабоченно: «Знаешь, какая дорогая картошка стала на рынке? Три рубля килограмм! Поэтому я взял только три кило». На самом деле он купил картофель в магазине, благо попался отборный, заплатив 30 копеек. Полученную прибыль в размере 8 руб. 70 коп. он пропил, и потому за три дня до получки его семья оставалась полуголодной. Спрашивается: какую прибыль получила от покупки картошки вся семья и насколько от этого улучшилась их жизнь?

Аналогия неполная, но приблизительно все же соответствует положению со сверхприбылями предприятий. Получая дармовое — затраты на добычу и транспортировку не в счет, ибо это уже производственные расходы, входящие в себестоимость, — сырье и продавая готовое изделие по утвержденным среднепотолочным ценам в десять раз дороже полной его себестоимости оно, в сущности, поступает, как вышеуказанный отец семейства, обрекая на нищету все, так сказать, семейство — общество нашей страны. Поэтому для регулирования денежного обращения при существовании не истинной (затраты на производство плюс 6-10 процентов прибыли, как это существует в странах с нормальной рыночной экономикой), а среднепотолочной стоимости на товары (и упомянутый муж, и предприятие при таком положении могут запросто и удвоить и утроить, и удесятерить цену на картофель или изделие) государство изымает часть — и значительную часть, до 80 процентов! — прибыли. А поскольку сегодня коллективы предприятий учатся считать свои денежки и, как все первоклашки, они прежде всего видят только то, что выражается словом «доход», а разницу между собственными затратами и среднепотолочной ценой на готовое изделие не принимают во внимание, то такое изъятие их собственных, как им кажется, денег из их собственного кармана очень и очень их обижает.

Во многих случаях такая обида оправданна, ибо лучше работающее и потому экономически более рентабельное предприятие попадает в худшие экономические условия за счет изъятия у них большой части сверхприбылей, нежели то, которое трудится из рук вон плохо и малорентабельно или вовсе убыточно. Наилучшим выходом из этого положения было бы одномоментное по всем предприятиям страны упорядочение цен — переход от среднепотолочных к истинным, за каковые на первый случай можно взять себестоимость изделий плюс разумно установленная в зависимости от приоритетности отрасли в государственной экономике и технической политике норма прибыли, скажем, в те же 6-10 (или сколько там еще существует на мировом рынке) процентов. Впоследствии, при намечающейся системе рыночного оборота товаров, цены эти смогут превратиться из «истинных на первый случай» в «истинно истинные».

Истинная цена себестоимости продукции всегда складывается не только из собственно производственных затрат, но и расходов на сырье. Природные ресурсы и являются сырьем для лесопромышленных, горнодобывающих, рыболовецких и прочих предприятий. К сырью, подлежащему и подвергающемуся обработке, можно отнести и воду, которую используют предприятия водного хозяйства страны, и землю, пастбища, другие сельскохозяйственные угодья, которыми пользуются агропромышленные предприятия, прежде всего колхозы и совхозы. И потому в условиях новой хозяйственной реформы и упорядочения цен совершенно необходимо установить разумные цены и на это сырье. Какими именно они должны быть, здесь не место обсуждать. Но то, что они должны быть достаточно высокими, бесспорно. Ибо та мизерная поденная плата, что взимается с лесозаготовителей, как мы уже убедились, только способствует разбазариванию природных ресурсов. В том, что в западных странах лесные богатства используются до последней щепочки, до пеньков и корней, в конечном счете на благо общества, не пропадая, не сгнивая, как у нас, заслуга не только хорошей организации и расчетливости предпринимателей, но, пожалуй, больше всего то, что попенная плата там составляет до 80 процентов от продажной стоимости леса. Да в таких условиях миллионер, разрабатывающий лесную делянку, не погнушается самолично и опилочки все до единой в свой миллионерский карман собрать, чтобы продать на целлюлозу. Иначе он из миллионера быстро превратится в нищего. А мы более миллиона кубометров строевого леса, пиловочника, баланса оставляем каждый год на лесосеках, да еще не менее 5 млн. кубометров древесины, пригодной на щепу для производства древесно-стружечных плит!

Ну, а если лесозаготовители заранее оплатят ту делянку, которую они должны спилить, и будут знать, что вся их работа стоит 25 процентов от уже уплаченной за лес цены — станут они вот так, как сегодня, оставлять на лесосеках спиленные и невывезенные хлысты и бревна? Если будут знать, что каждый оставленный гнить кубометр древесины обернется не заработком, а четырехкратным убытком из собственного кармана? Да ни в жизнь! Опилочки в карман подберут.

А это значит, что не нужно будет пилить лес на дополнительных площадях.

Станут ли рыбаки ловить рыбу, заведомо зная, что не обеспечены рефрижераторами, если весь выбрасываемый ими за борт улов не только не обернется заработком за нелегкий труд, но и оплатят они все тонны этой выброшенной рыбы из собственного кармана? Да — ни в жизнь!

А это значит сохранится и даст потомство и сможет быть выловлено (когда наконец-то появится рефрижератор) и принести пользу людям огромное количество рыбы.

Так что, как видите, выгода от введения платы за природные ресурсы — двойная. И экономическая, за счет более рационального использования даров природы, и экологическая — за счет большего сохранения природных богатств.

Не менее важно и то, что применение платы даст мощнейший толчок развитию ресурсосберегающих производств. Сейчас все основано на безнадежных призывах «проявить сознательность», «возбудить энтузиазм». Безнадежных. Потому что в экономике сознательность — это экономическая целесообразность. А экономическая целесообразность это трезвый расчет: что почем. У нас есть металлургические производства, которые на выплавку одной тонны стали затрачивают 30 кубометров воды. И есть такие же производства, затрачивающие на изготовление той же тонны стали 750 кубометров драгоценной — мы теперь знаем это — воды, потому что вода «бесценна» для металлургов — без цены — и производство стали с расходом ее в 15 раз большим, обходится дешевле первого способа. Перемножьте 160 миллионов тонн стали, производимой в нашей стране за год, на цифру расхода воды более рентабельным производством и увидите, что скоро и Мирового океана, заполненного пресной водой — а именно она нужна металлургам, — не хватит.

Как вы думаете, останется ли второе производство, если станет платить высокую цену за воду? Как вы считаете, будут ли расти свалки чугунных и стальных чушек, если и руда, и кокс, и газ станут не такими бросово дешевыми, а то и вовсе «без ценными»?

А энерго- и ресурсосберегающая технология — это не только сохранение от загрязнений и бессмысленного уничтожения природных богатств, но и надежда продолжить развитие человечества не на 50-100 лет, как это, на основе точных научных расчетов, полагают футурологи, а на вдвое-втрое, а возможно, вдесятеро больший срок. Ибо ресурсосберегающая технология, в отличие от ресурсоразбазаривающей, не имеет пределов своего развития. Ведь даже тот, чрезвычайно опасный для всего живого дым, который сегодня отравляет и ближайшие окрестности, и дальние края вместе с дождевою и речною водою, отравляет массой вреднейших веществ, утилизованный, даст массу полезнейших веществ для производства очень нужной людям продукции.

Поэтому определение цен на природные ресурсы позволит развиваться ресурсосберегающим производствам не столько на пару энтузиазма и безнадежных призывов к совести, сколько на настоящей экономической основе. По-видимому, их-то стоит объявить приоритетными и установить норматив прибылей наиболее высокий, значительно ускорить это развитие.

Но все эти сами по себе достаточно эффективные меры экономической заинтересованности предприятий в наименьшем, насколько это возможно, загрязнении природной среды и наилучшем использовании природных ресурсов наряду с организацией корпуса государственных инспекторов по охране природы, конечно же, не дадут высокого эффекта без массовой поддержки всего народа, во всяком случае наиболее сознающих свою ответственность перед своими детьми, их будущим и перед их потомками, перед собою, своим здоровьем и жизнью, наконец.

Замечательно, что первые массовые, не официально организованные, а поистине демократические митинги и демонстрации прошли в Ереване и Иркутске, Киришах и Волгограде, многих других городах страны именно как протест против загрязнения окружающей среды и связанной с этим загрязнением угрозы уничтожения природных комплексов. Значит понимание опасности существующего положения и дальнейшего его ухудшения проникло в широкие народные массы. А это порождает вполне обоснованную надежду, что наконец-то дело охраны природы и ее богатств в стране возьмет в свои руки их действительный хозяин — народ, а не отдельные официальные лица, самозванно выступающие от его имени, разбрасывающие хорошие слова и ничего хорошего не делающие.

Демонстрации и митинги — это хорошо, и они дают впечатляющие результаты. Сколько — по меньшей мере полтора десятка лет — бились ученые и писатели в защиту Байкала. Но по-настоящему судьба Байкальского целлюлозно-бумажного комбината стала решаться только тогда, когда в защиту озера выступили на массовых митингах жители Иркутска.

Но митинги и демонстрации хороши только в экстремальных условиях. А экстремальные эти ситуации лучше всего не допускать, не ожидать, когда они грянут. Чаще всего бывает уже поздно что-либо защищать. Как, скажем, Аральское море, которое теперь не защищать — создавать заново нужно. Поэтому, если мы хотим сохранить хотя бы те природные комплексы, что еще не погибли, если хотим защитить воздух, воды, землю, леса, луга, самих себя и своих детей от постоянного отравления и медленного — а то и немедленного — умирания, нам следует постоянно и непрерывно заниматься каждому в меру сил своих и возможностей делом охраны окружающей среды. Упреждать создание экстремальных ситуаций, биться за то, чтобы неуклонно снижалось загрязнение городов и природных комплексов.

Понятно, что каждому в одиночку с этим не справиться. Вон даже достаточно авторитетная и большая группа ученых и писателей не смогла справиться со многими проявлениями экологических преступлений, пока народ не пришел на помощь. Поэтому нужна общественная организация всех защитников окружающей природной среды и человека не в рамках изрядно дискредитированного ООП, не сумевшего ни отстоять погибшие за время его бездеятельности уникальные природные комплексы, ни организовать на борьбу в их защиту формальных его членов.

Необходимо не формальное, а действенное объединение людей в единый союз защитников природы, жизни и здоровья человека. Тех, кто согласен, тех, кто хочет действовать.

Сколько их может быть? Давайте посчитаем, взяв минимальные цифры. Трудящихся в нашей стране около 140 миллионов. Если даже найдется только один активный защитник природы на каждую тысячу рабочих, инженеров, служащих, технической и творческой интеллигенции — и то соберется целая армия в 140 тысяч человек. Пенсионеров в стране более 50 миллионов. И при том же соотношении еще, значит, добавится 50 тысяч, по-видимому, наиболее активных и ценных защитников в силу своего опыта, независимости и возможности свободно располагать своим временем. Нельзя сбрасывать со счетов и такой действенный психологический фактор, как комплекс вины — ведь это мы, старшее поколение, довели или допустили, чтобы создалась угрожающая экологическая обстановка в каждом городе, в каждом регионе, практически в каждом природном комплексе страны. Нам, стало быть, и исправлять свои ошибки. И, наконец, наиболее мобильная и горячая группа защитников природы — молодежь: школьники старших классов и студенты, учащиеся ПТУ и техникумов, которых сегодня в стране что-то около 30 миллионов, и даже если всего только 10 тысяч из них вольются в ряды союза, всего, значит, активных, деятельных членов в стране наберется минимум 200 тысяч.

(В глубине души мы уверены, что не меньше миллиона, но и осторожная минимальная цифра довольно внушительна. Такая группа единомышленников предствляет собою достаточно мощную силу, если она будет действовать целеустремленно и главное постоянно и повсюду.)

В данном случае мы подсчитывали только число активистов, того действенного ядра, вокруг которого, несомненно, образуется и масса помощников — всех, кому дороги прелести, природы и чистые вода и воздух, незагаженная земля и лес, и полевые цветы, и зверье, и здоровье, и жизнь человека. Все они могут стать действительными членами союза защитников природы, здоровья и жизни человека. По-видимому, не стоит выдавать всем им какие-то специальные удостоверения «на право» — пусть о причастности к союзу говорит значок. Видимо не стоит и добиваться «обязательного участия в мероприятиях» — союз-то добровольный. Пусть каждый по мере сил своих и возможностей, в зависимости от собственного желания, когда сможет, тогда и потрудится на общее благо. Но, конечно же, то дело, за которое взялся, он обязан довести до конца.

И никаких начальников. Организаторы — да, координаторы работы всех желающих потрудиться — да. Но не начальники, и уж безусловно только на общественных началах, без каких-либо зарплат и прочих льгот.

И обязательно — четко разработанная программа деятельности. В первую очередь осуществление постоянного и повсеместного контроля. Выделять ли специальную группу народной экологической инспекции или наделять правом контроля каждого действительного члена союза — это надо решать сообща.

Понятно, что народная экологическая инспекция должна работать рука об руку и с СЭС, и с соответствующими подразделениями Госкомприроды, в том числе с Государственной инспекцией по охране природы, буде ее создадут. Для осуществления экологического мониторинга силами народной экологической инспекции, понятно, нужны не только соответствующие права, которые автоматически должны появиться по законодательству после официальной регистрации союза, но и соответствующие приборы, лаборатории и прочее современное техническое оснащение, которое союзу приобрести и негде и не на что. Но работа рука об руку с государственными природоохранными органами не должна строиться на утилитарном интересе, на праве бедных родственников. Мы делаем общее дело, мы устремлены к единой цели, мы во всем равны — вот каковы должны быть отношения между теми и другими.

И в отношениях с хозяйственниками, виновными в экологических нарушениях и преступлениях, также не должно быть никакой предвзятой неприязни, тем более — враждебности. Поставить себе за правило, что народная экологическая инспекция осуществляет контроль не за деятельностью предприятий, их руководителей, а за состоянием природной среды. Должно быть полное понимание тех создавшихся условий, в которых хозяйственники сегодня просто не могут соблюдать законы об охране природы. Иногда и не хотят. Но и тут должно проявиться понимание; что поделать, если бог наказал, не дал разума. Значит надо добавить своего.

Нет, ни в коем случае нельзя развивать конфронтацию, напротив, надо стараться находить общий язык. Ибо конфронтация редко приводит к положительным результатам, чаще наоборот — вредит делу. А дело-то общее. Не отказываемся мы от промышленной и сельскохозяйственной продукции, не можем мы от нее отказаться, а, напротив, требуем, чтобы было ее все больше и больше. Поэтому и искать пути, чтобы и природные богатства были целы, и мы сыты, необходимо сообща. Тем более, что и самим производственникам тоже нужны и чистый воздух, и хрустальная вода, и незагаженные земли, реки, озера и моря. Тем более, что производственники — это и есть мы сами.

Мы можем, мы должны искать именно компромиссные решения в каждом отдельном случае. Сообща, вместе с производственниками. Ведь союз должен будет несомненно располагать громадным потенциалом технической научной мысли. Входящие в него инженеры, ученые, рабочие-рационализаторы да и просто смекалистые люди всегда смогут вместе с производственниками разработать достаточно эффективный проект устранения вредного воздействия того или иного предприятия на природу, здоровье и жизнь людей и помочь в осуществлении этого проекта даже чисто физически, отработав в выходные дни на строительстве очистных установок и сооружений. Среди членов союза найдется немало и строителей-специалистов, и водителей, и тех, кто, не обладая рабочими профессиями, попросту захочет приложить свои руки к благородному делу хотя бы в качестве подсобного рабочего. Словом, союз вполне может зарекомендовать себя, приобрести высокий авторитет среди хозяйственников и иных руководителей именно тем, что он полезен и даже необходим им.

Но понимать, вопреки известной французской поговорке, в данном случае отнюдь не означает — прощать. Если хозяйственники не хотят идти на компромисс, если упорствуют в достижении сиюминутной выгоды за счет здоровья и жизни людей, за счет уничтожения природных богатств, тут нужно и власть употребить.

Какая власть может быть у общественного союза? Обращение в государственные природоохранные органы. Ежели же они не захотят связываться с влиятельным сановником или еще как-нибудь окажутся бессильны справиться с теми, кто, нарушая законы, совершает экологическое преступление, местное отделение союза вполне вправе передать дело в прокуратуру и призвать нарушителя к уголовной ответственности. Ибо превышение норм предельно допустимых концентраций и выбросов уже составляет уголовное преступление даже по существующим, либеральным для производственников, законам.

Трагедия в Черновцах, где свыше ста 2-6-летних детей пострадали в результате выбросов в атмосферу вредных веществ, — уже не звонок, а набатный колокол, возвещающий приблизившуюся ко всем нам и детям нашим вплотную глобальную катастрофу.

Мы должны, мы можем сделать все, чтобы прекратить вредное воздействие промышленной и сельскохозяйственной индустрии на природу, на здоровье и жизнь человека.

И если захотим — сделаем.

Content

В. С. Городинская, В. Ф. Иванов
ПРИРОДА. ЧЕЛОВЕК. ЗАКОН

Введение

И родилась Жизнь

Всеобщий закон равновесия

Тот прекрасный, прекрасный, прекрасный мир

Лес

Степь

Будет ласковый дождь

Колодец вовсе не бездонен

Живая Земля

Дух и буква Закона