Маша Трауб

Всегда кто-то платит

© Трауб М., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

Ксения

Наверное, она его любила. Не знаю. Мне было семнадцать, когда мама вышла замуж, и, если честно, мне было наплевать. У меня давно была своя жизнь. Даже дома я не замечала изменений и плохо помню то время. Обрывками, отрывками, деталями. Наверное, в этом заключается мое счастье и спасение – я плохо все помню. Даже лица и имена. У меня избирательная и короткая память. Так было и в раннем детстве, и в школе. Кто-то помнит, за какой партой сидел, как звали лучшую подружку, телефон первого мальчика – любви всей жизни. Мама считала, что я – форменная эгоистка, раз даже дату ее дня рождения забываю. Так что я стеснялась признаваться в том, что у меня есть такая особенность, считая это проявлением эгоизма.

Мне бы все равно никто не поверил, если бы я призналась, – тщетно пытаясь запомнить имя незнакомого человека, я спокойно выучивала наизусть огромные куски прозы. В школе мне ставили двойки за изложения – учительница считала, что я списываю. А я запоминала текст дословно, включая знаки препинания. Научилась маскироваться и всячески скрывать, что мне досталась такая избирательная память. Меня считали очень вежливой девочкой – я всегда со всеми здоровалась несколько раз в день, казалась приветливой. Никому и в голову не приходило, что я просто не помню – виделась я с этим человеком или нет. Если я не звонила мальчику – первой любви, – он страдал, считая меня недоступной и бессердечной. А я была бы рада позвонить, но не помнила номер. Завела записную книжку, но и это не помогло – я фиксировала номера, имена, но не могла вспомнить, кто это.

Сейчас мне кажется, что это была защитная реакция детского организма, который стирал неприятные воспоминания. Но тогда мои память и невозможность признаться в собственных странностях доставляли мне массу неприятностей. Мама обижалась. Подруг у меня, можно сказать, не было – они тоже все были обидчивые. Первый мальчик – любовь всей жизни – переключился на мою подружку, поскольку не мог дождаться от меня звонка. Позже, уже в институте, у меня появилась подруга Оля, которая все всегда помнила. И я стала жить ее памятью. Она не знала, что у меня есть проблемы, но спокойно и размеренно напоминала: это же Катя, она учится во второй академической группе, мы с ней ходили в кино на прошлой неделе. Или: это аспирант, он вел у нас семинар. Я была благодарна подруге за сухие дельные комментарии. За ее память, которой хватало на двоих. А еще за то, что Оля считала меня нормальной, просто «невнимательной». И ей не составляло труда напоминать мне о важных вещах – как зовут преподавателя, какого числа нужно кого-то поздравить.

Я пыталась запечатлеть в памяти лица, цепляясь за яркие приметы, и отмечать характерные особенности внешности. Но стоило преподавательнице сменить цвет волос и прическу, по которой я ее опознавала, она становилась для меня незнакомым человеком. Парень, который был влюблен в меня на первом курсе, меня бросил. И больше со мной не разговаривал. Я не могла ему объяснить, что не виновата. Мы не виделись три месяца. Он так растолстел, что я его не узнала и прошла мимо. Когда он ко мне подошел, я вежливо поздоровалась и так же вежливо и приветливо улыбнулась. Он счел это издевательством, обиделся и быстро нашел мне замену. Но в разрыве была виновата я, потому что его «отшила».

– Оль, это кто? – спросила я подругу.

– Дима. Ты его бросила и теперь он с Дашей. Даша учится на экономическом, – как всегда деловито выдала информацию Оля.

– Я его не узнала, – призналась я.

– Ничего удивительного. Я его сама не сразу узнала, – спокойно ответила Оля, за что я ей была благодарна.

Я начала вести дневник – каждый день записывала события минувшего дня. И каждое утро прочитывала собственные записи. Это помогало, но не сильно. Я могла в мельчайших подробностях описывать восхитительную брошку преподавательницы, но, если преподавательница меняла украшения, я ее не узнавала.

С годами я научилась жить с этим свойством памяти, справляться. Научилась запоминать. Но тот период все равно помню плохо.

– Кто это? – спрашивала я Олю, которая долгие годы оставалась моей лучшей подругой. И с ее памятью по-прежнему было все в порядке.

– Это наша однокурсница. Сидела всегда справа во втором ряду. Она вышла замуж на втором курсе, на третьем развелась. Ты с ней была в одной группе. Она приносила фотографии ребенка. Мальчик. Назвали Кириллом. Мужа звали Тимофеем. Потом она снова вышла замуж.

Я всматривалась в женщину, которая сидела в дальнем конце стола на встрече однокурсников, и не помнила ее совершенно. Блондинка, самая обычная, слегка одутловатая и придурковатая. Резкий, раздражающий голос. Я ее не помнила. Но приветливо улыбалась на всякий случай. Я умела приветливо улыбаться.

Почему я об этом рассказываю? Чтобы объяснить свои последующие действия. Я вела себя так, как подсказывала или, скорее, не подсказывала мне память.

Кстати, благодаря столь своеобразному заболеванию, я быстро нашла работу. Да, на работу я вышла рано. Пришлось. Моя мама считала, что я давно повзрослела. Она и в детстве разговаривала со мной как со взрослой. И удивлялась, что я прошу на Новый год куклу или плюшевого медведя. Маму я очень любила, поэтому не хотела ее расстраивать. Чтобы завоевать мамину симпатию или даже восхищение, я читала книги не по возрасту, в которых не понимала ни строчки. И варила себе суп в том возрасте, когда родители вообще-то еще должны волноваться – не обожжется ли ребенок.

Так вот на работу я устроилась на первом курсе института, соврав, что учусь на третьем. Не потому, что так мечтала о взрослой жизни и самостоятельности. Больше всего на свете я мечтала о заботе – о горячих завтраках, которые готовила бы мама, и проводах меня в институт на лекцию. А потом – о веселых посиделках с друзьями, поездках не пойми куда и новом платье.

Вообще удивительно, что я поступила в институт. Школьного выпускного у меня не было. Ни на какие курсы я не ходила, с репетиторами не занималась. Мама вряд ли заметила, что я окончила школу – вопроса про оценки в аттестате она не задавала. Кем хотела стать, я тоже не знала – никто меня об этом не спрашивал. Аттестат у меня был, кстати, нормальный – без троек, но и без блеска. Твердая незаметная хорошистка. Амбиций – ноль. Нет, один раз мама все-таки удивилась: когда я уже три дня сидела дома и никуда не выходила.

– Тебе разве никуда не нужно идти? – спросила мама. Прежде чем произнести «никуда», она запнулась. Куда? Куда ходит ее дочь? В школу? Не в школу? Но куда-то ведь ходит каждый день.

И я решила, что не буду волновать маму. Раз она привыкла к тому, что я куда-то хожу, значит, буду ходить. Моя соседка по парте Даша поступала на исторический, так что я особо не мучилась с выбором факультета. Дашка, узнав, что я хочу поступать вместе с ней, истерически закричала от радости.

Кстати, она-таки не поступила и от обиды перестала со мной общаться. Почему поступила я? Не знаю. Наверное, потому что совсем не нервничала. Мне было все равно. Я сдавала экзамены спокойно, даже с легким, совершенно искренним равнодушием. Экзаменаторы, наверное, подумали, что я знаю больше, чем хочу показать. И мое равнодушие было расценено как уверенность в собственных знаниях. Плюс моя дурацкая память. Я не могла запомнить мамин день рождения, но ничего не значащие для меня даты отлетали от зубов. Я поразила преподавателей знанием дат. Смешно, конечно.

Жизнь опять пошла своим чередом – я уходила по утрам в институт, и мама, наверное, была довольна.

Я все время пишу «наверное», потому что точно ничего не могу сказать. Мне так кажется, я так думаю. Но так ли это на самом деле – не знаю.

– Мам, мне нужны деньги, – попросила я как-то. Обычно деньги лежали в тумбочке в коридоре. Ящик был кошельком. Оттуда можно было взять деньги на хлеб, на еду и на все остальное. Мама никогда не спрашивала, куда делся рубль. Она вообще не помнила, сколько в тумбочке лежало денег. И никогда бы не стала их пересчитывать или сверяться с чеками. Впрочем, в этом и не было необходимости – я оказалась прижимистой девочкой, даже жадноватой. И лишнюю копейку на конфеты ни за что не потратила бы. Раз в неделю я могла купить себе пирожное или мороженое, но понимала, что коробка фломастеров нужнее. И листы для черчения тоже нужнее. Сколько денег в тумбочке, я знала до копейки. Поскольку поступления были нерегулярными, я бы даже сказала спонтанными, мне пришлось научиться экономить и рассчитывать. Иногда мама могла бросить в тумбочку крупную купюру. А иногда приходилось выгребать мелочь, шаря по дну ящика в надежде найти закатившуюся в дальний угол монетку.

В один прекрасный день я открыла ящик и испугалась – денег не было вообще. Ни копейки. Ни одной монетки. Мне и правда стало страшно. Я даже подумала, что это я виновата – потратила и не заметила, что забрала все деньги. Но поскольку со мной такого никогда не случалось, то я решила, что, возможно, это случилось со мной во сне. Бывают же лунатики, которые ходят по ночам, а утром ничего не помнят. Может, я тоже лунатик? Поскольку я опять же знала за собой только один недуг – странную память, то я не придумала ничего лучше, чем пойти к маме.

– Мам, мне нужны деньги, – попросила я.

– Деньги? Разве ты не работаешь? – искренне удивилась она.

Тут я подумала, что моя болезнь – наследственная. Наверное, у моей мамы тоже такие особенности памяти, раз она не помнит, что мне всего семнадцать лет и я только что поступила в институт. Может, она и меня не помнит? Да, она иногда словно недоумевала, видя меня по утрам на кухне. Будто наткнулась на незнакомого человека, который пьет чай из ее чашки. Тогда я решила, что это проявление болезни и мне действительно пора искать работу.

В силу моего возраста, дневного обучения и отсутствия всякого опыта и трудового стажа, а также отсутствия связей и влиятельных родственников, которые могли бы попросить «за девочку», найти работу было не так-то легко. Я могла претендовать разве что на место помощника второго помощника главного помощника руководителя или третьей секретарши. Впрочем, я была согласна на любую работу, но во второй половине дня. И чтобы мне платили хоть какие-то деньги. Желательно два раза в месяц – аванс и зарплата. Тогда бы мне было проще рассчитать свой прожиточный минимум.

Я сидела в очередной конторе, ожидая собеседования, и гадала – куда же все-таки исчезли из тумбочки деньги? Я уже понимала, что работу мне найти в общем-то не светит и проще разгадать загадку тумбочки. Ведь это странно – столько лет деньги лежат в одном и том же месте и вдруг исчезают. Каждое утро я открывала ящик в надежде, что там появятся деньги, что все будет как прежде. Я даже зажмуривалась на секунду, но нет – чуда не случалось – ящик оставался пустым. Почему мне не пришло в голову спросить у мамы? Мол, вот всегда деньги лежали в ящике, а вдруг исчезли. Почему? А снова появятся? Мне не приходило в голову сказать маме и о том, что деньги нужны на учебники, тетради, ручки. Почему? Я ведь ей даже не сказала, что поступила в институт. А маме не приходило в голову спросить, не нужно ли мне чего-то и чем я занимаюсь целыми днями.

Да, у нас с мамой были странные взаимоотношения. Но тогда я так не считала. Даже когда увидела, как родители, да еще и бабушки приезжали на экзамены к своим детям и внукам. Родственники стояли или сидели на лавочках во дворе перед зданием института и волновались. Меня тогда это просто потрясло. Столько их. Они нервничали, переживали. Мамы перекладывали бутерброды. Беспокоились, не забыли ли термос с чаем. С Олей я так и познакомилась – ее мама выдала мне бутерброд. Из вежливости я, конечно, отказалась, но она просто заставила меня его съесть. Мне было приятно. Олину маму я запомнила на всю жизнь, так остаются в памяти самые лучшие, самые счастливые моменты. У нее была шикарная прическа. Удивительный пучок на затылке. Мне очень понравились пучок и гребень, воткнутый для красоты. Гребень я запомнила очень хорошо.

Но даже тогда я не заметила, что у нас с мамой что-то не так. Я тогда вообще не думала о том, как должно быть. Что считать правильным, а что неправильным. Что хорошо, а что плохо. Меня больше волновал ящик тумбочки, из которого исчезли деньги. И почему вдруг мама стала такая странная – она жила глазами внутрь.

Такое свойство я замечала у беременных женщин, которые встречались мне на детских площадках, в магазинах, в общественном транспорте. Меня это просто завораживало. Я с легкостью могла определить – беременна женщина или нет. Они все были глазами внутрь. У мам маленьких детей тоже было странное «зрение» – они смотрели только в одну сторону. Узкий угол обзора. Кроме своего ребенка, они ничего вокруг не видели и не замечали. Но тогда я еще не знала, что и влюбленные женщины тоже смотрят внутрь. И у них тоже узкий угол обзора. Мама меня не видела. Она видела только себя. И была словно не со мной. Тумбочку она тоже уже не видела.

Я сидела на стуле в коридоре, плохо понимая, чем занимается контора, в которую я пришла. Наконец меня вызвала неприятная женщина – директор по кадрам, вяло посмотрела в документы, услышала про мое обучение на дневном отделении, про мою ответственность и готовность выполнять любую работу и сказала: «Нет, спасибо, нам нужен человек на полную занятость». Впрочем, я не сильно расстроилась, поскольку иного не ожидала. Выйдя в коридор, увидела сидящего на диване в приемной мужчину. Лицо показалось мне очень знакомым. Просто до ужаса знакомым. Я даже рот раскрыла от изумления. Обычно моя память не преподносила мне таких подарков. А тут я точно знала, что уже когда-то видела этого мужчину. Поэтому я приветливо улыбнулась и вежливо поздоровалась. Мужчина ответил. Поскольку я была уверена, что разговариваю со знакомым человеком, улыбнулась еще раз.

– Ты что тут делаешь? – спросил мужчина.

– Пыталась на работу устроиться, не взяли, – бойко отрапортовала я, как близкому знакомому. И даже подумала, что начала избавляться от неизлечимой болезни: чем дольше я смотрела на мужчину, тем крепче была уверенность, что я его уже видела где-то и не раз.

– Молодец, – ответил мужчина.

– До свидания, – вежливо попрощалась я.

Я пошла к выходу и, если честно, была сильно удивлена, когда на следующий день мне позвонила начальник отдела кадров и сказала, что я принята на должность помощницы.

Конечно, я не могла знать, что кадровичка наблюдала за моим разговором с незнакомцем. Разу-меется, я не заметила, как открылась дверь генерального директора фирмы и он начал обниматься с моим собеседником, словно тот был почетным гостем. И, естественно, не слышала, о чем они говорили.

– А чего девочку не взяли? – спросил мужчина-гость.

– Какую девочку?

– Да вот тут сидела. Не помню, как ее зовут. Подружка моей Катьки. Хорошая девочка, работу ищет. А моя только деньги клянчит на гулянки и на шмотки. Ты ее возьми.

– Возьму, конечно, – пообещал генеральный директор и тут же вызвал на ковер кадровичку.

Кем был этот мужчина – я не знаю. Возможно, моя дурацкая память сыграла со мной злую шутку, подсказав в его лице знакомые черты. Или мне так хотелось найти работу, я так сильно мечтала о человеке, который бы мне помог, что он материализовался.

Итак, я начала работать: после института бежала в офис, разносила бумаги, делала бесконечные копии, варила кофе. Моей начальницей стала Инна – главная помощница генерального. Сейчас я понимаю, что ей было под тридцать, но тогда она мне казалась очень взрослой, очень мудрой и очень красивой.

У Инны была своя «болезнь» – до четырех она еще держалась, но потом начинала пить. Пила она в меру, но каждый день. Все мои предшественники с Инной работать не могли – она становилась злой и придирчивой. Все мои предшественники мечтали занять ее место, подсидеть, и сплетничали. Но у Инны был давний роман с генеральным, поэтому злопыхатели быстро лишались работы.

Если бы я была постарше и понаблюдательней, я бы, наверное, тоже заметила, что, когда Инна выпивает, она вдруг становится злой и путает бумаги. Но я ничего этого не замечала. Даже романа с генеральным. У меня были свои радости – аванс плюс зарплата, горячий бесплатный обед и иногда даже ужин. Я посчитала доходы и расходы и поняла, что смогу прожить. Опять же моя врожденная, я бы даже сказала, маниакальная страсть к порядку тоже сослужила хорошую службу. Когда я поняла, что можно заказывать любые файлики, канцелярские товары и прочую белиберду бесплатно, то все разложила по папочкам. Инна уходила в четыре, а утром ее ждал идеальный стол: документы были разложены, подписи получены, список важных звонков лежал на видном месте. Начальница же выбила мне не полставки, а полную и я, если честно, даже расстроилась, не зная, на что потратить деньги.

Получив первую большую зарплату, я положила ее в общий ящик, но быстро вынула, решив, что они пропадут, как и предыдущие, и завела себе собственный ящик в своей комнате, куда складывала деньги. Я не умела знакомиться, потому что боялась попасть впросак – вдруг забуду имя или лицо нового знакомого. Я не курила, поэтому не сплетничала в курилке. Я просто работала. Меня считали странной, протеже важного человека и не трогали. Так что мне было хорошо на работе. По вечерам оставалось время на подготовку к семинарам. И я могла в любой момент распечатать лекции. На работе я задерживалась сознательно. Но не чтобы выслужиться, а чтобы поесть. Кухней заведовала тетя Надя и остатки обеда оставляла в холодильнике. Я ужинала и могла не завтракать – до обеда мне хватало. Хотя в институте я стала ходить в кафе и пить кофе. Мне нравилось, что я могу себе позволить пить кофе. Зарплату я складывала в тумбочку и мечтала о том, как и на что ее потрачу. Копить у меня получалось лучше, чем тратить – планы менялись каждый вечер, один грандиознее другого. То я собиралась поехать на море, то купить себе платье, то сделать ремонт в своей комнате и купить новую кровать, то еще что-то. Оля опять мне помогла. Если она покупала тушь, то и я покупала тушь. Если она ехала в магазин за юбкой, то я тоже ехала в магазин за юбкой. Сама бы до этого не додумалась.

Как-то я ей рассказала, что Инна переобувается на работе, и Оля повезла меня покупать туфли. Теперь я тоже ходила на каблуках. Училась я хорошо. Но ничего не помню из того времени. Что-то сдавала, приходила вовремя. Студенческая жизнь? У меня ее не было. Я не волновалась, не тряслась перед экзаменами. Шла всегда в первой пятерке, чтобы успеть на работу. Как-то до ночи просидела над документами – Инна доверила мне составить отчет, а утром поехала на экзамен. Оля потом рассказывала, что я первая сдала и уехала. Все получили тройки, а я – одна со всего курса – отлично. Честно, я этого не помню. Хотя хотелось бы. Мне было бы приятно жить с таким воспоминанием.

Память больше не выдавала мне подарков и подсказок. Я по-прежнему приветливо всем улыбалась, но не могла описать внешность генерального. Зато я всегда помнила, где и что должно стоять, лежать. Где висит та или иная картина. В каких туфлях ходит кадровичка, а в каких Инна. Какого цвета подставка для ручек и карандашей и какой расцветки папки стоят в бухгалтерии. Я помнила, что в бухгалтерии на окне – кактус, а у кадровички – фикус. Любые изменения в обстановке вводили меня в ступор.

Тетя Надя впервые направила мою память в другое русло. Она оставалась вечером, делая заготовки на утро. Я ужинала. Она вытирала руки полотенцем и смотрела, как я ем.

– Не москвичка? – спросила как-то тетя Надя.

– Москвичка, – ответила я.

– Дома проблемы?

– Да нет вроде бы.

– С кем живешь? Никто не болеет?

– Живу с мамой. Вроде никто.

Я отвечала, потому что не хотела лишиться ужинов. Обычно я отмалчивалась, когда мне задавали подобные вопросы.

– А отец?

– Нет. Никогда не было.

– Значит, новый мужчина появился?

Тут я чуть куском не подавилась. Почему тетя Надя так подумала? С чего вдруг?

– Почему вы так решили? – уточнила я.

– Да ты вроде как бездомная. – Тетя Надя начала всхлипывать. – Я же вижу, что голодная ходишь. А если мать есть, то кому она готовит? Ты ж допоздна здесь торчишь, значит, не хочешь домой возвращаться. Вот и думай. А че думать? Всегда одно и то же.

– У мамы нет мужчины.

– Значит, она тебе не сказала еще. Скажет. Ты это, если он приставать начнет, сразу в милицию иди. Поняла? Не терпи… Ох, бедная ты, бедная. Мужики никогда не уходят, пока дети маленькие. А когда взрослые, так вроде как можно. А я так считаю – лучше уйди, пока дите еще младенец. Ничего не помнит. Когда вырастет – хуже будет, не простит. От меня муж ушел, когда сыну четырнадцать исполнилось. А дочке – десять. Все скандалы слышали, все понимали. Сын на мою сторону встал, а дочка с отцом общается. Меня винит, что отец ушел. Вот и что? Лучше бы ушел, когда маленькие были. Так бы при мне дети остались. А сейчас я вроде как с сыном, но без дочери. Ты это, доедай. Хочешь, у меня пирожок с курагой остался? И лучше уйди из дома – там тебе места не будет.

– Это мой дом.

– Ох, ты ж еще такая маленькая… за тобой же глаз до глаз нужен… – Тетя Надя заплакала. Наверное, свою дочь вспомнила.

После этого разговора с поварихой я пришла домой и посмотрела на свою квартиру другими глазами. До сих пор не могу понять, как не заметила этого раньше? Что я помню? Мужскую шляпу, которая появилась на вешалке в прихожей. Такая тирольская шляпка с пером. Я долго стояла в прихожей и таращилась на эту шляпу. Мне она показалась смешной. И вот нет чтобы пойти и спросить у мамы, откуда у нас такая шляпа. Я поудивлялась и пошла в свою комнату. Потом я заметила след от ножа на сковородке, которого раньше не было. Как будто кто-то скреб дно ножом. А я всегда была чувствительна к сколам на посуде, царапинам и трещинам. Все нестыковки на обоях я могла нарисовать по памяти. Все трещины и царапины на письменном столе знала наперечет. В какой из книг загиб страницы и какой именно страницы, я тоже помнила. Где какой стул шатается, где пятно на диване, где картину перевешивали – могла ответить с ходу. Не только дома, но и на работе.

Инна даже хохотала. Она говорила, что мне нужно не над ксероксом стоять, а возглавлять хозяйственный отдел. Она устроила мне экзамен, и я честно ответила, где что не так. Где пыль, где не пыль. В каком отделе ручек не хватает, а в каком их в избытке. Я знала про все дыры в ламинате. Инна отнесла мой отчет генеральному, и мне выписали премию. То, что со мной перестали разговаривать кадровичка и хозяйственник, я не заметила. Я по-прежнему приветливо всем улыбалась. Я просто не помнила, как они выглядели. Инну я опознавала по туфлям, а генерального – по галстукам. Я выучила все его галстуки. Он считал меня очень скромной, потому что я всегда таращилась ему в грудь. Вряд ли он мог предположить, что я в этот момент вспоминаю, с кем разговариваю.

В институте проблем с моей памятью было все меньше и меньше. Преподаватели часто менялись, не запоминая студентов, а я всегда сидела на одном и том же месте, за что получала «автомат».

Впрочем, я была достаточно блеклой, ничем не примечательной девушкой, со средними внешними данными и без особых примет. А такие студентки часто получают «автоматы».

Ни появление тирольской шапки в прихожей, ни новые царапины на сковороде не заставили меня задуматься о том, что в моем собственном доме происходят изменения. Я уходила рано утром и приходила поздно вечером. Каждое утро я проверяла сначала ящик в прихожей, убеждаясь, что там деньги так и не появились, и свою собственную тумбочку, в которой деньги лежали. Но отчего-то у меня появился страх, поэтому каждый вечер я перекладывала деньги в новое место – под матрас, под ковер, в книгу, в учебник и снова в ящик.

Вечером я вернулась с работы, легла спать. И вдруг поняла, что в комнате произошли изменения. Появилось то, чего раньше не было. Я подскочила на кровати и уставилась на дверь шкафа. На вешалке висело платье – серебристое, сверкающее, в пол.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло. Я решила, что мама взяла деньги из тумбочки, чтобы сделать мне сюрприз и подарить платье. Именно такое, о котором я мечтала – красивое до одури, роскошное, в котором не пойми куда можно пойти. Я вскочила и приложила платье к себе. Платье было велико на четыре размера. Это не мое платье. Не для меня. Тогда для кого? Я легла спать, надеясь, что моя дурацкая память сотрет это воспоминание. И утром все будет как прежде.

Но утром меня ждал очередной удар. Поскольку я всегда уходила раньше мамы, то привыкла, что ванная свободна. Сегодня дверь была заперта. Я подергала ручку. Вернулась в комнату и села на кровать. Как может быть заперта ванная? Кто ее запер? Мама? Она так рано не встает. Я сидела и прислушивалась к звукам. Наконец хлопнула дверь. Но я еще немного посидела, не знаю зачем.

Потом пошла в ванную, приняла душ, оделась и зачем-то зашла на кухню. Там у плиты стоял мужчина и скреб по сковороде ножом. Вот тоже странно. Нет чтобы спросить, кто вы и почему скребете ножом, или позвать маму. Но я всегда была странной, так что с чего бы мне вести себя нормально? Я ушла, аккуратно, почти беззвучно закрыв дверь. Вечером на работе я не только поужинала, но еще и сделала всю завтрашнюю работу Инны. Я бы сделала еще и послезавтрашнюю, но надо было возвращаться домой. Так я устроена. Мне нужно было ночевать дома. Я даже у Оли ни разу не оставалась, хотя она предлагала. И ни в каких вечеринках не участвовала до утра. Мне нужна была своя постель, своя подушка и своя пижама.

Я вернулась домой и уже на лестничной площадке почувствовала, что что-то не так. В коридоре пахло то ли пирогом, то ли какой другой выпечкой. В слабой надежде я себя успокоила, что это соседка встала к духовке. Я сунула ключ в дверь. Тут меня ждал еще один удар. Я бы сказала, сокрушительный. Ключ в замке не повернулся. Дверь была заперта изнутри, что означало одно – я должна позвонить. Звонок никогда не работал, о чем я прекрасно знала. Но я продолжала давить на кнопку. Потом еще раз поелозила ключом в замочной скважине и еще раз надавила на звонок. Сил никаких не осталось. Я села на лестницу и стала размышлять, что же все это значит. Ну, казалось бы, ерунда – мама могла запереть дверь, все запирают двери. Звонок не работает, можно постучать, какие проблемы? Но для меня это была проблема! Мама никогда, ни при каких обстоятельствах не закрывала изнутри дверь. Даже на ночь. Даже когда ограбили квартиру соседей. Замок был сломан раз и навсегда и не был починен, поскольку в этом не было необходимости. Как раз потому, что дверь никогда не запиралась. Закрытая дверь означала только одно – ее заперли изнутри, поэтому я не могла открыть ее снаружи. Это говорило о том, что мама дома, но что-то изменилось. Произошла катастрофа. Сначала пропали деньги из тумбочки, потом дверь оказалась запертой. И эти два факта ударили по моей психике сильнее, чем появление в доме незнакомого мужчины. Если бы деньги находились на прежнем месте, а дверь была бы привычно открыта, я даже думать не стала об этом мужчине.

Если бы я могла куда-нибудь уехать в тот момент – уехала бы. Но мне было важно попасть в свою комнату. Поэтому я постучалась, как стучалась в кабинет генерального директора – аккуратно. Дверь открыла мама, которая оказалась в том самом серебристом платье в пол. Выглядела она странно – платье ей совсем не шло. Мама у меня низкорослая, худая, даже болезненно тощая, а платье было рассчитано на длинные ноги, уходящие в подмышки. И на фигуру, подразумевающую грудь, талию и попу. Чтобы все обтягивало. И грудь непременно вываливалась из глубокого декольте. Как у Инны.

Вот Инне бы это платье подошло идеально. Пока думала о платье, мама взяла меня за руку и торжественно провела на кухню, где был накрыт праздничный стол.

Про это надо отдельно сказать. Меня всегда удивляла планировка нашей квартиры. Кухня нам досталась крошечная, просто микроскопическая, куда едва помещались стол и две табуретки – нам с мамой хватало. Поскольку гостей в нашем доме не бывало, то не бывало и стола, который бы раздвигался к их приходу в большой комнате. Большой, конечно, по сравнению с моей, считавшейся маленькой. Хотя обе комнаты были маленькими. В нашей квартире все было несуразное. То маленькое, то огромное. Как, например, мой письменный стол, который занимал половину комнаты. Или мамино кресло, втиснутое в угол. Ни мне, ни маме не требовалась мебель таких гигантских размеров, но я никогда не спрашивала, откуда она у нас появилась и почему мама купила именно это кресло, дикого, не существующего в природе синего цвета. Или почему мой рабочий стол превосходил размерами мою кровать. Проще было устроиться спать на столе, чем на моем односпальном ложе.

Праздничный стол – это, конечно, сильно сказано. Мама никогда не умела готовить. И все, что она пыталась сделать, было несъедобным. Она любила сложные блюда, как, например, помидоры, фаршированные сыром, рулеты из ветчины, салат, в котором грибы соседствовали со свежими овощами, отварной курицей и консервированным зеленым горошком. Майонез мама заменяла сметаной и долго стояла над салатом, добавляя то соль, то лимонный сок, то чеснок. Есть это было невозможно в принципе. Или жульен – еще одно мамино коронное блюдо. Жульен готовился в большой кастрюле, за неимением специальных кокотниц. Каждый раз получалась вязкая гадость. Но у мамы было одно свойство – ей все было вкусно. Она пробовала блюдо собственного сочинения, и ей нравилось, она ела с аппетитом. Я же едва могла проглотить кусок. Уж не говорю о том, что у нас были совершенно разные вкусовые предпочтения – мама обожала грибы, кисло-сладкую маринованную капусту, острую корейскую морковь и фасоль из банки. Я же ничего из этого не ела. Мама любила солянку и билась над ее приготовлением, экспериментируя с копченой колбасой и солеными огурцами. Меня воротило от одного запаха. Мама любила печень и холодец. Слава богу, что она не готовила ни то, ни другое – покупала в кулинарии. Я всегда была болезненно худой только потому, что сидела на вынужденной диете. Поскольку мама не умела варить даже кашу, хотя пыталась и даже старалась, я привыкла к овсянке, залитой кипятком. Пустой бульон был для меня вкуснее всего на свете, как и простой кусок отварного мяса. При этом считалось, что я очень непритязательна в еде, не чувствую разно-образия вкусов и не в состоянии оценить сложный соус. Ах, если бы это было правдой! На самом деле с точностью до наоборот: я лучше бы умерла с голоду, чем съела то, что мне не нравится на цвет и на вид. Если честно, я всегда ходила голодной. Всегда, сколько себя помню. Мама была убеждена в том, что я капризная. Да не была я капризной. Я просто хотела есть! Очень!

На сей раз мама практиковалась в приготовлении капустного пирога. Я гадала, что хуже – вид пирога или его вкус. Но качество пирога быстро стало для меня не столь значимым. Я сидела на диване в считавшейся большой комнате, в которой вдруг оказался стол из кухни. Вид у меня был не самый доброжелательный. Почему кухонный стол стоит в большой комнате? Что случилось? Я не любила, когда мебель покидает свои привычные места. Тем более таким странным способом. Нелепым и глупым. Мама что-то щебетала про прекрасный капустный пирог, который ей удался как нельзя лучше, и шмякнула мне на тарелку кусок. Я откусила и засунула все, что откусила за щеку, как делала это в детстве, чтобы при первом подходящем случае выплюнуть в мусорное ведро. Пирог был сухой, подгоревший и кислый.

– Ну, привет, Ксюха, – услышала я мужской голос.

Он все это время находился на кухне, но я старалась об этом не думать, хотя слышала непривычные звуки, доносящиеся оттуда. Я видела платье, пирог, бутылку вина на столе, пятно на скатерти. О господи, мама достала старую скатерть, которая годами лежала на самой дальней полке шкафа! Не то чтобы скатерть была очень ценной, но она была единственной «парадной», для «особых случаев». И тут до меня, наконец, дошло, что тот «особый случай» происходит сейчас. В эту самую минуту. Я дернулась и выплюнула кусок пирога на тарелку. Конечно, я могла потерпеть, но меня чуть не стошнило. Ксюха. Меня никто никогда не называл Ксюхой. Только Ксенией. Я всегда, с самого детства, была Ксенией. Иногда мама называла меня Ксюшей. Очень редко знакомые обращались ко мне так же. Но никогда никто не звал меня Ксюхой.

– Ксения, – промямлила я.

– А это – Анатолий Петрович. – Мама повела рукой так, будто сидела в собственной бальной зале. – Мы сегодня поженились.

– Поздравляю, – на автомате пробормотала я.

– Толяша, съешь еще кусочек, – прощебетала мама.

И меня вырвало. Правда, я едва успела добежать до ванной. От Толяши. Не от его вида, а от того, как мама его назвала.

– Не пойми что она ест и где. Наверняка какую-нибудь гадость, – услышала я.

Мне было плохо. Я не только память потеряла, но и дар речи. Я ем гадость? Да откуда она знает, что я ем? Да если бы не работа и бесплатные обеды и ужины, я бы вообще подохла с голоду. Гадость – это мамин пирог, ее фаршированные помидоры и жульен. Как, впрочем, и солянка, и каша, и макароны, и… могла бы долго перечислять, но меня опять вырвало.

Я пошла в комнату и закрыла за собой дверь. Поскольку слышимость в нашей квартире была не просто прекрасная, а лучше не бывает, я не могла уснуть или хотя бы отключиться. Мама бегала на кухню, они с Толяшей чокались бокалами с вином, целовались. Потом Толяша пошел в ванную, а мама разобрала диван и хлопнула дверцей шкафа, чтобы достать постельное белье. Потом Толяша хрипел, а мама вскрикивала. Будь моя воля, я бы запретила людям жить в квартирах с такими тонкими стенами. Я бы запретила им разговаривать, потому что каждый звук слышался в соседней комнате. Я считаю, что большие квартиры – не роскошь, а возможность сохранить психическое здоровье. Нельзя жить, слыша, как чужой мужчина моется в ванной. Нельзя спать, слыша, что происходит за стенкой. Нельзя, понимаете, невозможно!

Что происходило дальше, я плохо помню. Точнее, почти вообще ничего не помню. Мы стали жить втроем. Я рано уходила – спасибо институту, и поздно приходила – спасибо работе. Но Толяша прочно вошел в нашу жизнь, хотя я надеялась, что он исчезнет, как морок, как тяжелый дневной сон. С Толяшей в нашей кухне завелись новые продукты – баранки, чай, вафли, колбаса сервелат. То, что ни я, ни даже моя неразборчивая в еде и, как выяснилось, в выборе мужа мама никогда не ели. У мамы появился новый халат, который висел в ванной, а моя зубная щетка переместилась на бордюр ванной, чтобы уступить место в подстаканнике бритве Толяши.

Мама менялась так же быстро, как квартира. Она стала говорить как Толяша, его интонациями, его словами. Она стала – как бы это сказать – простоватой, мелковатой, туповатой. Я не знала, как такое возможно. И поговорить мне было не с кем, поскольку друзей у меня не было. Оля и Инна – не в счет. Оля как была, так и оставалась моей памятью, Инна – начальницей. Я не считала, что могу требовать от них большего.

Мама. Она всегда была странной – нежной, неприспособленной к хозяйству, чудаковатой. Она была по-своему интересной женщиной. Поскольку мы с мамой не были близки, я могла смотреть на нее как на постороннюю и некоторые качества меня в ней удивляли и даже восхищали.

Надо начать с того, что все ее называли Лелечка. Мама числилась научным сотрудником в НИИ и мечтала о том, чтобы о ней уже забыли. Я все гадала – что же должен исследовать этот институт, раз там числятся такие научные сотрудники, как моя мама. На работе она появлялась редко, как мне кажется. Хотя, кто знает. Возможно, и часто, я не уверена. То, что я знаю совершенно точно – мама была профессиональной больной. Как бывают профессиональные нищенки, так мама была больной со стажем. Не знаю, правда ли у нее имелось загадочное и неизлечимое заболевание, науке до конца не известное, вполне возможно. Но это заболевание позволяло ей спокойно жить и неплохо себя чувствовать, подолгу находясь на официальных больничных. Мама страдала многочисленными фобиями – она боялась эскалаторов, длинных переходов в метро, замкнутого пространства лифта, высоты, глубины, змей, мышей (вряд ли она когда-нибудь сталкивалась со змеями и мышами). На нее нападала бессонница, хотя на меня бы тоже она напала ночью, если бы я днем прекрасно высыпалась. Мама впадала в панику – она волновалась по мелочам. Вот это, конечно, сильно раздражало. Я прекрасно помню, хотя была еще маленькой, ходила в детский сад, как она с вечера начинала переживать, как завтра вести меня в сад – обещали гололед, метель и резкое похолодание. Весь вечер она могла провести, размышляя вслух о том, что лучше завтра вообще не ходить в сад, пожалуй. Ведь не дойдем. Оплата коммунальных услуг превращалась в сложную проблему – как заполнить квитанцию, как не забыть квитанцию, как дойти до почты, как отстоять очередь. А если нужно еще в магазин, то куда сначала – на почту или за продуктами?

Мама была «с прибабахом», как говорила про нее наша соседка Эльвира – единственный разумный человек в моем детстве, да и в юности тоже. Наверное, Эльвиру и ее мужа Вову послала нам в соседи судьба, чтобы мама смогла меня вырастить и не угробить. Чтобы у меня был хоть какой-то пример разумного поведения перед глазами. Я же всех равняла по маме и считала, что все вокруг, буквально все люди – сумасшедшие. Только их не видно. Маму же не видно. Я тоже ненормальная, но тоже это скрываю. Эльвирой я восхищалась.

Мама панически боялась жизни. Если, например, замолкал домашний телефон, она впадала в чудовищную панику, считая, что мы отрезаны от мира и завтра умрем. Она не знала, что делать, дула в телефонную трубку и в конце концов бежала к Эльвире. Ее муж Вова приходил, осматривал место катастрофы, находил штепсель, который был выдернут из розетки, возвращал его на место и уходил. Если перегорала лампочка, мама ее никогда не меняла – боялась, что ее ударит током, и говорила, что «не умеет». Она дожидалась, пока не погаснет последняя лампочка из четырех и снова бежала к Эльвире, которая ей выдавала Вову.

Но дело было не в этом. Мама действительно переживала. Для нее перегоревшие лампочки, отсутствие воды в кране, протекающая труба становились настоящей проблемой – она плакала, у нее тут же появлялась экзема на ноге. Она не притворялась. Она была «неприспособленной», как говорила сама про себя.

Однажды она пошла в булочную и забыла деньги. Уже взяла батон, булочку, дошла до кассы и поняла, что забыла кошелек. Другая бы женщина выложила хлеб и булку, посмеялась, пошутила и ушла. Или договорилась бы, что занесет деньги – в булочной ее все знали как постоянную покупательницу. Что сделала мама? Она стояла и плакала. Не могла выложить батон и булку, потому что они были ей нужны. Не могла выйти позвонить, чтобы продавщица не подумала, будто она сбежала. Она стояла и плакала, пока ее не отпустили без денег и с хлебом.

Почему я так подробно рассказываю про маму? Чтобы самой себе объяснить то, как она вела себя потом.

Единственным местом, где мама чувствовала себя как рыба в воде, была поликлиника. Там ее прекрасно знали без всякой карточки. Мама регулярно наблюдалась у невролога, невропатолога и у еще десятка специалистов. Раз в три месяца мама сдавала анализы и прекрасно знала все об уровне лейкоцитов и тромбоцитов в крови. Я все гадала, как профессиональные врачи не распознают в моей маме здоровую женщину, но очень рано поняла – абсолютно здоровых людей не бывает. К моему здоровью мама относилась, мягко говоря, наплевательски. Но я росла крепкой девочкой, ничем особым не болела, уши мне не продувало, а про свою странную память, естественно, никому никогда не рассказывала. Как-то в детстве я несколько дней проходила со сломанной рукой. Боли не было, скорее, неудобство. Моя распухшая рука не влезала в рукав куртки. Я сама пошла в поликлинику, где мне наложили гипс. Кажется, мама этого даже не заметила.

Когда я уже подросла, стала догадываться, что у моей мамы, наверное, когда-то была другая жизнь. И там у нее были друзья, подруги, коллеги. И, наверное, они к ней неплохо относились.

И у нас появлялись то стиральная машинка, то новая плита, то шкаф в прихожей. Сколько мама зарабатывала, я никогда не знала. Но я понимала, что стиральную машинку мама никогда бы не купила – просто потому, что не смогла бы ее выбрать, запутавшись в функциях. И шкаф не смогла бы, потому что не знала необходимых размеров. И уж тем более ее ввергла бы в ступор необходимость устанавливать новую плиту.

– Откуда новый шкаф? – удивлялась я.

– Подарили.

Все крупные «вещи» мама называла «подарками». Рискну предположить, что она рассказывала в своем НИИ, как страдает, как болеет, как сломалась машинка, как рухнул шкаф и не работает плита. И коллеги, наверное, жалели и сбрасывались. А может, у нее был любовник, который выбирал кресло и стол по своему вкусу. Или она покупала вещи на алименты, которые исправно платил мой отец. А консультантом в магазине выступал какой-нибудь посторонний мужик.

Мама всегда радовалась подаркам. Да, это вообще было удивительное качество ее характера – она умела радоваться. Она могла прыгать над новым шкафом, словно прежний был хуже, а этот из золота. Надо ли удивляться тому, что даже из поликлиники она возвращалась с коробкой конфет от врача, которую он ей вручал. Наверняка мама изображала там полный восторг! Хотя на самом деле именно такой шоколад она в жизни никогда не стала бы есть.

Тут мама ничего из себя не изображала – ей нравились и конфеты, и полки в шкафу, и пакет с вещами, которые ей передали, наверное, с работы. Вещи были для младенца, причем мужского рода, а мне уже на тот момент исполнилось тринадцать.

– Какая прелесть! – восхищалась мама, разглядывая ползунки и распашонки.

Мне даже пришла в голову мысль, что мама присочинила для коллег еще и младенца, чтобы ее было жальче. Иначе как объяснить тот факт, что у нас в коридоре появилась детская коляска, которой мама тоже восхищалась.

Да, мама была такой Лелечкой, которую хотелось защитить, как-то примирить с жестокой действительностью, накормить, поддержать. В этом маме не было равных. Она умела казаться такой беззащитной, что даже мне ее становилось жаль. Ну и как заподозрить в образованной, приличной с виду женщине злостную врунью и обманщицу. Научные сотрудники с аккуратным маникюром не умеют врать. Мама питалась гречкой без соли, красилась в платиновую блондинку и пила яблочный уксус. После чего ходила бледная, ее качало из стороны в сторону, и она боролась с приступами тошноты и диареи. В целом действительно производила впечатление больного человека. Если нахлебаться с утра уксуса, а потом пойти сдавать анализы, то они и не такое покажут.

Конечно, мне было интересно, кем был мой отец. Но от мамы добиться ответа было невозможно. Разговор происходил примерно так.

– Мам, кто мой отец? – решилась я как-то на разговор.

– У тебя нет отца, – отрезала она.

Собственно, все. Либо мама верила в непорочное зачатие, либо… Не знаю, что либо. Я придумала себе, что отец у меня, естественно, есть. Жив, здоров. Я даже представляла, каким он мог быть – высоким, умным, сдержанным, красивым. Мне хотелось думать, что он восхитился удивительной беззащитностью моей мамы, нарядил ее в красивое шелковое платье, усадил на диван и всячески оберегал от всех невзгод. Потом он, как царь, снарядился в путь-дорогу, а мама у окна села ждать его одна. То, что мама могла просидеть беременной у окна, глядя исключительно на снег, было очень на нее похоже.

Мой отец, который никогда не был мужем моей мамы, так и не вернулся. В графе «отец» в моем свидетельстве о рождении стоял жирный прочерк. Впрочем, кто-то же платил алименты.

Что меня потрясло тогда? То, что Толяша вообще появился. В нашем доме никогда не появлялись мужчины. Не было ни дяди Пети, ни дяди Славы, которые бы дарили мне игрушки, никакого вообще дяди никогда и близко не замечалось. Мама была не из тех женщин, с которыми хочется жить под одной крышей – уж я-то это прекрасно знала. С ней было тяжело в быту. Она могла заворожить на время своей хрупкостью, инфантильностью, граничащей с идиотизмом, привлечь внимание светлыми кудряшками под Мэрилин Монро, такими женственными и придурковатыми. Но вряд ли кто-то согласился бы жить с такой женщиной. В лучшем случае – до первой утренней мало съедобной яичницы. Хотя только она, в искреннем недоумении сунув нос в тарелку с готовой яичницей, могла выглядеть настолько жалко, что эти горелые яйца хотелось съесть немедленно. Лишь бы она уже не страдала. Если я и представляла рядом со своей родительницей мужчину, то всегда высокого, харизматичного, с чувством юмора, прекрасного повара, который умело орудует ножом, брутального и обязательно нежного и немного неуклюжего. Так, во всяком случае, я думала про своего отца. Как он закрывает маме ноги пледом, несет ей чашку чаю. Его должны были звать Эдуард, Альберт, Александр, на худой конец. И вдруг – Толяша.

Он, Толяша, был совсем другим. Мужчина с простыми и понятными инстинктами. Рубцы на лице от юношеских угрей, заметный живот, вечно сальный подбородок, пальцы-сардельки, низкий лоб. Но особенно меня поразили ноги – кривые и короткие. Он любил макароны по-флотски, сыр с дырками и колбасу с жирком. Это не я так объясняю, это он так говорил – «купи сыр с дырками и колбасу с жирком». У него вообще все было с чем-то – если баранки, то с маком, если пресловутая яичница, то с помидорами. Чай с сахаром, кофе с молоком, хлеб с маслом. Мама же никогда в жизни не пила чай с сахаром и предпочитала черный кофе. Хлеб с маслом… ну да…

Толяша был невысокого роста, крепко сбитый, такой квадратный, крупногабаритный, с носом, ушами – что там еще бывает выдающимся? У Толяши все было в избытке. Особенно меня потрясли уши – поросячьи. Не знаю, откуда я это взяла, потому что свиней в жизни не видела, но отчего-то решила, что уши у нового мужа моей мамы – поросячьи. Я так долго таращилась на его уши, что маме пришлось объясняться. Даже дольше, чем на его ноги – те хотя бы были одинакового размера, а вот уши – нет. Левое казалось мне ужасным, но могло считаться нормальным, а от правого осталась половина, оно было как будто откусанное.

– У вас нет половины уха, – сказала я Толяше.

– Ну да, чудили по молодости, – объяснил он.

– Что вы делали? – Мне и вправду было интересно, хотя мама уже дико вращала глазами. Я даже не думала, что у нее такие подвижные глазные яблоки.

– Дрались. Чудика одного зажал, он хотел вырваться и откусил мне ухо.

Мама, чтобы разрядить обстановку, сообщила Толяше, что у меня бывают приступы до неприличия странного поведения. Я могла ответить, что у мамы бывают приступы слепоты, умопомешательства, затмения, но промолчала.

Но еще больше меня поразило, что Толяша был моложе мамы. Лет на десять, как мне показалось. Это было видно, особенно когда они сидели рядом. Нет, мама, безусловно, могла гордиться собой, своими формами, достигнутыми благодаря уксусной диете, но на фоне Толяши она казалась старой. Нет, не казалась – она была старой.

Я не понимала, почему моя мама выбрала себе в мужья Толяшу. Он называл ее Леной. Если честно, я не сразу поняла, о ком он говорит. Даже я мысленно называла маму не мамой, а Лелечкой. И вдруг появилась какая-то Лена. И Толяша. Старая женщина и сравнительно молодой мужчина с поросячьими ушами. В моем доме. То есть в том месте, которое я считала своим домом. Где всегда, с самого первого дня, жили Лелечка и Ксения, а теперь живут Лена и Толяша. Чувствуете разницу? Я ее очень даже чувствовала.

Выходные стали для меня адом. Я привыкла сидеть в своей комнате, читать, слушать музыку, готовиться к семинарам. Мне нравилась тишина. Но все это осталось в прошлом. В соседней комнате орал телевизор с хоккейным или футбольным матчем. Толяша разговаривал с комментаторами.

– Ксюха, метнись в магазин.

Я подскакивала на месте. Мама никогда не входила в мою комнату. Ни при каких обстоятельствах. А я никогда не входила в ее. Наверное, если бы я жила в другой семье, меня бы научили стучаться, но я жила с мамой. И мы не нарушали личного пространства друг друга. Если нам требовалось поговорить, мы встречались на «нейтральной территории», то есть на кухне. Если мама слишком тщательно заваривала чай, я понимала, что она хочет что-то мне сказать, и выходила на кухню.

Если бы у меня с мамой были близкие отношения, я бы ее спросила: «Мама, что ты в нем нашла?» А она бы заранее сказала: «Ксения, ты не против? Я счастлива с этим человеком. Пойми меня». Но у нас не было доверительных отношений. Вся близость закончилась, когда я была во втором классе. Тогда маму стали пугать родительские собрания, на которые она решила не ходить, ее перестали интересовать моя успеваемость и мои «мелкие» проблемы. Как только я научилась заполнять дневник и отрезать кусок хлеба и колбасы, мама стала мне чужим человеком. Она не знала, чем я занимаюсь, в какие кружки хожу и нужен ли мне цветной картон, например. Тогда-то и появилась тумбочка с деньгами. Мама работала, но кем – я не знала. Никаких родственников у нас не было. Ни бабушек, ни дедушек. Никаких фотографий – тоже. До тех пор, пока не появился Толяша. Сначала на тумбочке появилась их с мамой фотография из загса, потом их фотография на фоне куста сирени, потом еще несколько их совместных фотографий.

Для меня жизнь и вправду стала невыносимой. Даже физически, не то что морально. Я в свои семнадцать, восемнадцать, оставалась сущим ребенком в некоторых сферах. У меня не было мальчика, я ничего не знала о мужчинах. И когда в ванной на вешалке появились мужские трусы, майка, я впала в ступор. Когда мама попросила меня погладить рубашку для Толяши, у меня тряслись руки. Я все время ходила с комом в желудке и боролась с приступами тошноты. У меня не было отца, старшего или младшего брата, дяди, дедушки. Я не умела жить с мужчиной! Не знала, что они бреются, отматывают полрулона туалетной бумаги, сгрызают зубную щетку, оставляют свой помазок на раковине, без всякого зазрения совести пользуются моим шампунем и моей мочалкой, а также моим полотенцем!

– Мам, скажи ему, что это мое полотенце! – умоляла я.

– Не ему, а Анатолию Петровичу, – поправляла мама.

– Анатолий Петрович не взял бы чужое полотенце, а он берет!

– Он случайно.

– Каждый день?

– Ну уноси полотенце в свою комнату, – спокойно предложила мама.

– Почему? – не сдержавшись, закричала я. – Почему я должна относить полотенце в комнату? Мое полотенце всегда висело справа. Не в комнате!

– Что ты возмущаешься?

– Потому что это мое полотенце! Пусть берет твое, если тебе не противно!

Опять же я не понимала, почему мама пытается вовлечь меня в свои отношения с новым мужем. С чего вдруг я должна наливать ему чай и гладить рубашки? Почему должна покупать в магазине его колбасу? И почему я должна за ним мыть тарелки?

– Мы же семья теперь, – промямлила мама, когда я высказала ей свои претензии.

Для меня это не было аргументом.

Я не догадывалась, что от мужчин по-другому и очень неприятно пахнет, что они носят носки, которые воняют так, что невозможно зайти в ванную. Я тихо сходила с ума – меня беспокоили запахи, посторонние вещи, продукты в холодильнике, звуки из большой комнаты, вечно грязный унитаз. Моя память не приходила мне на помощь – я все помнила до мелочей. Новую чашку, новый диван, тапочки в коридоре. Тирольская шляпа вызывала у меня истерику, а кожаная куртка – приступ рвоты. Но и это было не самым худшим. Самое ужасное наступило потом.

Я пришла домой и обнаружила, что в большой комнате появился стол, тот самый, раздвижной, рассчитанный на гостей. Мама в переднике, еще одной новой детали ее гардероба, смотрела на сожженную до костей курицу. Рядом сидела молодая женщина, не намного старше меня, полная, некрасивая. Я заметила нос картошкой и решила, что это удача – я могу запомнить ее по этому носу. Женщина представилась Анной.

– Здравствуйте! Я дочь Анатолия Петровича.

– Кого? – не подумав, спросила я.

Выглядело так, что Анатолий Петрович для меня – пустое место, а не счастье, пришедшее в наш дом. Для меня он никто, раз я не могу запомнить даже имя. Но Анатолий Петрович для меня был ОН. Без всякого имени.

На лице гостьи отразилось возмущение. Мама пыталась разложить на тарелки обугленные куски курицы. Я кивнула в знак приветствия и решила побыстрее скрыться в комнате.

– Сядь, у нас гости, – прозвучал мужской голос. Поскольку я вообще никогда не слышала мужской голос в нашем доме, а тем более такой – злобный, настойчивый, раздражительный, то моментально села. От неожиданности. Я посмотрела на маму. Она должна была разрешить мне выйти и как-то объяснить своему мужу, что меня нельзя удерживать против моей воли. Но мама накладывала в тарелку Толяше салат, в котором явно было пачки две майонеза.

– Мама до сих пор очень переживает, – горестно заметила Анна.

– Ниче, успокоится, – ответил Толяша.

Я ковырнула вилкой салат и посмотрела на него. Красное лицо, нос картошкой, уши эти его ужасные. И заплывшие глаза. Он налил себе водки и выпил залпом. Я никогда раньше не видела пьяного мужчину. С каждой рюмкой Толяша багровел и все больше злился. Анна жаловалась, что не хватает денег на детей. То одежда, то лекарства.

Моей маме она рассказывала, что детей двое – мальчик-засранчик Колька и девочка-сыкуха Катька. Я раскрыла рот – никогда не слышала, чтобы так называли детей. Да я вообще не слышала, чтобы детей как-то называли. И решила, что никогда не стану матерью. Чтобы у меня не было засранчика и сыкухи. Впрочем, у Анны нашлись и другие эпитеты для характеристики собственных детей. «Малой» и «малая». «Мелкий» и «мелкая». Еще в речи мелькали «мелочь» и «спиногрызы». Мама улыбалась. Я так и сидела с открытым ртом. Мне пришло в голову, что я должна быть счастлива. Ведь я взрослая, а не «мелкая». И Толяша не будет рифмовать Ксюха-сыкуха.

Мамин муж тяжело встал, дошел до шкафа, вытащил из кармана пиджака кошелек и бросил деньги на стол. Несколько купюр попали в салат. Аня, нисколько не смутившись, оттерла салфеткой следы майонеза и сунула деньги в сумочку.

Воспользовавшись паузой, я сделала еще одну попытку встать из-за стола.

– Сидеть, я сказал! – рявкнул на меня Толяша.

– У меня семинар, готовиться надо, – прошептала я, обращаясь к маме.

Но мама пила вино. Анна ухмыльнулась.

– Ты учишься? – спросила она.

– Да она сильно много о себе думает, – расхохотался Толяша. – Шляется не пойми где, а Ленке и дела нет. Лучше б уже мужика нашла да свалила.

Меня стало тошнить. Сильно. Я боролась с приступом как могла. Мама молчала. Я не понимала, как она может молчать: раньше ее никто не называл Ленкой, как меня никто не называл Ксюхой.

Наверное, она его любила. Только так я могла это объяснить. Мамину апатию, бесхребетность, покорность. Нет, она никогда не была воинствующей амазонкой, она всегда была мягкой. Но сейчас с ней происходили необъяснимые метаморфозы. И главная – она променяла меня на Толяшу. Он стал для нее главным человеком в жизни. Она выбрала его, а не меня.

Я не злилась на маму, во мне не зажегся «огонек ненависти», как я прочитала в какой-то статье по психологии, я находилась в состоянии удивления. Глубокого душевного удивления. Будто выпучила глаза, охнула, и так и осталась. Как пугала меня воспитательница в детском саду – если будешь много смеяться, кто-нибудь напугает, «то так и останешься». Будешь ходить, как дурочка, и всем улыбаться. Я не понимала, почему всем улыбаться – это плохо, но слушалась воспитательницу.

Мне так и не удалось найти удобную форму обращения к Толяше. Называть его Анатолием Петровичем не могла, потому что в моей голове поселился Толяша. Впрочем, я вообще не могла никак к нему обращаться. Поэтому избегала прямой формы. Обходилась обтекаемыми формами: «Мама попросила, мама сказала… ужин готов, мне нужна ванная…» Мне казалось, что мои ухищрения никто не замечает, но оказалось, что это было не так. Слышимость в нашей квартире, как я уже говорила, была стопроцентная, поэтому я прекрасно знала, что обо мне думает Толяша.

– Да она только строит из себя целку! – внушал он моей маме. – Сильно умная? Знаю я этих малолеток. Шляются, бухают. Откуда у нее деньги? Работает она! Кто эту малолетку на работу взял? За какие такие красивые глазки? Да ладно бы у нее хоть сиськи были! А так ведь – посмотреть не на что!

Мама молчала. Я прислушивалась, надеясь услышать хотя бы ее слабый голос в мою защиту, но она молчала.

Раз в месяц приезжала Анна за деньгами. Мама превращалась в бессловесную тень. Толяша по вечерам пил пиво с водкой. Он работал по сменам и, когда оставался дома, пил. То, что пиво без водки – деньги на ветер, я узнала от него.

Точно не помню, что тогда произошло. Обрывки реальности, которые я не стремилась восстановить в памяти. К тому времени я перечитала гору литературы про свойства памяти, пытаясь поставить диагноз самой себе. Почему я не помню? Единственное разумное объяснение, которое нашлось, звучало как «сработал защитный механизм».

Но хорошо помню начало того вечера. Я вернулась домой и увидела, как Толяша стоит над ящиком моего письменного стола – я накануне перепрятала деньги – и пересчитывает купюры. Рядом стоит мама и плачет.

– Проститутка! Я же говорил, что она шалава! Откуда у нее такие деньжищи? Да я столько не зарабатываю!

Я откладывала эти деньги много месяцев. В этих деньгах были мои мечты, которые я так и не оформила в реальность. Но это были МОИ деньги и моя комната. У меня уже ничего не было, даже собственной матери. Но комната и деньги оставались моими.

– Положите на место, – тихо сказала я.

– О, явилась, не запылилась! Накувыркалась? – Толяша был уже пьян, судя по заплывшим глазам и цвету лица. – Сколько сегодня? Трое? Пятеро?

– Я заработала. Вы не имеете права.

– О, эта… – он знал много синонимов к слову «проститутка», – еще и хавальник свой помоечный на меня открывает?

– Деньги… отдайте… Мама, скажи ему, чтобы отдал… – прошептала я.

– Ленка, ты слышала, как она ко мне обращается? Ему!

– Ты могла бы называть Анатолия Петровича папой, – обратилась ко мне мама, и я чуть в обморок не свалилась. – Мы же одна семья, это же правильно. Надо сменить фамилию, чтобы у всех была одна. Анатолий Петрович готов тебя удочерить.

Мне показалось, что я сошла с ума. Что я нахожусь в самом дурном из всех снов. И сработал защитный механизм, как в детстве. Когда мне не нравилась каша в детском садике, я представляла себе, что масло сверху выглядит, как смешная тучка или как прическа воспитательницы. И тут же начинала хохотать. Я была смешливая по природе. И тут представила, что называю Толяшу папой и ношу его фамилию, которую, кстати, даже не знала. И начала хохотать. Смеялась я до истерики. Никак не могла остановиться. Уже икала и всхлипывала.

– И какая фамилия? – спросила между приступами я.

Мама была Беляевой, я тоже была Беляевой и меня моя блеклая, нейтральная, распространенная фамилия вполне устраивала.

– Цухло, – сказала мама.

– Что? – Я продолжала хрюкать от смеха.

– Мы с Толяшей подумали, что нужно поменять. Цухло. Очень красиво. И Толяша станет тебе папой.

Вот что я должна была сказать собственной матери? Что я давно совершеннолетняя? Что меня никто уже не может ни удочерить, ни усыновить. Даже в детдом меня уже нельзя сдать. И меня настолько устраивает моя фамилия, что я бы сто раз подумала, брать ли фамилию мужа, если выйду замуж. Называть папой Толяшу? Папой? Цухло? Да он Бухло! Прекрасно рифмуется!

– Деньги отдайте, – выдавила я и протянула руку. Видимо, этот жест Толяша счел угрожающим. Иначе я никак не могу объяснить то, что произошло потом. Он прижал меня к стенке и дышал в лицо перегаром. Он говорил мне, что я проститутка. Поскольку никто никогда меня не приставлял к стенке, то я не осознавала степень опасности. Мне, скорее, было любопытно. Даже страшно не было. И что будет дальше? Он меня задушит? Ударит?

Он меня ударил. Больно. По щеке кулаком. Я отлетела в угол комнаты, но встала. Я подошла и вырвала деньги из его рук. Краем сознания отметила, что мама вышла из комнаты. То есть она и не видела, как он меня ударил. Или видела и в этот момент ушла? Но никакой материнский инстинкт не заставил ее повиснуть на руке новоявленного Цухло, начать кричать и причитать. Она не бросилась грудью на мою защиту. Она вышла из комнаты. Возможно, думала, что ее Толяша, который согласился стать моим папой, меня воспитывает так, как должен воспитывать отец. Возможно, она вышла раньше, чем он меня ударил. Я не знаю. До сих пор. Никогда не спрашивала. Нет, я не ударила Толяшу в пах, не расцарапала ему лицо. Не выдавила глаза. Хотя могла бы. Школьный физрук преподавал нам, девочкам, приемы самообороны. Я встала, подошла и забрала у Толяши деньги. Он мне их отдал. Наверное, тоже от шока. Наверное, он привык, что женщины начинают скулить, ползать по полу, умолять и пресмыкаться. Наверное, он привык к женским слезам. У меня не было слез. Я не чувствовала боли. Я подошла и забрала деньги.

– Это мои деньги. И полотенце в ванной, которое справа, мое. И комната тоже моя. Понятно? – процедила я.

– Сучка, – выдохнул Толяша и вышел из комнаты.

Про боль тоже интересно. Сколько статей я перечитала. У меня был низкий порог чувствительности. Я не испытывала физическую боль, только внутреннюю. Мне было больно, если я видела перед собой еду, которую не могла есть. Больно, если менялся привычный уклад жизни. Но если я разбивала коленку или ударялась, то боли не чувствовала. Синяк говорил о том, что я ударилась, и сильно. Поскольку мы не были близки, а скорее напоминали соседок в одной квартире, я не знаю, что мама замечала, а что нет. Опять же у меня не было обиды или других свойственных дочери комплексов. В чем-то мне даже нравились наши отношения, и я с удивлением слушала, как одна из знакомых девочек рассказывала, что мать наорала, запретила, чокнулась, с дуба рухнула. Моя мама могла рухнуть с дуба, но я бы этого не заметила. Как не могла представить себе то, что мама на меня орет. Мы и разговаривали-то редко, так что до ора нам предстоял слишком долгий путь.

Что было потом? Да, собственно, ничего особенного. Я стала снимать комнату вместе с еще двумя девушками. Вариант мне нашла Инна и буквально за один день. Денег у меня хватало. Обедала и ужинала я по-прежнему на работе. Не знаю, заметила ли мама мое отсутствие. Наверняка Толяша убедил ее в том, что я переехала к мужику. У меня не было по этому поводу особых переживаний – две мои соседки жили сами по себе, я даже не помнила, как они выглядели, если честно. Они жили в одной комнате, большой, а мне досталась маленькая. Мы практически не сталкивались. Я уходила раньше, приходила, когда их еще не было. Одна, насколько я помню, работала официанткой, училась на заочном. Про вторую вообще ничего не помню.

Маме я звонила по праздникам, чтобы поздравить. Она говорила «спасибо». Спрашивала без всякого интереса, как мои дела. Я неизменно отвечала «хорошо». Больше вопросов не возникало.

Как-то я заехала домой, чтобы забрать шубу и зимнюю куртку. Если честно, надеялась, что все будет по-прежнему – открытая входная дверь, мамина чашка с кофе на столе. Но дверь была заперта. Я поелозила ключом, но безрезультатно. Нажала на звонок. Было уже холодно, а я ходила в осеннем пальто. Мне не пришло в голову, что могу купить себе новое, теплое пальто, ведь у меня была старая куртка. На звонок никто не открывал. И только тут я поняла, что дверь не та. И коврик перед дверью не наш, а другой. Я перепугалась до ужаса, решив, что моя память дала сбой. Что я перепутала этаж, подъезд, дом. Но как такое возможно? Я ведь прожила в этой квартире всю жизнь, я не могла ее забыть. Но все было против моей памяти – дверь другая, новая, коврик. Площадка та же, этаж тот же. Но дверь-то другая. Я вышла из подъезда и снова поднялась. И снова оказалась перед новой дверью. Позвонила еще раз. И снова никто не открыл. Я уехала.

Для меня это стало шоком – невозможность попасть в собственную квартиру. Каждый день после работы я приезжала «домой», натыкалась на новую дверь и новый коврик, звонила, ковырялась в замке ключом и уезжала. Нет, немного я успокоилась – не могла же я столько раз путать адрес. Но внутренний страх не проходил. Я ездила так две недели, пока для себя не решила – все, у меня нет дома, у меня нет старой куртки, нет мамы. Наверное, она куда-нибудь переехала с Толяшей. Когда я для себя решила, что моя новая жизнь теперь на новой съемной квартире, что от старой ничего не осталось, дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Она держала на руках маленькую девочку.

– Здравствуйте, – сказала я.

– А, это ты? – Женщина приоткрыла дверь, давая мне возможность войти.

Поскольку я не знала, кто эта женщина, то была благодарна ей за то, что она открыла мне дверь и, видимо, узнала.

– Я за вещами. Куртку забрать, – начала оправдываться я.

Квартира была не моя. На полу – ковровая дорожка, на вешалке в прихожей – незнакомая одежда. Мне стало легче дышать – я точно ошиблась адресом. Но тогда почему женщина меня узнала и впустила?

– Кто это? – спросила девочка.

– Никто, – ответила женщина.

Я зашла в комнату, которую считала своей. И села на пол. Это была не моя комната. Мне стало плохо. Я подумала, что нужно пойти к врачу. Моя память… наверное, я тяжело больна. Я попала в незнакомую квартиру, в незнакомую комнату, где ничего не узнаю. Женщина сказала, что я – никто. Тогда надо встать и уйти. Но я сидела на полу. Мой письменный стол исчез. На его месте стояло здоровенное кресло. Вместо моей кровати появился раскладной диван.

Я рассматривала обстановку, силясь найти хоть какие-то знакомые вещи. В тот момент я поняла, как сходят с ума. Это не длительный процесс, как пишут в книгах, а одномоментный. Ты вдруг понимаешь, что сошел с ума. Что жизнь вокруг – не твоя жизнь. Что место, где ты находишься, – не то место. Руки становятся мокрыми. Становится жарко, душно, нестерпимо хочется лечь и уснуть. Я могу в подробностях описать весь этот процесс. Но мозг – удивительная субстанция – борется до последнего. Когда я уже готова была провалиться в спасительное забытье в надежде, что очнусь в палате психиатрической больницы, где мне расскажут, что сейчас будет завтрак, а потом прогулка, как взгляд зацепился за куклу. Мою куклу. Маленькая фигурка испанки в роскошной юбке. Как и откуда она появилась, я не знала. Но она была всегда. Стояла на нижней полке, рядом с книгами. Сейчас перекочевала наверх. Там же, на самой верхней полке, стояли мои, МОИ книги. В другом порядке, но мои. Я узнала корешки. Я заставила себя встать и открыть шкаф. Там висели мои вещи. Старые джинсы, кофты, свитера, белье было засунуто на две верхние полки. Остальные занимали детские вещи.

– Тебе сумку дать? – спросила женщина, зайдя в комнату.

– Да, – ответила я.

Она бросила мне какой-то пакет и смотрела, как я складываю вещи.

– Они уехали. Я ушла от мужа. Достал, скотина. Пока здесь. На развод подам. Только он, сволочь, алименты не будет платить. Щас без работы, – говорила женщина.

– А когда они вернутся? – спросила я, поскольку знала, как задавать вопросы, когда не понимала, о чем идет речь.

– Хрен знает. Они сняли квартиру. Вот телефон. Это Подмосковье. Там дешевле.

– Дверь новая…

– Так тут ходят все. Проходной двор. Обнесут.

Я не стала спрашивать, что можно обнести в нашей квартире.

– Есть будешь? – спросила женщина.

И не дождавшись ответа, ушла на кухню.

А я опять рассматривала комнату, понимая, что она моя. Была моей. Неужели мама так изменилась? Это была комната другой женщины, с другим вкусом. И вдруг до меня дошло – комната стала точной копией обстановки в квартире нашей соседки Эльвиры. Зеленые шторы с золотой нитью, «плюшевое» покрывало на диване. Покрывало меня особенно поразило – рисунок с ядовито-алыми цветами. Прикроватная тумбочка исчезла, видимо, за ненадобностью. А куда делись вещи из моего письменного стола? Мама их выбросила? Нет, она не могла.

– Там внизу еще коробка стоит. Не шмотки, а бумаги всякие. Или забери, или выброси – мешает, – зашла в комнату женщина. – Пойдем, все готово.

Я сидела на табуретке и ела пюре с сосиской. Девочку женщина кормила кашей. Я сидела рядом с мальчиком.

– Если бы не эти… – женщина показала ложкой на детей, – убила бы, говнюка. Но у его мамаши дачка приличная, пусть отпишет. Хрена лысого я ему развод дам. Пусть дачку перепишет, тогда я подумаю. Шляется щас по бабам небось от радости, что я свалила. Скотина.

Женщина по-хозяйски хлопала дверцей холодильника и мыла посуду. Я ее узнала по рукам, точнее, по пальцам. Широкая для женщины ладонь и длинные, спиленные острым конусом ногти. И, конечно, нос. Как же могла забыть нос? Это была Анна, располневшая еще больше.

Она доставала чашки, наливала чай. Но блюдцами не пользовалась.

– Можно мне блюдце? – попросила я, потому что это была одна из моих фобий – если к чашке полагалось блюдце, то оно мне было нужно.

Анна выдала мне блюдце.

– Не сладко, – сказал мальчик.

Анна взяла мою чайную ложку и стала размешивать чай другой стороной, ручкой. Потом вернула мне ложку. Хорошо, что я отвлеклась на детали. На столе появилась клеенчатая скатерть, которой у нас никогда не было. Хрустальная ваза, предназначенная для фруктов, исчезла. Кухня была грязной – на шкафах пятна от масла, давно не чищенная плита. Анна порезала яблоко и поставила перед детьми. Малышка взяла дольку и не удержала, уронила на пол. Анна подняла яблоко, облизнула и отдала дочке. Что меня удерживало там, на этой кухне? Наверное, вкус пюре. Я такое с детского сада не ела. Пюре было настолько вкусным, что я хотела попросить добавки, но сдерживалась.

Я допила чай, забрала сумку, коробку и ушла. Понимала ли я в тот момент, что лишилась собственного угла, дома? Вряд ли. Я все надеялась на то, что ошиблась квартирой. Что это все… не сон… а какая-то ошибка. И скоро все образуется.

Наступал Новый год. Несколько раз я пыталась набирать номер, который дала мне Анна. Но так и не смогла позвонить. Новый год я всегда встречала с мамой. Она покупала бутылку шампанского, мандарины, делала крошечные бутерброды с красной икрой. Мы садились за стол и смотрели телевизор. Я не умела встречать Новый год без мамы. Девочки-соседки собирались в гости и звали меня с собой. Инна шла в ресторан и тоже звала. Оля встречала Новый год в компании однокурсников и требовала, чтобы я присоединялась. Но я говорила, что поеду к маме. Мне было приятно, что меня зовут. Конечно, это означало, что у меня есть своя жизнь, отдельная от мамы. И даже есть с кем встретить Новый год, могу выбирать. Но я хотела домой, к маме. И поехала домой, к маме.

Дверь была та же, то есть новая, но на звонок открыла мама.

– Ксения? Заходи скорее, дует. Поможешь мне салат резать. – Мама не обрадовалась и не удивилась.

А что оставалось мне? Напоминать ей, что мы не виделись несколько месяцев, а она ведет себя так, будто мы расстались утром? Или спрашивать, куда делся мой письменный стол и кровать? В комнате орал телевизор. Я прошла на кухню, где вовсю шла подготовка к праздничному ужину. Мама усадила меня резать овощи на «оливье», а сама крошила яйца на «мимозу». Я так и сидела с ножом, который она всунула мне в руку. От мамы остался только голос. На кухне крутилась другая, незнакомая женщина. У этой женщины были коротко стриженные ногти с облупившимся лаком. У моей мамы никогда в жизни не было облупившегося лака. Но моя мама, от природы русоволосая, всегда красившаяся в блондинку, что добавляло ей нежности и беззащитности, перекрасилась в брюнетку. Мама, не выходившая вынести мусор без укладки (она накручивалась на бигуди на ночь), теперь изредка касалась расческой черных прямых волос. Голову она явно помыть забыла. Сальные пряди примялись на затылке, да так и остались. Она стояла в чужом халате, бабском, зеленом, теплом, застегивающемся спереди на молнию. И поразительным было не то, как проворно она сыпала тертое яйцо, украшая салат, как укладывала икру в яичные дольки, обильно поливая их майонезом. А то, что она вообще это делала так, будто всю жизнь только этим и занималась – давила майонез во все емкости.

– Ну что застыла? Режь давай! – Ее голос вывел меня из ступора.

Мама? Моя мама так никогда не говорила. Застыла? Нет, она никогда в жизни, даже когда я была маленькой, так меня не подгоняла.

Я начала резать вареную морковку.

– Помельче. Толяша любит, когда мелко накрошено.

И опять меня будто дернуло – «накрошено». Она никогда не говорила «накрошено».

Я стала резать мельче. Мама же подошла к столу, налила себе водки и выпила, даже не поморщившись. И, взяв банку с горошком, начала орудовать открывалкой. Да она завинчивающуюся крышку венгерской банки с огурцами никогда не могла самостоятельно открыть, не то что открывалкой. Чтобы открыть банку, мама бежала к соседям – все банки открывал Вова.

– Как твои анализы? – спросила я. Анализы и визиты к врачам были беспроигрышной темой для беседы.

– Не ходила давно. Да к этим врачам только попади – залечат до смерти, – отмахнулась мама.

Я пыталась приспособиться. Очень старалась. Приезжала, вежливо здоровалась с Толяшей, играла с детьми Анны, которая опять поругалась с мужем. Мама ни разу за все время не спросила, как мои дела – как я учусь, на что живу, где живу, с кем живу. Толяша, напившись, спрашивал, где мой хахаль. Мол, давай, привози, знакомиться будем с будущим зятьком. Мама смеялась. Хахаль – так они называли моего несуществующего ухажера. Аня спрашивала, не залетела ли я, и обещала дать телефон абортария.

– Нормально там. Я уже четыре аборта сделала, – откровенничала она.

Из всей этой новой образовавшейся семьи, как ни странно, ближе и понятней всех мне оказалась именно Аня. Возможно, она была благодарна мне за то, что я хоть на время освобождала ее от детей – мы ходили гулять, играли. Возможно, ей было несложно быть со мной приветливой. Она часто спрашивала – почему я не выхожу замуж, почему не надавлю на хахаля, не хочу ли я забеременеть, тогда он точно женится. Я не отвечала, потому что у меня не было готовых ответов на такие вопросы. Впрочем, мои ответы никого и не интересовали. Мама была поглощена своим Толяшей, тот был поглощен водкой и телевизором. И именно Аня ставила передо мной тарелку с бутербродом и кормила сосисками, когда я приезжала. Именно Аня благодарила за подарки, которые я дарила ее детям – игрушки, шоколадки. И только ей я как-то призналась, что никакого «хахаля» у меня в помине нет, зато есть работа и съемная квартира.

Зачем я туда ездила? Зачем мне такая семья? Я злилась на маму. Как она могла выйти замуж за «такое»? Неужели это ее уровень? Она мечтала резать салаты тазами и смотреть на сальный подбородок пьяного мужика? Толяша, когда нажирался, становился агрессивным. Ему могло не понравиться, как я на него смотрю. Или то, что не вовремя убрала тарелку. Толяша ел в комнате, расположив тарелку на животе. Потом отставлял ее на журнальный столик. Один раз я забрала тарелку.

– Куда ты закусь потащила? – остановил он меня. Но я решила, что тарелку унесу, будто от этого что-то зависело. Да, для меня зависело – я хотела дать ему понять, что я ему никто. И я заберу это чертову тарелку во что бы то ни стало. Потому что есть надо на кухне, если уж у нас нет столовой.

Толяша стал тяжело подниматься с дивана и наступать на меня. У меня не было страха. Я даже хотела, чтобы он подошел, и я бы с чистой совестью могла бы разбить эту тарелку о его голову.

– Пап, не быкуй, слышь? Че ты? – подскочила Аня и дернула отца за руку.

– А ты че, дура совсем? – накинулась она на меня. – Он же бухой, че ты с ним связалась?

Я сидела в институте на лекциях, потом на работе и думала о том, что не хочу, не могу. Не хочу жить в такой семье, не хочу видеть Толяшу. Даже Аню с ее детьми видеть не хочу. Я хочу свой старый дом, свою комнату и свою прежнюю маму. Которая была блондинкой, верила в несуществующие болезни, боялась дойти до сберкассы и не хлестала водку. Но прошел год. Ничего не менялось. Они все будто застыли в одном времени. Оливье, скандалы, затишье, оливье, скандалы, затишье.

– Да пусть живут как хотят, – сказала мне Инна, которой я рассказала, что мама снова вышла замуж, – а ты живи, как ты хочешь. Представь, что у тебя вообще нет дома, никогда не было, и живи. Строй свой дом.

Елена

Отца Ксении я любила сильно. Сейчас могу сказать, что ничего о нем не знала. Если честно, то я его и не помнила толком. Он был женат и не собирался уходить из семьи, о чем мне сообщил сразу же. Наверное, он был в чем-то порядочным мужчиной. Он ничего мне не обещал, никогда не врал. Когда узнал, что я беременна, сказал, что ребенка не признает, но поддерживать будет.

– Я не буду ей отцом, – сказал он мне. – Никаких встреч, ничего.

Он присылал мне деньги. Не алименты каждый месяц, а тогда, когда мог и хотел. Мне хватало. Я помню, что у него была страсть к театральности. Во всяком случае, он взял с меня торжественную клятву, что я никогда не расскажу его жене о своем существовании, а тем более о ребенке. Если бы он мог, то заставил бы меня поклясться на крови – разрезать ладонь, капнуть в чашу, отпить или что там положено делать в спектаклях. Но он ограничился заламыванием рук, рассказом о своей прекрасной жене и двух своих чудесных детях. Он стоял на коленях и просил, чтобы я не разрушала его жизнь, его дом, его судьбу. Поскольку этот спектакль затягивался и я мечтала об антракте, я ему в этом поклялась. Он кивнул и ушел. Больше я его не видела.

Хотелось ли мне узнать о нем больше, чем я знала, точнее ничего? Хотелось. Потом, когда стала подрастать Ксения и когда я поняла, что она взяла так много от отца и мало от меня? Не знаю. Возможно, когда ей исполнилось года два-три. Все ее странности я списывала на генетику – на отцовские гены. Правда, она оказалась сдержанной, сосредоточенной и очень странной девочкой, чего не было ни во мне, ни в ее отце. На кого она была похожа? Не знаю. Точно не на меня. Но я искала в ней знакомые черты мужчины, которого любила, и не находила. Возможно, что-то передалось от его матери или бабки, которых я, конечно, никогда не видела.

Как я радовалась тому, что у меня родилась девочка! Мне казалось, что мы должны быть близки как мать и дочь. Я даже считала это особым знаком. У меня есть дочь, не сын. Моя девочка, не его сын! Но еще в роддоме мне нянечка сказала, что дочки обычно похожи на своих отцов, а мальчики – на матерей. Странно, никогда бы не подумала, что такое может быть.

Я не должна в этом признаваться, ведь я ее мать. Но мне казалось, что рядом со мной живет чужой ребенок, который ко мне не имеет никакого отношения. Я ее не чувствовала. Не понимала. Она не хотела быть похожей на маму, как все девочки. С каждым днем ее взросления я замечала только странности. Ксения не мерила мои туфли или платья. Она никогда не рисовала цветы на обоях, не сдергивала скатерть или занавеску, чтобы завернуться и представить себе, что она в платье. Она не брала мою косметику. Она даже не была нежной. Ксения терпеть не могла, когда я ее обнимала и целовала, – вырывалась и отбрыкивалась. Она была холодной и рассудительной. Я смотрела на нее – это не от меня и это не от меня. От отца? Неужели он был таким? Я и не замечала. Ксения всегда была сама по себе. Она плакала, если я ложилась в ее кроватку, чтобы почитать книжку – ей не нравилось, когда ее кровать занимали. Она ненавидела играть в куклы, зато без конца что-то резала. С ножницами она не расставалась. Из салфеток вырезала снежинки, из картона – силуэты человечков. Когда Ксения обижалась, то могла молчать целыми днями. Никакие объяснения и уговоры на нее не действовали. Она оказалась злопамятной девочкой – все обиды помнила в подробностях, в деталях. Если я ей что-то категорически запрещала, то пусть не назавтра, но через неделю, через месяц, Ксения бы все равно сделала то, что задумала. Так было, например, с качелями. Ксении непременно хотелось забраться на них ногами и раскачаться. Откуда она это придумала – не знаю. Я запретила – на качели дети садятся попами, в чистой одежде и нельзя на них вставать в сапогах. Я сто раз объяснила – во-первых, это опасно, во-вторых, после тебя придет ребенок и как он сядет на грязные качели? Ксения не понимала. Она хотела качаться стоя. И все-таки сделала по-своему. Почти неделю она качалась, как все и когда я уже успокоилась, встала ногами и раскачалась. Она тогда упала и сильно ударилась.

– Вот, я же тебя предупреждала, – сказала я.

Но Ксения с разбитой коленкой лежала на земле и улыбалась.

Хорошо помню, как сделала ремонт в ее комнате и поклеила новые обои. Беленькие, чистенькие, в мелкий розовый цветочек. Я так радовалась. Доставала эти обои, деньги немыслимые отдала, а у нее случилась истерика. Она требовала свои старые обои – серые, с тоскливым невнятным рисунком, которые лежали в каждом магазине и достались еще от предыдущих хозяев квартиры. Я на них уже смотреть не могла. Дочь плакала целую неделю. Я думала, что привыкнет – ребенок, шесть лет. Но она не привыкла и каждый день устраивала мне истерику по поводу этих обоев. Я пошла в магазин, купила один рулон и поклеила его кусками поверх новых. Выглядело это чудовищно, но Ксения успокоилась.

Ксения. Мне очень хотелось называть ее Ксюшей, Оксаной, Ксюней, Ксешей. Я называла, пробуя на вкус ласковые имена. Но она не реагировала. Просто делала вид, что меня не слышит. Когда я обращалась к ней полным именем, она откликалась. Мне очень хотелось ее обнять, прижать к себе. Но она не позволяла. Она не давала себя поцеловать, даже когда была совсем маленькой. Отворачивалась и начинала плакать. Она пугалась любых перемен в обстановке, и я больше с ней не боролась. Если бы я переставила шкаф, она бы отказалась заходить в комнату. Если я протирала пыль и переставляла вазу, Ксения непременно возвращала ее на прежнее место. Если что-то ломалось или терялось, она могла всю ночь чинить игрушку или искать пропажу. Да, не скрою, иногда дочь казалась мне страшной занудой. И я чуть на стену не лезла от ее молчания, слез на пустом, как мне казалось, месте, от ее привычек все раскладывать по ящикам, полкам и держать в идеальной чистоте стол. Мне бы хотелось видеть ее более творческой, пусть даже сумасбродной, более талантливой, что ли. Но она всегда была твердой хорошисткой – делала все, что положено, учила все, что задавали. Но даже учителя не ставили ей пятерки, потому что моя дочь не выглядела «отличницей». Она вообще никак не выглядела. Обычная девочка. Настолько обычная, что меня тоска брала. Плюс странности.

Наверное, в этом есть и моя вина – я не пыталась понять дочь, не настраивалась на ее волну, не чувствовала. Но я не могла. Она мне не позволяла, прочертив границы своего личного пространства, за которые мне нельзя было заходить. С возрастом в Ксении стали проявляться совершенно чуждые мне черты, которые уже не просто волновали, а выводили меня из себя. Дочь оказалась черства душой. Она не умела жалеть – ни кошек, мерзших на улице, ни дворовых собак, ни детей, которые упали и плакали. Она останавливалась и внимательно их рассматривала. Ей было интересно, но не жалко. Если заболевала я, Ксения уходила в свою комнату и ко мне просто не заходила. Она была уже достаточно взрослой для того, чтобы приготовить и принести мне чай, но сколько я ее ни просила, она этого не делала. Нет, она ничего не говорила. Просто игнорировала мои просьбы.

– Почему ты меня не пожалеешь? – спросила я.

– Я жалею, – спокойно возразила Ксения. – Просто не хочу от тебя заразиться.

Если я плакала, она тоже уходила – ей было неприятно видеть мои слезы. Позже я поняла – Ксении нужна своя территория, свой мир, в который она не пускала даже меня. И я с этим смирилась. Мы научились жить под одной крышей. Я не спрашивала, как у нее дела, что задали в школе, что ей нравится читать. И мне стало казаться, что она даже неплохо ко мне стала относиться. Потому что я «к ней не лезла». А я хотела «лезть», но с каждым годом это становилось все бессмысленнее. О чем я могла с ней поговорить? Как-то я возвращалась домой – лифт был сломан, и услышала, как Ксения разговаривает с нашей соседкой Эльвирой.

– Как мама себя чувствует? Что-то я давно ее не видела. Не болеет? – спросила Эльвира.

– Кто? – переспросила Ксения.

– Лелечка.

– Нет, не болеет, все хорошо.

Я застыла на лестнице. Неужели моя дочь не считает меня матерью? Я для нее Лелечка, как для всех остальных?

Нет, я себя не оправдываю. Наверное, я оказалась плохой матерью для Ксении. Но представьте себе, что вам достался ребенок, который не имеет с вами ничего, ничегошеньки общего. Он не просто другой, он чужой. Бывает же так, что встречаются люди, которые сразу, не сказав друг другу ни слова, чувствуют антипатию, не хотят общаться. Они сразу понимают, что не найдут общий язык, а если и вынуждены общаться, то прилагают к этому массу эмоциональных усилий. Так вот мы с дочерью были такими эмоциональными антиподами. Нам было проще сохранять дистанцию, чем сделать шаг навстречу друг другу. Да, я знаю, что она ребенок, а я взрослый человек и от меня зависела наша связь или ее отсутствие, но…

Не знаю, что она про меня думала. Наверное, считала сумасшедшей. Когда она была в старших классах, у меня нашли опухоль. Злокачественную. Сделали операцию. Но я должна была сдавать анализы. В больнице я плакала круглые сутки – дочь дома одна. Да, она была уже взрослой. Деньги я ей оставила. У меня не было никого, кто бы за ней проследил и присмотрел. Но каждый день я плакала – от бессилия, от того, что моя дочь одна и я не знаю, что она ест. Конечно, я ей ничего не сказала про операцию. Почему не сказала? Потому что когда вернулась, то поняла, что она не заметила моего отсутствия. Встретила меня так, будто я ушла утром, а вернулась вечером. Она сидела в своей комнате, за своим огромным письменным столом, который я ненавидела, но не могла его выбросить – это был ее стол, а не мой, и он всегда стоял у окна, – и делала уроки.

Обнять, поцеловать, прижать к себе, спросить, что она ела все эти дни, не боялась ли оставаться одна в квартире, рассказать про то, что мне еще очень больно, что швы еще только предстоит снять… Мне хотелось всего и сразу – я так соскучилась! Но моя дочь, повернувшись на секунду, вернулась к урокам. И я промолчала. В холодильнике я нашла колбасу, пакет молока, творог, в хлебнице – хлеб, в ящике – картошку. Значит, она ходила в магазин, значит, не голодала. Я вдруг решила, что должна что-то сделать. Что-то такое… домашнее, вкусное. Для дочери. И налепила вареников. Мне было больно, я очень устала, но я стояла и лепила их. Я так хотела, чтобы мы вместе поужинали. Чтобы вместе ели эти дурацкие вареники, посыпая их сахаром или поливая вареньем. Мне была нужна моя дочь. Но я оказалась ей не нужна. Когда я ее позвала, она вышла на кухню, поморщилась, сказала, что воняет какой-то дрянью. С нескрываемым отвращением посмотрела на тарелку с варениками, сказала, что не голодна, и ушла в свою комнату.

Я попробовала вареник – он был очень вкусным, и без сахара, и без варенья. Я съела целую тарелку.

Ксения всегда хорошо ела в детском саду, никто не заставлял ее съесть запеканку или омлет. Она питалась рыбными котлетами с пюре в школе. Все считали ее беспроблемной девочкой. Но то, что готовила я, – она не ела. Я не знаю почему. Что бы я ни приготовила, ей было невкусно. Она даже не пробовала. Отодвигала тарелку. Что мне оставалось? Я покупала котлеты в кулинарии или готовые обеды в магазине, которые нужно было только разогреть на сковородке. Она ходила на продленку в школе только потому, что там кормили детей обедами. Если она не хотела есть дома, что мне оставалось?

Мне приходилось оставлять Ксению одну. Сходить в магазин, на почту, в химчистку. Я представляла себе самые страшные картины – что она прищемила себе палец, ошпарилась кипятком, залезла на стул и упала. У меня каждый раз останавливалось сердце, и домой я неслась так, что перехватывало дыхание. Мне всегда было за нее страшно. Но когда я возвращалась, Ксения или что-то резала, сидя за своим столом, или читала. Она даже не выходила из комнаты.

Когда она научилась определять время, то требовала от меня сказать, когда я вернусь. И я говорила – в пятнадцать тридцать или в шестнадцать сорок, или в восемнадцать двадцать пять. Однажды я вернулась раньше минут на пятнадцать, и Ксения долго плакала. Я не понимала, что ее расстроило, но потом, опять вернувшись на пять минут раньше, и опять увидев ее слезы, я догадалась – я украла у нее минуты одиночества. Минуты, которые она считала своими. Время, когда не было меня. Дети плачут и ждут, когда придет мама. Ксения ждала, когда мама уйдет.

Было ли мне больно и обидно? Уже нет. Обиды давно закончились. Я лишь приняла к сведению и больше не возвращалась раньше обещанного срока. Могла гулять сорок минут вокруг дома, но никогда не возвращалась раньше.

Я понимала, что не нужна дочери. Она повзрослеет, и нас уже ничто не будет связывать. Постепенно у нас сложился хрупкий мир невмешательства. Мы жили как соседки, которые друг от друга зависят, и только один шаг остается до скандала. Но никто не решается сделать этот шаг первой. О чем я тогда мечтала? Чтобы Ксения нашла себя в жизни. Мне было не важно, кем она будет работать, лишь бы ей было хорошо.

Если бы я спросила, чем она увлекается, куда собирается поступать, Ксения бы просто не ответила. Так что я даже не знала, какие у нее планы. Что ей нравится? Да в принципе все. Какие склонности? Да средние, ко всему. Стабильная хорошистка. Развивать в ребенке таланты? Какие? Я не замечала ни одного. В школе были кружки по музыке, пению, рисованию. Ксения некоторое время походила на оригами – научилась делать журавликов, и ее энтузиазм на этом закончился. Она походила на пение, слух был, но голос – слабенький. Она пела во втором ряду вторым сопрано. Ксения всегда была серединка-наполовинку. Ничего ярко выраженного. Она прилично рисовала натюрморты, послушно накладывая тени, но ждать, что она станет художницей со своим стилем, было бессмысленно.

Я работала. Но из-за операции и последующих процедур мне пришлось уволиться. На работе меня ценили и оставили полставки. Я приезжала туда два раза в неделю. Работала «свежей головой», просматривая отчеты незамыленным взглядом. Мои коллеги приводили на работу детей, когда их не с кем было оставить. Ксения никогда не спрашивала, где я работаю, кем, как никогда не просилась на «мамину работу». Она бы сильно удивилась, если бы узнала, что я защитила кандидатскую и являюсь старшим научным сотрудником НИИ. Я убеждала себя в том, что все подростки – эгоцентричны, равнодушны даже к близким. Но эгоцентризм Ксении не был связан с подростковыми гормонами. Она всегда была такой. Мне даже иногда было ее жаль. Как она устроится в жизни, как найдет себе друзей, подруг? Как она выйдет замуж? Но что я могла ей сказать или посоветовать? У меня тоже не было подруг, не было близких друзей, и я тоже была не замужем.

У меня не было мужчин. Я хотела остаться матерью. Жить ради дочери. После операции я и думать забыла о личной жизни – кому нужна женщина без груди? Удивительно, но моя собственная дочь не заметила, что ее мать осталась без груди. Мы жили в одной квартире, но она ничего не замечала. Мне было больно, почти все время, но она этого не видела.

Я не говорила ей про операцию. Зачем? Что она могла мне ответить? Пожалеть? Нет, она не умела жалеть. Помочь? Она не могла мне помочь. Я не считала нужным требовать от нее больше, чем она могла мне дать. Заботу, сочувствие, нежность? Она не замечала моих слез, когда я плакала, как она могла заметить боль?

Но иногда мне становилось тошно. Ведь я все еще оставалась женщиной. Пусть безгрудой, но женщиной. Мне хотелось любви, заботы, счастья. Я не хотела оставаться одна. Еще я думала о том, что скоро умру, если болезнь вернется. Гадала: сколько мне осталось жить? Меня мучили не только боли, но и страхи. Если бы моя дочь была другой, я бы никогда не вышла замуж. Если бы она была мне близка, привязана к дому, приводила мальчиков, вышла бы замуж, родила ребенка. Тогда у меня была бы совсем другая жизнь. Я бы общалась с родственниками, нянчилась с внуками, мы бы обсуждали, как справлять праздники… Я была бы нужна. Я бы знала, что она не останется одна. Но Ксения не собиралась выходить замуж и рожать детей. Она вообще ничего не собиралась делать, что меня крайне удивляло. Ей было все равно. Она не волновалась на выпускных экзаменах в школе, я не знала, собирается ли она вообще куда-нибудь поступать. Я вообще не знала, что будет завтра, учитывая мой диагноз. Если бы не было операции, то и я бы была другой.

Я пила таблетки, проходила обследования. Иногда мне становилось так страшно, что я подолгу плакала, запершись в ванной. Иногда покупала себе вино, фрукты и включала музыку. Мне до смерти хотелось праздника. Если бы я знала, ради кого жить, я бы жила. Но у меня не было такого человека. Ради дочери жить было не нужно.

Помню, несколько лет меня шарашило из стороны в сторону. То я с головой уходила в стряпню, в бытовые заботы – делала дочери творог в марлечке, как в детстве. То пекла хлеб или торты, которые сама и ела, поскольку Ксения по-прежнему дома предпочитала питаться только яичницей. Я пробовала то, что приготовила, и мне было вкусно. Ксения воротила нос и просила проветрить кухню.

Потом я начала вышивать. Но быстро уставала. Я хотела сделать ремонт, но Ксения сказала, что ее все устраивает. Я не знала, какое занятие себе найти. Квасила капусту в тазу, которую потом ни Ксения, ни я не ели. Но мне хотелось попробовать себя в засолке. Я пыталась закрутить банки с малосольными огурцами и помидорами. Но банки, естественно, взорвались. Я пыталась вязать носки и шарфы, свитера с рисунком. Я связала свитер для любимого медведя Ксении – просто хотела потренироваться. Вывязывала узор, считала петли, но не хватило пряжи – рукав пришлось вязать другой ниткой. Когда я надевала на плюшевого медведя свитер, Ксения спокойно сказала, чтобы я немедленно прекратила. Она считала меня сумасшедшей и тогда лишь убедилась в своих подозрениях. Как я могла ей объяснить, что мне нужно что-то делать, чтобы не сойти с ума? Мне хотелось готовить, шить, вязать, клеить, строгать. Но на самом деле мне бы хватило малого – хотя бы с кем-нибудь поговорить.

Когда в моей жизни появился мой будущий муж, я уже ни на что не рассчитывала. Мы познакомились случайно – он меня подвез. Я стояла на остановке, было холодно, автобус ушел перед моим носом. Подняла руку «на удачу» и села в притормозивший автомобиль. Мне понравилось, как он водит машину, как говорит. Он был мужчиной. Простоват для меня. И сильно моложе. Я думала, что лет на пять, оказалось, что на девять. Мне было приятно его внимание, как женщине, не скрою. Я знала, что неплохо выгляжу для своих лет, но не думала, что смогу заинтересовать мужчину младше себя. Да, это было очень лестно. Я думала, что он сможет обо мне позаботиться. До истерики хотела, чтобы обо мне кто-нибудь уже позаботился. Это же нормальное желание – быть не одной! Что в этом такого? Анатолий меня слушал, сочувствовал, помогал, был, в конце концов, рядом. Разве этого недостаточно?

На Ксению я рассчитывать не могла. Но я также думала, что в случае моей смерти мой муж ее не оставит. Она не будет одна. К Анатолию, как-то я назвала его Толяшей – ему это очень понравилось, и он попросил его так называть, – я не испытывала особых чувств. Но он был добр ко мне, он терпел мою безгрудость, давал деньги на врачей и обследования. Он казался мне мужчиной. Надежным, верным, сильным. Простым и понятным. Полной противоположностью отцу Ксении. Да, женатым. Но я уже не могла родить, мне нечем было его привязать. Я ничего не могла ему дать. Так что то, что он решил остаться со мной, стало только его выбором.

Да, мне не с чем было сравнивать, я никогда не жила с мужчиной под одной крышей. Я не знала, как должно быть, как бывает. Но мне стало легче. Вдруг я поняла, что не одна. Больше не одна. И есть кому сходить в магазин. Есть человек, которому я не безразлична.

Когда Анатолий сделал мне предложение, я расплакалась. Это было так неожиданно и, не скрою, очень приятно. Да, я отдавала себе отчет в том, что мы были знакомы всего пару месяцев. Но разве так не бывает? Я согласилась. Толяша так радовался, он был так искренен… меня это очень подкупило. Но жена не давала ему развод. Тогда я решила, что пусть полгода, пусть год, но будут моими. Я буду с Толяшей столько, сколько суждено. Мне уже не нужна была свадьба. Я стала привыкать, что живу не одна. И все остальное не имело никакого значения. Никаких сильных чувств я к Анатолию по-прежнему не испытывала, но меня подкупали некоторые качества его характера и широкие жесты. Он оказался щедрым, позволял мне тратить деньги, не считая. Неожиданно я заметила, что Анатолий еще и романтик – он дарил мне цветы, приносил на свидание коробку конфет или торт. Ему нравилось, когда я встречаю его красивая, когда жду его. Он быстро разобрался с протечками, со сломанными дверцами шкафов, перегоревшей проводкой, из-за которой половина лампочек не светилась. В доме появился мужчина. Я это остро чувствовала, и мне это нравилось. Нравился его запах, его вещи в ванной и в комнате. Нравилось, как он с аппетитом ест мой омлет. Мне даже нравилось, что в доме теперь стоит постоянный гул телевизора – Толяша смотрел футбол. Тогда я чувствовала себя по-настоящему счастливой. Как-то он принес три килограмма картошки и килограмм лука. Знаете, мне никто никогда не приносил картошку и лук.

Толяша меня удивлял. Однажды я застала его на кухне – он положил лист картона на разделочную доску, прикрепив лист кнопками и рисовал.

– Что, ты рисуешь? Ты умеешь рисовать? – ахнула я.

– Да так, балуюсь. Смотри, деревья утыкаются в небо.

Он показал в окно. Действительно, наши деревья, если смотреть с определенного угла, будто упирались верхушками в облака. Он рисовал и делал это замечательно. На мой вкус, конечно. Но дело было не в том, как он это делал, а в том, что он умел и хотел рисовать. Я почувствовала себя виноватой, ведь считала его простоватым, хамоватым. Не своего круга. А Анатолий, оказывается, много чего умел.

– Где ты научился? Ходил в художественную студию? – спросила я.

– Да прям. Мы церковь восстанавливали, считай, строили заново. Там художник иконы рисовал, то есть писал. Так вроде правильно говорить надо? Ну я и насмотрелся.

Анатолий был очень нежный, добрый и чуткий. Так мне тогда казалось. Да так оно и было – он всегда встречал меня после поликлиники, возил, куда было нужно. Мне нравилось с ним ездить. Я чувствовала себя женщиной. Он вел машину, а мою правую руку всегда держал в своей ладони. Отнимал, если был сложный перекресток. Я чувствовала себя в безопасности. Наконец у меня появился мужчина, который меня защищал, взял на себя ответственность за мою жизнь. И да, это было счастье, которым я наслаждалась. Я ценила каждую минуту – как он держал меня за руку, как открывал дверь машины, как заваривал для меня чай и приносил в постель. Разве меня можно за это судить? Разве в такой ситуации я должна была делать выбор между дочерью, которой стала совсем не нужна, и собственным, пусть и недолговременным счастьем?

Я уже и не надеялась, что он разведется. Но для него это оказалось важным. Я говорила, что официальная печать мне не нужна, лишь бы он был рядом, но он сказал, что хочет жениться. И точка. Мне тогда казалось, что это говорит о его серьезных намерениях. Он хотел семью, настоящую. Он даже предложил удочерить Ксению. Но я знала, что дочь не согласится – у нее мог быть только один отец, пусть даже тот, которого она никогда не видела, не слышала, а он от нее отказался еще до рождения. Но Ксения принадлежала ему, его роду.

Анатолий уговорил жену на развод. Подробностей я не знаю. Меня тогда мало что интересовало – только собственные ощущения. Я никогда не встречалась с его женой, она мне даже не звонила. Знала, конечно, что у Анатолия есть взрослая дочь, уже замужняя, с двумя детьми. Я тогда долго смеялась – он младше меня, а уже дедушка. Анатолий сказал, что рано женился, дочка тоже рано выскочила замуж. Вот так и получилось. Молодой дед.

Наверное, мне стоило больше узнать о его прошлой жизни, но я так наслаждалась сегодняшним днем, что ничего не хотела выведывать. У всех есть прошлая жизнь. И у меня. Почему я должна об этом думать? Мы встретились уже взрослыми людьми, наши дети выросли, так что имеем право на свою собственную жизнь.

Мы поженились. Толяша познакомил меня со своей дочерью. Я ему была так благодарна за то, что он меня принял – больную, без груди, что хотела любить – и его, и его дочь. Аня оказалась хорошей, простоватой, но доброй девушкой. Она была очень похожа на своего отца. Я тогда жила так, как представляла себе, но никогда не пробовала – зависела от мужа, подчинялась ему, готовила, мыла полы, слушалась во всем. Толяша взял на себя все проблемы. Он сделал ремонт в квартире, купил новую мебель. Мы расставляли ее по его вкусу.

Как я уже говорила, по-своему он был привлекательным, если кому нравятся резкие мужчины с понятными инстинктами. Мне нравилось, что я его понимала. Еще до того, как он сам мог выразить желание. Ксения тогда совсем отдалилась, но я тоже считала это нормальным. Чего она от меня ждала? Что я могла ей дать как мать, если она даже кашу мою не ела? Я не могла ей посоветовать, в какой институт поступать, не знала, о чем она думает, о чем мечтает. Мне казалось, что она вообще ничего не хочет. Живет, как живется. Но одно я знала твердо – если бы я ей что-то посоветовала, она бы сделала в точности наоборот. Она всегда была «наоборот». Особенно со мной. Ксения была самодостаточной, ей никто не был нужен. Ну а я оказалась слабее. Мне был нужен Анатолий.

Анна

Мама призналась, что отец всегда ей изменял. Да я и так это знала. Тоже мне новость. Все мужики гуляют, козлы. По натуре такие. Мой тоже гуляет, и что теперь – вешаться? Да я иногда рада бываю, что Колька на стороне валандается – мне хоть выспаться удается. А то целый день с двумя детьми попробуй, побегай. Там не то что любовь, лишь бы до кровати добраться да раздеться. Потом скандалец устроишь, и он еще неделю будет шелковый ходить, виноватый. Да пусть шляется. Никуда ж не денется. Куда ему? Гол, как сокол. Ни жилья, ни работы толковой. Бабам на уши льет, что зарабатывает, они и верят. Я вот смотрю на своего Колю и гадаю – кому ж такое счастье надо? Смотрю на мать и думаю – зачем ей мой отец сдался? Лишь бы не одной? Да по мне так пусть валит на все четыре стороны. Только пусть бабки раз в месяц привозит. А еще лучше – проезжает мимо и забрасывает в форточку, чтобы я его даже не видела. Вот это счастливая семейная жизнь. Но нет же – возвращается, моется, чистое белье хочет, сволочь. И отец таким же был. Я хоть и малая была, а всех его «теть» сразу раскусывала. Да мне все равно было. Он мне, чтобы я молчала, подарки приносил, откупался. Ну и всем хорошо. Да я бы и без подарков ничего матери не сказала – зачем ей? Она ж все равно переживать будет. Нет, я сразу решила, пусть гуляет, хоть угуляется, мне по хрен. Только дети мои, не отдам, квартира моя, и алименты будь добр. Нормально. Все так живут. Многие строят из себя, счастливую семейную жизнь изображают. Я ж с детьми все время, на детских площадках, в сад отведи, забери. Так наслушалась про любовь до гроба. А как копнешь или винишка предложишь, прямо там, на площадке, так и польется говно. Все мужики козлы. Все изменяют. Кто налево, кто направо, а кто и в обе стороны успевает. Я так считаю – лучше признайся самой себе и живи уже спокойно, чем придумывать да верить, что «мой не такой». Все такие. Куда только девки смотрят? Ну ведь голодранец, последние трусы и те жене принадлежат, а все туда же. Зачем такое счастье?

Вот зачем этой Елене сдался мой папаша? Вроде бы не дура. Придурковатая малость, но не дура какая-нибудь. И что? Только потому, что он моложе? Что ей такое счастье на голову свалилось? Последний шанс в жизни? Да я вообще без мужика могу. Без детей не могу. А без мужика – легко. И что она в моем папаше нашла? Умная, умная, а говна под носом не разглядела и вмазалась. Ну, значит, хорошо до этого жила. А теперь пусть хлебает ложкой. Папаша и ее кинет. Я-то сразу поняла, что ему надо. Не мог он на старухе просто так, за здорово живешь жениться. Сколько лет не разводился и тут на тебе – развелся и женился. Кобель драный! Как же я ненавижу этих мужиков! А баб, которые за них выскакивают, еще больше ненавижу. И не жалко мне было эту Елену. Пусть хоть на старости лет научится, раз в молодости урок не получила. Пусть ее мой папаша обберет как липку. Может, тогда поумнеет? Или такие полоумные идиотки ничему не учатся? Да тут ежу понятно – папаша поживиться захотел. Тоже мне любовь-морковь. Да я с детского сада в такие сказки не верю. Ой, да пусть делают что хотят. Мое-то какое дело? Если бы не мама, я бы вообще туда не пошла. Но мама попросила – мол, присмотри за отцом. Зачем ей? Ей-то какая радость?

Отец с матерью рано поженились, были, считай, совсем детьми. И отец не нагулялся. Мама отчего-то очень спокойно к этому относилась. Кто ей вбил в голову, что мужчина полигамен от природы? Она терпела и прощала. Он всегда возвращался. А куда ему было деваться? Несколько раз он хотел уйти насовсем. В первый раз, по рассказам мамы, это случилось, когда она была уже на седьмом месяце беременности. Тогда она винила во всем себя – брак, как тогда было принято, случился «по залету». И я получилась «по залету». И что б меня это колыхало? Да полстраны «по залету», только не признаются. Вроде как неприлично, неправильно. А по мне так – все равно. Я детей хотела и родила. А на Колю мне плевать с высокой колокольни. Мои дети. Залетные, перелетные. Захочу, и третьего рожу. Но мама переживала. Говорила, что вряд ли бы отец женился на ней, если бы «ничего не было». Я думаю, что и мама не вышла бы за него замуж, если бы не беременность. Не знаю, как она родила меня здоровой – все последние месяцы беременности она проплакала. Каждый день. Он приходил и говорил, что не вернется. Мама была согласна на все, лишь бы он уже ушел и не возвращался. Но по закону разводиться с беременной женой нельзя. Нельзя, пока ребенку не исполнится год. Закон стоял на стороне молодой матери. И хотя сама молодая мать мечтала о разводе, ей все в один голос твердили – подожди, роди сначала, пусть ребенку годик хотя бы исполнится, потом разведешься. И мама ждала. Она была совсем молоденькой, дурочкой. Всем верила. Ее родители были только рады, что спихнули дочь замуж. С родителями мужа отношения не сложились. Она мне много про них рассказывала. Свекор пил беспробудно. Свекровь была жесткой. Мама пыталась пожаловаться свекрови, но та всегда была на стороне сына. Считала, что он правильно сделал, что нашел себе другую бабу. Отчего-то она считала невестку плохой женой. Всей округе раструбила, что по расчету залетела. Да какой там расчет? Отец же был голодранец – одни штаны да одни ботинки на все сезоны. Жили они в поселке, но и там были свои «богатые» и «бедные». Отец считался из «богатых» – у его родителей свой дом был, аж в три комнаты. А мама вроде как из «бедных» – домишко на краю поселка, одна комната, зато огород большой. Все в говне по колено, по одним дорогам ходят, но тоже мезальянс, скоты. Сколько они моей маме крови попортили… Свекровка поставила условие, что ни невестке, ни ребенку дом не достанется. Пусть даже не мечтает. Сын у нее один, а баб и детей у него может быть много. И что теперь – каждой дом отписывай? Захочешь уйти – скатертью дорога. С чем пришла, с тем и уйдешь. Мама согласилась. Она мечтала уехать из этого поселка, с моим отцом или без него – без разницы. Лишь бы уехать. А пока – намывала полы под приглядом свекровки, вставала в пять утра и работала до позднего вечера. Свекровь же все равно ее упрекала – ленивая, неповоротливая, жопу разъела, смотреть тошно. Жрать, мол, успевает, а по хозяйству – не успевает. Ну, беременная, не больная же.

Мое рождение совпало с окончанием новой счастливой жизни моего отца – то ли он бросил любовницу, то ли она его. И он встречал мою маму из роддома, как примерный семьянин. Даже фотография сохранилась. Мама, измученная долгими родами, уставшая, некрасивая, смотрит с ужасом на отца, который, с не меньшим ужасом, держит кулек с младенцем. Она не знала, как реагировать на его возвращение. Все вокруг говорили, что она должна радоваться и быть счастлива. Но она не радовалась и уж тем более не была счастлива.

Отец продолжал уходить в загулы. Мама еще кормила меня грудью, когда он опять ушел. Но никак не мог определиться – то ли насовсем, то ли временно. Мама жила в доме свекровки и продолжала вкалывать, как ломовая лошадь. Свекровь, посмотрев на младенца, объявила, что ребенок не из их породы, что наверняка нагулянный, и сидеть с «этой», имея в виду собственную внучку, не собирается. «Девка», как называла меня бабушка, ей сразу не понравилась – худая, синяя, крикливая. Спать не дает. Мама хотела вернуться в свой дом на окраине поселка, но ее мать не приняла – ушла к мужу, так и живи там, нечего бегать туда-сюда. Новая любовница моего отца караулила маму на улице и просила «отпустить». Мама соглашалась, но любовница не верила. Наверное, отец говорил, что жена его не отпускает.

Потом мы уехали. И жили, как говорила мама, «считай что в Москве». Но считай – не считай, не Москва. По сути, такой же поселок. Только теперь мы жили не в собственном доме, а в квартире. Я играла не в огороде, а во дворе. Где мне было лучше? Нигде. Бабку я боялась, но вроде как привыкла к ней. Здесь я была новенькой, деревенской и со мной никто не хотел дружить. Мама твердила мне, что мы должны быть счастливы, что уехали. Только она не была счастлива – исполнилось то, о чем она так долго мечтала, только новая жизнь так и не наступила. Для нее – уж точно. Когда я стала что-то замечать? Когда уже училась в школе. Мама никогда не подходила к домашнему телефону. Телефон мог звонить, разрываясь, но мама делала вид, что в доме нет посторонних звуков. И тогда к телефону стала подходить я.

«Алле?» – спрашивала я, и трубку тут же бросали.

И так много раз.

На некоторое время наступало затишье – никто не звонил, отец приходил домой. Но все повторялось. Бесконечные звонки, просьбы «отпустить». Мама много раз умоляла его развестись. Но отец не хотел. Они жили так годами. Отец зарабатывал, мама экономила. Они, наконец, купили квартиру. И мама поняла, что он не уйдет никогда, потому что не сможет разделить эту квартиру. Делить было нечего. Крошечная однушка. Что там делить? Да и как, если я там прописана? А пока ребенок несовершеннолетний, то не поделишь. Опять получался замкнутый круг. То я грудная и ничего нельзя сделать, то я несовершеннолетняя и опять ничего нельзя. Остается только жить и терпеть. Мама несколько раз уезжала, не выдержав. Собирала чемоданы, брала меня, и мы ехали назад. На автобусе, много часов. Она возвращалась в дом к свекровке, которая ее принимала, но изводила каждый день упреками. Она считала, что невестка – дура, как была, так и осталась. Ну, шляется муж, так у всех шляются. Она же живет, как сыр в масле катается, не работает, ни хрена не делает. А Толя ей только деньги отстегивает. Да он ее, дурищу такую, страшную и никчемную, ленивую, с толстой жопой, аж в Москву увез, квартиру ей купил, дочь у них вон, как принцесса разодетая. А этой все мало. Эта все недовольна. Да другая бы мужу ноги мыла и воду пила. Гуляет он. Но не бросает же! О дочери думает. Так и в чем проблема?

Мама собирала чемодан и шла пешком на окраину поселка, в свой дом. Но ее родная мать отправляла ее назад. Мол, ушла, не послушалась родителей, нагуляла ребенка, теперь терпи. Иди, откуда пришла. Как ты свекровь называешь? Мамой? Так вот и иди к маме.

Мама говорила, что тогда почти перестала спать – ее мучила бессонница. Все время снился один и тот же сон – что она одна, с ребенком, с чемоданом и не знает, куда идти. Этот кошмар ее преследовал всю жизнь. Она так и осталась в прошлом, так и осталась с чемоданом, с ребенком на руках, никому не нужная. Без крыши над головой, без родных и близких.

Ее могла приютить соседка. Через пару дней приезжал мой отец, валялся в ногах и просил вернуться. Свекровка стояла чуть поодаль и говорила так, чтобы все слышали – мол, перед этой потаскухой он еще и в ногах валяется. Да кто она такая, чтобы ее сын так унижался?

Мама возвращалась не потому, что прощала отца. Потому что больше не было сил слышать попреки свекровки. А бабушка никого не стеснялась – ни соседей, ни меня, маленькой. Так мне и внушала – папа у меня хороший, а мать – потаскуха. Да еще и ленивая. Ей счастье на голову свалилось, а она не ценит. Мозгов не хватает оценить. Да и жопу с мордой наела. Да разве такая жена должна быть?

Мама возвращалась, но уже через пару недель все начиналось сначала. Отец заводил себе новую любовницу. Ему была нужна женщина с квартирой. У него такие были. Но одна не хотела, чтобы он вообще виделся со мной и мамой. Другая требовала, чтобы он не давал нам денег.

Мама стала делать вид, что ничего не замечает, не видит. Наверное, она думала, что тогда он быстрее уйдет из ее жизни. Но ничего не изменилось, кроме того, что отец перестал скрывать свои измены. Жил он по-прежнему с нами. С мамой они стали соседями поневоле, которые друг друга уже даже не ненавидят. Даже на это у мамы сил не осталось. Отец же твердил, что возвращается ради меня, ради дочери, чтобы я не чувствовала его отсутствие.

– Давай разделим квартиру, – миллион раз просила мама.

– Почему я должен делиться? – удивился отец.

Очень быстро я поняла, что у отца можно брать деньги. Когда я еще училась в школе, он знакомил меня со своими «тетями».

– Мне нужны деньги, – однажды попросила я, и отец молча бросил мне бумажку. Когда он напивался, становился злым. Вроде как «бесноватым». Мог рукой махнуть, если я не вовремя появлялась. Обычно тычки доставались маме, когда она на кухню заходила и просила прекратить бухать. Но наутро отец всегда оставлял нам деньги. Я помню, что деньги у него были. Мама говорила, что они «грязные», что отец перевозит не то, что положено. Но мне было наплевать – зачем отказываться, когда дают бабки. Ничего, что грязные, я не брезгливая, руки помою.

Несколько раз к нам вламывались какие-то мужики. Обыскивали квартиру, избивали маму. Но отец всегда говорил, что все уладит. Мама в ногах у него валялась и просила уйти, но он не уходил. Мама говорила, что отец перевозит что-то плохое. Мне хотелось, чтобы он побольше перевозил «плохого» и у нас были бы деньги. Мне всегда казалось, что мы жили очень бедно.

Я рано вышла замуж. Мама была рада, что я наконец уеду из дома. Она не говорила – «выскочила замуж», хотя я именно что «выскочила». Коля был простым бесхребетным парнем. Даром такой муж не нужен. Поэтому я приходила, когда отец был дома, и просила у него денег. Только стала умнее – всегда хорошее ему говорила, обнимала. Он прямо таял и с пьяных глаз отдавал все, что находилось в кошельке.

Когда появилась эта баба, я сразу поняла, что отец к ней съедет. Слишком не похожа была на всех его остальных. Обычно он с теми, кто попроще валандался. Продавщицы в основном. Но те быстро просекали – взять с мужика нечего. Так, в разовое пользование. А эта оказалась из образованных. Да еще с квартиркой собственной. В Москве, а не в Жопурюпинске. Елена эта прям блаженная. Мало того что за отца замуж побежала, так что пятки сверкали, так еще его и в квартире прописала. Она была его старше почти на десять лет. Опять же не во вкусе отца совсем. Он любил поплотнее, погрудастее, чтобы черная или рыжая. А эта белесая моль, со спины пионерка, с лица – пенсионерка. Не знаю, как эта дурында сама не допетрила, я-то быстро поняла – отцу квартира понадобилась. Он даже меня попросил посодействовать – в гости приехать, расположить, так сказать, чтобы потом никто не привязался. Мол, семья настоящая. Я думала, сложнее будет, а раз плюнуть оказалось. Дочь у этой Елены такая же придурошная на всю голову. У моей малой и то мозгов больше – своего точно не отдаст. А эта свалила сразу, только ее и видели. Все умную из себя корчила. Я-то видела, что сама по углам шляется, пока ее мамаша с мужиком в квартире жизнью наслаждается. Отец мне сказал, что Елене этой – два понедельника осталось, и один уже прошел. Мол, больная насквозь, все по врачам бегает да анализы сдает. Так что он потерпит чуток, зато потом – законный хозяин жилплощади. Муж. Ни один суд не привяжется. А дочурка не станет с ним связываться. Он ее один раз припугнул слегка, к стенке прижал, она и свалила. Нет, такая точно по судам не будет бегать да права свои отстаивать. Так что план на ближайшую пятилетку понятен. Сейчас поживут, а потом он Елену попросит и внуков прописать. Тогда уж совсем деваться некуда – несовершеннолетних же никто не выгонит. Отец просил меня приезжать, изображать из себя заботливую дочь. Внуков привозить почаще. Мол, Елена растает и на все согласится.

Ну и ладно, мне-то что? Не сложно. А квартира никому лишняя не помешает. Отец стал выпивать, сильно. Говорил, что знает, что делает – Елена с ним за компанию пристрастилась. А той много не надо. Он ее такими темпами быстро в гроб загонит.

Совесть меня не мучила – если баба дура, так ее проучить не грех. Матери я все равно ничего не собиралась говорить. Она у нас вроде как порядочная, честная, настрадавшаяся. А мне по фиг. Все урывают, как могут, а я что – хуже? Если эта Елена готова ради мужика и дочь предать, и квартирку на мужа молодого переписать, так ей и надо. Интеллигентная? Да все одинаковые. Как мужик на горизонте замаячил, так сразу простая стала.

Светлана

Толя считал, что я плохая хозяйка. Плохо готовлю, плохо убираю. Его раздражало, что я доедаю за ним и за Аней.

– Может, тебе свинью завести? – говорил он.

А я не могла выбросить еду. Складывала куски в отдельную тарелку и потом подъедала. Я привыкла экономить. Даже кусок колбасы не могла выбросить – рука не поднималась. Уже и есть не хотела, а ела. Наверное, поэтому растолстела. Хотя все время ходила голодная. Ждала, когда пообедает Аня, когда поужинает Толя и доедала то, что осталось. Ни разу не приготовила для себя. Вот чтобы приготовить себе и съесть тоже самой. Не понимала, как так можно? Я любила тушеную капусту, которую ни Толя, ни Аня терпеть не могли. И я никогда не тушила капусту. Я любила грибной суп и перловую кашу. Грибной суп варила моя мама, а перловку – бабушка. Ничего вкуснее я в жизни не ела. Я умела варить и суп, и кашу. Но Аня терпеть не могла запаха грибов, а Толя ненавидел перловку. Его чуть ли не выворачивало. Я отказалась и от супа, и от каши. Мы всегда жили бедно, но не голодали. Кто-то и хуже нас жил. Я не работала. Толя оставлял мне деньги на хозяйство. Уже после переезда я хотела пойти работать, но не смогла. Толком ничего не умела, людей стеснялась, да и Аня была еще маленькой. Потом вдруг Толя начал неплохо зарабатывать. И я стала покупать вещи, о которых всегда мечтала. Первым был чайный сервиз. Я скопила деньги и купила, не сказав Толе. Поставила его под кровать. Иногда доставала и любовалась чашками. Мне нравилось держать их в руках. Я позволяла себе выпить чай из красивой чашки, когда никто не видел, потом мыла чашку и укладывала назад в коробку. Потом я купила столовый сервиз и тоже поставила под кровать. Зачем? Не знаю. Мне казалось, что Толя заставит меня вернуть сервиз в магазин или отберет. Или скажет, что я полная дура, раз его купила. Я прятала посуду, потому что боялась ее лишиться. После того как Толя уходил на работу, а я отводила Аню в детский сад, наступало самое счастливое время. Я шла в кулинарию и покупала себе что-нибудь вкусное – котлету по-киевски, отбивную. Дома доставала одну тарелку из сервиза и одну чашку из другого. Выкладывала на тарелку котлету и ела. Долго. Могла так два часа просидеть. Потом все убирала, чтобы даже запаха не осталось. Конечно, мне захотелось купить приборы – красивые ножи и вилки. Мне хотелось все больше – тарелки требовали скатерти, салфеток. Я подолгу разглядывала в магазине наборы с десертными приборами и поражалась – неужели ими можно пользоваться? Для торта? Не может быть. Под кроватью уже не было места, и я стала ставить новые коробки на антресоли. Толя ругался, когда я просила у него деньги. У меня началась какая-то болезнь – я заходила в магазин и хотела новых вещей. Там меня уже знали и даже оставляли новые наборы.

Тогда я и вправду стала плохой хозяйкой. Вместо того чтобы покупать мясо или картошку, я простаивала перед прилавком магазина «Посуда», рассматривала рюмки, наблюдала, как продавец карандашом бьет каждую по ободку, проверяя – нет ли трещин. Мне нравилось смотреть, как там ловко упаковывают чашки в бумагу – отдельно каждую чашечку. Как укладывают горкой тарелки. Дома я наслаждалась единоличным пиром – накрывала скатерть, доставала одну тарелку, наливала воду в хрустальный бокал и представляла себя в другом месте. И в какой-то момент нашла себе оправдание – я уйду от Толи и начну новую жизнь. В которой у меня все будет по-другому – красивая посуда, новое постельное белье, полотенца. Пока я так мечтала, время проходило незаметно. Я подскакивала, доставала старую кастрюлю, варила что-то вроде рагу с картошкой и бежала забирать Аню из садика. Толя возвращался и ковырял вилкой в рагу – я или забывала посолить, или плохо почистила овощи. Сковородка, на которой я жарила, была старой и если я готовила сырники, то подгоревший низ приходилось срезать, выковыривая внутренности.

Тогда я решила, что попрошу у Толи пылесос. Вот пусть орет, что хочет делает, а я скажу, что мне нужен пылесос. Толя молча дал денег. Я купила пылесос, но так и не могла им пользоваться. Он стоял в углу спальни. Я не боялась его испортить или засорить – мне он нравился новым. Поэтому по привычке подметала веником и чистила дорожку в прихожей руками, губкой. Толя, как оказалось, даже не заметил, что я купила пылесос. Он пришел подвыпивший и споткнулся.

– Это что? – спросил он.

– Ты же дал мне деньги, я купила, – ответила я.

– Ты дура или как? И что ты им пылесосишь? У нас же ковра нет. Сначала ковер купи, а потом пылесос.

Он швырнул мне деньги и завалился спать. Я решила, что куплю ковер, хотя мечтала о халате, шелковом, с вышитыми китайскими драконами. Очень мне нравился этот халат. В нем было все шикарно – и широкие рукава, и красные драконы по подолу, и тонкий пояс.

Чтобы Толя ничего не заподозрил, я покупала дешевый хрусталь и ставила в стенку за стекло – вазы, конфетницы. Вскоре я накупила столько, что пришлось ставить на верх стенки. Толя надо мной смеялся.

– Где ты, и где хрусталь? – говорил он. – Да ты, как свинья, привыкла жрать из корыта, вот и жри. Хоть в хрусталь себе положи, свиньей и останешься.

Я заплакала. Толе нравилось доводить меня до слез – он тут же начинал улыбаться.

Однажды я выставила на стол хрустальную фруктовую вазу с яблоками.

– Откуда ты эту гниль приперла, – морщился Толя.

Тогда я перестала использовать хрусталь. Мы ели из старых тарелок, и Толя успокоился и перестал издеваться надо мной. Я скупала посуду, но он об этом не знал.

Но в тот вечер все пошло не так. И моя счастливая жизнь в мечтах закончилась. Толя встал ночью, чтобы попить воды, и зацепился ногой за коробку, которую я плохо задвинула под кровать. Он упал, матерясь, и заметил остальные коробки.

– Это что? – спросил он.

– Посуда.

– Откуда?

– Купила.

Толя открывал коробки, одну за другой.

– Ты больная?

– Это не для меня, для Анечки. В приданое. – Я сказала первое, что пришло в голову.

– Какое приданое?

– На свадьбу. На будущее.

– Хорошо.

Я думала, он начнет на меня орать, но он успокоился.

– Можно я куплю кастрюли? – спросила я.

– Даже в новых кастрюлях твое варево нельзя будет есть, – ответил Толя.

Я научилась прятать. Слава богу, что он не полез на антресоли. Часть посуды я переставила в шкаф, где висела моя и Анина одежда. Часть поставила под Анину кровать.

Чтобы Толя не догадался, я постелила две ковровые дорожки встык друг к другу и купила ковер в комнату. Пылесос передвигала с места на место, чтобы он думал, что я им пользуюсь.

Не помню, что тогда произошло. Я была в магазине, а когда вернулась домой – у меня чуть сердце не остановилось. Толя достал все коробки, вытащил всю посуду. Он был пьян. Не знаю, что он подумал. Я боялась только одного – что он начнет бить тарелки. Он ударил меня. Один раз, потом еще. Я лежала на полу и прикрывала собой тарелки.

– Выставишь на стол, остальное унесу, – сказал он.

Я оставила дома несколько сервизов из тех, которые мне нравились, но не очень сильно. Все надеялась, что Толя забудет и не заберет остальные. Или я смогу их перепрятать. Но нет – он унес все.

Я плакала много дней. Аня сначала спрашивала, почему я плачу, а потом тоже привыкла. Кому я могла рассказать об этом? Кто бы меня понял? Толя лишил меня надежды на новую жизнь. Он догадался, что я хочу от него сбежать, жить без него, и отобрал у меня все, что я имела, все, чем дорожила. Мои тарелки в моей новой жизни. Скатерти, которые я мечтала постелить на другом столе и в другом доме. Занавески, которые требовали других окон. Он забрал даже постельное белье.

Оставалось только гадать – куда он все отнес? Своей очередной любовнице? Я пробралась в гараж и увидела коробки там. После этого мне стало спокойнее. Я знала, где лежит моя посуда.

Когда Толя попросил о разводе, я поставила одно условие – вернуть мне коробки. Он легко согласился и сделал дубликат ключей от гаража. В любой момент я могла их забрать.

Те тарелки и чашки, которые я оставила дома, перестали мне нравиться. Даже новая скатерть мне не нравилась. В новых кастрюлях не хотелось ничего готовить. Толя отнял у меня мои, только мои мечты.

Было ли мне больно, когда он ушел? Было. Очень. Я оказалась не готова. Столько лет мечтала об этом, но когда случилось – мне стало плохо. Женщина была старше нас с Толей. Почему он выбрал именно ее? Почему никто из его бывших любовниц так и не довел его до загса, а этой удалось? Да еще и так быстро. Что в ней такого было? Зачем она понадобилась Толе?

Елена

Отчего-то мне казалось, что хоть какая-то нить, пусть и условная, но связывает меня с дочерью. Мне хотелось надеяться на то, что, если я попрошу – она будет рядом. Но я ошибалась. Семьи так и не получилось. С появлением Толяши стало совсем плохо. Ксения ушла из дома. Я спрашивала, где она живет, на что живет, но она меня будто не слышала. У нее с детства замечалась эта удивительная особенность – в какой-то момент разговора она просто выключалась. Думала о своем, и ничего вокруг не замечала – будто в ее голове тумблер переключался на «выкл». Но я и предположить не могла, что Ксения вырастет жестокой. Равнодушной, да, но не жестокой. Когда с Толяшей случилась беда, мне ведь нужно было только с кем-то поделиться, поговорить. Даже пожаловаться. Мне жизненно необходим был близкий человек рядом. Но Ксении оказалось все равно. Толяша был для нее чужим человеком, но я-то не была чужой! И именно я просила о помощи. Не для него, для себя. Однако она ни разу ко мне не приехала, ни разу не позвонила и не спросила, как я себя чувствую. Она меня отрубила, отрезала, будто у нее никогда не было матери. Что мне оставалось? Я звонила Анне, у которой хватало своих забот, но она находила время поговорить со мной и успокоить. Она приезжала к нам и помогала – то суп сварит, то отца покормит. Я не знала, как ее благодарить. Да, беда коснулась ее родного отца, но я не ждала от нее такой заботы. Ждала от Ксении и не дождалась.

Тогда я поняла, что у меня никого нет. Что если я заболею, то она ко мне не приедет. И я умру в одиночестве. Сколько мне оставалось с моим диагнозом? Никто не знал. Я давно не проверялась, не сдавала анализы – была занята Анатолием. Я на него злилась. Ведь это он должен был за мной ухаживать, заботиться. Ведь я на него рассчитывала, когда выходила замуж. Мне нужен был рядом человек, который пусть не родной душой, но близкий хотя бы по бумажкам. И я надеялась, что получу от него заботу. Ведь он казался таким сильным, здоровым, крепким. Ну, выпивал. А кто не выпивает? Когда я узнала про диагноз, то ничего, кроме злости, не испытывала. Почему это все досталось именно мне? Почему сейчас? Мы прожили вместе полтора года. Всего полтора года. И теперь я должна заботиться о муже? Только потому, что официально считаюсь его женой? Но я не хочу заботиться о чужом больном человеке. У него есть жена, пусть и бывшая, которая прожила с ним много лет. Пусть она заботится. Почему я должна? Я гнала от себя подобные мысли. А разве не я сама хотела от него того же? Разве не выходила замуж, чтобы получить заботу?

Еще большим шоком, чем новость о диагнозе, для меня стало то, что я жила под одной крышей с человеком, о котором не знала ни-че-го. Как я не знала о том, как живет Ксения, так ничего не знала об Анатолии. И теперь вынуждена была вникать. Поневоле. Из-за его болезни. Он мне что-то говорил, рассказывал, а я ничего не понимала. Врачи спрашивали у меня про его наследственность, семейные заболевания, условия жизни. Что я могла им ответить? Не знаю? Один раз я так и сказала и врач посмотрела на меня осуждающе.

– А кто знает? Вы же жена.

– Я вторая жена, – пыталась объяснить я.

– И что? – не поняла врач.

Да, мне стоило расспросить Анатолия о его детстве, юности. Но я даже не знала, как зовут его мать! А зачем, если она давно умерла? Я нашла себе оправдание и объяснение отсутствию интереса с моей стороны. Это он, Анатолий, должен был стать частью моей жизни, а не я – его. Он поднимался в мой мир, а не я спускалась – в его.

Анна, к которой я кинулась с расспросами, сообщила, что ее отец родился в небольшом селе где-то в Казахстане. Его родители были совсем простые люди. Но был дом, большой, хозяйство, огород. Потом Анатолий уехал в город учиться и работал вроде бы на рудниках. Аня тоже родилась в селе, но никаких подробностей не помнила. Отец вроде бы получил специальность взрывотехник. Позже перебрался в Коломну, уже с женой и ребенком. Оттуда они переехали в Котельники, в собственную квартиру. Там же, в Котельниках, сейчас жила и Анна вместе со своим мужем. Муж ее, Коля, был в целом хорошим человеком. Дурным, но хорошим. Ну, выпивал иногда. Где-то работал, зарабатывал мало. Аню любил, о детях заботился. Аня иногда взбрыкивала, чаще на пустом месте, уходила, забирала детей, грозила разводом, но Коля приползал на коленях, и Аня его прощала. Он мне тоже нравился. Был тихим и всегда мало говорил: за него говорила Аня. Удивительно, что она при этом его жутко ревновала, боялась, что муж ее бросит. Но я скорее бы поверила в то, что Аня его бросит – Коля даже не гулял, не было у него никого. Аня сама придумывала ему женщин, которых и в его фантазиях не существовало. Главным Аниным упреком было то, что Коля не умел «крутиться», как она говорила. Не умел зарабатывать.

– Да пусть хоть украдет, мне наплевать! – кричала она.

Но Коля не умел красть.

Ксении Аня не нравилась. Мне так казалось. Но Аню Ксения хотя бы терпела. Анатолий вызывал у нее только гримасу отвращения. Я думала, что Ксения любит детей. Так ведь бывает, что если никого не любишь – ни животных, ни людей, то хотя бы ладишь с детьми. У Ани были чудесные дети. Ксения их терпеть не могла. Ее аж передергивало, когда она их видела. Моя дочь всегда была заносчивой, высокомерной девочкой, а с возрастом стала даже неприятной. Ладно, она не уважала, ни в грош не ставила Анатолия, считая его… не знаю кем. Отребьем, человеком низшего сорта. Аня ей казалась тупой и наглой. Ее дети – невоспитанными идиотами. А я – наверное, она считала меня достойной этой компании, в которой ей не было места. Она была выше, умнее нас. Возможно. Но в Ане была доброта, которой не нашлось в Ксении. В ее детях – искренность и непосредственность, которые никогда даже не теплились в душе моей дочери. В Анатолии я увидела заботу и безотказность, готовность оказать помощь, – свойства характера, которые я не заложила, не воспитала в собственном ребенке.

Как я уже говорила, Ксения всегда жила в своем мире. О чем она думала, я никогда не знала. Многие вещи она воспринимала очень остро, а на другие не обращала никакого внимания. Ведь ей стоило только спросить – я бы ответила, объяснила. Когда она увидела у меня синяки на руках – на сгибах локтей, на запястьях, она решила, что Анатолий меня бьет. Да, он бывал грубоват, но никогда не посмел бы ударить ни меня, ни Анну. Я видела, как она морщилась, когда видела пустые бутылки на столе. Но в одной из бутылок я хранила свои настойки. Я тогда нашла травницу и верила в то, что ее травы помогают. Настойки настаивались на спирту, и мне было проще хранить их в бутылках.

Когда я сообщила Ксении о болезни Анатолия, она даже не посочувствовала.

– А чего ты ждала? Странно, что он раньше не заболел, – сказала мне дочь.

– Почему?

– Потому что он бухал всю жизнь.

– Он не пьет.

– Ага, не пьет. Да он проспиртован с ног до головы. И чего ты так переживаешь?

– Потому что он мой муж. И просто человек, которому нужна помощь. Ты могла бы его хотя бы пожалеть. Или меня.

– Почему я должна вас жалеть? Он мне никто. А ты сама себе это устроила, – отрезала Ксения.

– Ты могла бы заехать, проведать нас.

– С чего вдруг? Чтобы отмывать квартиру от ваших гулянок? Бутылки выбрасывать? Или слушать, как он матерится? Спасибо, не хочется. Я пыталась, ради тебя пыталась, но больше не хочу. Надоело. У тебя теперь есть Аня, так что пусть она приезжает и проведывает. В конце концов, это ее отец. А я? Ты поменяла дверь и замки, не поставив меня в известность. Разве забыла? Ты выбросила мои вещи. Переставила мебель.

– Все было не так. Совсем не так, – пыталась я объяснить дочери. – Было ограбление. Квартиру на пятом этаже ограбили. И в соседнем подъезде тоже. Тогда все меняли двери и замки. Аню я и так прошу слишком часто. У нее двое детей. Она не всегда может.

– А я, значит, могу? Почему ты вообще бегаешь вокруг своего Толяши? Ты за меня никогда так не волновалась, как страдаешь из-за него!

– Ты жестокая, какая же ты жестокая. – Я заплакала.

– Это ты меня такой сделала. Ты так воспитала. – И Ксения положила трубку.

Мне хотелось остановиться, но я еще долго не могла сдержать рыданий. Как же она не понимает, что дело не в водке, не в выпивке? С чего она вообще взяла, что мы пьем? Не было такого. Да, я могла позволить себе рюмку водки по праздникам, но только потому, что от вина мне становилось плохо. Анатолий мог выпить много, но он был крепким, здоровым мужиком. Я до последнего не верила, что он болен. Как он мог заболеть? Миллион раз я задавала себе вопрос – как я не заметила раньше? При первых симптомах, а не тогда, когда опухоль стала неоперабельной. Но с чем мне было сравнивать? Я знала этого человека всего полтора года. Я не успела его узнать. Разве можно винить меня в том, что я ничего не замечала? Я же не знала, каким он был раньше.

Что я замечала? Анатолий и раньше боялся сквозняков. Если я открывала окно – проветрить, то он обязательно его закрывал. Ему было комфортно в духоте. Я тоже была мерзлявая, но не до такой степени. Ксения же вообще не терпела духоту и спертый воздух. Форточка в ее комнате всегда была открыта настежь. Она сидела в кофте под самым окном и спокойно делала уроки. В комнате было градусов двенадцать от силы. Она и спала всегда с открытым окном, закутавшись в одеяло. Анатолий же требовал, чтобы я заклеила окна на зиму. Помню, что я посмеялась и сказала, что у нас не так холодно, но он принес скотч, вату и сам проклеил все окна. Дышать сразу стало нечем. А он ходил довольный. Я думала, что он просто плохо переносит холод. Но теперь понимаю, что уже началась болезнь, он стал панически бояться открытых форточек.

– Закрой! Откуда-то дует! – требовал он.

– Все закрыто, – убеждала его я.

– Я чувствую. По ногам свистит! Ты где-то открыла форточку! Закрой!

Иногда мне приходилось открывать форточку на кухне, высовывать голову и дышать свежим воздухом. Но Анатолий сразу чувствовал сквозняк. Я подолгу гуляла, чтобы надышаться. Ночью было совсем невыносимо – я просыпалась мокрая, от кошмаров.

Однажды он закричал ночью. Я прибежала из другой комнаты – мы уже спали отдельно друг от друга. Я, стыдно признаться, подсовывала одеяло под дверь и открывала окно.

– Что случилось? – спросила я.

Тогда я впервые заметила этот взгляд – как у младенца. Неразумный, пустой. Он вроде бы меня узнал, схватил за руку:

– Мне страшно.

– Чего ты испугался? Плохой сон?

– Ты меня оставила. Ты ушла.

– Я ушла в другую комнату. Я здесь.

– Я тебя звал целый день. Где ты была?

– Здесь. Выходила за хлебом.

Анатолий уже задремал. Я не знала, кого он увидел в тот момент и что его напугало. Может, мать оставляла его одного дома. Я не знаю.

Он еще ходил на работу, я считала, что все нормально. Но он опять перестал разуваться. У него была такая привычка – не снимать обувь в квартире. Он уходил утром в костюме, возвращался с работы и весь вечер ходил в этом же костюме. Я думала, что у него в детстве просто не было лишних вещей, которые считались бы домашними. Его не научили переодеваться после школы. Но лишь оттого, что тогда все так жили – была школьная форма и парадная, на выход. Анатолий не понимал, что такое домашняя одежда и почему нужно переодеваться.

– Она грязная. Ты был в ней целый день. Сейчас садишься в чистое кресло, – объясняла я.

Анатолий не понимал. Он мог лечь в костюме в кровать, причем на чистое белье. Ради меня он стал переобуваться – я подарила ему тапочки. Но вдруг он опять стал ходить в обуви по квартире.

– Сними, пожалуйста, обувь, – просила я.

Он не понимал, с чего я вдруг начала злиться.

Сейчас, когда прошло достаточно времени, я уже могу понять – такое поведение было первым «звоночком» его болезни. Но тогда мне казалось, что Анатолий просто все делает мне назло или стал жить так, как привык, и перестал со мной счи-таться.

Разболталась дверца шкафа. Я каждый день просила Анатолия подкрутить – дверца уже в руках оставалась. Он обещал. Наконец взял отвертку и долго стоял перед дверцей. Он перекладывал отвертку то в правую, то в левую руку. Пытался что-то сделать, но не получалось – руки тряслись. Он хлопнул дверцей, и она отвалилась окончательно.

– Шкаф надо менять, – сказал он.

Я тогда сама прикрутила дверцу, что оказалось совсем не сложно.

С каждым днем с Анатолием становилось все сложнее. И опять же я все списывала на его характер, а не на болезнь. Он садился смотреть телевизор и забывал его включить – просто сидел, уставившись в одну точку. Я не понимала, как можно так долго сидеть и ничего, ничегошеньки не делать – рассматривать пространство. Я стала предлагать ему книги. Но те книги, которые нравились мне, казались ему «заумью». Наконец он признался, что любит исторические детективы. Причем российские. Я покупала ему детективы, которые даже читать не могла, настолько все это было примитивно. Но ему нравилось. Он пересказывал мне содержание. Я хохотала и рассказывала, как все было на самом деле. Анатолий замолкал и обижался. Только потом до меня дошло, что он принимал за чистую монету написанное, считая, что в книгах – все правда. Что это не художественный вымысел автора, не стилизация под историю, а чистейшей воды правда. Так все и было. Меня дико раздражала его недалекость. Я даже ловила себя на мысли, что действительно поторопилась с замужеством. Мы были настолько разные, у нас не было ничего общего. Вообще.

Сейчас я себя корю за это. Анатолий был болен, и уже тяжело болен. А я этого не понимала. Это был не он, а болезнь. Опухоль, которая росла и давила на мозг. Я уже сейчас гадаю, было ли ему тогда больно? Надеюсь, что нет. Он никогда не жаловался на боль. Ну, разве что мог попросить таблетку аспирина – он верил, что от похмелья помогает аспирин.

А потом стало совсем плохо. Анатолий буквально таял на глазах. Оставалось только ждать и терпеть. Нанимать сиделку или ходить за ним самой. Я решила, что пока могу, буду справляться сама. Аня взяла на себя все разговоры с врачами, устройство в больницу, закупку лекарств. Для достойного ухода нужны были деньги. Я попросила у Ксении. Она мне отказала. Ей было неинтересно слушать мои рассказы про Анатолия. Ей было все равно. Она предложила мне положить Анатолия в хоспис. Мол, в цивилизованных странах так и делается. Пусть уйдет достойно, рядом будут медсестры, он будет лежать на чистых простынях.

Я сказала об этом Ане. Она была категорически против – отец должен умереть дома. Чтобы рядом были близкие и родные. И моя обязанность как жены быть с ним рядом.

– Мама бы так и поступила, – обиженно сказала Аня.

Я хотела ей сказать, что я не ее мама, не такая святая, и мне бы хотелось, чтобы за Анатолием кто-нибудь ухаживал. Профессионально. Я же не умею даже уколы делать. Но промолчала. Наверное, Аня была права.

Она вдруг призналась, что ее бабушка, мать Анатолия, тоже умерла рано, тоже от опухоли. Вроде бы место, в котором они жили, считалось зараженным. Там никто и до шестидесяти лет не доживал. Дети рождались с разными врожденными уродствами. И сестра Анатолия, старшая, почти в том же возрасте скончалась. Тоже опухоль мозга. Теперь вот он, Анатолий.

Я старалась быть для мужа хорошей сиделкой, но у меня плохо получалось. Стыдно признаться, но не могла заставить себя его помыть. Он перестал мне доверять. Когда хотела его побрить, то он кричал и отказывался.

– Я не могу, не справляюсь, – призналась я Ане, – мне нужна передышка. Хотя бы ненадолго. Иначе я сорвусь.

Ане я не стала рассказывать, что ее отец ведет себя странно. Что я живу в постоянном страхе. Он стал прятаться, искать себе укрытие. Вставал и заходил в проем между шкафом и стеной. Мог стоять там часами, пока не падал от усталости. Я пыталась его вытащить, вернуть в кровать, но он не давался. Кричал. Я тянула его за руку, он вырывался – силы у него остались. Иногда он залезал в шкаф и прятался под вешалками. Там ему тоже было хорошо. Если я открывала дверь, то он опять начинал кричать:

– Ты меня не нашла! Ты не досчитала! Ты быстро считала! Считай заново! Ты меня не нашла!

Потом, когда я знала, что он сидит в шкафу, то даже радовалась. Я могла выпить кофе, поесть. Мне нужно было только громко выкрикивать цифры: «Десять, двенадцать, девятнадцать. Я иду искать! Кто не спрятался, я не виновата!»

Один раз я не сказала последнюю фразу и Анатолий опять начал кричать, что не считается. Надо сказать «кто не спрятался». Я убирала, мыла посуду, иногда выкрикивая цифры и комментируя свои действия: «За диваном нет, за занавеской нет». Я слышала, как Толя смеется, сидя в шкафу. Каждый день я играла с ним в прятки, думая, что скоро сойду с ума. Он все дольше сидел в шкафу, потому что у меня не было сил его находить. Еще минута, еще две минуты одиночества. Я смогу хотя бы сходить в душ. Смогу поменять ему постель. Иногда я плакала. За что мне такое? Почему я играю с молодым мужем в прятки? Почему мне досталась такая судьба?

Потом я его находила, и все начиналось по новой. Он все больше впадал в детство. Мог заиграться и описаться. Тогда мне приходилось его переодевать, стирать и протирать шкаф.

– Почему ты не сходил в туалет? – ворчала я.

– Тогда бы ты меня нашла.

– В следующий раз сходи, пожалуйста.

– А ты мне дашь пряник?

– Дам.

Если я его «не находила», то давала ему пряник. Анатолий любил простые, без начинки, желательно засохшие. Наверное, такие он ел в детстве. И я выдавала ему пряник, который он прятал под подушку. Когда я меняла белье, то находила под подушкой пряники, кусочки хлеба, конфеты. Он стал прятать еду. Мне было его жаль до невозможности. Что же с ним было в детстве, если он был вынужден прятать хлеб?

Он уже не узнавал меня. Наверное, считал новой воспитательницей или нянечкой. Или учительницей. Причем злой. Если я ругалась за то, что он опять не дошел вовремя до туалета, он садился на пол, поджимал колени, зажимал голову руками и начинал плакать. Если я пыталась к нему прикоснуться, он отшатывался и зажимался еще больше. Падал на бок и сворачивался калачиком, прикрывая руками голову. Неужели его били в детстве?

Сколько я могла так жить? Это был ад, настоящий. Я каждый день жила в аду. Я не хотела просыпаться, боялась уснуть. Я слышала крики Анатолия и не находила сил к нему встать, прийти на помощь. Я больше не могла. Я уже сама готова была кричать от отчаяния.

Аня договорилась с больницей. Анатолия положили. Обещали две недели. Но потом они отправят его домой. И тогда нужно будет искать место, где его примут и станут заботиться. Частная клиника. Аня узнавала, где дешевле. Я ей сказала, что Ксения деньги не даст. Она сказала, что и не надо, – Коля возьмет кредит.

Я все время чувствовала себя виноватой. Постоянно. Я оказалась слабой. Не умела справиться с болезнью близкого человека. В больнице я познакомилась с женщиной. Она ухаживала за мужем уже семь лет. И все это время он находился в состоянии растения. Но она за ним ухаживала. И даже когда его удавалось устроить в больницу, не радовалась временной отдушине, спокойствию, передышке. Она продолжала о нем заботиться – приносила домашнюю еду, кормила, сама перестилала ему постель. Она не жаловалась, не роптала. Мне тысячу раз хотелось у нее спросить – неужели она не устала?

– Дети предлагали положить отца в учреждение. Как хоспис, только частный. У нас хорошие дети, они готовы платить. Но я отказалась. Он этого не заслуживает. И я не смогу жить, если… если поступлю неправильно. Я хочу, чтобы он умер дома, в своей кровати, чтобы рядом была я, а не посторонняя женщина. Для себя я бы хотела того же, – призналась она мне.

– И вы думаете, что муж так же о вас заботился бы, как вы о нем? – спросила я.

– Об этом я не думаю. Какие могут быть счеты? Кто за кем? Кто должен, а кто нет? Кто бы как поступил? Было тяжело, я тоже задавала такие вопросы. Потом перестала. У каждого свой выбор. Я сделала такой. Он мой муж, я буду с ним до конца.

– И вы ни разу за все годы не желали, чтобы этот конец уже наступил?

– Нет. Сходите в церковь. Вам станет легче.

– Я не верю…

– Это не важно. Я тоже не верила. Потом открыла сердце Богу. Мне помогло.

– Он вас узнает?

– Муж? Конечно. Не меня как жену. Узнает мои руки, мой голос. Он как маленький ребенок. Он все чувствует.

Я посмотрела на мужчину, который лежал на соседней койке. Он ничего не чувствовал, не выражал никаких эмоций. Просто лежал. Я знала, что не смогу, как эта женщина. Я не выдержу семь лет. Да и года не выдержу. Уже сейчас не могу. Я и в больницу-то ездила через силу. Мы с Аней чередовались. Иногда она пропускала день – например, когда дети заболевали, – но она оказалась крепче меня. Была хорошей дочерью. Я даже позавидовала Анатолию – моя Ксения так бы обо мне не заботилась.

Его болезнь прогрессировала. Я это видела. С каждым днем он уходил в свой мир и все реже возвращался в реальность. Он радовался, когда я приходила, но так и не узнавал меня. Он радовался мне как посетителю: ко всем остальным приходят, и к нему пришли.

Со мной Анатолий вежливо здоровался – способность общаться он не потерял. Врачи говорили, что не могут спрогнозировать, как будет развиваться болезнь, на какую часть мозга будет давить разраставшаяся опухоль. Пока она давила на те части, которые отвечали за моторику. Анатолий не мог взять ложку, вилку и начинал есть руками. Руки тряслись, он бросал еду на пол. То есть он понимал, что нужно есть, как нужно есть, но руки его не слушались. Как не слушались и ноги – он перестал ходить. Совсем. Забывал, что нужно сделать шаг, падал. Он не мог держать руками кружку, и медсестры приспособили трубочку от капельницы, через которую он пил. Ему нравилось пить из трубочки. Я купила ему трубочки, разноцветные, и Анатолию они понравились. Он их раскладывал на кровати, по цветам, но не пользовался. Берег. А пил сок или чай по-прежнему из медицинской трубки.

Он стал узнавать меня как посетительницу, но не помнил, кто я такая. Как-то стал рассказывать, что ездил с друзьями в Коломну. На все выходные. Он улыбался собственным мыслям и воспоминаниям. В следующий мой приезд Анатолий не находил себе места – был злой, раздражительный.

– Скоро меня выпишут? – спросил он.

– Скоро, – ответила я.

– Я уже четыре месяца тут лежу, надоело.

– Нет, всего неделю.

– А это тогда откуда? Мне больно!

Анатолий задрал футболку и показал на шрам от аппендицита.

– У меня соревнования по футболу. А я здесь. Мне нужно тренироваться.

– Скоро ты сможешь тренироваться, потерпи еще немного.

– Не собираюсь сидеть на скамейке запасных, – бурчал Анатолий.

Он все время держался за бок, будто у него там что-то болело. Может, его и вправду мучили боли?

– У меня часы украли. Местные барыги. Выйду, найду.

– Часы у меня. Я их забрала.

– Тебе подбросили?

– Нет, я их забрала. Чтобы сохранить.

– Отдай. Это мои часы.

Я оставила ему часы, хотя он не то что время суток, время года уже не мог определить. В его памяти осталось только лето. В больнице ему было хорошо, жарко и душно. Стояла весна, но окна были законопачены. Анатолий лежал у окна. Ему не дуло, даже если была открыта дверь.

Аня привезла упаковку памперсов и пеленки. Анатолий сдирал с себя памперс – часть мозга, которая отвечала за стеснительность, за социальное поведение у него еще действовала. Он не мог дойти до туалета, но не позволял себе сходить в памперс. Я его уговаривала, убеждала, но он упорно пытался встать, чтобы сходить в туалет. Мне было больно и страшно на это смотреть. Анатолий плакал. Он хотел подняться и не мог, хотел содрать с себя памперс, но руки его не слушались. Лежал и страдал.

Позволял себя покормить. Аппетит оставался хорошим. Аня привозила ему любимые блюда и сладости, о которых, как оказалось, я ничего не знала. Я не знала, что любит мой муж. Зато Аня помнила вкусовые предпочтения отца. Подозреваю, что без участия матери Анны, первой жены Анатолия, не обошлось. Дочь привозила слойки с сахаром, ватрушки, конфеты «Мишка на севере», карамельки. Анатолий радовался как ребенок, разбирая пакет со сладостями.

Однажды он запихнул сразу несколько конфет в рот.

– Вкусно? – спросила я.

– Очень. – Он погладил себя по животу так, как гладят себя дети, когда «наелся животик».

Толяша стал маленьким ребенком, который думает, что наедается не он, а его «животик».

– Что ему привезти? Что он любит? – спросила я у Ани.

– Пельмени. Он всегда любил пельмени, – ответила она.

Я купила мясо трех видов, раскатала тесто и налепила пельмени. Сварила и привезла Анатолию. Он бросил тарелку на пол. Дети, когда им не нравится еда, тоже думают, что виновата тарелка, и сбрасывают ее со стола.

– Анатолий, что не так? Почему ты не ешь?

– Это не мамины. У мамы – маленькие, а эти – большие.

Совсем страшно стало тогда, когда он окончательно ушел в прошлое. Стал жить там, больше не пытаясь выпрастываться из болезни в реаль-ность.

Я приехала как обычно. Привезла ему носки, чистую одежду. Он попытался присесть на кровати, вежливо со мной поздоровался.

– Анатолий, ну как ты?

– Хорошо. Поступил в медучилище. Вместе с Сашкой. Так что не волнуйся. Будем проситься в одну комнату в общаге. А папа уже ушел? Где он?

– Папа?

– Да, надо ему сказать, что я поступил.

В этот момент в палату вошла медсестра и Анатолий ее точно узнал, начал улыбаться, дал ей карамельку. Тогда я поняла, что все – это уже конец. Окончательный и бесповоротный. Но почему он не узнал меня? Ведь я была в его жизни дольше, чем медсестра. И за кого он меня принял, когда рассказывал про поступление? За мать? И самое ужасное – я ведь и не знала, что он поступал в медучилище.

– Я пойду тогда? – сказала я сама себе и засобиралась.

– Да, до свидания, – сухо попрощался Анатолий.

Я позвонила Ане.

– А твой папа учился в медучилище?

– Вроде бы. Но ушел. Кажется, два года там проучился. А что?

– Он сегодня вспоминал то время. А Сашка – его друг?

– Не знаю.

Позже Аня перезвонила и доложила: Сашка был его закадычным другом детства. Они с детского сада вместе. За одной партой в школе сидели. И поступали вместе. Но Сашка остался доучиваться, а Анатолий ушел. Ему не нравилось.

Еще через день Анатолий спросил у меня разрешения поехать с Сашкой на каникулы. У них вроде как компания образовывается – все с курса. Пройдут по реке на лодке, будут останавливаться на ночлег, жить в палатках. Сашка очень зовет, его уже отпустили. Но тогда на каникулы он домой не приедет. И нужны деньги.

– Хорошо, – сказала я и положила на кровать сто рублей.

– Так много?

– Да, главное, ешь нормально.

Я опять позвонила Ане.

– А что случилось с этим Сашкой?

– Я перезвоню.

Аня точно так же выясняла подробности жизни отца, как и я. Мы с ней находились в равном положении. Разница была в одном: ей было интересно, мне – страшно. Аня звонила матери, чтобы узнать то, чего не знала. Его жена, первая, сидела бы и слушала. А я просто сбегала. Анатолий ни разу меня не задержал. Было ли мне обидно? Если честно, нет. Я даже была рада, что он меня не удерживает. Мне казалось, что так проще и ему, и мне. Значит, он не мучается от того, что вместо заботы взвалил на меня такую ношу. А я не буду мучиться, когда Анатолий уйдет. Да, я для себя так и говорила – «уйдет». Но тогда я еще не осознавала, что совсем не осталась в его памяти. Ни одним мгновением, ни одной секундой, ни самым незначительным воспоминанием. Я для него была пустым местом. Память не сохранила меня. Совсем.

Сашка, как сообщила мне Аня, умер. Еще лет десять назад. Разбился на машине. Я тогда подумала, что Анатолий тоже умрет, раз живет с Сашкой в общаге и тот его зовет.

Я и не думала, что отец так много значит для Анатолия. Он никогда не рассказывал о своей семье. А теперь все время спрашивал, где папа? Уже ушел? Скоро придет? Я отвечала, что да, придет.

Анатолий сильно похудел и обручальное кольцо спадало с пальца. Медсестры его сняли, когда мыли Анатолия. Он не заметил сначала, но потом вдруг увидел и устроил скандал.

– Кольцо. Мое кольцо. Воровки! Даже кольцо… – Вот что Анатолий не разучился делать, так это материться. Всю нецензурную брань он помнил прекрасно.

Хорошо, что Аня была в тот момент. Она сбегала на пост и принесла обручальное кольцо – наше с Анатолием. Мы специально покупали. Я хотела необычное, не такое, как у всех, и мы выбрали с гравировкой. Легкие волны по окружности. Аня дала ему кольцо.

– Не мое! – закричал он. – Что ты мне подсовываешь? Дешевку! Пусть вернут мое кольцо! Или я тут все разнесу.

Анатолий попытался взять с тумбочки чашку, собираясь бросить ее на пол. Но у него не хватило сил. Он тянулся к этой чашке, но у него не получалось. И заплакал от бессилия. Я замерла, стояла у стены, не зная, что и думать. Аня смотрела на меня.

– Да, это его кольцо, – подтвердила я, – но ему нужно другое. То, которое он носил, когда был женат на твоей матери.

Анатолий снова и снова пытался взять в руки чашку. Он хотел встать и ему это в конце концов удалось. Он даже поднялся, но упал. Лежал на полу. Мы с Аней пытались его поднять, но сил у нас не хватило. Аня побежала звать санитаров, которые переложили Анатолия на кровать. Но он продолжал скандалить. Матерился. Мне было больно его слушать. Неприятно. Я уехала. Меня, естественно, никто не удерживал.

Потом я узнала, что Аня съездила домой и взяла у матери обручальное кольцо отца – Светлана его не выбросила в порыве гнева, а хранила. Собиралась переплавить, но рука не поднялась. Аня привезла отцу кольцо, которое оказалось ему впору. Значит, в молодости он не был таким упитанным. Анатолий сразу же успокоился. И не давал снять кольцо. У него появилась привычка – держать безымянный палец правой руки, тот, на котором было кольцо, левой рукой. Он сжимал кулак и так сидел. Мне было плохо. Мало того, что я задыхалась в душной палате, так еще и мой муж сидел, зажимая палец в кулаке.

Первая жена Анатолия ни разу не появилась в больнице. Если бы Аня со мной поговорила и попросила, я бы разрешила. Я бы с радостью отдала ей свой день визитов. Была бы ей благодарна. Но Аня думала, что так нельзя. Я с удивлением обнаружила еще одно ее качество – природную, интуитивную деликатность. И еще раз отметила – в Ксении этой деликатности не было. Ни природной, ни привитой. Ей и в голову не приходило меня поддержать или хотя бы из вежливости съездить со мной хоть один раз в больницу. Я ей даже не предлагала. Знала наперед, что она ответит. Что я сошла с ума, и она не собирается тратить свое время на чужого, пусть и умирающего человека, который ее и не вспомнит.

Я приезжала и смотрела, как еще молодой мужчина – многие в этом возрасте становятся отцами, женятся, заводят любовниц, бегают в парке, катаются на лыжах, работают – уходит на глазах. Мне было страшно смотреть, как Анатолий не может справиться с ложкой, как погружается в пучину собственной памяти. Я никогда не сталкивалась с безумием. Все, кого я хоронила, уходили в здравом рассудке, еще и шутить пытались. Мой научный руководитель, заменивший мне отца, назначил мне встречу – назавтра. А вечером, после моего ухода, скончался. Моя мать умерла от инфаркта. Мой отец умер мгновенно – оторвался тромб. Я его совсем, кстати, не помню. Никто не уходил долго. Даже отец Ксении умер для меня молниеносно, в одночасье, когда просто ушел из моей жизни. Я не знала, как себя вести, как воспринимать Анатолия, как реагировать на его воспоминания, а поговорить, посоветоваться, поделиться было не с кем. Все женщины, которых я встречала в больнице, вели себя как святые. Они не роптали, ухаживали, несли свой крест и не оставляли надежду на выздоровление, на чудо. Они ходили в церковь, молились, заставляли тумбочку в палате иконами. Я такой не была. Аню все любили – и медсестры, и посетительницы. Она была идеальной, образцово-показательной дочерью. Некоторые, я слышала эти шепотки у себя за спиной, спрашивали у Ани, кто я такая.

– Новая жена, – отвечала она.

И женщины дружно поджимали губы и тянули: «Тогда все понятно».

Что понятно? Что старая жена будет вести себя по-другому? А новая непременно окажется бессердечной сволочью? Но я не была сволочью. Я не была плохим человеком. Просто не знала, что делать. Как о себе напомнить? Чем?

Ксения

Понимаю, что маме было страшно. Очень страшно. Сколько это длилось? Не знаю. Она тоже не знает. Анна потом маму во всем обвинила. Что та не заметила раньше. А как заметишь, если ничего особенного не происходило? Если бы, например, Анатолий Петрович… Я буду называть его так из уважения. Не думаю, что кому-то захотелось бы, чтобы после смерти его называли так, как звали при жизни – Коляном или Вованом. Даже мама, когда Анатолий Петрович уже умирал, перестала называть его Толяшей. Анатолий. Наконец он обрел нормальное имя. Так вот мама не замечала никаких изменений. Не могу сказать, что она себя за это винила и уж тем более казнила. Поскольку я не видела Анатолия Петровича так часто, как она, то все пересказываю с ее слов. Так, как она это запомнила. И то, что решилась рассказать мне. Подозреваю, далеко не все.

Когда маме стало страшно? Наверное, в тот момент, когда Анатолий Петрович открыл шкаф и решил, что это входная дверь. Он хотел выйти из шкафа, причем в стену, и ему это никак не удавалось. Мама прибежала на крики. Из этого сообщения я заключила, что они спали в разных комнатах. Давно ли? Кто знает? Уж точно не я. Мама прибежала и сначала не поняла, откуда кричат. В кровати Анатолия Петровича не было. Крик – матерный – доносился из шкафа. Мама открыла дверь и увидела, что ее муж пытается пробить кулаком заднюю стенку. Кулак у Анатолия Петровича был внушительным, так что задняя фанерная стенка поддалась быстро. Шкаф трещал по швам. Мама перепугалась так, что ничего не могла сказать. Она стояла и смотрела, как раскачивается шкаф с ее мужем внутри. И муж прилагает достаточно усилий к тому, чтобы шкаф уже рухнул наконец. Что и произошло. Мама думала, что ничем не может ему помочь, но Анатолий Петрович выбил заднюю стенку, после чего «вышел» из шкафа.

– Ты чего не спишь? – спросил он маму и спокойно лег в кровать.

Мама смотрела на рухнувший шкаф, лежавший поперек комнаты, и вообще ничего не понимала. На ум пришло только одно – муж сошел с ума. Но даже тогда ей не было так страшно, как потом.

Наутро, кстати, Анатолий Петрович ничего не помнил. И даже шкаф с выбитой стенкой не пробудил в нем воспоминания. Он отодрал стенку, быстро соорудил новую, сходив куда-то за куском фанеры, и поставил все на место.

Да, я забыла рассказать. Как говорила мама, у Анатолия Петровича были «золотые руки». Он умел все – сбить табуретку, починить любую мебель. Один раз я даже видела его картину – елочка, ручеек, цветочки. Не знаю, насколько это было профессионально, но вполне мило. Для меня стало откровением, что Анатолий Петрович рисует. Он называл это «мулеванием» – «намулевал». Поскольку для меня этот вид творчества был непостижим – рисовать я не умела, то на время даже начала относиться к Анатолию Петровичу лучше. Но он считал свое «мулевание» болезнью, с которой боролся с помощью водки и пива. Наверное, он думал, что картинами, милыми натюрмортиками, проявляет слабость. Как-то он подарил маме табуретку. Сделал сам. И, не удержавшись, выжег на сиденье цветок. Потом сам же цветок уничтожил, сообразив нехитрую сидушку – кусок поролона и ткань, – которую прибил гвоздями.

На работе тоже никто ничего не замечал. Анатолий Петрович работал, как всегда. Ходил чуть медленнее, чем обычно. Иногда забывал, что нужно зайти в диспетчерскую – сдать путевой лист. Но с кем не бывает? Он возил грузы. Стаж – огромный. И на самые сложные поездки отправляли его. Никаких нареканий. Один раз привез груз в другое место. Опять же, с кем не бывает? За рулем, видимо, он приходил в себя. Болезнь отступала. Он хорошо водил машину, что маму и подкупило, как я понимаю. Она всегда была неравнодушна к мужчинам за рулем. Может, это что-то из ее юности. Держит красиво, двумя пальцами, руль, свободной рукой успевает погладить коленку своей спутницы, да еще и курит, крутит настройку радио. Может развернуться и поехать в другую сторону, в ресторан, за город, чтобы полюбоваться закатом, в новую жизнь. Мама пересмотрела сериалов. Ей хотелось картинки, которая сложилась у нее в голове. Вот она и нашла себе Анатолия Петровича, который крутил баранку, возил ее любоваться закатами, правда, не носил рубашку-поло, хороших часов и дорогой обуви. Но вряд ли мама обратила на это внимание. Она любовалась закатами. Я могла это понять. Чисто рационально.

Помню, как мы с мамой поехали в подмосковный пансионат. Мне было лет четырнадцать-пятнадцать. И там была компания местных ребят, которые гоняли на мотоциклах. У кого были самодельные, у кого и вовсе переделанные из велика. Но там был мальчик, я даже не помню, как его звали, – у него был настоящий мотоцикл. И он пригласил меня покататься. У меня стучало сердце, поскольку никто никогда не приглашал меня кататься. Да меня даже пешком ходить никто не звал. Обычно от меня шарахались, а этот мальчик решил, что я хоть и странная, но забавная.

Что я себе тогда напредставляла, и не помню. Но все оказалось совсем не так. Я села на мотоцикл. Он сказал, что я должна крепко за него держаться. И я вцепилась в его кожаную куртку. Мотоцикл заурчал, потом громче и дернулся с места – быстрее и еще быстрее. Когда он остановился, меня вырвало. Меня укачало так, как не укачивало в машине. К тому же мои волосы, свежевымытые, поскольку я собиралась на свидание, превратились в воронье гнездо. Но хуже всего было то, что я не могла дышать. Отсмаркивалась черной грязью. Во рту было сухо, гадко и тоже грязно, будто земли и комаров нажралась. Никакой романтики. И вряд ли бы меня спасла шелковая косынка. Ноги затекли. Видимо, я отчаянно пыталась вжаться в сиденье. Господи, я еле сползла с этого мотоцикла.

– Ну как? – спросил мальчик, довольный собой.

– До свидания. Домой дойду пешком, – ответила я и потопала назад. Мальчик так и остался стоять с открытым ртом. У меня тоже был открытый рот – я все еще пыталась отплеваться мошками.

После этого у меня не было никаких иллюзий в отношении брутальных мальчиков на байках, никаких мечтаний об открытом кабриолете и шелковых косынках. Я предпочитала общественный транспорт.

Мама же, наверное, жила в своих иллюзиях. Если мужчина водит машину, значит, он мужик. Если умеет сварганить табуретку, то рукастый. А если рисует три чахлых березки – то еще и романтик. Мечта всей жизни. Мне было жаль маму. Она оказалась даже глупее меня, четырнадцатилетней.

Она мне звонила и все время переводила разговор на Анатолия Петровича. Я думаю, что мама все-таки замечала изменения, которые с ним произошли. Но она не хотела верить, что это болезнь.

Дома, судя по ее рассказам, он привычно лежал, отсыпался после смены. Выходил на кухню, ел, шел в туалет и снова в кровать. Ничего необычного. Мама говорила, что если бы Анатолий Петрович работал «головой», то она бы заметила болезнь раньше. Ну, например, читал человек книгу или писал что-то, и вдруг не может – слова путаются, заговаривается. А так ведь – никаких признаков, которые нельзя было бы списать на водку!

После случая со шкафом вроде бы ничего особенного не происходило. Разве что Анатолий Петрович жаловался на слабость – ноги не держат, руки опускаются. Устает. Но он всегда жаловался. И мама с удивлением обнаружила, что ее муж – нытик. Сейчас даже больше, чем обычно. То он страдал от сквозняков, то от головной боли, но чаще от похмелья и изжоги. Мама списывала все на гастрит и больной желудок. На вырезанный аппендикс, тяжелое детство, плохие продукты питания и отсутствие витаминов. Сейчас он не мог встать. Тоже ничего необычного. Он вообще предпочитал не вставать. Да его с дивана было не поднять! Но мама, как приличная жена, отвела его в поликлинику. Анализы показали низкий уровень железа. Мама стала кормить мужа языком с гречкой, поить гранатовым соком и давать таблетки. Вроде бы стало получше. Но вдруг ночью Анатолий Петрович разбил окно. Шестой этаж. Он опять куда-то собрался и решил, что дверь – это окно. Поскольку окно – не шкаф, мама повисла на нем мертвым грузом, не давая ему выйти в пустоту. Он ее отпихивал, два раза сильно ударил, но мама его удержала. Возможно, тоже от страха – вдруг ее обвинят в том, что она подтолкнула мужа в окно?

Она просила меня приехать.

– Зачем? – уточняла я.

– Просто побудь со мной. Мне страшно находиться с ним один на один в квартире.

– А я что должна делать? Держать тебя за руку и успокаивать. Говорить, что все будет хорошо? Или держать его, когда он соберется выходить в окно?

– Не знаю, что думать, как себя вести. Мне кажется, я схожу с ума вместе с ним.

Но я не приезжала. Не хотела. Не могла себя заставить.

Потом Анатолий Петрович перестал лежать и стоял – или в углу, или посреди комнаты. Ему нравилось стоять. Иногда он забирался под стол и сидел там, как в домике. Он попросил маму сделать ему «домик» – набросить на стол плед или одеяло, дать ему фонарик. Мама не спорила и делала так, как он просил. Два дня он просидел в своем укрытии. Мама приносила ему еду под стол. Он смеялся. Она опять позвонила мне и рассказала про игру в «шалаш».

– Сколько он выпил? Может, у него белая горячка?

Да, я знала, что мама ждет от меня других слов, что она не хочет слышать то, что я говорю. Наверное, она была в панике. Любая бы женщина была в панике, если бы ее муж сидел в «шалаше» из одеял.

После этого мама договорилась, что Анатолия Петровича положат в больницу на обследование. Она приезжала к нему каждый день. Каждый день он требовал, чтобы она его забрала. Каждый день он обвинял ее в том, что она его хочет залечить до смерти. Впрочем, с медсестрами был ласков, с врачами приветлив и вежлив. Всех благодарил. Уровень железа поднялся на нужную высоту и никаких других жалоб от пациента не поступало. Он гулял по больничному двору, тщательно брился и смотрел телевизор в холле. Ничего не ломал, в окна не выходил. Шкаф с дверью не путал. В углу не стоял.

Его готовили к выписке.

– Передайте Елене, что она может выходить на работу со следующей недели, – сказала маме старшая медсестра.

– Что? – не поняла мама.

– У нас полставки освободилось. Девочка в декрет ушла, можем взять пока, а там посмотрим.

– Какой Елене? Елена – это я. – Мама опешила.

– Сестре Анатолия Петровича. Он просил сестру взять на работу. Пусть выходит. На полставки. Только пусть не забудет документы, – предупредила медсестра и ушла.

Мама зашла в палату. Анатолий Петрович ее уже ждал. Мама взяла его сумку.

– Я сам могу, – сказал он и забрал сумку.

– У тебя есть сестра? – спросила мама, когда они шли по коридору. Анатолий Петрович со всеми дружелюбно прощался.

– Есть конечно.

– Ты мне ничего про нее не говорил. Как ее зовут?

– Кого?

Поскольку Анатолий Петрович опять отвлекся на прощания, мама решила продолжить разговор дома.

– Старшая медсестра сказала, что Лена может выйти на работу с понедельника. На полставки, – сказала мама.

– Кто? Куда выйти? – не понял Анатолий Петрович. Он позвонил на работу и сообщил, что его выписали. Завтра будет.

Тогда мама позвонила Анне.

– Передай, пожалуйста, Елене, что ей нашли работу. Может выходить.

Анна, естественно, ничего не поняла.

– У твоего отца есть сестра? Ее зовут Елена? – Мама начала нервничать.

– У моего отца была сестра. Ее звали Галина.

– Я ничего не понимаю. – Мама решила, что уже и ей пора играть в «шалаши» и строить «домики» из одеял.

На следующий день она вернулась в больницу, и медсестра ей сообщила, что к Анатолию Петровичу приходила сестра. Проведывала. Плакала, что работы нет, денег нет, жить не на что. И он попросил ее, медсестру, устроить девочку на работу. Любую. Образование у девочки есть – мединститут. Но нет прописки.

– И часто эта девочка приходила? – спросила мама.

– Не знаю. Я ее не видела, – ответила медсестра. – Так она придет?

– Я не знаю.

Мама поняла, что ничего не знала о жизни своего мужа. Знала, что есть бывшая жена и взрослая дочь с двумя детьми и мужем-сволочью. А где Анатолий Петрович жил, кем работал раньше, кто были его родители – не знала. Не спрашивала, а он не рассказывал. Она жила с совершенно незнакомым человеком. Ведь даже о том, что у него есть родная сестра, не знала.

Мама снова позвонила Анне.

– А где его сестра?

– Как где? В могиле. Давно похоронили. Онкология. Тоже опухоль головного мозга. Она старше отца была лет на восемь. Я плохо ее помню.

– Она была медсестрой?

– Не знаю. Может быть. А что?

– Ничего.

Вот тогда мама опять испугалась. Значит, Анатолий Петрович видел сестру, которую считал младшей. Он видел ее явно, раз рассказывал, как она к нему приходила. Значит, он уже не здесь, а в другом мире, про который она ничего не знает.

Но утром Анатолий Петрович вышел на работу. То есть он сказал маме, что пошел на работу. На самом деле он вышел из дома – мама стояла у окна и смотрела. Анатолий Петрович постоял минут пять, потом долго сидел на качелях на нашей детской площадке. Площадка была под домом, под самыми окнами и я ее терпеть не могла. Скрипучие качели. Раскуроченная песочница. Карусель, которая кренилась на один бок. Детей там всегда было мало – мамаши не выдерживали бесконечного скрипа и уводили малышей на соседнюю площадку. Мама смотрела в окно и плакала. Ее муж сел на качели и начал раскачиваться. Он старательно, как делают малыши, подгибал и выпрямлял ноги, но качели сильнее не раскачивались. В ушах гудел скрип. Наконец соседка снизу не выдержала, высунулась в окно и начала орать:

– Щас милицию вызову! Достал уже, пьянчуга!

Но Анатолий Петрович продолжал терзать качели. Он злился, пытался раскачаться и, наконец, слез.

Мама хотела выйти и забрать мужа с детской площадки, но не нашла в себе сил. Она закрыла окно, ушла в комнату и включила телевизор, сделав звук погромче. Пусть делает что хочет. Пусть даже не возвращается.

Но Анатолий Петрович вернулся домой. Ровно в семь.

– Ты где был? – спросила мама.

– На работе, – спокойно ответил тот и в обуви прошел в комнату. Завалился на кровать.

– Есть будешь? – Мама не знала, что и думать.

– Нет, Людка пирожки принесла, накормила.

Людкой, насколько мама знала, звали диспетчера. Она была доброй, крикливой и болтливой бабой, которая отлично пекла пирожки и закармливала ими шоферов. Шоферы у нее по струнке ходили и даже не матерились. Мама знала, что у Людки есть «погоняло» – как рассказывал ей Анатолий Петрович – Бабка.

– Почему Бабка?

– Ну, Бабка и Бабка, – не понял он вопроса.

Мама нашла в себе силы и позвонила Людке.

– Не было твоего седня! – заорала Людка, когда мама представилась, но не успела задать вопрос. – Я ж спланировала, должен был выйти. А нету! Где шляется? Или забухал? От больнички-то очухался? Ты ему скажи, будет бухать, так пусть в больничке и остается! Вышибу!

Людка не умела говорить спокойно, она умела только орать – профессиональная болезнь. Она не слушала ответов, никаких объяснений не принимала. За что мама сейчас ей была благодарна. Едва ли она смогла признаться, что Анатолий Петрович не забухал, а качался на детских качелях.

Но следующие недели три были спокойными. Анатолий Петрович вел себя как обычно. Мама даже успокоилась. А потом вдруг он стал спать в шапке и в шерстяных носках. Ему было холодно. Он закрывал окна и ложился под два одеяла. Ругался с мамой, когда она открывала форточку. Он лежал – или в кровати или в ванной. Включал только горячий кран и, если бы мама не регулировала воду, сварился бы заживо.

Все было бы понятно, если бы на улице не стояло лето, которое выдалось на редкость жарким и душным. Градусник показывал двадцать восемь тепла. Все ходили голыми, открывали и окна, и двери, чтобы создать хоть какой-то сквозняк. Анатолий Петрович ходил по квартире, укутавшись в старый плед и мамин пуховый платок. Каждый день в новостях передавали сообщения о лесных пожарах. Анатолий Петрович просил еще одно одеяло, не будучи в силах согреться. Если одеяло сбивалось кверху и оставались открытыми ноги, он не понимал, что одеяло можно опустить ниже. Если наоборот, он не мог подтянуть повыше. Мама заходила к нему и поправляла одеяло.

– Жарко ведь, – качала головой она.

– Тебе, может, и жарко. Зима на улице. Почему окна не заклеены? Зачем ты опять расклеила окна?

– Толяша, как же зима, когда лето? Выгляни в окно.

А потом, ночью, Анатолий Петрович разбил светильник и выбросил тумбочку в окно.

Мама не знала, что думать. Но хуже всего было то, что он не давал обработать раны. Мама пыталась к нему подойти, показывала бинт, зеленку, говорила, что больно не будет, но он стоял в углу, между стеной и шкафом, и вжимался в стену. Несколько ран кровоточили.

Мама не выдержала и вызвала «неотложку». Врачи приехали и сразу же хотели забрать Анатолия Петровича в психиатрическое отделение. Мама лепетала про анемию, про то, что совсем недавно его выписали из другого отделения… Возможно, в тот момент она стала прежней, беззащитной, нежной, пугливой блондинкой, и врач ей поверил, пожалел.

Анатолия Петровича увезли. А мама сварила себе кофе, села перед разбитым окном и впервые за все время дышала свежим воздухом.

– Если бы не Эльвира с Вовой, я бы не стала ставить новое окно. Знаешь, это было счастье – сидеть, смотреть на небо, пить кофе. Мне ведь никогда не нравилось жить в квартире. Я мечтала о собственном доме. Чтобы можно было в любой момент выйти в сад.

В другой больнице Анатолию Петровичу не нравилось. Он больше не шутил с медсестрами и не был вежлив с врачами. Он стал агрессивным, даже буйным. Отказывался от лечения. Швырялся таблетками, сдирал капельницу, хотел уйти. Мама опять приезжала каждый день, очень страдала от этих визитов, но по-прежнему считала себя обязанной ездить. Врачи и медсестры просили ее «повлиять на мужа». Как она могла на него повлиять? Ее муж сходил с ума. На ее глазах. Каждый день его состояние ухудшалось.

– Пожалуйста, не ругайся, – в сотый раз просила мама Анатолия Петровича, – тебе хотят помочь. Надо пить таблетки.

Он не слушал. И тогда мама прикрикнула:

– Если будешь плохо себя вести, я не привезу тебе печенье.

Она хотела пошутить. Это была та шутка, на которую она еще была способна. Он должен был улыбнуться. Но ее муж тут же перестал ругаться и посмотрел на нее так, как смотрят на родителей провинившиеся дети. Мама потом рассказывала, что я такими глазами на нее никогда не смотрела, но ей показалось, что именно так должны смотреть дети, которые не хотят лишиться печенья.

Мама отдала Анатолию Петровичу пакет овсяного печенья. Оно не считалось его любимым, но вдруг он стал есть только овсяное. В тот раз он обрадовался, жевал и глотал с удовольствием и даже жадностью. Мама поняла, что с ним нужно говорить так, как разговаривают с детьми. Убеждать и угрожать так, как угрожают родители детям – не получишь сладкого, встанешь в угол, будешь сидеть у себя в комнате, лишишься телевизора.

Угрозы действовали. Мама приезжала утром и говорила, что если Толяша – она тогда снова стала называть его этим идиотским именем, которое больше подходило к ситуации, – не будет вести себя хорошо, то после обеда не пойдет в холл смотреть телевизор. Если он выдернет капельницу, то она его накажет – заберет вафли. Вафли стали еще одним любимым лакомством Анатолия Петровича. Самые простые, самые дешевые. Мама вспомнила, что такие вафли давали на полдник, когда я ходила в детский сад. И я их есть отказывалась наотрез. Поскольку у мамы не было опыта общения с обычными детьми, не с такими странными, какой была я, все премудрости она постигала на ходу. И, надо сказать, успешно – все чаще угрожала мужу, кричала на него, обещала страшную кару в виде запрета пойти играть в футбол, и это действовало. Анатолий Петрович стал более покладистым. Для мамы это стало «точкой невозврата». Она больше не считала его мужем. Он стал для нее ребенком, причем чужим ребенком, которого она не имела права бросить. Родного, то есть меня, она бросить могла. Чужого – нет. У нее были странные представления о морали.

В то время мама звонила мне часто. Я считала себя обязанной слушать. Мама звонила тогда, когда ей было удобно. Она ни разу не спросила, могу ли я разговаривать. Как ни разу не спросила, как у меня дела. После обсуждения погоды она переводила разговор на Анатолия Петровича. Ей нужно было мое участие. Нет, я не была жестокой, как думала мама, не была такой уж прагматичной. Я просто не понимала – почему я должна переживать за Анатолия Петровича? С какого перепугу? Да, я должна переживать за маму. Если бы она лежала в больнице, я бы к ней приехала. Но он мне кто? Человек, который в рекордные сроки сломал мою жизнь? Из-за которого я потеряла и дом, и маму? И я должна была ему сочувствовать? Мама говорила, что он – это она. А она – это он. И что он, окажись на ее месте, поступил бы так же – заботился, ездил, возил продукты, держал за руку.

– А я – это не ты? Ты в этом так уверена? – В миллионный раз спрашивала я, зная, что ответа не получу. Мама только начинала сердиться и плакать.

– В чем?

– В том, что он бы тебя не бросил?

– Уверена.

– Я тоже была уверена, что я для тебя важнее какого-то мужика, а оказалось наоборот.

– Не говорит так. Ты ничего не понимаешь. Это другое.

– Да, другое. Но ты же сделала свой выбор. Он, а не я.

– Ничего я не делала! Разве я знала, что так будет?

– Ты можешь с ним развестись.

– Как? Это же неправильно. Это… так нельзя. Я не могу.

– А меня выгнать из родного дома можно? Позволить своему мужу говорить и делать мне гадости – можно.

Мама бросила трубку. Она всегда бросала трубку, когда я начинала задавать ей такие простые вопросы. И всегда потом упрекала меня в том, что я ее «довела». Но шло время, и она звонила и звонила, рассказывала все в подробностях, просила, чтобы я выслушала. Я слушала, что мне оставалось? Не знаю, откуда это во мне? Вряд ли от воспитания. Но я считала, что должна выслушать маму. И да, я бы в любой момент бросилась ей на помощь. В конце концов, у меня не было никого, кроме нее. Мама же все проводила какие-то родственные нити. Она тоже сходила с ума. Иногда она звонила мне, думая, что звонит Ане. И я по голосу чувствовала, что она ошиблась номером. Со мной она никогда так ласково не разговаривала. Отчего-то она решила, что у нее есть большая семья. Когда она стала называть детей Ани своими внуками, я попросила, чтобы она мне больше не звонила. Мама так и не поняла, что меня так разозлило. Я же была просто в бешенстве. Какие внуки? Тоже мне бабушка нашлась!

Но мама будто старалась сделать мне побольнее. Звонила и сообщала:

– Вчера Анечка приезжала. Внуков привезла.

– Мам, ты издеваешься?

– Почему ты все, абсолютно все, что бы я ни сказала, воспринимаешь в штыки?

Анатолий Петрович ждал маминого прихода с нетерпением. Они выходили на улицу – тогда он еще мог ходить, пусть медленно, с поддержкой, но мог. Даже просил, чтобы мама вывела его во двор. И начинал громким шепотом рассказывать. Сосед по палате за ним следит. Медсестры шпионят. Роются в его тумбочке. Когда мимо проходят – сплетничают, про него говорят. За спиной его обсуждают все время. Наверняка на работу доложат. Да присочинят того, чего не было. Ну, зажал он медсестру молоденькую в процедурной, так и что? Аморалку ему за это? Да эта медсестра все время по углам с пациентами жмется.

Мама, проглотив историю про зажатую медсестру, списав все на больное воображение, убеждала мужа в том, что все не так, он придумывает, сосед по палате – милейший мужчина. И никто не шепчется, никто не роется. Мама спросила у лечащего врача – что происходит с ее мужем?

– Давление в норме, анализы – идеальные, нам бы с вами такие, – ответил врач, – сердце работает как часы. Характер, правда… Но с возрастом ни у кого характер не улучшается. Может наступить ремиссия. Точные прогнозы вам никто не даст. Приступы паники, паранойи – к сожалению, так бывает. Так что терпите.

– Сколько? – спросила мама.

– Что сколько? – поправил очки врач.

– Сколько терпеть?

– Бог милостив.

Мама так и не поняла – что это значит. То ли бог даст ей сил и терпения, то ли облегчит страдания мужа.

Поскольку держать больного с идеальными анализами и здоровым сердцем не было никаких оснований, Анатолия Петровича опять выписали.

– Почему? – Мама чуть не плакала в кабинете врача. – Ему нельзя домой! Он опасен и для себя, и для меня! Вы же знаете, что он болен!

– Я мог дать вам всего две недели, – устало объяснял врач. – Я и так пошел на должностное преступление. Ищите другие места. Они есть. Слава богу, что есть. Раньше не было.

– Вы верите в Бога? – вдруг поинтересовалась мама.

– Да, верю, – признался врач.

– Это странно.

Позже вечером – звонок.

– Нельзя так говорить, но я не хотела, чтобы он возвращался, – призналась мне мама. – Мне страшно. Я его… боюсь. Не знаю, чего ждать. Он только с виду прежний, а внутри уже другой. Злой. И при этом как ребенок. Злой несносный ребенок.

– Он никогда не был особенно добрым, – заметила я.

– А вдруг он меня ударит? – Мама была в панике.

– Ну, меня же он пытался… И Анну, насколько я знаю, бил. Да и жену первую тоже. Что тебя удивляет?

– Меня он никогда даже пальцем не тронул.

– Мам, что ты от меня хочешь?

– А нельзя его опять в больницу?

– В какую? Он же считается здоровым. Относительно.

– Я не хочу с ним жить в одной квартире. – Мама наконец сказала правду. Выдохнула.

– Ты и со мной не хотела жить в одной квартире. До сих пор не знаешь, где я живу.

– Почему ты такая… черствая? Мне же не с кем поделиться. – Всё, мама вернула привычный тон в беседе со мной. Я, естественно, отметила, что она не спросила: «А где ты живешь?»

– Позвони Анне, поделись с ней, – посоветовала я. – У вас с ней больше общего. И она, с твоей точки зрения, отзывчивая и сердечная.

– Мне больше тебя не беспокоить? – спросила мама с вызовом. Но у меня не осталось сил на вежливый ответ.

– Да, не беспокой, пожалуйста, хотя ты все равно будешь мне названивать.

– Хорошо. Значит, «названивать»? Отличное слово подобрала! И это в трудный момент, когда мне нужна помощь, когда… Больше не буду тебе звонить. – Мама уже впала в истерику.

– Не звони. Я привыкла и даже волноваться не буду.

Мама, конечно же, звонила. И мне снова и снова приходилось слушать про Анатолия Петровича. Других тем для разговора у нее не было. И мыслей других не осталось. Ее миры, и внутренний, и внешний, сконцентрировались на одном-единственном человеке, с которым она жила в четырех стенах. Если про кого и говорить, что «света белого не видела», так это про мою маму в тот период. Она действительно ничего не видела, ни с кем, кроме Ани, меня и мужа не общалась. Да и это вряд ли можно назвать осмысленным общением.

Оказавшись дома, Анатолий Петрович вроде бы и вправду жил, как раньше. Ходил в магазин, в сберкассу, заезжал на работу. Даже привозил пирожки – «Людка передала». Мама была благодарна Людке за пирожки – у нее не было сил готовить, не было сил есть. По вечерам Анатолий Петрович смотрел телевизор, хорошо ел – сам себе покупал колбасную нарезку, которую мама называла «гадостью», даже выпивал. Он вдруг перестал пить водку с пивом и перешел на сладкие ликеры и дешевые портвейны. Мама пыталась его остановить, запретить, говорила, что нельзя. Но Анатолий Петрович ее будто не слышал. Единственное, что она могла сделать, – не давать ему таблетки в тот вечер, когда он напивался, чтобы не мешать лекарства с алкоголем.

Мама окончательно перебралась в большую комнату, которую закрывала на щеколду. Щеколду она поставила еще тогда, когда Анатолий Петрович был в больнице. К двери на ночь она приставляла еще и стул. Об этом я узнала позже. Не думала, что у нее был такой сильный страх. Но Анатолий Петрович больше не заходил в шкаф и не пытался выйти в окно. Он аккуратно пил таблетки, набрал вес, выглядел вполне бодрым. Препараты действовали – в руках остался лишь легкий тремор, но он мог самостоятельно есть и обслуживать себя. Бриться, правда, не мог – резался. Аня привезла старую электрическую бритву, которую сохранила ее мать, и счастью Анатолия Петровича не было предела. Он любил сидеть и водить по щеке бритвой до синевы. Мог просидеть так час и не замечать времени. Мама призналась мне, что звук этой бритвы ее ужасно, просто дико раздражает, выводит из себя. Как только Анатолий Петрович включал свою бритву, мама готова была лезть на стенку.

Так бывает. Это я могу понять. Нет, не с пресловутым звуком, когда пальцем по стеклу или мелом по доске, а в быту. Меня, например, всегда раздражал звук кофемолки. Просто до истерики. Я, конечно, терпела, но мама тоже могла задуматься и забыть, что кофе уже смолот. Хорошо, что кофемолка не выдерживала долгой нагрузки и нагревалась. Звук всяких кухонных приспособлений меня тоже, кстати, раздражал. Особенно тихий, жужжащий миксер. Маме, конечно, было сложнее. Раздражающий ее звук был связан с человеком, который ее тоже раздражал. Когда мама мне об этом рассказала, я искренне ее пожалела, даже сказала что-то хорошее. Она, как мне кажется, сильно удивилась, что я откликнулась именно на эту «тему», а другие ее жалобы пропускала мимо ушей.

Узнавал ли он тогда маму? Она точно не могла сказать. Ей казалось, что да – узнавал. Во всяком случае, он не просился домой, в другой «дом». То есть он отличал больницу от дома. И вроде бы на маму хорошо реагировал. Только стал раздражительным и капризным. Если он злился, то у него стекленели глаза. Мама минут тридцать мне рассказывала, как испугалась, когда увидела его взгляд.

– У него даже зрачки пропали, – плакала она, – пустые глаза. Будто он уже мертвый. Смотрит на меня, а не видит. Мне кажется, он в тот момент вообще ничего не соображал. Я боялась, что он меня убьет. Он меня не слышал вообще. Только смотрел и молчал.

Но в остальном Анатолий Петрович явно шел на поправку. Просто удивительно. Он строил планы на лето – очень хотел поехать в санаторий, непременно с бассейном. Куда-нибудь в Подмосковье. Он любил Подмосковье. Мама соглашалась. На всякий случай. Анатолий Петрович говорил, что надо поменять машину, взять дополнительные смены на работе. Он спрашивал, что мама хочет получить в подарок на день рождения. Мама сказала, что ничего не хочет, только спокойствия. И он обиделся. В общем, жили, как все живут.

– Я не знаю, как себя вести. Радоваться или нет? Как ты думаешь, это долго протянется? – спросила мама вместо «здрасте».

– Что опять случилось?

– Ничего. Понимаешь? В том-то и дело, что ничего. Все спокойно.

– Ну и радуйся. Ты же этого хотела.

– Да, но меня пугает это состояние. Я боюсь, что… произойдет что-то страшное.

– Но пока же не произошло.

– Да, но я тревожусь.

– Ты всю жизнь ощущаешь беспокойство, только не по моему поводу.

– Пожалуйста, не начинай. Я правда все время жду чего-то плохого. Срыва. Окончательного.

– Ты же сама говорила, что ему лучше, что он вроде бы как прежде.

– Да, все так. Даже лучше, чем было. Почти хорошо.

– Что ты от меня хочешь? Каких слов ждешь?

– Не знаю, никаких…

То, чего так боялась мама, случилось. Она потом говорила, что накаркала беду, призвала своими мыслями. Надо было думать о хорошем, а она ждала беды. И дождалась.

Вдруг Анатолий Петрович засобирался на рыбалку. Была зима. Стояли морозы. Было так холодно, что мама даже не пыталась открыть окно. Хорошо, что батареи в доме, старые, огромные, шпарили на полную катушку. Но даже мама накидывала на плечи шаль. Она перестала запирать дверь в свою комнату и иногда смотрела по вечерам с мужем телевизор.

– Я не виновата! – кричала мне мама в трубку. – Ты хотя бы можешь меня понять и поверить? Я не виновата!

Анатолий Петрович объявил жене, что собирается с мужиками на рыбалку. Зимнюю.

– Ты же не любишь холод, – удивилась мама.

– Я поеду на рыбалку.

Она обрадовалась. Муж хотел провести время с друзьями. Его не будет три дня. Правда, ни разу за все время мама не слышала, чтобы ее Толяша рассказывал про рыбалку и уж тем более уезжал рыбачить. Но она решила, что его желание – еще один шаг к выздоровлению. К чуду, которое все же произошло.

Следующую неделю ее муж собирал вещи – какие-то штаны принес из гаража, ватник. Покупал водку. Мама должна была нарезать бутерброды, сварить какао.

– Может, кофе? Или чай?

– Какао.

В последнее время Анатолий Петрович требовал какао. То ли в больнице пристрастился, то ли тоже из детства вкусовое ощущение всплыло. Каждое утро ему было нужно горячее какао. Мама варила, но у нее плохо получалось. То несладко, то слишком сладко, то много молока, то мало. Мне мама никогда не варила какао, так что ей пришлось осваивать новый рецепт. Анатолий Петрович все равно был недоволен. Но пил. Мама совершенствовалась. Запах какао она ненавидела так, как я ненавидела шум кофемолки, а она – звук бритвы. Но вставала в семь утра и в маленькой кастрюльке, чуть не плача, варила какао. В магазине, выбирая на полке сразу несколько пачек какао-порошка, она вдруг услышала:

– Зачем вы мучаетесь? Купите готовое. Вон, в том отделе. Молоком залили, и все.

К ней обращалась женщина приблизительно ее возраста. Очень доброжелательная.

– Я тоже не могу варить. Не получается. А готовое внуки с удовольствием пьют. Вы же внукам? Дети такие избалованные стали! – продолжала женщина.

Мама кивнула и взяла пачку с растворимым какао для детей. Она была уверена, что Анатолий Петрович выплюнет ей это порошковое месиво прямо в лицо. Но ему понравилось. Он даже попросил еще. И мама тайком теперь покупала какао, ставила на дальнюю полку, чтобы он не заметил, и просто заливала порошок водой.

Когда она мне рассказывала про это какао – как счастье всей своей жизни, – я только могла удивляться. Мне она никогда не пыталась угодить. Никогда в жизни она не приготовила мне то, что я любила или хотя бы считалось, что люблю. Наша соседка Эльвира однажды приготовила мне нехитрый полдник. Мама попросила забрать меня из садика – задерживалась на работе. Эльвира макнула кусок хлеба в воду с сахаром и поджарила. Я съела полбатона. Эльвира жарила эти гренки, удивляясь, что в меня «столько влезает». Мама жарила другие гренки – в яйце. Но ей не хватало терпения. Гренки внутри всегда оставались мокрыми. К тому же они оказывались или пересоленными или недосоленными. Я не могла заставить себя проглотить хотя бы кусок. Но мама не спросила у Эльвиры рецепт, хотя та сообщила, что я не голодная и так ела, что просто загляденье. Мама не собиралась готовить для меня. А для Анатолия Петровича она готовила. Да, он был болен, нуждался в заботе. Но я же была маленькая. И кто важнее? Больной муж или маленький ребенок?

Мне казалось, что мама сделала свой выбор и давно. И мне было обидно, не скрою. Хотя отдавала себе отчет в том, что вряд ли мама об этом вообще задумывается. Да она даже не помнила, что Эльвира меня подкармливала. У каждого своя память. Так что избирательную память Анатолия Петровича, который считал жену чужим человеком, я считала для собственной матери заслуженным наказанием. Но она не думала про свойства памяти, про то, как воспоминания влияют на нынешнюю жизнь, что память бережно хранит, а что категорически отвергает. Мама думала про какао.

Анатолий Петрович собрался на рыбалку. Мама сварила какао, налила в термос, накромсала бутербродов. Анатолий Петрович надел теплые штаны и ватник. Забил сумку водкой. Мама успела подумать – как хорошо, что не дала ему вечером лекарства, не совместимые с алкоголем. И еще подумала, что у нее будет три спокойных дня. Она мечтала сделать маникюр, сходить в парикмахерскую, почитать, полежать и ничего не готовить. Вообще. Она просто мечтала остаться одна. Анатолий Петрович ее поцеловал на прощание, но пошел не к входной двери, а на балкон – крошечный, заставленный всяким хламом. Поскольку у нас не было дачи, все ненужные вещи, которые было жалко выбросить, хранились на балконе. Там лежали мои детские поделки – я недолго ходила в студию лепки. Но мама не стала меня водить, хотя мне очень нравилось лепить вазочки, карандашницы и тарелки. В студии стояла настоящая печь, в которой поделки обжигались. У мамы, которая была вынуждена приводить меня на занятия и забирать с них, от печи начинала болеть голова. Ее никто не заставлял сидеть в коридоре на случай, если ребенок захочет пить или в туалет. Она меня приводила и уходила по своим делам. Но как она объяснила преподавателю, который считал меня талантливой девочкой, «разрывается голова, едва захожу в помещение». Преподаватель уговаривал маму продолжать меня водить – я ведь делала такие успехи. Он даже предлагал учить меня бесплатно. Но мама опять выбрала собственную голову, а не мои интересы. Эгоизм? В чистом, кристальном, отфильтрованном, дистиллированном виде. Я плакала и просилась на лепку. Мама говорила, что это я эгоистка, раз ставлю собственные мелкие интересы превыше ее здоровья. И должна быть хорошей девочкой. Я хотела быть хорошей девочкой, поэтому от кружка отказалась.

Мои несуразные слоны, вазы с цветами, лошади хранились на балконе. Не потому, что маме они были дороги. Просто она редко выходила на балкон и ей было лень разобрать хлам. Там же лежали старые подушки, одеяла, книги, которым уже не находилось места в шкафу, мамины научные рукописи, табуретка на случай незваных гостей.

Анатолий Петрович вышел на балкон и сел на табуретку. Он достал из сумки водку, кружку, налил и выпил. Он сидел и смотрел перед собой. Но через некоторое время оглянулся. Мама сказала, что в тот момент у него опять был «этот стеклянный взгляд». Он ничего не сказал, но мама подошла и закрыла балкон. И он сразу успокоился. Мамин муж сидел на балконе, пил водку, запивал какао, ел бутерброды и думал, что находится на зимней рыбалке. Мама приоткрыла балконную дверь, оставляя щель – она думала, что муж очнется, освободится от своего безумия и захочет сходить в туалет. Но когда она заглянула на балкон, Анатолий Петрович мочился на коробки, на мои поделки и на старые подушки. Мама опять закрыла дверь.

На балконе он просидел двое суток. Места, чтобы лечь, там не было, но он как-то устроился, поджав ноги. Мама успела незаметно бросить ему одеяло. Она забыла про маникюр и ванну – сидела в комнате и смотрела на спину мужа, сидящего на балконе. Мама ждала, что он ее позовет и спросит, что он тут делает. Но Анатолий Петрович ее не звал, он пил водку. Мама позвонила Ане и попросила ее приехать вместе с Колей. Зятю удалось вернуть Анатолия Петровича домой. И, конечно же, пришлось вызывать «Скорую» – он заболел. Температура держалась несколько дней. Маму все обвиняли в том, что она его не остановила.

– Как я могла его остановить? – не понимала мама. Она думала, что ее хотя бы пожалеют, но все, даже врачи, говорили – она виновата в том, что ее муж просидел двое суток на балконной рыбалке. Аня так и вовсе смотрела волком. Мама звонила мне и плакала.

– Я не могу, я больше не могу, – твердила она. – Что я ни сделаю – все не так. Аня говорит, что я специально покупаю ему водку. Я не покупаю. Он сам ходил. Ну что мне его, надо было сковородкой по голове ударить? Почему все считают меня виноватой? Как я должна была его вытащить? Я же не думала, что он на балкон пойдет! Аня говорила, что ее отец никогда в жизни не ходил с друзьями на рыбалку. Как не ходил за грибами, на лыжах и в походы. Он вообще никогда никуда не ходил. Как я могла этого не знать? Но я не знала!

Почему маму считали виноватой в болезни мужа? Потому что у него не было удочки. Он просто сидел. Без удочки. Но маму это не потревожило, не смутило.

– Ну какая удочка? У нас балкон крошечный! Как он мог ее достать? Да я тогда об этом вообще не думала! Они говорят, что у него и удочки не было. А я откуда знала? Я же думала, что ему друзья дадут или как там принято? Я что – имею опыт в зимней рыбалке? Я не виновата! Хоть ты мне веришь? – мама рыдала мне в трубку.

– Я тебе верю, но ты виновата, – отрезала я.

– Почему?

– Потому что тебе наплевать даже на родных. Ты считаешь своего Толяшу родным? Тогда почему не знала, рыбачит он или нет?

– Просто разговор не заходил.

– Хорошо. – Я решила, что сейчас уже не буду сдерживаться. Пусть мама уже выберется из своего кокона. – Скажи, прямо сейчас ответь, в каком институте я учусь, на каком факультете, на каком курсе. Где я работаю? Назови адрес моей съемной квартиры. Ты хоть на один вопрос можешь ответить?

– При чем здесь это?

– При том!

Анатолий Петрович лежал в постели. Было подозрение на пневмонию, но обошлось. Мама лечила его, потеряв всякий сон. Отпаивала чаем, делала компрессы, варила бульон, кормила с ложечки. Видимо, эта болезнь запустила все остальные процессы. И Анатолию Петровичу становилось все хуже. Он выздоравливал от одной болезни, но другая начала его захватывать.

Аня говорила, что главное, чтобы он не падал. Она где-то услышала, что падения провоцируют развитие опухоли. Анатолий Петрович не падал. Он пошел удить рыбу на балкон. После этого все покатилось под откос.

Мама позвонила мне рано утром. Она кричала в трубку.

– У тебя что-то случилось? – спросила я.

– Не у меня. У Анатолия Петровича.

– Мам, а если бы я тебе позвонила и сказала, что что-то случилось у меня. Ты бы что сделала? – У меня больше не было сил, чтобы все это выслушивать. Все по кругу. Что он сделал, что сделала мама, что было до этого, что потом. Я устала от этих разговоров. Я уже хотела, чтобы это закончилось – в любую сторону. Пусть он выздоровеет, и мама с ним живет так, как и собиралась – долго и счастливо, до конца, своих, своих, а не Анатолия Петровича дней. Пусть он уже умрет, и все тоже закончится. Мама поплачет, и я смогу вернуться домой. Тогда я поняла – могу жить в состоянии стресса, могу выдержать все, но не могу жить в подвешенном состоянии, когда ни туда, ни сюда. Я уже дергалась от маминых звонков и не всегда брала трубку. Было ли мне стыдно? Нет. У меня тоже были нервы, и они начали сдавать. Мне до смерти надоела мама со своим мужем и их проблемами. Я больше ни слова не хотела про них слышать.

– Не знаю. Я уже ничего не знаю, – тихо сказала мама.

– Вот я ничего не могу поделать с Анатолием Петровичем. – Я говорила излишне резко и слышала, как мама начала плакать. – Мне надоело, слышишь? Ты меня слышишь? Мне все надоело!

– Он мой муж, – пролепетала мама.

– Который выгнал меня из дома.

Всё снова и снова по кругу. По сотому, тысячному. Все уже проговорено, переговорено, одно и то же.

– Он не выгонял.

– Тогда ты выгнала. Ради него. Я ничего не хочу про него знать. Он умирает. Это понятно. Ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать. Его надо положить в больницу, в хоспис, ему нужен нормальный уход. Медсестры, нянечки.

– Я нормально за ним ухаживаю.

– Ну да, держала его на балконе двое суток. – Я прекрасно знала, что нельзя этого говорить маме.

– Не хотела тебе звонить…

– Вот и не звонила бы, раз не хотела…

– У меня никого нет. Никого, кроме тебя.

– И ты решила переложить ответственность на меня? Почему? Ты никогда не была нормальной матерью, но почему я должна терпеть тебя сейчас? Почему? Ты себе не задавала этот вопрос? Это твоя жизнь, не моя!

– На меня сейчас все кричат. Ты тоже. Врачи кричали, Аня кричала, теперь ты. Почему на меня все кричат? – Мама заплакала. Горько и тихо.

Елена

Каждый день, каждую минуту я спрашивала себя – «за что мне такое?». Если раньше я спрашивала только про Толю, то теперь не понимала, почему дочь так со мной поступает. Почему говорит обидные жестокие слова? Разве я была ей плохой матерью? Дети опустившихся алкоголичек и то больше матерей любят. Почему в ней столько ненависти? Да, она уехала. Но ведь была уже достаточно взрослой для того, чтобы начинать самостоятельную жизнь. Я ведь думала, что если Ксения уедет, то быстрее встанет на ноги, станет самостоятельной, независимой. Научится строить отношения с людьми. Выйдет замуж, наконец. Я искренне считала, что отъезд пойдет ей только на пользу.

Если бы она вышла замуж и с ее мужем, не дай бог, что-то случилось, я бы была с ней рядом, помогала, чем могла. Не для него, для нее. Да, у нее могли сохраниться детские обиды, но ведь она уже выросла. Разве можно жить, вспоминая, варила я ей какао по утрам или нет? Какие счеты?

Я уже не жила. Почти не спала, заставляла себя есть, убирать, вытирать пыль, ходить в магазин. Мой день был расписан по минутам – встать, покормить Анатолия завтраком, сбегать в магазин, постирать, погладить, проследить, чтобы он пил таблетки, сбегать в аптеку за этими самыми таблетками. К вечеру я так уставала, что даже читать не могла. Включала телевизор без звука и таращилась в экран. Я чувствовала, что скоро все станет еще хуже. В чудесное исцеление я не верила. Как не верила в себя. Знала, что не справлюсь. И когда Ксения намекнула про достойный уход, про частный хоспис, я только об этом и могла думать. Но где найти деньги? Как же я хотела, чтобы Анатолия куда-нибудь увезли. Да, я готова была ездить, проведывать. Но дома я не справлялась. Иногда меня мучили угрызения совести – ведь остальные женщины справляются, ухаживают, неужели я хуже? Если Ксения, или Аня, или врачи сказали бы мне, что это нормально – испытывать постоянный страх, депрессию, не находить в себе сил даже встать, – мне было бы легче, намного легче. Если бы нашлась женщина, которая бы тоже «не могла», мне было бы легче. Но все вокруг как сговорились – от меня ждали подвига, самопожертвования. Я должна была стать медсестрой, сиделкой, научиться делать уколы, массировать, обрабатывать, разбираться в мазях от пролежней, не быть брезгливой. И при этом улыбаться, радоваться каждому новому дню. Ведь еще один день я проживу с мужем. Пусть больным, но живым.

Я не умела радоваться. Не хотела. Никому я так и не смогла признаться, что в тот вечер, когда Анатолий ушел рыбачить на балкон, я пошла в магазин, купила бутылку водки и напилась так, что проспала мертвецким сном. И некоторое время ничего не слышала. Возможно, он стучался и просился назад. Возможно, звал меня. Но я была настолько пьяна, что даже если бы он высадил балконную дверь, ничего бы не услышала. А утром встала, удивившись тишине, сварила себе кофе, сходила в душ и только потом вспомнила об Анатолии. Кому я могла признаться в том, что забыла о нем, напрочь? И была счастлива. Да, потом я просила его зайти в дом, умоляла, дергала за рукав, пыталась тащить. Но он уже даже не отмахивался. Возможно, он уже сам не понимал, где находится. Он сидел, уставившись в одну точку. Ни на что не реагировал. Не двигался.

Мне хотелось снова напиться и уснуть. Больше ничего. Врач прописал мне лекарства. Но от них я ходила и вовсе дурная. Ничего не соображала. К тому же меня сильно тошнило – я почти ничего не ела, пила таблетки на голодный желудок, после чего становилось совсем плохо. Руки тряслись, меня бросало в холодный пот. А главное – мне становилось все равно. Будто под водой. От лекарств я отказалась. Жила в хроническом стрессе, недосыпе и ужасе от каждого наступающего дня. Сколько я могла так продержаться? Не знаю. И мои предположения сбылись. Все стало плохо. Я думала, что хуже некуда, оказалось, что есть куда.

Я вспомнила женщину из больницы, которая ухаживала за лежащим, как овощ, мужем.

– Вы еще не знаете, что такое тяжело, – сказала мне она.

Я поджала губы. Конечно, она страдалица, а я так.

Но теперь я понимала, что она была права. Тогда, когда мой муж обжимался с медсестрами, смотрел телевизор в холле и ел пряники, было хорошо. И что такое тяжело, я действительно не знала.

Утром я вошла в ванную и увидела Анатолия. Я его даже не сразу заметила. Он задвинул занавеску. Когда я его увидела, то от испуга даже закричала.

– Ты что тут делаешь? – спросила я.

– Помыться хотел. Воды горячей нет. – Он выглядел нормальным, если не считать того факта, что стоял в ванне одетый.

Я открутила вентиль в раковине – вода лилась с хорошим напором. Горячая. Почти кипяток. Может, вечером отключали ненадолго. У нас так бывает. Я помогла мужу раздеться и набрала воды в ванну, пытаясь найти разумное объяснение его поступку.

– Зачем ты меня закрыла, ты специально? – Он, как ни удивительно, легко поднялся, вылез из ванны.

– Дверь была открыта.

– Нет, закрыта. Ты с ними заодно. Ходишь тут, подслушиваешь, подсматриваешь, шпионишь. Больше ты меня не закроешь! Ведьма! Ты ведьма. Старая и страшная. Кто ты такая? Как ты сюда вошла? Что тебе от меня надо? Ничего не получишь. Поняла?

Он плечом высадил дверь в ванную. А заодно кулаком припечатал меня к стенке. Ударил сильно, по лицу. Я почувствовала, как заплывает глаз.

Я плакала и твердила себе, что это не он, это болезнь. Что он никогда бы не посмел. Болезнь, болезнь во всем виновата. Во всех его поступках. Я достала замороженный фарш из холодильника, приложила пакет к глазу и шептала как мантру: «Это не он, это не он, это болезнь». Не помогало.

Следующую ночь он провел в туалете. Я слышала, как он прошел по коридору, но назад в комнату не вернулся, и я боялась зайти в туалет – проверить. Я плакала и думала о том, что в ближайшие дни не смогу выйти на улицу – синяк под глазом стал темно-фиолетовым. Нос болел.

В пять утра я зашла в туалет, потому что больше не могла терпеть – с вечера напилась воды, капель, кофе, чая, – и увидела, что Анатолий сидит на унитазе и дремлет.

– Ты чего здесь? – спросила я. Жутко хотелось в туалет. Я мечтала только о том, чтобы он освободил унитаз. Я схожу в туалет, а потом буду с ним разбираться. Но мой муж сидел и не двигался.

– Я потерялся. Вышел из туалета и не знал, куда идти дальше. Вернулся, чтобы меня кто-нибудь нашел.

– Пойдем, я тебя в комнату отведу. – Я старалась говорить ласково, даже нежно, лишь бы он уже встал с толчка.

– А что это за квартира? Я не помню.

– Это наша, моя квартира. Мы тут живем. – Я начала раздражаться. В тот момент я хотела в туалет. Больше ничего.

– Маленькая… Раньше больше была. А где все? – продолжал спрашивать Анатолий.

– Кто все?

– Сестра, мама, отец…

– Не знаю.

– Ушли?

– Да, ушли. – Я резко подняла его за руку. Он, как ни странно, подчинился и пошел в комнату. Дал себя увести. Поскольку я зависела от мочевого пузыря, который вот-вот должен был лопнуть, то достаточно грубо посадила, ладно, уронила его на кровать. Он упал. И продолжал так лежать – лицом вниз. Не перевернулся. Мне было все равно. Я побежала в туалет. Приняла душ. Когда вернулась в комнату, Анатолий так и лежал на кровати лицом вниз. В той же позе.

– Через десять минут будем завтракать, – сказала я.

Он даже не пошевелился.

Я чувствовала – наступил новый этап его болезни. Ничего хорошего я уже не ждала. Только плохого. Не хотела вставать по утрам, не хотела отпирать спасительную щеколду. Иногда Анатолий кричал по ночам, но я к нему не подходила. Не могла заставить себя встать. Да, я оказалась плохой женой. Как оказалась плохой матерью. Я не дала своим близким того, чего они от меня ждали – заботы, безусловной любви. К мужу у меня не осталось никаких чувств. Какие чувства могут быть к человеку, который уже не человек? И я должна была считать себя виноватой, плохой, мерзкой? Но почему? Кто-нибудь может мне объяснить? Почему я должна была себя винить? За что?

Разве заботиться об умирающих людях – это не отдельная профессия? Разве все способны быть и матерью, и женой, и нянькой? Разве это заложено природой? Значит, в меня не заложено. Я хотела быть женой, любимой. Хотела, чтобы обо мне заботились. Обо мне! Кому я могла это сказать? Кто бы меня понял?

Анатолий, превратившийся в большого, неуправляемого младенца, больше не выходил в шкаф, не терялся в ванной. Он вообще ничего не делал. Лежал и не вставал. Он все время спал. Я будила его, на что требовалось время. Трясла его за плечо, даже щипала, чтобы он очнулся. Кто-нибудь мог рассказать мне – нормально это или нет? Что важнее – накормить его или не трогать? Не было никакой книжки, никакой инструкции.

– Вы его будете чувствовать, – сказала мне та женщина из больницы, когда я спросила, как она узнает, что хочет ее муж, который уже вообще никаких желаний не должен был испытывать. Какие могут быть желания у кабачка или баклажана? Она же чувствовала – поправить одеяло, укрыть, почитать, задвинуть жалюзи, открыть жалюзи. Я тогда подумала, что это не его, а ее желания. Ей слепило в глаза солнце, поэтому она задвигала жалюзи. Ей казалось, что в палате холодно, поэтому она натягивала одеяло на мужа. Он-то был вообще ни при чем. Лежал и лежал. Вряд ли понимая, где находится – на этом свете или уже на том. А может, умолял ее глазами отпустить его и не мучить. Но она своей заботой, своей самоотверженностью, бесконечной, невыносимой заботой заставляла его жить.

Я ничего не чувствовала. Да я и Ксению маленькую не чувствовала. Почему я должна была знать, чего хочет мой муж? Мне кажется, он ничего не хотел. Он лежал, лежал, лежал. То с открытыми глазами, то с закрытыми. Когда с открытыми, то в них была пустота.

Но я его будила, трясла за руку, говорила, что надо поесть. Я варила бульон, который он мог пить, как воду. Если варила борщ, он не знал, как его есть. Забыл, как жевать. Он питался через трубочку – это единственное, до чего я сама додумалась и была очень собой горда. Я купила упаковку коктейльных трубочек и засовывала их в рот Анатолию. Он вяло сосал. Но хоть что-то. Хотя бы он умрет не от обез-воживания и не от голода.

Иногда я заходила в его комнату и видела, что муж сидит в кровати и читает старую газету. Значит, сегодня что-то случилось в его голове, и он вернулся. Анатолий в такие «хорошие» дни мог сходить в ванную умыться, съесть с моей помощью котлету или омлет. Он даже разговаривал. Если для него эти дни назывались «хорошими», то для меня они становились невыносимыми.

Потом Анатолий стал отказываться даже от бульона. Говорил, что только что поел. Литр этого бульона выпил, а я опять ему сую кружку. И зачем трубочка? Что, он так не может выпить? Я прекрасно помнила, что он не съел ни ложки. Уговаривала его выпить хоть глоток, он глотал, морщился и говорил, что бульон – горький, пересоленный и я хочу его отравить.

– Что тебе приготовить? – спрашивала я.

Анатолий мог попросить бутерброды с колбасой. Я резала, приносила. Он бросал бутерброды на пол. Но хуже всего было то, что в такие «хорошие» дни он отказывался пить таблетки. Я его уговаривала, но он отказывался.

– Хватит меня пичкать. – Анатолий бросал таблетки на пол. – Не буду я это пить. Сама пей. Что тебе надо от меня?

Тогда я толкла таблетки между двумя ложками и подсыпала в сок.

Как-то я решила убрать в квартире – перевела Анатолия в свою комнату, уложила и пошла убирать и перестилать постель в его комнате. Между стеной и матрасом нашла конфеты, черствые куски хлеба, печенье. У него там целый продовольственный склад обнаружился. Все было стухшим. Я выгребала мусор. И добралась до таблеток, которые выкладывала ему на тумбочку, думая, что он их пьет.

Что мне оставалось? Я решила, что буду заставлять его пить и проверять – просить показать язык. Так делала медсестра в больнице.

– Пей, – говорила медсестра. – Покажи, – пациент должен был высунуть язык. Если он этого не делал, медсестра могла залезть пальцами за щеку, вытащить таблетку и заставить прожевать. У нее находилось и наказание – капсула рыбьего жира. Провинившемуся пациенту она давала капсулу и заставляла разжевать. Или выносила банку настоящего рыбьего жира. И наливала в столовую ложку. После этой экзекуции самые упрямые больные соглашались принимать лекарства.

Я однажды разжевала капсулу с рыбьим жиром. Просто хотела убедиться в том, что ни медсестра, ни я не склонны к издевательствам. Потом съела упаковку аскорбинки и чуть ли не полкило мандаринов, чтобы заесть. Да, это было форменное издевательство.

– Почему ты не принимаешь лекарства? – спросила я Анатолия.

Он никак не отреагировал. Агрессия сменилась апатией. Мой муж вдруг стал вежливым. Все время говорил «спасибо». Стал тихим, не буйным. Человеком в полудреме, который находится в своем мире. Он часто лежал, уставившись в потолок. Не спал, а лежал так часами, сутками, рассматривая белый потолок. Я не могла смотреть, как Анатолий часами рассматривает потолок. Меня это раздражало. Я пошла и купила коврик с затейливым узором. Прибила его на стену. И Анатолий стал рассматривать этот коврик. Отчего-то мне было легче думать, что мой больной муж рассматривает узор на коврике, а не таращится в белый потолок. Коврик ему нравился. Иногда он даже водил пальцем по узорам, проводя линии. Мне стало легче. Во всех смыслах. Я знала, что он лежит и не встает. У него есть ковер на стене и больше ему ничего не нужно.

Так продолжалось где-то с неделю. Не знаю, что творилось в голове у Анатолия, но я была рада такой передышке. Муж соглашался есть, позволял себя кормить, не отрывая взгляда от ковра. Он водил пальцем по узорам и засыпал. Просыпался и снова рассматривал узоры. Уже смирился с памперсами. Не сдирал их, не пытался сходит в туалет. Когда я меняла ему памперсы, он никак на это не реагировал. Не стеснялся, не делал попыток мне помочь. Когда я купила одноразовые перчатки, которые носили все нянечки и медсестры в больнице, мне стало проще управляться с гигиеническими процедурами. Я не трогала Анатолия голыми руками. Надевала сразу две пары и только после этого могла снять памперс, обтереть его, надеть новый. Я купила все средства для лежачих больных. Лосьоны, влажные салфетки, обтирания, увлажняющие кремы, средства от пролежней. Я так не мазала свою маленькую дочь, как умащивала мужа. У меня не было такой батареи кремов, как у него.

Лежачим больным, как оказалось, без конца требовалось что-то увлажнять, массировать, смазывать, растирать, вытирать, менять. Я тогда радовалась достижениям современной медицины. Провизоры в аптеке меня уже узнавали и подсказывали новые средства. Сухой шампунь, чтобы не мыть голову. Присыпки с ароматическими добавками. Я прекрасно помнила, как было раньше. Мука вместо шампуня – насыплешь и стряхиваешь. Сладкая вода вместо лака для волос, а еще лучше пиво. Газовая конфорка вместо фена. Хна – если шатенка и нужно закрасить седину. Басма – если брюнетка.

У Анатолия было все, о чем только может мечтать лежачий больной. Мне хотелось ему сказать – ты даже не понимаешь своего счастья. Сколько кремов я в него вмазала, сколько салфеток перевела. Сколько упаковок памперсов, пеленок.

Одноразовые перчатки приносили мне настоящее счастье. Я больше не должна была страдать, прикасаясь к коже, умывая, подмывая, убирая. Мои руки стали для Анатолия чужими, а он для меня тоже чужим. Я тогда много думала о том, почему за больным должны ухаживать родные. Мне казалось, что это неправильно – родных нельзя подпускать как раз потому, чтобы они сохранили хоть какие-то теплые чувства. Я своего мужа уже даже не ненавидела. Я его даже за человека не считала. А если бы за ним ухаживала медсестра, то, возможно, мне хотя бы было его жаль. Наверное, я все-таки ужасный человек, раз так думаю. Даже с дочерью я плохо управлялась, когда та болела. А как только приходила врач или медсестра, я знала, что Ксения находится в надежных руках. Помню, как должна была сделать клизму. Медсестра показала – ножки поднять, тут смазать, ничего сложного. Это ей ничего сложного, а мне – невозможно.

– Вы же мать, все почувствуете, справитесь, – успокаивала меня медсестра.

Но я так и не справилась. Хорошо, пришла Эльвира и сделала Ксении клизму.

Сейчас я тоже должна была справляться.

– Это же ваш муж, – говорила мне нянечка в больнице, показывая, как менять памперс, как смазывать.

И что я должна была ей сказать? Что муж – не обязательно родной человек? Что я никаких клятв не давала – быть в радости и в горе, в болезни и в здравии. Да никогда бы в жизни я такое не произнесла. Хорошо, что у нас в стране нет такой практики. А печать в паспорт? Да посмотрите на дату этой печати! Какая я ему жена? Так, хорошая приятельница.

Когда Ксения говорила, что не собирается заботиться о постороннем ей человеке, я ее понимала. Прекрасно понимала. Ксения, конечно, злилась. Она считала, что я сошла с ума, просто помешалась на своем муже. Да, можно и так сказать. Я сошла с ума. Делала одно, думала другое, дочери говорила третье. И во все это еще и верила. Как называется эта болезнь? Шизофрения? Когда три человека в одном теле? Я была такой.

Анатолий вдруг стал бояться темноты. Кричал, если я выключала свет. Я оставляла ему включенным светильник, который перенесла из своей комнаты. Светильник горел и ночью, и днем. Мой муж, оторвавшись от потолка и коврика, стал смотреть на этот светильник. Мне всеми силами хотелось вернуть мужа хоть к какому-то подобию жизни. Я заходила к нему в комнату утром, выключала светильник. Анатолий начинал кричать. Так, как кричат звери от страха.

– Посмотри, уже утро. Видишь, я занавески раздвинула. Солнце светит, – убеждала я Анатолия.

Но он продолжал кричать на одной ноте. Закрывался, будто дневной, не искусственный свет причинял ему нестерпимую боль.

Потом и занавески я перестала раздвигать – Анатолий кричал, если я это делала. Вечером он мог уснуть, только если горел не только ночник, но и верхняя люстра. Я не знала, откуда у него такой страх. Может, его в детстве пугали – запирали в сарае или кладовой, где было темно? Тогда почему он так боялся именно солнечного света? Счет за электричество стал приходить такой, что мне плохо становилось. Я пыталась выключить свет, когда думала, что Анатолий уснул. Но он тут же открывал глаза. Может, он вообще не спал в то время. Я не знаю. Может, привык в больнице, где все время горела лампа в коридоре? Или ему тоже было страшно?

Потом он сорвал занавески. Наверное, потому, что я пыталась их раздвинуть. Он их сорвал, скомкал и засунул за кровать. Как ему это удалось – не знаю. Я пыталась забрать у него занавески, обещая, что не повешу их назад, а сложу и уберу в шкаф, но он не отдавал. Анатолий кричал и стонал целыми днями. Показывал на окно.

– Отдай занавески, я их повешу, – убеждала я мужа. Но он продолжал кричать.

Я заклеила окна газетой. Не помогло. Анатолий все еще кричал. Он отключался минут на пятнадцать, а проснувшись, снова кричал и стонал. Я уже по потолку готова была ходить от его крика.

– Что тут у вас? – В дверь позвонила Эльвира. Даже она не выдержала.

– Не знаю, что делать. Занавески он содрал, света боится. Газеты не помогают.

– Давай закрасим окно, – предложила Эльвира.

– Как это? – не поняла я.

– Как делают в больницах. Краской. Потом сотрешь растворителем.

Вова закрасил окно краской. Анатолий успокоился. А я чуть не свихнулась. Мало мне больного мужа, так еще я должна жить с крашеным окном, как в больнице? Эльвира предложила даже поставить решетки на окна, но я отказалась. Моя квартира… Думала ли я, что буду жить с крашеными окнами? Неужели это плата за желание быть счастливой? Плата за страх не остаться одной?

Анатолий стал обидчивым и злым. Он мне не радовался. Когда я заходила к нему, у него менялось выражение лица. Меня он считал чужой и злой.

Теперь, когда я пыталась его обтереть, поменять памперс, перестелить пеленку, он мне не помогал, а мешал.

– Приподнимись хоть чуть-чуть, – просила я.

Анатолий вжимался в кровать и не двигался. Тягать его у меня не хватало сил.

– Хорошо, будешь лежать грязным, – угрожа-ла я.

Анатолий улыбался. Он хотел лежать грязным. Хотел, чтобы я его не трогала. Я уверена, если бы пришла профессиональная медсестра или сиделка, он бы себя так не вел. Со мной он становился совершенно неуправляемым. Я по полчаса уговаривала его поесть. Он делал глоток чая и выплевывал на себя, на кровать.

– Тебе же будет плохо, не мне, – плакала я. – Ты будешь лежать на грязном.

Муж опять улыбался. Ему нравилось, когда я плакала и злилась. Я это видела. Он всегда улыбался, стоило ему «довести» меня.

Анатолий совсем перестал разговаривать. Мог что-то сказать Ане, когда та приезжала. Но со мной вообще не общался. Для меня у него осталась только злая, язвительная улыбка.

– Пожалуйста, пожалей меня, помоги. Надо перестелить постель. Давай я тебя доведу до ванной, надо умыться, побриться. Давай примем душ. Ты же можешь ходить. Я знаю. Зачем ты меня обманываешь? – умоляла я мужа.

Он отворачивался и разглядывал ковер.

– Не хочешь, не надо. Лежи так. Пусть тебе будет стыдно, – уходила я.

В последний раз он выплюнул на кровать все, что держал во рту – пережеванное печенье с чаем. Я думала, что он проглотил, а он, оказывается, держал за щекой, выжидая момент, когда сможет все выплюнуть.

– Я сдам тебя в больницу, – угрожала я, – пусть там с тобой возятся.

Анатолий улыбался. Может, он хотел в больницу? Может, специально этого добивался? Я не исключаю, что ему там было хорошо, лучше, чем дома. Может, больные как маленькие дети? Им нужен установленный режим дня, четкий распорядок. Все расписано по часам – еда, процедуры. А у меня не было режима дня. Я могла уснуть в семь вечера и проспать до девяти. Потом до пяти утра мучиться бессонницей. Завтрак я могла приготовить и в шесть утра, и в восемь, и в одиннадцать. Я не понимала, когда Анатолий хочет есть, а когда нет. Вряд ли он сам это понимал. Но четкий распорядок пошел бы ему на пользу. Хоть как-то удержал его больную голову, в которой росла опухоль.

Вскоре стало еще хуже. Анатолий, который еще совсем недавно мог легко подняться на шестой этаж без лифта, который сломался, с сумками, перешагивая через ступеньку, не смог переступить порожек. Стоял и не знал, как выйти из квартиры. И как всегда, это случилось не вовремя. И опять я осталась виноватой.

Нужно было отвезти его на обследование – понять, насколько увеличилась опухоль, сдать анализы. Аня обо всем договорилась. Вызвала такси. Мне нужно было только спустить Анатолия к машине и быть с ним рядом. Как ни странно, он понимал, что нужно встать и одеться. Он даже съел несколько ложек манной каши. Был покладист и старался меня не огорчать. Я все утро его мыла, причесывала, одевала. Сама была похожа бог знает на кого. Но мне было все равно, как я выгляжу. Я думала только об одном – лишь бы вывести Анатолия из дома. Отчего-то я надеялась, что если он выйдет, то больше не будет заставлять меня оставлять свет на ночь. Я убедила себя в том, что, если Анатолий оденется, переступит порог квартиры, сядет в машину – он вспомнит, что есть улица, другие люди. И мы будем с ним хотя бы сидеть на скамейке перед домом. Он согласится одеваться и выходить дышать свежим воздухом. Я открыла все окна настежь, надеясь, что квартира проветрится за время нашего отсутствия. Я ждала этой поездки, как ни одной в своей жизни. Мне казалось, что машина подействует на Анатолия благотворно – он вспомнит ощущения. И постарается вернуться. В настоящее. Выпростается из своих воспоминаний, из своей темноты, в которую погружался с каждым днем все глубже, и захочет жить. Пусть не совсем нормальной жизнью, но хотя бы начнет бороться, заставлять себя, преодолевать.

Никому, даже Ане, я не сказала о том, о чем думала постоянно. Что замечала каждый раз, когда смотрела на Толю, – он не хотел жить. Он не боролся, не цеплялся. Он хотел одного – чтобы его оставили в покое и дали уйти в свой мир. Анатолий хотел умереть, а мы ему не позволяли. Я не позволяла – своими придирками, кормежками, процедурами. А он уже устал и хотел покоя. Может, я и плохо его знала, но я видела, как он на меня смотрит, когда я приходила менять ему памперс, обтирать, кормить. Он ничего уже не хотел. Ане я не сказала и о том, что ее отец стал отказываться от еды. Отворачивал голову к стене, сжимал губы. Может, он так давал мне понять, что хочет умереть хотя бы от голода? Я на него кричала, насильно открывала ему рот, вливала манную кашу, бульон. Он боролся из последних сил. А я как ненормальная, ополоумевшая, злая от собственного бессилия, пихала и пихала ему эту ложку.

Когда в тот день Анатолий послушно одевался, помогал мне, я чуть не плакала от счастья. Я ему говорила, что мы поедем на машине, в больницу, к очень хорошему врачу. Что там будет его дочь. Я уговаривала его, как маленького ребенка – больно доктор не будет делать, только посмотрит. А потом мы заедем в магазин и купим все, что он захочет – любые конфеты и пирожные. Анатолий кивал и улыбался. Я довела мужа до входной двери. Он шел вполне нормально. Даже удивительно. Придерживая его одной рукой, я открыла дверь. И Анатолий не смог поднять ногу. Не смог переступить порожек. Крошечный порожек. Он стоял на сквозняке и смотрел под ноги, не зная, что с ними делать. Он смотрел на меня, и я тоже не знала, что делать.

– Подними ногу, чуть выше. Нужно переступить. – Я старалась говорить ласково.

Анатолий не понимал. Он хотел пойти, но запнулся. Еще раз попытался и снова запнулся. Он начинал злиться – я это чувствовала, но еще надеялась, что мы справимся. Я пыталась поднять его ногу, переставить, но он не понимал, что я от него хочу. Ему не нравилось, что трогаю его ногу. Я присела на корточки перед ним и начала уговаривать:

– Немножко ножку надо поднять, и все. Потом вторую. Чуть-чуть. Внизу уже машина ждет. Мы сейчас на лифте поедем. Тебе же нравится на лифте кататься. Можешь нажать на кнопочку. А потом на этаж нажмешь. Давай, подними ногу. Немножко совсем.

Не сдержавшись, я начала плакать. Я обняла его колени и пыталась ласково согнуть ногу. Но было уже бесполезно – я это чувствовала. Анатолий стоял как вкопанный и уже ничего не хотел. Я видела, что он испугался, вдруг оказавшись на ветру – он почувствовал сквозняк. Я не знала, что делать. Хотела позвать Эльвиру с Вовой, они бы мне помогли, но я не могла отпустить Анатолия – он бы просто упал.

– Подержись за косяк. Ты можешь? Я сейчас соседей позову, они помогут, – уговаривала я мужа. Но он едва держался на ногах. Если бы я отпустила руку, он бы рухнул. Я помнила, что Аня говорила про падения – лишь бы не упал, иначе станет все совсем плохо. И сидела на корточках, он держался за мои плечи, и я все еще пыталась поднять его ногу. О чем я думала? Что опять оказалась плохой женой, не продумала все заранее. Надо было сразу предупредить соседей, чтобы они помогли мне вывести Анатолия к машине. Надо было всего лишь заранее об этом подумать. Предположить, предугадать. Опять я во всем была виновата. Не смогла, не сумела, не позаботилась. Я должна была догадаться, что такое может случиться, и не догадалась. Аня меня точно не поймет. Когда она приезжала к нам с детьми, то у нее в сумке находились все нужные вещи, на любой непредвиденный случай. Мне нужно было стать такой же – только думать не о нуждах детей, а о муже. Я из последних сил еще раз попыталась поднять ногу Анатолия. И тогда он меня лягнул. Не случайно, специально. Он не мог переступить порожек, а лягаться, значит, мог. Он давно со мной не разговаривал, но я видела по его лицу, ухмылке и улыбке, от которой меня уже трясло, – он сделал это специально. Он ударил меня коленкой прямо в нос. И был доволен, что попал так точно. Мне стало вдруг все равно. Я сидела, зажимала нос, который кровил, будто был сломан, и плакала. Звонил домашний телефон. Просто разрывался. Наверняка звонила Аня. Но я не могла заставить себя встать с пола. Я смотрела, как кровь залила уже куртку и пол. Еще думала, что куртку придется стирать на руках в холодной воде, а сначала замывать. А пол вытереть, чтобы Эльвира не испугалась. Я отпустила Анатолия, но он не упал, хотя я была уверена, что вот-вот рухнет. Нет, он стоял спокойно.

Я сидела и думала, что Эльвира давно бы вышла на шум, если бы была дома. Значит, их нет. Открылась дверь лифта.

– О господи, что тут у вас случилось? – Это была как раз Эльвира. – Вова, давай помогай.

Вова подошел к Толе и довел его до кровати.

– Положить ее надо! – закричала Эльвира.

Пока Эльвира закрывала окна, Вова поднял меня с пола и довел до ванной. Эльвира уже стояла там, включив воду. Она помогла мне умыться, переодеться. Потом взяла тряпку и пошла вытирать кровь. Я слышала, как Анатолий начал кричать – он матерился, как последний сапожник. Обзывал меня всякими словами. Я плакала, вытирая кровь, которая никак не останавливалась. Эльвира носилась с тряпками.

Телефон опять начал трезвонить. Эльвира сорвала трубку. В ней была та уверенность, наглость и даже хамство, которых не было во мне. Эльвире я всегда завидовала. Вот бы мне так разговаривать.

– Что? Хватит орать! – Эльвира кричала громче абонента на том конце провода. – Да тут кровищи на всю площадку. Откуда я знаю? Она лежит. Нос сломан точно. Что он делает? Лежит и матерится. Не знаю я, что случилось. Хорошо, что мы с мужем вернулись – она на площадке валялась в луже крови. Что? Она сама себе нос расквасила? Ага. Да я не «Скорую», а полицию вызову – пусть разбираются. Что она вам должна? Ничего не должна! Она и так уже чеканулась с этим матерщинником. Больной, все понимаю, только что у него на языке? Как ходить он забыл, а как последними словами женщину поливать – помнит. Да приезжай! Я тебя встречу!

Эльвира шваркнула трубку.

– Дочь его звонила? – спросила я.

– Ага, дочурка. Такая же хамка, как и он. Да заткнись ты. А то я щас подойду и хлебальник твой закрою. Скотчем заклею! – Эльвира уже орала на Анатолия. Тот немедленно замолчал.

– Вот скажи мне, че ты терпишь-то? – спросила у меня соседка, сбегав домой и принеся кусок замороженной рыбы, которую шмякнула мне на нос.

– А что делать? – Я продолжала плакать.

– Так пусть дочь его и забирает. Или эта, которая бывшая и типа настоящая. Не знаю. Я бы его сбагрила. Посмотри на себя. Тебе оно надо?

– А если бы с Вовой такое случилось, ты бы его тоже «сбагрила»? – спросила я.

– Ой, ну ты сравнила! А так, да, сбагрила бы. Слышь, Вовка, только попробуй мне заболеть. Сбагрю тебя на помойку! – Эльвира засмеялась.

А я подумала, что для своего Вовки Эльвира бы сделала то, что не смогла я. Продлила бы ему жизнь. Да они же настоящая семья, родные люди. Всю жизнь вместе, с института. Только детей нет. А им вроде и не надо. Вовка за всю свою жизнь ни разу на другую бабу не посмотрел. Он любил свою жену, которая оказалась бездетной. А она любила его. Да, Эльвира была права – нельзя сравнивать. У них другое.

– Врача надо, – тихо сказал Вова.

Эльвира вызвала «Скорую». Одна «Скорая» уехала, померив давление Анатолию, которое оказалось идеальным. Врач обругал меня всякими словами за ложный вызов. Моего мужа будто подменили. Он вдруг начал говорить и казался нормальным. Заявил, что жена совсем с ума сошла, что он нормально себя чувствует, просто отсыпался после рабочей смены, а так – все отлично. Ну, выпил лишнего.

Эльвира кричала, что помощь нужна мне, а не мужику, и совала врачу под нос окровавленную тряпку. Рассказывала, при каких обстоятельствах нашла соседку.

– Бывает. Семейные разборки, – ответил врач.

Я вдруг начала хохотать, увидев всю картину со стороны. Я лежала в кровати, вся в крови. Грязная, с грязной головой, в какой-то старой кофте. А Анатолий лежал чистый, умытый, в свитере, в рубашке. И говорил так, как говорят нормальные люди. И это от меня пахло спиртом – я рано утром нахлебалась настойки пустырника, а в комнате Анатолия ничем не пахло – я ведь открывала окна, чтобы проветрить.

Мой муж неплохо выглядел, а у меня – отеки под глазами. Потому что не спала уже трое суток подряд и пила кофе литрами, чтобы хоть как-то держаться на ногах. Врач увидел и грязную постель – у меня не было сил сменить.

То, что Эльвира кричала и возмущалась, так тоже понятно – бабы всегда заодно. И соседка выгораживает подругу. Врач не хотел вмешиваться. Никакого криминала. Проспятся и забудут.

– Да он вообще не говорил! Не ходил! – кричала Эльвира.

Врач пожимал плечами. Больной прекрасно изъяснялся.

– Надо еще раз вызвать «Скорую», – сказала Эльвира мужу.

– Будет то же самое, – ответил Вова.

– Не будет. Звони, – велела Эльвира. – Мы сейчас картину подправим чуток, а то сейчас и дочь привалит. Так, Лелька, быстро в ванную и приводи себя в порядок. Щас я им устрою место происшествия.

Эльвира быстро поменяла у меня постель, отправила меня в душ, заставив смыть куски пудры и туши, которые я наляпала кое-как утром.

– Что ему дать, чтобы он перестал болтать? – спросила Эльвира.

– Капли успокоительные. На тумбочке. Перемешай. Там пустырник, валерьянка, можешь валокордина капнуть.

Эльвира вернулась в недоумении.

– Он отказывается.

– Скажи ему, что это – портвейн. Тогда выпьет.

Эльвира выругалась и ушла.

– Он что, раньше алкоголиком был? Две рюмки выхлебал, – прокомментировала она, вернувшись.

– Я не знаю. Может, у них в деревне, кроме портвейна, ничего не было. Или он свою первую жену под портвейн соблазнял, – пыталась пошутить я, но Эльвира даже не улыбнулась.

– Не смешно. Это совсем не смешно, – рявкнула она.

Я лежала в чистом домашнем халате, умытая, замученная, бледная с синевой. На лице остались только глаза и огромные синяки под ними. Плюс разбитый нос.

– Отлично выглядишь, – кивнула довольная Эльвира.

На второй «Скорой» приехала врач-женщина. Она увидела все, что требовалось, включая окровавленное полотенце, которое Эльвира «забыла» на тумбочке. Перелома, слава богу, не было – сильный ушиб.

– Обо что? – спросила врач, выписывая рецепт и заполняя отчет о выезде.

– О коленку мужа, – ответила за меня Эльвира.

Врач зашла к Анатолию. Он уже рассматривал ковер на стене. То ли Эльвирины декорации подействовали, то ли врач оказалась понимающей, умной и опытной. Она сделала моему мужу укол и вернулась ко мне.

– Он будет спать. А вы подумайте. Вы не справляетесь. Вообще-то никто не справляется и не должен. Просто делают вид или боятся признаться сами себе. Или что родственники осудят. Подумайте, – сказала врач.

– О чем подумать? – не поняла я.

– Сиделка. Или больница. Из которой он не выйдет. Вы же понимаете, что это… необратимо.

– Не понимаю. У него идеальные анализы. Были уже две больницы.

– Так бывает. Когда хорошие анализы на фоне…

– Нужна операция? Обследование? Мы не смогли сегодня дойти до машины. Он не смог переступить порог. Его испугал сквозняк. Он не говорил со мной много дней, даже недель, а когда приехала первая «Скорая» до вас, он прекрасно разговаривал. – Я заплакала. Врач кивала. Она мне верила.

– У вас есть деньги? – спросила она.

– Нет, у меня нет. Но у дочери есть.

– Это ваше решение. Подумайте. Спокойную ночь я вам гарантирую. Он уже не может решать. Вы должны. За него, но, главное, за себя.

– Я не могу… не знаю, как правильно.

– Никто не знает, как правильно.

– У него есть родная дочь. Она не позволит. Сиделку не позволит.

– Вы жена.

– У него есть жена. Настоящая.

Тут в квартиру ворвалась Аня. Она не верила в то, что отец не смог переступить порог квартиры. Слава богу, что Эльвира с Вовой и врач подтвердили – так бывает. И мой разбитый нос – настоящий, а не замазанный краской. И я сама вряд ли могла так удариться об косяк.

Аня, заполучив докторицу, стала спрашивать – нужна ли операция, с ее точки зрения, нужны ли дополнительные анализы. Врач что-то отвечала, но я уже не слышала.

Эльвира с Вовой ушли.

Анатолий перешел на новый уровень своей болезни. Сколько было этих кругов ада – я не знала. Он спал круглыми сутками, ненадолго вырываясь из небытия, чтобы пересказать мне очередной сон, который считал явью. Пока я его кормила, он говорил. Я не вслушивалась. Анатолий перестал узнавать даже дочь, что Аню очень злило. Она приезжала все реже. Мой муж стал человеком без прошлого.

Приехала Ксения. Я попросила ее посидеть с Анатолием, чтобы сходить в душ и немного полежать. Но так и не смогла уснуть. Когда я зашла в комнату, то увидела, что на лице Анатолия лежит подушка. Ксения, когда я вошла, сдернула подушку и положила рядом.

– Он неудачно повернулся, – сказала она.

Мне было все равно. Если моя дочь решила задушить своего отчима, то я ничего не могла с этим поделать.

Ксения уехала. Я посидела рядом с Анатолием, он спокойно спал.

Анна

Эта Елена считает меня чуть ли не святой. А что? Даже приятно. Она на меня смотрит, будто у меня сейчас крылья отрастут. Вот ведь дура. С другой стороны, хорошо, что дура. Ничего не замечает. Иногда прямо зло брало – нельзя же быть такой слепой! Она думала, что я приезжаю в больницу только тогда, когда она там. Да как же! Она же меня изводила разговорами. Дались ей эти воспоминания. Отец что-то бормочет, она прислушивается, даже в тетрадку записывает, чтобы не забыть и у меня потом спросить. Да он полный бред уже нес. Мне ее было даже жаль, поэтому я не могла ей сказать, что отец – совсем ку-ку. Придумывала, иногда на ходу, какие-то истории, якобы из его прошлого. Иногда звонила матери, когда своей фантазии не хватало – мать не любила вспоминать их жизнь, но какие-то сведения сообщала. Мне оставалось только пересказать их Елене. Она была просто счастлива, когда находила в бреднях моего отца смысл. Хотя нет, у отца бывали просветления. Иногда мне казалось, что он все прекрасно понимает, просто ему удобно делать вид, что он не в себе. Он так и раньше поступал, когда еще с мамой жил. Мог «не услышать», когда мама его просила помочь. А уж изображать из себя спящего умел мастерски. Я же видела, что он не спит, а притворяется. Мама, как мне кажется, тоже это видела, просто ей было удобнее не трогать отца.

Когда я начала дергаться? Однажды я приехала в больницу, чтобы не столкнуться с Еленой – она меня достала. Я так и не смогла понять, как отец вообще мог жить с этой теткой. Она мало того что старая, так еще и нудная. Говорит, говорит, как заведенная. Как же мне хотелось рявкнуть хоть раз, чтобы она заткнулась. Но я терпела.

Я хотела отметиться и уехать. Часы посещения были позже, но я попросила нянечек меня пустить – они меня знали и, едва завидев, начинали улыбаться и чай предлагать. Считали меня идеальной дочерью. Рассказывали, какие бывают дети, которым и дела нет до родителей. Меня уже тошнило от того, что все считали меня такой замечательной. Да плевать я хотела на папашу. Он был отвратительным отцом, маме всю жизнь испоганил. Потом женился на этой старухе, за квартиркой погнался. Ну и что? Даже это дело испоганил. Заболел он, видишь ли. Не мог позже заболеть? Прожил никчемную жизнь, ни о ком, кроме себя, не думал. И помереть решил так же – чтобы все над ним прыгали и скакали. Да жопу подтирали. Папаша всегда умел хорошо устроиться. Если он думал, что я буду за это платить, то ошибался. Да я бы на него ни копейки не потратила. У меня дети. Есть на кого тратить. Нашел себе женушку, вот пусть она и беспокоится. Конечно, я тогда была вся на нервах. Срывалась на Коле – а на ком еще? Тот смотрел на меня так, будто чудовище увидел. Я ж не скрывала, что думала о папаше. А че скрывать-то? Коля тоже хорош. Стал выпивать по вечерам и тоже мне про папашу стал рассказывать. Они как сговорились все – Елена про него талдычила, теперь еще и Коля. Да лучше бы спросил, как дела у детей в детском саду. Нет, он вдруг стал вспоминать, «когда увидел первые признаки болезни». И самое смешное – Коля даже начал себя винить, что не обратил на эти «признаки» внимания. Я уже не знала, кого хочу убить первым – папашу, его женушку или своего собственного муженька.

Хотя нет, Коля в чем-то был и прав. Только даже я тогда считала, что папашу занесло на повороте. Забухал, не отоспался, настроение плохое. С кем не бывает?

Случай, который вспомнил и Коля, я и не забывала. Забудешь такое, как же. Да я тогда все на свете прокляла.

У Коли сломалась машина, а мне нужно было мелких отвезти в поликлинику на прививки. Врачиха сказала, что лучше делать не наши, а типа американские. Три в одной, типа того. Ну и отправила меня к другой врачихе. Денег это стоило немерено, но папаша тогда расщедрился – выдал мне, сколько я попросила. Я не хотела у него брать, но пришлось. Папаша сказал, что отвезет в другую поликлинику. Ну, мы и загрузились. Коля тоже поехал – ему нужно было в сервис. Вроде как по дороге.

Все было нормально. Папаша накупил мелким всяких чупа-чупсов, конфет, дети жрали, обмазались шоколадом. На перекрестке надо было всем уступить дорогу. Но папаша как ехал, так и ехал. Ему дудели машины. Папаша пер, как баран. Как в нас никто не влетел – не знаю. Но это ладно – папаша всегда так себя вел. Нагло. Даже если на узкой дороге надо было сдать назад, он никогда не уступал. Стоял и стоял себе, хоть обдудись.

– Ты помнишь тогда, на переезде? – спросил Коля.

– Перекресток помню, это было что-то.

– А переезд? На переезде?

На выезде из города был переезд с вечно ломающимся шлагбаумом. Светофор мог мигать красным, а шлагбаум не закрывался. Или наоборот – зеленый свет светофора и закрытый шлагбаум. На этом переезде всегда были пробки. Но в этот раз все работало. Только мой папаша встал на путях. Я тогда чуть сама в дурку не попала. Орала как резаная. Сзади дудели машины. Те, кто ехал навстречу, мигали фарами, притормаживали, открывали окна и орали нам.

– Он вышел и пошел курить, – вспоминал Коля.

А то я забыла! Папаша вышел из машины и ушел в овраг. Типа нужду справить и покурить. Оставив машину на путях. Коля тогда сел за руль и съехал с этих долбаных путей. Встал на обочине, включив аварийку. А папаша вернулся, будто ничего не случилось. Сел за руль и поехал дальше.

– Пап, ты совсем того? Че нас бросил на переезде? – закричала я.

– Где ты переезд видишь? – удивился он.

Ну ладно. Я заткнулась. Потому что знала – бесполезно спорить и объяснять. Коля тоже сидел и помалкивал. Папаша нас домчал до поликлиники, отвез назад. Ехал аккуратно. Завез детей в кафешку, накормил. Будто ничего и не было.

– Тогда все уже начиналось, – сказал мне Коля.

– Да не было ничего! Это его дурь! – огрызнулась я.

Но Коля был уверен, что уже тогда его тесть был болен. То есть еще два года назад.

– Ты должна была заметить, – сказал Коля.

– Не должна.

– Ты его хорошо знала.

– Он всегда себя так вел.

– Тогда еще можно было бы что-то сделать.

Тут я совсем в осадок выпала. С каких это пор Коля стал таким жалостливым? С чего он вдруг стал жалеть тестя?

– Ты че? – не сдержалась я. – Он же тебя терпеть не мог, за мужика не держал. Че ты вдруг слезу стал пускать?

– Просто думаю, что мы могли что-то сделать. Тогда. Не сейчас, когда уже поздно.

– А бабки на это откуда? Ты, что ли, дашь? За все добрые дела платить надо! Забыл? А то, что я у отца клянчила все время, унижалась, изображала из себя любящую дочурку, тебя не смущало? Теперь я плохая, что раньше не заметила? А ты хороший? Да он все равно помрет! Делай операцию, не делай. Два года, два месяца… какая разница? Вы меня достали своими причитаниями. Мало мне его жены придурошной, так еще ты!

– Мне просто его жаль. Я бы не хотел умирать, зная, что моим родственникам все равно. Что они на меня ни копейки не потратят.

– Заработай, тогда я потрачу. На словах все хорошие, а как о бабках заикаешься, так и где все? Не ты же перед Еленой пресмыкаешься, не ты с ее долбанутой дочерью общаешься. Тебе хорошо. А мне каково? Обо мне кто-нибудь подумал? Мне что останется? Кто папашу хоронить будет? На какие такие шиши? Ты кредит возьмешь? Да щас. Так что сиди и помалкивай. И не долбай меня своими воспоминаниями. Ты думаешь, он в больнице за снова-здорова лежит? Ага. Разбежался. Да его бы под забор и выкинули. Откуда деньги? Ты хоть раз спросил, откуда деньги? То-то же. Так что не строй из себя. Может, папаша деньги где оставил – он всегда любил нычки делать. Так если у него нычка, я ее хочу найти первая. Понятно?

– Не могу так. Пойду…

– Куда это ты намылился?

– Проветриться…

– К своей шалаве проветриться решил? Так у нее и оставайся!

– У меня нет никакой шалавы. Прекрати наконец.

– Ага. Это ты другой какой расскажи. Папаша тоже из себя изображал примерного семьянина. Сколько я его б… перевидала. Не надо мне рассказывать, куда ты ходишь. Иди вон, балкон разбери – проветришься. Ни выйти, ни развернуться. Или в магазин сходи – хоть манку купи. Детям на утро жрать нечего.

– Какая манка? Ты когда в последний раз завтрак готовила? Если твой отец гулял, это не значит, что я гуляю. Я просто сказал, что твоему отцу… что можно что-то было сделать… продлить жизнь… мне… жаль его…

– Ну да, пусть лежит овощем, зато у нас совесть будет чиста. Тебе-то что? Он тебе кто? Тесть? Прямо родственничек нашелся. О детях подумай. Если папаша скопытится, у кого я деньги просить буду? У тебя? Так давай, крутись!

– Я пошел…

– Сволочь, да вали ты, куда хочешь. Вывел из себя все-таки.

– Зачем ты к нему ездишь, если так его ненавидишь?

– Затем! Откуда я знаю, че у него есть? И кому он отдаст? Нет уж, я не развалюсь. Ему сколько осталось? Так я прослежу, чтобы он все нам отписал, а не шалавам своим.

– У него ничего нет. Он больной человек. Он умирает.

– Ты куда-то собирался? Так и иди! Если узнаю, что по бабам шлялся, шмотки твои из окна выкину. Понял? Будешь ползать и собирать то, что бомжи не успели унести! Слышишь? Гад, что ж ты дверью хлобыстаешь? Дети же спят! Я тебе щас по башке хлобыстну! Видеть тебя не могу, сволочугу. Вали и не возвращайся! Нашелся тут, лекции мне читать. Своему бабью читай да на жалость дави! Сволочь! Слышишь? Ты сволота распоследняя! Правильно, тебя папаша за мужика не держал! Ничего не можешь! Только в уши лить и можешь! Слышь, ты, скотина!

Когда меня дернуло? Когда я в больницу приехала. Отец сидел на диване в холле и смотрел телевизор. Елена говорила, что он давно перестал смотреть телевизор – у него голова болела. Так у любого заболит, если целый день в ящик таращиться. Отец считал телевизор своей собственностью. Когда я была маленькая, он мог подойти и переключить канал, даже если я смотрела мультики. Ему было наплевать. Он хотел смотреть. Телевизор, как и все в доме, было его собственностью. Его владением. Он всегда так жил. А нам «позволял» пользоваться. Если он хотел съесть яичницу, которую мама пожарила для меня, то он ее съедал. Последний, как и первый кусок торта был его. Даже горбушки он требовал себе. Мама отрезала ему от батона, мне отрезала от другого конца. И папаша съедал обе. Если я плакала, он раздражался – с чего вдруг он должен отдавать мне горбушку, если ее любит? Если он покупал конфеты – сто граммов, карамельки, то я не могла взять даже одну. Конечно, я воровала – и конфеты, и хлеб. Мама делала вид, что не замечает. Этого я тоже не могла понять тогда, в детстве, а сейчас тем более. Если бы Коля взял конфету у малых или их колбасу, я бы его убила не задумываясь.

Когда я пришла в больницу, мой распрекрасный папаша сидел в холле и смотрел телевизор. Да, было не время для визитов. Если я приходила с Еленой, он лежал и выглядел умирающим. Просто хоть прямо сейчас гроб заказывай. Глаза закатывал, дышал часто, с кровати встать не мог. А теперь сидел бодрячком. Совершенно нормальный, здоровый мужик. Шел футбольный матч, и он обсуждал игру с еще одним мужчиной. Я встала в проеме двери, чтобы посмотреть, что будет дальше. Он меня не видел. Мне нужно было понять – придуривается он или нет. И что я увидела? Даже гадать не пришлось. Я не удивилась. Во мне была такая злость, что даже не знаю, как сдержалась. К моему папаше, который что-то кричал в телевизор, легко подскакивал с дивана, снова садился и не проявлял никаких признаков немощности и слабоумия, подошла медсестра. Она чем-то была похожа на мою маму – блондинка, высокая, крупноватая. По-своему миловидная. Ничего общего с его нынешней женой Еленой. Сисястая деваха, все в складочку под халатиком. Лифчик еле грудь удерживает, пуговицы на халатике аж трещат. Молодая девка, простая, как две копейки, с губищами, ресницами. Наверное, моя мама в молодости была такой же. Этой медсестричке-то от силы за двадцать. Двадцать два, двадцать три. Еще не рожавшая, судя по груди. Уж я-то могла определить – рожавшая баба или нет. У этой шалавы точно ни мужа, ни детей. Стала бы она в такой халат наряжаться при живом муже. Да и по глазам видно – одинокая. Наглая. Я даже поймала себя на мысли, что она, вот эта самая деваха, разудалая, жопастая, очень моему отцу подходит. Елена-то не его калибра, это понятно было сразу. А вот эта – под него. Все как он любит – тело, мясо, ноги сбитые, не две палки, хоть хватайся, хоть прижимайся, не ударишься. Молодое тело, здоровое, оно всегда привлекательно. Больные мужики, хоть и больные, а мужиками остаются до последнего. Уже вроде бы все отказало, а один инстинкт действует, работает. Вот и у папаши моего тут же все заколосилось, завеселилось. Мне прямо противно стало на это смотреть. Уже мозга нет, опухоль все сожрала, а поди ж, на бабищу реагирует.

Так вот та медсестра подошла, что-то сказала. Он взял ее за руку и притянул к себе. Она со смехом плюхнулась на диван. Папаша мой ее обнял, пощупал грудь, полез обниматься. Она смеялась и позволяла ему вольности. Когда он начал ее целовать, в губы, я чуть не блеванула. Ну, кобель. Бывшая жена, нынешняя, уже дед, а все туда же – сиськи этой медсестрички сжимает, рукой под подолом халата елозит. Та только хихикает. Я смотрела, как мой отец пытается поцеловать медсестру в губы, а она уворачивается, но только для приличия. Смеется. Папаша раскраснелся. Еще вчера, при жене, ложку не мог держать, а сейчас, поди ж ты, раздухарился, распарился. А эта-то, коза, и рада. Хиханьки да хаханьки, руки его не убирает. Ну как такую шалаву на работу взяли? Она что, сиськами капельницы ставит?

– Она молдаванка. Смотри, как бы он не отписал ей квартиру. У нас такие случаи были.

Я повернулась. Рядом стояла пожилая нянечка. Она тоже наблюдала за флиртом медсестры.

– Он больной.

– Все они больные. А когда… понадобится, то сразу здоровыми становятся. Предупреди свою мать.

– Эта женщина, она мне не мать, а мачеха. Да и брать с него нечего.

– А ты поузнавай. Так многие думают, что нечего, а когда находят, то уже поздно, – сказала нянечка.

– И что мне, прямо сюда нотариуса тащить? Это же как-то… неправильно?

– Почти все тащат, – пожала плечами нянечка. – Кто знает, как правильно, а как нет? Ты же дочь. Эту… вон… – Нянечка знала столько синонимов к слову «проститутка», что я аж восхитилась. – Совесть не мучает. До этого тоже одного старичка обхаживала да грудями трясла перед его носом. Хорошо, что сын вовремя подсуетился – старичок подписал дарственную, а на следующий день помер. Сын тоже переживал, что так нельзя. А как увидел, что папаша его полоумный на чужие груди таращится, быстро с совестью договорился. Теперь эта за твоего принялась. Девки говорят, что у нее уже две квартирки имеются. Она в другой больничке раньше работала, там обхаживала. Может, врут, а я верю. Еще ты говоришь, мачеха у тебя. Так ты и думай головой своей. Она ж первая наследница получается. Я тут давно, все законы изучила. У тебя дети-то есть?

– Есть, двое.

– Так пусть им хоть что-то перепадет.

Я походила по району и нашла нотариуса. На отца был оформлен гараж, это я знала точно. Но я заехала к нему на работу и узнала, что за ним числится хорошая машина. Я привела нотариуса в больницу. Отец подписал дарственную на меня. Возможно, в тот момент он думал о медсестре.

Я плохо спала – перед глазами стоял отец, который лапал медсестру за грудь. Мне было тошно. Я никак не могла это забыть. Ни Елене, ни маме я ничего не рассказала. Только Коле.

– Он не понимал, что делает, – ответил он.

– Прекрасно он все понимал! Кобель!

– Это не он, это болезнь. Ты сама говорила, что он – не в себе. И он же подписал все бумаги. Чего тебе еще надо? Пусть лапает, кого хочет.

– Не много-то он и оставил. Мог бы и больше.

Я поехала в гараж, чтобы посмотреть, что там хранил отец. Не знаю, что я ожидала увидеть, но никак не то, что увидела. Весь гараж был заставлен коробками вдоль стен. Коробки громоздились в два ряда. Я достала одну, открыла – столовый сервиз. Открыла вторую – чайный сервиз. Третья – опять сервиз.

Я открывала одну коробку за другой – везде была посуда, новая, завернутая в бумагу. Чашки, стаканы, бокалы, рюмки всех размеров. Несколько наборов столовых приборов в красивых бархатных коробках. Десертные вилки, ложки, ножи. На шесть персон, на двенадцать. Вилки, ножи, специальные лопатки для рыбы. Потом пошли отдельные предметы – соусники, салатники, супницы, бульонницы – целый посудный склад!

Сколько я себя помнила, у нас в доме ни одной нормальной чашки не было. Разномастные тарелки, из которых даже есть не хотелось. Старые алюминиевые ложки. Гнутые вилки. Если у вилки ломались зубья, мама их никогда не выбрасывала, а приспосабливала в качестве вешалки для полотенца – отгибала ручку, которая превращалась в крючок. За разбитую чашку она могла меня наказать – отшлепать и поставить в угол. Однажды она купила ковер. У нас в квартире лежал старый линолеум, а мама мечтала о ковре. Большом, чтобы весь пол закрывал. И обязательно с бахромой. Мама все время повторяла, когда мыла пол: «Как же хочется ковер, чтобы пылесосить, чтобы в цветах, нарядный, как же хочется ковер, пусть синтетический, не натуральный, тогда вообще долгоноский, как противно смотреть на линолеум, как же хочется его закрыть…» О существовании паркета мама даже не подозревала. Тогда у всех был линолеум и плитка, а у кого ковер – те счастливцы. Папа подарил ей ковер на Восьмое марта. Такой, о каком она мечтала – с бахромой, цветами, синтетический. Мама его разложила, и аккурат получилось так, как она хотела – на весь пол и даже больше, края задрались с одной стены. Мама сбросила тапочки и ходила по ковру босая. Туда-сюда. Целый день прошагала по ковру. Если нужно было выйти на кухню, она сходила с ковра, обувала старые отцовские тапочки, которые приспособила под себя, шла на кухню, варила, жарила и снова возвращалась в комнату. Снимала тапочки на кромке ковра и ходила босая. Переживала, что ножки стола сделают выемки, что стулья «расшоркают» пусть синтетический, но ворс. Что под диваном цвет сохранится, а на середине выцветет, сотрется. С ковром мы жили два дня. Потом мама его почистила щеткой, свернула, перетянула бечевкой и поставила в угол. Ковер, замотанный, так и стоял в углу комнаты, сколько я себя помню.

Я открывала коробки – уже не разрезала, а рвала одну за одной. Скатерти – льняные. Занавески с люрексом. Набор кастрюль. Я уже не знала, что думать. У отца был отдельный бизнес? Он приторговывал посудой? Я слышала из его разговоров, что у таксистов и водителей всегда можно было купить водку и дефицитные товары. Если что-то нужно – вызываешь такси и договариваешься. У водил можно было достать все – от хоккейной клюшки до постельного белья. Спиртное – любое. Отец, получается, торговал посудой? Но почему тогда мы ели из старых тарелок, со сколами, с трещинами? Почему мама так тряслась над каждой чашкой? Почему она готовила в старых кастрюлях и даже не мечтала о новой сковороде? Почему отец не принес домой хотя бы один набор с ножами и вилками? В углу гаража стояли ковры, свернутые валиками. Я насчитала шесть штук. Я вышла, думая, что сейчас задохнусь. Надо было еще закрыть гараж. Я услышала лай – по крышам бегали бездомные собаки, прикормленные сторожами. Собак я боялась с самого детства. Что мне было делать? Я вернулась в гараж, закрыла ворота и просидела так до вечера, открывая новые коробки, в которых опять была посуда. Снаружи доносился собачий лай. Я нашла бутылку водки и выпила почти половину. Только после этого смогла выйти. Я даже вдруг подумала, что отец покупал ковры и посуду для меня в качестве приданого. Тогда почему он мне не отдал? Для кого все это хранилось? Эти хрустальные вазы и конфетницы? И что мне теперь с этим было делать? Забрать себе? Продать? Кому сейчас нужно такое советское добро? Отдать маме? А ей зачем? Я была дико зла на папашу. Даже наследства не мог нормального оставить. Он сейчас подохнет, и что после него останется? Кастрюли? Все, что он нажил?

Я сидела на коробках и думала, что папаша мой, оказывается, врал не только моей матери. А всем вокруг. Я-то думала, что у него – гараж. Гараж, с большой буквы. И что я увидела? Ржавую железную коробку среди других таких же, на выселках. Рядом железная дорога. Бродячие собаки. Гараж оказался с ямой – для технических нужд. Но папаша даже не потрудился яму эту заложить нормально – бросил несколько досок. Да сюда и машину не загонишь. Надо выносить коробки, выбрасывать старые шины, заделывать эту дыру. Дверь, хоть и на соплях держится, а открыть сложно – надо поднять чуть наверх, дернуть. Папаша всегда про свой гараж как про дворец рассказывал. Ну да, для кого-то, может, и дворец. Только как его продать? Кому? Три копейки за все про все. Был бы хотя бы кирпичным…

Вот, папочка, как оно вышло – не подрассчитал ты маленько. Быстрее своей больной женушки скопытился. Да, я надеялась, что ты еще очухаешься. А деньги на все больницы у этой дурищи Ксюхи брала. Оказалось, что девка-то не простая. Работает, деньжищи гребет лопатой. Ничего не тратит, сама мне рассказывала. Копит. А на что копит-то? Вот бы мне ее нычку, я бы быстро разобралась, на что спустить. Да ладно, не такая уж я сволочь. Она сама мне предложила. Когда я позвонила и сказала, что отец в любой момент может на ее мамашу с кулаками наброситься. Неадекватный совсем стал. Ну, она и согласилась больницу оплачивать. Только с условием, чтобы я ее матери не говорила. А мне оно надо? Пусть сами своих тараканов в головах травят. Мы с ней в метро встречались, она мне конверты передавала. Еще и спасибо говорила. Я ж говорю – дура, похлеще своей мамаши. Да я половину тех денег себе оставляла. Хоть жрать нормально начала, да детей одела, обула, матери часть отдала. Если им не надо, то мне надо. Ксюха еще с таким видом всегда стояла, будто я шалава подзаборная. Такое мне одолжение делала, что усраться. Да мне наплевать – пусть как хочет смотрит, лишь бы платила.

Я-то надеялась, что отца в больничке подлечат, а ему все хуже становилось. Елена меня уже извела своими звонками. То ей одно привези, то другое. Я уже и трубку не брала, и звонки сбрасывала, а она звонила и звонила. Я уже не знала, как от нее избавиться. Сама отца была готова задушить. Одно радовало – папаша свою женушку вообще не узнавал. Елена рыдать принималась, все спрашивала у меня и медсестер – как такое может быть? Как он может не узнавать? А я о другом думала. Ну, зачем так мучиться? Кому это надо? Вкололи бы папаше дозу побольше, и ладно – всем облегчение. Я все думала, что эта полоумная не выдержит – даст ему таблеток, и все. Тогда бы на нее можно было в суд подать, обвинить в убийстве, а так и квартирку оттяпать. Но она терпела, зараза такая.

Да, я специально сказала Елене, что против успокоительных, на которых отец валялся овощем целыми днями. Я сказала, что пусть лучше ходит, двигается. Я-то думала, что папаша с собой что-нибудь сделает – в окно выйдет, например, а я потом на суде скажу, что это вдова не выдержала, подтолкнула. Но нет, видимо, Елена давала ему таблетки. За отцом следила – гуляла с ним, все окна позакрывала, в его комнате даже гвоздями забила. Ручки от шкафов пооткручивала. Даже ножи уносила к себе в комнату.

У меня уже и так нервы сдавали, а тут мама вдруг решила, что должна приехать к отцу. «Туда», – сказала мама.

– Зачем? – не поняла я.

– Мне надо его увидеть. Может, это в последний раз будет.

– Ты же ездила в больницу. Ничего с тех пор не изменилось. Я тебе и так все рассказываю. Ну, хочешь, я его сфоткаю на телефон и покажу тебе.

– Нет, я сама. Интересно, узнает он меня или нет? В больнице узнавал, ты помнишь?

– Да, ну и что? Тебе это так важно?

– Да нет, просто интересно. А про внуков спрашивает?

– Да он, когда здоров был, не спрашивал!

– Спрашивал, у меня.

– Ты мне не говорила. Может, тебе показалось?

– Нет. Он радовался, когда я приезжала. Я же это видела.

Мама настаивала. Тогда мы договорились, что я приеду к Елене, отправлю ее куда-нибудь, а в это время мама зайдет.

Я приехала. Елену не пришлось уговаривать – она тут же ушла в другую комнату. Я заглянула минут через пять – она уже спала. Я вернулась к отцу. Надо было его покормить – на тумбочке стояла тарелка с какой-то бурдой, которую наварила Елена. Не то что есть, нюхать это варево было невозможно. Я впихнула в папашу пару ложек и решила проверить шкаф – вдруг он заначку в шкафу спрятал? Уже собиралась встать, как он вдруг схватил меня за руку – сила у него оставалась. Не узнал меня. Че он там себе думал? Так он мне руку скрутил, я начала вырываться, он меня ударил. Ну я и схватила первое, что под руку попалось. Подушку. На лицо ему шмякнула да придавила. Я защищалась. Он же совсем был не в себе. Сумасшедший. Взгляд стеклянный. Он утих, я подушку сняла. Дышал он нормально, все хорошо было. Так, подхрипывал немного. Я ему дала воды попить.

Мама все-таки приехала. Как мы и договаривались, она не звонила в дверь. Я тихо ей открыла, чтобы Елена не услышала. Мама пробыла с отцом недолго – я уходила на кухню, чтобы им не мешать, и следила, чтобы Елена из комнаты не вышла. Потом проводила маму и тоже уехала. Елена так и спала у себя в комнате.

Елена

Я пошла в церковь, как советовали мне Эльвира и женщина из больницы. Мне там совсем не понравилось – было душно и многолюдно. Люди толкались. Может, Эльвире там и хорошо, а я начала задыхаться. Ни о чем другом думать не могла. Свечки поставила наобум – про иконы я ничего не знала. Еще подумала, что хорошо бы ввести такую услугу – пусть служащие церкви проводят экскурсии, рассказывают про иконы, подсказывают, кому из святых ставить за здравие, у кого что просить. Не все же знают. Я вот, например, ничего не знала. И настроение только испортилось. Надо было с Эльвирой пойти, как она предлагала. Она бы мне все объяснила. Но я думала, что это вроде как интимное дело. О чем я хотела попросить? Избавить меня от злости, от недовольства. Вот интересно, святые за это отвечают? За Толю я тоже поставила свечку. Под той иконой, где больше всего свечей горело. Отчего-то я решила, что там лучше. И за здравие тоже можно. Но то, о чем просила – не сбылось. Я так и не избавилась от своих плохих мыслей. Ушла разочарованная. Но я сама себя винила. Значит, все не так сделала, не так себя вела, неправильно просила. Чего я хотела больше всего? Не злиться. Просто не злиться – на свою жизнь, которая так сложилась. Разве это такая сложная просьба? Я не просила о выздоровлении мужа, зная, что это невозможно. Не просила дать мне денег на его лечение. Я не просила о чуде. Я всего лишь хотела, чтобы мне самой с собой стало легче. Чтобы я не съедала себя изнутри мыслями. Не обижалась на дочь. Я хотела вернуть себе легкость и избавиться от каждодневного, ежеминутного раздражения и злобы на весь свет.

Я просила дать ответ «за что мне такое»? Я что – такая особенная грешница, что мне достался больной муж? Не больше, чем остальные. Я никого не убивала, не крала. Какие там еще смертные грехи? Лень? Чревоугодие? Распутство? И что я должна была искупить? Чему научиться? Терпению? Прощению? Я и так терпела больше, чем нужно. Нужно было обойти на коленях десять раз церковь, начать поститься, совершить паломничество, вымаливать? Почему я? Пусть его бывшая жена ползает и вымаливает. Мне-то с чего? Кто мне Анатолий? Муж? Ну, если считать по канонам, то нет – мы не венчались. Близкий человек – тоже нет. Даже не дальний родственник.

Я думала тогда, что отец Ксении был для меня ближе, чем Анатолий. Он все-таки подарил мне счастье, пусть и кратковременное. Я его любила. Он был отцом моей дочери. Я его тогда часто вспоминала и думала, как бы себя вела, если бы он оказался на месте Анатолия. Да я бы землю ела, лишь бы ему стало легче. За Анатолия я не готова была есть землю. Он меня раздражал. Я испытывала только злость.

Его нужно было забирать домой. Я уже не называла Анатолия мужем, не могла. Когда говорила с Аней, то мы называла Анатолия в третьем лице – он. Стыдно признать, но мой муж становился для меня безликим. Он. Не Анатолий, не муж, просто он. И его нужно было забирать домой. Аня нашла частную клинику, куда его – опять это безликое «его» – можно было перевести, но требовалась предоплата. Я позвонила Ксении и еще раз попросила денег. Она отказала. Я говорила, что это нужно не ему, а мне, но она не понимала. Я знала, что она обо мне думает. Что я эгоистка, требую, чтобы она платила за чужого ей человека, который не сделал ей ничего хорошего. И, наверное, была вправе отказать. Но я не могла ей объяснить, что сойду с ума, если мне придется забрать его домой. Я что-то рассказывала про Анатолия Ксении, говорила, что с каждым днем ему все хуже, но она меня не слышала. Только раздражалась. Я знала, что она с трудом отвечает, когда видит мой номер. Знала, что наши разговоры становятся для нее пыткой. Но кому мне было еще звонить? У Ани денег не было. На Коле, по ее словам, висели уже три кредита. Продать было нечего.

И мне пришлось забрать мужа домой. Аня пообещала приезжать каждый день. Помогать. Коля привез еду и памперсы. Всем необходимым они меня обеспечили. Но они уезжали, а я оставалась один на один с больным человеком. Я должна была его мыть и не могла. Аня тоже не могла, потому что это был ее отец. Она не могла переступить через себя, и я ее прекрасно понимала. Я тоже не могла. Анатолия мыл Коля, когда приезжал, за что я была ему несказанно благодарна. Но я жила в постоянном страхе. Анатолий уже не понимал, какое время суток. Путал день с ночью, и я вместе с ним сходила с ума. Ночью он требовал внимания, днем спал. К моему ужасу, он вдруг стал ходить – по квартире, туда, сюда. Требовал, чтобы я вывела его на улицу, и мне приходилось его вести – ночью, на рассвете. Мы выходили на улицу, меня шатало от бессилия, от сбившегося графика, от хронического недосыпа. Я не могла установить режим дня, не могла объяснить ему, что на дворе – ночь, никто не гуляет ночью. Он вставал, одевался и выходил один. Мне было за него страшно, и я выходила следом. Несколько раз он падал, но, к моему удивлению, в любое время суток на улице можно было встретить гуляющих людей. С пяти утра попадались собачники, поздним вечером мы наталкивались на бегунов. Слава богу, что всегда находился тот, кто мне помогал поднять Анатолия.

Я совершенно вымоталась. Пока он спал, я готовила ему еду. Я стала полностью зависеть от Анны и Коли – выйти в магазин или в аптеку, оставив Анатолия одного в квартире, я не могла. Спасибо Коле, который закупил впрок гречки и прочей крупы, привез картошку, лук, муку. Вдруг проявившаяся активность Анатолия меня пугала. Он перестал спать. Лежал в кровати и улыбался собственным мыслям, сам с собой разговаривал. Или общался с невидимыми собеседниками. И это пугало больше всего. Представьте человека, который лежит, говорит что-то в потолок, ждет ответа, поддерживает диалог, смеется, размахивает руками. Он не понимал, где находится. Не знал, кто я. Я радовалась мелочам – что он не снимает памперс, хотя пару раз, на улице пытался его содрать, когда хотел в туалет. Но дома лежал спокойно, правда, без сна. И я не знала, когда он снова решит встать. Уснуть я боялась панически. Анатолия я поила успокоительными, которые на него не действовали. Сама пила кофе круглосуточно. Но кофе меня уже не бодрил. Я спала на ходу. И, наверное, отключилась на какое-то время. Провалилась. И не слышала, как он встал, прошел на кухню и сорвал карниз вместе с занавесками. Я нашла его на полу. Он лежал тихо, под занавеской. На голове была рана. Я промыла, помазала зеленкой. Но переложить в кровать я его не могла. Я его умоляла помочь мне, привстать, перелечь, но Анатолий не понимал, что я от него хочу. Пришлось звонить Ане. Коля смог приехать только на следующее утро. Почти сутки мы прожили на полу. Я кое-как убрала с мужа карниз и занавески. Пыталась его накормить, но он даже головы не мог поднять.

Когда приехал Коля, Анатолий его узнал. И даже сам приподнялся. Обрадовался встрече. И самостоятельно дошел до ванной. Мне кажется, Коля мне не поверил тогда. Хотя я говорила, что мы уже сутки живем на полу. Я не знала, что будет дальше. Не знала, когда сорвусь. Но то, что сорвусь, чувствовала остро. Мне станет все равно – упал Анатолий или нет, вышел он из квартиры или нет. Я не пойду следом, не смогу пойти. Квартира превратилась в смесь лазарета, тюрьмы и общежития. Все ножи, вилки, ножницы я убрала подальше. Ручки шкафов перевязала бинтом, чтобы Анатолий не мог их открыть. Карниз я так и не повесила, так что окно оставалось «голым». Но Анатолию уже не мешал свет. Лампы, книжки, вазы, рамки с фотографиями я вынесла из его комнаты и перенесла в свою. В его комнате осталась тумбочка, заваленная лекарствами. Рядом лежали памперсы, пеленки. Я не понимала, как моя квартира за такой короткий срок могла превратиться в свалку, в больничную кладовку. На стене зияли следы от сорванного карниза. Стена рядом с кроватью была испачкана – Анатолий нашел ручку и рисовал какие-то письмена на обоях. Номера телефонов, имена людей. В квартире стоял нестерпимый запах больного человека, смешанный с запахом еды и испражнений. Анатолий мог выбить из моих рук тарелку с супом. Я стирала белье, но, видимо, плохо оттерла матрас – в комнате оставался кислый, мерзкий запах грязных тряпок. Убрать я не могла. Нужно было все вынести и заново сделать ремонт. Содрать старые обои, выбросить шкаф. Я мечтала о сиделке. Мечтала о том, что смогу выйти из квартиры хотя бы на пару часов. Мне нужна была передышка.

У нас с Аней случился конфликт. Когда Анатолий еще был в больнице, врач прописал таблетки. Эти таблетки снимали отек и позволяли Анатолию ходить, двигаться, разговаривать. Когда таблетки закончились, ему стало хуже – он лежал целыми днями, не вставал. Таблетки стоили очень дорого, их сложно было достать. И Аня все силы бросила на их поиск.

– Не надо этих таблеток. Я не могу, – попросила я ее, – пусть лучше лежит. Мне так спокойнее.

– Не спокойнее, а проще. Пусть лучше ходит, двигается. Без таблеток он быстрее умрет.

– С таблетками он сам себя не контролирует. Он уже сорвал карниз, гуляет по ночам. Я так больше не могу.

Аня промолчала. Она считала, что я хочу, чтобы мой муж, ее отец, побыстрее умер. А я считала, что, если будет еще один курс препаратов, я сама выйду в окно. Мы так и не смогли договориться. Аня привезла эти таблетки. А я их не давала Анатолию. Мы обе делали вид, что того разговора не было.

В очередной приезд Ани Анатолий начал ей на меня жаловаться.

– Не могу здесь жить, – сказал Анатолий дочери. Видимо, он ее узнал, хотя я в этом сомневаюсь. За кого он ее принял в тот день? За сестру? За мать? Возможно, он считал, что живет на съемной квартире, как жил в начале своего первого брака. А меня считал хозяйкой этой квартиры. – Разве ты не чувствуешь запах? Надо уехать отсюда. Она завела кошек и все время пахнет кошачьей мочой.

– Здесь нет кошек, – ответила Аня.

– Сейчас нет. Она их перед твоим приездом выгоняет. А вечером они все собираются. Ночью троих видел. Кошачья шерсть повсюду.

– Хочешь, я окно открою?

– Она заколотила окно. Не откроешь.

Окно я и вправду заколотила гвоздями. Я боялась, что он откроет раму. Аня опять посмотрела на меня как на предательницу. Неужели она думала, что я завела кошку, которую выгоняю на улицу? Господи, тогда все сходили с ума. И я первая.

А потом я потеряла и Аню с Колей. Они приехали утром. Я была в полуобморочном состоянии и с вечера не заходила в комнату Анатолия. Мы зашли вместе. На лице Анатолия лежала подушка. Аня бросилась к отцу и сняла подушку. Он тяжело задышал. Тогда они решили, что это сделала я. Нет, они ничего мне не сказали ни тогда, ни позже. Но Аня смотрела на меня как на убийцу. А что я должна была делать? Оправдываться? Убеждать в том, что я не хотела задушить собственного мужа? Что не я положила ему эту подушку на лицо? Он ведь не умер. Если бы я хотела его задушить, то, наверное, придавила или что там положено делать? При всем желании, я не могла убедить ее в том, что не желала смерти Анатолию. Потому что это было бы неправдой. Я желала. Скорой, безболезненной смерти, во сне. Но я бы никогда… не смогла бы… Да он сам желал себе смерти, когда рвал на себя фрамугу окна, когда неожиданно выходил на проезжую часть, вырывая свою руку из моей. Он сам положил себе эту подушку на лицо. Может, ему мешал шум, который звучал только в его голове. Но не я! Я никогда бы так не сделала!

О чем я не сказала Ане? О шкафе. Этот шкаф не давал Толе покоя. Он пытался встать, доползал до шкафа, залезал в него и сидел там часами. Простукивал стенку. Я уже с ума сходила от этого стука. Если я пыталась достать его из шкафа, он упирался. Да, я не могла сказать Ане, что ее отец сидит в шкафу по нескольку часов. Иногда он там засыпал. Но в шкафу он лучше ел, и я была рада, если он сидел там. Я давала ему чашку, и он послушно выпивал бульон. Потом ел макароны. Из шкафа я вынесла все вещи, чему он обрадовался. Перед приездом Ани я вытаскивала Анатолия из шкафа – уговорами, сладостям, обещаниями. Он соглашался лечь в кровать. Так что Аня ничего не знала про шкаф. Но стоило ей уехать, Анатолий забивался в шкаф. Если была закрыта дверца, он начинал кричать, стонать и плакать. Я держала дверь открытой. Он устраивался там и просил чай. В шкаф я ему положила одеяло, подушку. Я говорила ему «спокойной ночи» и прикрывала дверцу. Анатолий поджимал колени к груди, обхватывал себя руками и засыпал. Хорошо, что Аня этого не видела. Она бы решила, что я издеваюсь над ее отцом. Наверное, так оно и было. Но я хотела спать. Просто спать. Пока Анатолий был в шкафу, я знала, что он не выйдет, если я не открою дверцу. Сам открыть не мог. Я его не запирала, но он не понимал, что дверцу можно просто толкнуть. Да, тогда я желала мужу скорой смерти. А себя успокаивала только тем, что, как только Анатолий умрет, я немедленно выброшу этот шкаф. Попрошу Вову вынести. Раздолбаю его на мелкие кусочки и выброшу.

Светлана

Я попросила дочь устроить мне встречу с ее отцом. Мне действительно хотелось с ним проститься. Я должна была это сделать – для себя. Убедиться в том, что он скоро умрет. Да, не скрою, я злорадствовала. Считала, что он заслужил свою болезнь. И я была рада, что он умирает не в моем доме, а в чужом. Да, этому я радовалась особенно. Пусть эта его новая жена получит по заслугам. Хотела молодого мужа и счастья на старости лет? Так пусть получает. Просто удивительно, что эта Елена оказалась… странная, что ли. Мне ее даже жалко в какой-то момент стало. Я видела ее мельком в больнице – она шла в палату, а я только вышла. Стояла у подоконника и рассматривала ее. Женщины всегда возраст видят. Эта, конечно, держалась, но последние месяцы ее сильно подкосили. Обычная непривлекательная женщина. В какой-то старой кофте в катышках. На голове – гнездо. Она еле тащилась по коридору. Мешки под глазами. Да она вообще ничего не видела. Ее аж шатало от недосыпа и усталости. Зачем тогда приехала? Считает, что обязана? И кто это оценит, кто ей спасибо скажет? И, главное, я не понимала, как Елена ничего не замечает. Я первое время переживала, а потом перестала – да если бы рядом дом рухнул, она бы не заметила.

Да, я очень хотела приехать в ее дом, в ее квартиру. Посмотреть, как она живет. И что там нашел для себя Толя. Было ли мне сложно? Нет, скорее, любопытно. Я знала, что буду мучиться, если не увижу все своими глазами. Просто сгорала от любопытства. Там что? Ковры, хрусталь? Картины на стенах? Шаль на кресле? Из каких тарелок ел Толя, из каких чашек пил чай? Обычное женское любопытство.

Я рассматривала Елену и не видела в ней ничего привлекательного. Раньше у Толи бабы хоть симпатичные были, молодые. А эта – доска доской. Высушенная вобла. Может, в молодости она еще ничего была, а сейчас – ну страшная тетка. Как он с ней спал-то? Или изменял ей, как и мне? Я бы даже не удивилась.

Елена и не подозревала, что я бываю в больнице. Привожу сладости, которые так любил Толя, его любимые копченые колбаски, слойки с творогом. Я знала, что он любит. Жарила для него котлеты. Иногда привозила сама, иногда передавала с Аней. Аня говорила, что он ест только то, что я готовлю. А больничную еду оставляет на тумбочке. То, что привозит Елена, Аня сразу нянечкам передает – на выброс. Я кормила его все те дни, что он был в больнице. Зачем я это делала? Все-таки Толя был моим мужем, отцом моей дочери. Да, я желала ему смерти, но не хотела, чтобы он страдал и мучился. Мне хотелось, чтобы он ушел спокойно. Хотя бы не голодным.

Я приезжала, кормила его с ложки. Временами мне было его жаль, нестерпимо, до слез. Я вспоминала нашу с ним молодость, как я была в него влюблена, как мечтала выйти замуж. Все-таки я прожила с этим мужчиной всю свою жизнь.

Один раз я приехала, а Толи в палате не оказалось. Нянечка сказала, что он пошел в туалет. Я вышла в коридор и увидела мужчину, который на коленях ползет по коридору. Еще удивилась – бедный, некому ему помочь. Когда он уже дополз до палаты, я поняла, что это Толя, мой Толя. Он был небрит, поэтому я его не сразу узнала. Я его подняла, но не смогла удержать – он снова рухнул на пол.

– Я сейчас, я сам.

Он перевернулся на живот и встал на карачки, после чего пополз дальше.

– Надо встать, я помогу, – предложила я и потянула его за руку.

– Я могу, я сам. – Он вырвал руку.

Я думала, что он не хочет быть зависимым. Но потом поняла – он делает так, как дети, как маленькая Аня – она ленилась ходить и при первой возможности плюхалась на колени и ползла. Толя тоже полз – ему так было привычнее и удобнее. Он дополз до кровати, поднялся и лег.

– Его можно перевести в частную клинику, – сказала мне Аня, – я найду деньги.

– Зачем? Он все равно умрет, – ответила я.

– Врачи говорят, что это состояние… никто не может сказать точно, сколько ему осталось.

– Но ведь он все равно умрет. Пусть умирает в тех стенах, в которых хотел.

– Она меня уже достала. Я больше не могу. В больнице хоть полегче, а когда он у нее – я чувствую, что скоро сорвусь.

– Пусть умирает с теми, кого выбрал.

– А лекарства? Можно продлить… снять отек…

– Зачем?

– Тогда я скажу Елене, что я против.

– Не говори ничего. Пусть это будет ее выбор.

– На лекарствах он лучше ходит.

– Тогда пусть ходит.

– Лекарства очень дорого стоят.

– Но не мы же за них платим.

– Но он еще не умер. Мне кажется, ему больно, только он не может это сказать. Или не хочет. Он сидит и держится за голову. Может так часами сидеть – мне нянечки говорили.

– Раз не говорит, значит, может терпеть.

Толя меня в первый раз не узнал. Не знаю, за кого принял. Стал рассказывать, что лежит в пансионате и этот пансионат сам и строил. Рядом храм. Тоже их бригада строила. А теперь хорошо – колокола слышит. Все-таки одно богоугодное дело сделал.

– У меня жена верующая, она в церковь ходит. Жена у меня очень хорошая, – рассказывал мне Толя.

Я подумала, что он говорит о своей этой Елене. Еще удивилась – неужели воцерковленная? Аня мне ничего об этом не рассказывала.

– Вы были в этой церкви?

– Да, хорошая церковь. Красивая. И батюшка молодой. Его все любят, – ответила я, хотя никакой церкви рядом с больницей и в помине не было.

Я вспомнила, как мы жили в деревне. Еще в Казахстане. Толя тогда подвизался разнорабочим – они строили школу и заодно помогали возводить храм.

– Жену мою Светлана зовут, – сказал Толя и меня аж дернуло. Я заплакала. Аня говорила, что и ее уже не узнает, никого не помнит. Выходит, что меня, как жену, он и помнил. Только меня. Уже всех забыл, а меня – нет. И вернулся он в то время, когда мы молодые были. Жили впроголодь, ютились у свекрови, а все еще надеялись на счастье. Я-то уж точно. Я беременная ходила. Да что там ходила, лежала в основном. Токсикоз не отступал. Я по стеночке передвигалась. А Толя тогда очень красивый был. Я даже плакала оттого, что мне такой красивый муж достался. Ведь бабником будет. Все говорили, что он гульной по натуре. Да мне все равно тогда было. Лишь бы уже от ведра помойного голову поднять. Пусть гуляет, лишь бы не бросал. Так я тогда думала. Страхов было полно – что не выношу ребенка, не рожу или рожу больного. У беременных вообще страхов много, а я все сразу собрала.

– Светлана красивая. У нее волосы красивые. У дочки – ее волосы. И глаза, – рассказывал мне Толя, – дурак я был, обижал ее. А она терпела. Домой мне надо. Помогите одеться. Я домой хочу. Я заплачу. Надо только у медсестры мою одежду забрать. Я сам не могу – она меня в лицо знает. Я вам заплачу, вы не думайте. Только одежду мне принесите. Они даже тапочки забрали, чтобы я не ушел. Куртка еще была. Но они ее уже продали. За бутылку водки и продали. Еду у меня забирают. Дочь приносит, а они забирают. Не дают есть.

– Нет, все хорошо. Я возьму одежду и отвезу вас домой, – сказала я.

– Спасибо. А колокола очень красиво звонят. Слушайте.

Я гладила его по голове, успокаивала. Поправила одеяло, подушку – она лежала на голове. Я еще подумала, что подушка неудобная. Или ему неудобно лежать, а надо повыше или пониже. Наверное, он пытался ее поправить и не смог. Ведь так и задохнуться недолго.

Вот тогда, после своего первого посещения, я решила, что провожу Толю достойно. Как смогу. Ведь, можно сказать, он попросил у меня прощения. Признал, что я была ему хорошей женой. Домой просился. Я знала, что он в наш дом просится. Ко мне. И про дочку тоже вспомнил.

Толя очень похудел. Он всегда был крепкий, слегка полноватый даже. И тут – кожа да кости. Я его давно не видела, и было страшно – как болезнь меняет человека. До неузнаваемости. Я не узнавала своего Толю. Почему Аня говорила, что он неадекватный? Мне он показался таким беззащитным и даже нежным. Как маленький ребенок, ей-богу. В нем какая-то светлость появилась. Аня говорила, что взгляд у отца стеклянный, безумный. А мне показалось, что у Толи впервые за все годы появился осмысленный взгляд, в котором были и любовь, и страдание, и благодарность. Он никогда не был нежным, а сейчас… он так держал меня за руку. Как никогда не делал. И я бы никогда не подумала, что он любит дочь, что замечает, как она похожа на меня. Если бы не болезнь. Если бы не болезнь. Толя был таким мягким, даже чувственным. Спокойным. И добрым. Да, в нем появилась доброта. Если бы он раньше был таким. Неужели ему нужно было заболеть, начать умирать, чтобы я увидела в нем то, чего никогда не видела раньше. Если бы он хотя бы раз сказал мне, что ему очень жаль, что он просит прощения за то, что причинил мне столько боли. Если бы хоть раз сказал, что я хорошая, красивая. Но ведь ничего этого не говорил. Только сейчас, принимая меня уже за чужую женщину, рассказывая мне же обо мне.

Я его простила еще в больнице. За все. И поэтому приходила, кормила, сидела рядом, держала за руку. Мы вместе слушали колокольный перезвон, который звучал только в Толиной голове. Но он радовался, что я его тоже слышу.

– Никто не слышит. Только вы…

Я принесла крестик, самый обычный, на веревке и повесила ему на шею.

– Что это? Зачем?

– Это крестик.

– Они не разрешат, не надо. Снимут, пока я сплю, и продадут.

– Не снимут, обещаю.

Странно, но крестик никто не заметил – ни Аня, ни Елена.

Я даже думала позвать батюшку.

– Это еще зачем? – удивилась Аня.

– Он все время про церковь говорит.

– Никогда он не ходил в церковь, никогда не постился, чего вдруг сейчас? И как я это Елене объясню?

– Хорошо, тогда давай его хотя бы похороним как положено. С отпеванием.

– Ладно, надеюсь, это не очень дорого стоит.

Квартира Елены не произвела на меня впечатления. Я ждала чего-то… нет, даже не шикарного, а удивительного, что ли. Оказалась обычная квартира. Маленькая. На верхней полке я заметила книжки, наверняка дочкины. Но больше никаких ее вещей. Неужели Елена все выбросила? Или Толя ее заставил? Нет, он не мог. Ему было наплевать на то, что стоит на полке. Значит, она его настолько любила, что освободила полки под его вещи и уместила вещи дочки на одну полку? Теперь мне стало жаль Ксению. Я ее никогда не видела. Только знала от Ани, что она дает деньги на лекарства и больницы. Я даже хотела поговорить с дочерью, что не надо уж совсем наглеть – пусть берет, но не зарывается. А потом передумала. Пусть Аня берет. Она же не на себя тратит. Ну, оставляет себе немного – на детей. Но ведь отцу все привозит, приезжает. Почему тогда не считать это ее зарплатой?

Тогда, в квартире Елены, я видела Толю живым в последний раз. Как чувствовала. Я пробыла там совсем недолго. Он меня не узнал. Свет в его глазах исчез. Он больше не слышал колоколов. Не разговаривал. Лежал и смотрел в потолок. Он больше не пытался взять мою руку. Я думала, что для меня он умер раньше. Когда ушел к Елене и попросил о разводе. Но по-настоящему он умер для меня в тот день. Я видела, что это конец.

– Дайте мне таблетки. На тумбочке, – попросил Толя.

– Хорошо.

– Мне нужно две.

Я дала ему таблетки, помогла запить. Толя закрыл глаза. Мне даже показалось, что он уснул. Во сне он улыбался.

Я ведь даже не спросила его, что за таблетки. Не знала, можно ему или нет. Он попросил, я дала. Мне и в голову не пришло спросить у Ани – можно ему их пить или нет? Могла ли быть передозировка? Могла, конечно.

Толя умер утром.

Ксения

Мне позвонила Анна и сообщила о смерти Анатолия Петровича. Сказала, что моя мама в неадекватном состоянии и что я должна срочно приехать. Срочно я не могла. Сказала, что приеду вечером, после работы. Аня сказала, что нужны деньги – на похороны. И лучше бы, чтобы я их привезла сегодня же. Она возьмет на себя всю организацию. Я приехала, позвонив на работу.

– Мне очень надо, – попросила я начальника.

– Что-то случилось? – удивился он, поскольку это был первый раз, когда я сказала, что не приду.

– Да, умер… мамин муж, – промямлила я.

– Твой отчим? Конечно, конечно, завтра тоже можешь не приходить. Соболезную, – сказал начальник.

А я очень удивилась. Я никогда не считала Анатолия Петровича своим отчимом, хотя, по сути, он мне таковым и являлся. Мамин муж – это звучало как-то более отстраненно, равнодушно. Отчим – это слово предполагало иную степень близости. Вроде как заменитель отца. Поскольку отца у меня не было, то я не знала, как реагировать на «заменитель». И, конечно, завтра собиралась выйти на работу. Мне не нужны были отгулы.

Я приехала и передала Ане деньги. Мама была в нормальном состоянии. Я бы сказала, в обычном. Ничего особенного я не заметила – она не плакала, не причитала, не рвала на себе волосы. Анатолия Петровича уже увезли из квартиры, чему я была рада. Я могла приехать сразу же, но не хотела… хотела, чтобы его уже не было дома. Поэтому сидела на качелях под окнами и тянула время. Анна что-то пыталась рассказать мне про организацию похорон, но я не слушала. Если честно, вообще не понимала, зачем я там нужна. Посидела, попила чай и уехала. Потерянный день. Мне не было жаль Анатолия Петровича. Так бывает – умер. Неизлечимая болезнь.

Потом были похороны, первые похороны в моей жизни, но не первая смерть. Так уж случилось. Наверное, я все-таки чем-то была больна. Но смерть меня не удивляла и не потрясала. Даже не пугала. Как и предстоящие похороны.

Я с раннего детства сталкивалась со смертью. И прекрасно помнила все случаи.

Мы отдыхали летом на море. Я барахталась на мелкоте. Мне было лет пять или шесть. На берег выходила бабушка. Ей было неудобно выходить из-за галечного дна – она шла, шатаясь, все время падала. Я тогда засмеялась – надо же, бабушка, а ходит как маленькая. Бабушка оступилась, упала в воду и ее тут же накрыло волной. Меня тоже накрыло, но я вынырнула и стала ждать следующую волну. Хотела сказать бабушке, что сейчас будет еще одна, пусть она упадет, тогда ей будет весело. Бабушка смогла подняться и снова упала, и ее опять накрыло волной. Я смеялась даже под водой. Я вообще любила находиться под водой – набирала воздуха побольше и ныряла. Мама знала, что я люблю нырять, и за меня не волновалась. Когда я услышала крики рядом с собой, то сильно удивилась – неужели это меня ищут? Так я здесь. Просто нырнула. Но искали не меня, а бабушку. Ее вытащили на берег и пытались сделать искусственное дыхание. Сбежались люди. Одна женщина, наверное, врач, давила на грудь бабушки. Та не дышала. Мама вытащила меня из воды, и мы сидели на берегу.

– Пойдем? – спросила я.

– Нет, потом, – ответила мама.

Я отчего-то знала, что уходить надо сейчас.

– Бабушка уже умерла, – спокойно сказала я.

– Нет, ее еще могут спасти. Сейчас врачи приедут.

Врачи приехали только через полчаса. Бабушку накрыли полотенцем. Когда ее несли к машине «Скорой помощи», мама вдруг решила, что нам тоже пора. Так что я хорошо разглядела мертвую бабушку и уже тогда поняла, что все умирают.

– Ее сейчас отвезут в больницу и там спасут, – сказала мне мама.

– Нет, не спасут, – ответила я.

Потом, когда я уже училась в школе, в нашем классе появился новенький мальчик. Он был очень красивым, не похожим на всех остальных мальчиков. И звали его удивительно – Томаш. Всех остальных звали Ванями, Федями, Сережами и Димами. А его – Томаш. Все девочки в него немедленно влюбились. Я помню, что у него были удивительные светлые волосы, почти белые. Не светлые, а именно белые. Как белая краска для рисования. Как мел. Волосы я хорошо запомнила. Ни у кого не было таких белых волнистых волос. А потом Томаш исчез. Учительница сказала, что он умер, но мы должны его помнить, потому что он останется в наших сердцах. Я не понимала, почему я должна была помнить Томаша, который проучился в нашем классе меньше года, но постаралась – вот до сих пор помню его имя и его удивительные волосы.

Случайные смерти я видела все время. Видела, как машина сбила женщину. Она перевернулась несколько раз в воздухе и упала. Я шла с мамой из магазина. Мама не заметила, что женщина попала под машину. И никто из прохожих не обратил внимания на аварию. Все шли по своим делам, смотрели под ноги. А я видела, но даже маме не сказала об этом.

Когда я возвращалась из школы, на женщину, которая шла передо мной, упал снег с крыши. Я не знаю, умерла она или нет. Мама сказала, что ее спасли, но я ей не поверила. Я видела, как женщина вдруг упала, а на ее лице лежал здоровенный кусок льда.

Я была всего в нескольких шагах от этой женщины, но отчего-то была уверена – на меня такой кусок льда точно не упадет. Я знала, что не могу утонуть, не попаду под машину и не сорвусь в шахту лифта. Мама же очень боялась такой случайной смерти. Несчастного случая. А я думала, что случаи не бывают несчастными. Значит, так надо. Мне не было жаль этих людей.

На похоронах же я не была ни разу. Мне не с чем было сравнивать. Я не знала, какими должны быть «правильные» похороны. Но когда хоронили Анатолия Петровича, чувствовала одно – так быть не должно. А если это так у всех, всегда, то лучше, чтобы от тебя вообще ничего не осталось – даже праха. Опять же я была уверена, что всех покойников сейчас сжигают и выдают родственникам красивую урну, больше похожую на вазу с прахом. А они потом развеивают прах, или хранят урну на тумбочке для красоты. Я даже не сомневалась – традиция зарывания покойника в землю ушла в далекое прошлое. И никто так больше не делает. Аня мне что-то говорила про отпевание, но я не очень ее поняла. С кем мне было поделиться своими мыслями? Позвонила Инна и сказала, что соболезнует.

– Почему? – не поняла я.

– Ну у тебя вроде как отчим умер…

– Муж моей мамы.

– Возьми с собой валокордин, нашатырный спирт, кофе в термосе. Воду, бумажные платки.

Я записывала по привычке и потом купила в аптеке все по списку.

– Сама позавтракай и накорми маму, – продолжала Инна, – это надолго.

– Хорошо, – ответила я.

– Если станет плохо, остановись и дыши. Глубокий вдох носом и короткие выдохи ртом.

– Почему мне станет плохо? – не поняла я.

– Хочешь, я с тобой съезжу? – предложила Инна.

– Зачем? – опять не поняла я.

Аня дала мне адрес кладбища. До этого она долго рассказывала мне про участок, про венки и еще про что-то.

– Нужны еще деньги, – сказала она, – я взяла семейное захоронение. Если бы я брала только на отца, было бы дешевле.

– Что значит семейное? – не поняла я.

– То, что ты сейчас платишь за свою маму. Там и ей места хватит, – Аня говорила резко.

– Мама тоже умирает?

Аня решила, что я издеваюсь. Она так и спросила:

– Ты издеваешься? Сейчас? В такой момент?

Я не понимала, чем этот момент отличается от всех остальных, но решила Аню не нервировать – может, у нее другое отношение к смерти. Может, она нормальная, в отличие от меня?

Я заехала за мамой и, как велела Инна, накормила ее плотным завтраком. Я вызвала такси, и мы доехали до этого кладбища. Оказалось, совсем близко, но я и не подозревала, что в нашем районе есть кладбище. Что стоит свернуть на незаметную дорогу, разбитую, в колдобинах, как наткнешься на совсем другую жизнь. Там, за кольцевой дорогой, стояли домики, будто дачные. Избушки за заборами, а рядом – кладбище. И церковь.

– Вас подождать? Возьмите телефон. Позвоните, я вас заберу, – сказал таксист.

Я искренне не понимала, с чего все вдруг стали такими предупредительными. Что такого? Ну, кладбище. Ну, умер человек.

Наверное, с точки зрения посторонних людей, мы с мамой были не в себе. Инна меня проинструктировала – взять черный или серый платок. Обязательно покрыть голову. Я так и сделала. Увидев себя в зеркале, рассмеялась – было очень смешно видеть себя в платке. Куртка у меня была одна – зеленая. Инна настоятельно советовала мне обуть удобную обувь, ну я и нацепила белые кроссовки. Очень удобные. Так что выглядела я, наверное, неправильно, но кому какое дело, кто как выглядит? Я собиралась поехать на работу после этого «мероприятия», как я его для себя называла, а там все привыкли к моему странному виду и никому он не мешал.

Мама же тоже оделась как обычно – джинсы, пальто. На голову – свою любимую шапку в бабочках. Бабочки были из стразов. Мама непременно хотела надеть шапку.

– Там наверняка холодно. Мне нужна шапка. Врачи говорят, что нужно в первую очередь утеплять голову и ноги. – Мама крутилась перед зеркалом.

– Хочешь, надень мой платок? – спросила я.

– Нет, ни в коем случае, ты же знаешь – мне категорически не идут платки, – ответила мама.

– Мам, на улице еще тепло. Вряд ли тебе понадобится шапка. – Я не стала говорить маме, что понятия не имела, идут ей платки или нет.

– Нет, я чувствую, что буду мерзнуть. Как я выгляжу? Оставить губы бледными? Или накрасить? Мне очень хочется накрасить губы, но вдруг это не принято?

– Если хочешь – накрась.

Да, наверное, она выглядела странно для вдовы – ярко-красные губы, шапка в бабочках, ничего черного.

Аня говорила, что сначала будет отпевание. Очень удобно – церковь рядом с кладбищем.

Мы приехали. Таксиста отпустили, хотя он медленно, очень медленно разворачивался. Мы остались на каком-то пятачке не пойми где. Церковь была, но стояла в лесах. Ни внутри, ни снаружи – никого. Одинокая палатка и рядом, притулившись, конура «Цветы».

– Может, мы ошиблись адресом? – спросила мама, оглядываясь по сторонам. Возможно, она ожидала увидеть гробы вдоль проселочной дороги, или еще что-то.

– Посиди, я пойду найду хоть одну живую душу, – сказала я.

– Это смешно звучит, я бы даже сказала, очень своевременно – найти на кладбище «живую душу», – хихикнула мама.

На задах полуцеркви, поскольку полной я ее назвать не могла – отсутствовала крыша, которую заменяли доски, я нашла машину. Грязный грузовик.

Водитель дремал, откинувшись на сиденье. Его, по всей видимости, помощник, справлял малую нужду, отойдя на пару шагов от машины.

– Простите, а вы не знаете? Тут вроде бы отпевание должно быть, – спросила я, постучавшись водителю в стекло, – а никого нет. Может, мы ошиблись адресом? Тут рядом есть кладбище?

– А ты кто? Родственница? – водитель был недоволен, что я его потревожила.

– Нет. Знакомая. Дальняя, – ответила я.

– Опаздывают родственнички. Уже полчаса здесь стоим.

– То есть… э… простите, гроб у вас?

– А где ему еще быть? Батюшка тоже еще не приехал.

– А вы не знаете, это надолго?

– Как заплатили, так и надолго.

– А потом?

– Потом загрузим и поедем. Не на руках же тащить. А вы за нами. Лучше пешком, там машину поставить некуда.

– Мы пешком.

– Вот и хорошо. По свежачку пройдетесь, проветритесь. Ты это, если родственников увидишь, скажи им, что мы здесь стоим. Или позвони им.

Я вернулась к маме, рассказав, что все стоят в пробках, даже батюшка.

– Разве батюшка может стоять в пробке? – удивилась мама.

– Но он ведь вроде тоже человек, а не Господь Бог.

– А разве можно опаздывать на похороны? – не переставала удивляться мама.

– Значит, можно.

Как велела мне Инна, я налила маме валокордина и дала запить водичкой из бутылки. Наверное, мама решила, что так тоже принято, вроде как традиция, так что не спорила.

Аня наконец приехала. С ней были Коля, незнакомая мне женщина и двое мужчин.

– Кто эта женщина? – спросила я маму.

– Не знаю, может, кто-то из давних знакомых.

– А мужчины?

– Понятия не имею.

Мама была обескуражена. Незнакомая женщина, с аккуратной черной повязкой на голове, во всем черном, держала в руках красивые розы. Мама тут же кинулась к будке с цветами.

– Нам тоже нужны цветы, – объявила она.

– Зачем? Мы же решили, что не надо. И Аня говорила, что будут венки.

– Нет, я тоже хочу держать в руках цветы.

Но роз в цветочной конуре не нашлось. В наличии имелись гвоздики – белые, красные и розовые. Совсем чахлые.

– Мам, давай возьмем белые, и все.

– Нет, мне нравятся розовые.

– Хорошо, давай возьмем розовые.

– Разве это уместно?

– Какая разница? Они все равно к вечеру сгниют.

– Разве они будут лежать на земле?

– Наверное, я не знаю.

Мама купила четыре розовые гвоздики и вроде бы немного успокоилась. Но я видела, как она ревниво поглядывает на розы женщины.

Потом мы еще минут двадцать ждали батюшку. Маме разонравились гвоздики. Она замерзла.

Когда наконец началось отпевание, маме стало плохо или она сделала вид, что ей плохо, и я ее вывела на улицу. Я почему-то была уверена, что ей просто надоело стоять со скорбным видом, изображая из себя безутешную вдову. Она уселась на перила и весело болтала ногами. Я, не сдержавшись, рассмеялась, вспомнив, как она все детство мне талдычила, чтобы я не болтала ногами, а «сидела нормально». Маме вообще не давали покоя мои ноги – то я шаркала, то сидела «враскоряку» на детском утреннике, то болтала ногами. Сейчас она весело сидела на церковных перилах, болтала ногами, пила кофе из термоса и курила. Тут уже я чуть не хлопнулась в обморок, потому что не знала, что мама курит.

– А когда нужно будет к гробу подойти? – светским тоном спросила меня она.

– Понятия не имею, – ответила я.

– Прощаться будете? Заходите сейчас. – Из церкви выскочила раздраженная Аня.

– Ну, как всегда – я только закурила, – мама с сожалением посмотрела на сигарету. – Это как на автобусной остановке – стоит закурить, как автобус немедленно придет.

К гробу нам подходить не пришлось – оказалось, попрощались без нас. Батюшка скороговоркой завершал процедуру отпевания.

– Ой, а как же теперь? – разволновалась мама.

– Что теперь? – не поняла я.

– Мне Эльвира сказала, что, если к гробу не прикоснешься, покойник к тебе по ночам будет приходить, – объявила мама.

Я решила, что она точно не в себе.

– Не думаю, что Анатолий Петрович будет к тебе приходить, – сказала я.

– Да, я тоже на это надеюсь… – мама говорила серьезно, – если он не помнил меня, может… дорогу тоже не вспомнит.

Я дала маме еще капель.

Мы пошли на кладбище. Незнакомая женщина шла позади нас. Мама все время оборачивалась. Она вообще не любила, когда кто-то шел за ее спиной. Меня все детство дергала, чтобы я непременно шла или рядом, или впереди, а не тащилась за ней.

– Даже интересно, кто она? – опять спросила мама. – Надо у Ани уточнить. Это ведь даже не вежливо – мы даже не поздоровались, не представлены друг другу. Пойдем быстрее, догоним. – И мы припустили вперед чуть ли не бегом. Аня шла перед гробом – несла фотографию. Коля нес венок.

– Спроси ты, а то мне неловко. – Мама продолжала изображать из себя светскую даму.

– Сейчас?

– Ну, давай дойдем уже, а там спросим.

Мы шкандыбали по грязи. Мои белые кроссовки стали черными.

– Кто это? – спросила я у Анны, когда нас выстроили вокруг могилы полукругом.

– Моя мама, – ответила она.

Я бочком, мелкими шажками, вернулась к маме.

– И кто это? – Мама сгорала от любопыт-ства.

– Его жена.

И тут она чуть голову не свернула.

– Ты ее разве никогда не видела? – удивилась я.

– Нет. Ни разу. Она молодая?

– Моложе тебя.

– Но ведь хуже выглядит?

– Какая разница?

– Большая. Мне кажется, я выгляжу ее ровесницей, а то и младше.

– Как скажешь.

– Интересно, это ее натуральные волосы или накладные локоны? Как ты думаешь?

– Мне все равно. Я думаю о том, как бы побыстрее отсюда уйти.

– Ну, это не должно длиться долго, как мне кажется.

Мама говорила так, будто мы находились в театре на достаточно утомительном спектакле и в силу воспитания не могли позволить себе уйти в антракте. Поэтому обсуждали, долго ли продлится второй акт.

Я шла и гадала – то ли моя мама точно сошла с ума, то ли всегда была с чудинкой. Неужели она не видела того, что видела я? И считала это нормальным? С нее станется.

Аня, конечно, постаралась. Когда я давала ей деньги, то думала, что она добавит свои. Но судя по тому, что я увидела, Аня решила не просто уложиться в смету, а еще и сэкономить. Мы находились практически на помойке. Когда-то здесь были то ли глиняные рудники, то ли свалка. И когда-то этот район еще не считался Москвой. Кладбище было старое, неухоженное, грязное и мерзкое. Канава. Если Аня хотела похоронить отца в канаве, то ей это удалось осуществить. Дорожек не было, все в глине и грязи. Вокруг – лес крестов и оградок. Каждая могила была обнесена черной оградой. Метр на метр. Кусок жилья после смерти. С соседями за стенкой. И кресты. Повсюду кресты. Я не увидела ни одного памятника или камня с надписью. Рабочие опускали гроб в могилу, проворно зарывали и складывали сверху венки из искусственных цветов. Венки они пытались сложить домиком, но те все время падали.

– Почему здесь? – спросила я у Анны.

– А что? Вон, березы стоят.

Я посмотрела на холм, на котором действительно стояли две березы.

– Мне кажется, что… тут ужасно, в общем.

– Ты меня еще благодарить должна. Тебе будет куда свою мать положить. Место уже куплено. Голова болеть не будет. Считай, что я тебе еще подарок сделала.

– Моя мама вряд ли на это согласится.

– Ей будет наплевать. А тебе – проще жить. Ты заплатила за свою мать. Я могла и не разоряться на семейное, ты бы и не узнала ничего. Так что пользуйся.

– А свою мать ты тоже здесь похоронишь?

– Не твое дело.

Я вернулась к маме, которая не знала, что ей нужно делать дальше. Коля с мужчинами и бывшей женой Анатолия Петровича сгрудились тесной группкой и разговаривали. Мама в одиночестве стояла поодаль и с некоторым изумлением смотрела на портрет своего мужа, который торчал из свежего холмика.

– Я его таким не знала, – призналась она, когда я подошла, – даже не видела этой фотографии. Будто другой человек. Ксения, а мы точно не ошиблись адресом кладбища? Никак не могу избавиться от мысли, что мы должны быть в другом месте. Разве это Толяша? Он ведь никогда не носил усов. А покойников в морге не путают, как младенцев в роддоме?

– А тебе не все ли равно?

Мама положила свои несчастные гвоздики на свежий холмик. Бывшая жена Анатолия Петровича деликатно подошла последней и возложила свои розы.

Нам удалось уехать, хотя Аня подошла и спросила, поедем ли мы на поминки.

– Сколько? – спросила я.

– Что – сколько?

– Сколько ты с меня возьмешь?

– Ну, еще ведь девять дней, потом сорок, так что считай сама.

– Мам, ты хочешь поехать на поминки? – спросила я маму.

– Я должна с ней сидеть за одним столом? Мне кажется, это дурной тон, ты не находишь?

– Если тебя только это беспокоит, то мы едем домой.

Я подошла к Ане и сказала, что больше не дам ни копейки – ни на девять, ни на сорок дней.

– Сука, – сказала мне Аня, – тебе это аукнется.

Мы приехали домой. Я немного посидела с мамой, но она была спокойна. Вела себя как обычно. Когда я уходила – она пила чай и щелкала пультом от телевизора.

Я уехала, хотя хотела остаться. Хотела побыть с ней, сказать, что никогда в жизни не похороню ее в канаве. Никогда она не будет лежать в глине под крестом, пусть даже с собственной оградкой. Но не сказала.

Елена

Аня все замечательно организовала. Отпевание прошло хорошо. Правда, я не выдержала. Это так долго, хотя и красиво. Все-таки есть удивительная красота в обрядах. Какое счастье – иметь такую заботливую дочь. Ксения все время была на взводе. Она даже не пыталась скрыть эмоций. Ей все не нравилось. Она так и осталась ребенком. Так и не выросла. Не научилась понимать и прощать. Я же видела, что все происходит так, как ей не по душе. Она и маленькая такая была. Помню, как я доставала билеты на елку. Заплатила сумасшедшие деньги. А ей не понравилось. Она выросла удивительно бесчувственной, точнее, с одним, ярко выраженным чувством недовольства. Ей все не нравилось. В церкви она стояла с таким лицом, что я вышла, зная, что она пойдет за мной. Нельзя же настолько не управлять собственными эмоциями. Она даже не понимала, каких трудов Ане стоило все организовать. Ксения совершенно не осознавала, сколько денег это стоит. Мне Эльвира говорила – рожать и умирать очень дорого. А Аня заплатила еще и за семейное захоронение. Она мне сказала, что так будет правильно. И меня это тронуло до глубины души. Даже в тот момент она подумала обо мне. Вот я умру – и что случится? Ксения наверняка меня забудет в морге. Оставит там. Ее мало волновали принятые в обществе правила, традиции. Даже собственный день рождения никогда не отмечала. Если я звала гостей – друзей с детьми, Ксения уходила в комнату и не выходила.

Она всегда была недовольным ребенком. Не помню, чтобы ей что-то понравилось. Я покупала ей нарядное платье, например, и другая девочка была бы в восторге, а Ксения кривилась. Банты она терпеть не могла и требовала обычные резинки – черные, из аптеки. Я ее и уговаривала, и убеждала, но она не давала заплести себе косы и уже тем более завязать бантики.

Даже не знаю, как пережила этот день. Ксения сильно нервничала, я это чувствовала. Конечно, совсем уж откровенно виду она не подавала, но я, как-никак – ее мать. Наверное, это моя вина, что дочь выросла такой нетерпимой. Она никогда не проявляла интереса к религии. И, конечно, вряд ли когда-нибудь бывала в церкви. Церковь, кстати, мне понравилась – ее ведь строили специально, на средства верующих. И батюшка хороший, молодой. Очень внимательный. Голос у него был красивый. Мне хотелось послушать, но Ксения сделала такое лицо, что я предпочла вывести ее на улицу. Боялась, что она может что-то сказать неуместное, задать странный вопрос. Я хотела только одного – чтобы Аня спокойно могла проститься с отцом.

Когда выяснилось, что та женщина – бывшая жена Толяши, я даже обрадовалась. Хорошо, что человека, кем бы он ни был, как бы он ни жил, в последний путь провожают близкие люди. Конечно, мне хотелось с ней поговорить, но Ксения тянула меня за руку. Она не понимала самых обычных, простых вещей – что нам уже нечего делить, что наш долг – проводить дорогого нам человека в последний путь. Ксения все время смотрела под ноги, когда шла – но накануне шел дождь, так что вполне естественно, что дороги были грязными. А чего Ксения ждала? Ковровой дорожки? Это ведь кладбище, в конце концов.

Аня несла портрет Толяши перед гробом. Коля нес венок. Мы должны были идти за гробом. Аня сделала мне знак, но что я могла поделать? Ксения застыла на месте. В результате мы тащились позади. Будто и не в процессии, а отдельно. А жена Толяши меня поразила своей деликатностью. Видимо, у Ани от матери чувство такта. Светлана держалась крайне сдержанно. Она предоставила мне право перед ней бросить землю в яму. И стояла чуть в отдалении. Она положила прекрасные розы, а Ксения купила чахлые гвоздики. Мне было неловко. Мне кажется, Светлана ждала, что я к ней подойду, и я бы сделала это с большой радостью, если бы не Ксения. Она тащила меня назад, домой. И, конечно, ни на какие поминки мы не поехали. Мне пришлось сделать нелегкий выбор между покойным мужем, соблюдением традиций и дочерью. Конечно, я выбрала дочь. Разве я могла поступить по-другому? Я надеялась, что смогу повидаться с Аней и Светланой на девять дней и на сорок. И не собиралась ставить в известность Ксению. Мне хотелось побыть там одной, не видеть лицо дочери. Ее же буквально выворачивало от недовольства. И с каким облегчением она уехала, довезя меня до квартиры. И что мне оставалось? Смотреть телевизор? Пить чай? Я бы предпочла сейчас быть там, где Аня устроила поминки. Говорить о Толяше, вспомнить его, узнать его, в конце концов. Мне хотелось услышать о нем добрые слова от его друзей, хотелось быть частью его семьи. Думаю, да уверена, что Аня все прекрасно организовала. Но разве объяснишь это Ксении?

Почему я ее вообще позвала на похороны? Мне думалось, что смерть человека, пусть даже не близкого, но хорошо знакомого, что-то откроет в ее душе. Заставит по-другому посмотреть на жизнь, на меня, в конце концов. Что она не останется такой равнодушной, какой была всегда. Все-таки сильные эмоции должны были на нее подействовать. Но ничего этого не случилось.

Я даже не могла поделиться с дочерью своей болью. Ведь Аня наверняка думала, что я являюсь вольной или невольной виновницей смерти ее отца. Она меня обвиняла, я это чувствовала. И на поминках я хотела объяснить ей, что любила ее отца. Он был мне дорог. Были моменты, особенно ночью, когда я чувствовала себя виноватой. Мне казалось, что я… да, приблизила его смерть. Невольно. Тогда я вообще не понимала, что делаю. Как же мне хотелось объяснить это Ане. И, конечно, Светлане. Я даже думала, что, если бы Толяша не ушел от нее, он бы прожил дольше. Она его хорошо знала, понимала, чувствовала. И заметила бы его… отклонения.

Откуда у меня была такая уверенность? Ведь я и предположить не могла, что человек, который младше меня, на много лет младше, может уйти раньше. Может заболеть и умереть вот так, неожиданно. Потом, я думала о том, что не заслуживала такого. Почему мне достались эти испытания? Я же была с ним в последние дни. Я каждый день видела, как он становится другим человеком. И он не был настолько мне близким, чтобы… чтобы я могла о нем достойно заботиться. Я не смогла себя пересилить. Не нашла в себе… желания. Кому я могла рассказать об этом? Признаться. Что не могла заставить себя его мыть, убирать за ним, стирать. Мне каждый день доставлял боль. Да, я мечтала о том, чтобы это скоро закончилось. Но я бы никогда, ни за что не смогла бы… то, что думает про меня Аня – это не так. Как же я хотела ей об этом сказать.

Я ждала звонка от Ани. Каждый день ждала. Но она так и не позвонила. Ни на девять дней, ни на сорок. Ксения тоже не звонила. Я осталась одна. Не знала, что и думать. А что думать? Я опять стала для Ани посторонней женщиной, с которой ее уже ничего не связывает. Наверное, они собирались семьей и поминали Толяшу. Это нормально. Я убеждала себя в том, что это нормально. Она не хочет поминать отца вместе со мной. У нее есть мать. И я принесла ее матери столько огорчения. Ксения пропала. Я ей позвонила и попросила приехать. Кажется, на сорок дней. Но у меня все сместилось. Я не знала, как правильно считать – от дней похорон или ото дня смерти. Не знала, как нужно устраивать поминки. Я ничего не знала. И, конечно, понимала, что не могу ждать от дочери слишком многого – приехать, побыть со мной. Я не знала, что положено, а что не положено делать. Эльвира сказала, что вещи покойного надо непременно отдать. Я собрала все в большой пакет и отдала ей. Она сказала, что отнесет их в церковь. Но каждый день я натыкалась на вещи – зимнюю куртку, которую убрала подальше в шкаф, носки, которые оказались в моем ящике. Толяша меня не отпускал. Все время о себе напоминал.

Светлана

– Ты когда придешь за мной? – спросил он, когда я уходила. Это было еще в больнице. Он подошел ко мне, сел на пол и обхватил мои колени руками. Я не могла пошевелиться.

– Завтра? Ты придешь завтра?

– Нет, завтра я не могу.

– А когда?

– Через неделю. Я приду через неделю.

– Завтра?

– Да, завтра.

Я заплакала. Толя был маленьким мальчиком, которого мама оставляет на пятидневку в детском саду. И он не знает, что такое через неделю. Он знает, что такое завтра.

– Я подойду к окну, ты мне помашешь? – спросил он.

– Помашешь. Конечно, помашу.

– Только повернись обязательно! Я тебе помашу! – Он стоял на коленях, обнимал меня. Я старалась не встречаться с ним взглядом. Не хотела, чтобы он видел, что я плачу.

Я вышла на улицу и обернулась. Но Толя уже про меня забыл. Не про меня, про маму, за которую он меня принял.

Аня спросила про его сестру. Я с ней была знакома. Ее звали Юлия. Она была старше, не помню точно, на сколько лет – может, на пять, шесть. Она была на нашей свадьбе – мрачная необщительная женщина, как мне тогда показалось. А потом Толя прервал с ней связь. Они и до этого не были особенно близки, хотя меня это удивляло – все-таки родные брат и сестра. Должна быть связь. Один-единственный раз она приезжала к нам, уже после переезда. Переночевала и уехала. Толя был на смене, мы впервые поговорили по душам, и я многое узнала о собственном муже. Удивилась? Нет. Все было очень на него похоже.

Юлия осталась жить в поселке, в родительском доме. После смерти матери дом переходил ей и Толе в равных долях. Юля вышла замуж и думала, что проживет с мужем долго и счастливо. Толя попросил ее переписать дом на него – он будет его сдавать или продавать. Обещал Юле половину дохода. Конечно, она подписала бумаги. Толя дом продал, но деньги сестре так и не отдал. Она не просила. С мужем она развелась, но они так и жили в одной квартире. Другого жилья не было ни у нее, ни у него.

Юля приезжала к нам уже больная. Ей нужно было пройти обследование в Москве. На все требовались деньги. Юля позвонила брату – напомнила про проданный дом и попросила… нет, не отдать ее половину, а просто помочь. Толя ей отказал. Сказал, что без толку лечиться. Деньги на ветер. Но она все равно приехала. Хотела с ним встретиться, поговорить лично. Но он взял смену. Я же ничего не могла поделать.

Юля умерла от опухоли мозга. С братом она больше никогда не разговаривала. Умирала она в Казахстане.

Когда у Толи обнаружился тот же диагноз, я не была удивлена. Юля сказала, что их мать тоже скончалась от рака, в том же возрасте. И была уверена, что это – наследственность. И что дети и внуки Толи должны об этом знать. Я тогда чуть ли не кричала на Юлю – при чем тут дети и внуки? Она была спокойна. Говорила мне, что я просто должна быть готова, если что. А потом, когда Толя ездил в Казахстан – получилось, что за несколько дней до смерти сестры, она его прокляла. Это уже он мне рассказывал. Пожелала ему умереть той же смертью.

Теперь я думаю, может, она его прокляла за тот дом, за то, что в помощи отказал? Люди говорят, что те, кто уже одной ногой покойник, – могут проклясть одним словом. Юля брата так и не простила, да и вряд ли Толя попросил у нее прощения. Он тогда еще сказал, что удачно получилось – два раза не надо летать. Вроде как и сестру в живых застал, и похороны организовал. Иногда я думаю, что права была Юлия, что прокляла его. Не было в Толе ни доброты, ни порядочности. Не заложено. Может, он и не виноват в этом. Есть ведь от природы добрые люди, а есть злые, и ничего с этим нельзя поделать. Есть бессребреники, которые сразу на помощь кидаются и последнюю копейку отдать готовы, а есть равнодушные. Разве они в этом виноваты?

Моя Аня в отца пошла. Ей было все равно, даже не совестно – она спокойно обирала дочь Елены. А та платила – значит, тоже в характере что-то было. Может, это как наследственность? Как генетические заболевания? Я не знаю, какая я. Мне иногда становилось очень жаль и Толю, и его Елену, и Ксению. А потом как подумаю – зачем их жалеть? И больше не жалко. Мне себя было жалко. Я вдруг проснулась утром и поняла, что не знаю, на что жить дальше. Работы у меня нет, образования нет. Пока Толя был жив – он мне денег подбрасывал, даже после развода, через Аню передавал. А сейчас? У Ани своих два рта, Коля с копейки на копейку перебивается. И что мне делать? Уборщицей в магазин идти? Мне-то как жить? На что? Аня говорила, что возьмет у Ксении деньги на поминки. Устраивать не будем и деньги сэкономим. На какое-то время хватит. Но Ксения вроде бы отказала.

А еще я гадала – каково это, умереть, не понимая, что ты давно умер. Жить в своих воспоминаниях, в прошлом. Разговаривать с давно умершими друзьями. И не осознавать, где ты находишься. Мне кажется, это счастье в каком-то смысле. Так что Толе, можно сказать, повезло. Ему так было лучше. Он бы не смог как Юлия – до последнего момента осознавать, что с тобой происходит, мучиться без надежды получить облегчение. Понимать, где ты, кто находится рядом. Знать, что тебе осталось совсем недолго. И самое страшное – желать смерти. Нет, не знаю…

Юля прекрасно все понимала. Ее опухоль не пощадила, добавив страданий от боли. Она все время жаловалась и глотала таблетки горстями. Говорила, что ей все больно. Говорить больно, сидеть больно, пить чай – тоже больно. Ее поглощала боль. Она хотела избавиться только от нее. Не от опухоли, от боли. Она хотела, чтобы ей прописали таблетки или уколы. Чтобы наконец боль отступила. Я помню, что врачи говорили – не может такого быть, чтобы настолько было больно. Терпимо, многие терпят. А Юлия криком кричала. Ей уже ничего не помогало. Она только стонала без остановки. Все последние дни прошли в бесконечном стоне. Так потом санитарки рассказывали. Они на нее даже кричали, ругались – мол, закрой рот хотя бы ненадолго. Не одна тут лежишь. Баба ведь, терпеть должна. Людей, которые рядом, пожалей. Им-то зачем твои крики дались.

Но даже когда Юлию кололи, она продолжала стонать и кричать. Она уже не чувствовала облегчения, не чувствовала, что укол уже сделан. Медсестра говорила, что Юлия просила, умоляла дать ей умереть. Но продолжала жить. Так длилось не день, не два, даже не месяц. Она уходила полгода. И полгода прожила в аду, в бесконечных муках.

У Толи все было по-другому. Опухоль забрала у него память, движение, чувства. Она забрала у него мозг, но избавила его от боли. Он не страдал так, как страдала Юлия. Но они оба умерли во сне, ближе к утру.

Я ведь винила себя в смерти Толи. И уже в церкви, перед его гробом, попросила у него за это прощения. Я боялась, что Елена что-то заподозрит. И узнает, что я была в тот вечер у него. Я бы не пошла на кладбище, но мне нужно было убедиться. Понять – знает она про меня или нет? Странная женщина. Будто с луны свалилась. Вела себя так, будто не на кладбище пришла, а в гости. Еще и спектакль устроила – то ей плохо, то вышла, то зашла. Гвоздики эти куцые. Могла бы хоть нормальные цветы купить. Деньги-то есть. Интеллигентная с виду, а вести себя не умеет. И дочку не научила.

Хоть бы спасибо сказала – Аня с Колей все организовали. Фотографию на портрет я подобрала. Специально выбрала ту, где Толя молодой. Я его таким знала и любила. А Елена его таким не знала. В конце концов – это я и Аня Толина семья, настоящая. Так что нам было решать, где его хоронить и как.

Аня хотела получше кладбище найти, но я ее отговорила. Какая разница? Земля везде одинаковая. На кресте решили не экономить – хороший крест заказали. Большой, деревянный. И три венка, чтобы они горочкой стояли. Аня даже надписи заказала – от детей, от семьи. Все как положено сделали. Пусть Толя поблагодарит, что не новая жена его хоронила. Она бы такое придумала, что страшно представить.

Когда я искала фотографию, разбирала фотоальбом. Как мы жили? Мне казалось, что плохо. А сейчас думаю – хорошо, не хуже многих. И вместе бы доживали, внуков воспитывали, если бы Толе шлея под хвост не попала. Меня предупреждали – у всех мужиков такой момент наступает. Только сиди и жди, когда шарахнет. Они все чудить начинают. Спокойная жизнь им надоедает, годы идут, живот растет, вот они и кидаются на баб, как в последний раз.

Когда Толя попросил у меня развод, я уже ничего не ждала. Столько лет терпела. Я его даже не ревновала. Все давно отболело, все слезы выплакала. Хотела только покоя. Вот тоже странно. Я ведь была еще молодая, а рассуждала, как старуха какая-то – дожить, дотерпеть. Мне и в голову не приходило, что я тоже могу еще раз выйти замуж, да хоть любовника себе завести. Почему я не думала? Да и жила как старуха – телевизор, внуки, банки накрутить на зиму. Какие у меня развлечения были? Я никуда не ходила. Толя на мой день рождения водил меня в кафе. Ну, на Аниной свадьбе погуляли. Из всех развлечений – утюг, стиралка да плита.

Я была уверена – у Толи появилась девка молодая, которая непременно замуж хотела. Или залетела. Но эта… Елена… оказалась старше. Лет на десять. А по виду – на все двадцать. Что он в ней нашел? Я не понимала. Думала, перебесится да вернется, но ему непременно нужно было развестись официально. Тогда я поняла, что это разрывает душу и вымораживает все изнутри.

Была у него одна краля, все было очень серьезно. Толя говорил, что любовь. По нему и было видно – бесноватый стал. Я предлагала ему уйти, умоляла уйти, но он как заладил – нет, ему другой семьи не надо. Я его уже чуть не пинками к этой крале выгоняла, но он ни в какую. Возвращался. Обещал, что в последний раз. Да и до этого так же было с его загулами – я его выгоняла или сама уезжала, а он за мной приползал.

Но когда он попросил развод, я даже предположить не могла, что меня это так подкосит. Я не могла ни есть, ни пить. Только спала целыми днями и плакала. Даже Аня меня не понимала – с чего вдруг я так убиваюсь. Ведь сама хотела, чтобы муж оставил меня, наконец, в покое. Но это другое. Это он меня бросал. И не просто так, по взаимному согласию, а ради другой женщины. Когда тебя бросают – это не боль, это когда дышать не можешь от унижения. Непроходящая тошнота. Рвет от одной мысли об этом, а мысли все время. И рвет уже желчью, потому что нечем.

Любовь – это не бабочки в животе. Это – покой. Просто покой. А новость о разводе, о том, что тебя бросают, – это когда внутренности выворачивает. И спазмы, как от отравления. Скручивает желудок и не дает продохнуть. Может, у кого-то болит сердце или душа, у меня все время болел желудок. Я похудела так, что на ногах не могла держаться от слабости. Я хотела заесть свое горе, но организм отторгал даже воду. Меня рвало беспрерывно. Я выпивала таблетку и тут же бежала в туалет – не могла даже вылечиться. В доме пахло блевотиной – меня знобило, и я не могла заставить себя открыть форточку и проветрить квартиру.

Тогда я даже думала – пусть гуляет, изменяет, только вернется домой. Все за это отдам. Но он не собирался возвращаться. Он начал жить в другом месте, с другой женщиной. Засыпать с ней, просыпаться, ездить отдыхать, ходить в магазин за продуктами. И ему нельзя позвонить в любой момент, потому что… нас уже ничего не связывало. Дочь взрослая. Квартиру он мне оставил. Деньги передавал. Я не могла ему позвонить и спросить, где он, когда вернется. Потому что знала и где он, и то, что не вернется.

Когда Аня стала общаться с этой женщиной, меня будто раскаленным железным прутом внутри проткнули. Сначала я решила, что и дочь меня предала. Она мне звонила, но я не брала трубку. Мне звонил Коля и говорил, что все не так, как я думаю. А что я должна была думать? У меня была жизнь, и вдруг ее не стало. Закончилась. Как же я себя ругала тогда за то, что не получила образования, не работала, не заводила любовников, не имела даже хобби, которое могло меня отвлечь. Почему я жила так, как жила? Я тогда поняла, что надо было рожать детей – больше, троих, четверых, пятерых. Тогда бы я никогда не осталась одна. Но Толя больше не хотел детей, и я не настаивала. Почему? Почему я не рожала, а делала аборты? Зачем я это делала? Ведь это были мои дети! И если бы у нас были маленькие дети или хотя бы школьники, Толя бы ни за что меня не оставил. Не посмел бы. А если бы и оставил, я бы знала, как его вернуть. Подговорила бы детей звонить ему, просить, чтобы папа приехал. Я имела бы полное право звонить ему сама – если бы дети заболели, если бы нужно было сходить на родительское собрание. А ведь я могла бы родить. Не то что его новая жена. Это было унизительно, страшно, нестерпимо. Получается, что я была даже хуже, чем его новая старая жена, которая не могла ему даже родить.

Но потом я стала понимать дочь – отец ей давал деньги, она его очень любила. И как она могла выбирать между нами? Для того чтобы видеться с отцом, она вынуждена была общаться с его новой женой. У Ани всегда все складывалось просто. Она умела подстраиваться под обстоятельства. Она умела выживать, и за это ее качество я тоже себя корила. Она не должна была стать такой. Вырасти настолько циничной. Ведь у нее тоже были дети. Неужели она бы позволила им общаться с новой женой Коли? Да она бы ближе чем на сто метров ни Колю, ни его жену к своим детям не подпустила. Дай бог, чтобы Ане не пришлось это пережить. Дай бог, чтобы Коля не поставил ее перед таким выбором.

Но понимал ли Толя, что делает? Ладно я, но как он мог так поступить с Аней? Я тогда думала: а если бы я вышла замуж и у мужа были бы дети от предыдущего брака, я бы с ними стала общаться? Нет. Зачем? Они мне никто. Это его прошлая жизнь, которая ко мне не имеет никакого отношения. Никогда не понимала семьи, где все друг с другом дружат – дети, бывшие жены, мужья, новые жены с бывшими. Для меня такие отношения всегда были противными, мерзкими, противоестественными. С чего вдруг я должна дружить с бабой, которая теперь спит с моим бывшим мужем? Или спала раньше? Почему я должна кормить борщом каких-то чужих детей?

Прожила ли я счастливо свою жизнь? Нет. Толя был плохим мужем и плохим отцом. Он был плохим человеком. Ничего хорошего после себя не оставил. Разве что дочь, которую не хотел. Аня оказалась хорошей дочерью. Я ее даже ревновала в тот момент к отцу. Она ездила в больницу, звонила мне и задавала вопросы. Говорила, что это Елена спрашивает и ее замучила. Но мне вдруг показалось, что Аня спрашивает для себя. Она рассказывала про отца, хотя я делала вид, что мне все равно. Слава богу, Аня многого не помнила. Как он поднимал на меня руку по малейшему поводу. Говорил, что я плохая хозяйка, что ему стыдно привести в дом друзей. Что я не умею готовить. Сколько раз я брала маленькую Аню и уходила? То у подруг ночевала, то еще где. Несколько раз уезжала домой. С одним чемоданом. Но он меня всегда возвращал. Приезжал, валялся в ногах, обещал, что больше руку на меня не поднимет. И я ему верила. Через пару спокойных месяцев он опять становился злым. Он мог меня ударить за плохо заваренный чай. За мясо, которое получилось сухим. За расческу, случайно оставленную на раковине – его раздражали расчески с намотанными волосами. Я рано поседела и рано начала терять волосы. Иногда вставала утром, а на подушке – мои волосы. Толя мог швырнуть расческу мне в лицо.

Я вот думала – а новую жену он тоже бьет? И она терпит? Сколько лет я терпела? Думала, у всех так. Оказалось, не у всех. Анюта, маленькой, часто плакала. Его раздражал детский плач. Он мог шлепнуть дочку по попе, отчего она заходилась еще больше. Слава богу, Аня этого не помнит. Она, с одной стороны, тянулась к отцу, что было естественно – он мог принести ей огромную куклу, мягкую игрушку. Он ее баловал. Анюта быстро забывала, что папа накануне ее отшлепал, и становилась ласковой. За подарки она была готова простить отцу все. Она оказалась умнее меня и росла подлизой. Я злилась и говорила, что надо было назвать ее Лизой, чтобы все ее дразнили «подлизой». Она умела ластиться к отцу. Я так не могла, не хотела себя даже заставлять. Наверное, я была глупой.

Аня мне рассказала, что отец перестал мыться. Елена ничего не может поделать. Он ей не доверяет. Елена хотела его побрить, но он начал драться. Не подпускает к себе. И уже неделю не моется. В комнате ужасный запах. Елена плачет, не понимая, что вдруг случилось. Толя пошел в ванную, сам попросился и вдруг начал кричать. Елена прибежала, воду выключила. Но Толя продолжал кричать. Она хотела его вытащить, но он не давался. Так до утра и проспал в ванной. Она кое-как уговорила его вылезти.

Аня сказала, что Елена в ужасе – Толя теперь даже в ванную боится заходить. А как слышит звук воды, начинает кричать. Она даже чайник не может набрать – Толя сразу крик поднимает. Елена позвонила Ане, а Аня позвонила мне. Почему вдруг отец себя так ведет?

– Он всегда воды боялся, – сказала я.

Аня не поверила. Она не замечала, что отец на море никогда не плавает, только загорает. А у Толи была паническая водобоязнь. Подростком он чуть не утонул. Даже не в море и не в реке, а в сточной канаве. По пьяни, конечно же. Упал, нахлебался, но успели вытащить. Потом, уже в студенческие годы, они с друзьями ходили в поход – с палаткой, на лодке по реке. Был сильный ветер. Лодку перевернуло. Ребята быстро выбрались – берег рядом, а Толя долго барахтался. Над ним все смеялись. С теми друзьями он перестал общаться и страх утонуть с ним остался навсегда. Он не плавал в бассейне, не любил воду вообще. Баню любил. Раз в неделю ходил в баню. Брился электрической бритвой. А душ вообще не понимал. Как не понимал – зачем мыться утром и вечером.

Он не был в этом виноват. Мы жили в деревне, где не то что горячей воды не было, за холодной надо было ходить на колодец. Баня была – раз в неделю. В субботу – женский день, в воскресенье – мужской. Я привыкла обтираться полотенцем – мочила и обтиралась. Меня это успокаивало. Да, я могла принять душ, но мне было привычнее полотенцем. Это не вытравишь, не изживешь, не сотрешь. Как я могла объяснить это Ане и Елене? Толя никогда не мыл руки перед едой – наливал водку на ладони и растирал. Он верил в водку, а мыло считал не мужским средством – для баб и детей.

Наверное, болезнь вернула его детский страх. И он испугался, что утонет в ванной. Я сказала Ане, что не знаю, откуда у отца такой страх. Не понимаю, что на меня тогда нашло – но захотелось соврать. Я не хотела помогать Елене. Кто она мне? Почему я должна облегчать ей жизнь? С чего она решила, что мы вроде как семья? Из-за того, что мой муж ушел к ней? Она мне не семья.

Какое счастье, что не было поминок. Я бы не выдержала сидеть с Еленой и ее дочерью за одним столом. Я поехала домой, Аня с Колей к детям. Так что, извини, Толя, некому тебя было вспомнить и выпить за упокой твоей души. Ну, может, мужики и выпили.

Аня просила всем сообщить про похороны. Говорила, что хоть кто-то должен прийти. Ну, наш сосед приехал в расчете на дармовую выпивку. И знакомый из гаража. Так, больше случайный. Я же говорю – Толя был никчемный человек. Ни друзей не нажил, никого. При жизни приятелей, знакомых – не счесть, а когда умер – некому и проводить оказалось. И никто не сожалел о его уходе. Я уж точно. Даже если я была виновата в его смерти, то бог меня простит. За столько лет он убивал меня много раз – своим враньем, изменами, предательствами. Так что я с ним, можно сказать, рассчиталась. Лучше бы было его кремировать, конечно. На его могилу я не собиралась ездить. И цветы там сажать тоже не собиралась. Аня говорила, что через год надо поставить крест постоянный, земли подсыпать, если цветы соберемся сажать. Я кивала. Но ни одного куцего цветочка я не собиралась сажать на могиле мужа. И больше на это ужасное, помойное кладбище ехать не хотела.

Все вещи Толи я выбросила на помойку. Сразу же. Он ведь часть оставил – старые куртки, ботинки. Постельное белье, на котором мы с ним спали, я тоже выбросила. Все совместные фотографии сожгла еще после развода. Так что ни следа его не осталось. Решила, что на следующий год сделаю ремонт. На кладбище я уговаривала себя желать ему покоиться с миром. Но мне хотелось, чтобы он мучился в аду, как всю жизнь мучилась я. Пусть и в загробной жизни проживет еще одну никчемную жизнь.

Елена

Мне стало страшно. Права была Эльвира – надо было руку на гроб положить. Толяша приходил ко мне каждый день. Я спала и просыпалась оттого, что кто-то гремит посудой на кухне. Толяша никогда не мог тихо размешивать сахар в чашке – всегда стучал. И я слышала этот стук. Каждое утро просыпалась оттого, что он размешивал сахар в чашке. Я была раздражена – ну сколько можно говорить! Выходила на кухню и застывала – никого не было. Но я явственно слышала стук ложки о чашку.

Как-то утром я пошла в ванную и не смогла открыть дверь. Мне показалось, что в ванной льется вода. И чуть в обморок от страха не упала. Я вернулась в комнату, отлежалась и снова пошла в ванную – все было тихо, дверь открыта. Я позвонила Ксении, потому что такого дикого страха не испытывала никогда.

– Сходи к врачу. Попей успокоительных, – сказала она.

А чего я от нее ждала? Что она будет выслушивать мои рассказы про то, как я заметила грязную тарелку в раковине, хотя перемыла всю посуду? Как пришла домой из магазина, а дома работал телевизор? Или как все время слышу голос Толяши – он меня зовет. Он всегда так делал. Я мыла посуду на кухне, а он мне кричал из комнаты. Я сто раз ему говорила, что нельзя кричать на весь дом, но он все равно кричал. А вчера был и вовсе чудовищный случай.

Я неожиданно задремала днем. Ночью плохо спала, все прислушивалась к звукам. И проснулась оттого, что в дверь звонили. Держали палец на звонке. Я открыла дверь и кого я увидела на пороге? Участкового! Никогда в жизни не сталкивалась с полицией! Участковый сказал, что на меня пожаловались соседи. Они его и вызвали. Мол, у меня слишком громко работает телевизор. Я вообще не включала телевизор. Я не смотрю его! О чем и сообщила полицейскому.

– Он у вас и сейчас работает, – сказал он мне. – И действительно, очень громко. Или сделайте потише, или выключите.

И только тут я услышала этот дурацкий телевизор. Он работал! Звук был включен на полную громкость.

– Это не я, у меня муж умер. Мне кажется, это он включил телевизор.

Участковый посмотрел на меня с жалостью.

– Может, вам к врачу сходить?

– Да, мне дочь тоже об этом говорит. Вы думаете, я с ума сошла? Но я правда не включала телевизор. Я спала. Зачем мне включать телевизор, если я собиралась спать?

– Не волнуйтесь. С соседями я поговорю. Попрошу войти в ваше положение. Но вы больше не включайте телевизор так громко.

– Да не включала я его! – закричала я.

После этого у меня началась настоящая паранойя. Я по сто раз проверяла – выключила ли я чайник, утюг, телевизор и плиту. Я стала оставлять дверь в ванную открытой определенным образом. Тапочки ставила так, чтобы заметить – сдвигал ли их кто-то или нет. Я застилала постель и оставляла уголок покрывала загнутым. Но ничего не менялось. Я продолжала слышать звуки. Я позвонила дочери, чтобы рассказать про телевизор. Она мне посоветовала заняться делом.

– Каким? – удивилась я.

– Вышивай бисером.

Я на нее обиделась. Она мне не верила. Считала, что я выдумываю. И стала еще более раздражительной. Она приезжала ко мне, и я знаю, что ее вывело из себя. У меня так и не поднялась рука убрать фотографии Толяши. Я оставила все так, как было. В коридоре стояли тапочки. В ванной – его зубная щетка и бритва. Мне так было привычнее. И я думала, что нельзя так быстро избавляться от его вещей. Должно же пройти время. Ну, хотя бы сорок дней. Да, часть вещей я отдала Эльвире, но не все. Я звонила несколько раз Ане, но она не брала трубку. Она ведь так и не дала мне возможности объясниться – я не могла, не решилась бы… Аня винила меня в смерти своего отца, это я точно знала.

Я сходила с ума. Толяша приходил ко мне по ночам. Один раз мне показалось, что он стоит у меня за спиной. Я точно знала, что за спиной у меня торшер. Но боялась повернуться. Я чувствовала запах Толяши. Я повернулась и увидела его лицо. Он склонился, будто хотел заглянуть в книгу, которую я читала. Лицо я видела очень четко. Сколько я так просидела в кресле? Не помню. Каким-то чудом заставила себя встать и передвинуть этот торшер. Но мне все равно было страшно. Я отнесла торшер в другую комнату, но уже не могла под ним сидеть, даже включать не могла. Утром я решила вынести его на мусорку. Столкнулась с Эльвирой, которой вещи Толяши отдала. Начала рассказывать про свои видения. А с кем еще мне было поделиться? Сначала мы стояли на лестнице, потом спустились вниз, на лавочку. Эльвира рассказывала мне, как правильно надо ставить свечки в церкви за покойного. Я слушала и кивала.

– Надо обязательно в церковь, иначе хуже будет, – говорила Эльвира. – Вот Петрович с третьего этажа умер, а не уходил. К жене приходил и за собой звал.

– И что?

– Забрал, – выдохнула соседка, – через четыре месяца забрал. Не смог без нее там.

– Как это забрал? Она умерла? – переспросила я.

– Конечно умерла.

И именно Эльвире я призналась в том, что Толяша тоже меня зовет. Это было пострашнее торшера. Но даже Ксении я бы про это не рассказала. Ни за что.

– Он всегда меня держал за руку. За левую. Мы сидели, обедали, а он брал меня за руку, будто боялся, что я уйду. Когда по улице шли рядом, он тоже слева от меня шел и за руку держал. Не под руку, а за руку. Сейчас мне снится, что он приходит, берет меня за левую руку и тянет за собой, – призналась я. – Что это значит?

Как ни странно, Эльвира не сочла меня сума-сшедшей, а потребовала подробностей – как часто я вижу этот сон, куда ему удается меня довести. И всегда ли за левую? Я кивала.

– Понимаешь, я знала, что это сон, понимала, что сплю, но не могла проснуться.

– Когда он пришел в первый раз?

– На девятый день, кажется.

– Он еще придет, – объявила Эльвира, – обычно на сороковой день приходят. И забирают. Только человек не понимает, что его уже забрали. Живет, а его уже нет. Он уже там, на том свете.

– И что делать?

– Свечки ставить надо. Службу заказать.

– Не знаю. Я же не верю.

– Начнешь ходить, поверишь. Расскажи, что еще он делает?

Соседка говорила о моем покойном муже, словно говорила о ребенке – как он ел, какой скандал закатил в садике. Будто Толяша был живым. Только ведет себя странно. А меня просто прорвало.

– Дверь шкафа скрипит. Мне кажется, он ее открывает и что-то ищет.

– А раньше искал? – деловито уточнила со-седка.

– Искал. Когда уже болел. Он этот шкаф сломал. Один раз я его там нашла, он хотел выйти и думал, что за задней стенкой – дверь.

– Посмотри в шкафу. Там осталась вещь, которая ему дорога. Вот он и возвращается.

– Так он ко мне возвращается или за вещью приходит?

– Не знаю. По-разному бывает. Может, он думает, что ты эту вещь найдешь и не хочет этого. Думает, что если тебя с собой заберет, то вещь другой человек найдет. Он к кому-нибудь еще приходит?

– Я не знаю.

– Надо узнать. Если он приходит к дочери или еще к кому, то может им указать, где искать надо.

– А мне что делать?

– Найди то, что он оставил. Сходи в церковь. Квартиру тоже лучше освятить.

Я сходила в церковь и поставила свечку. Но Толяша все равно приходил. После таких ночей я уходила утром из квартиры и до вечера бродила где придется. Ходила по магазинам, ничего не покупая. Гуляла в парке. Мне было все равно – лишь бы не находиться в квартире. Мне нужны были рядом люди.

Я все время мысленно возвращалась назад. Прокручивала каждый день. Когда все началось? В какой момент? Можно ли было предотвратить? Я думала, что сделала ошибку, выйдя замуж за Толяшу. И хотела с ним развестись. А теперь понимаю, что это уже была болезнь. Каждый день. Когда я заметила? Когда должна была заметить?

Возможно, в тот день, когда я попросила его сходить в магазин и купить яблок. Толяша принес килограмм лука. Я тогда не обратила внимания – лук был тоже нужен.

– Это же лук, а не яблоки, – пошутила я.

– Он же круглый, – ответил Толяша.

Сейчас я понимаю, что он перестал различать предметы. Для него было или круглое, или длинное. Кабачок он путал с огурцом, помидоры с редиской. Я писала ему список, но он все равно возвращался не с теми продуктами. Я злилась. Мне казалось, что он делает это специально – покупает то, что сам хочет.

Когда-то меня очень трогало одно его качество, которое казалось таким… нежным, что ли. Толя всегда чистил овощи и фрукты и нарезал кусочками. Он делала это не только для себя, но и для меня. В этой его привычке для меня было все – вся его любовь, забота, сила.

Толя тщательно чистил яблоко, вынимал семечки и нарезал дольками. Огурец он тоже чистил так, чтобы не оставалось зеленых прогалин шкурки. Он чистил для меня мандарины, апельсины. И я сидела и была в тот момент счастлива – есть, нашелся мужчина, который чистит для меня фрукты. Он приносит их мне на тарелке. Разве это не счастье? Разве не высшее проявление заботы?

Многое меня удивляло. Как-то я порезала помидоры на дольки и поставила перед Толей. Он брал дольку, выкладывал на тарелку и тщательно вырезал основание стебля. Помидоры были мелкими и точка – тоже, почти невидимой. Но Толя вырезал точку на каждой дольке. Мне показалось это забавным, и я даже засмеялась. Но Толя шутки не понял и обиделся на мой смех.

Он чистил груши и персики.

– Зачем? – удивлялась я, а он не понимал моего вопроса.

Но мне нравились его движения, когда он что-то чистит. Нравилось, как он все выкладывает маленькими аккуратными, одна к одной, дольками на тарелке. При этом он мог есть котлету ложкой или нанизывать отбивную на вилку и отгрызать кусок. С ним было сложно сидеть за столом. Иногда мне становилось даже неприятно. Но как только он начинал очищать для меня мандарин, снимая все прожилки, оставляя аккуратную дольку, я прощала ему его невежество.

Мне казалось, что он становится черствым и равнодушным. Ему звонили с работы, он слушал, но ничего не отвечал – бросал трубку. Они перезванивали, и я объясняла, что муж плохо себя, наверное, чувствует. Видимо, давление, перемена погоды. Извинялась. Он вдруг, как ни в чем не бывало, забирал у меня телефонную трубку и… говорил как прежде.

Сейчас я знаю – мне врач объяснил. Опухоль тогда уже была, она росла и давила. В какую сторону опухоль могла разрастись – никто не мог сказать. Толяша вдруг забывал, как нужно говорить. Он все понимал, но не мог произнести самые обычные слова. Потом вдруг что-то в голове щелкало, и он уже мог управлять своей речью. Если бы об этом я знала тогда. Но я не знала, никто мне не объяснил, да я и не понимала, что Толяша уже болен. И уже неизлечимо.

Да, этого я никому не говорила. И ради ответа на этот вопрос пошла в церковь. Нужно ли было делать операцию? Помогла бы она Толяше? Аня настаивала – говорила, что даже если операция продлит его жизнь на несколько месяцев, то нужно пробовать. Врачи рисковать не хотели. Советовали оперировать за границей. Я не хотела мучить Толяшу. И как жена, отказалась. Наверное, Аня мне и этого простить не может. Я была готова давать Толяше любые лекарства, поддерживать его всеми силами, но не верила в операцию.

Сегодня я была уверена, что поступила правильно, но уже на следующий день сомневалась. И так – день за днем. Получалось, что на мне лежала ответственность. И получалось, что я отказалась продлевать Толяше жизнь, дать ему хоть призрачный, но шанс.

И, конечно, на это не было денег. С чего-то Аня решила, что у меня есть накопления. Но это было не так. Кто стал бы платить за операцию? Аня не могла. Я должна была продать квартиру? Аня считала, что должна, ради мужа. Обещала помочь с риелтором. Сделать все быстро. А где мне жить? Купить комнату? Но почему я должна была так рисковать? Аня считала, что должна – ради мужа, ради его здоровья. Но а как же мое здоровье? Моя дальнейшая жизнь? Я-то еще была жива и умирать не собиралась! Аня говорила, что я должна попросить у Ксении. Но я же знала, что она не даст. Даже слушать не будет.

Аня как-то очень зло прошептала, но я ее услышала.

– Когда вам нужно будет, тоже никто не придет на помощь.

Но я и не ждала ни от кого помощи. Я и без нее прекрасно знала, что буду умирать одна. Буду ли я цепляться за жизнь? Не знаю, наверное, нет. Хотела бы я, чтобы моя дочь пережила то, что пережила я – точно нет.

Аня стала меня раздражать в последние дни. Даже месяцы. Она без конца придумывала какие-то новые способы лечения. То говорила, что нужно показать отца травникам, то говорила, что его надо отвезти в святые места, то еще какие-то глупости. Я отдавала себе отчет – она желает отцу выздоровления и никак не могла принять – он уже не поправится. Чуда не случится. Но Аня снова и снова твердила мне про волшебные средства, про экспериментальные таблетки. Я едва сдерживалась, чтобы на нее не накричать.

Толяша умирал. И я хотела только одного – чтобы он уже умер. Освободил и себя, и меня, наконец, от страданий. От этой жизни, которая стала невыносима.

Я многое стала вспоминать после его смерти. То, на что не обращала внимания. Почему он все время рылся в шкафу? Вытряхивал вещи, что-то искал. Когда я рассказала об этом Ане, она тоже рылась в моем шкафу – думала, что я не вижу. Что они искали? Неужели Толяша спрятал в шкафу деньги? Да я сто раз этот шкаф проверила. Ничего не было.

Уже после его смерти я думала, что вообще не должна была выходить за него замуж. Мы встречались месяц-два от силы, а потом расписались. Почему я на это пошла? Неужели настолько чувствовала себя одинокой? Конечно, это было ошибкой. Я не любила его настолько сильно, чтобы нести эту любовь до конца. Я не смогла, не выдержала. Я сделала для него больше, чем должна была.

Когда он начал ругаться матом – это было еще не в самый последний месяц, много раньше, я по-настоящему испугалась. Толяша стал совсем чужим. Его будто подменили. Он стал агрессивным, матерился так, будто нормальных слов вообще не знал. Он разговаривал матом, и мне становилось дурно. Он все время просил выпить. Кричал на меня, оскорблял. Требовал, чтобы я принесла ему водку или коньяк. Ему было нельзя, категорически, но я приносила. Выпив, он затихал хотя бы на несколько часов. Потом я уже сообразила – давала ему успокоительные капли. Он отказывался их пить, бросал чашку на пол. Тогда я стала наливать в рюмку – из рюмки он соглашался выпить. И вдруг я как-то спросила – портвейн будешь? Он согласился. И эти капли стали называться портвейном. Я наливала тройную дозу – пустырник, валерьянка, добавляла валокордин, боярышник. Он выпивал залпом и тут же успокаивался. Он все время требовал «портвейн». В больнице думали, что он бывший алкоголик.

Врачу я призналась – даю ему капли.

– Слишком много, – сказал врач.

– Я не могу слушать его мат. Понимаете? Он матерится.

– Так бывает.

– Что бывает? Все больные забывают нормальные слова? Вы бы слышали, как он меня называет!

– Проявления могут быть разными.

– Я не знаю, что у него в голове.

– Никто не знает. Может, портвейн он пил в молодости.

– Только меня в его молодости не было. И я не привыкла к матерной речи. Понимаете? Я просто не хочу, чтобы при мне матерились!

– Остается только терпеть.

– А для терпения у вас есть таблетки? У вас есть какая-нибудь помощь не больным, а близким? Почему никто не думает о близких? Мне, слышите, уже мне нужны таблетки!

– Ну, на Западе есть специальные службы…

– Еще посоветуйте мне сходить в церковь! Это все, что вы можете предложить? Ему уже нельзя помочь, а мне еще можно! Об этом кто-нибудь думает?

Я не должна была кричать на врача. Я ни на кого не должна была кричать.

Ксения

Это все закончилось. Физически. Анатолия Петровича похоронили. Мама сказала, что не хочет отмечать ни девять дней, ни сорок, ни год.

– Если ты захочешь поехать на кладбище, я тебя отвезу, – сказала я.

– Не захочу, – закричала мама, – почему я должна захотеть? Вы все как сговорились! Эльвира, Анна – все говорят, что я должна ездить на кладбище, что должна за могилой ухаживать. Где это написано? Что именно я должна? Теперь ты. Почему все мне говорят, что я должна делать и что должна чувствовать? А если я не хочу? Не могу, понимаешь? Моей ноги там не будет!

– Хорошо, успокойся.

– Я не могу успокоиться! Не могу!

Для мамы ничего не закончилось. Она продолжала жить с Анатолием Петровичем, проживать заново каждый день с ним. Она мне звонила и рассказывала о том, что вспомнила, что могло считаться первым признаком болезни. Она все еще была с ним.

Чего я ждала? Что мама предложит мне вернуться домой и жить так, как раньше, – до появления в нашем доме Анатолия Петровича. Но она не предложила. Сама я не могла ей об этом сказать. Мне хотелось услышать эти слова от нее. Я хотела, чтобы она попросила меня вернуться. Но она не просила. Я приезжала чаще, чем раньше. Иногда даже оставалась на ночь. Но мама тяготилась моим присутствием – я это чувствовала. И уезжала. Анатолий Петрович даже после своей смерти стоял между нами. У мамы начиналась депрессия. Она снова и снова перемалывала, пересказывала, переживала. Я терпела. Мама чувствовала себя виноватой. Нет, конечно, она бы никогда в этом не призналась, но я хорошо знала свою мать. Эти мысли не давали ей покоя, не давали ей спокойно жить дальше.

Я не знала, что с этим делать. Если бы я сказала ей правду, она бы не поверила. Мама никогда не воспринимала меня всерьез, не держала за нормального человека. Если бы я ей рассказала правду, она бы решила, что я сошла с ума окончательно.

Все были виноваты в смерти Анатолия Петровича. Я знала, видела, как в тот, его последний вечер приехала сначала Анна, потом Светлана. Ее я узнала – видела ее фотографию в кошельке Анны, когда та перекладывала деньги из конверта. Я сидела на лавочке – приехала просто так, не знаю даже почему. И уже собиралась зайти домой, но увидела Анну. Потом подошла Светлана, позвонила по мобильному. Дождалась, когда кто-то выйдет из двери подъезда.

Мне кажется, что Анатолия Петровича убили дочь и жена, его первая жена. Я была в этом почти уверена. Как? Не знаю. Не хочу знать.

Мама страдала. Я хотела быть с ней рядом. Но она не позволяла.

Анна звонила еще несколько раз, но я не отвечала на ее звонки. Не перезванивала. От нее пришло эсэмэс: «Тебе и твоей матери с этим жить».

Наверное, она была зла на то, что я отказалась оплачивать поминки.

Но она была права – нам с мамой оставалось с этим жить. Я хотела вернуться домой. Чего она хотела – я не знаю.

Да, и еще одно. Когда я забирала свои вещи, сложенные на верхнюю полку шкафа, тогда, еще до болезни Анатолия Петровича, в них я нашла конверт – там была крупная сумма денег. Очень крупная. Думаю, что именно их искали Анатолий Петрович и Анна. Но конверт был у меня. Я не знаю, откуда у него появились такие деньги. И не понимала, почему он брал мои, из тумбочки. Конверт я оставила себе – положила деньги в банк. Я не чувствовала себя виноватой. Он брал мои деньги, я взяла его. Из этих же денег я платила за его больницу, за лекарства, за похороны. Я прекрасно знала, что часть Анна оставляет себе. Она считала меня дурой, но дурой я не была никогда. Я прекрасно знала, что Анатолий Петрович хочет забрать мамину квартиру. Я давала Анне столько, сколько считала нужным. Не больше и не меньше.

На оставшиеся деньги я купила квартиру. Себе. Так что Анатолий Петрович тоже заплатил за свое семейное счастье. Он лежал на помойке, в глине, за оградкой. Под венками из искусственных цветов. А я переехала в собственную квартиру, пусть маленькую, но свою. И считала это равноценной платой. Он выгнал меня из собственного дома и на его деньги я построила свой, новый дом. В своей новой квартире я отметила и девять, и сорок дней со дня кончины Анатолия Петровича. И смеялась. Мне было очень весело в день его смерти.

Content

Маша Трауб
Всегда кто-то платит

Ксения

Елена

Анна

Светлана

Елена

Ксения

Елена

Анна

Елена

Светлана

Ксения

Елена

Светлана

Елена

Ксения