Митана Душан

Запах грибов

Душан Митана

Запах грибов

Рассказ

Облокотившись, он лежал на одеяле, расстеленном на песке, и глядел на жену, которая только что заняла очередь у киоска с газированной водой. «Ничего не изменилось, — подумал он, — ничего. И незачем было ехать сюда». Но отказаться от совместного отпуска здесь, на озере, он не мог, так как понял это как предложение помириться. «Не знаю, сумеем ли мы когда-нибудь вновь уважать друг друга, — сказала она, — но давай попытаемся держаться вместе, хотя бы ради девочки. Ведь она любит тебя куда больше, чем меня, и я вижу, как ты ей нужен». Он согласился. Он не мог не согласиться, потому что она недвусмысленно дала понять, что, если они разведутся, она постарается полностью изолировать от него дочку. Она хорошо знала, что этого он боится больше всего на свете. А он не понимал, чего она, собственно, добивается. Разводиться она не хотела, но не хотела и жить с ним. В этом он видел какой-то особый способ наказания, что-то извращенное.

— Ты мне противен, — говорила она. — При одной мысли, что меня будет касаться та же рука, которая касалась другой женщины, меня начинает мутить.

— Но если ты не можешь жить со мной — давай разведемся.

— Нет, этого ты не дождешься!

Стоял июнь, теплый и душный. Вокруг озера росли дубовые и буковые леса. Он глубоко вдохнул в себя воздух, и ему показалось, что он чувствует запах грибов. Он был страстный грибник, хотя собирал только белые. Выход за грибами был его любимым развлечением. Он даже верил, что между настоящим грибником и грибами существует какая-то живая и чистая связь, что грибы чувствуют тех, кто понимает и умеет собирать их и что успех будет всегда сопутствовать тому, кого они признают. Пусть до него пройдет целый «табун» грибников — он и после них найдет грибы. Они ждут только его.

В эти чудесные утренние часы он пересекал поле сквозь колосившиеся хлеба, брел по некошеному лугу, запутывался в блестящей росистой паутине, по щиколотку утопал в сыром темно-зеленом мху среди деревьев. А грибы выглядывали, будто росли только для него. «Они меня любят; — говорил он себе, — вероятно, я незлой человек, может быть, и обманщик, но все же неплохой человек».

И тут он не без стыда вспомнил нынешнее утро и то недолгое колебание когда он клал в корзину очередной гриб и на миг засомневался: а белый ли это? Что, если это какой-нибудь ядовитый гриб, всего лишь похожий на белый? А если и так?.. «Уж не становлюсь ли я злым, — подумал он. — Она ведь способна сделать из меня злодея».

Его размышления прервала вернувшаяся Вера. Это была полная, но еще крепкая светловолосая женщина в светло-зеленом купальнике, с темным загаром. Она принесла лимонад. Вокруг бумажных стаканчиков гудели осы. Он почувствовал сильное влечение к ней. От гнева на бессмысленность ситуации, в которой оба они оказались, он судорожно стиснул челюсти: в эту минуту он ненавидел Веру. Из-за какого-то ничтожного, глупого эпизода она жестоко и сознательно губит все то хорошее, что между ними было. Он был убежден: она хорошо знает, что он по-прежнему любит ее, хотя с тех пор он ни словом не обмолвился об этом, так как не мог подыскать нужные слова, которые не звучали бы фальшиво.

Он лег на спину и загляделся в высокое июньское небо. Ему вспомнилось море, и это удивило его, потому что он никогда не был у моря. Но воспоминание было такое конкретное, такое глубокое, что сбиваю с толку: была уверенность, будто он сызмальства рос на морском берегу. Он встал и напился теплого, приторного лимонада.

Солнце спряталось. Дочка, зябко поеживаясь, вышла из воды, закуталась в прогретое одеяло и сказала отцу:

— Мне холодно. Зажги солнце.

Он улыбнулся и посмотрел на солнце, скрытое небольшим медлительным облачком. Ясно было, что через несколько секунд солнце вынырнет.

— Ладно, — сказал он, — я сосчитаю до десяти, и оно засветится.

Он начал медленно считать, норовя закончить счет к моменту выхода солнца.

— Десять, — сказал он. — Солнышко, зажгись!

Солнце выглянуло, и девочка в восторге начала обнимать и целовать отца.

— Ты волшебник, ты мой добрый волшебник, — ликовала ока, — и я тебя ужасно люблю. Ты мой чудесный волшебник!

В ее ликовании было столько восхищения и любви, что он устыдился своей хитрости. И с опаской посмотрел на жену, но та равнодушно чистила ногти.

У него отлегло от души, но оказалось, что преждевременно,

— Янка, не будь такой глупой, — сказала жена, не отвода взгляда от своих ногтей. — Ведь он его не зажег. Это был обман, как всегда. — И она поднялись, слоено догадываясь, что ему хочется ее ударить.

— Пойду в дом, я проголодалась. Попробую приготовить твои грибы. А ты уложи спать эту глупую девчонку.

И она ушла, даже не оглянувшись на дочку, которая горько расплакалась, услышав ее слова. Ему хотелось вскочить и ударить жену, в кровь разбить ее лицо, этот рот. И она, вероятно, почувствовала это, потому что обернулась и с вызывающей улыбкой посмотрела ему прямо в глаза. Она была уверена — при девочке он ее не ударит, а он понимал, что она это знает, что она просто играет с ним. Он отвернулся.

Дочка обняла его за пояс и прижалась мокрой щекой к его горячему животу. Ее слезы щекотали его.

— Зачем она так сказала, а? Зачем? И почему мама такая злая? — скулила девочка.

— Ну, не надо, пожалуйста. Ты разве не видела: она пошутила, — сказал он и, помолчав немного, добавил — Мама не злая… У нее… она расстроена… она немножко больна.

— Больна? А что у нее болит?

— Она расстроена… у нее голова болит.

— Тогда почему она не пойдет к доктору?

— Пойдет. Но только дома. Где ты здесь найдешь хорошего доктора?

— Неправда. Она уже дома была больная и не ходила к доктору.

— А теперь пойдет. Вот увидишь. Дома все будет в порядке. Как прежде.

— И вы опять будете разговаривать?

— Конечно. Ведь мы и теперь разговариваем, — он засмеялся и дунул ей в ухо.

— Ой, щекотно. — Она перестала плакать.

— А теперь спать, — сказал он.

— Ну-у, папа.

— Без разговоров. Все дети спят после обеда.

— Я хочу пúсать.

— Опять начинаешь?

— Нет, я правда хочу.

— Ну давай, только поживее.

Девочка забежала за кусты неподалеку и вскоре вернулась, неся какую-то газету.

— Папа, пойдем пускать кораблики? Я бумагу нашла, вот!

Он пообещал ей, что после сна они пойдут пускать кораблики, как вчера, но не в ручей, который все время убегает, а на озеро, которое весь день стоит. Он перенес одеяло в холодок под молодые дубки и там уложил дочку. Она заснула почти мгновенно.

Неподалеку от своего одеяла он заметил коляску с младенцем, который неподвижно, беспомощно лежал на спине и глядел вверх широко распахнутыми глазами. Он улыбнулся: ну, конечно же. Вот откуда у него воспоминание о море. Этот младенец тоже глядит на море — чистое, голубое море над своей головой. Все мы сызмала глядим в его простор.

Он засмотрелся на спящую дочку. Она лежала на левом боку, подложив под щеку ладонь. На худой спине выступали лопатки, как память о крыльях, между ними блестели капельки пота. Солнечные лучи падали на ее лицо, оставляя в тени только рот и подбородок. Он подвинул коляску так, чтобы солнце не светило дочке в глаза, По траве ползла божья коровка, но тень от его руки ее вспугнула, и она неуверенно взлетела. Прямо перед его носом раскачивался паучок, все ниже и ниже спускаясь на невидимой нити. Он наудачу рубанул ладонью и рассек волоконце, хотя касания почти не ощутил. Паучок упал девочке на лоб и торопливо пополз к ее волосам. С отвращением он сдул паука. Настроение испортилось: всю жизнь он ненавидел пауков. И снова на него нахлынула злость на Веру. «Пускай он виноват, но ведь это случилось всего один раз, почему же она так тяжело переживает эту измену, откуда в ней берется столько злобы, что ради мести она готова мучить их дочку, которую любит не меньше его? Этого я никогда не смогу ей простить», — подумал он и достал из кармана «выдувалку». Он купил ее утром дочке, хотя понятия не имел, что это такое — просто понравилось название. Это был зеленый цилиндрический флакон, наполненный особым раствором. К белой пластмассовой крышке было приделано снизу проволочное колечко, погруженное в раствор. Нужно было вытянуть это колечко и дунуть в него: тогда из него вылетят мыльные пузыри — точно такие пузыри выдувают из мыльной воды через соломинку. Девочка была в восторге от «выдувалки», но не больше трех минут. Великолепные радужные пузыри взлетали в воздух, переливаясь на солнце всеми цветами, но таяли прежде, чем удавалось их коснуться. И вскоре девочка с упреком сказала ему:

— Ведь их нельзя поймать. Почему это нельзя поймать?

— Это только чтоб смотреть, — объяснил он ей.

— Ну и смотри на них сам, — сердито сказала она и потеряла к «выдувалке» всякий интерес.

«В самом деле, эта игрушка не для детей, — он улыбнулся и согнал с дочкиного носа муху. — Самый обыкновенный обман. Вроде моего зажигания солнца, вроде нашего притворства, будто у нас все в порядке».

Он зашвырнул «выдувалку» в дубняк — к пустым жестянкам и зеленым осколкам пивных бутылок. «Лес? Обман, свалка. Только белые грибы еще настоящие», — подумал он с удовлетворением и улегся на одеяло рядом с дочкой, с наслаждением вдыхая запах, веявший от ее волос. Они пахли водой, песком и грибами. Он осторожно поцеловал ее в лоб и закрыл глаза.

Его разбудила прохлада. Он спал в тени деревьев, девочка куда-то убежала. Он натянул на себя джинсы и майку и, заслонившись ладонью от солнца, пытался разглядеть жену с дочкой среди множества людей на берегу озера. «Барахтаются, наверное, в теплой вечерней воде», — подумал он и закурил сигарету, наслаждаясь вечерним покоем, навевавшим сладостную, безмятежную лень. На миг он поддался обманчивым чарам вечера, и ему показалось, что, несмотря ни на что, все идет к лучшему. Собственно, не так уж и трудно найти с Верой общий язык. Должна же она в конце концов понять то, что казалось ему таким ясным: они должны быть вместе, все трое, навсегда.

С озера донеслись невнятные крики. Он посмотрел в ту сторону и увидел суетившихся на берегу людей: «Что-то случилось», — встревоженно подумал он. И тут его обожгла мысль: «Девочка». На бегу он отшвырнул сигарету, мелкие, острые камни впивались в босые ноги, но он не чувствовал боли. Люди на берегу перестали суетиться и сбились в плотную кучу на каменистом пляже. Ему казалось, что он бежит уже целую вечность, а расстояние между ним и дочкой никак не сокращается. «Девочка, конечно же, это девочка», — теперь он был убежден в этом.

Наконец он добежал. Сердце колотилось в груди, из горла рвался свистящий хрип, окаменевшие икры тряслись мелкой дрожью. Локтями он пробивал себе дорогу сквозь стену нагих людей, окружавших тело его дочери; в ответ раздавались словацкие, чешские и немецкие ругательства.

— Дочка, моя дочка, — бормотал он.

Какой-то низкорослый толстый мужчина с розовым животом, вывалившимся из плавок, повернул к нему лицо, круглое, тоже розовое, с дряблыми обвисшими щеками.

«Ну, ты, чего вытаращился?» — яростно набросился он на мужчину и двинул ему локтем прямо в пупок. Локоть затерялся в толстом, податливом слое жира.

Лицо мужчины побагровело, он возмущенно и обиженно сказал:

— Das ist Frau. Frau[1]

— Женщина? — громко, недоверчиво спросил он. — Женщина?

На миг у него закружилась голова. Он почувствовал облегчение, несказанное облегчение и признательность.

Наконец он оказался внутри круга и увидел широкую, потную, темно-коричневую спину мужчины, который склонился над лежащей женщиной и целовал ее в губы. До него не сразу дошло, что это он делает искусственное дыхание: «рот в рот». Грудь женщины была обнажена, и мужчина одновременно резко и упруго сжимал ладонями ее грудную клетку.

«Массаж сердца», — подумал он спокойно, и последние остатки напряжения покинули его. Глядя на уверенные, решительные действия мужчины, он понял, что это, несомненно, специалист. Очевидно, это поняли и окружающие; возбуждение их улеглось, некоторые уже уходили. Только какая-то худая, костлявая женщина истерически выкрикивала:

— Зеркальце, поднесите ей ко рту зеркальце!

Наконец мужчина, все еще продолжая массаж, оторвал свои губы от губ женщины, и тут он увидел Верино лицо. «Вера», — подумал он без всякого волнения, просто и равнодушно констатируя факт. Он смотрел на бледное лицо, застывшие расширенные зрачки, длинные, светлые, мокрые волосы, раскинувшиеся по камням, и думал про девочку. Облегчение и радость, что с дочерью все в порядке, были сильнее страха за жену.

Вера начала наконец приходить в себя, это было заметно по зрачкам. Вскоре кровь начала приливать к ее щекам.

Мужчина громко перевел дыхание, не прекращая массаж.

— Вера, — произнес он, подавляя рыдание.

Мужчина оглянулся.

— Это ваша жена? — спросил он по-чешски и добавил успокаивающим тоном: — Все будет хорошо. К счастью, она была недалеко от берега. Острое желудочное нарушение с небольшим коллапсом, но теперь уже все в порядке. Видно, она что-то съела.

— Спасибо. Спасибо вам.

— Не за что, — ответил мужчина и добавил еще что-то, но он его уже не слушал. «Увидишь, дома все будет хорошо, как прежде», — неожиданно вспомнились ему слова, которые он сказал дочке, успокаивая ее. Тогда он вообще не верил, что по возвращении домой они снова помирятся, но теперь, глядя на Веру, он был твердо убежден, что не обманывал дочь. «Это не был очередной обман, — говорил он себе, — теперь все действительно будет хорошо». Он глядел на ее лицо и вдруг осознал, как сильно любит ее. И теперь он был уверен в том, что наконец-то найдет нужные, убедительные слова и Вера простит его и поверит ему.

Вера приподнялась и медленно села. В ее отсутствующем взгляде отражалось упорное стремление вспомнить что-то смертельно важное. Она блуждающим взглядом оглядела всех, на секунду остановилась на его лице, но тут же отвела взгляд. Было видно, что она кого-то искала и не могла найти. И вдруг на ее лице появился ужас. Она опять посмотрела на него и тихо сказала:

— Девочка, где девочка? Она купалась со мной, там. — И она повернула голову в сторону озера, но его заслоняли от нее стоявшие кругом люди.

Он тоже беспомощно оглянулся. Ему вдруг страшно захотелось курить. Но поблизости никто не курил. Он сглотнул слюну и вытер о плавки вспотевшие ладони. Теперь он стоял и молча глядел на озеро, на низкие гребешки волн, поднятые теплым вечерним ветром. Этот ветер пахнул на него запахом воды, песка и грибов, и ему показалось, что к небу, голубому, как воспоминание о море, поднимаются великолепные радужные пузыри и тают, как только он пытается коснуться их взглядом. Солнце уходило за кроны деревьев, какие-то птицы летели к нему.

Перевод со словацкого Ю. Преснякова

Примечания

1

Это женщина. Женщина (нем.).

Content

Митана Душан Запах грибов

Душан Митана Запах грибов

Примечания