Юрий Скуратов

Листьев

1

…Ему снился сон из собственной жизни.

Подвал, который ему удалось снять недорого, за небольшую сумму, был теплым — в стенах его с трех сторон проходили отопительные трубы, они и создавали тепло. Влад обрадовался этому подвалу, как царским хоромам.

Другое было худо: ночью, когда он лег спать, то почувствовал, как прямо по нему, по одеялу пробежала крыса. Большая, тяжелая, сытая. Влад даже ощутил запах, исходящий от нее, — это был дух чего-то гнилого, неприятного, тягостного.

Над головой у него болтался шнурок выключателя — грязная деревянная бобышка, привязанная к толстой синтетической бечевке. Влад поспешно потянул бечевку, включил свет. Успел засечь взглядом несколько крупных крыс, устремившихся в одну общую нору — черную выбоину под старой, покрытой облупившейся краской батареей.

Крыс надо было либо выживать отсюда, либо сосуществовать с ними — одно из двух. Влад тогда же, ночью, обследовал стены: нет ли еще каких нор в других местах? Нор не было. Этот факт существенно облегчал задачу.

Утром Влад пошел на ближайшую стройку и приволок оттуда здоровенный, криво «испеченный» кирпич. Молотком расколотил его на несколько частей. Все, теперь крысы вряд ли будут так свободно гулять по его новому жилью.

Ночью крысы появились вновь. Влад поспешно включил свет. Рядом с норой, что он так успешно заколотил кусками кирпича, зияла новая нора. Стало понятно: с крысами надо бороться другими методами. Либо опять-таки — сосуществовать с ними. Он решил сосуществовать.

Однажды он на несколько дней уехал. Когда же вернулся, то увидел, что книги, оставленные на столе, сплошь изгрызаны крысами — ни одной целой книжки не осталось.

Все, мирное сосуществование кончилось, жизнь в подвале вступила в следующую фазу — войны. Влад знал один рецепт, еще покойная бабушка когда-то о нем рассказывала: в муку насыпать алебастра, смешать и подсунуть эту смертельную смесь крысам. Они наедятся алебастровой муки и задерут вверх лапки. Влад так и сделал.

Мука осталась нетронутой, в большой консервной банке из-под малосоленой атлантической селедки не было ни одного крысиного следа: крысы не хуже Владовой бабушки знали, что такое алебастровая мука.

Фокус не прошел.

Тогда Влад решил применить обычную отраву. Пошел в ЖЭК и взял там кулек отравленной гречихи.

Крысы и от гречихи отвернули свои усатые морды, как реагировать на отраву, они, похоже, знали еще до рождения Влада и уж точно — до своего собственного рождения.

У Влада была склонность к созданию разных технических приспособлений, поэтому он решил взять крыс «техникой». На той же стройке, где он брал кирпичи, раздобыл здоровенное ведро с застывшими на дне остатками цемента, приволок его в подвал, наполовину наполнил водой и поставил перед норой. На край ведра положил палку с заостренным концом и насадил на него кусок соленого сала с заветренной шкуркой. Затем сместил центр рычага и установил палку так, чтобы крыса, добравшаяся до сала, шлепнулась вместе с едой в воду.

Утром, подойдя к ведру, Влад от радости даже захлопал в ладоши: в ведре плавала дохлая крыса. Кусок сала, слетевший с заостренного «противовеса», плавал рядом.

«Все, теперь я с вами, гол-лубчики, поведу разговор на равных. — Влад снова захлопал в ладоши. — Теперь мы посмотрим, кто кого…»

На следующее утро в ведре плавала еще одна крыса. И на третье утро — также одна. Влад нашел способ борьбы с этими неприятными красноглазыми хищницами.

А на четвертое утро ведро оказалось пустым. И на пятое — также пустым. Крысы разгадали фокус Влада и вели себя теперь осторожно, не пытались дотянуться до дразняще-лакомого куска сала. Влад пришел в уныние.

«Что же делать?» Он в задумчивости покусал палец.

Поразмыслив минут двадцать, пришел к выводу, что надо сделать новую попытку — на сей раз призвать на помощь электричество.

Он сконструировал электрическую ловушку: прибил к плоской дощечке металлическую пластинку, подвел к ней медный провод — обеспечил током, как говорят электрики. Затем дощечку прибил гвоздями к фанерке, в двадцати сантиметрах от дощечки вырезал желоб для второго провода и также накрыл его металлической пластинкой. К проводам приделал вилку. Все, электрическая ловушка готова.

На дощечку, как на некий обеденный стол, он положил кусок сала, загнал ловушку в картонный загончик, вырезанный из обувной коробки, и выставил ловушку на видном месте.

Лег спать, не выключая света.

Из норы вылезла большая крыса с темным пятном на лбу, огляделась и, узрев кусок сала, пеньком торчащий на дощечке, проворно направилась к нему. Перед тем как забраться в загончик, застыла, соображая, нет ли там чего-нибудь опасного для нее. Решила, что нет, и, став задними лапами на пластинку, прикрученную к фанерке, носом сунулась к «обеденному» столу.

В следующий миг раздался ее отчаянный визг. Крыса, подобно ловкому прыгуну, взвилась вверх метра на два и опустилась на четыре лапы. Влад думал, что ток убил ее, но крыса была жива, более того — хорошо сориентировалась, раз опустилась на четыре лапы…

Приземлившись, крыса метнулась к норе, промахнулась, ткнувшись головой мимо, отползла чуть назад — использовала «танковый» прием и со второго раза точно впечаталась в черный неровный проем норы, из которой выглядывал кусок кирпича со свежим срезом.

Поскольку Влад спал с зажженным светом и часто просыпался — хотелось удостовериться, хорошо ли действует его ловушка, то крыс в ту ночь больше не засек.

Влад удовлетворенно потер руки. Выходит, крыса предупредила своих сородичей о непонятной опасности, поджидающей их в теплом подвале.

Но предупреждение, судя по всему, действовало недолго. В следующую ночь из норы вновь вылезла крыса, осторожная, с мордочкой, похожей на головку боевого снаряда, с чутким острым носом и противно шевелящимися усами. Крыса торопливо огляделась, быстро засекла кусок сала, развернулась к нему носом и азартно заработала усами. Усы у нее буквально ощупывали пространство, будто радиоантенны, она пыталась понять: таит в себе опасность этот дразнящий кусок еды или нет? Опасности она не обнаружила и, волоча за собой длинный хвост, поползла к картонному «коралю». Через полминуты крыса с визгом взлетела вверх и шлепнулась на пузо. Некоторое время она неподвижно лежала на полу, потом поползла к норе.

Электрическая ловушка продолжала действовать.

И вновь сутки из норы никто не появлялся. Потом появилась третья крыса, с ней случилось то же самое, что и с первыми двумя. То же самое произошло и с четвертой крысой, и с пятой. А потом крысы исчезли… Похоже, поняли, что бороться с человеком бесполезно.

Но одна крыса не только выдержала удар электрического тока, но и съела сало. Влад удивился: как же так, что за чудище эта усатая хитрюга, не может быть, чтобы она уцелела. А крыса повернула к Владу свою морду и плотоядно улыбнулась. Глаза у нее были красными, светящимися, злобными.

Увидев Влада, она двинулась на него.

— Что ты, что ты, — испуганно замахал Влад руками. — Стой!

Но крысу его окрик не остановил, она, облизываясь, продолжала идти на Влада…

Красные глаза ее сделались огромными. Влад закричал. Но крыса не обратила на это никакого внимания, она продолжала двигаться на человека.

Влад сделал шаг назад, потом другой, третий, четвертый. Ему казалось, что он сумеет уйти от крысы, но крыса неожиданно совершила длинный прыжок и вцепилась Владу зубами в горло.

Боли Влад не ощутил, ощутил другое, и это было пострашнее боли, — когда он пытался оторвать ее от горла, руки его сделались липкими от крови.

Влад замотал головой, засипел дыряво, стиснул пальцами крысу в надежде, что это испугает зверька, но крыса не оторвалась от его глотки, наоборот — вонзила зубы глубже.

Влад понял, что находится на краю гибели: еще несколько минут — и он погибнет. Он вцепился что было мочи в клейкую, окровавленную шкуру крысы, оттягивая ее от своей глотки, но справиться не смог. Он задыхался, погибал… Все, это конец.

В следующее мгновение Влад проснулся.

Он лежал в постели мокрый — вспотел от того, что увидел во сне. На другой половине кровати лежала жена, посапывала тихо и безмятежно. Влад позавидовал ей, хотел было разбудить, но передумал — пожалел. Сердце его билось так, что толчки ощущались не только в ключицах — ощущались даже в висках.

Он закрыл глаза и попробовал снова уснуть. Но сна не было.

Так до утра Влад и не уснул, на работу в Останкино поехал раздраженный, с опухшими глазами, недовольный собою: сегодня запись очередной передачи, а он выглядит, будто постарел на два десятка лет — под глазами противные рыхлые мешки, на лбу морщины, взгляд тусклый. Кроме того, обязательно надо посмотреть также материал для «Беспредела», передачи, которую они решили давать у себя на канале.

Вот жизнь… Тьфу!

2

На работе Влад рассказал своему приятелю Андрею Зюзбашеву о странном сне, который увидел. Андрей беспечно махнул рукой:

— Не вбивай себе в голову, старик! Сны бывают в руку очень редко. Лучше пойди к врачу и проверь давление. Повышенное или пониженное давление всегда влияет на сон. Влияет даже на качество изображения. При повышенном давлении во сне появляются лишние строки. — Зюзбашев рассмеялся. — А при пониженном изображение расплывается. Веришь в это или нет?

— Верю, — серьезно ответил Влад.

Зюзбашев оборвал смех:

— Не верь! Это вредно для здоровья. Действительно, сходи к врачу… Делай как я сказал.

Влад рассказал о сне секретарше. Та испуганно округлила глаза и всплеснула руками.

— Страшно!

— Ну, не так уж и страшно, — соврал Влад. — Все-таки, к чему этот сон?

Секретарша вновь всплеснула руками и ляпнула, совершенно не подумав:

— К смерти!

Влад побледнел, тряхнул головой и проговорил тусклым, каким-то чужим голосом:

— Нет!

Глянув на него, секретарша поняла, какую ошибку совершила, улыбнулась кротко — это была одна из лучших ее улыбок, отрепетированных перед зеркалом. Хотела что-то сказать, но нужных слов не нашла — соскочив с языка один раз, они словно бы испарились — улыбка, продержавшись несколько мгновений на губах, также исчезла.

— Нет! — повторил Влад. Лицо его стало еще бледнее, словно он задыхался…

Секретарша проворно соскользнула с кресла, подбежала к холодильнику, стоявшему в углу приемной, выдернула из-за проволочной оградки, прикрученной к массивной дверце, бутылку «нарзана», налила в стакан воды.

Поднесла стакан Владу:

— Выпейте, пожалуйста!

Тот послушно взял стакан в руки.

— Спасибо!

— И не вбивайте себе в голову сны, шеф, — сказала секретарша. — Сны существуют только для того, чтобы предупредить человека об опасности. И не больше. Относитесь к этому спокойно, по-философски.

— Не получается, — выпив воду, жалобным тоном произнес Влад. Протянул стакан секретарше: — Налейте еще.

— Что же касается смерти, то я пошутила, — сказала секретарша, протягивая ему стакан с водой, — это была неудачная шутка.

— Ничего себе шутка. — В голосе Влада появились горькие нотки. — От таких шуток сердце может остановиться либо в нем образуется дырка.

Он прошел к себе в кабинет, уселся в кресло. Некоторое время сидел молча, не двигаясь, словно прислушиваясь к самому себе, — внутри у него было холодно, все сжалось от какого-то непонятного испуга, который никак не проходил. По его обвядшему, все еще бледному лицу пробежала тень.

Он позвонил жене. Та находилась дома, зевнула в телефонную трубку:

— Ну чего тебе?

— Да сон я дурацкий сегодня видел, — проговорил Влад жалобно, подумал, а надо ли жене рассказывать про сон? Но было уже поздно, и он рассказал ей про крысу, прогрызшую ему во сне горло и убившую его.

— Крыса… Бр-р-р… Это так мерзко, — проговорила жена дрогнувшим голосом. Влад подумал, что голос у нее дрогнул потому, что она сочувствует ему, но на самом деле жена просто боялась крыс.

— Секретарша сказала, что сон этот — к смерти, — произнес он.

— Дура она, твоя секретарша. Возьми и выгони ее, кто тебе мешает?

Действительно, радикальный метод. Но как быть со снами?

Ощущение тревоги, охватившее Влада и цепко пристрявшее к нему, не проходило. Он шкурой своей, порами чувствовал опасность, только не мог понять, откуда она исходит.

3

Вечером Владу принесли на просмотр видеоматериал — надо было решить, давать его в эфир или нет.

Это был материал о том, что творится в Москве.

— «Беспредел» — это слово законное, литературное или, так сказать, новодел, рожденный улицей? — спросил Влад у Зюзбашева, усаживаясь поудобнее в кресле, — предстояло провести полтора просмотровых часа в небольшом, пахнущем старой известкой зальчике. В зале этом, как и во многих просмотровых комнатах в Останкино, была такая слабая вентиляция, что, кажется, ее не было вовсе.

Зюзбашев уселся в кресло рядом с Владом.

— Если бы это слово было рождено улицей! — Он усмехнулся. — Не-ет. Это лагерное слово, появилось еще в сталинскую пору, в лагерях, где-то в конце сороковых годов.

— Странно. А звучит очень современно. Как будто бы только вчера его подобрал на улице какой-нибудь длинноволосый лох, сутками вшивающийся около «Макдональдса», и пустил в оборот.

— Очень хочется выпить, — перевел разговор в другое русло Зюзбашев. — Ты не хочешь выпить?

— Хочу.

— Давай я принесу бутылку виски в зал.

— Не надо.

— Почему?

— Я за рулем.

— Тогда я выпью один.

— Запрещаю, — сказал Влад.

— Почему? — удивился Зюзбашев.

— Кругом подчиненные. При подчиненных пить нельзя. Понял?

Зюзбашев неверяще тряхнул головой:

— Влад, ты ли это?

— Я!

— Еще вчера ты не был таким. Сегодня в тебе появилось что-то «совковое».

— А не все в «совке» было так уж и плохо.

— Глазам своим не верю, Влад. И это говоришь ты, признанный демократ?

— Это говорю я, — сказал Влад и, повернувшись к видеоинженеру — полной женщине с лихими усиками, выросшими над верхней губой, махнул рукой: включай, мол, агрегат.

В душном зальчике погас свет.

На экране появилась отрезанная мужская голова. Остекленевшие, тускло сосредоточившиеся на чем-то неведомом темные глаза смотрели в упор на Влада: он невольно вздрогнул, вжался крестцом в сиденье кресла, пробормотал сипло, словно не верил тому, что видел:

— Что это?

В зале неслышно возник режиссер — гибкий человек со скользким взглядом, обладавший невесомой поступью разведчика либо траппера — опытного охотника, он всегда появлялся невидимо и неслышимо.

— Голова неопознанного гражданина. Позавчера ночью милиционеры нашли прямо под стенами Кремля, в Александровском саду, в мешке.

— А где… Где все остальное? Руки, ноги, торс?

— Тело ищут. Пока не отыскали. Но каков взгляд у головы, а? Правда впечатляет? — Режиссер еще что-то продолжал говорить, но Влад уже не слышал его, уши словно бы забило пробками, был слышен только странный внутренний звон, то усиливающийся, то затихающий.

Он закрыл глаза и махнул рукой.

— С этим все понятно. Страшные кадры. Давайте дальше.

— Дальше — обычная расчлененка. Если с отрубленной мужской головой — полная творческая ясность, то… — Режиссер так и произнес «полная творческая ясность». Влад, к которому эти слова все-таки пробились сквозь вату, не дал режиссеру договорить и недоуменно повернул к нему голову:

— Не понял.

Режиссер азартно взмахнул рукой.

— С этой головой я могу сочинить такую развесистую клюкву, такую романтическую историю, что любая баба Маня реветь будет, как корова. А расчлененка — это что… Это обычные кассеты с мусором.

На экране возникли туго набитые хозяйственные сумки — мятые, обтерханные, со старыми разъезжающимися молниями… Вот чьи-то красные набухшие руки расстегнули молнию на одной из сумок — обнажилось нутро, прикрытое газетой. Затем невидимый человек пальцем приподнял край газеты. Под газетой было мясо, обыкновенное мясо, много мяса, килограммов сорок.

— Что это? — спросил Влад.

— Я же сказал — расчлененка. — Режиссер улыбался. У него было лицо человека, очень довольного жизнью. — Разделанный на куски человек.

У Влада невольно, сами по себе передернулись плечи. Он не стал больше ничего спрашивать у режиссера. Зюзбашев заметил нервозное состояние Влада, скосил на него взгляд.

— Не дергайся, старик. Это — обычная бытовуха, которой сейчас полон каждый московский квартал.

Невидимый человек извлек из сумки большой кусок мяса, развернул его. Это оказалась часть женской грудной клетки.

— Чье это тело, установлено? — спросил у режиссера Зюзбашев.

— Да. — Режиссер порылся в кармане, достал маленький дамский блокнотик. — Это… это Мумкина Елена Сергеевна, двадцати двух лет, официантка кафе «Дядя Саша». Ее прямо в кафе сняли двое кавказцев и увезли к себе на квартиру. Там что-то не поделили и разделали… Вон как ловко бабенку разрубили. — Режиссер меленько, как-то скрипуче, будто птица, рассмеялся. — Один из кавказцев, как оказалось, работал раньше в мясном отделе гастронома.

— А сейчас где работает?

— На Савеловском рынке, тоже мясником.

— Картина ясная, — сказал Зюзбашев и скомандовал: — Давайте следующий сюжет. — Наклонился к Владу: — Или ты хочешь смотреть это дальше?

Влад отрицательно качнул головой:

— Нет, не хочу.

— Следующий сюжет — также расчлененка, — прежним веселым голосом произнес режиссер. — В лесопарке «Битцево» нашли два мужских тела. Кусками были зарыты в различных местах парка.

На экране возникла длинноносая, остроухая овчарка, торопливо перебегающая от куста к кусту. Вот она остановилась у одного из кустов и, задрав голову, завыла. Тотчас в землю вонзилась лопата. Микрофон находился рядом с лопатой — очень скоро скрежет ее сделался нестерпимым.

— Уберите звук! — неожиданно вскинувшись в своем кресле, закричал Влад.

Звук убрали. Вскоре из земли был извлечен большой полиэтиленовый пакет. На сгибе полиэтилен разошелся, и в разрыв высунулась рука со скрюченными пальцами. На одном поблескивал перстень. Убийцы его даже не сняли.

— Это что, бандитская разборка? — спросил Зюзбашев.

— Она самая, — сказал режиссер.

— Кто с кем разбирался?

— Банда вора в законе по кличке Хозяин с какими-то мелкими отморозками, по ошибке забравшимися в чужую машину.

— Так ли это? Отморозки золотые перстни не носят.

— Смотря какие отморозки. Среди них встречаются и так называемые крупняки. А в основном это — да, действительно, обычные отморозки.

Из-под другого куста, около которого также исполнила свою традиционную песню овчарка, вытащили еще один полиэтиленовый пакет, перевязанный проволокой. Затем в камеру заинтересованно глянула овчарка, исчезла, и перед глазами предстал полиэтиленовый пакет, уже развернутый. На пленке, к которой прилипли кровавые сгустки, лежал обрубок человеческого тела, отсеченный снизу по колени, сверху — по край грудной клетки. В том, что это был мужчина, можно было не сомневаться — мужское достоинство присутствовало, топорщилось на трупе, было выставлено напоказ, словно паспорт при переходе примерного гражданина через границу.

Влад закрыл глаза и покрутил головой — ему показалось, что от увиденного его сейчас вырвет.

— Следующий сюжет! — скомандовал Зюзбашев.

Изображение на экране на мгновение остановилось, потом, рассеченное несколькими дрожащими горизонтальными строчками, потекло вверх. Когда экран замер, на Влада в упор глянули глаза еще одного убитого человека — застывшие в ужасе и одновременно — в некоем укоре, остекленевшие, с яркими световыми бликами, очень похожими на два жарких костерка, прилипших к белкам…

— Бр-р! — передернул плечами Зюзбашев. — Кто это?

Режиссер оглянулся на Влада — тот молчал, и тогда режиссер шустро зашуровал пальцами по листкам своего блокнота.

— Это банкир, — сказал он. — Был похищен из дома в канун католического Рождества — 24 декабря 1994 года. Его пытали, — сказал режиссер и умолк…

Камера отодвинулась от замученного человека на несколько метров. Руки у банкира были связаны проволокой и притянуты к отопительной батарее — мощной, чугунной, старого образца.

— А это чья работа? — спросил Зюзбашев.

— Того же человека — Хозяина. Хозяин на нынешний день самый крупный авторитет в Москве. Под его крышей — банки, казино, отели, бензозаправки.

— Немало, — произнес Зюбашев, и посмотрел на Влада.

Тот молчал, смотрел на экран с отсутствующим видом. Рот у него приоткрылся, из уголка вытекла маленькая струйка слюны. Зюзбашев нехорошо поразился тому, что увидел: Влад сейчас был похож на мертвеца.

— Ну и почему бы не скрутить этому Хозяину руки за спиной, да не выволочь его за ушко на солнышко? — спросил Зюзбашев.

— А кто это сделает? Милиция? Она из его рук кормится. Госбезопасность? Нет такой структуры, она разрушена. Армия? Во-первых, у армии другие задачи, во-вторых, армию бьют сегодня все кому ни лень — авторитет потерян окончательно, армии бы самой сейчас уцелеть…

— Зачем армия? Есть властные структуры. Стоит один раз нажать на кнопку — и Хозяина не будет.

— Зачем? Власть тоже кормится из его рук. Хозяин бессмертен, авторитет его в Москве незыблем, его можно сравнить с мэром и премьер-министром, вместе взятыми. Может быть, он ниже авторитета президента, и это понятно, почему, но ниже очень ненамного.

— Так что же, выходит, мы бессильны перед бандитами?

— Абсолютно бессильны.

— Почему это происходит?

— Потому, что бандиты пришли к власти, — довольно жестко произнес режиссер.

Зюзбашев внимательно посмотрел на него. Если двадцать минут назад режиссер производил впечатление человека, готового юлить, пресмыкаться, делать гибкие телодвижения, соглашаться с любой чужой точкой зрения, своей же собственной не иметь вовсе, то сейчас он такого впечатления не производил.

— Что требовали бандиты от этого банкира?

— Миллион долларов выкупа.

— Не отдал?

— Как видите.

Камера тем временем показала крупным планом живот банкира, там виднелся треугольный вздувшийся след — ожог от утюга. Затем показали руки банкира, пальцы. На правой руке, на всех пяти пальцах, из-под ногтей торчали булавки, которыми обычно бывают скреплены новые рубашки.

— Кем был раньше этот человек?

— Афганец. Прошел Афганистан.

— Потому и не выдал Хозяину ничего. Эти ребята крепкие.

Влад молча смотрел в глаза смерти, смерть с экрана смотрела на него. Внутри у Влада поселился холод, который не проходил. Он хотел услышать стук собственного сердца, но сердце замерло, оно совершенно не ощущалось.

Владу показалось, что глаза замученного афганца ожили, в них мелькнуло что-то горькое, недоуменное — мелькнуло и исчезло, глаза вновь стали мертвыми.

— Все, хватит! — Влад резко оттолкнулся от кресла, поднялся. — Включите свет!

В зале загорелся свет. Владу показалось, что здесь сейчас пахнет не известковой пылью, а кровью — запахом крови после этой пленки пропиталось все: стены, пол, кресла, экран, аппаратура, за которой сидела усатая видеоинженерша.

— Ну что, будем делать передачу? — спросил режиссер.

— Нет, — резко ответил Влад.

— Жаль. Не будем ли мы походить в таком разе на страуса, прячущего голову в песок? В Москве ныне льется столько крови, а мы ее не замечаем… А?

— На этой пленке сфокусирован сгусток крови, собранный в разных местах Москвы. Но Москва-то — большая. Кровь, раскиданная по крупным пространствам, незаметна. Не будем пугать жителей.

Влад сам не знал, что говорил… Он явно находился сегодня не в своей тарелке.

4

Весна 1995 года выдалась в Москве неровной — то вдруг проглядывало солнце, решительно раздвигало облака, и небо делалось безмятежно голубым, южным, звонким, вызывало радость, то вдруг облака смыкались, закрывали солнце, и тогда воздух серел, густел, словно наполнялся пороховой копотью, город становился блеклым, угрюмым. И на душе у людей делалось темно и угрюмо — никакого просвета.

Самое плохое — не непогода, ее можно пережить, ибо на смену хмари обязательно придет звонкое южное солнце, которое в начале марта пахнет то ли яблоками, то ли апельсинами и рождает в душе ощущение приподнятости. Самое плохое то, что люди потеряли уверенность в себе. Будто под ногами у них поплыла земля, еще немного и она вообще расползется — и тогда останется один путь — нырять с головой в эту схожую с болотом муть. А удастся ли выбраться из этого болота — никто не знает.

В Москве появились нищие, много нищих. Раньше в Белокаменной их столько не было. А сейчас, кажется, они сползлись сюда со всей России. Выглядели нищие очень убого, просто скорбно на фоне хорошеющей, нарядно украшенной, сплошь в заморских вывесках и иностранных надписях Москве.

Москва украшалась, жирела, на улицах много иномарок. Иностранные легковушки уже задавили наши скромные «Жигули» и «Москвичи», куда ни глянь, взгляд обязательно упрется в «опель» или «БМВ». Появилось много банковских вывесок. Столица, где останавливались заводы, обзаводилась собственными банками, аккуратными клерками, которые тихими безмолвными кучками высыпали на асфальтовые площади, чтобы выкурить по заморской сигарете — соблюдали дисциплину, установленную новыми русскими. Каждый день таких банков рождалось едва ли не по десятку. Они возникали, чтобы через короткое время сгореть. Ну а уж разных офисов, магазинов, торговых центров, которые старожилы, опечаленные столь стремительным собственным обнищанием, звали не совсем культурно «шопингами» или «жопингами» (от слова «шоп»), палаток, рынков развелось вообще бессчетное количество.

Происходило расслоение общества: одни стремительно скатывались в нищету, в пропасть, другие так же стремительно поднимались на вершину богатства и долларами, которые они раньше видели лишь на картинках, теперь чистили зубы.

Георгий Вельский, однозвездный прокурорский генерал, директор отраслевого института, наблюдал однажды в самолете довольно показательную картину, когда летел в Свердловск, ставший, согласно веянию времени, Екатеринбургом, хотя сама область так и осталась Свердловской. Самолет, небольшой «ТУ-134» был полным. Впереди, в двух рядах от Вельского, сидела шумная компания плечистых, с подстриженными затылками молодых людей, наряженных в красные и малиновые пиджаки. Упитанные ребята вели себя шумно. Под скромный обед достали литровую бутылочку виски «Балантайз». За первой бутылкой последовала другая, и в результате оказалось, что на каждого пришлось не менее трехсот граммов крепкого напитка. Шума стало больше, послышались крики, гогот, матерщина. Но вот что интересно — никто из пассажиров не протестовал. Все-таки странно устроен человек: приучай его к высоте не приучай — он все равно будет бояться высоты, бояться летать на самолете (если он, конечно, не пилот): всякие сбои в моторе, металлические звуки пугают его, а человеческие голоса, шум, пьяный гогот, увы, успокаивают. Такова наша натура, наша физиология. «Гомо сапиенс» — существо уязвимое.

Один из шумных парней поднялся, потянулся с подвывом — было слышно, как у него сладко захрустели кости. Сыто улыбаясь, он повернулся лицом к пассажирам, затем раскорячился в проходе, уперев один локоть в кресло справа, другой — в кресло слева, достал из кармана новенькую стодолларовую хрустящую купюру, сложил пополам и начал ковыряться ею в зубах. Перед всем самолетом, стоя лицом к пассажирам.

Это было не просто ковыряние, это было демонстративное ковыряние, богатый человек высказывал свое «фэ» публике — он богат, а публика бедна. Вельского даже передернуло. Он вгляделся в лицо парня — ни-че-го особенного, парень как парень, с широким лоснящимся лицом, влажными губами и маленькими, лишенными блеска глазами — обычный рабоче-крестьянский сын.

А молодой человек выковыривал из зубов мелкие кусочки колбасы, волоконца мяса, поддевал их ногтем и отправлял обратно в рот. Он был доволен собою.

Вельскому почему-то стало стыдно. Он постарался взять себя в руки, отвернулся к иллюминатору. «В общем-то, парень этот, — подумал Вельский, — типичный представитель России постперестроечной поры».

Когда в восемьдесят пятом началась перестройка, этому деятелю было лет десять — двенадцать, сейчас двадцать пять, а он уже все познал, освоил жизнь, он уже не ждет от нее никаких открытий, он желает сидеть на мешке с деньгами, как на верблюде, и погонять его плеткой. Ни образования, ни культуры, ни благородства ему не надо, все это для перестроечного переростка ныне лишнее. Сегодня эти ребята за двести долларов могут убить кого угодно, молотком припечатать любую старушку, только закажи, выдай молоток и оплати аванс… Впрочем, этот рабоче-крестьянский сын уже поднялся на новую ступень своего развития, у него квалификация повыше, чем у простого молоточника.

Ну откуда взялись эти люди, из каких щелей повыползали? Не было у Вельского ответа. С другой стороны, ответ был прост как Божий день. Страна избавилась не только от своего величия, от своих территорий и своей идеологии, она избавилась даже от забот о завтрашнем дне, о людях, о тех, кто подрастает и будет жить в этой стране завтра. В результате выросли краснопиджачные быки. Как только они вскарабкаются повыше, то покажут всем остальным, где раки зимуют.

Не коснется это только маленького государства под названием Барвиха. Туда быкам не проникнуть.

Появились проститутки, много проституток. Раньше их не было…

5

Влад неспешно крутил руль своей машины. Под колеса то и дело попадала твердая ледяная крошка, громко трескалась, Влад морщился, ему казалось, что острый осколок сейчас всадится в шину, будто гвоздь, проткнет ее, и тогда… В общем, ему очень не хотелось выбираться из кабины наружу и менять колесо.

Конечно, его сразу узнают, обязательно остановится пара машин рядом, и ему помогут сменить колесо. Но сейчас Влад ни с кем не хотел общаться. Он чувствовал себя неуютно, неудобно как-то. С чем можно сравнить это внутреннее неудобство? Так неудобно, не по себе бывает человеку, когда ему под рубашку неожиданно заберется пара муравьев — весь извертишься, издергаешься, изойдешь матом, пока их не поймаешь… Так чувствовал себя сейчас и популярный телеведущий.

Может быть, тело само чувствует беду, то, чего не чувствует его мозг? И оттого ему так не по себе, так неуютно?

Влад поморщился, помял пальцами усы, проводил взглядом двух проституток, сунувшихся было под машину, но тут же отступивших назад, усмехнулся — разве можно было представить себе еще четыре года назад, что Москва так переполнится проститутками.

И кого тут только нет — попадаются даже черные шоколадки из Нигерии.

Он подъезжал к дому.

Чем ближе подъезжал, тем сильнее на него наваливалась усталость: руки тяжелели, ноги тоже наливались тяжестью, кожа немела, колени — хоть иголками коли — ничего не чувствуют. Усталость, это все усталость.

Даже когда он готовил телевизионные передачи, ставшие популярными — настолько популярными что невозможно было показаться на улице, мигом обступали люди, требовали автограф, просили помочь (если просьбы были несложные, он помогал, если возникало что-то серьезное — не брался за это, если в руки давали бумаги — переправлял куда надо), так не уставал. А сейчас начал уставать.

Кстати, о просьбах. Поскольку Влада не только узнавали, но и любили, очень часто лишь одной его подписи было достаточно, чтобы человеку оказали помощь. И это вызывало в нем некую гордость, вполне законную: там, где другие оказывались бессильны, имя Влада помогало.

Узнавая об этом, он довольно крутил головой и, вытирая рукою усы, говорил:

— Хорошо!

У него было очень доброе лицо. Влад это знал. Если бы кто-нибудь выдумал, скажем, «эликсир доброты», то на этикетке можно было бы смело поместить портрет Влада.

Вдоль всей Новокузнецкой улицы стояли машины, и слева и справа, машин теснилось много, некоторые были завалены снегом по самые боковые стекла. Снег на них уже потемнел, сделался каким-то дряблым, словно мыши в нем понаделали ходов, — эти машины стоят здесь с осени. Скоро центр задохнется от их безмерного количества.

Хотелось выпить. В бардачке лежала небольшая никелированная фляжка с коньяком. Входило в нее всего ничего, граммов сто пятьдесят, но для того, чтобы согреться, этого вполне хватало. Влад протянул руку к бардачку, но одернул себя — лучше выпить дома, с женой.

Откуда-то сверху на машину шлепнулся большой кусок снега. Удар прозвучал будто выстрел. Влад вздрогнул, глянул влево, потом вправо, ничего не увидел. Подумал о том, что есть в этом ударе что-то символическое, предупреждающее, зловещее. Не удержался, невольно втянул голову в плечи.

Жить ныне стало страшно. Он вспомнил пленку, которую с Зюзбашевым смотрели в Останкино. Раньше, при Брежневе, о которого вытерли ноги почти все журналисты, проповедовавшие демократию — не занимались этим только ленивые да бездарные, — жить было просто: ни тебе стрельбы, ни тебе взрывов. Если в Москве раздавался хотя бы один выстрел, то на ноги ставили всю столичную милицию — не просто ставили, а переводили на казарменное положение. Вертушка у начальника управления внутренних дел раскалялась докрасна, каждые пятнадцать минут он докладывал наверх, чуть ли не самому Брежневу, как идет расследование и найден ли тот, кто стрелял.

Сейчас же стреляют из каждого сугроба, и никому до этого нет дела, пистолет приравнен к рогатке, считается такой же безобидной безделушкой. Бьют уже из автоматов, гранатометов, и, надо полагать, наготове уже пулеметы и орудия. Брежневское время, преданное анафеме, вспоминается уже как безмятежное, едва ли не счастливое. Эх, жизнь!

Влад подъехал к арке, нажал на педаль тормоза. Под колеса попала наледь, машина заюзила. Влад переключил скорость, прикинул, впишется в арку или нет, получалось, что впишется, но впритирку, тютелька в тютельку, опасно. Подавать назад не стал, покруче выкрутил руль и чуть придавил педаль газа.

Дом надвинулся на него мрачной темной громадиной. Владу сделалось неприятно, он подумал, что пора бы разобраться в себе, понять, откуда исходит угроза, и тогда ему сделается легче…

Впрочем, он догадывался, откуда исходит эта угроза.

6

В доме Влада находились трое: жена Алина, ее подруга, занимавшаяся строительством их загородного дома, поскольку ни сам Влад, ни Алина не имели ни времени, ни сил заниматься этим, поэтому им и пришлось нанять «родного человечка» Инну Кузакову, чтобы она вела эту стройку, тем более у Инны и образование имелось подходящее — инженерное; третий гость, неуклюже топтавшийся у входа с вязаной спортивной шапочкой в руках, был прораб Шутин. Он собирался уходить. В доме Влада прораб чувствовал себя неуютно — слишком тут было роскошно, дорого, даже воздух и тот был какой-то дорогой. Шутин никогда бы не стал делать ремонт в этой квартире, слишком она хороша, но Алина решила — ремонт нужен и делать его будет он, Шутин… Шутин в ответ только развел руками: он человек маленький, если хозяйка считает, что нужен ремонт, значит, так тому и быть.

Загородный дом Влада в деревне Подушкино был уже почти закончен, остались только небольшие доделки, в основном по части декора. Так что скоро семья Влада переедет туда. Естественно, отпразднует новоселье.

— Ну, все… Я пошел, — сказал прораб, натягивая на голову вязаную шапочку, — мы обо всем договорились.

— Кажется, да… договорились, — рассеянно бросила жена Влада, — денег не жалейте. То, что посчитаете нужным купить из материалов, то и покупайте.

— Конечно-конечно, — поспешно закивал головой прораб, разом делаясь похожим на птицу, — я понимаю — все должно быть самое лучшее.

Внизу прораба ждали два его товарища-строителя, в квартиру Влада прораб их с собою не взял. Косточки от холода у них наверняка уже стали звонкими, как у музыкального инструмента под названием ксилофон, и поют косточки от малейшего прикосновения. Вот уж, наверное, чертыхаются ребята, вот уж ругают своего шефа…

А с другой стороны, и торопиться нельзя: ремонт и стройка — дело по нынешним временам денежное, прибыль дает хорошую, тут промахнуться не моги, поспешишь — людей насмешишь. Поэтому Шутин и вел себя так нерешительно, не только «блеск и величие» квартиры популярного Влада влияли на него.

— Ну, все, — сказал он, берясь за ручку двери. На лице Шутина было написано нетерпение.

— Все, — разрешающе кивнула Алина, бросила взгляд на часы, висевшие в прихожей над зеркалом, — скоро должен появиться Влад. Он уже звонил с дороги, сказал, что едет. В девять часов вечера наверняка будет дома. — Все, — повторила она и отпустила прораба.

Тот кубарем скатился по лестнице, вывалился на улицу, к своим подопечным.

— Не ругайтесь, мужики, — проговорил он просяще и одновременно напористо, поднял обе руки, словно солдат, сдающийся в плен. — Заморозил я вас не по своей, как вы сами понимаете, вине.

— Звон по всему телу идет!

— Вы заслужили по стопочке водки. С хорошим бутербродом. Поехали в одно теплое местечко, я знаю… Там согреемся.

С машиной Влада они разминулись буквально в несколько десятков секунд, всего полторы сотни метров разделяло их. Влад видел машину прораба, прораб видел машину Влада, но ни один, ни второй не обратили друг на друга внимания.

Влад поставил машину в углу двора, имелось у него там свое место, нажал на кнопку в пластмассовом брике-тике-пульте сигнализации — запорные электронные механизмы отозвались щелканьем, затем сильным гудом. Влад проверил двери — все ли закрыты? Он привык все делать обстоятельно, это было заложено у него в крови. Двери были закрыты, Влад устало кивнул, подхватил портфель и глянул вверх.

Небо было низкое, холодное, колючее. Между пороховыми сгустками облаков проглядывали клочки черного неба — влажно поблескивающие, украшенные мелкой неяркой россыпью звезд. Весна до звезд еще не добралась — они были зимними. Да и до людей весна тоже еще не добралась — по старому календарю пока стояла зима.

В лицо ударил холодный ветер, опалил кожу, и Влад поспешил нырнуть в подъезд.

Он успел сделать лишь несколько шагов по лестнице, как навстречу ему по ступенькам стремительно скатился человек. Лицо у него было жестким, плоским, каким-то мстительным. Одет неприметно — станешь потом вспоминать — ни за что не вспомнишь. На голове — черная вязаная шапочка, именуемая спортивной, а на самом деле — обычный головной убор, превращающий человека в фантомаса — этакое существо без роду, без племени, без имени, без лица.

За первым парнем вплотную, почти сливаясь с ним, спускался второй, такой же безликий, в такой же одежде и шапочке, из породы «невидимок» — людей, которых никогда не запомнишь.

Первый сунул руку за пазуху, выдернул пистолет с длинным стволом, направил его на Влада. У Влада в горле мигом вспух твердый комок, закупорил глотку, нечем стало дышать. Он хотел выкрикнуть что-то протестующее, но голос застрял, жар обварил Владу лицо, прежде чем ствол пистолета дернулся вверх, посылая в него пулю.

Раздался выстрел.

Влад не услышал его. Только увидел, как удлиненный черный ствол окрасился красным — в зрачке его будто бы широким бутоном распустилась роза, вспухла огнисто, показалась яркая белесая середка, и Влад почувствовал, как тело его оторвалось от земли — удар пули был очень сильным.

Следом на курок нажал второй парень.

Стреляли профессионалы, им не надо было тратить много пуль, эти люди знали, что каждая обязательно попадет в цель.

Влад упал уже мертвым, изо рта у него выбрызнула кровь, быстро растеклась на полу около головы, тонкой струйкой устремилась к отопительной батарее.

— Готов, — констатировал первый парень, ухватил пальцами край черной шапочки, натянул ее на нос. — Вперед!

— Контрольный выстрел делать не будем?

— Зачем? Только лишний шум. В своей работе я уверен. Пошли отсюда! — Киллер оглянулся на двери — не высунется ли кто из квартир, но не раздалось ни одного шороха, все двери словно намертво приклеились к дверным проемам, — и, нехорошо усмехнувшись, перепрыгнул через тело Влада.

Его напарник поспешил следом.

Раньше на всякий стук-бряк обязательно кто-нибудь вылезал из своей квартиры и при этом не забывал выдернуть из жилетки удостоверение члена какого-нибудь родительского совета либо редактора стенной газеты, из другой квартиры также кто-нибудь показывался, бросался на помощь настырному доброхоту и начинался форменный допрос: кто да что? А сейчас никому дела нет до происходящего: человека положили на пол с двумя пулями в теле, и как будто бы так и надо.

Первый киллер вновь усмехнулся — хорошее время для плодотворной работенки настало. Всю Москву можно уложить, и никто не почешется.

Через несколько секунд они покинули двор.

7

Тем временем подруга Алины собралась уходить.

— Погоди, — начала уговаривать ее Алина, — не уходи. Сейчас Влад приедет, вместе поужинаем. Он скоро будет, уже должен быть здесь, где-то рядом находится… может, в пробке застрял. Либо машину во дворе ставит.

— Нет-нет. Ужин — дело долгое. Тогда я от тебя до двенадцати ночи не уйду. — Инна начала одеваться.

— Тебе помочь?

— Ты же не мужчина, чтобы помогать женщине накинуть на плечи шубейку.

— Подать пальто — это, Инна, закон старых московских домов. Когда к Станиславскому приходили заниматься студенты, он, провожая, обязательно подавал в прихожей пальто всем без исключения, даже самому распоследнему, самому рассопливому студенту. Сам. — Алина подняла указательный палец. — Лично!

Инна засмеялась.

— Сейчас ты очень похожа на великого Станиславского. — Она так же, как и Алина, подняла указательный палец и, продолжая смеяться, выскользнула за дверь.

На лестничных ступеньках увидела лежащего мужчину и брезгливо сморщила нос:

— И здесь пьяные, могли бы хоть не валяться. Вот алкоголики! По всей России одни алкоголики, алкоголики, алкоголики… — Она вдруг умолкла, словно споткнулась обо что-то, присела на корточки перед лежавшим человеком и неверяще прошептала: — Влад?

Пальцами коснулась головы Влада, потом тронула портфель, лежащий рядом, отдернула руку и закричала на весь подъезд, громко, визгливо:

— Вла-а-ад!

Крик ее в несколько мгновений сделался сырым, словно бы наполнился слезами.

Времени было пять минут десятого вечера.

8

Оперативная бригада немедленно выехала на место убийства. На том месте, где лежал Влад, были обнаружены «следы бурой жидкости» — такую запись обычно заносят в протокол, когда видят кровяные пятна, и пока нет точного определения экспертизы, кровь обязательно называется «бурой жидкостью», две стреляные гильзы, оболочка пули, радиотелефон, который выскользнул из кармана Влада, когда он упал, пухлая пачка российских «деревянных» — в протоколе они были обозначены как «денежные билеты Банка России» на сумму 484 400 рублей, а также пачка баксов — 6207 долларов.

Ни радиотелефон, штука особо ценная по тамошним временам, ни деньги не были взяты — киллеров все это не интересовало.

Тело Влада исследовали судебные медики, которые установили, что «потерпевшему было причинено сквозное огнестрельное ранение правого предплечья и слепое огнестрельное ранение головы, которое и явилось причиной смерти».

Эксперты-баллисты также дали свое заключение: «Гильзы и пули пригодны для идентификации. Выстрелы произведены, судя по всему, из двух видов оружия: пистолета-автомата «Скорпион» чешского производства калибра 7,65 мм и пистолета «Вальтер» такого же калибра».

Но эти заключения были лишь предварительными, их предстояло еще уточнить. Тут же, по горячим следам, собрали и показания свидетелей. Показания были неясными, противоречили друг другу. И все-таки при подведении первых итогов следственная группа сделала вывод, что убийц было двое. Во-первых, две разные гильзы, а во-вторых, после убийства тележурналиста из подъезда выбежали двое мужчин, добежали до торца дома, сели в поджидавшую их машину иностранного производства с тонированными стеклами и скрылись.

9

В десять часов вечера первого марта в эфир, как обычно, вышел выпуск новостей НТВ. Канал НТВ был тогда, что называется, самым модным — люди смотрели «Независимое телевидение» чаще других, новостям этого канала верили, в отличие от других каналов, да и передачи свои канал старался готовить с выдумкой, темы подбирал острые, события оценивал неоднобоко, в рот властям не заглядывал… Все это производило впечатление.

У Татьяны Митковой, которая вела в тот вечер выпуск новостей, были заплаканные глаза — так показалось многим, кто ее видел. Будто она не успела стереть слезы и с мокрым лицом вышла в эфир.

Она произнесла всего лишь несколько слов, и те, кто сидел у экранов, почувствовали невольный холод, вспыхнувший внутри, в душе, — им стало страшно. На экране появился портрет Влада — улыбающегося, безмятежного, добродушного, с жутковато-черной полоской крепа в углу.

10

Вельский находился у себя дома, ужинал. Увидев портрет Влада, он отложил вилку в сторону и несколько минут сидел молча, вглядываясь в экран и почти ничего не видя, — все, что там происходило, в сознании никак не откладывалось, проскакивало мимо. Когда расстреливают кумиров — это означает, что контроль над порядком в стране потерян окончательно.

11

В это же время точно так же у телевизора сидел сотрудник Следственного комитета МВД России подполковник Трибой, Петр Георгиевич Трибой. После сообщения Митковой он точно так же погрузился в долгое нехорошее молчание. Передачи Влада он всегда смотрел с интересом — Влад умел покорять людей своей искренностью, легким подтруниванием, которое было и остроумным, и одновременно добродушным, не обижало тех, над кем он подтрунивал, — очень редкое качество для человека, привыкшего держать в руках микрофон.

Очнувшись, Трибой произнес только одно слово: «Да-а» — и больше ничего не сказал.

Тогда он не думал, не гадал, что именно ему придется заниматься расследованием этого убийства и в конце концов вообще придется снять с себя милицейские погоны…

Но это — уже другая история.

12

Гибель популярного ведущего нарушила всю работу телевидения, полетела вся сетка передач, все вещание — на экране всех каналов был выставлен портрет Влада, перетянутый в углу черной траурной лентой.

К телевизионщикам в Останкино приехал сам президент — понял, что эту публику надо успокоить, ибо если они выйдут из повиновения, то запросто сметут не только преданных его соратников, окопавшихся ныне в Кремле, но и его самого. Конечно, он не сдастся, как не сдался в 1993 году, при противостоянии с Верховным Советом, если что — выведет грачевских десантников и танки, подкрепит армию милицейскими частями быстрого реагирования, с такими силами он скрутит любого… Но повторения 1993 года Ельцину не хотелось. Популярности это не прибавит, рейтинг же зашкалит за нижним пределом. Ох, противное же словечко возникло в горбачевскую пору — «рейтинг», и кто его только выдумал! Этому «просветителю» надо оторвать вообще все, что растет ниже носа.

От президента исходил аромат то ли затейливого, непривычного для простого человека парфюма, то ли дорогого пития — водки, настоянной на редких травах, либо армянского коньяка «Двин», которым любил лакомиться сам Черчилль, — не понять. Но пьян президент не был. Когда он пьян, то взгляд у него темнел, делался отсутствующим, уходил внутрь, словно президент очень внимательно интересовался тем, что у него происходит внутри, и это занимает его гораздо больше, чем разная мелочь, происходящая вне, и тогда события внешнего мира он воспринимал с брезгливостью — это хорошо видно по его лицу.

Впрочем, чего придираться к президенту? Народ пьет не меньше его. Напитки только разные. Президент пьет горькую целебную водочку, настоянную на пятидесяти — шестидесяти целебных травах, — то самое, что надо принимать мензурками, наперстками… Но эта доза не устраивает президента, тут он не должен отставать от народа. А народ… — он пьет бутылками и стаканами, и пьет, конечно, не дорогие настойки — пьет крепкую табуретовку, от которой, если малость перебрать, человек слепнет, на глаза наползает белесая мокрая пленка, и все…

Как-то президент попросил дать ему данные о том, как пил русский народ, скажем, до Первой мировой войны. Цифры заставили его задуматься. По данным Большой советской энциклопедии 1926 года, на одного российского жителя приходилось всего 3,4 литра чистого алкоголя в год. Всего-навсего. Впереди была Франция — 23 литра, Италия — 17 литров, Испания — 14 литров и далее по списку — Англия, Германия, Голландия, Швеция и другие крупные страны.

Недаром говорят, что самый красноречивый язык на свете — это язык цифр. Данные повергли президента в некое смятение: получается, это при нем русский народ сделался самым пьющим в мире. При нем, да при этом пятнистом… Как его… При Михаиле Сергеевиче.

Президент всегда отличался великолепным знанием фамилий, имен и отчеств, он никогда не ошибался. Заплестись язык у него мог, выдать кашу вместо речи — запросто, а вот насчет ошибки в имени-отчестве — никогда.

Как-то он попросил принести ему справку, сколько же пьет рядовой россиянин, — цифра получилась ошеломляющая. Изучив справку, президент небрежно отодвинул лист бумаги в сторону, проговорил невнятно:

— Неплохо, неплохо.

Помощник, седой, с мальчишеской фигурой, с густыми черными бровями и легкой птичьей походкой, недоуменно глянул на президента — думал, что тот будет все рвать и метать, а президент вполне миролюбиво произнес слово «неплохо». Это что же, выходит, он смирился с тем, что Россия спивается? И в основном спивается работающий русский мужик, на котором всегда, испокон веков держалась земля наша?

Помощнику хорошо было ведомо, что спиваются в России ныне не только мужчины, но и женщины, а споить женщину, значит, споить будущее, лишить Россию нормального потомства. Страна наводнена дешевым спиртом, а там, где нет спирта, не хватает денег, мужики гонят жуткую сивуху из всякого дерьма, говорят, даже из гнилой кожуры. Процесс этот необратим. Да и не надо его останавливать, разумел помощник, в этом вопросе он был заодно с президентом — сейчас ведь как дело обстоит: чем хуже — тем лучше.

Люди почти перестали выписывать газеты, но зато все подряд, поголовно, смотрят телевидение. Умными людьми было найдено очень интересное средство воздействия на человека — двадцать пятый кадр… Технически эта штука понятная, помощнику ее объяснили на пальцах, и он все схватил с полуслова. В кинопроекции есть понятие «двадцать четыре кадра». В секунду глаз успевает охватить ровно двадцать четыре кадра, которые, уложенные в секунду, дают непрерывное движение, создают стробоскопический эффект. Двадцать пятый кадр взглядом уже не улавливается, но именно он может воздействовать на человека. Говорят, что на экране писали неприличное слово, пардон, «говно». Глаз это слово не засекал, но в комнате, где стоял телевизор, вдруг появлялся неприятный запах общественного сортира. Досужие люди мигом сориентировались, сделали ставку на двадцать пятый кадр — поняли, что с его помощью в человеческую голову можно вдолбить что угодно, вплоть до идеологии фашизма. А можно заставить всю Россию проголосовать, чтобы она стала колонией какого-нибудь Занзибара. Проблема будет только с теми, кто не смотрит телевизор…

В общем, «венца природы» можно обработать почище всяких наркотиков. Шелковым станет. Поэтому президент поспешил появиться на телевидении, успокоить сотрудников.

Еще не хватало, чтобы телевидение выступало против него!

Пробыл президент в Останкино недолго, просил не бунтовать, не бередить души россиян (слово «россияне» он произносил с особым смаком, рассыпчато: «рас-сия-ни»), а работать так, как работали раньше. Со своей стороны он постарается быстро отыскать убийц Влада.

Влада на телевидении все так и звали — Влад, никто не называл по фамилии.

— С убийцами я вот что сделаю, — пообещал президент, наложил один кулак на другой, правый кулак красноречиво повернул влево, левый, со стесанным пальцем, — вправо. — Вот… Понятно?

Он поднял два кулака, показал их журналистам.

Приехав в Кремль, президент вызвал к себе генерального прокурора. Тот явился умопомрачительно быстро, будто сидел в приемной под дверью и ждал вызова, прошел в кабинет и, встав перед столом президента, выжидательно наклонил короткую борцовскую шею. Президенту нравились преданные люди. Нельзя сказать, что он ценил их, но нравиться нравились. По крайней мере, от них президент никогда не ждал удара в спину, как от некоторых улыбчивых «дружбанов», напрашивающихся к нему в баню. И сделают они все так, как надо… Как попросишь, так и сделают. Даже если закон надо будет прикрыть плотной тряпкой, чтобы ничего не просвечивало.

Несмотря на то, что генеральный прокурор нравился президенту, президент некоторое время угрюмо смотрел на него. Смотрел и молчал.

Это встревожило генерального прокурора. Он переступил с ноги на ногу, подсунул под воротник рубашки палец — показалось, воротник жмет и ему нечем дышать. Наконец не выдержал и спросил неестественным, зажатым голосом:

— Что-нибудь случилось?

Президент продолжал молчать, потом недовольно шевельнул ртом:

— А вы разве не знаете, что происходит? Телевизор включаете или нет?

— Все знаю, все знаю, — заторопился, глотая слова, генеральный прокурор.

— Тогда чего спрашиваете? — Президент замолчал и вновь долгим изучающим взглядом уставился на генерального прокурора. У того начало медленно краснеть лицо.

— Значит, так, — наконец прервал молчание президент, стукнул левым кулаком по столу, — дело об этом убийстве я беру под свой контроль. Вы мне будете регулярно докладывать, как идет следствие.

— Сколько времени даете на расследование?

— Нисколько. Расследовать и найти убийцу надо было еще вчера. Понятно? — Президент вновь нехорошо шевельнул ртом. Генеральный прокурор почувствовал, как по спине у него потекла струйка пота. — И вот еще что… Кто, как вы думаете, виноват в том, что произошло?

— Московские правоохранительные власти ослабили контроль за криминогенной ситуацией в городе, — стремительно, без запинки ответил генеральный прокурор.

— Вот-вот, понимаешь… московские. Это верно. Генеральный прокурор понял, что попал в точку. В России вечно стоят два вопроса: «Кто виноват и что делать?» Миллионы людей пытаются ответить на них, и ответы эти — толковые, в точку, но вопросы от того, что найден ответ, не исчезают, они оказались неистребимыми, они то там, то тут поднимаются вновь. Кто виноват и что делать?

— Есть у меня на этот счет кое-какие соображения, — сказал генеральный прокурор и сделал ладонью в воздухе сложный пируэт, будто что-то нарисовал.

— Вот-вот. Представьте мне эти соображения, — в голосе президента появились дребезжащие старческие нотки.

В голове у генерального прокурора неожиданно возник счастливый звон — он был рад тому, что уцелел, что в голосе президента появились ворчливые «добавления», а это означает — гроза прошла, никто его не тронет, кресла своего, несмотря на многократные прокатывания в Совете Федерации, он не лишится.

— Я сделаю все, что от меня зависит, — с воодушевлением воскликнул генеральный прокурор, — все раскопаю! И виновных найду, и… — Он хотел было сказать «невиновных тоже», но вовремя остановился — буквально споткнулся на слове.

Проницательный президент понимающе кивнул.

— Невиновных не надо, — произнес он, словно прочитал мысли, роившиеся в голове генерального прокурора, усмехнулся устало и сделал рукой милостивый жест. — Идите! Завтра — ко мне на доклад. Докладывать о том, как расследуется это дело, будете постоянно. Понятно?

— Понятно! — прежним воодушевленно счастливым голосом произнес генеральный прокурор.

Генеральный прокурор относился к категории уязвимых людей. В его прошлом не было ни особых взлетов, ни блестящих мигов жизни, которые потом становятся биографией, не было ни званий, ни степеней. Максимум чего он добился — должности заместителя заведующего отделом в Генеральной прокуратуре СССР. Но это было при старой власти, а то, что было при старой власти, сейчас ставится в упрек — все без исключения. Поэтому хорошо, что при старой власти он ничего, собственно, и не добился — свое он возьмет при новой власти. Зато никто не ткнет его в глаза прошлым.

Он вновь засунул за воротник рубашки палец, резко оттянул — ткань затрещала, но не порвалась. Отсутствие биографии угнетало его. Как угнетало и звание мастера спорта, полученного на борцовском ковре. Он считал, что генеральный прокурор должен быть похож на чеховского интеллигента — утонченного, остроумного, независимого. Сам он этими качествами не обладал и страдал от собственного несовершенства, от внутренней маяты, а серебряный квадратик — значок мастера спорта СССР — лишь добавлял этой неуверенности. И вообще, всего, что он имел, было катастрофически мало для того, чтобы быть тем, кем он был.

Людей, которые не соглашались с его мнением, генеральный прокурор предпочитал во вверенной ему системе не оставлять. К числу таковых он относил, например, московского прокурора Пономарева. Не жаловал он и начальника столичной милиции генерала Панкратова. Была бы его воля — лишил бы этих людей и званий, и крестов, и кресел, и портфелей, не задумываясь. Но московское правоохранительное начальство было ему не по зубам — ходило оно под строптивым мэром Лужковым, а Лужков своих людей в обиду не давал. Генеральный прокурор уже пробовал лишить кое-кого своих кресел — надоели сорняки, но из этого ничего не получилось. Мэр считал, что и прокурор, и начальник милиции сидят на своих местах, с делами справляются, поэтому нечего их трогать и вообще нечего их мазать грязью.

Зная нрав московского мэра, генеральный прокурор вынужден был отступить. Но от планов своих не отказался. А тут такая накатила удача: сам президент велел отыскать ему виновных. А чего их искать, когда и так все ясно. Преступление-то где произошло? В Москве? В Москве. Значит, московские правоохранительные органы не доглядели, значит, они виноваты. Поэтому первые люди, которых он подставит под президентский топор, будут два «П» — Пономарев и Панкратов. Тем более что у двух «П» были и реальные промахи — не промахивается ведь только тот, кто ничего не делает.

В тот день генеральный прокурор долго сидел у себя в кабинете, готовился к разговору с президентом. Если президент решит снять двух «П», то мэр помешать не сможет — слишком разные у них весовые категории. Иногда у генерального прокурора неожиданно начинало подергиваться правое веко — он знал, что у московского прокурора репутация без изъянов, к нему не прилип пока ни один ярлык, хотя Пономарева, как всякого прокурора, старались и купить, и взять на испуг, и опорочить, и слухи про него разные пускали, но он умудрялся из любой «газовой атаки» выходить невредимым. А что, если про эту незапятнанность наслышан президент? Сведет свои брови в одну линию и уставится на генерального прокурора долгим изучающим взглядом? Президент умеет делать длинные психологические паузы и доводить этим человека до полного онемения, до того, что тот перестает ощущать себя человеком — превращается в клопа, в кисельную протирушку, в изожженную головешку.

Генеральный прокурор еще ни разу не попадал под такой взгляд президента, но разговаривал с теми, кто попадал. Бр-р, мороз невольно бежит по коже…

Генеральный прокурор попытался представить, кем и чем ощущает себя человек, находящийся рядом с президентом, найти для этого нужное определение. В голове крутилось что-то объемное, загораживало все остальное, а что это такое было, он определить не мог — не хватало слов.

Нарисовав на бумаге скорченного человечка, генеральный прокурор мстительно улыбнулся и отодвинул рисунок в сторону. Наступила пора действовать.

13

На следующий день генеральный прокурор явился с докладом к президенту.

Президент выглядел болезненно: лицо оплыло, потяжелело, обвисло складками, под глазами — будто морщинистые куриные мешочки, в которые вложили по тяжелому округлому камешку.

Обычно президент обращался к генеральному прокурору по имени и отчеству. Он мог заплетающимся от «перегрева» языком произнести что-нибудь невнятное, вместо «Алексей Владимирович» сказать «ныть кубыть», но это вовсе не означало, что президент что-то перепутал, в мозгу у него все равно сидело четкое, словно бы гвоздями прибитое «Алексей Владимирович». Или «Петр Сергеевич». На этот раз президент вообще никак не обратился к генеральному прокурору. Вид у президента был усталым, глаза ничего не выражали. «Небось, полночи в бане просидел, водкой вместо воды пар на камнях взбивал», — с неожиданной завистью подумал генеральный прокурор, но тут же постарался прогнать завидущую, в общем-то недобрую мысль, улыбнулся приветливо. Улыбку эту президент не принял, шевельнул губами, протискивая сквозь них короткий звук:

— Ну?

Генеральный прокурор положил перед ним бумагу с двумя фамилиями — Пономарев и Панкратов.

Президент вопросительно приподнял обесцвеченную, плотно припечатанную к крутому лбу правую бровь:

— Что это?

— Эти люди виноваты в том, что был убит популярный телеведущий.

Президент одним пальцем придвинул к себе листок. Шевеля губами, прочитал фамилии. Откинулся в кресле… Подумал о том, что журналисты — люди цепкие как собаки, если уж вопьются зубами в брюки — ни за что не отпустят, поэтому им надо бросить кость, сделать отвлекающий маневр, швырнуть им сахарную голяшку, иначе пройдет еще несколько дней — и они поднимут такой вой, что многим сидящим в своих кремлевских креслах чиновникам свет белый покажется размером в копейку. Президент удовлетворенно кивнул:

— Хорошо. Что еще имеется? Посущественнее, скажем так.

— Времени прошло немного, но следствие продвинулось уже далеко, у нас есть приметы убийц. Изготовлены фотороботы, по которым мы их ищем и очень скоро найдем. Найдем, это я вам обещаю.

В ответ вновь последовал удовлетворительный кивок президента:

— Хорошо. Чем скорее найдете — тем лучше.

— Прокуратура приложит все силы, чтобы так оно и было. Генеральный прокурор верил в то, что говорил.

Интерес в глазах президента пропал, они потухли, сделались вялыми — он уже думал о другом. Генеральный прокурор понял — пора уходить…

14

К вечеру президент подписал указ об освобождении прокурора Москвы и начальника столичной милиции от своих должностей.

Президент сделал то, чего не должен был делать, — влез в функции московских властей. Москва вообще считалась государством в государстве. Отношения между федеральной властью и властью московской мигом обострились, они, собственно, никогда и не были хорошими, все время ощущалось напряжение. Но такого, что произошло в эти дни, еще не случалось.

Московский мэр беспрекословно поддержал президента в октябре 1993 года, не предавал его и впоследствии, когда небо над Москвой становилось розовым в преддверии кровопролития, — даже грузовики выводил на Красную площадь, — и, конечно, не ожидал такого «подарка».

Отрабатывать что-либо назад было бесполезно: президент — не из тех, кто признает свои ошибки. Он поправок не делает.

Лицо столичного мэра невольно сделалось грустным — его еще никто так публично не одергивал. Популярность его в Москве была в несколько раз выше, чем популярность президента.

В воздухе запахло войной.

Лишь один человек был очень доволен случившимся — генеральный прокурор: все получилось так, как он хотел — давнего недруга в московской прокуратуре не стало. И что важно, сделал это он не своими руками, в этом деле никак не замарался. А раз не замарался, то и взятки с него гладки.

Домой генеральный прокурор возвращался довольный, доброжелательно поглядывал на московские дома. Раньше, во времена царя Гороха, при Брежневе, при столичном градоначальнике Промыслове, Москва выглядела серой, зачуханной, с тусклыми фонарями и запыленными витринами магазинов, в которых было выставлено невесть что — то манекены из дешевой, плохо раскрашенной пластмассы, то рулоны ткани, намотанные на какие-то деревяшки, то мыло в выцветших обертках. Тьфу! Не любил генеральный прокурор ту Москву.

Нынешняя Москва — демократическая, само слово чего стоит — была много ближе, краше, милее. Цвет ее изменился: на тротуарах появились выносные столики, много цветастых шатров, навесов, играет безмятежная музыка, люди улыбаются… Нет, демократические перемены налицо.

Улыбка, плотно припечатавшаяся к губам генерального прокурора, неожиданно потускнела — он вспомнил о нескольких письмах, лежавших у него на столе. Пришли они из разных мест, писали люди, доведенные до отчаяния. У одной женщины на руках, например, было четверо детей, никто из них в школу не ходит — нет ни одежды, ни обуви, зарплата у нее равна стоимости трех буханок хлеба, до следующей зарплаты еще шесть дней, а в доме осталось всего три картофелины, больше ничего нет… «Как жить? — спрашивала та женщина генерального прокурора. — Голову в петлю — и дело с концом? Но тогда кто воспитает моих детей?»

Резонно, никто не воспитает. Дети этой замарашки никому не нужны.

Старух в деревнях почти повсеместно сейчас хоронят в полиэтиленовых мешках. На гробы нет денег. Те крохи, которые они собрали себе на похороны, в одно мгновение были слизнуты, будто жадным коровьим языком, при переходе от одного строя к другому. И старухи, считавшие себя богатыми, в одно мгновенье сделались нищими. В принципе, генеральному прокурору было не до старух, хватало других забот. А когда от тела отлетела душа и осталась лишь мертвая плоть — безразлично, в чем эта плоть будет похоронена — в полиэтиленовом мешке, в коробке из-под телевизора или просто так, без ничего, как на фронте: там сбрасывали убитых солдат в яму и закапывали землей. И — никаких тебе гробов, никаких поминальных служб, застолий с кутьей и прощальной стопкой водки.

Беспокоило другое — а вдруг эти старухи напишут президенту и обвинят прокуратуру… Собственно, в чем они могут ее обвинять? Генеральный прокурор разом успокоился. Обнищание этих старух — не дело рук прокуратуры. Этим занимались другие.

Появились беспризорники. Много беспризорников, как при Дзержинском. Прокуратура тут тоже ни при чем…

Нет, хороша все-таки стала Москва! На лице генерального прокурора вновь появилась улыбка.

И время, в котором он жил, тоже было хорошим.

15

Генеральный прокурор был уверен, что след сыщиками был взят точный: те двое невнятно стучавших от холода зубами мужичков и есть убийцы, киллеры по-нынешнему. Слово «киллер» генеральному прокурору нравилось — энергичное оно, вражеское. Иначе с чего им мерзнуть в том дворе, ради какой такой радости: они убийцы, они! Только вот сыщики чего-то медлят, никак не могут отыскать их и арестовать. Надо будет им хвосты накрутить, чтобы мышей ловили получше. Генеральный прокурор сжал пальцы правой руки в кулак — кирпич получился увесистый, глянул на него удовлетворенно, внутри также появилось довольное чувство удовлетворения, некое ощущение наполненности: жизнь, которую он ведет, — насыщенная. Генеральный прокурор, словно подтверждая это, кивнул… Как там пел один известный актер с хриплым голосом: «И жизнь хороша, и жить хорошо». Вот-вот, и жизнь хороша, и жить хорошо.

Впрочем, не так уж и хороша была жизнь генерального прокурора. Хоть он и считал себя полновесным генеральным прокурором, на самом же деле он был «И.О.» — исполняющим обязанности. И через это пресловутое «И.О.», схожее с криком осла, никак не мог перескочить — генеральный прокурор не нравился слишком большому кругу членов Совета Федерации. Когда он об этом думал, у него сами по себе невольно сжимались кулаки.

На борцовский ковер этих бы хануриков, он бы живо их расшвырял. Но нет, вместо борцовского ковра они предпочитают, будто клопы, прятаться по щелям.

Он вспомнил один красноречивый жест президента, которым тот иногда пользовался: наложил один кулак на другой, потом повернул один кулак в одну сторону, второй в другую — о-очень симпатичный жест. Генеральный прокурор сделал это один раз, затем повторил. Он… это самое, он будет действовать точно так же, как президент. Ледяным тоном переговорил по телефону с министром внутренних дел.

— Ну что убийцы? — спросил он у министра. — Ведь уже все известно, приметы есть, осталось только накрыть их сачком.

— Ищем!

— Искать можно до бесконечности.

— Но что делать… Они спрятались, легли на дно, как говорят в уголовном мире. — Голос министра внутренних дел был грустным.

— Бросьте на поиски все силы.

— Все силы уже брошены.

— Выходит, огромная армия милиционеров, тысячи людей ищут и не могут найти каких-то двух лохов?

— Представьте, не могут.

Генеральный прокурор повесил телефонную трубку. Если честно, то этого министра надо отправить туда же, где сейчас находятся Пономарев с Панкратовым. Он выругался.

16

Велико же было удивление оперативников, когда в тот же вечер они неожиданно засекли во дворе Влада двух неброско одетых мужчин, неразговорчивых, угрюмых, пристроившихся в углу двора к какой-то залетной машине, два дня уже занимающей чужое место — машина стала на место здешнего пенсионера. Мужчины нервно покуривали сигареты и кого-то ждали.

Кроме оперативников этих людей засекла и соседка Влада, начальственная старуха, которой всегда до всего было дело. Она позвонила в милицию — подобных доброхотов, как эта старуха, у нас во все времена было хоть отбавляй. Особенно в столице нашей Родины. Что ни подъезд, то дюжина добровольных помощников милиции, налоговой полиции и прочим органам, призванным надзирать за гражданами.

Мужики и докурить не успели, как к ним подошли сразу несколько человек и крепко ухватили за руки.

— Тих-хо!

— Вы чего? Вы чего? — засопротивлялись было мужики, но их быстро утихомирили, опыт по этой части у блюстителей порядка имелся большой.

В следующий миг во двор с визгом влетел голубовато-желтый, почему-то раскрашенный в цвета украинского флага милицейский «уазик», опешивших мужиков едва ли не в свернутом виде засунули в нутро машины, и «уазик» отбыл из разом ставшего тихим двора. К «уазику» на улице поспешно пристроились две «канарейки» — милицейский «жигуленок» и важный, вальяжный «крайслер» — и двинулись следом.

— Вот и все, — деловито заключила начальственная старуха, соседка Влада, наблюдавшая за происходящим в окно, отерла рукою рот. — Понеслись души в рай, лапками засверкали.

Неожиданно с черного вечернего неба повалил снег — тяжелый, крупный, зимний, он в десять минут обиходил, высветлил землю. Даже на душе и то светлее сделалось.

Очень скоро — оперативно, по горячим следам — дикторы сразу нескольких каналов телевидения объявили, что задержаны предполагаемые убийцы Влада. Фамилии их в интересах следствия пока не разглашаются.

Поклонники Влада — а их было много — облегченно вздохнули:

— Наконец-то! Смерть Влада не останется неотмщенной. Справедливость восторжествует!

17

Прораб Шутин, обсуждавший с Алиной вопросы ремонта — смерть смертью, а жизнь продолжается, самый лучший способ забыться, освободиться от траурных мыслей — это работа, поэтому Алина и старалась загрузить себя ею, — выйдя во двор, не обнаружил там своих подопечных. Озадаченно приподнял шапку и почесал пальцами затылок.

— Ну, шустряки! — пробормотал он недовольно. — Без меня решили выпить традиционную стопку и закусить бутербродом. Ну, шустряки!

Потом, подумав, что подопечные, замерзнув, решили, наверное, скоротать время в машине, которая стоит на улице, за аркой, направился туда. Но мужиков не было и в машине.

Прораб вновь почесал затылок:

— Что за булгаковщина! Они же должны быть здесь, они должны ждать меня.

Неожиданно из темноты, словно бы вытаяв из ничего, как дух бестелесный, — опять булгаковщина, — выступил человек в пухлой теплой куртке и финской кепке с длинным козырьком и опущенными ушами.

— Вы кого-то ищете?

— Ищу.

— Кого?

— А два приятеля тут должны были меня дожидаться. Куда-то делись. Не пойму… Будто сквозь землю провалились. Вы их не видели?

— Видел. Могу показать, где они находятся.

— Где?

— Пойдемте, я покажу. — Человек в пухлой куртке подхватил прораба под локоть. — Пойдемте, пойдемте… Не бойтесь, я не кусаюсь.

Заподозрив неладное, прораб рванулся было в сторону, но по самые колени погрузился ногами в снег, подгребенный к обочине. Человек в куртке удержал его, потянул на себя.

— Эк вы, право, — неожиданно старомодно, будто интеллигент чеховской поры, произнес он, выдернув прораба из сугроба. — Пошли-ка, дядя, ведь недаром…

Литературный оказался человек.

Прораб даже не заметил, как рядом появилась машина, притормозила беззвучно. Человек в пуховике толкнул прораба в машину, это была «канарейка» с хорошо нагретой кабиной. Из приемника, слабо посвечивающего панелью, лилась музыка.

За рулем «канарейки» сидел милиционер с лейтенантскими погонами.

— Вы чего, вы чего, ребята? — перепугался прораб, в защитном движении закрыл лицо ладонью. — Я ничего не сделал.

— Во! Допрос еще не начался, а он начал отвечать на поставленные вопросы, — усмехнулся лейтенант, мягко трогая машину с места. — Что за народ!

Уже после первых двадцати минут беседы с прорабом стало понятно — он к убийству не причастен, имеет отношение к нему не большее, чем ко Дню Парижской коммуны.

Прораба пришлось отпустить.

Президенту на стол тем не менее легла записка с короткой пометкой в верхнем правом углу: «Срочно». Президент эту записку прочитал с удовольствием — теперь он может смело смотреть журналистам в глаза: убийцы, сами исполнители, найдены. Дело осталось за малым — найти заказчика.

Президент с воодушевлением потер руки.

18

По делу об убийстве Влада продолжали работать не только следователи — продолжали работать и эксперты. В частности, они обратили внимание на одну деталь. Когда Кузякина, выйдя из квартиры, увидела Влада, то лицо его было чистым, каким-то изумленным, такое лицо бывает у человека, когда его внезапно останавливают на улице, а потом выражение изумления исчезло и главное — на лице появились сильные кровоподтеки, гематомы — уже у мертвого, будто боль, которую Влад ощутил живым, пришла с опозданием к мертвому.

Медики подтвердили — такое иногда бывает с убитыми людьми.

19

Требовалась глубокая обработка связей Влада.

Выяснилось, что незадолго до своей гибели Влад затеял перестройку телевизионного канала — он получил высокое назначение на пост генерального директора и решил разобраться не только в том, что появляется на экране телевизора, на его «кнопке», но и что делается за кадром. Например, сколько канал получает денег от рекламы, куда они идут?

Однажды утром на столе в его кабинете оказалась записка — она лежала поверх газет и писем: «Вы напрасно это затеяли, господин хороший. Последствия могут быть непредсказуемы. Доброжелатель». Влад вызвал секретаршу:

— Ко мне кто-нибудь заходил?

— Нет.

— Странно, — пробормотал он обескураженно, близоруко сощурил глаза под стеклами очков. Когда он так щурил глаза, то казался совершенно безоружным — бери голыми руками. Многие женщины, влюбленные в него, на этом попадались. На деле же Влад был далеко не безоружным человеком.

Среди денежных потоков, которые крутились вокруг телевидения, Влад прежде всего обратил внимание на рекламные деньги. Уж очень много их было, и рождались они буквально из ничего, из воздуха, падали сами по себе с небес. Причем, качество рекламы не влияло на поступления. Влияло время, отведенное под рекламу, — а так хоть собственный кулак показывай в экран либо рекламируй немытые руки и грязные ногти — главное, чтобы время это было оплачено. Звонкой монетой. Долларами. В крайнем случае — немецкими марками или английскими фунтами.

Это был золотой дождь, который сыпался с небес, бегай только с кастрюлькой либо с подносом от одного облака к другому да подставляй посудину под струи. Поскольку телевидение напрямую рекламой не занималось, то оно продало рекламное время посредникам, которые быстро сообразили что к чему. И из каждой кастрюльки телевидению отдавали лишь малую толику, две-три монетки, остальное забирали себе.

Очень жирным и очень толстым оказался этот пирог. Но шел он мимо рта государства, мимо рта телевизионной кампании, которая едва сводила концы с концами и если бы не дотации государства, вообще завалилась бы набок.

Рекламных денег с лихвой хватило бы на то, чтобы не только обеспечить людей нормальной зарплатой, закупить новую технику, которой на западе появилось ой-ой-ей сколько — глазом не окинуть, но и вообще отремонтировать, отштукатурить, пардон, и окрасить Останкинскую башню. Башню вообще можно было оклеить долларами, вот ведь как.

20

Многие пытались наложить руку на этот жирный пирог. И разные рекламные предприниматели, и преступные группировки, в частности одна из самых мощных — Солнцевская, и ловкие жулики, которым все равно, откуда качать деньги, лишь бы качать, и чиновники с толстыми портфелями, и депутаты Государственной думы…

Чиновников Влад особенно не любил — у них совершенно не было совести, они даже не знали, что это такое — совесть.

Первым разговор о совместном бизнесе с Владом на рекламной ниве затеял некий человек по имени Боря — его все так звали, Боря, либо Борька, словно у него не было ни полного имени, ни отчества — только кличка, которой во многих деревнях наделяют молодых козелков — Боря, Борька. Собственно, он и был похож на молодого козелка, только не хватало ему рогов да бородки. Фамилия его была Абросимов.

— Влад, хочу предложить партнерство, — осторожно начал разговор Абросимов.

— Надо подумать, — ответил Влад.

— Я человек надежный, на меня можно положиться во всем…

— Я знаю. Но подумать я все равно должен.

Вечером Влад позвонил своему давнему приятелю, еще со школьной поры, — Шальнову, подполковнику милиции, работавшему на Петровке, 38, в Главном управлении внутренних дел Москвы.

— Слушай, старик, ты не можешь пробить у себя в компьютере одну фамилию?

— А что, человек пахнет чем-то нехорошим? — Шальнов засмеялся.

— Точно не знаю, но подозрения есть.

— Давай фамилию.

— Абросимов.

— Позвони мне завтра в десять утра на работу. Влад позвонил.

— По нашим данным, Абросимов входит в Солнцевскую группировку, — сказал Шальнов.

— Ого. — Влад не удержался от восклицания. По коже у него пополз нехороший озноб. — Ошибки быть не может?

— Петровка, тридцать восемь, не ошибается, Влад. Кличка у Абросимова — Боря, по его же имени. Имей в виду вообще, что солнцевская братия хочет установить полный контроль над телевидением, и в частности над рекламными агентствами. Более того, и это между нами, Влад, о твоих разговорах с Абросимовым известно лидерам группировки.

— Фью-ють, — Влад присвистнул. — К моей скромной персоне внимание таких великих людей привлечено быть не может. Исключено!

— Не паясничай, Влад. Будь осторожен, — предупредил Шальнов. — Солнцевские — ребята серьезные.

— Так возьмите и арестуйте их! Это же преступники!

— Если бы было можно. — Голос Шальнова сделался грустным. — Есть кое-кто наверху, сидит очень высоко, кто не дает этого сделать.

— Значит, солнцевские сидят уже в Кремле?

— Считай, что так, — помедлив, отозвался Шальнов. Чувствовалось, что он не хочет говорить на эту тему, может быть, даже просто боится — ведь телефоны ныне стали дырявыми, как никогда.

Через два дня Абросимов зашел в кабинет Влада — веселый, надушенный «Опиумом», модным мужским одеколоном, с двумя золотыми перстнями: один с красным дорогим камнем — на левой руке, второй с пронзительно синим сапфиром — на правой. Абросимов широко улыбался — во весь рот, лицо сияло и лоснилось.

— Ну как, Влад, будем делать совместный бизнес? — спросил он прямо с порога.

Влад медленно покачал головой:

— Не будем.

Улыбка исчезла с лица Абросимова, взгляд сделался растерянным — такого ответа он не ожидал.

— Как так?

— А так. — Влад поднялся из-за стола, сунул руки в карманы, подошел к Абросимову. — Если бы ты был один, сам по себе, так сказать, то я бы подумал, сыграть с тобой в эту азартную игру или воздержаться. Но поскольку ты не один, за тобой стоит целая куча людей, к которым я отношусь без особого уважения, то играть мы с тобой ни в какие игры не будем. Вот и все.

— Это кто же за мной стоит?

— Это ты знаешь лучше меня.

На лбу у Абросимова появился пот, на щеках возникли белые пятна.

— Мне кажется, Влад, ты ошибаешься.

— В этом разе — не ошибаюсь. — Влад вытащил руки из карманов и сел за стол, давая понять, что разговор окончен.

— И что, никаких надежд?

— Никаких, — сказал Влад решительно, как отрезал. — Эту игру мы будем играть с другими людьми.

Абросимов с трудом, словно в нем что-то отказало, повернулся и исчез за дверью.

21

Вечером Абросимов сидел в огромной, заставленной стильной резной мебелью квартире и докладывал о разговоре с Владом человеку, вольно расположившемуся за широким темным столом. Хозяин квартиры смотрел на Абросимова с брезгливостью, как удав на крота. Абросимов чувствовал себя неуютно.

Хозяин квартиры был им недоволен. Мог бы предложить Абросимову хотя бы стакан чаю или чашку кофе, бутерброд с икрой, но не предложил ничего. Даже сесть не предложил. Абросимов сел сам — аккуратно, на самый краешек низкого глубокого кресла, словно боясь раздавить его. Хозяин квартиры посмотрел на него неодобрительно, Абросимов втянул голову в плечи.

— Значит, отказал? — задумчиво проговорил хозяин квартиры. Голос у него был густым, сочным, будто у хорошего оперного певца. Приметный голос.

— Отказал, — жалобно кивнул в ответ Абросимов.

Хозяин взял тоненькую, розовую, очень аппетитно поджаренную гренку, ложкой подцепил икру из серебряной кюветки, обложенной льдом, и сосредоточенно стал водружать ее на гренку.

— Нехорошо это, — сказал хозяин.

— Да уж, — Абросимов вздохнул и с гулким звуком проглотил слюну, услышал этот звук, и ему сделалось жаль самого себя. Он покрутил головой из стороны в сторону, словно ему на горло стала давить пуговица, вновь гулко сглотнул слюну.

Хозяин квартиры ничего этого, похоже, не заметил.

— И убирать его жалко, Влад человек популярный, народ его любит, — хозяин квартиры вздохнул. — А народ надо уважать. Что мы без народа? А?

Абросимов согласно наклонил голову: он хорошо знал, что и с народом, и без народа человек, сидевший напротив него — все! Это народ — ничто, а он — все! Давать какой-либо определенный ответ было опасно, лучше в знак согласия наклонить голову и этим ограничиться.

— Ничто мы без народа, — повторил хозяин квартиры и засунул в рот гренку с икрой. Проглотил не жуя. — Да и скучно жить без народа. Охо-хо, грехи наши тяжкие. — Он потянулся к бутылкам, стоявшим на столе, выбрал одну, с вишневой наливкой «Мари Бризард», налил себе в фужер сладкой тягучей жидкости.

Не выдержав, Абросимов вновь гулко сглотнул слюну. Хозяин квартиры покосился на него, недоуменно приподнял одну бровь, опять потянулся за гренкой, густо намазал ее икрой.

— Поэтому любимца масс мы пока трогать не будем, а подойдем к нему с другой стороны. Не может быть, чтобы он не прогнулся. И не такие прогибались. — Хозяин проглотил еще одну гренку, запил ее сладкой наливкой. Вкус у него был еще тот. Абросимов слышал, что этот человек когда-то работал таксистом, звезд с неба не хватал, а когда наступило благословенное перестроечное и послеперестроечное время — прыгнул вверх, стал богатым, очень богатым и сильным. У него под рукой целая группировка. Кого хочешь задавит. Даже кремлевский полк вместе с его пушками и минометами. — И не такие прогибались ведь? — тем временем строго спросил хозяин гигантской квартиры. — Правда?

Абросимов поспешно улыбнулся.

— Так точно! И не такие прогибались.

Хозяин квартиры вновь поднял одну бровь, и у Абросимова нехорошо засосало под ложечкой.

— А ты задание свое не выполнил, — сказал ему хозяин квартиры. — Я подумаю, как с тобою быть дальше. А сейчас иди. Не мешай мне ужинать. Твоя рожа меня раздражает.

Абросимов на цыпочках, пятясь, вышел из комнаты. Губы у него обиженно подрагивали: он-то тут при чем? Влад же заупрямился, не он, а раз Влад заупрямился, то это уже проблема самого Влада. Нет, не прав шеф, что был с ним так суров. Абросимов не заслуживает такого отношения.

Он вышел на улицу, сел в машину. Дул резкий мартовский ветер, с железных московских крыш срывались куски снега, льдышки шлепались на асфальт. Хотелось поскорее домой, в привычное тепло… Еще ему очень хотелось мягкого белого хлеба с черной икрой. Так сильно хотелось, что он готов был заныть побито. Во рту в твердый комок сбилась слюна.

Абросимов с места дал газ, шины с железным грохотом проскрежетали по асфальту, и иномарка резко рванулась вперед. Железный звук напугал Абросимова: а вдруг к днищу автомобиля привязали гранату? Сейчас ведь рванет!

Он сбросил газ и вжал голову в плечи.

Нет, не рвануло.

22

Государственный советник юстиции третьего класса Георгий Ильич Вельский родом был из Сибири. Никогда не думал о том, что станет московским жителем и уж тем более — прокурорским работником. Он был человеком науки, специалистом по редкой ветке юриспруденции — государственному праву. Институт окончил на Урале, кандидатскую и докторскую защитил там же, места те любил, сжился с ними и не думал, что ему когда-нибудь придется перебираться в Белокаменную. Но жизнь, как говорится, индейка, а судьба — злодейка.

Его приметили… На одной из конференций, где ему довелось делать доклад. Потом взяли на карандаш на другой конференции. В результате через полгода вызвали в Москву.

Должность ему предложили такую, от которой отказываться было нельзя. Если откажешься — сам на себе поставишь крест и максимум на что можешь потом рассчитывать — на командование метлами да лопатами в какой-нибудь каптерке, в другие места путь уже будет закрыт. И не потому, что существовала, так сказать, жесткая государственная или партийная дисциплина, хотя и это тоже было, — существовали некие нормы, которые нельзя было нарушать. Нарушивший их делался своеобразным изгоем, человеком, которому обязательно надо показаться врачу-психиатру. Ну действительно, если человеку предлагают должность министра, а он начинает брезгливо морщить нос и махать руками: «Нет, нет, нет!» — как к нему после этого относиться?

В таких случаях относятся обычно как к больному. Так бы отнеслись и к Вельскому, если бы он отказался.

В результате Вельский очутился в Москве.

В первые месяцы он очень скучал. Ему казалось, что в Москве он обязательно задохнется, ему не хватало воздуха. Иногда ночью он просыпался от того, что нечем было дышать, в комнате плавает бензиновая копоть, смешанная с запахом горелой резины, горячего железа, расплавленной краски, еще чего-то, чему и названия не было. Лицо его было мокрым, и тогда он неслышно, на цыпочках, боясь разбудить жену, подбирался к открытой форточке, чтобы дохнуть немного свежего ночного духа. Вслушивался в ночные звуки, стирал ладонью пот со лба — свежего воздуха все равно не было, затем, устало махнув рукой, вновь забирался в постель. К утру надо было обязательно выспаться и иметь свежую голову.

После Урала, где даже и отношения между людьми были проще, честнее, добрее, чем в Москве, здесь все казалось иным.

Если Вельский шел по улице, то обязательно хотелось оглянуться — чудилось, что ему вот-вот кто-нибудь всадит сзади нож под лопатку. Это была Москва, ее жизнь, протекающая по формуле, рожденной, как потом понял Вельский, совсем недавно, в перестроечные — при Горбачеве — времена.

Старая Москва — в шестидесятые, в семидесятые, в восьмидесятые годы — была другой.

Как только по телевидению объявили о том, что убийцы Влада задержаны, Вельский огорченно покачал головой. Задержаны? Как бы не так! Убийства таких людей, как Влад, готовятся очень тщательно, и вот так, походя, на одном чихе, их не раскрывают. Попрыгунчи-ковы методы здесь не проходят.

И зачем так спешит, так торопится генеральный прокурор, Вельскому было непонятно. Генерального прокурора он знал, как говорится, постольку поскольку и не больше, только в той части деловых отношений, которые связывали руководителя отраслевого института с руководителем ведомства, имевшего титул больший, чем простой министр (генерального прокурора страны, старшего среди министров-силовиков, всегда негласно приравнивали к вице-премьеру правительства). Расстояние между директором института, однозвездного генерала, и генеральным прокурором, у которого по армейской иерархии этих звезд имелось в четыре раза больше, было таким, как от Земли до Венеры, поэтому Вельский относился к генеральному прокурору довольно настороженно. Старался к нему не приближаться и уж не дай Бог — попасть в его окружение… Вот уж действительно, живя в аду, не знаешь, как отвести душу, чтобы ее не захапал, не зажал в тисках кто-нибудь — дьявол или такой человек, как нынешний генеральный прокурор. Точнее, и.о. генерального прокурора. Вельский недобро усмехнулся.

И в человеческом плане, и в профессиональном их генеральный прокурор, извините, и.о. генерального прокурора был никем. И все-таки ошибки этого и.о. резали слух, глаза, мозг и вызывали ощущение досады.

Вельский пожаловался жене:

— Знаешь, временами мне так становится неприятно все, что происходит в нашей конторе, что хочется сменить работу.

— Терпи!

— Куда ни глянь — всюду одни спасители Отечества типа нашего генерального, только нет от них России спасения: думают они лишь о своем кармане да о том, как бы получше облизать задницу президенту… До всего остального им нет дела.

— Грубо как, Георгий.

— Это реалии, Лена, реалии нашей жизни, и голову от них, как страусу, не спрятать. Служить грешно, выслуживаться тошно. Противно все это. Устал я!

— Может быть, нам поехать отдохнуть?

— А что? — Вельский оживился. — Хорошая мысль! На Байкал. Рыбу на удочке половить, омулька на рожне отведать. А! — Он потер руки. — Чтобы не видеть всего этого, — кивнул на экран телевизора, — не видеть и не слышать. — В следующий миг лицо Вельского погасло, он вздохнул. — Только когда это еще будет… В июле, не раньше. А сейчас на дворе март.

Жена поспешила сменить тему разговора.

— Ну что, убийц Влада вроде бы поймали? Верно вещает ящик? — Телевизор она назвала модным словом.

Вельский не выдержал, усмехнулся.

— Это не убийцы Влада, это совсем другие люди. Просто наше ведомство расписалось в своей некомпетентности.

— А как же сообщения телевидения?

— Врет телевидение.

— А генеральный прокурор?

— И он врет. — Вельский не удержался и добавил: — Как сивый мерин. И верит в то, что говорит, — верит в собственное вранье. Тьфу! Настоящих убийц не поймали и, как мне кажется, вряд ли поймают.

— Почему?

— Да потому, что их просто уже нет в живых. По неписаным законам криминальной России эпохи Ельцина их не должно быть в живых.

— Куда же они делись?

— Лена, ты наивная… Куда, куда? Повторяю, их убили. А тела бросили гнить где-нибудь в подмосковном лесу.

— Жена невольно обхватила плечи руками, крест-накрест, словно ей было холодно.

— Страшно как стало жить…

— Вот именно — страшно.

23

Никто из подопечных не знал точно фамилию, имя и отчество хозяина огромной, в половину этажа, квартиры, расположенной в центре города и стоившей не менее миллиона долларов. Все звали его Хозяином. С большой буквы — Хозяин. Даже шефом опасались звать, хотя шеф — тоже неплохо, это понятно, высоко, но Хозяин — это убедительнее, весомее, громче. Ум Хозяин имел хваткий, как и большинство водителей-таксеров, умевших и пару девочек склеить бесплатно по дороге, и десяток бутылок паленой водки загнать из-под полы, ночью, взяв за них не тройную или четверную, а десятерную цену (в пору Горбачева, когда вину и водке была объявлена война и водка продавалась в магазинах с двух часов дня до семи вечера, едва ли не по списку, люди опустились до того, что пили даже вонючие лосьоны, одеколоны и отстой от паркетного лака; естественно, деловые люди широко наладили производство подпольной водки, самопальной или паленой, которую развозили и продавали таксисты, Хозяин был одним из таких продавцов), и клиента обмишурить, получив с него сверх положенного себе на обед… Это был шик особого рода — получить сверх счетчика ровно на обед. Обедал Хозяин в ту пору в «Зеленом глазе» — бойкой стекляшке, находящейся недалеко от Никитских ворот. Черной икры с гренками да печенки «фуа-гра» там, конечно, не было, но хорошее жаркое с двумя кусочками хлеба — это было, и первое и второе одновременно, плюс тарелка красного свекольника с жирным шматком сметаны — дополнительное первое для тех, кому выпала тяжелая шоферская смена, плюс стакан компота… На это «сверхнормативной» пятерки вполне хватало. Именно столько старался взять Хозяин с каждого клиента. А то, что положено по счетчику, сдавал в кассу таксопарка.

Но все это осталось в далеком прошлом. Ныне Хозяин, если захочет, то может вообще купить весь «Зеленый глаз» вместе с прилегающими к стекляшке улицами и, вообще, если понадобится, на равных потягаться своим влиянием и с мэром Москвы, и с губернатором Московской области, и даже с самим президентом. Одно слово — Хозяин.

С этим ничтожеством Абросимовым он только время потерял. Пустое место. Максимум на что Боря способен — стирать шнурки и глодать кости, выловленные из хаша.

Хозяин вздохнул негодующе, разложил перед собой бумажки — донесения двух бригадиров, присматривающих за Останкино и вообще занимающихся телевизионными делами. Хозяин, как и государство в лице многих чиновников, собирался установить над телевидением свой железный контроль. И главное — контроль над его финансовыми потоками, чтобы ни один рубль, ни один доллар не проскакивали мимо незамеченными.

Взгромоздив на нос узенькие, будто броневые щели, крохотные очки, он углубился в чтение бумажек. Через полчаса сдернул очки с носа и произнес удовлетворенно:

— Эге!

На это негромкое «Эге!» тотчас возник помощник — их у Хозяина было три — наутюженный, напомаженный, довольно респектабельный молодой человек.

— Слушаю вас. — Молодой человек в вежливой готовности склонил голову и вытащил из кармана блокнот с заложенным карандашом.

— Узнай-ка, мигом, под кем сейчас ходит этот рекламный дух… как его… фамилия его, — Хозяин поднял одну из бумажек, — Бейлис.

Секретарь торопливо записал в блокнот: «Бейлис».

— Узнай, чем он дышит, с кем ликеры и кофеек пьет, под кем крышует. — Слово «крышует» Хозяин усилил, оно было главным в этом перечне.

Из бумажек — «докладных», поданных ему бригадирами, Хозяин выяснил, что самой крупной фигурой среди рекламщиков ныне считается Бейлис. Он, если понадобится, любого кобелька там прижмет и, надо полагать, справится и с этим несговорчивым козлом, с Владом.

Через пятнадцать минут секретарь вновь едва слышно скрипнул дверью.

— Я все узнал.

— Ну?

— Крышей у Бейлиса является Глобус со своей группировкой…

— Кто такой Глобус? — перебил секретаря Хозяин, в голосе его послышались ворчливо-властные нотки.

— Под началом у него ходят двенадцать человек. Без охраны нигде не появляется. Бейлиса опекает плотно. Всегда вооружен.

Хозяин недовольно поморщился:

— Не люблю этих слов.

— Простите. Но все равно эту информацию я должен довести до вас.

— Довезти? На чем? На телеге? — Хозяин усмехнулся, довольный тем, что на каламбуре поймал секретаря. — Где чаще всего бывает этот Глобус?

— На дискотеке у «ЛИС’Са».

Брови у Хозяина изумленно вздернулись и сложились в домик.

— Так он, выходит, совсем несерьезный человек?

— Я бы так не сказал.

— Ну какой же он серьезный, если до сих пор бегает на танцульки?

— Он бывает не только на танцульках.

— Где еще?

— В казино. Часто обедает в ресторане «Сирена»…

— Видел я эту «Сирену». Ничего в ней хорошего, под стеклянным полом плавают полудохлые осетры — того гляди провалишься и сам осетром станешь. Все ясно. — Хозяин сделал брезгливое лицо и поднял растопыренную ладонь, останавливая секретаря. — Позови-ка мне Феню.

Феня — смышленый, ловкий, с высокими залысинами и гибкой фигурой танцора, выполнял при Хозяине роль чиновника для особых поручений.

— Хорошо выглядишь, Феня, — похвалил его Хозяин.

— Стараюсь.

— Значит так, Феня… Есть один авторитет из новоявленных, по кличке Глобус…

Феня напрягся, на лбу у него возникли вертикальные складки.

— Что-то слышал, Хозяин, но что конкретно — вспомнить не берусь.

— А и не надо впопыхах вспоминать, милок, — назидательно произнес Хозяин. Ты это дело обшурупь потщательнее, в тиши и покое, а потом действуй. Действуй так, чтобы ни один кремлевский полк перед тобой не устоял.

— Понял, Хозяин. — Феня не удержался, расплылся в улыбке. — Этого Глобуса надо того… — Он провел пальцем себе по шее. — Правильно я понял?

— Догадливый, — пробурчал Хозяин.

Комбинация, которую задумал Хозяин, была проста, как превращение воды в лед в холодную зимнюю пору: лишить Бейлиса крыши и самому стать его крышей. А Бейлис — один из самых близких к Владу людей, в дом к нему входит не спрашиваясь, дверь в кабинет открывает ногой. Попав под влияние, а точнее — под крышу Хозяина, он скажет Владу то, что надо. И заставит того действовать так, как надо.

Это был, пожалуй, самый короткий, самый прямой путь к достижению цели.

Можно было, конечно, вступить в переговоры с Глобусом, оттеснить его, но, во-первых, кто такой Глобус в сравнении с Хозяином, чтобы вступать с ним в переговоры, во-вторых — противно, а в-третьих — слишком длинная дорога. Времени на уговоры-переговоры будет ухлопано столько, что к этой поре и Россия, глядишь, уже начнет разваливаться. И так на ладан старуха дышит… Самое простое — убрать Глобуса. Как там любил говорить мудрый вождь и учитель товарищ Сталин? «Нет человека — нет проблемы»? Так?

Так вот, нет Глобуса, и нет проблемы.

Хозяин поднял глаза, увидел, что Феня еще находится в кабинете, стоит у косяка, подпирая плечом дверь.

— Ты еще здесь? — удивился Хозяин.

— Вы не дали отбоя, поэтому я и не ушел.

— Отбой, — устало произнес Хозяин. Феня исчез.

Хозяин поглядел в окно: голые черные ветки, украшенные такими же черными прозрачными сосульками, напоминали рисунок тюремной решетки, и это вызвало у Хозяина неприятные ассоциации. Взгляда в сторону он не отвел, только сжал в одну ровную линию губы.

Самая пора поехать куда-нибудь отдохнуть, погреться, искупаться в чистой голубой воде, поплавать с маской, поглазеть на диковинных тропических рыб. В глазах у Хозяина мелькнуло что-то расслабленное, вспыхнули маленькие огоньки и тут же погасли — он подавил в себе желание расслабляться.

Расслабляться нельзя, стоит только один раз впустую хлопнуть ртом, как свои же подопечные и съедят, не говоря уже о друзьях и соперниках — стрескают собратья по «перу» и не поморщатся. Горчичкой намажут, соусом польют и съедят.

— А чтобы этого не было — никакого расслабона, — проговорил Хозяин вслух, сгреб бумажки, лежавшие перед ним, в одну кучу и сунул в стол.

24

Дискотека у «ЛИС’Са» — место в Москве приметное. Кого тут только не встретишь! Иногда даже мелькнет лицо какой-нибудь киношной или эстрадной знаменитости, говорят, даже сам Жириновский захаживает… Впрочем, мало ли что говорят люди, язык-то — штука бескостная.

Глобус любил бывать здесь, он отдыхал здесь душой — нравился ему и главный зал, и комнатки, где можно было уединиться, и выпивка, подаваемая в барах, и модные раскованные девочки, которые сюда приходили.

В тот вечер Глобус приехал на дискотеку с двумя своими приятелями, Кизяком и Штырем. Оба были не только его приятелями, но и личными охранниками, Глобус им за это неплохо платил.

На дискотеке провели три часа. Выходили, когда Москва уже затихла, в домах были погашены окна, а дискотека продолжала греметь, сиять огнями, здесь бурлила жизнь, та самая жизнь, которую так любил Глобус.

Он обнял за плечи своих дружков-телохранителей.

— А что, братаны, не закатиться ли нам в какой-нибудь ночной кабак, не добавить ли еще граммов по сто пятьдесят чего-нибудь вкусного для лакировки? А?

«Братаны» были не против.

У выхода они задержались — увидели двух парней, взасос целующихся друг с другом. Один был напомажен, напудрен, накрашен — в этой паре он явно был девицей, второй, целуя, держал его за задницу. Не просто держал, а проминал ее пальцами, будто волейбольный мяч…

Глобус остановился, захохотал.

— Такого я еще не видал, — отхохотавшись, заявил он.

— Мы тоже, — дружно, в один голос произнесли охранники.

Парни, не обращая внимания на окружавших, продолжали целоваться. Глобус с интересом обошел их кругом, поцокал языком и, махнув рукой, двинулся на улицу.

— Отлакируем наши желудки и — по домам, — заявил он, вновь обхватил руками своих приятелей, повис на их плечах и вдруг почувствовал, как в лицо ему ударил жар.

Где-то далеко-далеко, в черном бездонном пространстве вспыхнула неяркая красновато-синяя звездочка, подмигнула Глобусу хитро, поманила к себе. Глобус, отзываясь на подмигивание, рванулся было вперед и в ту же секунду обвис на плечах приятелей.

Те ничего не поняли, как и сам Глобус, — он тоже ничего не понял из того, что произошло: приветливая красная звездочка вдруг отплюнулась тонким жалом, будто змея, и череп у Глобуса раскололся. Кизяк и Штырь по инерции шагнули вперед, а Глобус распластался на асфальте, задергал ногами.

Первым остановился Кизяк.

— Э, шеф, чего это с тобой? Что случилось? Перегрелся, что ли?

Штырь молча кинулся к Глобусу, приподнял его, перевернул лицом вверх. Во лбу у Глобуса, прямо между бровями, будто родовое пятно у индийской жрицы, краснела маленькая, с обожженными краями дырка.

— Ы-ыхр! — захрипело что-то у Глобуса в горле само по себе. Захрипело и тут же смолкло.

Глобус был мертв.

Штырь привстал, повертел головой из стороны в сторону, словно хотел увидеть того, кто так метко всадил в темноте пулю в лоб Глобусу, но улица была пустынна. Ощутив внезапный страх, Штырь вдруг резко отпрыгнул в сторону, в черноту. Следом за ним в черноту унесся и Кизяк.

Глобус, медленно оплывающий кровью, остался лежать на асфальте.

25

На следующее утро к Бейлису пришли трое очень вежливых, подчеркнуто строго одетых молодых людей с дорогими кожаными кейсами. Секретарша Бейлиса, сметливая девица с ярко накрашенными глазами, мигом сообразила, что это за люди, правда, на какое-то мгновение засомневалась: а вдруг они из налоговой полиции? Там тоже работают такие же обходительные вежливые ребята, но тут же отбросила все сомнения: она четко знала, что это за люди. На всякий случай поинтересовалась, нагнав в голос строгих учительских ноток:

— Вы к кому?

Один из пришедших, рыжеватый парень в золоченых очках, усмехнулся:

— Как будто вы не знаете, к кому мы?

— К Сергею Иосифовичу?

Рыжеватый постучал ногтем по стеклу часов, проговорил твердо, вежливо и одновременно нервно:

— Время, время, время!

Через несколько минут Бейлис уже принимал визитеров. Выглядел он невыспавшимся, злым, волосы, поблескивающие от питательного геля, тяжело рассыпались по обе стороны головы, лицо было бледным.

— Чем обязан? — хмуро спросил он.

— Сергей Иосифович, не хотите ли вы сменить крышу?

— У меня уже есть крыша.

— Кто?

Бейлис оторвал от стопки листов, лежавших перед ним в твердом кожаном чехле, один, дорогой, с просвечивающим матовым рисунком, верже, быстро написал на нем номер телефона и придвинул рыжеватому:

— Прошу!

— Сергей Иосифович, Сергей Иосифович! — укоризненно произнес рыжеватый. — За кого вы нас принимаете? — Он звонко щелкнул замками кейса, вытащил оттуда пачку фотоснимков, аккуратно, стопкой, положил рядом с листком верже. — Прошу! — проговорил он торжественно и как бы уточнил на всякий случай: — Вы этого господина имеете в виду?

На верхнем снимке был изображен Глобус, лежавший в неестественной позе с подогнутой под тело ногой. Бейлис протянул к снимку руку, пальцы у него мелко задрожали, по бледному лицу пробежала тень.

Рыжеватый парень, доброжелательно улыбаясь, придвинул к нему снимки:

— Не стесняйтесь. Можете ознакомиться со всей коллекцией. — Он ловко смахнул со стопки верхний снимок. На следующем снимке Глобус был изображен крупным планом — во всю фотокарточку одна только голова. Глаза, распахнутые в немом удивлении, вяло раздвинутый рот, черная полоска между чистыми белыми зубами, аккуратная красная дырка во лбу.

— Что это? — неверяще спросил Бейлис.

— А вы сами не видите? Почил товарищ в бозе. Это так называется. Отдыхает. Его место ныне — вакантное.

— И вы пришли наниматься ко мне на работу?

— Естественно. Свято же место пусто не бывает.

— А если я вам откажу?

— Вы совершите, Сергей Иосифович, непоправимую ошибку. — На лбу у рыжеватого парня образовалась вопросительная лесенка морщин. — Неужели печальный опыт господина Глобуса ничему вас не научил?

— Вас уполномочили вести переговоры по всем вопросам? — спросил Бейлис.

— Абсолютно по всем.

— Тогда прошу садиться. — Бейлис указал рыжеватому парню на кресло, стоявшее у приставного, зеркально блестевшего от лака столика, остальным визитерам — на кресла у стены. Сам сел напротив рыжеватого. — Что ж, давайте обсудим ситуацию.

26

В два часа дня рыжеватый — он был старшим в тройке визитеров — доложил Хозяину:

— Таможня дала добро!

Тот удовлетворенно наклонил голову:

— Хорошо!

Служба у Хозяина была налажена четко — как в армии. Правда, без обычной для армии дедовщины, пришибеевщины и безмозглости. За этим Хозяин следил лично. Под началом у него было ни много ни мало две тысячи человек, новейшая техника, современная связь, службы, напичканные электроникой, склады с оружием, несколько вертолетов, два самолета. Хозяйству его мог позавидовать любой «крестный отец» из западных мафий.

Он кивком отпустил рыжеватого парня. Сказал:

— Можешь взять с полки пирожок!

Это означало, что за удачно проведенную операцию тот получит премиальные — не менее трех тысяч долларов. Хозяин подумал, что Феня тоже может взять с полки пирожок — тоже достоин премии.

Отпустив рыжеватого по кличке Спаниель, Хозяин достал из стола бумажки и разложил их перед собой.

Перетасовал, будто карты, снова разложил, проговорил густо, сочно:

— Ну что ж, можно снова вступать в переговоры с любимцем публики. Посмотрим, что он скажет на этот раз. Надо было только хорошенько поработать с Бейли-сом. Разговор Феня должен провести по схеме, придуманной Хозяином. Без всяких антимоний, разлюли-рассуждений и отклонений в сторону, чтобы все было жестко, умно, четко.

Он нажал на кнопку, вызывая секретаря.

Тот беззвучно, словно призрак, возник в проеме двери.

— Феню ко мне! — приказал Хозяин. Впрочем, Хозяин выдаст Фене только формулу, модель поведения, а исполнительный головастый Феня уже «разовьет мысль», отработает детали, потом встретится с Бейлисом.

Подняв голову, Хозяин увидел, что Феня стоит в двери, возник также бесшумно, как и секретарь.

— Феня, поздравляю тебя с пирожком, — сказал Хозяин.

— Спасибо, — скромно поклонился Феня.

— Есть возможность заработать еще один пирожок.

— Почту за честь, — Феня снова поклонился.

— Доставай блокнот и ручку, — велел Хозяин, — мы сейчас с тобой обкашляем одну сюжетную линию.

27

Из милиции вычищались профессионалы. Их безжалостно выводили за штат, над ними издевались — пришедшие «новоделы», надевшие на себя погоны, в том числе и с генеральскими звездами, открыто плевали им в лицо:

— Послужили советской власти — и хватит! Этим вь дискредитировали самих себя.

— А разве раньше была какая-то другая власть? Такие ответы вызывали неприкрытую ярость, новоиспеченные генералы орали:

— Во-он отсюда!

У них даже помыслов не было хоть как-то сдержать себя, они и не думали, что орать, особенно на службе — неприлично. Главное — результат. А результата они достигали: опытные сыщики, «сыскари» — легендарные оперативники, о которых, как о героях Советского Союза, писали целые книги, обэхээсэсники, не дававшие чиновникам воровать, уходили. Несмотря на опыт, талант и высокие звания — среди них были и подполковники, и полковники, и даже генерал-майоры. У этих людей, в отличие от «новоделов», существовало понятие чести.

Вельский скупо улыбнулся: слово «новодел» ему нравилось. Им широко пользуются коллекционеры монет — всякую фальшивую монету, на вид очень старую, но на самом деле только что отлитую, они деликатно называют новоделом.

Борьба дошла до того, что московской милицией взялся править один такой «новодел» — то ли геодезист, то ли картограф, то ли зубной техник. Петровка, 38, где располагалась штаб-квартира столичного управления внутренних дел, сразу поплыла, преступность в Москве резко двинулась вверх.

А зубному технику хоть бы хны, для него главное — не борьба с преступностью, главное — разогнать кадры, которые работали здесь при старой власти. Разогнать, чтобы они не могли объединиться и создать очаг сопротивления. Сопротивления «новоделы» боялись больше всего, поэтому и действовали так нахраписто.

Если бы в ситуацию 1991 года или года 1993-го вмешался хотя бы один из крупных московских заводов, тогда еще действующих, еще живых, — ЗИЛ, «Красный пролетарий» или завод малолитражных автомобилей, история России развивалась бы совсем по другому сценарию. Не было бы того, что есть, не было бы разделения на голодных и сытых, а главное, не было бы того беспредела, который правит сейчас в России. И давит, давит, давит…

По улицам, как в Гражданскую войну, бродят беспризорники. Говорят, их уже более четырех миллионов человек. Такого не было даже в Гражданскую… А сейчас эти уркаганы штурмуют московские задворки, щиплют мусорные баки, особой опасности вроде не представляют, а вот лет через десять, когда они подрастут, — превратятся в очень опасную армию. Обозленную, совершенно неграмотную — некоторые из них вообще не знают ни алфавита, ни счета, — нацеленную только на одно — на грабежи и убийства. Если ничего не сделать сегодня, завтра Россия взвоет от них.

А проститутки! Не проверяющиеся ни у одного врача, зачумленные, затурканные мамками и сутенерами — от них же земля будет гнить! Это на Западе профессия проститутки считается чистой и вполне цивилизованной, это там дамочка чуть что — бежит к врачу, размахивая бюстгальтером, как флагом.

У нас же этим даже не пахнет. У нас пахнет другим…

Вельский неожиданно почувствовал, как у него внезапно онемела правая щека — стала чужой, холодной, он помял ее пальцами.

Потрясающая вещь: у нас в мирное время, как в войну, появилась особая категория людей — «без вести пропавшие». Только в одной Москве пропадают — без вести! — тысячи. И еще тридцать тысяч погибают от бандитских рук. Это же оглушающе гигантские цифры в сравнении, скажем, с потерями, понесенными в афганской войне. Там мы потеряли тринадцать с половиной тысяч человек — всего-то! За девять лет войны!

А тут только одна Москва теряет сто тысяч человек в год лишь «без вести пропавшими». Не говоря уже об убитых в разных разборках. Итого — сто тридцать тысяч каждый год. Без всякого ведения боевых действий. Не слишком ли дорогая цена за то, что московской милицией стал командовать зубной техник или — кто он там — учитель географии, наглотавшийся демократических идей? Тьфу!

Вельский снова помял пальцами онемевшую щеку, онемение не проходило.

«Без вести пропавшие» — обычно это тоже убитые. Людей этих выкрали, заманили в ловушку, умертвили, закопали в землю, утопили в болоте, растворили в кислоте, сожгли в огне, замуровали в бетон, их нет! Нет, а они были.

Ныне умельцы — следователи, их называют «следаками», новое словечко, раньше его не было, — не открывают уголовных дел до тех пор, пока не найдут трупа. Нет тела — нет и уголовного дела, логика неотбиваемая. Вот и числятся сотни тысяч людей в «без вести пропавших». Ни в одном государстве мира этого нет. Да и в России раньше, точнее в Советском Союзе, такого тоже не было.

Исчезни тело известного телеведущего, Влада этого, — и уголовное дело не было бы возбуждено. Все зависит от того, кто сидит в кресле генерального прокурора.

Расследованием убийства Влада занимается Генеральная прокуратура. По профессиональной принадлежности, по делению, существующему между правоохранительными структурами, Влад — ее клиент.

28

В разговоре с Феней Бейлис выглядел подавленным. «Из-за Глобуса он такой кислый, будто обожрался зеленых лимонов, — подумал Феня. — Господинчик этот еще не привык к потерям. А потерь у него впереди будет еще воз и маленькая тележка — считать замучается. Ай-ай-ай, как убивается товарищ!»

Феня улыбнулся широко, приветливо, показывая, что совсем не страшен, его не надо бояться, хотя про себя подумал: «Как бы не так!» — отметил, что Бейлис неожиданно сжался, усох, сделался маленьким-маленьким, будто испуганный зверек. Впрочем, в следующий миг он постарался взять себя в руки, тряхнул напомаженной головой, улыбнулся ответно и спросил сдавленным, будто ему на горло накинули петлю, каким-то птичьим голосом:

— Что будете пить? Чай? Кофе? Коньяк? Есть «Хенесси», вчера из Франции получил десяток бутылок.

— Кофе и пару стопок «Хенесси».

Когда принесли кофе, Феня поморщился: разве это кофе? Этим кофе только зубы чистить, еще, может быть, ноздри. Настоящим же напитком можно заправлять самолеты, и те будут носиться со сверхзвуковой скоростью. А вот «Хенесси» был хорош — настоящий коньяк, выдержанный, мягкий, совершенно несравнимый с разбавленным армянским «Араратом», который иногда выдают за «Хенесси»: Феня быстро опрокинул одну рюмку, затем другую, восхищенно покрутил головой и вновь придвинул обе рюмки к Бейлису:

— Душевный напиток!

Бейлис выслушал Феню молча, ни одного слова не произнес, в заключение лишь сказал:

— План принят!

— Когда пойдете к Владу? — спросил Феня.

— Откладывать это дело не буду. Сегодня договорюсь о встрече, завтра надеюсь быть у него.

— А сегодня к нему… сегодня никак нельзя?

— Влад стал большим начальником — генеральным директором телевизионного канала. К нему даже министры на подгибающихся цирлочках подкатываются. Новая должность породила новые отношения — сразу к нему не пробиться.

— А если все-таки попробовать? — Феня был настойчив.

— Попробовать никогда не вредно. Можно, конечно, но…

29

Влад принял Бейлиса лишь через два дня, раньше не смог. Приветливо поднялся навстречу, виновато развел руки:

— Извини, раньше никак не получалось.

— А я раньше и не надеялся.

— Ну давай, выкладывай, что там у тебя?

— Пустяки, Влад. Но очень приятные пустяки, касаются и тебя, и меня. Можем быстро стать миллионерами, а потом… потом и миллиардерами. — Бейлис лукавил: сам-то он давно был миллионером и при желании доллары мог солить в бочках, будто капусту. И этих бочек набралось бы не менее железнодорожного состава.

Улыбка медленно сползла с лица Влада, вид его сделался усталым, каким-то чужим. Он все понял и отрицательно покачал головой:

— Нет!

— Ты чего, не хочешь стать миллионером?

— Не хочу.

Бейлис не сдержался, рассмеялся, неожиданно тоненько, по-птичьи. Чудит Влад. Влад всегда отличался тем, что мыслил нестандартно. Человек, который не хочет стать миллионером, — это нестандартный человек.

— Влад… — начал Бейлис вкрадчиво, медовым голосом, но Влад резко оборвал его:

— Не надо меня обрабатывать, даже не начинай! Если других дел нет, извини, старик. У меня же этих дел — выше крыши.

«Выше крыши» — какое современное выражение! «Крыша» вообще очень модное слово. Бейлис, все же надеясь на благополучный исход разговора, улыбнулся и попробовал сделать еще одну попытку:

— Влад, давай сядем на десять минут с бумажками в руках и все прикинем — ты поймешь, насколько тебе лично будет выгодно то, что я собираюсь тебе предложить.

— Мне — да, я в этом не сомневаюсь, а вот телеканалу — нет.

— Да наплюй ты на канал!

— Не могу.

— Ты посмотри, что в Кремле, в ельцинской команде делается: соревнуются друг с другом — кто больше хапнет.

— И когда-нибудь получат соответствующие сроки: хапнувший больше получит больший срок, хапнувший меньше и сидеть будет меньше.

— Ты сумасшедший, Влад! Эти времена уже прошли.

— Это только кажется, что они прошли. Эти времена еще вернутся.

— Нет, Влад, я решительно тебя не понимаю.

— И не надо! — Голос Влада сделался холодным, враждебным, он колюче глянул на Бейлиса. — Извини, Сережа, твое время истекло.

— Значит, ты говоришь «нет»? Это что, окончательно?

— Говорю окончательно «нет». Рекламой я буду заниматься сам, лично. — Усы у Влада раздвинулись в усмешке, и Бейлис разглядел в этой усмешке что-то оскорбительное для себя. Голова у него дернулась сама по себе, произвольно, лицо выразило сожаление и тут же угасло, стало бесстрастным, тяжелые блестящие волосы, также словно сами по себе, взметнулись вверх небольшим черным облачком и опали.

Бейлис повысил голос:

— Влад, одумайся! Ты чего, перекурил какой-нибудь индонезийской травки или перепил ханки? Одумайся! Ты рискуешь!

— Другого ответа у меня нет, — сказал Влад. — Давай завершать разговор. Другого ответа просто не будет.

За окном плыл, пластаясь слоями, угрюмый вечерний сумрак.

Заканчивался очередной день, а дел у Влада было еще невпроворот, целая гора, суток не хватало, чтобы справиться даже с частью их. И гора дел с каждым днем росла. Влад не знал, что с этой горой делать.

Он уже чувствовал опасность, чувствовал своей кожей, спиной. Он уже начал избегать темных коридоров, пустынных кабинетов, вообще безлюдных мест, ему казалось, что именно из гулкой щемящей пустоты, как из черной дыры, должен прозвучать выстрел в спину. В его спину…

30

Хозяин, услышав об отказе Влада, насупился, задумчиво помял пальцами одну щеку, потом другую и произнес, сморщив губы:

— Блин!

Подумал о том, что, может быть, надо поискать еще одного уговаривалыцика, раз у Абросимова с Бейлисом ничего не получилось, но тут же отказался от этой мысли: хватит уговаривать!

Время уговоров прошло, надо переходить на другой язык, более действенный.

Позвал своего подопечного:

— Феня!

Удивился тому, какой слабый у него неожиданно стал голос. Обычно сочный, картинно густой, актерский, он вдруг ослаб, сделался каким-то дырявым, чужим. Хозяин недовольно дернул головой: еще не хватало давать слабину… Позвал вновь, громче:

— Феня!

Он словно бы забыл, что есть звонок, стоит только надавить на блестящую гладкую пуговку, как тут же задребезжит пространство за стеною комнаты, в которой он находился, и на пороге появится лощеный секретарь с прической, как у молодого Алена Делона. Один кивок — и он расстарается, выполнит любое поручение, кого угодно достанет из-под земли…

Вновь позвал слабым, словно чужим голосом:

— Феня!

Существуют, видно, некие флюиды, волны, распространяющиеся в пространстве. Феня, находясь в совершенно другой части огромной квартиры, в комнате, где было открыто окно, выходящее на шумную Тверскую улицу, услышал зов Хозяина. Его словно что-то подтолкнуло, и он поспешно понесся на зов, прыгая из одной комнаты в другую.

— Хозяин, вызывали? Хозяин колюче глянул на него:

— Мог бы поторопиться!

— Да тут в квартире расстояния такие, что нужно мотоцикл иметь для того, чтобы поторопиться. Из одной комнаты в другую добираться, знаете, сколько приходится?

— Ладно, не критикуй… Критикан! Что будем делать с Владом?

— Как что? Он — такой же, как и все. Раз ничего не понял, раз на плечах нет башки, значит, путь один. — Феня провел пальцем себе по горлу.

— Не могу. Влад — любимец народа, а я народ обижать не хочу.

Феня хотел сказать, что он уже слышал это от Хозяина, но не посмел, пробормотал лишь виновато и одновременно уговаривающе:

— Другого выхода, Хозяин, нет. Не-ту.

Хозяин жалобно сморщился.

— Вечно ты говоришь гадости.

— Но это действительно так, Хозяин.

— Ладно, дай, я подумаю еще минут десять, — сказал Хозяин, продолжая жалобно морщиться. — Через десять минут заходи ко мне.

31

Феня зашел к нему ровно через десять минут и увидел Хозяина таким, каким привык видеть всегда, — уверенным в себе, с веселым, чуть хмельным взглядом и ироничной улыбкой, прочно припечатанной к губам.

— Приступай к ликвидации, Феня, — густым, сочным голосом произнес Хозяин.

Феня понимающе наклонил голову и исчез.

На ликвидацию Влада Феня подрядил бригаду, которой командовал человек жесткий, волевой, бесстрашный, веселый по фамилии Кошкодеров, по прозвищу Кошак. Он очень прилично владел приемами карате — имел коричневый пояс, стрелял на звук, навскидку пробивал из «ТТ» подброшенную монету, был сообразителен. В общем, числился у Хозяина на хорошем счету.

Получив приказ о ликвидации Влада, Кошкодеров произнес с неожиданной улыбкой:

— Давно пора.

— У тебя что, с Владом какие-то личные счеты? — спросил Феня.

— Нет, просто он мне неприятен. Когда вижу его на экране ящика, то ящик выключаю.

— А вот Хозяин минут двадцать маялся, все решал шекспировский вопрос — быть или не быть, пока не решил: быть!

— Люблю нашего Хозяина, — искренне произнес Кошкодеров.

— За что? — вкрадчиво спросил Феня.

— За это вот самое… За сомнения, за обдумывания. А потом, когда сомнения кончаются, рубит разом. И решений своих не меняет.

Если Феня в группировке Хозяина имел «генеральский» чин, то Кошкодеров был «полковником», так что Феня на иерархической лестнице стоял на целую ступеньку выше.

Взгляд у Кошака был быстрый, какой-то тигриный, осекающийся — взглянет в упор на человека и тут же отведет глаза в сторону — поймать его взгляд было невозможно.

— Мне самому заняться этим делом, или я могу поручить кому-нибудь еще? — спросил он.

— Смотри, Кошак, если Хозяин узнает, что ты задавал мне такой вопрос, он тебе не только пупок отвинтит — голову срубит.

— Понял, — сказал Кошак и опустил голову.

32

Для проведения операции Кошак отобрал пять человек.

После убийства Влада трое боевиков в ту же ночь выехали на машине в Ялту, там среди кипарисов и пирамидальных тополей, среди цветущей мимозы — в Ялте уже была настоящая весна — у группировки Хозяина имелось несколько дач. Двое, те самые, что стреляли, вылетели в Израиль, им надо было отойти от нервного потрясения — все-таки завалили самого Влада, личность, известную всей России… А это на нервы действует ого-го как, даже если до этого ты две тысячи раз успешно нажимал на спусковой крючок пистолета…

Сам Кошак тоже было устремился в Израиль — хорошо бы поплавать в Мертвом море, подлечить нервы, поухлестывать за обольстительными девахами, которые слетаются туда со всего мира, — но Хозяин протестующе поднял указательный палец:

— Посиди пока в Крыму, пригляди за ребятами — как они будут себя вести… А вдруг?

— Но за теми, кто в Израиле, тоже надо будет присмотреть, Хозяин!

— За теми присмотрят другие, это не твоя забота…

Хозяин знал что говорил.

33

Тем временем по Москве прокатилась серия заказных убийств. Некоторые из них были настолько загадочны и выполнены так мастерски, что до сих пор считаются несчастными случаями.

Параллельно с Бейлисом на Влада наседал еще один рекламный деятель — Глеб Бокий, однофамилец и тезка одного известного московского чекиста двадцатых годов, глава торгово-промышленной группы «БСГ», которого поддерживал, как выразилась одна популярная газета, крупный нефтегазовый банк, а также «шумная фракция Госдумы». Они встретились, все обговорили. Влад был подавлен разговором.

«По сути это был «наезд», — писала газета «Совершенно секретно». — Выходя на улицу, Влад обронил: «Так разговаривать нельзя». В ответ так ничего и не понявший Бокий весело брякнул, садясь в машину: «Останкино мы уже поделили, и я в доле!»

Через день после переговоров на улице Спартаковской «кадиллак» Бокия был продырявлен шестью выстрелами из «ТТ». Для верности в машину бросили еще и гранату. Бокий скончался на месте. Совместными усилиями 92-го отделения милиции и Басманной межрайонной прокуратуры изобличили исполнителя — некоего Герасимова…

Рекламное наследство убитого Бокия досталось Сергею Бейлису.

Следом был убит руководитель фирмы «Варус-видео» Г. Топадзе, имевший шесть с половиной процентов доли в жирном рекламном пироге канала, которым руководил Влад.

Эта доля также отошла к Бейлису.

Бейлис, как бегун, наращивающий скорость, резко пошел в отрыв.

Летом было совершено покушение на главу «ЛогоВАЗ-пресса» Бориса Березовского, который также имел на канале рекламное время. Покушение не удалось. Такого зубастого магната, как Березовский, хорошо знающего нравы своей среды, взять голыми руками или обычной гранатой невозможно — поэтому надо было бить по меньшей мере из гаубицы либо заминировать его машину тяжелым зарядом, как раньше минировали мосты.

В региональное управление по борьбе с организованной преступностью тем временем пришел продюсер группы «Комбинация» Александр Шишенин, который пожаловался, что его плотно обложили люди Бейлиса, — Бейлис разросся, родил целую империю, под его рукой находилось несколько крупных фирм, угрожали… Спасти Шишенина рубоповцам не удалось, продюсера зарезали.

Стало также известно, что на квартире Влада и Алины, той, что была расположена на Новокузнецкой улице, 30 (у Влада, как выяснилось, имелось другое жилье), незадолго до гибели телеведущего творились непонятные вещи с телефоном: то его неожиданно отключали, то перебрасывали на другую линию, то ни с того ни с сего появлялся мастер в форменной блузе и начинал ковыряться в щитке.

Как выяснилось, Влада несколько раз предупреждали: рекламный передел, который он затеял, кончится для него смертью. Влад от предупреждений отмахнулся — то ли действительно не боялся, то ли был уверен, что напасть на него не посмеют.

За два месяца до своей гибели он вообще объявил, что на его канале рекламы не будет. Впрочем, это было обычным лукавством, игрой. Какой же дурак откажется от рекламы, от дармовых денег — да еще в таком количестве? А Влад был не дурак.

Тем не менее двадцатого февраля он провел собрание среди сотрудников канала и объявил во всеуслышанье: «Рекламная лавочка закрывается! Все! Хватит!» Влад был раздраженный и очень усталый одновременно.

Знающие люди мигом сообразили, что рекламным временем на канале теперь будет распоряжаться только одна фирма — фирма Влада. Хотя весь рекламный пирог на канале в ту пору делили, вернее продолжали делить четырнадцать агентств, каждое из которых было влиятельным, каждое могло и киллера нанять, и соперника утопить, и купить любого чиновника, вплоть до «самого-самого-самого»…

Все четырнадцать агентств начали смотреть на Влада примерно так же, как энкавэдэшники смотрели в тридцать седьмом году «на врагов народа».

В печать просочились слухи, что от Влада потребовали отступные — чудовищную сумму в сто миллионов долларов, которых у него не было. Влад в ответ только усмехнулся:

— За такие деньги я и сам могу где угодно купить эфирное время… и сколько угодно. Мне не откажут.

Газета «Аргументы и факты» подготовила «убойный», как принято говорить у журналистов, материал об убийстве Влада. Центральной фигурой этого материала являлся Сергей Бейлис со своими рекламными и прочими делами. Видать, автор статьи Александр Какоткин слишком близко подошел к истине, к тайнам Бейлиса — накануне выхода статьи была обстреляна дача главного редактора «Аргументов и фактов», а его жене позвонила одна довольно словоохотливая мадам, назвавшаяся гражданкой Пугачевой, которая от имени неких «заинтересованных лиц» требовала прекратить журналистское преследование «талантливого продюсера Сергея Бейлиса». Материал был снят из номера.

Какоткин из газеты уволился и через некоторое время попал в автомобильную аварию, явно подстроенную. У него на ходу отказало управление, хотя машина была надежная. Скорость Какоткин набрал приличную, поэтому чудом остался жив. С тех пор он старается на машинах не ездить.

Вскоре при странных обстоятельствах, очень схожих с теми, в которые угодил на своей машине Какоткин, погиб сотрудник следственной группы, занимающейся убийством Влада, подполковник милиции Сычев.

Крови вокруг рекламного пирога оказалось намешано и разлито столько, что ее можно было поставлять в зону боевых действий для переливания раненым — тысячи людей можно было бы спасти.

Кровь продолжала литься. О чем, собственно, и предупреждали Влада.

Вскоре из окна выпал заместитель Березовского в «ЛогоВАЗе» Гафт. По мнению специалистов, этот «несчастный случай» имел прямую связь с рекламными разборками на телевидении.

Фамилия Хозяина иногда тоже попадала в газетные статьи, но это было редко — он умел прятаться от журналистов, а тех, кто все-таки выходил на его след, уводил в сторону и пускал по ложному руслу.

В результате таких журналистских поисков случайно всплыл посредник между Хозяином и новыми телевизионными воротилами — по кличке Цыган, который был знаком и с Владом. В тот же день, когда вышла статья, засветившая его, Цыган был убит.

Время спрессовалось, сделалось страшным, цвет у него стал одним — красным, цветом крови. Происходило то, что в России никогда, даже в самую лютую пору, в тридцать седьмом, не происходило.

Разборки продолжались.

34

Вельский много размышлял о том, как остановить накат преступности в России. Рецептов, в принципе, немного — не раз, два и обчелся, но очень немного. Можно, например, на наползающий железный вал, плюющийся кровью, пустить встречный вал, такой же беспощадный… Мера, конечно, жестокая, но действенная. Правда, придется наплевать на все советы сытой Европы по части смертной казни. Запрет на смертную казнь, введенный Ельциным в угоду своим западным партнерам по встречам без галстуков, надо снять. Хотя бы на время.

Впрочем, Вельский видел, что президент часто бывает слеп — и не только потому, что окружил себя сомнительными людьми, приблизил к кремлевскому холму родственников, в частности младшую дочь, в результате чего в высоких коридорах стало пахнуть кухней, помоями и подгорелыми котлетами, но и из-за того, что принимает свою мнимую дружбу с Колем, Клинтоном и другими «сильными мира сего» за подлинную. Те над ним смеются, а президент этого не видит.

Вельскому было обидно.

Недавно к нему попала одна американская газета. На первой полосе на самом видном месте было изображено фото вдребезги пьяного российского министра обороны с обвисшим лицом, которого волокли на себе из самолета в посольскую резиденцию в Вашингтоне двое слуг в штатском — адъютант и ординарец. Или кто-то еще. Фото было сделано в тот день, когда министр обороны прибыл в Штаты с официальным визитом. Он не смог даже самостоятельно дойти от трапа до машины — не держали пьяные ноги. Надпись, сделанная под фотоснимком, гласила: «Второй стакан России». Если министр обороны был «вторым стаканом России», то без всяких слов понятно, кто первый.

Вельский поморщился: было больно и обидно это читать. Нет, он в корне не согласен с американцами. Слишком резко! Все-таки министр обороны представлял великую страну…

Справиться с тем, что происходит в стране, с накатом уголовщины нынешний президент не сумеет — он сам потихоньку скатывается в уголовное болото, его самого уже можно судить…

Горько было Вельскому, он считал себя рядовым гражданином своей страны, и таких, как он, в России было много, Вельский это знал. Но… не видно света в конце тоннеля.

Демократы избрали себе жупелом не только коммунистов и партию, в которой они раньше состояли, избрали мишенью мертвого человека — Ленина и бесились оттого, что не могли его побороть. В Кремле уничтожили его кабинет, вышвырнули личные вещи… Плюнули в лицо истории, которая оказалась не такой светлой, как им хотелось бы. Начали вести разговоры, уже придавленные спудом времени, что Ленин был агентом германского генштаба, совмещал в себе жестокость с детской ласковостью, был сказочно богат, хотя в наследство от себя оставил лишь два потертых костюма, пару стираных-перестираных сорочек и так далее. Не желали даже слушать о том, что он работал сутками напролет, с утра до утра.

Забыли господа демократы истину, которую однажды очень кстати произнес Расул Гамзатов: с историей шутить нельзя, это опасная штука. Если человек выстрелит в прошлое из пистолета, то будущее обязательно выстрелит в него из пушки.

«Второй стакан России» отличился не менее «первого» — пообещал одним десантным полком взять столицу взбесившейся Чечни за пару часов и в результате развязал кровавую войну, очень затяжную — в ближайшем столетии она вряд ли закончится. Даром что ли сиятельный собутыльник назвал Грачева «лучшим министром обороны»?!

Но вернемся к преступности. При Сталине, сразу же после войны, страну также накрыл вал преступности. Накрыл с головой — казалось бы, из него не выбраться. Все, конец! Но Сталин придавил этот вал очень просто — силой. Сделал то, что может сделать любой правитель в своей стране.

Особенно беспокойная обстановка была в Одессе. Не было дня, чтобы там кого-нибудь не убили — уркаганы валили всех подряд, а уж по части ограбить — это вообще считалось у них баловством, детской шалостью.

И тогда Сталин позвонил командующему местным военным округом маршалу Жукову:

— Вы слышали что такое «гоп-стоп», товарищ Жуков?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Наведите порядок. «Гоп-стоп» мешает нам жить. В выборе средств себя не ограничивайте.

«Гоп-стоп» — это «остановить и ограбить». Бандитов в Одессе называли «гоп-стопниками». Жукову самому надоели жалобные крики ограбленных людей, раздававшиеся ночами по всему городу.

И он навел порядок. За одну ночь.

Вывел на улицы Одессы в ночное дежурство всех офицеров из штаба округа — боевых людей, прошедших фронт, награжденных орденами. Нарядил их в дорогие коверкотовые плащи — модный атрибут того времени, признак состоятельных людей. С офицерами были и дамы, при золотых украшениях, горжетках и воротниках из благородного меха.

В общем, парочки получились вполне безобидные на вид веселые, подгулявшие, возвращающиеся домой из ресторана — ну чем не добыча для «гоп-стопника»?

Отоспавшись за день, «гоп-стопники» ночью все как один вывалили на промысел— захотелось чего-нибудь остренького, пахнущего, извините, живой кровью. А тут — коверкотовые плащи. Ну как не порезвиться?

И порезвились. Едва «гоп-стопник», сияя золотой фиксой, с мерзкой улыбочкой приближался к испуганному коверкотовому буржую, держа в руке финку, буржуй вытягивал из кармана пистолет, стоявший на боевом взводе и всаживал уркагану горячую свинцовую плошку прямо в лоб.

За одну ночь было уничтожено две тысячи бандитов.

В Одессе сразу стало тихо, как на цветущем майском лугу — лишь жужжали шмели да смеялись дети. Ночью теперь можно было не только без опаски выйти из дому, чтобы полюбоваться звездами и подышать свежим воздухом, можно было спокойно пересечь город из одного конца в другой.

На следующий день Сталин вновь позвонил по «ВЧ» прославленному маршалу:

— Спасибо, товарищ Жуков!

Велик соблазн сделать два подобных рейда по Москве — и во всей России будет спокойно. Один рейд — по уголовным авторитетам, второй — по чиновным ворам, по перевертышам и казнокрадам… Полтора десятка показательных процессов, десяток смертных приговоров — и все, бандиты и воры станут добропорядочными гражданами. Но такой путь — не для правового государства. В этом Вельский был твердо уверен.

С другой стороны, он не мог согласиться с тем, что на смертную казнь, словно бы в угоду отечественным «паханам», был наложен мораторий. И «паханы» расцвели махровым цветом — никакого окорота им не стало. Залезли не только в Кремль и в роскошные офисы на Тверской улице — бывшей улице Горького, переименованной (чем помешал Горький демократам, как и Чехов, и Герцен, — непонятно), но и в Государственную думу…

В прокуратуру полетели протестующие письма. «Как же вы, граждане прокуроры, думаете навести в России порядок? — спрашивали Генеральную прокуратуру в письмах. — Каким способом? Страх смертной казни хоть как-то сдерживал преступный мир, а мораторий они восприняли как манну небесную, неожиданно свалившуюся на них, теперь они вообще перестали бояться чего-либо и кого-либо…»

Авторов писем Вельский хорошо понимал.

Подобные письма стали появляться и в газетах. Одно такое письмо, опубликованное в популярной «МК» — газете «Московский комсомолец», Вельский запомнил надолго — слишком резким и необычным оно было.

«Считаю, в России надо отменить мораторий на смертную казнь. Но это решение нужно принимать, руководствуясь не эмоциями, а научными данными.

Генетически передаются не только короткие ноги, форма носа или склонность к облысению, но и черты характера. Сексуальный маньяк или серийный убийца, осужденный в 18–25 лет, через четверть века снова выйдет на свободу. И как раз в возрасте 40–45 лет наступает интенсивный репродуктивный возраст мужчины. После столь длительного воздержания у бывших зэков «вредные» гены будут разлетаться веером. Сынок маньяка Чикатило, например, унаследовал от отца аналогичные сексуальные отклонения.

Чтобы решить данную проблему, нужно уничтожать носителя «вредных» генов, то есть казнить маньяков. А чтобы избежать судебной ошибки, исполнение приговора можно отсрочить на 3 года — на случай, если вскроются новые обстоятельства уголовного дела.

Если уж совсем нельзя обойтись без моратория на смертную казнь, то нужно в насильственном порядке лишать преступников, приговоренных к 25-летнему заключению, воспроизводительной функции. А. Полонский, г. Москва».

Автор выступал за кастрацию преступников — чтобы они не только в России не водились, но и не могли воспроизводить себе подобных.

Впрочем, таких авторов, как А. Полонский, Вельский не поддерживал: кастрация — возвращение в каменный век. Искоренять вредные гены нужно иным способом.

35

Хоть и уверял президента «вечный ИО», что убийство Влада раскрыто, убийцы пойманы, что очень скоро наручники защелкнутся и на запястьях заказчиков, на самом деле убийцы пойманы не были, а заказчики продолжали пребывать на воле. Болтуном оказался «вечный ИО». Несерьезный человек. Подковерный игрок.

В чем в чем, а в подковерных играх президент разбирался лучше всех своих сотрудников, вместе взятых. Никому из окружения не дано было обмануть или обыграть президента, не дано. Он был слаб во многих вещах: в экономике и политике, в литературе и науке, но только не в этом. В расстановке кадров профессиональная пригодность для него ограничивалась только одним критерием — личной преданностью. А то, что человек был полным дураком, вором и вообще ничего не смыслил в деле, на которое его решил поставить «всенародно избранный», не имело для президента никакого значения… Так и «вечный ИО» очутился на том месте, которое не должен был занимать. Это было чужое место.

— И че это он там тянет с расследованием дела об убийстве Влада? — недоумевал президент. — Убийцу уже пора не только найти, но и покарать. Чтобы другим неповадно было.

В общем, над головой «вечного ИО» начали сгущаться тучи.

Кое-кому из приближенных президента «вечный ИО» не нравился, поэтому «всенародно избранному» начали капать на мозги. Президент только морщился и отмахивался от шептунов ладонью.

— Сам знаю, что делать.

Но вода, как известно, по капельке, по капельке — и разрушает огромные скалы…. «Вечный ИО» опасность чувствовал кожей, затылком, кончиками волос, мощной борцовой шеей своей, но ничего поделать не мог: кремлевские коридоры — не борцовский ковер, здешних шептунов в бараний рог не скрутишь, они — гуттаперчевые.

Тут и чекисты подали голос: у них появились сведения, что «вечный ИО» берет взятки. Не деньгами, не борзыми щенками — автомобилями, помогает кое-кому из предпринимателей — не советами, экономические советы «вечного ИО» никому не нужны, помогает прямой поддержкой, лоббированием, если изъясняться по-русски, но с американским акцентом.

Чекисты напрямую с этими сведениями к президенту не пошли, предоставили их своему старому сотруднику, заслуженному генералу, начальнику президентской охраны. Тот посмотрел бумаги и ахнул: это надо же было так вляпаться исполняющему обязанности генерального прокурора!

Вскоре «вечный ИО» случайно зашел к генералу, ему надо было решить кое-какие мелкие вопросы. Но, как говорится, на ловца и зверь бежит. Генерал сказал ему:

— Слушай, я бы на твоем месте от всех этих коммерческих структур освободился немедленно, как от мусора… Запутаешься ведь! Испачкаешься. Распихал бы ты все свои автомобили по детским домам. В подарок, вместе с запасными колесами.

Реакция «вечного ИО» была неожиданной. Лицо у него вдруг потяжелело, стало пунцовым, глаза сделались маленькими-маленькими, острыми и злыми.

— Прошу мне не указывать и не давать советов, — жестким тоном отчеканил он.

Генерал в ответ только пожал плечами, мол, хотел сделать как лучше и дал добрый совет… Жаль, что «вечный ИО» не понял этого, и вообще жаль, что он не понимает простых вещей.

— Если честно, то не со мной надо разбираться, а с вашей службой, — заявил тем временем «вечный ИО», испепеляюще сверля глазами генерала, — что я и сделаю очень скоро. Понятно? Покукарекаете вы у меня!

Генерал в ответ снова пожал плечами.

В тот же вечер записка, повествующая о коммерческих художествах «вечного ИО», легла на стол президента. Тот взял ее домой для «работы с документами».

Когда через несколько дней президент вновь появился в Кремле, то в стопке принесенных им бумаг эта записка лежала сверху первой. Президент, по-мужицки крякая, потер рукою шею. Был он тщательно, волосинка к волосинке, причесан, седина благородно сияла, щеки были надушены дорогим лосьоном, о трудных днях и ночах «работы с документами» напоминали только тяжелые, морщинистые, будто у старика, мешки, в которых утопали глаза, да какая-то короста, приставшая к уголкам губ, ее президент, будто капризный ребенок, никак не давал стереть своей няньке. Но даже когда ее стирали, эта белесая короста — высохшая слюна — вновь появлялась в уголках губ.

— Это что же такое, понимаешь, творится на белом свете. — Президент вновь потер рукою шею, затем брезгливо, двумя пальцами, будто лягушку за лапку, взял бумагу, лежавшую на стопке сверху, приподнял ее. — Э?

Отношения с начальником охраны у него были самые короткие, доверительные, родственные — вместе и сухари глодали, готовясь когда-то к аресту, и бедствовали в безденежье в горбачевскую пору, и баню вдвоем посещали, и за границу летали, — президент верил генералу как самому себе (правда, потом выяснилось — верил только до определенного момента), поэтому он вызвал генерала в кабинет.

— Что будем делать? — беспомощно, обиженно, словно его обманули в лучших надеждах, спросил президент. Голос его дрожал, глаза недоуменно поблескивали. — Э?

— Как что! Гнать в три шеи такого прокурора!

Вечером был подписан указ президента об освобождении «вечного ИО» от обязанностей генпрокурора.

Игра в генеральные прокуроры закончилась. «Вечного ИО» не стало. Более того — через некоторое время «вечный ИО» вообще был взят под стражу.

36

Следствие по делу об убийстве Влада продолжало не то чтобы топтаться на месте — оно двигалось, но двигалось как-то зигзагообразно, скачками, неровно. Слишком много людей вмешивалось в него, слишком много было контролеров, слишком пристально следила за следственной группой пресса, готовая за большие деньги организовать утечку информации и в большом количестве тиражировать «правдивые» сведения, по большой части оказывающиеся обычной ложью, слишком часто сотрудников этой группы и ее руководителя Владимира Старцева одергивали разные чины из Кремля. Особенно когда группа приближалась к какому-нибудь преступному деятелю, имеющему высоких покровителей. И этого нельзя было трогать, и того нельзя, и вон того… Кругом находились одни неприкасаемые.

От бессчетного их количества невольно делалось не по себе. И противно. До крика противно: одним было дозволено все, другим ничего, для разных людей словно были написаны разные законы. Одних сажали на пять лет за кражу нескольких буханок хлеба, другим за кражу нефтяных месторождений и бандитскую приватизацию банков вместе с денежным запасом и золотыми слитками давали ордена. Это могло быть только в ельцинской России.

На место «вечного ИО» пришел новый исполняющий обязанности генерального прокурора Олег Иванович Гайданов.

Гайданов был уверен, что его утвердят в новой должности, поспешил переехать в заветный кабинет из своего кабинета, кстати, не самого плохого, и по-хозяйски расположился в нем. За короткое время Гайданов провел шесть заседаний коллегии Генеральной прокуратуры — такого не было ни при одном генпрокуроре — и очень активно интересовался тем, как идет расследование дела об убийстве Влада. Он понимал, что это первое и, может быть, единственное, что может интересовать президента в деятельности Генеральной прокуратуры. По меньшей мере на тот день…

Стремясь сблизиться с прессой, Гайданов сделал роковое заявление: в одном из своих интервью он сказал, что исполнители убийства Влада известны, они находятся сейчас за границей. Даже дал понять — в Израиле.

Перестарался Олег Иванович, спугнул преступников.

Произошло это десятого августа 1995 года…

37

Следствию уже были хорошо известны братья Андрей Киногов и Геннадий Моисеев. Оба входили в группировку Хозяина и одно время подчинялись Кошаку как руководителю бригады. Фамилии у них были разные, хотя братья очень похожи друг на друга, словно их отлили по одной форме, по одному штампу. Мужик они были боевые. Моисеев в армии служил десантником, прошел Афганистан, хорошо знал, что такое армейский пот, как он горек, чем пахнет.

Иногда по его лицу пробегала судорога, зубы сжимались сами по себе: Афганистан доставал его и сейчас много лет спустя. Глаза делались влажными: он вспоминал ребят, которые ходили с ним в рейды по Гиндукушским хребтам и которых не стало, братство, до сих пор вызывающее благодарное щемление в висках, — они там были один за всех и все за одного, не то что здесь, в этом мутном опрокинутом мире российской действительности, где каждый сам по себе и каждый сам, в одиночку, спасается. Моисеев крутил головой и тянулся в карман за платком.

Вместе с тем он был боевиком отменным, исполнительным, тренированным. Он вообще мог быть незаменимым, если бы не эти его афганские «воспоминания», вызывающие неожиданные слезы не глазах.

А как Афганистан может не вызвать слезы, если позади осталось такое… Однажды к ним в роту прибежал «бачонок» — черномазый, белозубый, очень смышленый пацаненок — пуштун, который знал по нескольку десятков слов в каждом языке — русском, чешском, болгарском и даже французском — в общем, языке тех людей, с которыми ему приходилось общаться.

— Там ваш лежит, ал-ла-ла-ла. — «Бачонок» поболтал около рта грязной ладошкой. — Около дукана косого Абдуллы.

Дукан косого Абдуллы — это опасное место, где без автомата и пары гранат, демонстративно засунутых за пояс, появляться просто нельзя — ухлопают. Командир группы, младший лейтенант из «раскассированных», с которого за какой-то проступок, о чем он не говорил, должны были снять офицерские погоны и понизить в звании до сержанта, но все-таки оставили на погонах по одной офицерской звездочке и отправили в Афганистан, мигом все понял, вскочил, подхватывая под ремень лежавший рядом автомат.

— Где этот дукан? Как его?..

— Косого Абдуллы…

«Бачонка» уже не было — растворился в желтых хвостах пыли, которую ветер принес с ближайшего безжизненного хребта. Младший лейтенант не выдержал, плюнул ему вслед. Следом за командиром повскакивали со своих мест десантники, также похватали автоматы.

— Вперед! — скомандовал младший лейтенант. — К дукану косого Абдуллы!

Бегом, легко топоча кроссовками — все десантники в Афганистане ходили в кроссовках, тяжелую армейскую обувь, сапоги кирзачи не признавали, слишком они грузны и «неманевренны» были, — вынеслись на Грязный базар, где располагалась палатка косого Абдуллы — дукан. Взяли дукан в кольцо.

Дукан был закрыт — его дверь украшали два ржавых тяжелых замка. Около дукана стоял окровавленный мешок, сверху он уже подсох, сделался заскорузлым, жестким, как фанера, а внизу продолжал оплывать свежей кровью.

Командир, на что уж опытнейший человек, всякое перенес в Афганистане, увидев мешок, охнул:

— Это наш!

Он сразу понял, что в мешке находился человек. Свой брат, солдат Советской Армии. Горловина мешка была перетянута медной проволокой.

Выставив перед собой ствол автомата, младший лейтенант глянул в одну сторону, потом в другую, ничего подозрительного не заметил и поспешно содрал проволоку. Отшатнулся.

В мешке находился человек. Вернее, то, что осталось от человека. И это «то» еще дышало — в замученном, изувеченном, окровавленном, ободранном теле билось сердце. Штаны солдата, обычные форменные брюки от «песчанки», были насквозь пропитаны кровью.

С солдата, находившегося в мешке, была содрана кожа. С живого. Душманы надрезали ему тело по талии, а затем стянули кожу через голову, на черепе завязали ее, как и мешок, узлом, поверху перетянули медной проволокой.

— Эх, парень! — Младший лейтенант замычал подбито. Раскрутил медный провод, вновь проговорил горько, с болью, будто его ранили: — Эх, парень!

В следующий миг младший лейтенант дернулся, будто от удара электрическим током, вскинул автомат и послал вдоль дуканов длинную очередь.

В окровавленном, слипшемся месиве что-то зашевелилось, образовалась дыра и солдаты увидели зубы. Белые чистые — странное дело, они не были испачканы кровью. Сквозь зубы наружу прорвался легкий вздох, измученный человек прощался с этим миром, что-то пытался сказать, но слов разобрать было нельзя, слышалось невнятное шипение, шевеление воздуха в воздухе, и все. Больше ничего.

Лицо младшего лейтенанта страдальчески передернулось.

— Говори погромче, кореш, — попросил он. — Если, конечно, можешь.

Сквозь чистые зубы вновь протянулся легкий, едва слышный вздох, один ряд зубов шевельнулся, сполз в сторону и застыл.

Солдат умер у них на руках.

— Ы-ы-ы, — горестно взвыл младший лейтенант и вновь послал автоматную очередь вдоль закрытых дуканов.

Подобные картины остаются в памяти на всю жизнь. На всю оставшуюся жизнь засели они и в памяти Геннадия Моисеева.

Брат его, Андрей Киногов, наблюдая за ним со стороны, говорил:

— Тебя там, в Афганистане, по-моему, основательно отморозили. Бывает, у человека отморожена рука или нога, а тебя отморозили всего, целиком.

Моисеев в ответ лишь опускал голову, глаза его делались влажными.

В нем сочетались два качества — высокий профессионализм бойца и некая, многим непонятная душевная квелость. Она наваливалась на него будто болезнь, приступами — этакий афганский след, синдром, который вылечить невозможно и который, как считал Киногов, здорово мешал брату.

В ответ Моисеев лишь обреченно разводил руки в стороны:

— Это выше моих сил.

Об этой слабости Моисеева знал и Кошак, знали и выше. Однажды об этом доложили Хозяину. Тот подумал немного и произнес:

— К «афганцам» я отношусь с уважением. Пусть работает.

Ну, насчет «работает» — это понятие, как говорится, относительное, ясно, какую работу мог предоставить Моисееву Кошак. Убить Влада — это тоже была работа.

38

Некоторое время после убийства Влада Моисеев находился в Ялте, жил на большой уединенной даче неподалеку от знаменитого Дома творчества писателей, среди высоких, густо забитых гугутками

[1]

кипарисов, среди зелени, мимозы и диковинных, крупными стрелами вылезающих из земли белых цветов, похожих на хорошо отмытые свиные уши.

Иногда он включал телевизор, но когда видел постное лицо дикторши, говорившей об убитом Владе, о том, как идет расследование, немедленно выключал его. Ругался, если попадал на какой-то американский боевик — их он наглотался на добрые два десятка лет, своим хребтом ощутил в полной мере, что это такое.

Хозяин не выпускал из виду исполнителей убийства — опытный, осторожный человек, он знал, что может случиться в результате какой-нибудь даже мелкой утечки информации, и регулярно наказывал Фене:

— Ты это… ты присматривай за этими козлами. Не то мало ли что может им взбрести в голову.

Феня, деланно сердясь, отводил в сторону одну руку — это был картинный жест:

— Как можно оставлять этих бандитов без присмотра? Да вы что, Хозяин! За кого вы меня принимаете?

— За кого надо, за того и принимаю. — Хозяин не удерживался и хмыкал: — Как ты сказал? Бандитов?

— А кого еще? Хозяин хмыкал вновь:

— Сам ты бандит! Прикажу тебе вставить в задницу, клизму с раствором азотной кислоты, будешь знать, как называть передовых людей нашей Родины бандитами.

Прошлое в Хозяине сидело здорово, он часто допускал довольно язвительные обороты типа «передовые люди нашей Родины» и так далее.

Феня не сдерживал улыбки:

— Ради святого дела готов пострадать.

Через некоторое время Феня приехал в Ялту. Там находился Кошак, он также жил на отдельной даче, метрах в ста пятидесяти от Моисеева. Вместе с Кошаком поселился его дружок Тен по кличке Татарин, хотя, кажется, был корейцем либо вообще полукровкой, полукорейцем-полурусским, но никак не татарином. К Моисееву подселили Бобренкова по кличке Бобер, чтобы афганцу не было скучно — это раз, и два — будет верный присмотр за Моисеевым: что-то бывший десантник начал расклеиваться буквально на глазах.

— Так, братан, будет лучше, — сказал Кошак Моисееву, — не то ведь ты в одиночестве совсем свихнешься. А вдвоем вы и пивка можете попить, и массандровские подвалы посетить, и баб к себе пригласить… И даже пострелять… Только тихо-тихо. — Кошак предостерегающе поднял указательный палец. — Чтобы никто не услышал.

Так они жили несколько недель. Ни в чем себе не отказывали: Ялта — город вольный, курортный, нравы тут простые, еды, питья, девок полно…

Но вот в Ялте вновь появился Феня.

— Мужики, как вам тут дышится-можется? А, братаны?

Кошак, Татарин и Бобер ответили в один голос:

— Хорошо!

Моисеев промолчал. Феня засек это, но виду не подал.

— Я думаю, мы займемся вашей дальнейшей реабилитацией, — сказал он.

Бобренков насупился:

— Чего это?

— А это, братан, дальнейшая поправка здоровья. Так она у специалистов и называется — реабилитация. Понял?

Бобренков расцвел:

— Понял! Люблю, когда заботятся о моем здоровье.

— Я это тоже люблю, — сказал Феня. — Тем более, когда поправлять здоровье придется за границей.

— Где конкретно?

— В Израиле.

Бобренков не выдержал, присвистнул:

— Ничего себе!

— Хозяин за расходами не стоит. Это означает — вас ценят. — Феня остановил взгляд на Моисееве: — А ты, братуха, чего не радуешься?

Моисеев посмотрел на него рассеянно, приподнял одно плечо — жест был недоуменным, он словно не слышал того, что сказал Феня.

39

Хозяин внимательно выслушал выступление Гайданова, придвинулся поближе к телевизору, словно стремясь получше рассмотреть лицо Олега Ивановича, пошевелил недовольно ртом: новый исполняющий обязанности генерального прокурора ему не нравился.

— Этого тоже прокатят, — сказал он вошедшему в кабинет Фене, — не утвердят.

Феня с уважением посмотрел на Хозяина — слишком далеко и высоко распространяется его власть, но на всякий случай спросил:

— Почему вы так считаете? Хозяин косо глянул на него:

— Это видно невооруженным глазом.

Феня удовлетворенно кивнул: достойный ответ.

Гайданов начал выступать снова, и Хозяин опять прильнул к телевизору. Заметив, что Феня собирается что-то сказать, поднял пухлую крепкую ладошку:

— Тих-ха!

Показывали встречу Гайданова с журналистами. Когда его спросили о том, как расследуется дело об убийстве Влада, на лице нового «ИО» возникла победная улыбка.

— Нам известны имена всех исполнителей, — сказал Гайданов, — известно, где они сейчас находятся…

— Где?

— За границей. В частности в Израиле.

Хозяин помрачнел, лицо у него сделалось незнакомым, темным. Он перевел взгляд на Феню:

— Слышал?

— Слышал.

— И что скажешь?

— Похоже, нам сели на хвост…

Пожевав губами, Хозяин проговорил неожиданно спокойно:

— А толку-то? Пока мы прикрыты, пока Бейлис вась-вась с президентской дочкой, нам бояться нечего. Но… — Хозяин поднял указательный палец. — Недаром на Руси говорят: береженого Бог бережет. У нас, по-моему, есть один слабачок. Так?

— Так, — подтвердил Феня. — Моисеев его фамилия.

— Вот Моисеева этого и надо… — Хозяин выразительно щелкнул пальцами.

— Чтобы ни с кем из наших не произошло то, что произойдет с ним. — Хозяин дважды щелкнул пальцами. — Действуй, Феня!

40

Чутье у Хозяина было звериное, оно не раз выручало его. Эта способность интуитивно, без всяких фактов точно просчитать ситуацию не раз удивляла тех, кто его знал. Благодаря своему чутью в прошлые годы он сумел избежать многих неприятностей. Точную команду «Действуй, Феня!» он выдал и на этот раз.

41

Вечером того же дня во дворе дома номер тридцать, где проживал Влад, появились двое веселых говорливых парней, быстро отыскали квартиру, в которой проживала властная командирша, соседка Влада.

— Кто там? — басом поинтересовалась командирша.

— Мы с Петровки, тридцать восемь, из Главного управления внутренних дел Москвы.

— А ну, поднесите к глазку свои удостоверения, чтобы я их видела.

Через минуту командирша впустила оперативников в квартиру.

— Мы сейчас покажем вам одну фотографию, — сказал старший, — возможно, вы узнаете этого человека.

Он выложил перед ней фотоснимок Моисеева.

Старуха придвинула фото к себе, точным движением бросила на нос очки в тяжелой пластмассовой оправе и расплылась в какой-то детской довольной улыбке:

— Он! Я его видела.

— Где? Когда?

— Да в тот вечер, когда убили Влада. У нас во дворе. Он стоял в аккурат у самого входа в подъезд и проверял, как открывается дверь.

— И что было дальше?

— Ничего. Он меня, значит, тоже увидел и поспешил… это самое… ретироваться.

— Спасибо, — поблагодарил старший из оперативников, прижал руку к груди, — вы нам очень помогли.

— Может быть, чайку?

— Нет-нет, в следующий раз. Времени тогда будет больше, и мы обязательно попьем с вами чаю. Обязательно!

42

Моисеев жил уже в центре Тель-Авива в роскошном отеле, в роскошном номере. Соседом по номеру был Бобер.

— Ты чего такой кислый? — полюбопытствовал Бобер утром тринадцатого августа. — Будто тухлой рыбы наелся.

— Я действительно наелся тухлой рыбы. — Лицо Моисеева приняло жалобное выражение. — Противно все. — Он обхватил руками плечи. — Жара здесь отвратительная. Бывает сухая жара, горная, как в Афганистане, а бывает влажная, будто в кастрюле с кипящей водой. Тель-авивский климат не по мне.

— Не тушуйся. Скоро в Иерусалим поедем, там будет прохладнее. И суше. Там это… как ты говорил? Там горный воздух.

Вместо ответа Моисеев вяло махнул рукой:

— Э!

— Что-то ты, Санек, ни бе, ни ме, ни кукареку. Может, тебя чем-нибудь развеселить? А?

— Ничего мне не надо. — Моисеев снова махнул рукой.

43

Служба безопасности отеля «Данпанорама» засекла, что днем к центральному подъезду подкатил новенький, блистающий лаком «мерседес». Из машины вышел весьма упитанный господин и, задрав голову, начал смотреть на окна отеля, словно отсюда, с подъездной площадки, выбирал себе номер поприличнее — по окнам.

К нему подошел сотрудник службы безопасности отеля.

— Вы что-нибудь ищете?

— Просто прикидываю, где живут русские.

— Откуда вы знаете, что у нас живут русские?

— Слухом земля полнится, — произнес с улыбкой господин, кивнул кому-то, кому именно, сотрудник безопасности отеля не понял, прыгнул в свой «мерседес» и был таков.

Наверху сигнал этого почтенного незнакомца поймал Бобренков — он стоял за портьерой и все видел.

Когда «мерседес» уехал, Бобренков с хрустом раскинул руки, прокрутил ими «мельницу», зевнул с подвывом.

— Что-то застоялся я…

— Давно в деле не был, потому и застоялся, — пробормотал Моисеев, заваливаясь на роскошный, обтянутый гладким атласом диван.

— Во-во, пора размять кости с мышцами. — Бобренков нагнал в голос бодрых ноток. — Не то ведь так действительно можно заболеть. Сегодня мы с тобой хорошенько выпьем и хорошенько закусим.

— Не хочется что-то. — Моисеев продолжал пребывать в состоянии непроходящей вялости и никак не мог из этого морока выйти.

— Не кисни, Санек!

Бобренков натянул на лицо очки с бледными стеклами, подошел к зеркалу, полюбовался собою. Воскликнул довольно:

— Во! Четыре глаза — и ни в одном нету совести! Пойду-ка я прошвырнусь по местным шопам. Ты не против?

— Не против.

Вернулся Бобренков через сорок минут. В одной руке он держал литровую бутылку виски, во второй — несколько связанных вместе кульков с закуской. С размаху кинул все это на стол.

Вскричал громко:

— Да здравствует желудок! Присаживайся к столу.

Моисеев зашевелился, свесил ноги с дивана, поймал ногой правый шлепанец, второй ногой завозил по полу — шлепанец не попадался, валялся в стороне.

Бобренков между тем шустро — откуда только такая шустрость появилась, ведь он всегда старался быть Бобром, степенным, уверенным в себе, жестким, — раскидал закуски по тарелками и, азартно потирая руки, понюхал их:

— Чуешь, Санек, порохом ладони пахнут! Давай к столу!

Моисеев наконец отыскал ногой упрямо ускользающий шлепанец, подсел к столу, оживление Бобренкова передалось и ему:

— Ты знаешь, чего больше всего мне хочется? — неожиданно спросил он.

— Знаю. Очутиться на белом песочке у кромки голубого моря под сенью пальм.

— Ничего подобного. Поселиться где-нибудь в деревне в простой крестьянской избе и заняться огородом.

Бобренков бросил на него быстрый цепкий взгляд, Моисеев этого взгляда не заметил. Бобренков достал из изящного посудного шкафа два бокала, посмотрел их на свет и налил в оба бокала виски.

— Это твой, — поставил один бокал перед Моисеевым. — А это мой! — чокнулся своим бокалом с бокалом Моисеева.

Моисеев и на эту мелочь не обратил внимания. Поднял свой бокал, отпил половину, поморщился.

— Льда бы сюда, пить Легче было бы.

— Извини, не догадался. Льда нету. Ты пей, пей, Гена, — заторопился Бобренков, несколько раз подряд стукнул своим бокалом о бокал Моисеева, — пей! Первую рюмку всегда положено выпивать до дна, а дальше как получится.

Моисеев допил бокал до дна, поставил его перед собой, показал пальцем приятелю, чтобы тот налил еще.

— В Афганистане мы жару только и одолевали тем, что пили.

— Страшно было?

— Страшно, — признался Моисеев, подцепил сразу несколько скибок розовой вареной колбасы. — Наша «докторская» лучше.

— У нас продукт натуральный, а здесь на три четверти — картон, провернутый через мясорубку вместе с красителями, вкусовыми добавками и ароматизаторами.

— Тогда зачем покупал?

— Откуда же я знал, что колбаса такая?

Моисеев выпил еще. Бобер с интересом проследил за напарником, в лице его что-то дрогнуло, глаза потемнели, и он поспешно налил себе виски. Понюхал напиток, сделал это как-то суматошно, смято, покивал меленько, будто птица, укравшая с клубничной грядки несколько ягод, и решительно поднес бокал ко рту. Выпил до дна. Со стуком опустил бокал на стол:

— Вот так!

— И разводил бы я на своей земле всякую всячину. — Моисеев завистливо вздохнул: он завидовал самому себе, тому Моисееву, который существовал у него в мыслях. — Помидоры, синенькие, редиску, огурчики разных сортов… И вязниковские, они очень хороши для соления, и муромские, сладкие как сахар, и дубовые — твердые, долгоиграющие, месяц будет лежать огурец — не испортится, и «Чудо Америки» — здоровенные, как кавуны огурцы, и подмосковные, очень почитаемые на севере, и крохотные «ноготки» — болгарские пикули. — Моисеев увлекся, порозовел. — И постарался бы я забыть о своем прошлом…

— Афганском, что ли? — спросил Бобренков.

— Афганское прошлое — это полбеды, беда то, что мы делаем сейчас, — проговорил Моисеев с отчетливо прорезавшейся болью, махнул рукой.

Бобренков поспешно налил ему еще виски.

Моисеев оживлялся все больше, речь у него делалась громче, он стал рассказывать напарнику о том, как солят огурцы в Новгородской области — в больших кадушках, которые всю зиму держат в реке, подо льдом. Но Бобренков не слушал его, лишь поглядывал опасливо да мелкими, суетливыми движениями сгребал пальцами пищу с тарелок и отправлял себе в рот.

Отправлял все подряд — колбасу, ветчину, сыр, мелкую копчушку, приобретенную в «русском магазине», брынзу, куски фанерно-жесткой кошерной мацы, сардины, также извлекая их из банки пальцами — по одной рыбешке, за хвост. Лицо его было смятенным и напряженным одновременно, он словно бы не понимал, не мог понять, что происходит, поглядывал на напарника с некоторым страхом, давил этот страх в себе, втискивал кулаками назад, в свое нутро, и это ему не нравилось.

Неожиданно Моисеев привстал над столом, глянул на Бобренкова с горечью и одновременно недоуменно, и боком, боком, словно краб, сделал несколько неловких, кривых шагов к атласной кушетке. Рухнул на нее.

Бобренков поспешно прикрыл его тощенькой, прозрачной, как марля, простыней и стал собирать со стола. Потом подхватил два бокала, из которых он пил с Моисеевым, тщательно вымыл их в ванной — это надо было сделать в первую очередь.

44

Израильские врачи, делавшие вскрытие тела Геннадия Моисеева, поставили диагноз — отравление.

Это случилось на следующий день после признания, сделанного Гайдановым журналистам.

Как сообщили эксперты следственной группе, занимавшиеся делом об убийстве Влада, в спиртное, выпитое Моисеевым, была подмешана большая доза кокаина и героина. Такую дозу не смог бы выдержать ни один даже самый крепкий организм.

Полиция Израиля возбудила уголовное дело. Был тщательно допрошен Бобренков.

— А чего, у нас ничего не было, — сказал израильскому дознавателю Бобренков. — Мы немного выпили — очень уж скучно было, потом посмотрели телевизор и легли спать. Я проснулся, мне вроде бы ничего, только голова малость болит, а Гена не проснулся — что-то с ним произошло…

Дознаватель не выдержал, усмехнулся: от этого «что-то» не только люди — слоны не просыпаются. Не говоря уже о лошадях.

— В ваше отсутствие к вам в номер мог кто-нибудь прийти? Из знакомых?

— Нет. Ключ мы всегда брали с собой, не сдавали его этой самой… ну, балаболке, что на первом этаже сидит. За стойкой.

— Значит, никто не приходил?

— Нет.

— И из знакомых никто не был? — И из знакомых никто не был.

45

Тело Геннадия Моисеева запаяли в свинцовый футляр и перевезли в Москву. Похоронили бывшего десантника на Востряковском кладбище рядом с Глобусом.

К этой поре следственной группе стало известно, что Глобус был застрелен при выходе с дискотеки «У ЛИС’Са» самим Александром Солоником, самым удачливым российским киллером.

Кровавый клубок, образовавшийся вокруг убитого Влада, увеличивался. Было даже страшно подумать о том, что может произойти дальше, кому еще посмотрит в глаза смерть.

46

Олега Ивановича Гайданова в должности генерального прокурора кремлевские чиновники представить себе не смогли — не понравился он им, и все тут. А может, кто-то нашептал им на ухо — не на того, мол, делаете ставку, его кандидатура даже не была представлена на утверждение Совета Федерации. Хотя как прокурор он, несомненно, стоял на несколько голов выше «вечного ИО».

Следственная группа продолжала раскручивать дело об убийстве Влада.

Были отработаны связи мертвого Моисеева и его компаньона по печальному застолью Бобренкова, было произведено пятнадцать обысков по разным адресам.

В частности, у самого Бобренкова во время обыска был изъят пистолет «Астра» калибра 7,65 мм с одним боевым патроном и бронежилет.

У брата Геннадия Моисеева, Андрея Киногова, были найдены тридцать драгоценных камней. Двадцать восемь из них оказались изумрудами высокой пробы.

Бобренкова и Киногова арестовали.

47

На счету у Вельского было не менее полутора сотен статей, опубликованных в различных журналах, были собственные книги. Да и какой может быть из человека научный работник, если у него нет книг! Недоразумение, и только. Неуч, ставший профессором по блату.

Такие научные работники в кавычках, к сожалению, встречались Вельскому не раз. Особенно много их было наштамповано в мутную горбачевскую пору. И еще больше — в пору ельцинскую.

Вкус к слову, к толковой строчке у Вельского имелся, поэтому с некоторых пор он начал вести дневник.

«В жизни почти не существует одноходовых комбинаций, — написал он. — Даже примитивный сюжет, примитивное червячье «действо», и то подразумевает несколько ходов. И сколько бы господа сочинители ни пытались тянуться за хитроумными перипетиями жизни, они все равно никогда до них не дотянутся. Не поспеют просто. И не переплюнут».

После того как с прокурорской сцены сошел Олег Гайданов, Вельский неожиданно ощутил интерес к собственной персоне. Он понял: его прощупывают на предмет высокого генпрокурорского кресла.

Точно так же прощупывали и бывшего московского прокурора Пономарева, но тот не захотел больше иметь дела с прокуратурой, с кремлевской командой и отошел в сторону. Хотя резко враждебной позиции по отношению к существующему режиму не занял и порекомендовал несколько грамотных, как он выразился, специалистов на этот высокий пост.

В том числе порекомендовал и Вельского.

Вельский в это время находился в отпуске, на Байкале, ловил рыбу и мечтал только об одном — чтобы ему не помешали, дали догулять отпуск до конца. Не вышло. Из Москвы позвонил Пономарев:

— Георгий Ильич, на Байкале, небось, уже ни одного омуля не оставили, всех переловили?

Вельский рассмеялся:

— Приезжайте, Геннадий Семенович, для вас найдем столько, сколько надо.

— Эх, если бы да кабы… — Пономарев вздохнул и неожиданно спросил в лоб: — Как вы относитесь к должности генерального прокурора?

Вельский воспринял вопрос как некую шутку.

— Это шапка Мономаха, Геннадий Семенович. А шапка Мономаха всегда была тяжела.

— Но не боги ее носят, Георгий Ильич, люди.

Поговорили о том о сем, пожелали друг другу доброго уик-энда и разбежались, как говорится, в разные «телефонные» стороны.

Вернувшись из отпуска в Москву, Вельский сразу почувствовал, что разговор Пономарев затеял неспроста. После нескольких встреч с чиновным кремлевским людом Вельский понял: надо готовиться к визиту в кабинет президента.

Последнее свидание у него состоялось с первым помощником президента Илюшиным. Тот долго наставлял Вельского, как надо себя вести при встрече с нынешним российским царем.

— Президент — человек проницательный, — сказал Илюшин, — обмануть его невозможно.

— А зачем его обманывать? — бесхитростно спросил Вельский. Он вообще считал, что люди не должны, не имеют права обманывать друг друга. Жизнь так коротка, что надо быть полным безумцем, чтобы еще обманывать кого-то, себе подобного.

— Это я так, на всякий случай, — сказал помощник. Вельский уже знал, что его анкета президенту не понравилась. Пробежав ее глазами, тот сморщил нос.

— Ученый, сухарь какой-нибудь… Он хоть знает, что такое судебный процесс и, это самое, понимаешь, как это называется… Ну, следствие?

— Знает, знает, — поспешил успокоить президента помощник.

Хоть и ведомы были Вельскому заскоки президента, его нетрезво-ворчливое «понимаешь», под которое принимались многие важные решения, он в ту пору еще верил президенту. Как и многие, кто жил в России, — всем хотелось, чтобы в конце тоннеля забрезжил свет. Других лидеров, на которых можно было бы сделать ставку, в России не было.

«Наша встреча состоялась в начале октября 1995 года, — написал в своем дневнике Вельский. — Принимал меня президент в Кремле, в своем рабочем кабинете. Что меня поразило? С президентом мне доводилось встречаться раньше, и не только в Москве, в первую очередь в Свердловске. Поэтому прежде всего бросилось в глаза то, что передо мной очень нездоровый человек. Лицо расплывшееся, раскисшее, неживое. Такое впечатление, что президент в большом количестве употребляет медицинские препараты. Еще мне показалось, что он активно использует грим.

Беседа была непродолжительной. Один из вопросов, который он мне задал, исподволь, не впрямую, был связан с моей политической благонадежностью. Я сказал, и это было совершенно искренне, что раньше мы о таком рынке, который имеем сейчас, даже мечтать не могли, раньше мы вообще едва ли не большую часть жизни проводили в очередях. Поездка за границу приравнивалась к государственной награде, а сейчас — пожалуйста, можно лететь в любую страну.

Затем президент сделал словесный проброс в адрес Совета Федерации, который не захотел утвердить «вечного ИО», сказал, что в этот раз он постарается строптивый Совет Федерации уговорить.

«Вы тоже готовьтесь», — предупредил он меня.

Встреча эта состоялась днем, вечером о ней сообщили едва ли не все каналы телевидения и радио. Прогнозы строили разные. Ведь после «вечного ИО» обязанности генпрокурора исполнял Олег Иванович Гайданов, которого в шутку прозвали «ИО ИО», и многие считали, что шансов получить высокое кресло у него гораздо больше, чем у кого бы то ни было. Все должен был определить Совет Федерации.

Совет Федерации я прошел с первого раза — удивительная вещь, ведь «вечного ИО» прокатывали столько раз, а тут — с первого захода!

Результаты голосования ошеломили меня, да не только меня, если честно. Ни одного голоса против, лишь один — воздержавшийся. Это была победа. Особенно после мытарств «вечного ИО».

Наверное, всем эти «ИО» уже здорово надоели…

На следующий день я получил в Совете Федерации выписку о назначении (Генпрокуратура располагалась через дорогу от здания Совета Федерации, в каких-то двадцати метрах) — и отправился пешком на работу, на новое место».

Позже Вельский долго размышлял, что же заставило президента склонить чашу весов в его, Вельского, сторону и послать письмо в Совет Федерации с поддержкой именно его, Вельского, кандидатуры? И пришел к грустному выводу, что президент продолжал искать не профессионалов, которые могли бы вывести страну из тупика, а преданных людей, подбирая их по линии кумовства, землячества, шапочного знакомства, личной преданности. Главное — это, на все остальное ему было наплевать.

Точно так же ему, наверное, было наплевать на научный опыт и знания Вельского, на его докторскую степень и профессорский титул. Сыграло другое: общее свердловское прошлое, где президент работал первым секретарем обкома партии (был очень рьяным партийцем, надо заметить, который лично, по своей инициативе, после того как французы сняли документальный фильм о расстреле царской семьи и лента имела ошеломляющий успех за рубежом, дал команду снести бульдозерами дом путейского инженера Ипатьева, где все происходило), а Вельский работал деканом факультета в местном юридическом институте. В том самом институте, которому президент, будучи еще партийным деятелем, бонзой, вручал в 1981 году орден Трудового Красного Знамени. Президент хорошо помнил это событие и каждый раз при воспоминании о нем вытирал влажно блестевшие губы.

Стол тогда накрыли грандиозный — расстарались!

Но президент президентом, а ведь еще существует такое щекотливое понятие, как закон. Перед законом все равны — и президенты, и министры, и дворники с уборщицами. Хотелось надеяться, что президент это понимает.

Если не понимает, то будет беда — произойдет конфликт. Угодничать и переступать через закон Вельский не собирался — это новый генеральный прокурор знал точно.

И тогда начнется такое… Нет, лучше не думать о том, что может начаться, лучше надеяться, что президент будет уважать закон, разговаривать с ним на «Вы» и требовать того же от своих подчиненных — пусть и они уважают закон так же, как уважает он. И тогда все будет о’кей.

48

Георгий Ильич Вельский много раз бывал в этом кабинете — кабинете, в который люди порою входили с замершим дыханием и нехорошей дрожью, внезапно появляющейся в теле. Это был кабинет генерального прокурора страны. Честно говоря, Вельский раньше не стремился бывать здесь чаще положенного — только по делу, но когда он вошел в него уже на правах хозяина, то понял: раньше у него здесь возникали совсем иные ощущения…

Раньше он не чувствовал той громадной ответственности, что лежала на нем сейчас. Тогда даже воздух был другим, и краски были другие — имеется в виду не будуарная окраска стен, к которой воспылал любовью «ИО ИО», сделавший в кабинете генерального прокурора ремонт, а совсем иные краски, более близкие к цветам жизни, чем к малярному колеру.

Перед тем как Вельский появился в этом кабинете, состоялся, как говорится, общий сбор Генеральной прокуратуры: Вельский должен был предстать перед своими коллегами в новом качестве — качестве генерального прокурора.

Вельский был краток. Сказал, что в последнее время в адрес прокуратуры было сказано много слов — самых разных, в основном подвигающих на борьбу с преступностью. А преступность все растет и растет, словами остановить ее невозможно. Надо действовать.

— То, что все мы займемся делом и дадим преступности бой, я обещаю, — сказал Вельский и сошел с трибуны.

Раздались аплодисменты.

И вот он в своем кабинете. Противную розовину со стен хотелось чем-нибудь соскоблить, но это было невозможно. Оставалось одно — повесить старые гравюры, литографии, еще что-нибудь… стены служебного кабинете хорошо украшают географические карты. Если карты России нет, то пусть висит карта старого государства — Советского Союза.

Так Вельский и поступил. Ему очень хотелось выветрить отсюда дух «вечного ИО» — уж очень непопулярен был этот человек среди прокурорских работников…

— Должен признаться, Лена, шапка Мономаха действительно тяжела, — признался Вельский вечером за ужином жене. — Сегодня я по-настоящему ощутил это.

— Конечно, тяжела шапка, когда к своим обязанностям относишься по-настоящему, если же тяп-ляп да «чего изволите?» — как это было у «вечного ИО», то, наверное, ничего тяжелого и нет — только одни «приятственные моменты»: широкие лампасы на брюках, золото генеральских погон на плечах, почет и уважение…

А работа эта требует чудовищного напряжения.

— Конечно, тяжелая шапка, — с запозданием отозвалась Лена. Поняла, что происходит в душе у мужа, посочувствовала ему: — Но и отказаться от нее было нельзя.

— Нельзя? Нельзя, — согласился Вельский. — Откажешься — придет второй Ильюшенко и доломает прокуратуру — это раз, вал преступности увеличится — это два, прокуратура требует перестройки — три, надо обязательно довести до конца громкие дела, в том числе и те, в которых замешаны кремлевские обитатели, — это четыре, и пять — от таких предложений, Лена, не отказываются. Человек, отказавшийся от такого предложения, сам ставит на себе крест. Добровольно, навсегда.

Это понимали все: и сам Вельский, и его домашние, и коллеги, и друзья, и недоброжелатели…

49

Клубок вокруг убийства Влада продолжал расти. Страсти, поиски и происки, кровь, ложь, запутывание следов — чего только в этом клубке не было. Бельскому надлежало разгрести многое, много конюшен и вообще после «вечного ИО» и «ИО ИО» переделывать прокуратуру — то, что Вельскому досталось в наследство, — было недееспособно.

Все чаще и чаще возникало в клубке фамилий имя Бейлиса.

Вельский запросил на него данные.

Обычный продукт, переходного периода, современной общественной системы. Мать — учительница, в прошлом — поджарая, подвижная, а сейчас, при сытом сыне, здорово раздобревшая. Отец — заведующий научной лабораторией. Сам Бейлис учился в Московском авиационном технологическом институте, затем, не будучи дураком, работать на производство не пошел, решил продвигаться по комсомольской линии.

Очень хищные, изворотливые, умеющие переворачиваться вверх брюхом и скрываться в мутной воде выросли некоторые ребята из этих комсомольцев. Бейлис тому пример. Безжалостные, беспринципные, ради пары долларов готовые перегрызть глотку кому угодно, даже собственной родне.

В горбачевскую пору зарегистрировал одну из первых продюсерских фирм. Параллельно с Лисовским. Затем открыл дискотеку. Также параллельно с Лисовским. Следом создал рекламное агентство, через полгода — ЗАО — закрытое акционерное общество для проведения рекламной политики на канале, которым в начале 1995 года начал руководить Влад. Создал собственный банк, вошел в совет директоров.

У своего близкого друга, певца, отбил жену. Этакий жуир, который, будто бабочка, бросается на яркие женские юбки.

Увлекается горным спортом, берет уроки вождения одномоторного легкого самолета. Иногда ездит на охоту в Африку: любит стрелять антилоп и бизонов — добродушных животных с диковинной фиолетовой шкурой. Имеет бронированный шестисотый «мерседес», его постоянно сопровождают шесть телохранителей.

Там, где в последнее время появлялся Бейлис, обязательно лилась кровь.

Убийство Влада новый генеральный прокурор взял под свой личный контроль.

50

Жил Трибой в стесненных условиях — повернуться негде, на работе ему жилья не обещали, не до того было стране, погрязшей в демократических преобразованиях.

В МВД также шли преобразования. Часто менялось начальство, смены «фуражек» одна за другой происходили и в Следственном комитете. В общем, скучно не было. Работать стало непросто. Кое-кто из милицейских сотрудников вообще решил переквалифицироваться — мест и в охранных предприятиях, и на рынках было более чем достаточно. Так, в разных темных углах, где пахло битыми куриными яйцами, прокисшей сметаной и подгорелым мясом шаурмы и шашлыка, появились бывшие милицейские работники. Там все можно было делать. И заработки там были соответственные, не чета милицейским.

В общем, подполковник Трибой стал подумывать о переходе на другое место работы. Только куда? Не на рынок же! А куда? В суд? В Министерство юстиции? В Следственное управление, недавно созданное у чекистов? В прокуратуру?

Прокуратура его устраивала больше всего.

51

Любопытный материал пришел в Москву в следственную группу из Тель-Авива. Израильская полиция расследовала факт гибели Моисеева и пришла к выводу, что он был убит тем же способом, каким год назад в Москве был убит один из современных лидеров криминального мира Иона Наникашвили. Хоть и произошло убийство в Москве, но занимались этим делом израильтяне, так как Наникашвили был гражданином Израиля. Он переехал туда на постоянное место жительства в 1993 году. Огромная вилла Наникашвили, расположенная в самом фешенебельном районе Тель-Авива Сов-юне, неизменно привлекала внимание всех, кто ее видел, стоила она не менее миллиона «зеленых», а если быть точным, то более миллиона долларов.

Похоронили Иону Наникашвили в Израиле, гроб перевезли туда самолетом, на похоронах присутствовала почти половина Москвы — вся верхушка криминального мира российской столицы. Своей роскошью похороны удивили даже Тель-Авив. В настоящее время в вилле проживает жена Наникашвили Светлана, которая получает крупные суммы денег из Москвы. Регулярно привозят подарки — также из Москвы. Происхождение переводов и подарков — криминальное.

Генеральный прокурор Вельский, на стол которого положили справку с израильским «сливом», не дочитав ее до конца, связался с заместителем начальника Следственного управления.

— Проверьте, возбуждалось ли уголовное дело по факту смерти Ионы Наникашвили?

Через три минуты прозвучал ответный звонок:

— Уголовное дело не возбуждалось.

Далее из сообщения следовало, что машина, которая подъезжала тринадцатого августа 1995 года к отелю «Данпанорама», принадлежала Ицхаку Наникашвили. Офицер службы безопасности запомнил ее номер. Заметил он также и то, что Наникашвили подал кому-то условный сигнал.

Израильская полиция попробовала отыскать Наникашвили и допросить его в связи со смертью Моисеева, но оказалось, что тот на следующий же день покинул страну.

По данным израильской полиции, — об этом ей сообщила соседка Ицхака Наникашвили — живет он сейчас в Венгрии.

«Производство по этому делу следственными органами Израиля приостановлено» — такими словами заканчивалась справка.

Израильтяне прислали также копии материалов расследования смерти Моисеева в отеле «Данпанорама».

Появилась информация от журналиста Клевы А.Г., который сообщил, что к нему обратился некий человек по имени Джамал. Последний утверждал, что действует по просьбе лица, убившего первого марта 1995 года Влада, и теперь киллер хочет рассказать, как было совершено преступление.

Клева договорился с Джамалом о встрече, но тот на свидание не явился. Проверкой этой информации занялось ФСБ, но результаты ничего не дали — Джамал как сквозь землю провалился.

Далее. В следственном изоляторе города Тюмени сидит арестованный за целый букет преступлений некий Воробьев И.К., который утверждает, что убийство популярного телеведущего совершил он вместе со своим знакомым по фамилии Кошу.

Заказчиком убийства, со слов Воробьева, являются президент Инкомбанка Виноградов и бывший начальник КГБ одного из городов Ленинградской области, фамилию которого Воробьев забыл. Организацией убийства и подготовкой стрелков занимался преступный авторитет по фамилии Второв.

«…Указанный гражданин установлен и в настоящее время за совершение ряда преступлений арестован. Содержится в следственном изоляторе Тюмени, — говорилось в специальной справке следственной группы. Кошу же, по показаниям Воробьева, после совершенного преступления сделал пластическую операцию и выехал в Голландию. Начата проверка данной информации».

Вельский вновь прочитал материалы. У него сложилось впечатление, что следственная группа топчется на одном месте и никак не может сдвинуться.

Он встал, подошел к окну. День был яркий, по-летнему теплый — стояла середина мая.

Впрочем, теплый май в Москве всегда оборачивается холодным летом — это уже стало приметой, давно узаконенной старожилами. А холодное лето — беда для пенсионеров: огурцы и помидоры начинают гнить на корню, картошку, единственную надежду на то, что зима не будет голодной, накрывать приходится едва ли не юбками, чуть ли не дышать на каждый куст.

Больше всего сейчас достается пенсионерам, приватизация и неумные действия господина Гайдара разорили их, пенсия стала одинаковой у всех, начиная с академика и кончая водителем троллейбуса, и размеры этих пенсий такие, что пенсионера невольно охватывает ужас: ни в одной стране мира не платят таких крохотных, вызывающих насмешку пенсий… Хотя демократы рьяно выступали против уравниловки и нищеты. Но одно дело — красоваться перед микрофоном со страстными речами, другое — делать, действовать. Это две большие разницы, как говорят в Одессе.

52

Следствию тем временем стало известно, что у Влада были натянутые отношения с заместителем председателя телерадиокомпании Митяевым. Последний одновременно являлся генеральным директором коммерческой фирмы, занимавшейся рекламой израильских товаров на российском рынке, и активно проталкивал эту рекламу в эфир — патронировал, как принято говорить в среде депутатов Государственной думы. Деньги, довольно крупные суммы от рекламы этих товаров, на счета канала не поступали.

Влад потребовал отчета. Разговор с Митяевым у него получился шумный, Митяев попросил небольшой «тайм-аут» для подготовки бумаг. Влад дал ему срок неделю и назначил день для разговора.

Разговор не состоялся: Влада убили.

Исследовав эту информацию, следственная группа пришла к выводу, что Митяев вполне мог быть заказчиком убийства Влада.

Клубок подозреваемых увеличивался, работы становилось все больше и больше.

При проверках по-прежнему часто всплывало имя Бейлиса. Вельский был уверен: Бейлис — ключевая, главная фигура в деле об убийстве. Без него Влада не убили бы.

«Есть сведения, что Бейлис причастен и к убийству певца Игоря Талькова, — записал Вельский в своем дневнике. — Лубянка, кстати, давно уже интересовалась

Тальковым — слишком уж тот брезгливо относился к власти, сменившей Горбачева, высмеивал ее, поэтому она не могла не заинтересоваться им.

У контрразведчиков имеются факты, когда Бейлис открыто угрожал Талькову.

Тальков отвечал тем, что «протаскивал» Бейлис своих песнях. Впрочем, не только Бейлиса, но и многих других. В частности, Лисовского — в песне «Метаморфоза»:

Перестроились комсорги —

В шоу-бизнес подались,

И один из них свой орган

Называет фирмой «ЛИС’С».

Перестроиться несложно,

Только вот ведь в чем беда.

Перестроить можно рожу,

Ну а душу — никогда.

У меня, должен признаться, все чаще и чаще возникает ощущение, что Бейлис и Лисовский — одно и то лицо. Я не встречался ни с тем, ни с другим, и в моем окружении нет людей, которые видели бы и первого и второго, — и слава Богу! Но очень уж одинаковые у них биографии, и вышли они из одного гнезда, общего для большинства функционеров ельцинской перестройки, — из комсомольского.

С другой стороны, вполне возможно, что комсомол сделал и их самих, и почерки их одинаковыми, рука одна».

53

Следственная группа, которая вела дело об убийстве Влада, была многочисленной: помимо четырех сотрудников Генеральной прокуратуры в нее входили следователи МВД и ФСБ, а также оперативные работники — человек шесть с Лубянки и чуть больше, человек семь-девять, — из милиции. Всего в следственной группе было примерно двадцать «штыков», число это могло увеличиваться или уменьшаться, но в среднем следственная группа состояла из двадцати человек.

Поначалу группу возглавлял очень опытный следователь, работник со стажем Борис Иванович Уваров. Следственная группа при нем была не чета нынешней — огромной, преступление рассчитывали раскрыть по горячим следам. Но этого не произошло, не получилось, следы оказались заметены слишком хитро — это раз, и два — Уварову не удалось найти контакта с вдовой Влада.

Уваров — человек по характеру жесткий, неуступчивый, резкий, старающийся всегда придерживаться выработанной линии поведения и соответственно выработанной точки зрения, — увидел в Алине прежде всего человека, причастного к убийству мужа. Алина, поняв это, замкнулась. В результате Уваров не узнал многого из того, что мог бы узнать.

Следственный процесс затормозился. Уваров понял, что он — одна из причин недопустимого замедления, и решил уйти. Вельский проанализировал ситуацию, тем более, Уварова он хорошо знал, и пришел к выводу, что поступил бы точно так же: ушел бы.

Следом группу возглавил Владимир Иванович Старцев, прокурорский полковник, иначе говоря, старший советник юстиции, — человек спокойный, умеющий вгрызаться в дело, в расследование по макушку…

При нем следствие стало опережать оперативников: скажем, следствие делало выводы — правильные, точные, а оперативники лишь некоторое время спустя, часто с большим опозданием, добывали подтверждающие факты. Это Вельский понял сразу же, как только познакомился с делом об убийстве Влада.

Старцев тоже ушел — еще до появления Вельского в Генпрокуратуре в новой должности, и Вельский очень жалел, что ему не удалось поговорить со Старцевым. Следственную группу возглавил третий «важняк», перешедший в прокуратуру из Министерства внутренних дел, — советник юстиции Петр Георгиевич Трибой.

Что же касается оперативников, то у Вельского возникло ощущение, что они что-то недоговаривают, может быть, даже боятся… Только кого может бояться боевой офицер, занятый оперативной работой, который и на пистолет в случае необходимости готов пойти, и на нож, и на толпу озверелых краснопиджачных «быков»? Оказалось, есть такие, кого боятся храбрые оперативники…

Вельский не поверил, когда услышал ответ на этот вопрос. «Страшилищем» оказался Бейлис.

— Бейлис? — переспросил генеральный прокурор, ему показалось, что он ослышался.

— Так точно. Бейлис.

Вельский удрученно покачал головой. Дошли, что называется, доехали… Скоро дышать уже нечем станет. Камо грядеши, милая Россия?

Вот тебе и «камо грядеши»? Куда ведут слепую безголосую Россию, туда она и идет.

Создавалось впечатление, что идет она на заклание.

54

«Показания Воробьева И.Б., данные в Тюменском следственном изоляторе, были тщательно проверены, — записал Вельский в своем дневнике. — Оказалось, что ни сам Воробьев, ни его знакомый. Кошу, ныне якобы выехавший в Голландию, ни президент Инкомбанка — человек в российской политической жизни очень приметный, ни некое лицо, являвшееся в прошлом начальником КГБ города Пушкино Ленинградской области, ни преступный авторитет Второв по прозвищу Двушка никакого отношения к убийству Влада не имеют.

Воробьев был уличен во лжи и изменил свои показания. Назвал ряд других лиц. Новая информация также была проверена — и также не подтвердилась.

В конце концов Воробьев признал, что давал ложные показания «с целью получения послабления в режиме содержания», как было сказано в служебной записке, поданной руководителем следственной группы генеральному прокурору».

Вельский, прочитав записку, невольно погрустнел: Воробьев — это обычная, ничем не прикрытая «подсадная утка», этакий источник вранья, которым оперативники пытаются прикрыть свою беспомощность.

Дай Бог, чтобы это был единичный факт увода следствия в сторону.

55

Бейлис заматерел, его теперь невозможно было взять ни голыми руками, ни руками вооруженными — охраняла его уже целая наемная армия.

Свою служебную территорию-офис Бейлис обнес броневым листом — ни одна пуля не возьмет, стенки офиса также укрепил металлом и сидел теперь там, будто в крепости. Охрана не смыкала глаз круглые сутки, подобраться к офису незамеченным было невозможно, туда не могли войти даже сотрудники правоохранительных органов.

То же самое Бейлис сделал и за городом, у себя на даче, — обнес свой огромный участок броневым листом, затратив на забор денег столько, сколько хватило бы на постройку еще двух роскошных особняков. На собственную безопасность Бейлис денег не жалел.

Оперативники и так пробовали подступиться к нему, и эдак — и каждый раз натыкались на глухую железную стену. Они не могли проникнуть в мир Бейлиса — ни в его офис, ни в его дом, ни в его дачные владения. А следователям очень важно было знать, чем занимается Бейлис, что замышляет, с кем входит в контакт, о чем говорит, — словом, все, все, все. Раскусят они эту фигуру — и убийство будет раскрыто.

Необходим был срочный обыск в офисе Бейлиса. Если невозможно к этому человеку подойти со стороны, обходным маневром, то надо брать его в лоб.

Вельский не возражал против обыска и, когда Трибой пришел к нему с такой просьбой, сказал:

— Санкцию выдам в любой момент. Хоть сейчас.

Поскольку технических возможностей у милицейских и фээсбэшных оперативников было недостаточно, Вельский обратился за помощью в службу правительственной связи, там обещали помочь.

Мобильные телефоны в ту пору прослушивать было сложно, для этого требовались специальные пеленгующие установки, и то при условии, что пеленгующая машина должна обязательно двигаться рядом с той, из которой ведется разговор, иначе ничего не будет слышно.

Но поди угадай, когда и с кем из движущегося бронированного «мерседеса», сопровождаемого набитым охранниками джипом, станет говорить Бейлис? Денег на такую «прослушку» требовалось огромное количество — никакой бюджет не выдержит.

Кроме того, Бейлис действовал очень хитро. Он использовал семь мобильных телефонов! И по всем семи он вел переговоры. Но как только в разговоре возникали интересующее следствие имена либо речь заходила о коммерческих сделках, Бейлис тут же прерывал своего собеседника:

— Погоди минуту, я тебе сейчас перезвоню!

И звонил по незасеченному, совершенно новому телефону. Номера мобильных телефонов он менял, как зубочистки: поковырялся один раз и выбросил.

Когда к Вельскому поступали распечатки телефонных разговоров Бейлиса, то все заканчивались едва ли не на полуслове, после которого следовала противная, набившая оскомину фраза: «Конец разговора».

В конце концов оперативники пошли по другому пути — начали прослушивать разговоры одной очень общительной женщины, близкой к Бейлису и, как поняли оперативники, небезразличной ему. Она часто бывала в доме Сергея Иосифовича и любила со своими подругами обсуждать события, происходившие в этом доме и так интересовавшие оперативников.

Кое-что начало проясняться.

Единственный человек, который оставался в тени, был Хозяин. Он напрямую на Бейлиса не выходил, они даже не были знакомы, но от его имени очень умело действовал «кризисный управляющий» — Феня.

56

Вельский записал в своем дневнике: «Мы, как мне кажется, совершенно не думая, подмахнули протокол № 6 Европейской конвенции прав и основных свобод человека, запрещающий в России смертную казнь. О том, что были уничтожены последние сдерживающие бандитов узлы, я уже говорил, теперь для них наступила вольная вольница. Как говорили в пору моего детства: «Гуляй, рванина, не хочу!» Так вот, ныне эта формула взяла верх над всеми остальными, в том числе и над разумом, теперь и бандиты, и полубандиты, и ворье, и коррупционеры, все орут в одну глотку: «Гуляй, рванина, не хочу!»

Говорят, что наше государство — олигархическое. Мне кажется, это не так. Что такое олигарх или олигархия? Согласно словарю Сергея Ожегова, олигархия — это политическое и экономическое господство небольшой группы представителей крупного монополистического капитала. Думаю, то же самое указано и у Владимира Даля, надо будет посмотреть.

У нас не олигархия, у нас — плутократия. Что такое плутократия? Это — «политическое господство богачей, при котором государственная власть служит интересам богатой верхушки господствующего класса при полном бесправии трудящихся». Очень точная ожеговская формулировка!

И наши олигархи, все эти «…ичи» и «…ие» — не олигархи, а обычные плутократы. От довольно безобидного слова «плут», по-гречески это, кажется, «богатство», а по-российски — совсем другое.

Впрочем, вернемся к проблеме смертной казни. Конечно, велик соблазн расстрелять пару плутократов, нанесших государству урон в особо крупных размерах, — и надеяться, что беззастенчивое хапанье сразу прекратится. Безусловно, пяток «авторитетов», подведенных под дуло пистолета, заставит разом замереть всех уголовников в России. Тем более, если об этом будут знать люди, сообщат газеты, телевидение. На периферии телевидение ныне заменяет человеку все — и газеты, и книги, и даже радио. Проскочит иная информация по «ящику» — и граждане уже в курсе, а уж что касается разного ворья да убийц, то те будут в курсе значительно быстрее.

Но все это — не выход из положения, не решение проблемы по существу. Вообще такую проблему, как преступность, разовой акцией не решить. Необходима ликвидация социальных корней преступности, обеспечение занятости населения, борьба с алкоголизмом, наркоманией, детской безнадзорностью. Надо, чтобы государство и общество постоянно поддерживали правоохранительные органы, а не бросали их на произвол судьбы.

Что же касается смертной казни, то путь насчет ее замораживания они избрали довольно хитрый и в силу своей хитрости — кривой. Суды выносили смертные приговоры, но приговоры эти в действие не приводились. Механизм был очень прост: осужденные тут же подавали документы на помилование, бумаги попадали в комиссию Приставкина, а оттуда с заковыристой разрешающей подписью — в канцелярию президента.

Там к прошению прикладывали резиновую печатку с росчерком президента, и ликующий преступник вместо расстрельной камеры с желобом для стока крови в бетонном полу попадал в места не столь отдаленные, где за деньги можно и черную икру в камеру заказать, и телевизор, и даже милашек с воли. Спасибо доброму дяде президенту. Очутившись на воле, преступники вновь начинали поигрывать пистолетом, а то и автоматом.

Впрочем, что одно, что другое, что пистолет, что автомат ныне можно купить на рынке, будто батон колбасы. С единственной только разницей, что колбаса лежит на прилавке, автомат — под прилавком.

Других инструментариев для помилования, кроме комиссии Приставкина, у президента не было.

Впрочем, такое положение существовало только до определенного времени. К делу подключился Конституционный суд, которому сама судьба велела с уважением поглядывать на Кремлевский холм и ожидать, когда оттуда кинут вкусный пирожок. Он принял решение, обязывавшее все суды без исключения смертные приговоры не выносить до повсеместного создания суда присяжных.

И суды — областные, краевые, городские, районные — вынуждены были подчиниться.

Преступники, чьи руки были по локоть замараны кровью, вновь торжествовали победу. Сторонники наведения порядка в России были в очередной раз посрамлены.

Вот так мы и живем».

57

В Израиле наступила жара. Летом в Тель-Авиве вообще тяжело находиться — не спасает даже море. Воздух от жары делается желтым, жгучим. Стоит человеку побыть на открытом солнце минут десять, как кожа его сгорает и через некоторое время слезает с него, как шкурка с банана.

В Тель-Авиве на каждом перекрестке можно услышать русскую речь. Это — наши. Те самые московские, питерские, одесские, свердловские и прочие евреи, которые всю жизнь мечтали соединиться со своей исторической родиной. Соединились, но тут их за евреев не приняли. Они здесь — русские. И относятся к ним тут как к людям второго сорта. Только в армии они служат как люди первого сорта — перед пулями все оказываются равны.

Российские новости здесь обсуждают так же бурно, как и свои собственные.

Поэтому все с горестными «охами» и «ахами» прочли в местном русском еженедельнике «Эпоха» очередную статью о гибели Влада. Влад нравился здешней русской колонии особенно — в Тель-Авиве считали его человеком без изъянов, любили его, завидовали, писали ему письма, поэтому с интересом следили за публикациями «Эпохи» — что там скажут о Владе еще?

Когда появилась резкая, камень на камне не оставляющая публикация о заместителе Влада Митяеве, который получал крупные суммы за рекламу израильских товаров, но в кассу их не сдавал, а клал к себе в карман, возмущению русских израильтян не было предела.

— Во гад! — негодовали они.

Оказывается, Митяев на ровном месте создал фирму, возглавил ее, а потом с каналом Влада — то есть сам с собою, поскольку имел право первой подписи и там и сям, — заключил соглашение о рекламе израильских товаров… И потекли денежки в карман Митяева.

Когда об этой публикации стало известно следственной группе, то несколько человек были брошены на проверку деятельности Митяева: ведь у него, когда Влад сказал ему «нет» и перекрыл кран, были все основания убрать Влада. Версия эта существовала еще изначально. Ну и что? Что мы имеем в результате много месяцев спустя, сегодня?

Финансовые нарушения были выявлены, Митяев действительно к ним причастен, но к убийству Влада не имел никакого отношения, он по характеру своему даже не мог этого организовать — слишком мягкий.

Проверка этой версии заняла полтора года. Вельский, прочитав справку о деятельности Митяева, не смог сдержать своего возмущения и написал на полях справки: «Полтора года — не слишком ли?! На это надо было отвести один месяц, лишь один и не больше!»

Отпала еще одна версия.

Так кто же убил Влада?

Кто убил Влада, Вельский уже знал, только понял, что этого человека обитатели Кремлевского холма ему не сдадут. От этой мысли невольно делалось холодно, а сердце, до той поры неслышимое, начинало отзываться гулкими тревожными ударами в висках.

58

Параллельно шла работа по исследованию пуль и гильз, найденных на месте убийства Влада (в том числе и пуль, извлеченных из тела несчастного телеведущего). Как известно, всякая пуля имеет свое лицо — порезы, царапины, вмятины, оставленные на ней нарезкой ствола. Повторяющихся пуль, как и повторяющихся отпечатков пальцев, нет. Поэтому всякое оружие, выходящее с заводского конвейера, после итоговой пристрелки заносится в специальную картотеку. К картотеке обязательно прилагается и пуля, которая хранится как зеница ока.

Из справки по уголовному делу № 18/238209-95 (дело об убийстве Влада):

«В период с шестнадцатого по девятнадцатое декабря 1996 года в Австрию были откомандированы сотрудники Главного управления по борьбе с организованной преступностью МВД России Сергеев М.Г. и Смирнов В.Н. В криминалистическом центре МВД Австрии проведено сравнительное исследование пуль и гильз, изъятых с места убийства с пулями и гильзами аналогичного калибра, имеющимися в пулегильзотеке австрийской полиции. Проведенные исследования положительных результатов не дали.

Там же, по согласованию с австрийской полицией, состоялась конфиденциальная встреча с лидерами одной из московских группировок, находящихся в Вене, которым были переданы ультимативные требования правоохранительных органов России об оказании содействия в раскрытии преступления.

Дело в том, что пуля, изъятая из головы потерпевшего, и гильза, найденная рядом с телом, имели характерные особенности, позволяющие ограничить круг поиска. А именно: выстрел произведен из переделанного стандартного пистолета калибра 7,65 мм, либо из переделанного газового пистолета того же калибра, или же из полностью изготовленного самодельным способом огнестрельного оружия. В связи с этим в декабре 1996 года в экспертно-криминалистические лаборатории стран СНГ и Прибалтики были направлены письма с просьбой проверить в пулегильзотеках криминальное оружие со сходными признаками для последующего сравнительного исследования. Были получены ответы из Республики Узбекистан и Украины. Ответы отрицательные: таких пуль и гильз у них нет».

Вельский понимающе качнул головой и подчеркнул ручкой несколько фраз «положительных результатов не дали», «ультимативные требования правоохранительных органов России» (невольно поморщился: дошли до ручки, что называется, начали встречаться с ворами в законе), «переделанного стандартного пистолета калибра 7,65 мм». Каждая подчеркнутая фраза — это реперная точка, пункт отсчета, информация для размышлений и, вполне возможно, ключ к разгадке убийства, все более и более входящего в разряд таинственных.

Плохо, что из Ташкента и Киева присланы отрицательные ответы, очень плохо, но как бы там ни было, пули и гильзы надо искать в «паспортных столах» других пулегильзотек.

59

Вельскому принесли справку о доходах Влада. Он тщательно изучил ее. Усмехнулся:

— Неплохой заработок, — задумчиво побарабанил пальцами по столу, — многим министрам и вице-премьерам такие заработки даже не снились.

Впрочем, министры с вице-премьерами брали на другом — в обиде они не оставались. Они просто не могли дать себя в обиду.

Перелистал справку еще раз, отложил ее в сторону. Ему нравилось, как работает Трибой — копает глубоко, въедливо, не увлекается поверхностными фактами, не дает увести себя в сторону… И как только эмвэдэшники отпустили его! Таких людей обычно не отпускают — лелеют их, холят, держат около себя, под крылом. А милиция Трибоя отпустила. Может, фамилия не понравилась? Вельский покосился на справку, прогнал в памяти цифры.

Конечно, противно копаться во всех этих «приходах» и «расходах», в «дебитах» и «кредитах», во всей этой цифири, от которой пахнет чем-то потным, немытым, но другого выхода нет: такова прокурорская работа.

А разве копание в разлагающихся трупах, которым приходится заниматься прокурорам-криминалистам и следователям, лучше? Нос хочется зажать от этой работы — слишком сильно воняет. И вообще вся работа правоохранительных органов — это преимущественно ковыряние в чужом белье. Все делается ради одного — ради истины.

«Ради истины. — Вельский не удержался, улыбнулся печально. — Вот именно — ради истины… Только одни стараются эту истину выявить, а другие — скрыть, закопать ее поглубже. У каждого своя цель. И, похоже, своя правда».

Влад, конечно, получал приличные деньги, но при этом, судя по всему, был прижимист. Доход имел большой, а дочке своей, оставшейся с первой женой, алименты платил копеечные — с нищенской зарплаты, меньше, чем у учителя, работающего в школе на полставки, которую он получал когда-то на телевидении, еще до «Вида».

Первой жене его было обидно и оскорбительно получать такие крохи, она знала, каковы подлинные заработки у Влада, а на алименты, выплачиваемые им, не то чтобы накормить дочку, на них даже носочки с баретками не купишь. Она написала заявление и отказалась от алиментов.

Конечно, о мертвых плохо не говорят, не принято, — о них лучше вообще ничего не говорить. Но в данном случае о народном кумире Владе надо было знать все, и хорошее, и плохое… Знать все — это важно.

60

Тридцатого декабря 1996 года в американском журнале «Форбс» была опубликована статья с «типично штатовским» названием: «Наиболее влиятельный человек в России». В статье сообщалось, что, когда Влад объявил на своем канале о намерении прикрыть коммерческую рекламу, Сергей Лисовский потребовал у него сто миллионов долларов отступных. Влад попросил Бориса Березовсого стать своеобразным финансовым агентом и передать эти деньги Лисовскому. Березовский взял сумку с наличными деньгами — в нее вместился ровно миллион «зеленых», но деньги Лисовскому не передал.

Вскоре Влад был убит.

В Нью-Йорке главный редактор журнала «Форбс» Джеймс Майлс заявил, что один из главных принципов его журнала — абсолютная достоверность публикуемой информации. Редакция проводит скрупулезную и многостороннюю проверку каждого факта, каждой цифры, перед тем как передать их в печать, не жалея на это ни денег, ни времени, и за каждую свою строчку отвечает.

Когда Вельский спросил у Трибоя, что за журнал — «Форбс», тот совершено уверенно ответил:

— Это — самый осторожный журнал в мире.

— Что еще можете сказать о «Форбсе»?

— Джеймс Майлс дал интервью корреспонденту «Комсомольской правды» в Нью-Йорке Андрею Баранову.

— И что же?

— Главный редактор рассказал о том, как они проверяют свою информацию на достоверность и, в частности, заявил следующее. — Трибой порылся в кармане пиджака, достал бумажку с цитатой. — Вот. «Статья с подробностями о причинах убийства Влада не является исключением, и редакция может подтвердить все изложенные в ней факты».

Трибой спрятал бумажку в карман.

— Что вы намерены сделать как руководитель следственной группы?

— Сегодня поручу одному из следователей допросить Березовского.

— Допрашивайте!

Вечером того же дня Борис Березовский был допрошен.

— Вы хотите мне пришить это дело? — спросил возмущенно олигарх.

— Нет, я собираюсь вас допросить лишь в качестве свидетеля, — невозмутимо ответил следователь, — и все.

Березовский, услышав слова «в качестве свидетеля», разом успокоился, уселся поудобнее, закинул ногу за ногу. Говорил он быстро, едва ли не глотая слова. У следователя возникло ощущение, что этот человек торопится всегда и во всем.

Изложенные в «Форбсе» факты Березовский отверг полностью.

— Это выдумка! — заявил он. — Выдумка и ложь! Далее он заявил, что уже обратился в суд с иском к журналу «Форбс» о защите чести и достоинства.

— Хорошее дело — суд, — бросил следователь, продолжая допрос.

61

Через три недели после публикации в «Форбсе» в Штаты ушел запрос Генеральной прокуратуры об оказании правовой помощи — надо было допросить лицо, собиравшее материал об убийстве Влада и получить ксерокопии документов, на основании которых «Форбс» сделал вывод, что к убийству причастен Березовский, и вообще, каким образом попали в печать подробности гибели Влада, которые могли знать только очень близкие к расследованию, очень информированные люди.

62

«В деле об убийстве Влада все понятно, все уже тщательно изучено, — вторично записал Георгий Ильич Вельский в своем дневнике, — но виновных мне никогда не даст арестовать нынешнее окружение президента, в том числе и его близкая родня, в частности дочь Татьяна.

Влад, конечно, пострадал из-за того, что был коммерсантом, умудрился сосредоточить в своих руках большие деньги, пытался перераспределить потоки, часть направить в свою сторону, это перераспределение и стоило ему головы.

Есть словечко в современном молодежном сленге «упакован». Так вот, упакован Влад был очень неплохо…»

На стол Вельскому положили очередную записку Трибоя — тот теперь регулярно докладывал о том, как идет следствие по делу об убийстве Влада. Тринадцать страниц убористого текста. Подписывая докладную, руководитель следственной группы П.Г. Трибой указал свой новый классный чин — старший советник юстиции. Полковник, значит, — это было приятно. Вельский улыбнулся, откинулся на спинку кресла.

Сделано, конечно, многое, но и многое еще предстоит сделать. Заказные убийства в России еще не научились расследовать. На Западе с этим проще: полиция засылает к киллерам своих людей и иногда перехватывает «заказы». А перехватив «заказ», несложно организовать показательный процесс, где на одной скамье сидели бы рядышком и заказчик, и исполнитель.

У нас же этого пока нет. Дело об убийстве Влада — сложное, очень сложное. Но и оно потихоньку движется. Вельский верил, что оно будет расследовано до конца. Обязательно будет. Иначе ни ему, ни прокурорскому полковнику Трибою в этих стенах нечего делать.

Жаль только, скорость расследования ниже, чем хотелось бы…

63

Трибой попытался сделать то, что не сумел сделать Уваров, — найти контакт с вдовой Влада. Он понимал, как ей трудно, под какой пресс она попала: с одной стороны — горе в доме, с другой — постоянные набеги журналистов, с третьей — пристальное внимание следователей, есть еще и четвертое, и пятое, и шестое. Устоять в этой атаке трудно, но она избрала самый верный путь: отгородилась от всех и вся.

— Поймите, нам без вашей помощи не обойтись, — сказал ей Трибой. Голос его был печальным — он сочувствовал этой женщине, ругал себя, что вынужден задавать больные для нее вопросы, но без ее помощи действительно не обойтись. Алина в ответ кивнула:

— Понимаю.

— Никто лучше вас не знает, с кем Влад дружил, а с кем, напротив, враждовал, что было у него в душе, с каким настроением уходил на работу… — Трибой неожиданно почувствовал, что ему трудно говорить.

— Последнее время на работу он уходил с плохим настроением.

— Он чувствовал свою смерть? Алина вздохнула.

— Нет. Но был очень обеспокоен — сделался нервным, каким-то чужим, я даже не рада была, что он получил новую должность.

— А он был рад?

— Он хотел ее получить.

Трибой не удержался, покачал головой: результат у этого карьерного прыжка оказался вон каким печальным.

— У Влада были враги? — По-серьезному, думаю, нет…

64

Игорь Кошкодеров всегда отличался тем, что умел со вкусом одеваться, хотя вкус этот иногда ему не то чтобы отказывал — просто люди невольно обращали внимание на то, что галстук он мог повязать в тон ботинкам, сшив его по заказу из целого куска кожи. И если других модников такое сочетание сопровождало бы некое хихиканье, то Кошаку сходило с рук. У него все выглядело естественно. Полосатая рубашка в сочетании с полосатыми носками, штаны, похожие на кусок матраса, с пузырями на коленях, сочетающиеся с кепкой и воротником плаща. В одежде обязательно присутствовало что-то здорово бросающееся в глаза — то ли пятно какое, то ли деталь, то ли заплата, то ли кусок меха.

В принципе, такие люди, с чудинкой, Трибою нравились, лишь бы они только не были бандитами.

Кошкодеров был арестован не по делу об убийстве Влада — совсем за другие грехи: за изнасилование и незаконную торговлю драгоценными камнями. Произошло это в Тбилиси. Потом Кошака за более свежие и более тяжкие грехи, но опять-таки не за убийство Влада, этапировали в Россию. Здесь уже сидели старые знакомые Кошака — брат погибшего Геннадия Моисеева, Андрей Киногов и Бобер. Сидели, впрочем, каждый в своем углу, по своему адресу — чтобы не могли пересечься, иначе сговорятся, сразу придумают что-то новое!

Встрече Трибоя с Кошаком предшествовала распечатка файла одной из крупных российских газет — бывшей революционной, проповедовавшей коммунистические идеалы, а ныне самой что ни на есть буржуазной, заглядывающей в рот и Америке, и всему Западу и, похоже, подкармливаемой ими. В файле содержалась информация, вернее, анкетные данные — верные, без единой ошибки, а также распечатка оперативных сведений (утечка из милиции), из которых следовало, что за несколько часов до убийства Влада Кошака видели во дворе дома на Новокузнецкой улице… Что искал там Кошак, ради чего появился, зачем? Вывод был сделан однозначный: Кошак является одним из организаторов убийства Влада.

Для начала надо было выяснить, где конкретно сейчас находится Кошак. Явно чтобы сохранить как свидетеля, его переводят с места на место, и вряд ли он сейчас обитает в Москве.

Так оно и оказалось, Кошак находился далеко за пределами Москвы.

Трибой приготовил с десяток бутербродов, смену белья, сунул в сумку спортивный костюм и несколько блокнотов, чтобы писать, купил на рынке полдюжины пакетов вкусной вьетнамской лапши быстрого приготовления и сел в поезд.

На самолетах ныне летать стало так дорого, что две-три поездки по воздуху запросто разуют Генеральную прокуратуру — зарплату нечем будет платить, поэтому приходилось обходиться железной дорогой, цены тут более терпимые.

На перроне пахло чем-то свежим, похоже, спелыми, только что сорванными с ветки яблоками, пирожками и горелым углем. В вагонах-ресторанах многих поездов еду готовят по старинке, как в пятидесятые — шестидесятые годы, на ставших архаичными плитах, которые топят углем. И такой дух детства, прошлого, того, что было и исчезло в далях времени, исходит от вагонов-ресторанов, от коротеньких труб-шпеньков, что в затылок, в виски невольно набегает тепло, а глаза благодарно влажнеют.

Нет ничего лучше, чем путешествовать по железной дороге, поглядывая в окошко и провожая глазами бесхитростные сельские пейзажи. Как в начале прошлого века, при царе Николае Втором.

О безопасности же и говорить не приходится. Старые, давно не ремонтировавшиеся самолеты стали шлепаться на землю один за другим. Сотрудники транспортной прокуратуры, обслуживающие авиацию, например, обходят аэропорты за тридевять земель, летать опасаются и предпочитают ездить только на поездах. Это называется «дошли до ручки».

65

Трибой нашел Кошака в Сибири. Он рассчитывал увидеть Кошака подавленным, таким же испуганным и зажатым, как Зюзбашев — тюрьма с ее толстыми решетками и духом беды, которым насквозь пропитаны и стены, и нары, и информация о причастности Кошака к гибели Влада — все это хорошего настроения не добавляет. Но Кошак не произвел на Трибоя впечатление раздавленного обстоятельствами человека.

Он встретил следователя с улыбкой, поклонился чуточку шутовски:

— Наше — вашим…

Трибой не выдержал, усмехнулся: веселый человек, оказывается, этот Кошак.

— Вы знаете, в одной популярной газете появилась распечатка с вашими данными…

— Я читал эту газету, — прервал следователя Кошак.

— И что вы скажете по этому поводу?

— Обычная подстава. Кому-то нужно свалить вину за убийство Влада на меня… Кто-то пытается увести следствие в сторону, спихнуть его на кривую дорожку.

— Кому это выгодно?

— Тем, кто заказал и убил Влада.

— А кто заказал и убил Влада?

Кошак улыбнулся весело, открыто, во весь рот, как-то по-ребячьи. — За школяра меня держите, гражданин следователь? Кто же задает такие вопросы?

Это верно. Но следователь на то и следователь, чтобы задавать всякие вопросы, в том числе и такие, — Трибой улыбнулся ответно. — Вы приходили в день убийства Влада во двор дома номер тридцать по Новокузнецкой улице?

— Нет.

— Вы помните свои слова, которые произнесли, когда вас арестовали?

— Помню.

В день ареста, когда на запястьях Игоря Кошкодерова защелкнулись наручники, он неожиданно заявил оперативникам, что знает, кто убил Влада, и раскрыть это дело — все равно что «два пальца об асфальт» (молодежное выражение) — словом, раз плюнуть.

«Кто?» — спросили у него оперативники.

«Это следователи знают и без меня. Лишь бы им не мешали».

— Это я ляпнул сгоряча. — Кошак сделал скорбное лицо, и Трибой понял: Кошкодеров все знает — и кто конкретно убил Влада, и кто заказал, но имен этих не выдаст, даже если ему будут топором отрубать пальцы. Пока он молчит — будет жить, как только проговориться, хотя бы в самом малом, — ему тут же снесут голову.

— Сгоряча. — Трибой хмыкнул.

— Поймите, кому-то очень выгодно подставить меня, — Кошак повысил голос, прижал руки к груди, желая выглядеть как можно искренне.

— Кому?

— Если бы я знал. — У Кошака оттого, что он переиграл, даже голос дрогнул.

«Он все знает, абсолютно все, — подумал Трибой, — только боится сказать…»

— Знаете, сколько следственных изоляторов я уже сменил, а?

— Ну-у… Примерно. И сколько же?

— Пять. Я не успеваю даже запоминать надзирателей. А это в наших условиях, гражданин следователь, штука недопустимая.

Трибой знал, что Кошак сидел в Лефортовской тюрьме, потом в «Матросской тишине», затем в Краснопресненской пересыльной, теперь вот тут…

— Ценный вы человек, потому вам и дают возможность так широко попутешествовать, — сказал Трибой.

Он разговаривал с Кошаком несколько часов, выдохся, а еще больше выдохся сам Кошак, но ничего добиться от него Трибой не сумел — Кошкодеров стойко держался на своем, зациклившись на двух десятках фраз, и за пределы круга, который очертил себе сам, не выходил.

То же самое произошло и на следующий день. И через день. Кошак продолжал топтаться в «авторском» круге, строго следил за собою, как бы не сказать чего-нибудь лишнее.

Трибой, раздосадованный, расстроенный, был вынужден прекратить допросы.

— В следующий раз встретимся в другом месте, меня, думаю, снова переведут. — Кошак неожиданно по-мальчишески улыбнулся.

Трибой вместо ответа лишь махнул рукой, хотел было сказать: «Да кому ты нужен, козел ты этакий!» — грубо, по-мужицки, как и положено в случаях, когда допрашиваемый виляет, будто балерина задницей в испанском танце, но смолчал. Подумал, что надо бы поискать, кто же бросил информацию о Кошаке в печать, кому выгодна эта утечка — вполне возможно, тому, кто ходит совсем рядом с Трибоем и так же, как и Трибой, носит прокурорскую или милицейскую форму.

Впрочем, секретов в деле об убийстве Влада уже нет, давно нет — добрая половина Следственного управления Генеральной прокуратуры во главе с самим Михаилом Борисовичем Катышевым знает, кто убил Влада. Но одно дело — знать, и совсем другое — иметь на руках доказательства, которые убедили бы суд…

Суд ныне часто ведет себя странно — не в угоду закону, как положено ему себя вести, а в угоду дяде с толстым кошельком. Кто больше судье даст, в ту сторону тот и разворачивается. В результате человек, укравший две буханки хлеба для голодных детей, получает срок, а махровый вор либо убийца с руками, испачканными в крови по самые плечи, ходят на свободе, пьют коньяк «Хенесси», отдыхать ездят на Канары, а зимний сезон проводят в швейцарских Альпах. Куда мы идем?

Доказательства — это одно, а разрешение сверху — другое. Никто никогда из нынешних «кремлевских горцев» не тронет ни Хозяина, ни Бейлиса, ни Лисовского… Все повязаны. Вкруговую, одной веревкой. И если где-то у веревки будет вырезан кусок — все с нее посыпятся, будто перегорелый шашлык с шампура. Вот и приходится все это учитывать, вот и приходится Трибою вертеться.

Немного успокоился он, лишь когда лежал на нижней жесткой полке купейного вагона, увозящего его назад в Москву-.

Бейлис тем временем тоже совершил поездку. Вместе с одним крупным чиновником с Кремлевского холма, знатоком Европы, любителем саксонского фарфора, итальянской обуви, которая никогда не жмет (не жмет потому, что эта баснословно дорогая обувь, перед тем как попасть к клиенту, специально разнашивается манекенщиками), копченых баварских сосисок с капустой и цветного богемского стекла. Оба они, Бейлис и чиновник, любили охоту и часто сетовали на занятость:.

— Работать приходится по сорок восемь часов в сутки! Времени не только на то, чтобы выпить шампанского, нет — нет даже на охоту.

И тому, и другому позвонил Хозяин, предложил добродушным тоном:

— Ребятки, а не съездить ли вам вдвоем на сафари? А? Я готов оплатить вам дорогу туда и обратно, а также всех зверей, которых вы настреляете.

Бейлис озадаченно поскреб пальцем в затылке — это был первый случай, когда Хозяин напрямую обратился к нему, раньше он предпочитал общаться только через Феню, — произнес первое, что пришло в голову:

— Да сезон сейчас вроде бы не охотничий.

— Там, куда вы поедете, сезонных ограничений нет.

— А куда мы поедем? — спросил заинтересованно Бейлис.

— Я же сказал — на сафари. В Африку.

Бейлис присвистнул:

— Для охоты в Африке надо знать английский язык, а я его знаю только на уровне мычания, жестов да фразы «твоя моя дай банка пива».

Хозяин в ответ также присвистнул:

— Познания богатые. Но я хочу тебя не одного отправить, а с культурным человеком, который хорошо знает язык.

— С кем?

Хозяин назвал фамилию. Бейлис не удержался, вновь присвистнул:

— Однако! — Этого человека он едва ли не каждый день видел по телевизору.

Хозяин, на удивление Бейлиса, крякнул удовлетворенно — он любил производить впечатление.

— Выбирайте страну, в которую вы хотите поехать: Танзания, Кения, ЮАР, Мали, Гана — и вперед! Если на самолет не будет билетов первого класса — я дам свой самолет. Проблем нет!

Погода в Москве была слякотная, недобрая, с неба валили то дождь, то снег, попеременно, люди шмыгали носами, было холодно. В такую погоду только сидеть дома, под крышей, в теплом углу, вытянув ноги к камину.

Африка встретила Бейлиса и его спутника — высокого, элегантного, с густой шапкой темных волос, стройного, похожего на актера, — жаром и ярким солнцем. Бейлис, едва выглянув из самолета, тут же качнулся, попятился назад — показалось, что горячий воздух, плотный, как металл, не выпускает его из лайнера, заталкивает обратно. Спутник, добродушно рассмеявшись (фамилия у него была звучная, известная России еще по ленинскому плану электрификации, — Кржижановский), подтолкнул Бейлиса под лопатки:

— Здесь жара переносится много легче, чем в Москве, не бойтесь. Это в Москве мы варимся в жарком воздухе, как в кастрюле, а тут воздух сухой, будто порох. Африканская жара переносится легко.

Бейлис поспешно вытянул из кармана замшевой, выделанной под бархат куртки платок, вытер им лоб и, набрав в рот воздуха, будто пловец перед прыжком в воду, шагнул на трап.

Внизу их встречали российский посол, загоревший до негритянской коричневы — с синим отливом, советник-посланник и еще несколько посольских чиновников, наутюженных, как на парад. Эти советники приезд двух высоких гостей из Москвы наверняка воспринимали, как парад; чиновников рангом ниже посол с собой на аэродром не взял — не положено по неписаному протоколу.

Переночевали в «Хилтоне» — самой крупной гостинице города, в номерах настолько просторных, что можно было раскатывать на велосипеде. Утром на новеньком «лендровере» выехали в саванну.

— А тут муха цеце не водится? — неожиданно обеспокоился Бейлис и завертел головой.

— Муха цеце в Африке водится везде, — произнес Кржижановский с коротким смешком. Вот, называется, успокоил… Ну и напарник! — Только не все мухи цеце ядовитые. Как и малярийные комары не все заражены малярией…

— А как выглядит муха цеце?

— Обычная такая, серенькая, невзрачная мушка. Пикирует без всякого звука, без писка и жужжания, маленьким камешком.

— Я-то думал, она блестящая, с бензиновыми разводами и красными глазами.

— С бензиновыми разводами и красными глазами бывают только сортирные мухи.

Бейлис пошевелил нижней челюстью и ушами. Вытер платком лицо.

— Может, нам слона завалить? — неожиданно предложил Кржижановский и сам себе возразил: — А зачем он нам? А?

Бейлис не ответил.

— Не надо нам слона, — вынес окончательное решение Кржижановский, — мяса много, толку мало. Попасть в слона легко, это все равно, что стрелять в воздух. А вот синего буйвола подстрелить было бы неплохо.

— Это как синего? — не понял Бейлис.

— Хемингуэй звал африканских буйволов синими, на самом же деле они черные. Обычные большие коровы с раздувающимися ноздрями.

— Это не опасно?

— В жизни все опасно, дорогой Сергей Иосифович. И прежде всего опасно жить.

Едва город остался позади, как исчезло ощущение, что в мире еще, кроме них, где-то есть люди: земля казалась безмолвной, странно-желтой, желтыми были даже зеленые зонтичные акации, украшенные круглыми, как орехи, гнездами ткачей и ремизов.

Воздух был похож на крутой кипяток, потрескивал жестко, хрустел, вышибал из глаз слезы. К самой дороге — пыльной, голой, плоско вьющейся среди баобабов и акаций — подступали рыжие, прочно сработанные термитники, напоминающие огрызки скал, с черными мышиными норками входов, источающие некую таинственную энергию…

— Вон смотрите, Сергей Иосифович, редкое дерево.

— Кржижановский тронул Бейлиса за плечо. — Эуфорбия. Еще его называют пьянящим деревом.

— Где? — шевельнулся Бейлис, машина подпрыгнула на ребре канавы, зубы у Бейлиса стукнулись друг о друга, звук получился звонким, как на кухне, где угощают вкусной едой.

— Да вон! Похоже на кактус.

Пьянящее дерево было невысоким, невзрачным, запыленным по самую макушку — пыль свисала с него сосульками. Под ним стояли сразу два термитника, будто солдаты на страже — в боевой стойке.

— И почему это дерево пьянящее? Из него что, выпаривают самогонку?

— Необязательно. Но стоит постоять под этим деревом минут десять, как человек делается пьяным: голова кружится и ноги заплетаются. Все, как после двух стаканов водки. Как в натуре…

— Как в натуре, — эхом повторил Бейлис. — А когда же мы будем охотиться? — Бейлис проводил взглядом стадо слонов, которым управляла слониха — огромная, с рваными ушами, она вела стадо на водопой к небольшому розовому озеру.

— Пока охотиться не на кого. Попадаются лишь одни бородавочники. Бить бородавочников — все равно что в котлету вилкой тыкать, это неинтересно.

Бородавочники смахивали на обычных деревенских свиней, которых Бейлис не раз видел в Подмосковье, когда скупал подмосковные земли. Одичавшие крестьяне только тем и жили, что разводили свиней да выращивали картошку. У бородавочников были такие же добродушные, как у хавроний, маленькие глазки, только щетина погуще, подлиннее да ноги попроворнее.

— Бородавочников много, мы их нащелкаем всегда, — сказал Бейлис. — Верно?

— Вот именно, нащелкаем. Сегодня на обед у нас будут шашлыки. Шашлык из бородавочника, шашлык из импалы. Импала — это очень нежная маленькая антилопа, с сочным, тающим во рту мясом. И еще шашлык… — Кржижановский увидел страуса, бегущего по жесткой, сухо гремящей траве параллельно с «лендровером». Страус легко обогнал машину, пробежал метров восемьсот и остановился резко, будто врезался в столб. И сам сделался столбом. — Можно шашлык из страуса. Как вы относитесь к шашлыку из страусов?

— Положительно.

— Значит, на том и порешили. Стрелять будем перед самым обедом, чтобы мясо было свежее. А пока поездим, посмотрим.

— Может, нам купить лицензию на носорога? — неожиданно спросил Бейлис.

— Можно. Хозяин обещал оплатить любую лицензию.

— Да я и сам могу оплатить любую лицензию, — пробурчал Бейлис, — нет вопросов. Можем хоть половину Африки отстрелять. Денег у нас хватит.

— Я знаю, — голос Кржижановского сделался мягким, каким-то убаюкивающим.

— Сколько раз видел слонов, но никогда не думал, что ходят они коленками назад, — проговорил Бейлис, глядя на очередное стадо.

Неожиданно подал голос молчаливый егерь — худой человек с седой бородой и выпуклыми, черными как вар глазами, заговорил оживленно.

— Чего это он? — спросил Бейлис.

— Предупреждает, что здешние слоны опасны.

— Как это?

— Приближаться к ним нельзя. В заповеднике Серенгети четверо немецких туристов остановились около мирного стада слонов и начали их фотографировать. Водитель в это время открыл капот — что-то закипело в моторе. А дальше произошло страшное. Один из слонов приблизился к машине, потянулся хоботом к мотору — его заинтересовала какая-то блестящая деталь, дотронулся до нее и ошпарился. В результате все люди в течение одной минуты были затоптаны слонами насмерть. Все пятеро. Первым слоны убили водителя. Африканские слоны, в отличие от индийских, очень опасны. Индийские слоны — те мирные. Африканские — нет. Их даже не пытаются приручить — бесполезно.

— Отобьемся, — подтвердил Кржижановский. — Штуцер — самая надежная винтовка против слона. Хотя рисковать не стоит.

Первого бородавочника — шустрого подсвинка с желтовато-серым жестким волосом — они подстрелили в полдень — приближалось время обеда, и пора было уже отведать шашлыка, обещанного Кржижановским, свежего, без всяких мочений, солений и обработок.

Егерь едва ли не на ходу выпрыгнул из машины и топнул ногой по круглой, до земли выжженной полянке.

— Здесь мы разобьем бивуак! Вы, господа, не против? — спросил он по-английски.

— Не против, — также по-английски ответил Кржижановский.

Вторым завалили страуса — Здоровенного голенастого дурака с огромными ногами.

— Ударом ноги этот обормот может запросто проломить череп, — на всякий случай предупредил Кржижановский.

В ответ Бейлис тряхнул длинными, рассыпавшимися по обе стороны головы волосами.

— Если, конечно, успеет, — сказал он и хлопнул ладонью по прикладу винтовки.

Страус этот вынырнул на них внезапно, вынесся из-за желтых с колючими иглистыми листьями кустов со скоростью гоночного автомобиля, сделал несколько длинных стремительных прыжков и привычно остановился — тяжелое тело его даже не колыхнулось, когда он затормозил.

— Пли! — скомандовал Кржижановский Бейлису, присел, опускаясь пониже на сиденье, чтобы Бейлису было удобно стрелять, и тот, поспешно вскинув винтовку, всадил пулю в неподвижно замершую птицу.

От сильного удара страуса даже приподняло над землей, он испуганно хлопнул ногами, вскинул к небу маленькую голову с раскрытым клювом и опрокинулся в траву.

— Хороший выстрел, — похвалил Кржижановский.

— В райкоме комсомола я входил в сборную команду по стрельбе из малокалиберной винтовки, — сказал Бейлис.

Кржижановский поморщился.

— Импалу будем стрелять? — спросил егерь, затаскивая страуса в задний отсек «лендровера».

Он был уверен, что белые гости скажут «нет» — мяса и так много, пропадет, но Кржижановский произнес решительно:

— Будем!

Егерь не сдержался, качнул неодобрительно курчавой, с плотно прижатыми к черепу ушами головой, отвернулся. Кржижановский заметил этот жест егеря, взгляд у него сделался жестким.

— Я сказал — будем есть мясо трех сортов…

Егерь поспешно кивнул: если клиенты напишут на него жалобу, он потеряет работу.

Через три минуты подстрелили импалу. Крохотное изящное существо, отбившись от стада, замерло в пугливой стойке среди железного африканского бурьяна. Тут его и сразила пуля, метко пущенная Кржижановским. Маленькая антилопа вскрикнула по-птичьи тонко, в воздух взметнулись брызги крови. «Совсем как в России, — отметил про себя Бейлис, — та же кровь и тоже красного цвета». Пуля разорвала импалу пополам. Кржижановский был недоволен собой:

— Эту зверушку надо не штуцером бить, а обычной духовкой. Крови… как на съемках фильма про прокурорского работника по фамилии Турецкий. В следующий раз надо взять с собой малокалиберные ружья.

— А если на машину нападет носорог?

— Это вовсе не означает, что мы откажемся от штуцеров. Малокалиберные ружья мы возьмем в довесок.

Мясо, которое они ели, мало чем отличалось от рядовой говядины или курятины, опаленной огнем, — обычное подгорелое мясо, пахнущее навозом. Вкус нежной импалы был как две капли воды похож на вкус бородавочника, а страус — он и в Африке, оказывается, страус, не только в Австралии. И Бейлис, и Кржижановский страусятину уже пробовали, и была та страусятина приготовлена более умело и вкусно, чем эта.

Запивали еду водкой из солдатских алюминиевых фляжек, Кржижановскому пить из фляжки, обтянутой шинельным сукном, нравилось особенно — у водки вкус появляется особый, «окопный».

— Жаль, только теплая, — произнес он с сожалением, встряхнул флягу, прислушался к заплескавшейся в ней жидкости. — А вообще в такую жару лучше пить виски. Англичане — опытные покорители Африки, старые колонисты, они пьют только виски. И не промахиваются.

— Что, от виски человек потеет меньше?

— И это тоже имеет место.

Бейлис помял пальцами горло, повел головой в сторону. Влажные тяжелые волосы соскользнули ему на глаза. Бейлис не сдержал тяжелого затяжного вздоха.

— Что? — спросил Кржижановский. — Беспокоит что-то?

— Беспокоит.

— Что именно.

— Да дела всякие… В Москве-то суп без нас варится.

— И пусть себе варится, — благодушно произнес Кржижановский. Засмеялся. — Приедем — поедим. Главное, чтоб теплый был…

— Меня с этим Владом уже во как достали! — Бейлис сдавил пальцами горло. — Тошно уже. Человек давно сгнил, в прах превратился, а меня все пытаются обвинить в том, что я угробил его.

— А что, разве не так? — поспешно и грубо, совершенно неожиданно спросил Кржижановский.

Бейлис стремительно отвел глаза в сторону, внутри у него что-то вздрогнуло, поднялось клубом, забило глотку Он вновь легонько сдавил пальцами горло. Пожаловался:

— Дышать даже нечем.

Кржижановский все понял, успокоил напарника:

— Не бойтесь, вас мы не сдадим. Никакая прокуратура не дотянется.

— А что будет, когда вы уйдете?

— А кто вам сказал, что мы уйдем? Или собираемся уйти? Вообще, давайте перейдем на «ты».

— Я с радостью, только для этого надо выпить на брудершафт. — Бейлис потянулся своей фляжкой к фляжке Кржижановского.

Тот обвил своей рукой руку Бейлиса, выпил и смачно поцеловался с напарником. Егерь испуганно глянул на своих клиентов и поспешно отполз от огромной клеенки, на которой была разложена еда.

— Не бойся, мы не голубые, — сказал ему Кржижановский. Что такое «голубые», егерь не знал, взгляд его сделался еще более испуганным.

Кржижановский властно хлопнул ладонью по краю коленки.

— К ноге!

Бейлис улыбнулся — слишком необычно, по-собачьи, прозвучала команда. Хотя егерь вряд ли что понял — команда была подана на русском языке. Кржижановский отвернулся от него.

Егерь вжал голову в плечи. Кржижановский не сдержал усмешки, покосился на егеря.

— Пуганые какие вы все! В Россию бы вас! — Он завернул пробку, отложил фляжку в сторону, проворно выхватил из груды мяса большой кусок страусятины.

— Птичье мясо усваивается лучше всего. — Впился крепкими зубами в кусок. — В общем, ты не бойся, родимый, мы никуда не уйдем. Даже если мы уйдем, то на наши места посадим своих людей, таких же, как мы. Они будут делать то, что мы им прикажем. Эту азбуку еще никто не отменял и никогда не отменит. Вот, дорогой Сергей Иосифович, такие пироги…

— Хорошие пироги! — Бейлис от этих слов повеселел, в уголках глаз его образовались добродушные морщинки-лучики. — И живем хорошо. Как в рекламной паузе.

— В России много бессмысленного. В том числе и реклама. Например, зачем рекламировать водку? А мы рекламируем. — Кржижановский вновь извлек из груды мяса свежий, сочный, с одного края обгорелый кусок, вонзил в него зубы, оторвал часть. — Все-таки шашлык, когда он замаринован по всем правилам, проперчен и напоен вином, много лучше, чем парное мясо, зажаренное на углях.

— С грузинской кухней вообще неспособно сравниться что-либо. Больше всего на свете люблю грузинскую кухню. Самое главное — вкусно, и нет в ней таких изысков, как, допустим, в казахской кухне, где из головы барана выковыривают глаз, затем это огромное студенистое яблоко на кончике ножа протягивают почетному гостю. Дескать, чтобы он всегда имел хорошее зрение… Тьфу!

— Ну, могут и не глаз подать на кончике ножа, а отрезать ноздрю, например. — Кржижановский швырнул недоеденный кусок мяса в затухающий костер. — Вместе с соплями.

— Тоже бывает.

— Теперь еще раз вернемся к нашим баранам, Сергей Иосифович… Чтобы никогда больше не возвращаться.

Живи спокойно. Тебя никто никогда никому не сдаст, никто никогда не тронет. Ты не по зубам ни генеральному прокурору, ни министру внутренних дел, ни директору ФСБ. Понятно?

Бейлис еще больше повеселел.

— Так точно, — сказал он. — Понял, что такое езда сто шестьдесят на шестьдесят и снова на сто шестьдесят.

— А что это, собственно?

— Езда мимо гаишника.

Кржижановский пошевелил губами, повторяя цифры — сто шестьдесят, шестьдесят, снова сто шестьдесят, — рассмеялся:

— А ведь точно! Лихо!

Из кустов неожиданно высунулась бородатая горбоносая морда с маленькими влажными глазками. Бейлис потянулся к штуцеру.

— Кто это?

Егерь произнес что-то по-английски.

— Кто это?

— Говорит, что антилопа-гну, но уж очень на гну зверь не похож. Рожа слишком страшная.

— У нас в плане есть охота на антилоп гну?

— Есть.

Бейлис подтянул к себе штуцер, с лязганьем передернул затвор, вскинул винтовку — антилопы гну не было.

— Вот козлиная морда! — выругался Бейлис.

В тот день они завалили одну антилопу гну — на ужин. Больше стрелять не стали, всякая стрельба в переполненной зверьми саванне была похожа на обычное, очень неинтересное убийство. Что Бейлис не замедлил отметить.

— Обычно и уже неинтересно это…

Кржижановский, стряхивая с охотничьей куртки пыль, добавил:

— Об этом говорят многие охотники, бывающие в Африке.

Воздух перед закатом загустел, сделался рябым, звонким от птичьих криков и треска цикад, в ряби прорезались яркие красные пятна, они сливались, смыкались друг с другом, занимали все больше и больше пространства и постепенно сомкнулись с землей: небо стало кровянисто-красным, холодным, чужим, и земля стала такой же кровянисто-красной…

— Не хотел бы я оказаться сейчас в саванне среди зверей, — задумчиво проговорил Кржижановский, потягивая из толстобокого квадратного стакана виски.

На ночлег они остановились в небольшой деревянной гостинице, расположенной посреди саванны. Гостиница напоминала дом помещика-колониста: одноэтажная, очень уютная, с большим камином в холле и дорогими леопардовыми шкурами, развешанными на стенах.

— Неплохо бы привезти такой сувенир в Москву, — сказал Бейлис, ткнув пальцем в одну из шкур.

— Нет ничего проще. Были бы деньги.

— Деньги есть.

— Значит, и шкура есть.

В Москву Бейлис вернулся с леопардовой шкурой — в память об африканской охоте. Кржижановскому он тоже купил леопардовую шкуру. В подарок.

— Чтобы дружба наша была крепче, — сказал он, — чтобы было что вспоминать. Например, африканские закаты.

— Закаты в Африке действительно прекрасны. Я объездил весь мир, но нигде не видел таких закатов. — Вид у Кржижановского сделался грустным, подтянутое жесткое лицо его неожиданно обвисло, ему не хотелось уезжать из прекрасного места, где они провели пять роскошных дней.

66

В Москве было по-прежнему слякотно, раскисшая зима совсем не была похожа на зиму, с неба валила липкая холодная мокреть, которая приставала к шинам автомобилей, к ногам пешеходов, ее растаскивали, улицы от грязи делалось неряшливыми, и никакие усилия навести порядок цели не достигали.

После поездки в Африку Бейлис стал спокойнее, в нем появилась прежняя уверенность, глаза заблестели по обыкновению насмешливо, молодо и одновременно жестко, чувствовалось, что человек этот обладает характером беспощадным. Такие люди при достижении цели не останавливаются ни перед чем.

Он добрался до своего офиса, молча отстранил рукой кинувшуюся к нему навстречу и радостно защебетавшую секретаршу по имени Люсинда, сел за стол и включил компьютер.

Это был головной компьютер, командирский, самый мощный, куда стекались сведения со всех компьютеров первого и второго рядов, а в компьютеры второго ряда сливались сведения компьютеров третьего ряда, в компьютеры третьего ряда — сведения компьютеров четвертого ряда. И так далее — до седьмого ряда. Был еще восьмой ряд, но он был чисто хозяйственным, вспомогательным и никаких задач не решал.

Бейлис размял пальцы и ввел первый код, побарабанил по подлокотнику кресла, ожидая, когда код сработает… Потом ввел второй код, затем третий. Секретность у него в фирме была такая, какой не было даже в Министерстве обороны.

И правильно, в Министерство обороны налоговая полиция не заглядывает, а к нему заглядывает регулярно.

Бейлиса сейчас интересовали лишь несколько цифр, точнее, их движение за короткий период — ослепительную африканскую неделю, то время, пока он отсутствовал. Общий оборот, прибыль, потери, перевод денег за рубеж на счета, известные лишь ему да двум доверенным лицам. Больше доверенных лиц быть не может, тогда это уже колхоз. А что знают колхозники, то знает весь белый свет.

Когда на мерцающем сером экране стали выплывать цифры, он удовлетворенно качнул головой. Оборот, сделанный всеми его кампаниями, составил более десяти миллионов долларов, прибыль — около миллиона. Так бы работать всегда! Вот что значит, когда дело налажено, шестеренки крутятся без всякого присмотра с его стороны, без дополнительного смазывания, без палок, которые суют в зубчатые передачи разные Влады, точнее, пытались совать. Но нет Влада, смолотили его железные шестеренки прекрасной ельцинской действительности… И хорошо, что нет.

Ознакомившись с цифрами и оставшись ими довольным, Бейлис вызвал к себе двух замов. Первых. У него было два первых зама, все прочие заместители были просто замами.

— Ну как вы тут жили без меня? — спросил он, хмуря брови и делая строгое лицо, — подчиненных надо держать в страхе, в повиновении. Это правило Бейлис соблюдал неукоснительно. Иначе подчиненные будут держать в повиновении тебя. Одно из двух, третьего не дано.

— Разве можно жить без шефа хорошо? Плохо мы жили, — попробовал отшутиться один из первых замов, добродушный блондин в дорогом искристом костюме, похожий на эстрадного конферансье. — Плохо!

— Что-то по вашим сытым лицам незаметно, чтобы вы жили плохо.

Бейлис замолчал. Замы похихикали немного — приняли его слова за остроумную шутку и тоже замолчали — ждали, что еще скажет шеф. А Бейлис думал о том, на какую стену повесить леопардовую шкуру — перед собой или же за спиной. Если повесить за спиной, то на фоне шкуры он будет выглядеть очень эффектно. Это будет наповал разить посетителей… Если же повесить перед собой — будет радовать глаз, он станет часто вспоминать Африку.

Решил повесить шкуру за спиной, это было выгоднее.

— Ну что, без меня тут прокуратура не наведывалась?

— Нет.

— А налоговая полиция?

— Тьфу-тьфу-тьфу! — Зам, похожий на конферансье, трижды сплюнул через левое плечо.

Неожиданно Бейлис ощутил беспокойство, будто по спине, под рубашкой, прополз муравей, следом вознамерился ползти другой. Сейчас ведь вцепится, гад, в живое тело. Бейлис, морщась, словно от боли, поерзал лопатками по креслу, стараясь прогнать невесть как забравшихся под рубашку вредных насекомых, а заодно понять, что с ним происходит.

— Что-то случилось, Сергей Иосифович? — полюбопытствовал зам, похожий на эстрадного конферансье. — Может быть, крепкого кофейку?

— Кофейку я и без тебя смогу заказать, друг любезный, — ответил Бейлис. Затем неожиданно повысил голос: — Прошу не перебивать меня!

Первые замы удивленно переглянулись: что-то их шеф начал очень легко вылетать из своей тарелки. Может, в Африке ему на руку наступил слон, и теперь он не может подписывать деловые бумаги? Или злой черный носорог поддел под зад своим рогом? Что произошло? Может, шефу неудобно сидеть в кресле? Дырка в заднице кровоточит?

Зам, похожий на конферансье, покраснел и вытянулся в кресле.

— Прошу прощения, шеф!

— Прошу прощения, прошу прощения, — по-старчески проворчал Бейлис и приподнялся на сиденье. Вдруг он вцепился пальцами за подлокотник кресла, от натуженного лица его неожиданно отхлынула краска, оно сделалось прозрачно-бледным, каким-то осьминожьим, глаза округлились. Бейлис шумно рухнул в кресло, нажал на кнопку вызова секретарши.

Та немедленно впорхнула в кабинет.

— Люсинда, начальника службы безопасности ко мне! Живо!

Исполнительная секретарша тут же исчезла, будто растворилась. Бейлис снова приподнялся над сиденьем. Губы у него затряслись, как у старика. Оба заместителя также приподнялись в своих креслах, глянули в окно, но ничего там не увидели: территория офиса была обнесена непробиваемым прочным металлическим забором, через который не то чтобы омоновец или какой-либо оперативник из «домика на Горке», как Бейлис называл здание, расположенное на Лубянке, не пролезет — танк не пройдет.

Бейлис же, в отличие от своих замов, видел все — перед ним стоял ряд мониторов, на которые телекамеры вывели не только бронированную ограду по всему ее периметру, но и вход, и приемную, расположенную внизу, и несколько внутренних помещений. Кроме того, на нескольких мониторах были запечатлены его московский дом, где он жил, окружающая территория, лестничная площадка, двери его квартиры, а также загородная дача. Бейлис через спутниковую связь старался контролировать все, что было связано с его жильем и его работой. Упускать ничего было нельзя, ни одну деталь, иначе какая-нибудь маленькая мелочь может стоить головы.

Начальник службы безопасности влетел в кабинет Бейлиса с грохотом, будто пушечное ядро.

— Что у нас происходит за воротами? — Голос Бейлиса сорвался на крик. — Вы за мониторами следите?

— Естественно, слежу, Сергей Иосифович. — У начальника безопасности от крика Бейлиса задрожали губы.

— А это что такое? — Бейлис тряхнул головой, волосы черной копной взметнулись вверх, повисли в воздухе, словно отделились от головы. — Что?

Начальник службы безопасности перегнулся через стол, глянул на мониторы, стоявшие перед Бейлисом, проехался глазами по экранам и схватился руками за голову:

— Мама моя!

Офис Бейлиса по всему периметру был окружен людьми в пятнистой форме. Бейлис рванул ящик стола на себя. Там лежал пистолет. Новенький, безотказный, сделанный в Испании. Рядом темным пятном поблескивала пустая обойма, чуть дальше лежала нераспечатанная пачка патронов.

— Мама моя! — вновь повторил начальник службы безопасности и стремительно, гигантскими шагами — в это мгновение он очень напомнил Бейлису африканского страуса — вынесся из кабинета. Бейлис задвинул ящик, в котором лежал пистолет и, сжав глаза в узкие недобрые щелки, стал вглядываться в экраны мониторов.

— Интересно, кто это? — пробормотал он угрожающе. — МВД, налоговая полиция, ФСБ, армия, внутренние войска, судебные приставы?

Поспешно подтянул к себе телефон, украшенный гербом России, — правительственная связь, так называемая вертушка, набрал номер. Кржижановского на месте не оказалось. Бейлис покусал большой палец правой руки, впился глазами в экран монитора. Изображение было четким, будто все происходило у него на ладони, прямо перед глазами — ни одной размытой линии. Затем стремительно вынесся на середину кабинета, буквально выдернув свое тело из кресла, поспешно открыл сейф, врезанный в стену, выдернул оттуда две тонкие папки, попытался порвать их, но папки не поддавались, и он беспомощно глянул на. своих заместителей:

— Ну что, мне их съесть, что ли?

В конце концов он швырнул их в кейс, стоявший у кресла, запер кейс на замок. Сказал:

— Это личные вещи. Личные вещи не досматриваются.

Зам, похожий на конферансье, перегнулся через стол шефа, глянул на экран ближнего монитора, ничего не увидел — это был «дачный» монитор — и поспешно отступил от стола. Не успел — Бейлис ткнул его кулаком в глаз.

По коридору тем временем кто-то громко протопал ногами, окно за спиной одного из замов перечеркнула фигура, одетая в пятнистую форму, — спецназовец свалился с неба, будто снежная копна, оттолкнулся ногой от бронированного стекла и беззвучно соскользнул вниз.

— Ы-ы-ых! — зло выдохнул Бейлис и хлобыстнул кулаком по столу. Снова набрал телефон Кржижановского. Ему сейчас очень нужен был этот человек, единственный, который может спасти его. Но телефон Кржижановского снова не ответил. Бейлис выматерился. Лицо его стало черным, губы побелели, сжались в твердую тонкую линию.

Впрочем, черным лицо было недолго. В следующий миг оно пошло пятнами и вскоре обрело нормальный здоровый цвет.

Бейлис набрал телефон Хозяина, произнес несколько обрывочных хлестких фраз. Поймал себя на том, что одна фраза у него наезжает на другую и затаптывает ее, очень похоже на Березовского. Это только Березовский, стараясь угнаться за собственной мыслью, говорит так. Замы даже не поняли, что хотел сказать шеф, но Хозяин все понял.

— Ладно, — произнес он медленно и холодно, в противовес Бейлису растягивая слова. — Особо не трепыхайся и не горюй. Я сейчас попробую что-нибудь предпринять.

Хозяину не повезло — он так же, как и Бейлис, ни до кого не дозвонился.

Спецназ налоговой полиции ворвался в офис Бейлиса. Начальник службы безопасности попытался стать стеной на пути спецназовцев, но был позорно опрокинут — его ткнули носом в угол, в груду окурков, высыпанных из урны, сверху на голову нахлобучили пустую посудину, пахнущую пеплом и кислым чаем.

— Отдыхай! Шевельнешься или вздумаешь чихнуть — обижаться будешь на себя.

Серьезные были ребята, спецназовцы из федеральной службы налоговой полиции.

Наконец Бейлис дозвонился до Кржижановского, голос у него сразу задрожал, сделался тонким и плаксивым, как у обиженного школяра.

— У меня производят выемку документов.

— Кто? — Голос у Кржижановского был резким и нетерпеливым.

— Налоговая полиция.

— Сейчас я позвоню этому упрямому барану, главному полицейскому. Я же просил его, чтобы тебя не трогали.

Он позвонил по «первой АТС» — министерской связи — начальнику налоговой полиции России, генерал-полковнику.

— Немедленно уберите своих людей из офиса Бейлиса!

— Не могу. — Голос генерал-полковника был ледяным, будто он проглотил айсберг.

— Почему?

— У меня на руках предписание Генеральной прокуратуры.

— Вы обещали Бейлиса не трогать.

— Я никому ничего не обещал, — спокойно ответил генерал-полковник и повесил трубку.

Кржижановский побледнел, крепко впился пальцами в край стола, будто хотел обломить его.

— Ну, хорошо, я тебя сделаю, ты у меня света белого не взвидишь. — Пальцы у Кржижановского побелели. — И долго еще не будешь видеть.

А в офисе Бейлиса во всех комнатах уже находились люди в пятнистой форме, на пятнистых, в тон форме, погонах поблескивали металлические звездочки. Командовал спецназовцами подполковник со смешливым круглым лицом.

Бейлис преувеличил опасность — документы еще никто не изымал, даже обычный обыск не начинали, пока подполковник лишь поднес к лицу Бейлиса бумагу, украшенную аккуратной круглой печатью, — постановление на обыск.

— Кто подписал? — с трудом шевеля побелевшими губами, спросил Бейлис.

Подполковник глянул в бумагу, неопределенно поднял одно плечо. Одна бровь у него, смолисто-черная, похожая на аккуратную плоскую гусеницу, вопросительно вздернулась, нарисовалась дугой, и он произнес:

— Не пойму, то ли Емельянов, то ли Ефимов, то ли Ерошкин — на «Е», в общем.

Бейлис стиснул зубы, покрутил головой из стороны в сторону — налет этот, предстоящий обыск, сама процедура изъятия бумаг, в которые он вложил и жизнь, и душу, были столь унизительны, что вышибали брызги из глаз, хотелось выхватить из стола пистолет и открыть стрельбу по этим людям. Бейлис едва сдерживал себя.

Начался обыск с кабинета самого Бейлиса. Подполковник попросил его открыть все ящики стола, а также два сейфа, имевшихся в помещении: один — вмонтированный в стену, другой — стоявший в углу, старый, с полустершейся, отлитой из меди готической надписью. Бейлис не стал ни выдвигать ящики, ни открывать сейфы. Выбравшись из кресла, процедил сквозь плотно сжатые губы:

— Ройтесь! — Сунул руку в карман, достал оттуда ключи от сейфов, швырнул на стол: — Ройтесь!

Подполковник усмехнулся весело:

— Что ж, мы люди не гордые, будем рыться. Мы — слуги государевы. — Он ловко подхватил ключи, с ходу, одним движением открыл ящик стола, увидел пистолет и поцецекал языком: — А где документы на оружие?

— У начальника службы безопасности.

— Потрудитесь пригласить его сюда.

Это оказалось несложно, начальник службы безопасности продолжал лежать там, куда его положили, — в углу приемной, в куче мусора. В кабинете шефа он появился весь помятый, с красным, съехавшим набок лицом; видимо, попытался оказать сопротивление и получил что хотел: кто-то из несдержавшихся спецназовцев продемонстрировал на нем свое мастерство, как на тренировочной груше.

— Приготовьте документы на все стволы, которые имеются у вас в конторе, — попросил его подполковник.

Начальник службы безопасности извлек из кармана пятак, приложил его к подбитому глазу, немного подумал и сказал:

— Есть!

В офисе Бейлиса был найден целый оружейный склад — девять пистолетов разных марок, газовых, пулевых, на эти девять стволов было только семь разрешений, причем два из них — просроченные. Подполковник оживленно потер руки: жука этого навозного по фамилии Бейлис можно было брать за задницу.

Бейлис мрачно наблюдал за происходящим, лицо его будто закаменело. Бейлис ни на что не реагировал, на щеках — ни одной живой краски, они были восковыми и неподвижными, словно у мертвеца. Лишь когда люди подполковника добрались до тайника — один из ящиков письменного стола имел двойное дно, — щеки у Бейлиса задрожали и покрылись противным вонючим потом.

Подполковник вытряхнул содержимое ящика на стол, повертел пустую коробку в руках и поцецекал языком:

— Однако!

Ящик был слишком тяжел, будто его набили металлом. Подполковник взял из роскошной костяной кюветки, украшавшей письменный стол Бейлиса, нож для вспарывания конвертов, поддел черный пластик на дне ящика. Бейлис, увидев это, отвернул голову в сторону и процедил сквозь зубы:

— Исследователь!

Подполковника это высказывание не смутило, он лишь весело ухмыльнулся и извлек из-под пластины две довольно объемные папки. Раскрыл одну из них и не удержался от удивленного восклицания:

— Ого!

Человек опытный, он с первого взгляда понял, что за бумаги попали к нему в руки.

Бейлис подтянул к себе один из телефонных аппаратов, стоявших на столе, раскрыл маленькую записную книжицу в изящной кожаной обложке. Там был записан телефон одного олигарха, который ходил в Кремль как в дом родной — все двери этого величественного здания готовно распахивались при его приближении, в том числе и главная дверь. Самая главная…

Найдя нужный номер, Бейлис придавил страницу пальцем и, стараясь не выдать своего волнения, как можно спокойнее обратился к полковнику:

— Позвонить я, естественно, могу? — Слишком сильно все было натянуто у Бейлиса внутри, до звона в ушах, поэтому и голос получился дрожащим.

— Конечно.

— Из любого кабинета?

— Из какого вашей душе угодно, Сергей Иосифович, — благодушно отозвался подполковник. Он был рад находке, которую извлек из тайника. Это было, что называется, профессиональным везением.

Бейлис отставил телефон в сторону — решил при подполковнике не звонить, прошел в соседнюю комнату, где два лейтенанта со скучающим видом изучали бухгалтерские отчеты, рывком сдернул с кучи бумаг на пол плоский телефонный аппарат, украшенный золотой надписью «самсунг», и, резко тыкая пальцем в кнопки, будто хотел проломить их, набрал номер мобильного телефона олигарха.

В ответ последовала противная фраза, произнесенная певучим грудным голосом: «Набранный вами номер находится вне зоны действия…» Бейлис тычками, болезненно отзывающимися у него в ушах, набрал второй номер олигарха. И также последовал отказ, только на английском языке. Бейлис набрал третий номер.

Олигарх отозвался по пятому телефону — он предохранялся от чужих ушей тем же способом, что и сам Бейлис, — захлебывающийся, с картавинкой голос был дружелюбен.

— У меня — совещание, — предупредил Бейлиса олигарх, — но если у тебя что-то важное — давай! Мои коллеги подождут.

— Важное, — сказал Бейлис.

— Давай!

— У меня в офисе — обыск. Олигарх не выдержал, присвистнул.

— В связи с чем, не знаешь? — спросил он.

— Думаю, в связи с убийством Влада.

— Они что, наивные, полагают, что Влада убил ты? Лично? Чем хоть убивал, признайся… Топором и зубилом?

— Ага, и топором, и зубилом, — невесело подтвердил Бейлис.

— Ладно, не журись. К сожалению, я не смогу отсюда дотянуться до Москвы, — сказал олигарх, и Бейлис только сейчас понял, что тот находится вне России. Я в Лондоне, но это дело мы так не оставим. Перепиши всех поименно, кто затеял этот обыск, — мы со всеми сквитаемся. Не только с этими шестерками, с подполковниками и полковниками, — с самим начальником налоговой полиции, не только с промокашкой из прокуратуры, который присутствует при обыске, — с самим генеральным прокурором. Всех перетрахаем!

— Всех перетрахаем! — еще раз грозно прошипел олигарх в телефонную трубку — у него было простужено горло. — А ты… ты — держись!

Обыск у Бейлиса продолжался до глубокой ночи.

Вельскому поступила на стол распечатка этого разговора — Бейлис его вел по обычному телефонному проводу. Вельский прочитал текст, усмехнувшись, подчеркнул слово «перетрахаем». Далеко целится олигарх — генерального прокурора решил употребить…

Потом, несколько месяцев спустя, когда был ни за что отправлен в отставку начальник налоговой полиции — деловой честный генерал, а следом черная туча сгустилась и над головой самого Вельского, он вспомнил об этой угрозе и ему сделалось горько, даже дышать трудно стало. Выходит, президент прислушивается к голосу воров, жуликов, кухонных и банных собутыльников и готов в любую минуту продать тех, кто оберегает закон, страну, людей…

Но это будет позже.

67

На одном из торжеств Вельский познакомился с женой и дочерьми президента — они сами, нежно воркуя о чем-то своем, подошли к нему. Держались с некой робостью — видать, должность генерального прокурора казалась им слишком грозной, вызывала невольный холодок. Вельский, который находился на приеме вместе с женой, постарался, чтобы в голосе его не прозвучало ни одной казенной нотки — профессия ведь тоже вырабатывает и голос, и походку, и даже манеру мыслить, это Вельский не раз отмечал в своем дневнике. Он вообще старался чаще смотреть на себя со стороны, относился к себе довольно критически, отмечал все свои промахи и пытался поправить то, что можно было поправить…

Увидев «принцесс» и «королеву», Вельский подивился некоему несоответствию того, что он увидел, с экранным изображением — на экране телевизора «королева» и «принцессы» выглядели изящными, даже какими-то утонченными. А тут скульптор над натурой особо не работал — то ли времени не было, то ли желания — все трое были сработаны топором, похожи на этакие плотные бревнышки, наряженные в дорогие костюмы. И что еще отметил Вельский — у всех троих были одинаково неглупые, очень живые глаза.

«Поговорили о Свердловске, о местах, которые всем нам были хорошо известны, — записал Вельский в своем дневнике. — «Вы ведь нашенский, родились на Урале?» — спросила у меня старшая из президентского семейства, королева-мать, если перевести на штатное расписание английского двора. Пришлось признаться, что я не свердловский — в Свердловске, по-нынешнему Екатеринбурге, я только учился. Хотя Урал полюбил не меньше, чем свое Забайкалье.

Старшая из королевского двора, «президентша», неожиданно глянула на меня иронически, вполуприщур и стала что-то говорить о любви к родной земле. Слова были какие-то неискренние, затертые, вычитанные из газет — такое я слышал много раз. И мигом она стала мне неинтересной. Существует жесткий закон информации. Как только человек начинает повторяться, произносить прописные истины, он делается неинтересным. Так и «королева-мать». Недолго же она выдержала!

Наиболее умной мне показалась младшая дочь, Татьяна, но и наиболее, если хотите, коварной, от женщин такой категории можно ожидать все…»

Вельский был недалек от истины. Но тогда, в ту пору, трудно было что-то предугадать.

Президентское семейство пригласило Вельского сыграть в кегельбан, «королева-мать» даже потянула его за рукав, но Вельский отказался — в стороне, безучастная ко всему и словно всеми брошенная, стояла его жена, она мало кого тут знала, и Вельский, поглядывая на Лену, чувствовал себя виноватым.

— Нет, нет! — отверг он настойчивое приглашение. — В кегельбан я не играю. Не игрок, простите…

— Что, ни разу в жизни не пробовали? — удивилась «королева-мать».

Вельский, подумав про себя: «А игра-то эта — совсем не королевская», ответил, стараясь, сохранить на лице приветливую улыбку:

— Ни разу в жизни!

68

Вельский отметил у себя в дневнике, что кроме незарегистрированного оружия в офисе Бейлиса были найдены аналитические справки, составленные на видных политических деятелей, в том числе и на премьер-министра правительства. Изъятые из портфеля самого Бейлиса, документы эти были составлены очень грамотно, такие документы по зубам лишь спецслужбам, никакая частная компания составить их не может и не могла, только могучая федеральная организация. Поэтому невольно возник вопрос: как эти бумаги попали к Бейлису?

Самое же неожиданное было другое — папки, обнаруженные в столе у Бейлиса, в тайнике, оказались не чем иным, как следственным делом, находившимся на столе у Трибоя. Там был и протокол допроса Кошака. Заместитель генерального прокурора Михаил Катышев, узнав об этом, невольно сжал зубы и несколько минут сидел молча с неподвижно застывшим, словно бы отлитым из железа, лицом. Выходит, в группе Трибоя завелись «кроты», которые все выносят наружу, и все, что делается в следственной группе, известно одному из «фигурантов» — господину Бейлису, известно все до мелочей.

Надо было искать «кротов». Катышев положил перед собой лист бумаги, ручкой вывел столбик цифр «1», «2», «3», «4» и так далее, до «20», грустно усмехнулся: печальное это дело — выявлять в собственных рядах предателей.

В оперативно-следственной группе числилось двадцать человек, и деятельность каждого из двадцати следовало проанализировать, каждого обсосать со всех сторон… словно косточку из супа. Катышев в эту минуту не завидовал сам себе.

Хотя нет худа без добра. Одно было хорошо: пристальное внимание Бейлиса к тому, как идет следствие (факт, что у него найдены бумаги, за которые Бейлис выложил не одну сотню тысяч долларов, а может быть, и несколько миллионов), говорит о том, что человек этот виноват.

Остается только это доказать. Конечно, Бейлис не сам брал в руки пистолет. Но, судя по всему, он вложил этот пистолет в другие руки, тем и виноват.

Следом за цифрами Катышев вывел столбиком фамилии. Двадцать человек, входящих в состав следственной группы. Кто же из них предатель, кто «крот», роющий землю для других, — естественно, не бесплатно, ради куска мягкого белого хлеба с икрой, презревший своих товарищей, кто?

Поразмышляв немного над списком, Катышев написал докладную записку Генеральному прокурору России.

Точно такое же сообщение генеральному прокурору поступило и от начальника налоговой полиции — тот тоже понял, что случилось, и был очень обеспокоен происходящим. Бывший чекист, он вообще не любил «кротов». Была бы его воля — каждому бы всадил по пуле в черепушку.

69

Вельскому было интересно: возьмет ли кто из кремлевской верхушки кого-нибудь из подозреваемых под свою прямую защиту или нет.

До него, при «вечном ИО», «кремлевские горцы» в расследование вмешивались — Вельский это знал, а сейчас притихли.

Иногда в разговоре Вельского аккуратно прощупывали, задавали вопросы, ходили вокруг да около, но все на этом и останавливалось, дальше не заходило. Видимо, те, кто сидел под мышкой у президента, хорошо понимали, что любое вмешательство может стоить головы, поэтому на Вельского поглядывали настороженно, холодно, будто на чужого, не имеющего допуска в их высокие ряды. Никто, ни один человек не просил его открыто не трогать Бейлиса, Лисовского, не искать подходов к Хозяину, к солнцевским и Измайловским. Хотя немые взгляды были более чем красноречивы, а с губ готов был сорваться вопрос, который буквально висел в воздухе, но который никто не произносил вслух.

Вельский все это видел и невольно про себя усмехался. Но усмешку эту, способную вызвать гнев высокого чиновника, заметить было невозможно — Вельский научился, во-первых, хорошо владеть собой, а во-вторых, прятать свои мысли за вполне мирной маской усталости и одновременно доброжелательности. Это у него хорошо получалось.

Кабинет, который Вельскому пришлось занять по наследству от «вечного ИО», не нравился ему. Когда-то, при прежних прокурорах, это был кабинет как кабинет — довольно угрюмый, просторный, обшитый темными дубовыми панелями, хорошо обжитый. Кабинет имел «зады» — заднюю комнату для отдыха, туалет, ванную и даже кухоньку, где можно было приготовить кофе, чай и при желании зажарить яичницу с колбасой, что прежние хозяева, надо полагать, и делали. Вельскому, когда он впервые попал сюда — это было еще при старом генеральном прокуроре могучего государства, благодаря стараниям демократов ныне уже не существующего, — даже почудилось, что он ощущает запах яичницы. Зажаренной на сливочном масле, которое ныне уже не выпускают, и секрет его изготовления вообще утерян вместе с секретом производства колбасы, настоящей, мясной, без пищевых европейских добавок, без муки, без крахмала и картона. Запах был таким сочным, вкусным, сильным, что немедленно потянуло в какой-нибудь ресторан, чтобы перекусить…

Хозяева у этого кабинета были знатные. Во-первых, бывшие генеральные прокуроры, среди которых немало исторических личностей — пусть даже и со знаком «минус», но это были личности, — тот же Вышинский, например. Или Руденко, выступавший на Нюрнбергском процессе в качестве главного обвинителя от СССР… Но это еще не все. Кроме «во-первых» было еще «во-вторых». Когда-то в этом кабинете сидел сам Сталин. Здание было передано Наркомату по делам национальностей, а Сталин был наркомом в этой конторе, по-нынешнему — министром.

В этом же здании, в мраморном зале, отмечали пятидесятилетие Ленина — его обманом затянули на бюро Московского горкома партии и, когда начались славицы в его честь, он прислал в президиум сердитую записку: «Немедленно прекратите это безобразие!»

Но вот пришел новый хозяин — «вечный ИО» и затеял переделку исторического кабинета. Дорогие дубовые панели вывезли к кому-то на дачу, и они канули бесследно. Только «вечный ИО», переставший быть «вечным ИО» и превратившийся в обычного мужчину, готовый ездить на джипе в ларек за пивом, может сказать, где они ныне находятся. Перегородки сломали — новому хозяину-неудачнику захотелось простора, шири, светского шика, стены покрасили в розовый цвет, и стал кабинет походить на дамский будуар.

И как только мог генеральный прокурор принимать посетителей в розовом кабинете — неведомо, но тем не менее принимал. Вельский, увидев этот розовый кабинет, поморщился: надо бы все вернуть на «круги своя», но где, на какой даче сейчас можно отыскать дубовые панели сталинской поры? Куда их запрятал «вечный ИО»? Если запрятал не он, то запрятал рукастый завхоз Генеральной прокуратуры… Тьфу!

Единственное толковое, что осталось от прежнего хозяина кабинета, — большая рельефная карта, занимавшая половину стены: старая карта государства, так бездарно разваленного. И на этой карте было видно, что за могучая держава существовала еще совсем недавно. Ныне же мы откатились к Руси допетровского периода. Хорошо, что еще Питер не подарили Финляндии, а Курилы с Новороссийском не проиграли в карты японцам с турками. Еще раз тьфу! «Вечный ИО» карту не жаловал, хотел ее убрать, но не успел. Вельского же, наоборот, карта очень устраивала — с ней дышалось свободнее.

Вельский приказал повесить на стены грамоту Петра Первого — с печатью и росписью государя — об учреждении «Ока государева» — российской прокуратуры, а также три старинные, тиснутые еще в восемнадцатом веке литографии с изображением Москвы, Екатеринбурга и Верхнеудинска — трех городов, с которыми был связан Вельский. Для незнающих — Верхнеудинск — это нынешний Улан-Удэ, столица Бурятии. В этом городе Вельский сорок с лишним лет назад родился, и снится этот город ему до сих пор — в таинственной дымке, с угловатыми зданиями, милый сердцу. Карта, литографии и Петровская грамота малость пригасили легкомысленную дамскую розовину кабинета.

После того как Вельскому начали угрожать, чтобы не забирался слишком далеко в расследовании дела об убийстве корреспондента «Московского комсомольца» Димы Холодова, из кремлевской охраны прибыли несколько ловких парней в штатском — веселые, подвижные, рукастые, которые очень быстро сменили стекла в кабинете Вельского: вытащили из оконных проемов старые рамы с обычными стеклами и врезали стекла бронированные, от которых пули отскакивают, как горох от стенки.

Через два дня позвонил начальник управления охраны, с которым у Вельского сложились добрые отношения, сказал:

— Георгий Ильич, вам надо пересесть на новый автомобиль — из нашего гаража…

Вельский засмеялся:

— Старый автомобиль тоже из вашего гаража.

— Новый автомобиль — бронированный, — внушительно произнес начальник управления.

«Карта, находящаяся у меня в кабинете, — немой укор всем нам, в том числе и прокурорским работникам, — отметил в своем дневнике Вельский. — Не смогли мы противостоять незаконному акту, не уберегли свою страну от развала. В результате три ошалевших от собственной смелости и огромного количества выпитого мужичка подписали бумагу, которую Горбачев мог просто вышвырнуть в корзину либо повесить на гвоздик в одном месте. Но слабый, потерявший веру в свои силы, он этого не сделал — не посмел, пьяная воля троих властолюбцев восторжествовала, и всем стало худо… Выиграли от этого лишь единицы. Генеральная прокуратура могла опротестовать эту бумагу как незаконную, но не опротестовала. Верховный суд мог подать свой голос, но не подал… Почему все мы оказались такими беспомощными, безголосыми, тихими, как куры, что со всеми нами произошло? Где народ?

Карта изображает огромный Советский Союз, Россия на этом гигантском фоне кажется очень маленькой, зажатой, скорбной… Или мне это только кажется?»

На столе у Вельского лежала докладная записка руководителя следственной группы Трибоя о «кротах», сплавляющих налево служебные секреты. Вельский прочитал бумагу еще раз — четвертый или даже пятый, он делал это машинально и все не мог поверить в то, что происходит, — сморщился, будто у него заболели зубы. Поднял трубку первой АТС, главной правительственной телефонной линии, набрал номер директора Федеральной службы безопасности… Того в кабинете не оказалось — находился в Подмосковье.

Отрывать директора от дел Вельский не стал — вернется через пару часов на службу, тогда они и переговорят.

Бронированные стекла отливали легким зеленоватым оттенком, он, едва приметный, падал на розовые стены и несколько гасил легкомысленный колер — «цвет бедра испуганной нимфы», добавлял в него серой краски, отчего розовизна не так бросалась в глаза… В общем, нет худа без добра, хотя добра — всего крохотная щепоть, малая толика, а худа — большой котел…

70

«Кротов» оказалось трое, их выявила ФСБ. Все трое потихоньку таскали бумаги из кабинетов, занятых следственной группой, снимали с них ксероксы, дрожащими руками прятали копии за пазуху и, оглядываясь по-бандитски, бежали за очередной порцией «капусты» — пачками стодолларовых бумажек. Все трое были сотрудниками Министерства внутренних дел.

Их следовало бы посадить, но было сложно реализовать процессуальным путем оперативную информацию.

Решили уволить, снять с них погоны, поставить в личном деле штамп о профнепригодности и отправить на все четыре стороны, что министр внутренних дел и поспешил сделать.

На расширенной коллегии он объявил, мрачно похрустывая костяшками пальцев:

— Чтобы этих троих перевертышей никогда больше в милиции не было! Ни при каких обстоятельствах, ни в какой должности… Понятно? Если кто-то нарушит этот запрет — сам будет уволен. — Министр отставил от себя бумагу, держа ее брезгливо, за правый верхний краешек. — Вот эти люди. Подполковник Бугрицкий. — Министр чертыхнулся, поддел пальцем очки, сползшие на кончик носа, поправился: — Бывший подполковник… майор Бакиров и майор Потебенько… тоже бывшие. Если они вздумают поступить на службу в какой-нибудь ВОХР, то им придется начинать все сызнова.

71

Следом за Бейлисом был произведен обыск у руководителя одной из дочерних фирм, где у Бейлиса было восемьдесят процентов капитала, — у Владимира Жакова по прозвищу Жвачка. Последний был известен завсегдатаям многих российских ресторанов, он был прекрасным тапером, на разбитых полурастроенных пианино играл как Бог, вообще мог извлечь мелодию даже из разбитой бутылки, из деревяшки, на которую натянута одна-единственная струна, из двух полосок бумаги, приклеенных к губам… Но этот талант не мешал ему заниматься другим — Жвачка был близок к одной московской ОПГ — организованной преступной группировке. Оперативники, наблюдавшие за этой группировкой, несколько раз были свидетелями встречи Жвачки с лидером ОПГ, а потом записали секретные переговоры, касавшиеся убийства Влада.

Поскольку Бейлис был причастен к убийству, этот факт уже не подлежал сомнению и в следственной группе на этот счет имелись все доказательства, то важно было очертить круг виновных — кто еще мог быть замешан в этом деле? Конечно, люди, близкие к Бейлису.

Обыск в квартире Жвачки производили так же, как и в офисе Бейлиса, сотрудники налоговой полиции.

Был первый час ночи, когда они позвонили Жвачке в дверь квартиры.

В глубине огромной гулкой квартиры кто-то трубно заухал, закашлял, затопал ногами по полу и успокоился. Подполковник, руководивший группой, тот самый, который проводил обыск у Бейлиса, снова придавил пальцем черную кнопку звонка.

За дверью опять раздался трубный кашель, затем вновь все стихло.

Подполковник в третий раз надавил на кнопку звонка. Наконец полусонный, полупьяный, а может, и сильно пьяный либо полу-еще-какой-то голос поинтересовался:

— Кто там?

— Открывайте! Налоговая полиция! — потребовал подполковник.

— Гхы! — гулко кашлянул за дверью Жвачка. — А ну-ка налоговая полиция, покажи в глазок революционный мандат, дающий право на поздние визиты!

Подполковник поднес к глазку служебное удостоверение.

— Чуть дальше от окуляра, — потребовал Жвачка, — я сейчас аппаратуру на резкость наведу!

Весело крутнув головой, подполковник чуть отставил удостоверение в сторону.

— Налоговая полиция, говорите?

— Налоговая полиция, — подтвердил подполковник.

Жвачка продолжал за дверью хрюкать, куражиться — он был настолько пьян, что ничего, похоже, не соображал, куражился лишь по обычной потребности пьяного человека шуметь, болтать, куролесить, что-то обещать, с кем-то чокаться и тут же выплескивать из хмельной головы происходящее.

Подполковник, поняв это, прекратил улыбаться, пообещал Жвачке — грубо, напористо переходя на «ты»:

— Если сейчас не откроешь дверь, мы ее выломаем.

Жвачка перестал хрюкать — угроза подействовала, затоптался под дверью нерешительно, пьяно — было слышно, как он продавливает тяжелыми ногами пол. Чтобы Жвачка убедился в серьезности намерений пришедших и вообще чтобы окончательно додавить его, подполковник попросил «молотобойца» — здоровенного двухметрового сержанта в черной маске, с двадцатикилометровой кувалдой в руках — подойти к двери.

— Имейте в виду, я вооружен, — предупредил Жвачка, — у меня есть пистолет.

— Справимся, — с усмешкой пообещал подполковник и приказал «молотобойцу»: — Ну-ка, Сидоркин, громыхни один раз для острастки.

— Да у него все цепочки на двери разом отклепаются, товарищ подполковник. И половина замков вылетит из пазов.

— Ничего, бей. Я отвечаю!

«Молотобоец» ударил. Жвачка завопил благим матом, железный звон пошел по всему дому — в следующую секунду распахнул дверь.

— Ну вы и даете!

— Даем, — спокойно проговорил подполковник, — стране угля, хоть мелкого, но до… — Он выругался матом.

— А кто мне оплатит порушенное имущество?

— Господин Бейлис. Из денег, отпускаемых им на благотворительность.

Одну руку Жвачка держал за спиной. Подполковник подумал: «Уж не пистолет ли?» Лицо у него потемнело: он понял, что если этот дурак выдернет руку с пистолетом, то подполковник уже ничего не успеет сделать, его ребята пристрелят Жвачку. Он успел лишь пробормотать глухо, угрюмо: «Не стрелять!» — как Жвачка выдернул руку из-за спины.

В руке у него действительно был зажат пистолет. Марка незнакомая, что-то среднее между «ТТ» и наганом.

— Псыть! — сказал Жвачка и нажал на курок.

Из дула пистолета тоненькой сильной струйкой выплеснулась вода.

Пистолет был водяной.

За спиной подполковника щелкнуло сразу несколько взводимых курков.

— Тихо! — проговорил подполковник и предупреждающе поднял руку. Потом неторопливым, но ловким движением вытащил пистолет из пальцев Жвачки. — А ты, парень, в голове мозгов совсем не имеешь, — сказал подполковник, — ведь тебя могли застрелить. У нас же в инструкции это записано. — Подполковник швырнул водяной пистолет на пол, повернулся к сотрудникам, стоявшим на лестничной площадке, впереди стоял «молотобоец» со своим грозным оружием: — Входите, ребята, приступайте к работе.

— Значит, будете меня потрошить? — обескураженно пробормотал Жвачка. Он одновременно и понимал, и не понимал, что происходит, реакция его была запоздалой, пьяное лицо обвисло, сделалось угрюмым и в то же время бессмысленным. Он потянулся к водяному пистолету, лежавшему на полу, но подполковник ловким ударом ноги отбил его. Предупредил:

— Хватит баловаться!

Жвачка сник.

72

Хозяин сидел в своем огромном кабинете за гигантским столом. Ноги на американский манер положил на стол, но поскольку он был русским по происхождению, а не американцем и помнил свое прошлое: небольшую квартиру в хрущевском доме, где провел свою молодость, помнил окрики матери: «Не сори на пол, охломон!» — а когда у него из кармана случайно вываливалась бумажка и падала под ноги, она вообще могла отвесить подзатыльник; еще хуже было, если он оставлял в квартире грязь, — то сейчас под ботинки себе Хозяин заботливо подложил пару листов хорошей белой бумаги — стол будет чист.

Перед ним стояла стеклянная литровая банка, закупоренная обычной полиэтиленовой крышкой, какие найдешь в любом доме, на любой кухне. В крышке было пробито несколько аккуратных круглых дырок, чтобы проходил воздух.

В банке летала, билась крыльями о края и не понимала, почему не может вылететь, большая бабочка с фиолетовыми и желтыми «глазами» на изящно вырезанных, хорошо прорисованных лепестках крыльев. Хозяин смотрел на бабочку и задумчиво теребил пальцами нижнюю губу.

Когда в кабинет вошел Феня, Хозяин ткнул в бабочку пальцем, детское любопытство, написанное на его лице, сменилось чем-то легким, завистливым:

— А красива все-таки, зараза… А, Феня? Феня вгляделся в банку, расплылся в улыбке:

— Вы белый человек, Хозяин, — сказал он.

— Почему белый, а не, скажем, розовый? У человека же розовая кожа.

— Ну… Так принято говорить. Белый, черный, желтый…

— Как флаг ООН. — Хозяин хмыкнул и переставил банку на новое место, чтобы замершая бабочка ожила. — По цвету кожи.

— Флаг ООН — голубой.

— Не люблю голубой цвет. В ООН сидят дураки, коли не знают, что это такое. Я бы давным-давно поменял флаг ООН на бело-черно-желтый.

Бабочка запоздало взмахнула крыльями и вновь попыталась взлететь, ударилась о прозрачную сферу, хлопнулась вниз на дно, спохватилась — сделала это как-то по-женски торопливо — и вновь взлетела.

— Давно уже замечено, что белые люди любят смотреть на горящие дрова и бегущую воду. Могут любоваться на это часами. А теперь я увидел, что у белого человека есть третье любимое занятие…

— Дурак ты, Феня! — благодушно заметил Хозяин. В речь Фени он не вслушивался, поэтому среагировал не на слова, среагировал на льстивую интонацию в фенином голосе.

— Так точно! — поспешно отозвался Феня.

— А с другой стороны, может, и не дурак, — задумчиво произнес Хозяин.

— И это есть, — сказал Феня. — Зачем вызывали, Хозяин?

— Из людишек наших, из тех, кто хлопнул Влада, на воле кто-нибудь есть?

— Нету. Все сидят. Все упрятаны, упакованы, все находятся в безопасности.

— Никто слабину не даст? Или, чтобы беспокойства не было… может быть, их лучше… того? — Хозяин провел себя пальцем по горлу. — А? — Хозяин не выдержал, поднялся в кресле и возмущенно произнес: — Надо же, летать не хочет, падла! Ожирела совсем! — Поднял глаза, посмотрел в упор на Феню. — Что скажешь?

— По поводу этого воздушного создания? — Феня повел подбородком в сторону банки с замершей бабочкой. — Или по поводу братанов?

— По поводу любимых хануриков наших. — Хозяин усмехнулся: — Братанов!

— Жалко, если их… — Феня повторил жест Хозяина, провел себя пальцем по горлу. — Не надо бы!

— А слабину не дадут?

— Не должны.

— Слово даешь? Гарантируешь? — Взгляд Хозяина сделался холодным, колючим.

— Гарантирую, — помедлив, ответил Феня. — Даю слово. Ребята не подведут.

— Ладно, пусть пока живут. — Хозяин вновь встряхнул банку с бабочкой, та, похоже, уже собиралась засыпать. Взмахнула крыльями запоздало и вновь увяла. — Вот так и мы! — сказал Хозяин. Вздохнул. — По Москве идут обыски. Здорово тряхнули Бейлиса, кое-что нашли. Тряхнули Жвачку, ничего не нашли. Тряхнули Лисовского. — Хозяин медленно поводил челюстью из стороны в сторону, снова вздохнул. — В Генпрокуратуре расследованием занимается какой-то Трибой… Еврей, что ли?

— Фамилия не еврейская.

— Они все не еврейцы, а красноармейцы… Так про себя говорят. Но когда дело доходит до проверки, то оказывается, что они не красноармейцы, а все-таки — еврейцы. Цепкий уж больно этот Трибой.

— Может быть, его малость припугнуть? Звонком по телефону.

— Не мешало бы. — Хозяин вновь встряхнул банку с застывшей в ней бабочкой. Бабочка взмахнула крыльями и осталась сидеть на дне банки. — А если ее сахаром покормить? — вопросительно произнес Хозяин, ни к кому не обращаясь, — Феня, с которым он только что беседовал, уже перестал для него существовать.

Феня это понял и поспешил исчезнуть: надо было заниматься делом — припугнуть «важняка из Генеральной прокуратуры по фамилии Трибой.

73

«Вновь пришлось пообщаться с семьей президента, — в неформальной, как принято сейчас говорить, обстановке, — записал в своем дневнике Вельский. — На пятидесятилетии Джулии — жены Сергея Миронова, главного врача президента, по-старому — начальника Четвертого управления Минздрава. Должность эта приметная, врачи, занимавшие ее, как правило, были высококлассными специалистами, хотя, если копнуть чуть пониже, на уровень, скажем, больничного этажа, то там насчет врачей говорят: «Кому как повезет!» Повезет — попадешь к хорошему врачу, выживешь, не повезет… Впрочем, не буду брюзжать, пусть это делают другие. Юбилей отмечали в загородном ресторане, среди дивной природы. Впрочем, местам этим далеко до тех, что имеются на Урале. А то, что есть на Урале, может быть только на Урале и больше нигде. И простому человеку может только сниться…

Президент много пил, мало ел, был по обыкновению шумен, а потом, при очередной смене блюд куда-то исчез, словно его вынесли из зала вместе с посудой.

Сразу стало тише. Несколько раз я ловил на себе настороженный взгляд жены президента, еще чаще — взгляды его младшей дочери. Было видно, что Татьяна хочет что-то спросить, но не решается. Явно, это связано с фигурантами по делу об убийстве Влада. Еда в ресторане, конечно, умопомрачительная — повара расстарались, наворотили тут такого… естественно ради президента.

В окружении его (я имею в виду окружение президента) появляются все новые и новые люди, большинство из них, как я понимаю, с сомнительной репутацией. Ведь если глаз наметан, человека нечестного отличить несложно, было бы только желание. Какие-то банкиры, которых едва ли не каждый день полощет печать, обвиняя в воровстве, а им хоть бы хны, они этих укусов даже не замечают, журналисты, готовые облизать задницу кому хочешь, лишь бы за это заплатили, некие ловкие молодые люди, сально посматривающие на дочерей президента, военные с генеральскими звездами на погонах и испитыми лицами — собутыльники…

Большинство из них отсеется, но часть обязательно останется и присосется к президентскому телу, и тогда нарисуется такой монстр, такой гигант, что всем правоохранительным органам вместе взятым с ним вряд ли удастся справиться. Называются такие мутанты Семьей.

Не хочется, чтобы в России родилась такая Семья, а президент наш стал «Крестным отцом». Над ним ведь и так многие смеются, а будут смеяться еще больше! Впрочем, не только смеяться, но и плакать. Для народа такой «Крестный отец» — большое горе».

74

Совещания со следственной группой, занимающейся расследованием убийства Влада, Вельский проводил регулярно. Можно было докладывать президенту, можно было уже провести несколько арестов, но для этого нужно получить «добро» президента — иначе никак, иначе окружение съест Вельского.

Начала сильно мешать младшая дочь президента. Ум у нее цепкий, натура мстительная, глаз ничего не пропускал… Вельский понимал, что однажды ему обязательно придется столкнуться с ней на узкой дорожке, и тогда она постарается уничтожить его.

Президент неожиданно пригласил Вельского в Кремль. Вельский приехал, а на президентском этаже — не протолкнуться от телевизионной аппаратуры, светло, как будто над Кремлем повисло солнце, растворилось в здешних помещениях.

Президент сидел в своем кабинете хмурый, сосредоточенный, с грозно выпяченной нижней губой, трезвый. Увидев Вельского, он крупной дугой выгнул одну бровь, указал на место за маленьким столиком. Спросил гордо:

— Ну доложите-ка нам, генеральный прокурор, какие дела вы расследуете? И вообще, как все обстоит… понимаешь…

Вельский был готов отвечать на этот вопрос в любом состоянии, даже во сне — слишком уже все глубоко въелось в кровь, в мышцы, в кости — и о деле об убийстве Димы Холодова, и о деле об убийстве Влада…

После вопроса президента операторы нацелили свои камеры на лицо генерального прокурора. Стало тихо. Тихо и жарко.

Вельский спокойно отодвинул от себя папку и, глядя прямо в глаза президенту, доложил, какие дела Генеральная прокуратура считает сейчас главными для себя и как по ним идет расследование.

Президент с хмурым видом кивал: так, так, так…

— Доложите об этом подробнее, — приказал он.

Но едва Вельский начал докладывать, как пресс-секретарь объявил о конце протокольной съемки — то, что должно происходить дальше, выходило за рамки протокола и считалось обычным делом Кремля.

Операторы задом, кланяясь, будто в буддистском храме, выволокли из кабинета тяжелую аппаратуру, пресс-секретарь притворил за ними дверь. Вельский раскрыл папку, чтобы на основании справок, документально подтвержденных фактов доложить президенту о расследовании, но тот предупреждающе поднял руку:

— Не надо, не сейчас… Потом.

Лицо у него обвисло, взгляд потерял твердость, он сделался совсем иным человеком — с очень маленькими желаниями и такими же маленькими возможностями. У Вельского вновь в мозгу всплыло нехорошее слово «семья». Есть слово «семья» хорошее, а есть слово «семья» нехорошее.

Как понял Вельский, президента совсем не интересовало, как идет расследование громких уголовных дел, о которых он только что спрашивал. Съемка была сделана лишь для того, чтобы вечером люди на своих телеэкранах увидели, что президент интересуется, как у нас в стране борются с преступностью. И вообще, президент жив, здоров, очень энергичен и не делает неадекватных, как принято сейчас говорить, заявлений… Очень аккуратное и непонятное это слово «неадекватный». Неадекватный чему? Заявлениям Коля или Маргарет Тэтчер? Или бормотанью пьяного сантехника дяди Пети, живущего в старом ельцинском доме? ‘Или чему-то еще? Неадекватный, и все тут. Появилось много новых дурных словечек, замусоривших русский язык, и как их выгрести оттуда, никто не знает.

В общем, президент жив, здоров, энергичен, часто и подолгу работает с документами…

Знали бы несведущие люди, что это такое — работа с документами, охнули бы.

Надвигались президентские выборы, эта съемка для выборов была очень важна, а что касается расследований крупных преступлений — плевать.

Вечером все телевизионные каналы в своих новостях показали строгого, с непрощающим внимательным взглядом президента и оправдывающегося перед ним генерального прокурора.

Когда Вельский это увидел, ему сделалось горько. Куда ни глянь, куда ни плюнь — всюду в президентской команде большие мастера подковерных игр, интриг, закулисья. И главное все преданы президенту, хотя и дерутся друг с другом, — это их главное достоинство. Специалистов же, профессионалов среди них — ноль целых ноль десятых… Сотые доли. Да и те, видя, что происходит, покидают свои кабинеты.

Уехал Вельский из Кремля ни с чем.

75

«Я понимаю одно, — написал он поздним вечером у себя в дневнике, собственно, уже была ночь, тяжелая, угрюмая, холодная и одновременно душная, через пятнадцать минут часы должны были отбить полночь, — если я сделаю сейчас одно неверное движение, дам согласие на арест кого-нибудь из виновных (я имею ввиду высоких виновных сановных людей, не «шестерок») в убийстве Влада, в тот же день президент подпишет «указивку» о моем отстранении от должности. Несмотря даже на то, что шаг этот будет очень непопулярным в связи с приближающимися выборами.

Произошло то, чего я боялся больше всего: над президентом поднялась Семья. Она выросла, будто ядовитый куст над самовлюбленным пнем. Пень есть пень, даже если на нем растут опята и его можно считать грибной плантацией. Все это формально. Люди эти считают, что дотянулись до неба, стали бессмертными — не знают они, что те, кто приговорен к бессмертию, живут недолго и в толпе лиц, их сопровождающих, есть люди, которые все понимают. А это означает: за все содеянное рано или поздно придется отвечать.

Говорят, что некоторые дела, заведенные в Генеральной прокуратуре на сановников, были затребованы в Кремль и оттуда не вернулись. И никогда не вернутся. В это я не верю. Да это ничего не значит — остались копии тех дел, и ответ все равно держать придется. Даже если президент прикажет не трогать какого-нибудь Пупкина, Клюшкина или Объедалова. За свои преступления им все равно придется держать ответ. Но позже».

76

Прежняя бабочка с фиолетовыми и желтыми «глазами» на изящных крыльях сдохла. На следующий день Хозяину посадили новую бабочку — большую, с роскошными лимонными крыльями капустницу.

— Хочу такую бабочку, чтобы, как только посмотришь на нее, так чаю выпить захотелось, — капризно потребовал Хозяин.

И ему купили в зоомагазине лимонную капустницу.

— Хороша! — похвалил Хозяин. — Глаз отдыхает, когда смотришь на бабочек. — Он встряхнул банку. Капустница была шустрой, немедленно заработала крыльями, бесшумная в стеклянном нутре банки, похожая на сияюще красивую, будто возникшую из сказки тень. — Хороша! — повторил Хозяин, перевел взгляд на секретаря, стоявшего в дверях: — Ну-ка, барин, пригласи ко мне Феню!

При слове «барин» секретарь вежливо улыбнулся.

Через полминуты Феня сменил секретаря — стоял на том же месте, что и секретарь, в той же выжидательной позе. Хозяин любовался бабочкой, Феня любовался Хозяином, его крупной седеющей головой, посаженной на мощную шею, оттопыренными, будто у борца, мясистыми ушами, тяжелыми плечами: Хозяин был сработан надежно, прочно.

— Значит, так, Феня, — сказал Хозяин, не оборачиваясь, продолжая смотреть на бабочку, — надо бы прокурорам подкинуть очередную порцию дезы — пусть поработают, позабавляются…

— В следственной группе прокуратуры у нас не осталось ни одного своего человека, — предупредил Феня, — всех выскреб этот Трибой.

— Еврей!

— Да не еврей он, Хозяин.

— Все равно. Дезу легко можно вбросить через милицию, сбоку, разве ты не знаешь?

— Знаю.

— Вот и действуй!

Хозяин с любовью посмотрел на бабочку.

77

Времени для дневника оставалось все меньше и меньше: Вельский уезжал на работу в восемь утра, возвращался в десять вечера.

Тем не менее он иногда выкраивал минут десять— пятнадцать, чтобы заглянуть в дневник.

«История с раскрытием убийства Влада продолжает раскручиваться, — записал он. — И вот какая вещь — все время сбоку, будто в бейсболе, то с левой, то с правой стороны происходят вбросы мячей — помимо главного мяча, которым уже играют, — и с каждым таким новым вбросом приходится разбираться. Это занимает много времени.

Вбросы происходят в основном по линии наших коллег из милиции. Слишком многие греют на этом деле руки и получают «пособия» не только на манную кашу и сырокопченую колбасу — денег этих хватает даже на икру в бочонках и дорогие автомобили».

78

В Скопинском районе Рязанской области в учреждении ЯМ-401/5 объявился некий Рытый Р.С. Трижды судимый, в последний раз был приговорен судом к шести годам лишения свободы.

Однажды Рытый неожиданно пришел к начальнику колонии и сказал, что знает, кто убил Влада.

— Да ну! — начальник колонии, седоватый полковник, неверяще качнул головой, потом махнул рукой: иди-ка ты, братец, отсюда подальше. И без тебя голова кругом идет — неведомо, чем завтра людей кормить — в лагере кончались продукты.

— Вот те крест, гражданин начальник! — неожиданно перекрестился Рытый.

Начальник колонии все равно не поверил.

В это время в кабинет вошел один из замов начальника, человек молодой, современный, имеющий знакомых в Москве и, как и все провинциальные служаки, мечтавший выбраться из захолустья. Услышав, о чем талдычит Рытый, он сказал шефу:

— Позвольте, я с этим делом разберусь.

— Разбирайся, — разрешил начальник колонии.

На следующий день в Москву спецпочтой ушло информационное сообщение…

Для проверки информации в Рязанскую область выехали двое: следователь из группы Трибоя и старший оперуполномоченный двенадцатого отдела Управления уголовного розыска ГУВД Москвы Семеркин.

Давать показания Рытый отказался наотрез, даже рукой загородился от московских гостей, чтобы их не видеть.

— Почему? — удивились гости.

— Я боюсь за свою жизнь, — сказал Рытый.

— Тогда зачем же сообщили начальнику колонии, что знаете заказчиков и исполнителей убийства Влада?

— Я их действительно знаю. А что сообщил — минутная слабость. Не продумал текущего момента.

Приехавшие москвичи с досадой переглянулись: выходит, поездка их оказалась пустой. Надо все-таки попытаться взять Рытого — если не кнутом, то пряником.

— Значит, вы отказываетесь давать показания.

— Этого я тоже не говорил.

— Что нужно сделать, чтобы вы начали говорить?

— Перевести меня на поселение, там я смогу защитить себя. А здесь — нет.

Выходило, пока то да се, что допрос откладывается примерно на месяц. Пока будет испрошено «добро» на перевод Рытого, пока оно будет получено, ровно месяц и пройдет. Если не больше. Россия ведь — родина всего лучшего на земле, в том числе и белых слонов, и наша бюрократическая система — лучшая в мире.

Рытого определили на новое место на поселение. Ровно через месяц он был допрошен в качестве свидетеля.

Настороженно оглядевшись по сторонам, словно откуда-то ждал выстрела, Рытый накрыл рот ладонью, сжал губы, будто размышлял, правильно он поступает или нет, и начал говорить.

— В Москве, в «Матросской тишине» я познакомился с Кошаком…. Знаете такого? Кошак сказал мне, что задержали его в связи с изнасилованием, но это все туфта, лапша, повешенная на уши обывателю, на самом же деле он виновен в убийстве Влада. — Рытый снова настороженно оглянулся, лицо у него вытянулось, стало узким, как волчья морда. — Кошак, он… — произнес Рытый и вновь замолчал. То ли наигранная это была пауза, на зрителя, то ли естественная — не понять. Вообще-то люди, с большим стажем пребывания в «местах не столь отдаленных», как правило, бывают хорошими актерами.

— Что еще сказал Кошкодеров?

— Сказал, что убивали Влада трое. Один потом умер оттого, что хлебнул слишком много наркоты в Израиле, другой попался на брюликах и теперь сидит, где-то в ближнем забугорье — то ли на Украине, то ли в Грузии, а третий находится на воле. Кличка его — Дудка. Вот, — произнес Рытый и вновь замолчал.

— Что еще сказал Кошак?

— Рассказывал он, значит, что на телевидении была большая драка за рекламу, что дралось много людей… Березовский, Бейлис, Лисовский, Влад, и Влад поднимался над всеми, сильнее всех оказался. Тогда его и решили грохнуть.

— Кто решил?

— Кошак говорил, что Бейлис. После чего Бейлис захапал весь пирог себе. Вот. И еще Кошак сказал…

— Что сказал?

— Если бы он знал, что все так получится, ни за что не стал бы убивать Влада.

— Сейчас об этом жалеть поздно. Влада нет.

Получалось так, что Кошкодерова сдали окончательно — более того, его сознательно подставляли, вместе с ним сдавали и Бобренкова. И вот новая фигура — Дудка. Кто же он такой, этот Дудка? Что за свисток птичий для подзывания селезней и куропаток на охоте?

— Что еще рассказывал Кошак? Как он отзывался о Владе?

— О Владе отзывался плохо. Говорил, что он высокомерный, самоуверенный, вздорный. И вообще, он из тех людей, которые создают много проблем.

Дополнительные допросы Рытого состоялись восьмого и десятого сентября того же года.

В это время сотрудники ФСБ искали человека по кличке Дудка. Нашли его в одной из группировок: 1962 года рождения, коренной москвич, еще несколько дней назад был жив и здоров. В последний раз его видели в центре Москвы, на Пушкинской площади, в «Макдональдсе», больше его никто не видел. Дудка, словно почувствовав что-то, исчез бесследно. Фотоснимок его показали Рытому, тот Дудку не опознал — значит, тоже никогда не видел его в жизни.

— Какие фамилии рекламно-телевизионных деятелей упоминал в разговоре с вами Кошак? — спросили у Рытого.

— Упоминал этого самого… Ну… — Рытый нетерпеливо пощелкал пальцами. — Боря, Боря… Борей его зовут.

— Борис Абросимов?

— Он самый! Его упоминал.

79

Девятого сентября сотрудникам оперативного штаба Управления уголовного розыска Москвы было также дано задание отыскать Дудку.

Были допрошены ближайшие родственники Кошака, а также Абросимов. Все как один утверждали, что человека по имени Дудка не знают, фотографию его видят впервые.

Дудка так и не был найден.

80

В конце августа того же года в Генеральную прокуратуру поступило письмо от жителя Казани Серегина Кирилла Ивановича, 1957 года рождения, на учете у нарколога и психиатра не состоявшего, к уголовной ответственности не привлекавшегося, имевшего высшее образование. Серегин написал, что может дать показания в связи с убийством Влада.

Одиннадцатого сентября следователь встретился с Серегиным, который показал, что девятнадцатого сентября 1996 года он находился по служебным делам в Москве и оказался свидетелем того, как на перроне Казанского вокзала состоялась передача денег киллерам, убившим Влада. Заказчика он знает, это человек из окружения Влада, который часто появляется на экране телевизора.

Более того, у него, Серегина, имеются документы, где указаны фамилии, имена и отчества убийц Влада. В конце беседы Серегин заявил, что готов дать более подробные сведения только после того, когда ему будет выплачена треть обещанного вознаграждения за информацию об убийстве Влада.

Следователь молчал и внимательно смотрел на Серегина: ему важно было понять, игра это, блеф или что-то серьезное, имеющее под собой реальную основу. Серегин неожиданно заерзал.

— За убийством стоят очень большие и страшные люди — заявил он, — такие большие и страшные, что я не хотел бы встретиться с ними в одном подъезде.

— А почему вы раньше не сообщили то, что знаете, в Генеральную прокуратуру? — спросил следователь.

— Раньше я считал, что расследование идет правильным путем. А сейчас оно зашло в тупик.

— Откуда вы знаете, что оно зашло в тупик?

— Из прессы. Тридцать процентов аванса я прошу, чтобы быть уверенным: моя семья после моей возможной смерти не останется голодной. Как только я дам более подробные показания, я вынужден буду опасаться за свою жизнь. За убийством Влада стоят страшные люди.

Следователь это знал. Тем не менее сказал:

— Не такие уж они и страшные, как кажется поначалу.

Двадцать четвертого сентября и восьмого октября Серегин был допрошен вновь. На последнем допросе он заявил, что заказчиком убийства Влада является нынешний телеведущий «Поля Чудес» Леонид Якубович. Это Якубович вместе со своим напарником передавал деньги киллерам.

Получив деньги, киллеры сели в тот же поезд, что и Серегин — в один с ним вагон и даже в одно купе. Четвертой в купе была незнакомая женщина.

— Какой был номер вагона? — спросил следователь.

— Десятый.

— Киллеры ехали с вами до Казани?

— Нет, сошли в Арзамасе.

Следственная группа сделала запрос в билетную службу Московской железной дороги — ныне ведь билеты выдают только по предъявлению документов, поэтому имена попутчиков Серегина установить было несложно.

Оказалось, это далеко не так.

Двадцатого октября был получен ответ от заместителя начальника Казанского вокзала города Москвы: установить паспортные данные лиц, ехавших девятнадцатого февраля 1996 года в вагоне номер десять поезда «Москва — Казань» невозможно, так как информация о пассажирах хранится в системе «Экспресс-2» не более трех месяцев.

По описанию Серегина были составлены композиционные портреты двух мужчин и женщины, которые ехали вместе с ним в одном купе.

Собрав материалы трех допросов Серегина, Трибой заперся у себя в кабинете. Тщательно проанализировал их, выписав на бумаге все плюсы и минусы показаний, и отрицательно покачал головой: Серегин — очередная подставка. В углу бумаги Трибой написал печатными буквами: «Туфта».

81

Слишком большие деньги плавали вокруг Влада, слишком вольно он ими распоряжался.

Из-за них он и погиб.

Убитый Влад буквально купался в долларах. Хотя об убитых плохо не говорят, но что было, то было. Прокуратуре важно было установить истину. А уж чем будет пахнуть эта истина, от прокуратуры не зависит.

По мере того, как подходило к концу дело о расследовании убийства Влада, у Вельского все больше натягивались отношения с Кремлем. Многим, и прежде всего младшей дочери президента, не нравились выводы, к которым приходила следственная группа.

«Она заматерела, — отметил Вельский в своем дневнике, — от той давней, наивной девочки с широко раскрытыми глазами, которую я увидел впервые в 1995 году, не осталось ничего. Даже внешность, и та изменилась.

Наши предупреждения насчет Бейлиса, Лисовского и других не возымели на нее действия, скорее, наоборот — она начала демонстративно поддерживать их. Умный человек Чубайс сделал конечно же беспроигрышный ход — ввел Татьяну в выборный штаб и тем самым сразу поставил нашего царя в положение управляемого человека. Потом, после победы «всенародно избранного», в которой сомневаются буквально все (очень много неприкрытых махинаций было проведено на глазах у изумленной публики, после чего Рябов, бывший работник техникума, а ныне председатель Центральной избирательной комиссии — каков взлет! — получил почетную должность посла в одной из прежних социалистических стран), Татьяна вошла в верхушку российского правительства — стала советником президента. Советником по имиджу, по тому, чтобы причесочка президента была тщательно приглажена, а из носа слишком нагло не вылезали волосы. Государственного ума для того, чтобы из ноздрей президента не вылезали волосы, извините, не надо, но пост этот — государственный, и влияние этой бывшей скромной девушки, в прошлом рядовой компьютерщицы, оказалось больше, чем влияние председателя российского правительства.

Нигде в мире такого нет! А у нас есть! Россия — родина слонов, мать баобабов и мухи цеце. И лучших в мире правил дорожного движения. И раньше-то к президенту попасть было невозможно, а сейчас и вовсе нельзя — то он болен, то работает с документами, то мучительно, затяжно выходит из состояния «работы с документами», то тренирует «крепкое рукопожатие». Когда оказалось, что здоровье у президента ни к черту, он уже весь сгнил и рассыпается, то о том, что у нас есть президент, мы только стали слышать. Уже не до свиданий.

Поскольку Генеральный прокурор России неформально приравнен к вице-премьеру, то у меня есть все виды правительственной связи: первая и вторая АТС, а также особая президентская связь, так называемая ПМ. Связь ПМ имеют всего человек двадцать — двадцать пять в Москве, не больше, аппараты поставлены только в «самых-самых-самых» кабинетах…

Все звонки к президенту стали теперь проходить только через его младшую дочь, только она теперь решает, соединять президента с человеком, домогающимся его, или нет.

«Папа больной, я лучше вас знаю, в каком состоянии он находится и нужен ему этот телефонный разговор или нет» — вот ее коронная фраза для тех, кто отвечает за президентские контакты по телефону с высшими должностными лицами государства.

Как-то начальник охраны, заменивший снятого Коржакова, без позволения Татьяны соединил с президентом одного из вице-премьеров. Так этот поступок едва не стоил начальнику погон — чуть не выгнали мужика с работы. Ни за что ни про что, без выходного пособия и без всяких перспектив на будущее… Еле-еле удалось его отстоять. С тех пор начальник охраны зарекся вообще подходить к телефонным трубкам — пусть аппарат хоть разорвется от собственного звона, но он не снимет трубку.

Рядом с Татьяной постоянно находятся Юмашев и Чубайс. Причем отношения первого с президентской дочкой были явно неформальные, что и подтвердило их последующее бракосочетание.

Когда я вел с Татьяной разговор о Бейлисе, то при разговоре присутствовал Юмашев… У меня уже имелась информация о том, что Бейлис оказывал Татьяне ряд услуг. Не за красивые глаза, естественно, и не за возможность поговорить с глазу на глаз — за другое. И это «другое» приносит людям, приближенным к креслу человека, часто «работающего с документами», миллионные доходы.

В результате и Бейлис, и Лисовский вошли в выборный штаб президента, хотя и к одному, и к другому Генеральной прокуратуры имелось много вопросов…»

Лисовский же, как уже известно всем, сыграл ключевую роль в скандале, связанном со знаменитой коробкой из под ксерокса, набитой сотнями тысяч долларов.

82

Выяснилась неожиданная вещь: оказывается, один из сотрудников Генпрокуратуры по фамилии Зубов учился в одной школе, даже в одном классе, с лидером самой крупной преступной группировки Москвы по прозвищу Coco.

Получив «добро» от Вельского, Зубов поехал к нему домой.

В печати к этой поре начали все чаще появляться сведения, утверждающие, что Влада убрала Солнцевская группировка, затем назывались другие группировки, поэтому решено было поговорить с преступным лидером с глазу на глаз, понять, причастна ли его «братва» к этому делу или нет.

Встретил Coco своего бывшего однокашника радушно — обрадовано вскочил с места и кинулся обниматься.

— Ба-ба-ба, Коля Зубов! Сколько лет, сколько зим! — Крикнул кому-то в глубину квартиры: — Накрывайте немедленно стол! Все что есть в доме — на стол! Быстро!

— Да погоди ты, — остановил хозяина гость. — Мне надо с тобой поговорить один на один, без свидетелей и без бутылки, а ты хочешь, чтобы мы вели с тобой разговор под водку, в окружении многочисленных домочадцев.

— Никаких домочадцев не будет. Будем только мы с тобой. Вдвоем!

— Все равно, давай вначале переговорим, а потом выпьем по стопке, ладно?

Coco с сожалением глянул на Зубова, качнул головой протестующе, но, увидев, какими жесткими сделались глаза у гостя, нехотя согласился.

Хозяин провел гостя в отдельную комнату — небольшую, уютную, показал пальцем на глубокое кресло, сам сел в такое же напротив. Проговорил насмешливо.

— Ну, давай, прокурор, тряси меня.

— Ни в коем разе. Разговор наш носит совершенно личный и, если хочешь, дружеский характер. — Зубов уловил в глазах хозяина недоверие, понял, о чем тот думает: ну какая может быть дружба между Генеральной прокуратурой и человеком, которого подозревают во всех смертных грехах? — Да, дружеский характер, — подтвердил Зубов. — Никто никого брать за грудки не будет — ни я тебя, ни ты меня.

— Ладно, давай весь этот словесный политес отгребем в сторону. Спрашивай прямо, чего надо?

— А ты так же прямо ответишь?

— Так же прямо и отвечу.

— Скажи, кто-нибудь из твоих людей причастен к убийству Влада?

Coco медленно покачал головой, лицо его стало расстроенным.

— Ни один человек, — сказал он. — Ни один.

— А почему информационный пресс такой огромный?

— Кому-то это выгодно, вот и выбрасывают в печать жареные факты, все время возникает что-нибудь новенькое, но, увы, — неправдивое. Кому-то очень нужно утопить меня.

— А кому, ты знаешь? Coco развел руки в стороны.

— Если бы я знал.

Зубов был опытным психологом. Он видел: Coco не врет. Может быть, не все рассказывает, но не врет.

— Скажи, пожалуйста. — Зубов поудобнее уселся в кресле. — Все-таки у тебя обзор широкий…

— Ну, не больше твоего, — не удержался от реплики Coco.

— Может быть, но смотрим мы на одни и те же предметы с разных точек, под разными углами.

— Все правильно. — Coco засмеялся. — Кесарю кесарево, слесарю слесарево.

— Что ты знаешь об убийстве Влада?

— Не больше, чем ты. Только то, что опубликовано в печати.

— Неужели нет никаких других сведений? Со стороны, так сказать, а? О которых не знаем ни мы, ни печать? А? — Лицо Зубова приняло ироническое выражение.

Coco иронию уловил, прижал одну руку к груди.

— Можешь верить, можешь не верить, но никаких других сведений нет.

Зубов отрицательно качнул головой:

— Не верю.

— Я так и думал! — огорченно произнес Coco. — Ну как мне тебя убедить?

Он все знал о своем однокашнике Зубове. Как тот все знал о нем самом и о его группировке — и количество «штыков», и кто чем замаран, и что Coco подают на завтрак, и где, на какой улице в Вене, в каком доме и в какой конкретно квартире находится сейчас его жена, и какой подарок он сделал совсем недавно своей теще.

Работа есть работа, не будь ее, вряд ли Зубов захотел бы встретиться с Coco.

— А у тебя здесь уютно, — сказал он Coco.

— Обжитая квартира, как намоленная икона, — воздух всегда бывает хороший, дышится легко.

— По своим каналам ты можешь что-нибудь узнать об убийстве Влада?

— Могу. Но ты сам прекрасно понимаешь, что вы все равно знаете больше меня. Даже если я вывернусь наизнанку, вытряхну на асфальт все свои внутренности, вы все равно будете знать больше меня.

— Интересно сравнить сведения…

— Это будет игра в одни ворота. — Coco осуждающе покачал головой. — Я с тобой своими сведениями поделюсь, а ты со мною нет.

— Ну почему же…

— Потому что у тебя работа такая.

Coco был прав. Несмотря на всю доверительность беседы и душещипательные воспоминания о совместном школьном детстве, вышибающие из глаз мелкие благодарные слезы, Зубов все равно не расскажет Coco больше того, что опубликовано в газетах. Точно подметил Coco — работа у Зубова такая. А потом, несмотря на общее прошлое живут они с Coco в разных социальных измерениях. И во времени разном. Зубов молча кивнул Coco. Тот легко поднялся с кресла — полнеющая фигура и талия, сползшая вниз, не помешали сделать широкий жест рукой:

— Прошу, стол уже накрыт!

— Есть мне что-то не хочется, — сказал Зубов.

— Но хоть по стопочке-то выпьем? За встречу.

— По стопочке выпьем.

83

На улице стоял февраль — самый худой зимний месяц: с ветрами и слякотью, пробивным, до костей, просаживающим холодом и безрадостным тяжелым небом, низко нависающим над тусклыми московскими крышами.

Трибой любил Москву, ее дымку, людей, гудки автомобилей, ее прошлое — не в пример настоящему — очень славное, интеллигентное, без хамства и разбоев, любил эти неяркие, словно бы припорошенные снежком крыши; вызывающие ощущение печали и одновременно чистоты, старые дома эти помнили многое… Многих людей, многие события. Впрочем, есть в Москве места, которые особого восторга не вызывают, например Каланчевская площадь, она же — площадь трех вокзалов. Казалось бы, там должно веять простором, свежим ветром, забытым паровозным дымом — этим вкусным дымком ныне пахнут только вагоны-рестораны. Аи нет, Каланчевская площадь ныне полна духа немытых тел, плохой пищи и прежде всего жареного мяса неведомого происхождения. Непонятно, из чего делают все эти шашлыки — то ли из бросовой говядины, предназначенной к уничтожению, то ли из собачатины, то ли из кошатины.

Одному Богу, наверное, только ведомо, сколько собак съели москвичи под видом аппетитного, шибающего в ноздри дразнящим духом шашлыка, — а сколько еще съедят! Ого! Это посчитать невозможно.

А раньше площадь трех вокзалов была полна духа Байкала и Арагвы, Ладоги и Куры, Кубани и Каспия. Ныне все изменилось.

Иногда Трибой буквально всем своим существом ощущал угрозу, исходящую извне. Выходил из ворот прокуратуры на улицу, и что-то невольно заставляло его вжимать голову в плечи, приходилось делать усилие над собой, чтобы держаться ровно. Трибой чувствовал, что находится у кого-то на мушке, только увидеть человека, целящегося стволом пистолета ему в спину, он не мог. Человек этот видел Трибоя, а Трибой — нет.

Случаи, когда сотрудникам Генеральной прокуратуры, ведущим расследование, угрожали, имелись, но их было мало, наперечет, обычно с такой серьезной организацией, как прокуратура (тем более Генеральная), криминалитет старался не связываться.

В тот февральский день, по-настоящему зимний, с туманом и пушистыми от снега ветками деревьев, Трибой пришел в прокуратуру рано — хотел проверить кое-какие новые зацепки, появившиеся в деле, а заодно продумать предстоящий разговор с вдовой Влада. Едва уселся в кресло, как вдруг зазвонил телефон.

Трибой удивился: это кто же к нему так рано прорывается? Поднял трубку, услышал тяжелое, очень близкое сопение, словно человек находился в соседнем кабинете. Он сразу понял, кто это и о чем пойдет речь.

— Эй, следак! — прорычал в трубку грубый голос. — Это ты?

— Я.

— Ну что, будешь дальше играть в кошки-мышки со смертью или остановишься?

— Кто это?

— Не важно. Важно, что я тебя знаю, а ты меня нет. Более того, я тебя вижу.

Трибой невольно приподнялся в кресле, выглянул в окно. Напротив серым пятном выделялось невзрачное громоздкое здание с покатой крышей и тусклыми плоскими окнами. Грубый голос в трубке захохотал.

— Не суетись, не дергайся! Хотя задергаться ты можешь очень скоро.

— Кто это?

— Я же сказал тебе — не важно. А игру свою прекрати, понял? Если не прекратишь, то с тобой случится то же самое, что и с покойничком, с Владом этим, понял?

Неизвестный вновь издевательски грубо захохотал и швырнул трубку на рычаг.

Трибой некоторое время слушал частые гудки, заполнившие трескучий телефонный эфир, потом тоже повесил трубку.

Звонка этого он ждал. Раз звонок раздался — значит, Трибой преступил через некую невидимую черту, значит, следствие и, в частности, он представляют для кого-то опасность.

Через двадцать минут Трибой написал докладную записку генеральному прокурору:

«Телефонный звонок является еще одним косвенным доказательством, что следствие находится на правильном пути. — Трибой подчеркнул эти слова. — Раньше в мой адрес угрозы не поступали, были только намеки, что меня могут убить, но до открытых угроз дело не доходило. Эта угроза — первая, и она — показательная».

Трибой допускал, что его могут убить, — в нынешней Москве вообще можно погибнуть не за понюшку табаку — город переполнен востроглазыми молодчиками, по всякому мелкому поводу хватающимися за ножи либо пистолет; случаются и нападения на сотрудников правоохранительных органов, но прокурорских работников столь высокого ранга пока еще не трогали.

Раз прозвучал такой звонок — значит, он здорово сидит у кого-то на хвосте.

У Трибоя от этого даже настроение улучшилось. Белесый февральский день — с пушистым, чистым, по-рождественски сверкающим снегом показался праздником. Он азартно потер руки: неужели в конце тоннеля замаячил свет? Он выглянул в окно, осмотрел здание напротив.

Нет, звонивший никак не мог видеть его, неоткуда было увидеть Трибоя, — он просто блефовал.

— Ну-ну, блефуй, блефуй, — проговорил Трибой ровным голосом и уселся за компьютер. — Блефуй, посмотрим, у кого из нас больше козырей на руках окажется.

84

В Генеральной прокуратуре появилась новинка — прибор под названием полиграф — аналог знаменитого американского детектора лжи. Прибор как прибор, внешне ничего интересного — клеммы, проводки, колеблющиеся, очень чуткие стрелки, глазки приборов, вполне современная главная панель, экран как у компьютера… К прибору этому Трибой отнесся с недоверием: то, что в Америке человеку в радость, — для россиянина головная боль. Но будучи человеком по сути военным, одобрительно покивал головой, когда ему сказали, что неплохо бы «фигурантов» по делу об убийстве Влада прогнать через этот мудреный прибор.

— Начать можем хоть сегодня, — подумав, обронил он, — хоть сейчас. Надо только клиентов доставить.

— А далеко ли находятся ваши клиенты? Клиенты находились далеко. Один в Тюмени, другой в Рязанской области, третий… третьего, такого, как Бейлис, на детектор лжи надо тащить в наручниках, иначе ничего не получится — добровольно он не придет. Офис же его надо брать только штурмом. Он еще более укрепил его после обыска, произведенного налоговой полицией.

Бейлис зубаст, недавно ему выписали постоянный пропуск в Кремль, теперь он не только тамошние кабинеты, теперь он сами Спасские ворота открывает ногой. Подполковника, который проводил у него обыск, недавно сняли с работы — славный человек этот пошел работать в коммерческую структуру заместителем начальника службы безопасности… Теперь, как знал Трибой, угроза нависла над самим начальником налоговой полиции генералом Алмазовым — и под ним зашаталось кресло.

Выходит, угроза, высказанная известным олигархом, давящимся своей речью, словно у него много лишних зубов, стала претворяться в жизнь. Неужели эти люди так сильны? Безнравственность не может быть сильной. И тем не менее… Если начальник налоговой полиции будет уволен, то следом настанет и очередь руководителей прокуратуры.

Если уж Трибой на своем уровне знал, что над начальником налоговой полиции России нависла опасность отставки, то Вельский об этом тем более знал. Он морщился, словно от зубной боли, но ничего поделать не мог — Семья расправлялась с людьми, которые ослушались ее. Вельский ощущал себя неуютно, будто оставался на фронте, в окопе, без прикрытия, без оружия, без патронов, один на один с людьми, для которых раздавить человека — все равно что муху газеткой щелкнуть.

Что делать? Ведь Вельскому надо защищать закон, призывать к этому других, в том числе и сильных мира сего, чтобы они его также соблюдали. Как тут быть? Можно, конечно, прогнуться, вильнуть хвостом, и тогда он будет у этих богатых Буратино, засевших под кремлевскими звездами, своим, они его не тронут. Но в таком разе Вельского будут просто презирать коллеги, учителя, ученики — все, кто с надеждой смотрит на него и считает, что он сможет защитить закон… С презрением будут смотреть и коллеги на Западе, за рубежом: та же Карла дель Понте — генеральный прокурор Швейцарии, Рено — министр юстиции и одновременно прокурор Соединенных Штатов Америки и другие. Ситуация складывается «или — или»: или сохранить себя, но потерять имя, либо же сохранить имя, но потерять все остальное. Собственно, для Вельского выбора не существовало — более всего, больше богатства и сытой жизни на каком-нибудь райском острове типа Сейшел он ценил свое имя…

Интересно, как поступит начальник налоговой полиции генерал-полковник Алмазов? Вельский знал его как человека мужественного, генерала, прошедшего все ступени генеральской карьеры, не золотопогонника-демократа, который вчера корпел над счетами в бухгалтерии подпольного цеха, выпускавшего трикотажные кофточки, а сегодня вылез из темного подвала на свет, отряхнулся, ухватил демократический флаг в руки, прокричал славицу и сразу стал генералом, каким-нибудь начальником управления по воспитательной работе либо по связям с прессой — лампасы нашили себе все кому ни лень и прежде всего те, кому в прежние времена стыдились подавать руку. А ныне у них «красный лампас в профиль и анфас». Тьфу!

— Красный лампас в профиль и анфас, — повторил Вельский вслух, передернул плечами — показалось, что по спине, между лопатками, ползет, кусаясь и втыкаясь в незащищенную кожу колючими лапками, муравей. Неприятное ощущение.

Это первое, и второе — что-то, как в душную ночь, не хватает воздуха, нечем дышать, легкие сипят простудно, пусто, горло саднит. Словно Вельский попал под колпак, из-под которого выкачали воздух, вот и хочется хватать ртом кислород, корчиться. Вельский подошел к рельефной карте, висящей на стене, провел пальцами по бугоркам гор. Надо бы почетче выделить на ней границу России… Господи, какое же горькое чувство — ощущать, что тебя обкорнали по самые, извините, бретельки: раньше была одна страна, с одним размахом, а сейчас совсем другая, похожая на Россию времен Алексея Тишайшего, — отбросили нас назад на целые три века… Вельский снова нервно передернул плечами.

Сегодня на работу он приехал в форме — предстоит совместное совещание силовиков на Октябрьской площади, в штабе милицейского ведомства: на такие совещания принято ходить в форме.

Хорошо, у прокурорских генералов лампасы не красные, а зеленые, которые пока еще не дискредитовали себя.

Ныне любого поступающего на работу в прокуратуру надо бы пропускать через полиграф… Вельский почувствовал, как к правой щеке прилипло что-то противное, клейкое, похожее на паутину. Нервы все, нервы. Он усмехнулся. Прибор этот — неузаконенный, и если делать все по-настоящему, то по нему поправки надо вносить едва ли не в сам Уголовно-процессуальный кодекс. Построен прибор по принципу эмоционального отклика души человеческой на позывы, приходящие извне. И если дело касается чего-то знакомого — пусть то даже будет вина, проступок или, извините, мамкина память, сердце человека дрогнет, отзовется сильным дробным стуком, и это прибор засечет немедленно, стрелки на нем качнутся, по проводам пробежит искра, что-то замкнется…

А ведь верно — любой человек, когда видит врача в белом халате, испытывает волнение: если не сам он сейчас или завтра попадет в лапы эскулапов, то попадает кто-нибудь из близких — в общем, тут поневоле «сердце забьется тревожно». И давление подскочит. У американцев на этот счет выработана целая система, показания детектора лжи рассматриваются в суде наряду с вещественными доказательствами.

И все же, как бы там ни было, Вельский относился к полиграфу с предубеждением. На вопросы, что он испытывает, видя эту мудрую машину, отвечал: «Настроен консервативно», несмотря на то, что вопросы ему задавали официальные лица, пробивающие этот полиграф. Вельский их не боялся, как, собственно, и они не боялись Вельского, они знали, что Запад, Америка, ежели что, обязательно поддержат их, а вот Вельского не поддержат.

Мнение собственных практиков для кремлевских горцев ничего не значило, а вот всякие полушепоты, полуокрики, полуприказы, полуодергивания, раздающиеся за океаном, значили очень многое, поэтому в России и появился полиграф — он же детектор лжи.

«Как же мы все-таки падки на все заморское — не самое лучшее, но с «фирмой», с лейблами, — записал Вельский у себя в дневнике. — Главное, чтоб клеймо «Сделано в Штатах» было. А как потом этот хомут, предназначенный для мустанга, к нашей корове прилаживать, никого это не волнует. И никто этого не знает, вот ведь что интересно, а… Детектор лжи должен быть адаптирован к нашим условиям. У нас есть немало заматерелых, непробиваемых преступников, у которых на вопрос в лоб никогда не забьется заполошенно сердце и не подскочит давление — они слишком хорошо владеют собою. Вот и все, вот и тьфу с пшиком пополам; американская система при встрече с таким человеком только зашипит возмущенно, пыхнет огнем и взовьются вверх обгорелые проводки…

А мы перед этой машинкой во фрунт тянемся, под козырек берем.

Э-э, да ладно, хватит брюзжать.

Расследование по делу Влада подходит к концу, уже хорошо очерчены контуры, кто убийца, кто заказчик, все прозрачно, надо идти на прием к президенту, получать добро на арест «фигурантов», иначе же, без его разрешения преступников не взять: «фигуранты» с кремлевскими горцами спят в одной постели.

Уже прокручены, пропущены через тонкое сито все версии, в том числе и солнцевская, и кавказская, и израильская, и бейлисовская — словом, все. Наворочено вокруг этого дела так много, что не только черт ногу сломает, а целое стадо этих копытных угодит на больничную койку, прости ты меня, Господи! У лидера одной из самых мощных группировок побывал наш сотрудник Зубов; кое-кого из первых лиц в этой группировке он знает еще со школьных лет, поэтому решили воспользоваться этим обстоятельством и провести эксперимент — поиграть в откровенность, спросить в лоб: а не съели ли братаны любимого Хрюшу?

Как правило, «крестные отцы» в таких случаях не врут, играют в честность — у «паханов» это заложено даже в некоем своем кодексе, так что от руководителя группировки Coco мы сумели получить откровенный ответ.

Кстати, о лидерах. Когда лидер солнцевских сидел в тюрьме в Швейцарии, мы втроем — я, Михаил Борисович Катышев и начальник Следственного управления Казаков — ездили туда. Будь мы хотя бы чуточку непорядочнее, то могли бы подсунуть в Швейцарии полупроверенные документы, и тогда бы Михайлов на долгие годы загудел бы в тамошнюю каталажку, нас, кстати, подбивали на это… Но мы этого не сделали, потому что, как говорится, «истина дороже». Это, к слову, об истине. О юридической правде…

При встрече с Зубовым Coco категорически отверг причастность московских бандитов к убийству Влада. Анализируя результаты встречи, мы пришли к выводу, что тот не врет. Хотя от ответа на вопрос, кто все-таки убил Влада, Coco ушел — не захотел сдавать своих. А может быть, действительно не знает.

Думаю, Coco не резон врать, запираться и вообще ссориться с прокуратурой, тем более с Генеральной прокуратурой, — такие люди плотно сидят под колпаком.

Странная ситуация: тесные контакты с криминальным миром возможны лишь при нынешней власти, нигде в мире этого нет — между правоохранительными органами и криминалитетом стоит высокий забор, а у нас… В общем, мы едва ли не обнимаемся с главарями мафии и совсем не удивляемся, когда видим их на экране телевизора, сидящими рядом с президентом.

Такое и в страшном сне не приснится, такое раньше даже в мыслях допустить не могли — ни при царе, ни при Керенском, ни при большевиках.

И тем не менее это есть.

Как это получилось, кто объяснит? Какой дьявол забрался в наши души?»

85

Как-то Вельскому позвонил Ястржембский, помощник президента, руководивший связями с общественностью и с прессой — не последний человек на Кремлевском холме — и сказал:

— Сегодня мы с президентом были в Министерстве иностранных дел на встрече с дипломатами. Там была одна женщина — не знаю, кто она, как там очутилась, — то ли родственница кого-то из мидовцев, то ли приглашенная…. Суть не в этом. Она попыталась пробиться к президенту, но ее не подпустила охрана. А женщина эта, вполне возможно, способна помочь следствию…

— Следствию? По какому делу? — На контроле у Вельского было столько дел, что запутаться можно, а Ястржембский что-то тянул, не открывал карт.

— Делу об убийстве Влада, — сказал Ястржембский. — Она уверяла, что знает людей, убивших Влада.

— Координаты этой женщины у вас есть?

— У Вельского шло совещание и надо было быстрее закончить этот разговор.

— Координаты я записал. Холопина Пелагея Сергеевна… Вот ее телефон.

Вельский записал на бумажке номер телефона и прямо там же, на совещании, отдал бумажку Трибою:

— Держите, Петр Георгиевич. Очередная палочка-выручалочка. В кавычках, естественно.

Трибой посмотрел на генерального прокурора, все понял, грустно улыбнулся.

— Подсказка с барского плеча.

Вельский в свою очередь также все понял, но оставить без внимания звонок помощника президента не мог.

— Это был звонок Ястржембского, — сказал он.

— Сам звонил? Лично?

— Сам звонил.

Трибой вновь грустно улыбнулся и, глянув в бумажку, спрятал ее в карман.

— Пелагея Сергеевна — архаика какая… И откуда она только взялась? Пелагея Сергеевна… В Москве таких имен, может, два и наберется, не более.

Трибой теперь по «Владову делу» выходил на Вельского напрямую, без всяких предварительных договоренностей: когда было нужно, поднимал телефонную трубку и появлялся в кабинете генерального прокурора.

Вечером он зашел к Вельскому, рассказал, что за женщина, эта Пелагея Сергеевна.

История, которая с ней случилась, и впрямь удивительная, такое ни в каком отделении милиции придумать не смогут — подставкой не пахнет… Тут что-то другое.

В один из дней, в середине недели, Холопина решила съездить на дачу, проверить, все ли там цело, — ведь в наше бандитское время дачи вспарывают одну за другой, будто консервные банки, и выгребают оттуда все содержимое…

Вагон был почти пустой. Напротив Пелагеи Сергеевны, через ряд, уселись на скамейку трое улыбчивых молодых людей, вполне интеллигентного вида, хорошо одетых, единственное что плохо — громкоголосых. Холопину громкоголосые люди раздражали, и она закрыла глаза, сделала вид, что спит. А потом и сама не заметила, как провалилась в некую одурь — человеком она была не самым здоровым, иногда ее одолевали приступы, заканчивавшиеся, как правило, обмороком. Так случилось и в этот раз — она, словно убаюканная стуком колес, отключилась.

Парни, сидевшие напротив внимания на нее не обращали — дремлет облетевший божий одуванчик, и пусть себе дремлет… Небось, едет проверить, цело ли лукошко с луком и банка с горохом, оставленные на даче на зиму.

Очнулась Пелагея Сергеевна оттого, что сквозь ватный туман забытья услышала имя «Влад». И знакомую фамилию. Фамилию человека, которого она любила, смотрела подряд все передачи с его участием, писала ему восторженные письма (правда, Влад ни на одно из них не ответил, но это ничего не значило) и горько плакала, когда его убили.

И вдруг возникло знакомое любимое имя. Хотя уже столько лет прошло, как его не стало, сердце Пелагеи Сергеевны все равно молодо вздрагивало при его имени: слишком памятны были голос Влада, его улыбка, речь, особая манера вести телепередачи — он никогда не давил на человека, находящегося у него в гостях, как это делают сейчас многие короли голубого экрана, не обрывал его, не хамил, не отвечал, как в Одессе, вопросом на вопрос…

И вот снова она слышит его имя.

Это ведь как бальзам на душу. Пелагея Сергеевна сквозь сон почувствовала, как у нее сами собой раздвигаются в улыбке губы, но в следующий миг улыбка превратилась в некую гримасу скорби.

Хорошо, что молодые люди ничего не заметили. Они были увлечены разговором о Владе.

Рассказывали такие подробности, от которых леденеет и останавливается сердце. Смаковали подробности того, как они несколько лет назад убили Влада: кто из них сделал первый выстрел, кто второй, кто наступил ему ногой на горло, чтобы добить, — Влад оказался удивительно живуч.

Бедная Пелагея Сергеевна почувствовала, как ей делается холодно, внутри будто комок льда образовался. Боясь шевельнуться, она так и просидела всю дорогу с закрытыми глазами.

А ребята тем временем раскалились, начали рассказывать такое, от чего у Пелагеи Сергеевны все внутри заледенело, даже пот, скопившийся под мышками, и тот превратился в комочки льда — ей стало страшно.

— Помнишь, после первого выстрела он поднял голову, — рассказывал один из парней, — с очень приятным и звучным голосом, такие голоса, с точки зрения Пелагеи Сергеевны, бывают у студентов консерватории. — Открыл рот, а оттуда жвачный пузырь выпростался, будто он сожрал «Орбит» без сахара, лопнул с горьким звуком.

— «Орбит» белый, а пузырь-то — красный.

— Как и положено, все в цвете. — Парень с приятным голосом засмеялся. — А тут Вован из своего пистолета пульнул… Ну Влад и лег навсегда.

Вскоре ребята вышли. Пелагея Сергеевна запомнила станцию — «Востряковская». Это была черта Москвы, а искать трех парней по невнятным приметам в огромном столичном районе — штука очень непростая.

Такая тревога навалилась на Пелагею Сергеевну, так ей стало больно и обидно, что она несколько дней не могла найти себе места. Немного успокоившись, стала думать, кому бы рассказать про то, что слышала. Решила, что лучше всего рассказать высокому начальству.

С помощью знакомой уборщицы, работавшей в МИДе, прорвалась на встречу президента с дипломатами, ну а остальное поведал господин Ястржембский.

Трибой договорился с Пелагеей Сергеевной о свидании. Беседовал с ней три часа.

— Георгий Ильич, вариант совершенно глухой, — доложил он Вельскому вечером, — нам этих парней не найти — это первое, и второе, чувствую я — орех пустой.

— Все равно показания женщины этой… — Вельский заглянул в бумагу, лежавшую перед ним. — Пелагеи Сергеевны Холопиной, надо обязательно проверить. Вдруг среди пустых скорлупок обнаружится что-нибудь?

— Сомневаюсь, Георгий Ильич!

— Тем более, я знаю характер Ястржембского — он обязательно позвонит и поинтересуется: «А как там моя «крестница»? — Вельский невольно усмехнулся.

— Ну и хрен с ним, Георгий Ильич, — проговорил Трибой. — Подумаешь, Ястржембский! Что нам, молиться на него, Георгий Ильич? А?

— Молиться не молиться, но так нельзя, Петр Георгиевич. Человек он серьезный. А такие люди обид не прощают.

— Значит, будем искать.

Отработка этого варианта задержала следствие на полтора месяца. Тройка молодых людей, руки у которых, как показалось Пелагее Сергеевне, были испачканы кровью по самые локти, была найдена.

Выяснилось, что молодые люди вели речь о новом русском боевике, побившем все рекорды по количеству пролитой крови и убийств, совершенных на экране, и к гибели Влада имели отношение примерно такое же, как Генеральная прокуратура к астрономии или квантовой физике…

Следом проверили Пелагею Сергеевну — все ли у нее нормально с головой, не находится ли она на психиатрическом учете?

Выяснилось, что находится.

Полтора месяца дорогого времени были безвозвратно потеряны.

86

Здесь, в Москве, Вельскому все чаще и чаще стал сниться Байкал, где он родился, а вода в озере настолько прозрачная, что на глубине двадцати метров видны каждый камешек, каждая рыбешка, каждый изгиб дна, каждая трещинка в камнях. Такой воды, как в этом озере, больше нет нигде в мире. Вельский, которому довольно много довелось ездить по белому свету, не встречал таких озер.

Вельский любил Байкал, любил рыбачить на нем.

Знаменитый Чевыркуйский залив был богат окунем, которого также звали чевыркуйским. Мясо у этого окуня было необычное, плотное, совершенно не похожее на окуневое. Этим заинтересовались шведы, сделали несколько медицинских вытяжек. Оказалось, мясо окуня оказывает омолаживающее воздействие на человека, и теперь шведы закупают эту рыбу в большом количестве, каждого окунька запаковывают в полиэтилен и отсылают к себе домой, на родину.

Вельский тоже любил ловить этого окуня. А если пожарить его на рожне, получается редкостное блюдо, какое и не во всяком сибирском ресторане подадут, а уж что касается ресторанов московских, то там такого блюда вообще нет. Там даже не знают, что фраза «Не лезь на рожон» имеет самое прямое отношение к чевыркуйскому окуню. Чевыркуйский окунь и создан для того, чтобы лезть на рожон.

До революции в тех местах были церковные угодья, рыбу ловить запрещалось, залив охраняли монахи на быстроходном паровом судне, от которого невозможно было уйти — грозные стражи обязательно догоняли рыбаков, отнимали у них сети, улов… Вполне возможно, что благодаря именно монахам и водится ныне в Байкале редкостный чевыркуйский окунь, не защити рыбу послушники — был бы Байкал сегодня много беднее.

Вельский обычно выходил на широкую воду с напарником — им почти всегда был Коля Жидяев, друг детства, — и там в четыре глаза они определяли, где больше находится чаек. Чайки любят держаться мест, где ходят косяки рыбы, тогда есть возможность полакомиться зазевавшейся молодью; окуни ведут себя так же, как и чайки, тоже следуют за стадами, тоже ловят удачу — тем и живут.

— Ну что, Коля, вперед? — командовал Вельский, и они налегали на весла.

Когда гребли в четыре руки, лодка шла не хуже катера — неслась так, что сзади на полметра поднимался пенный бурун. Едва врезавшись носом в чаячью «зону», опускали весла в воду, тормозили лодку и тут же бросали с борта блесны. Обычно поклевки шли одна за другой, беспрерывно. Прекращались они тоже резко, в один присест — это означало, что рыбья стая сдвинулась, а вместе с ним сдвинулись и нахалюги — окуни… Требовалось делать поправку, и они с Колей Жидяевым вновь брались за весла.

Сегодня Вельскому приснилась зимняя рыбалка. Лица старых друзей: Коли Жидяева, Дмитрия Михайловича — тестя, которого уже нет в живых, лицо еще одного славного мужика, преподавателя из техникума, еврея со звонкой фамилией Маркс, который ныне хоть и живой, но в России его нет — переместился в Тель-Авив и будто бы в Лету канул, ничего не слышно о нем… Судя по строениям, которые Вельский видел во сне, рыбачили они в Безымянке — бывшем поселке лесорубов. Последние сделали свое разбойное дело, сложили топоры и отбыли кормить комаров дальше, а дома от них остались…

Один из таких домов купила родственница, и Вельский иногда наезжал туда на рыбалку: Байкал буквально находился под стеной дома, рукой дотянуться можно…

87

В тот раз прибыли они в Безымянку под вечер. Выстуженное небо было уже красным, его словно бы из-под земли подсвечивало, как театральный задник, морковно-красное солнце. Дмитрия Михайловича как старшего отправили в дом топить плиту, а сами взялись долбить лунки.

Лед байкальский — прочный, как камень, ни коловоротом, ни буром его не возьмешь — не поддается, только твердые брызги, способные в кровь посечь лицо, летят в разные стороны, а лед остается нетронутым, взять можно только долбежкой, пешней.

Лунка получается будто нора — узкая, длинная. Лед на Байкале высокий, не менее полутора метров, поэтому и приходится рыбакам долбить целые колодцы.

Две лунки на льду были готовые, остались от прежних рыбаков, две надо было выдолбить, чтобы у каждого рыбака было по лунке. Минут сорок потратили, выдохлись, но лунки выдолбили. Зато утром не надо долбить — выколотить только то, что намерзнет в глубине колодца, вычерпать лед шумовкой, и можно будет ловить рыбу без всяких помех. Утром — самая пора брать хариуса.

На лед вышли, когда рассвело и стало хорошо видно, окрестности с горизонтом проступили часов в девять. Мороз жестко стиснул глаза, ноздри, забрался под шубы, в унты. Захотелось нырнуть обратно, в тепло, в нагретое, пахнущее травами нутро дощаника, но недаром говорят, что охота пуще неволи, рыбалка же, она пуще охоты. Первым к своей лунке понесся Коля Жидяев, потом, неторопливо подминая насыпавшийся за ночь хрусткий снежок, двинулся Дмитрий Михайлович, следом дружно Вельский с Марксом.

Закинули удочки. Колодцы глубокие, темные, поигрывают таинственной зеленью, в которой виден маленький пятачок рябоватой воды. Чтобы лучше ориентироваться, не проворонить удар хариуса, байкальские рыбаки на чуткие сторожки не надеются — привязывают к леске поплавки.

Замерли, тишина наступила такая, что слышно стало угрюмое бормотание двух воронов, переговаривающихся на мысу в двух километрах от Безымянки, да еще слышен треск мороза — будто материю рвали.

Посидели полчаса — ни одной поклевки. Еще полчаса — также ничего. Еще полчаса — пусто. Ну будто бы рыба в Байкале перевелась. Холодно стало.

Первым не выдержал Коля Жидяев:

— Мужики, неладно что-то в нашей Вавилонии… Не клюет.

Маркс с унылым видом стер с кончика носа простудную каплю.

— Не клюет…

— А знаете, почему не клюет? — Коля с азартным видом хлопнул рукавицей о рукавицу.

— Поясни, — подал голос Дмитрий Михайлович, — растолкуй нам, глупым…

— Да потому, что времени скоро одиннадцать, а мы еще ни разу не выпили.

Дмитрий Михайлович не сдержался и также хлопнул рукавицей о рукавицу.

— Это дело трэба немедленно поправить…

— И чем-нибудь зажуваты, — Коля Жидяев выдернул из сугроба обмахренную инеем бутылку водки.

Водка до такой степени замерзла, что тянулась из бутылки тонкой густой струей, как вазелин. Такую водку можно пить без всякой закуски, горький вкус ее не ощущается.

Выпили, пустив стакан по кругу, потом добили то, что оставалось на дне бутылки, одна поллитровка на четверых — это тьфу, и едва вернулись к своим лункам, как зашевелились поплавки. Первым ударило у Вельского, хариус с лету взял наживку: удар был сильным, удочка едва не улетела в лунку, но Вельский успел перехватить ее. Поспешно выбрал леску — на крючке извивался, стараясь перекусить сталь и уйти, темный с тугой широкой спиной хариус. Вельский почувствовал, как у него от азарта даже задрожали руки. Он поспешно опустил удочку с крючком-мушкой в ледяной колодец. Едва мушка коснулась воды — снова последовал удар хариуса.

Краем глаза Вельский заметил, что крупную рыбину, крякая и довольно улыбаясь, вытягивает из своей лунки Коля Жидяев. Уже в воздухе, на морозе, хариус взвился, сделал стойку на носу, хвостом вверх, изогнулся, больно ударил Колю — стальной крючок разлетелся на две части, хариус шлепнулся на лед и заюзил, норовя уйти в желанную лунку.

Коля поспешно отбил рыбину ногой в сторону.

Дмитрий Михайлович также проворно выбирал леску — у него хариус был поменьше, чем у Жидяева, но сопротивлялся он не менее яростно и также норовил сломать крючок. За Дмитрием Михайловичем, у крайней лунки стоял Маркс. У него на удочке замерзла катушка, и теперь он спиной пятился от лунки, выбирая леску. Леска прыгала, петлялась кольцами, натягивалась, будто гитарная струна, со звоном, потом стремительно слабела, но в следующий миг натягивалась вновь. На удочке у Маркса сидел, пожалуй, самый крупный хариус из всех.

К этой минуте Вельский благополучно вытащил своего второго хариуса и вновь швырнул крючок-мушку в лунку.

Хариус — рыба мощная, в руке удержать невозможно, в теле рыбы переливается некая невидимая сила. Несколько движений — и хариус уже летит под ноги. Третьего хариуса вытащить Вельскому не удалось — ушел вместе с уловистой волосяной мушкой. Вельский весело ругнулся, достал из коробочки еще одну мушку — рыжеватую, с золотистым блеском, привязал ее к леске. Потеря мушки, как и потеря самой добычи, — штука запрограммированная во всякой рыбалке. Ловить хариуса и не потерять ни одного экземпляра — вещь нереальная, сорок процентов севших на крючок хариусов обязательно вновь оказываются в воде — это закон, поэтому к потерям Вельский относился философски: чему бывать, того не миновать.

Четвертый хариус тоже ушел. А вот пятый и шестой остались лежать на снегу рядом с двумя первыми.

Клевало у всех, и чего это Коля Жидяев не предложил выпить раньше? Ощущение приподнятости, удачи, какого-то редкостного охотничьего счастья долго не покидало Вельского.

Вечером у одного местного рыбака они узнали, что хариус в здешних ямах начинает клевать ровно в одиннадцать часов утра. А до этого хоть пей не пей, лей в Байкал водку (и такие умельцы встречаются) не лей, заколдовывай хариуса не заколдовывай — все равно клевать не будет. Этот странный закон действовал только в. Безымянке. Почему это происходило — не знает никто, ни один ученый не может на это ответить. Но что есть, то есть.

Когда Вельский вспоминал или видел во сне Байкал, у него невольно начинало учащенно биться сердце, стук отдавал в виски, в затылок. Вельскому делалось тревожно и радостно одновременно, как всегда бывает тревожно и радостно при встрече со своим прошлым. Была бы воля Вельского, плюнул бы на все, на эту разлюбезную Москву с ее прелестями и цветными фантиками, в которых вместо конфет часто оказывается обычный воздух, на Кремлевский холм с его обитателями, достойными тюремных нар, а не мягких кресел, и поселился бы на Байкале.

Ловил бы рыбу, ел черемшу и дикий лук, добывал бы кедровые орехи, варил уху и любовался байкальскими закатами, дружил бы с местными мужиками и иногда выпивал с ними по стаканчику водки, расположившись на пеньке, — красота!

Коля Жидяев в тот вечер ходил гоголем — героем был!

— Я вам всегда талдычил: какая может быть рыбалка без «наркомовских» ста граммов? Пока не выпьешь, хариус будет к тебе относиться презрительно — тьфу, мол. Вот когда выпьешь — тогда другое дело, тогда хариус, проплывая мимо, обязательно снимет перед тобой шляпу. И попадется.

Вельский засмеялся:

— Вот именно, проплывая мимо…

Тем временем Маркс с Дмитрием Михайловичем поставили на стол большой котел с ухой. Коля радостно потянулся и, схватив две ложки, отбил ими торжественный солдатский ритм, самый популярный в армии: «Бери ложку, бери бак, ложки нету, рубай так…» Казалось бы, такой маленькой компанией им ни за что не одолеть этот огромный котел, а ничего — одолели.

Более того, потом вопросительно поглядывали на опустевшее дно: не осталось ли там чего еще?

88

Он и в этот раз, в эту дурную, с сильным, громыхающим крышами ветром ведьминскую ночь увидел во сне ту самую рыбалку. Рыбалку в Безымянке.

Ошибиться Вельский никак не мог — неровный берег украшали знакомые дома, и сосны, нависшие над домами, тоже были безымянскими. Сон был светлым. Байкальский лед залит светом — ни одной тени, вокруг только свет и свет, он проникал внутрь и рождал ощущение радости, чего-то легкого, освобождающегося от мирских грехов и того черного, что встречается в быту.

Вельский вытянул из глубокой мерцающей лунки хариуса, тот, хватив ртом воздух, совершил отчаянный рывок и полетел назад в лунку. Вельский тоже оказался на высоте — реакция у него, человека спортивного, была хорошей: кинулся вслед за хариусом, сунул руку в ствол лунки, ободрал себе кожу об острые ледовые сколы, но все же успел ухватить рыбину. Ловко ухватил под жабры — не вырвешься. Хариус изогнулся, хлестнул хвостом по стволу лунки, сбивая с себя чешую, потом хлестнул еще раз, и еще, на его чешуе показалась кровь, она смешалась с кровью Вельского. В следующий миг Вельский увидел, что на голове хариуса выросли длинные черные волосы, голова округлилась… Хариус тряхнул прической, и Вельский невольно поморщился: в его руках был не гибкий Хариус а… Бейлис. Бейлис косо глянул на Вельского, еще раз изогнулся и ушел в лунку — Вельский упустил его. В лунке он увидел лишь свою собственную окровавленную руку — кровь текла по ней ручьем: уже и запястья, и пальцы были красными, сплошь залиты кровью. Вельский застонал и… проснулся. Было темно и душно. За окнами свистел ветер. На соседней Профсоюзной улице грохотали грузовики — обеспечивали «едой» новую стройку для богатых: везли кирпичи, бетон, унитазы, межстенные перекрытия, окна-пакеты, роскошные встроенные шкафы. Строительство в Москве ныне развернуто такое, какого не было никогда. И слава Богу, пусть люди строятся, лишь бы все происходило по закону, без воровства и коррупции…

К чему возникают байкальские сны? К тому, что он там давно не был или к чему-то другому?

А к чему он видел кровь? Свою кровь и кровь человека, которому он в жизни не подаст руки?

89

Вельский прошел в заднюю комнату, включил шумный пластмассовый чайник, тот заголосил на все лады, зафыркал, запричитал и через тридцать секунд замолк — кипяток был готов. Вельский кинул в чашку пакетик «Липтона», налил кипятку. Он любил хороший чай. Сибирь всегда отличалась тем, что в нее из Китая и Монголии привозили хороший чай.

По внутреннему телефону соединился с Трибоем.

— Петр Георгиевич, зайдите!

Тот возник в кабинете совершенно бесшумно.

— Вы как разведчик, — заметил Вельский.

— Скорее, как отечественный мафиози — это у нас подчиненные появляются перед «крестными отцами» бесшумно, словно духи бестелесные. И не дай Бог шаркнуть подошвой — головы лишиться можно.

— Пересажал бы я этих мафиози. — Вельский бессильно ударил кулаком по столу.

— И я бы пересажал, Георгий Ильич, но кто даст… Вельский почувствовал, как у него сами собой сжались скулы. Похоже, вся прокуратура знает, что все дела, которые расследуют «важняки», идут тяжело: Кремль не дает посадить воров, сделавшихся заместителями министров и депутатами, воров, простригших в государственном кармане дырку и подсоединивших к ней трубу. Теперь гонят господа «золотого тельца» в свой кошелек. Здесь же случай еще более тяжелый…

— Ну, Петр Георгиевич, что мы имеем с гуся?

— Жир.

— А как насчет пуха?

— Милиция подкинула нам новую версию.

— Новый след? — Лицо Вельского изумленно вытянулось.

— Да.

— Кого же ухватили мы на этот раз за мизинец?

— Братьев Челышевых. Не слышали про таких, Георгий Ильич?

— Нет.

— Знаменитые тамбовские бандиты.

— К убийству Влада имеют отношение? Или все-таки нет?

— По-моему, нет.

— Тогда зачем же нам ими заниматься?

— Милицейские оперативники настаивают. Вельский с досадой поморщился: «милицейские оперативники»…

90

«Все продается, все покупается» — этот лозунг стал главным в нашей жизни, — записал вечером Вельский в дневнике. — Покупают и продают не только фабрики и роскошные земли, покупают и продают целые города, покупают и продают депутатов, министров, ближайшее окружение президента (поштучно).

Говорят, президент, выпив лишнюю стопку, собрал свою Семью, естественно, состоящую не из родственников, а совсем из других людей, впрочем, дочь его входит и в эту Семью, и как всякий добрый «крестный отец» объявил, по-мужицки шмыгая носом:

— Ребята, вы лучше меня знаете, что я не вечный. Так что, понимаешь… не теряйтесь. В общем, вам все ясно?

И «ребята» не теряются, стараются вовсю. Если всех их подвести под букву закона — возникнут сотни новых уголовных дел. И мне очень хочется возбудить эти дела.

Но реальность такова, что невольно вспоминается анекдот про льва, которому положено в зоопарке съедать столько-то мяса, столько-то колбасы и каши, столько-то сосисок и дичи, чтобы лев радовал глаз посетителей своей лоснящейся шкурой и сытой мордой. Продуктов — уйма. Все это перечислено в «меню», прибитом к львиной клетке. Наивный посетитель таращит глаза в большом изумлении:

— Неужели он все это съест?

Дворник, обихаживающий клетку, отвечает солидно, со знанием дела:

— Съесть-то он съест, да кто ему даст?

Так и мы в своей прокуратуре. Если дело пойдет так и дальше, то из генеральных прокуроров мне придется уйти».

91

Поднявшись рано утром, Хозяин совершил обход своей квартиры. Обследовал все комнаты до единой, даже забрался в чулан, где у него находилась «библиотека» — на двери осталась старая надпись, выведенная золотом по обороту стеклянной пластинки: «Книгохранилище» (когда-то здесь действительно находилась детская библиотека). Старые двери Хозяин приказал вынести из нового помещения, вместе со всей «начинкой» — лепнинами, розетками, капителями и гипсовыми финтифлюшками, а вот тусклую, сохранившую аромат давно ушедшего времени табличку приказал привинтить к новой дубовой двери.

Рабочий, который прикручивал табличку бронзовыми саморезами, украшенными изящными головками, поморщился, будто вгонял саморезы в собственное тело.

— Ты чего? — насторожился Хозяин.

— Жалко, Хозяин. Ведь ценное дерево.

Хозяин зло сощурился. Рабочий уловил этот взгляд, миролюбиво поднял обе руки вверх.

— Здесь чего жалеть, а чего не жалеть определяю я. — Громким и резким голосом, в котором неожиданно появились свистящие нотки, произнес Хозяин.

— Молчу, молчу, Хозяин. — Рабочий поспешно вогнал саморез в плоть дуба. — Извините меня, дурака.

— На первый раз извиняю, дальше извинений не будет.

Так на этой глухой комнате и красуется стеклянная табличка «Книгохранилище». Хозяин называет книгохранилище «библиотекой». Сейчас в «библиотеке» хранились не книги, а оружие: новенькие автоматы, пистолеты, два десятка пулеметов — стволов шестьдесят, не меньше. Все оружие было заботливо уложено на стеллажи, смазано, ключи от «библиотеки» находились у двух человек — у самого Хозяина и у Фени.

Феня сопровождал Хозяина во время обхода. Хозяин молчал, и Феня молчал. Хозяин с хмурым видом обстукивал пальцем притолоки, косяки, в двух местах, забравшись на стремянку, обстукал даже потолок. Спустившись с лестницы, он озадаченно крякал и двигался дальше. Феня, словно тень, следовал за ним.

Наконец Хозяин прокашлялся.

— Вот так-то, Феня, — многозначительно произнес он.

— Чего, Хозяин?

— Проверяю отсюда, с точки зрения корешков, верхний этаж. Хороши ли перекрытия, какой ремонт надлежит делать?

Феня понял, что Хозяин собирается приобрести верхний этаж, хотя пока не мог сообразить, как он собирается это сделать: ведь наверху живут люди, четыре семьи. Насколько Феня знал, всем им надо купить по хорошей квартире, а это обойдется как минимум в миллион баксов.

Впрочем, миллион долларов для Хозяина — тьфу, плевок под ноги.

— Какой скажете, такой ремонт, Хозяин, и сделаем. — Феня вопросительно выгнул одну бровь.

— Не смотри на меня так грозно, Феня. Я вот что решил — хватит моей бабе по заграницам жить, переезжать с детишками с виллы на виллу, из Ниццы в Марсель и обратно, пусть немного поживет в России, со мной… Соскучился я по Ирке, — неожиданно признался Хозяин и покрутил удрученно головой. Увидев, что Феня открыл рот, чтобы высказаться, придавил его ладонью: — Молчи, Феня! Знаю, что ты хочешь сказать. Все эти твои актрисулечки, певички, телевизионные дикторши — тьфу, дрек по сравнению с моей Иркой. Только шампанское хлещут ведрами да икру туфлями загребают, а тепла никакого. Ледышки, а не бабы!

— Обижаете, Хозяин, — удрученно молвил Феня.

— Молчи! — Хозяин вновь ткнул в него ладонью, осадил.

— Но девочки-то классные…

— Классные-то классные, но только изо рта сильно пахнет.

На этот раз Феня решил не выступать — лучше промолчать, а то настроение у Хозяина такое, что он запросто может завестись.

— И руки не моют. Понял? — Хозяин повысил голос. — Когда запускают их в мой карман, в кармане грязь остается. Понял?

Феня вновь промолчал. И правильно сделал — через полминуты Хозяин стих.

— Значит, так, — сказал Хозяин, — верхний этаж я покупаю.

— А если жильцы начнут сопротивляться?

— Значит, поползут в белых тапочках на кладбище. Жилье им там я всегда обеспечу, пусть только попробуют сопротивляться… Я их съем. — Хозяин потыкал рогулькой, составленной из двух пальцев, в воздух. — Насажу на вилку и съем. Посолю, поперчу, горчичкой намажу… Понял?

— Так точно! — Феня по-офицерски щелкнул каблуками. Получилось это у него очень ловко.

— Растешь, Феня. — Хозяин одобрительно хмыкнул. — Давай мы тебя произведем в майоры. Хочешь быть майором?

— А зачем?

— Затем, чтобы исполнять свой святой долг перед Родиной — охранять меня. К тому, что ты получаешь ныне, будет еще идти надбавка на звание.

— Это копейки, которых не хватит на два коробка спичек.

— Совсем ты заелся, Феня. Люди на эти деньги живут вместе с семьями.

— И стреляются от безысходности.

— Это верно. Недавно один летчик в Подмосковье поднялся в небо, а потом спикировал с высоты в лес. Покончил с собой. А будь он чуть поумнее — спикировал бы не на лес, а на Кремль вместе с его обитателями.

— Ну, туда его вряд ли бы пропустили, — тихо произнес Феня. Круглые глаза его посветлели от удивления: он никогда не слышал от Хозяина таких словесных пробросов в адрес Кремля, всегда было наоборот — Хозяин хвалил Кремль.

Неужели что-то произошло, что-то изменилось, а он это дело прохлопал? А? Феня насторожился.

— Боевого летчика да не пропустили бы? Хм! Эти ребята любую систему противовоздушной обороны обходят шутя, в одно касание. Жаль, у Зюганова таких людей нет.

Вновь открытие. Раньше фамилию Зюганова Хозяин не упоминал. Никогда не было такого.

— Зато у Зюганова есть другие люди, — сказал Феня.

— Все, душа любэзный. — Густой голос Хозяина дрогнул, обрел визгливые бабьи нотки, как у торговца арбузами, приехавшего с Кавказа на Дорогомиловский рынок. — Готовь бакшиш, свой военный билет и две фотокарточки. Через два дня ты будешь майором.

Через два дня Хозяин вызвал к себе Феню, вручил ему майорские погоны и новенький военный билет в зеленой оболочке — офицерский, где черным по белому было написано, что приказом Министерства обороны за номером таким-то Фене присвоено звание майора российской армии.

Феня, не привыкший ничему удивляться, на этот раз от изумления даже дар речи потерял, произнес каким-то полузадушенным птичьим клекотом:

— Ну, Хозяин!

— Пользуйся, Феня, пока я живой, — довольно произнес Хозяин, — и учись, чтоб дураком не помереть.

Хозяин согнул пальцы тугим кольцом, словно собираясь щелкнуть Феню по лбу, но вместо этого щелкнул по воздуху, отсылая Феню на рабочее место. Феня поклонился Хозяину, попятился задом к двери, но в следующий миг Хозяин также щелчком остановил его:

— Слушай-ка, Феня, что-то я давно в своем аквариуме не видел летающих бабочек.

— Так ведь не сезон, Хозяин.

— Что-то я не узнаю тебя, Феня. Раньше, когда ты не был майором, слова «не» не знал. А что я слышу сейчас?

— Хозяин, дайте мне полтора часа, и живая бабочка будет снова украшать ваш кабинет.

Хозяин вновь отщелкнул пальцем воздух:

— Не кабинет, а банку, дурак! Вали отсюда, Феня! Через несколько минут Феня вновь возник на пороге хозяйского кабинета.

— Хозяин, вам звонят… — Феня потыкал пальцем в потолок. — Из Кремля.

Хозяин, сидевший за столом с закрытыми глазами, нехотя разлепил один глаз, затем приподнял поблескивающую сединой бровь:

— Кто?

— Кржижановский.

Хозяин закряхтел, прикидывая, поднять трубку или нет, — с людьми, засевшими на горных вершинах Кремля, у него действительно наметился раскол, Феня это засек точно, — потом нехотя потянулся к телефонному аппарату, и воздух даже всколыхнулся от сочного, очень уверенного голоса:

— Слушаю вас!

92

Братья Чебаковы приехали в Россию из Киргизии, охваченной зудом перестройки. Когда в Киргизии стало нечего делать русским, их не брали даже в охранные структуры, хотя русские были более надежными охранниками, чем киргизы, Чебаковым показали пальцем на север:

— Идите туда! Там ваша Родина, там ваш народ. Один из Чебаковых даже плакал:

— Я ведь более киргиз, чем половина киргизов, живущих здесь.

Второй Чебаков, Андрей, попробовал обнять брата за плечи, но тот неожиданно брезгливо отстранился от него:

— Нечего тут белье мокрить, пачкать мне куртку. От твоих соплей соляные следы остаются.

Андрей мигом пришел в себя, вытер кулаком слезы.

— Прости!

— Собираемся и уматываем на север, на нашу историческую, как считают киргизы, родину. Но это, Андрюха, не означает, что мы оставляем Киргизию навсегда. Мы сюда еще вернемся. На белых конях с большими деньгами. Когда у человека есть деньги, ему всякая земля бывает рада. Даже такая негостеприимная, как Киргизская.

— Куда мы поедем? Кто нас с тобою ждет? Никому мы не нужны.

— Не согласен. Такие люди, как мы с тобой, на дороге не валяются.

Братья Чебаковы прошли армию, оба были в спецназе, знали, как кирпич положить на голову, чтобы от него только одна крошка осталась, и как положить кирпичину так, чтобы от головы осталась только крошка…. Все зависит от того, под каким углом опускать кирпич на человеческое темя… Они действительно оказались нужны в России — скоро братья Чебаковы вынырнули в Тамбове.

Тамбовская преступная группировка была тогда одной из самых мощных в России. Вскоре тамбовские братки забрались и в Москву, и в Питер, и в Воронеж, и в Рязань, в нескольких городах затеяли бои местного значения и выиграли их. Не без помощи братьев Чебаковых, между прочим. Арестовали братьев по подозрению в убийстве главного питерского приватизатора Маневича — их несколько раз видели на крыше дома, с которой стреляли в несчастного чиновника. Братья бегали по крутым скосам крыши, будто мухи, не оскальзываясь на крутых местах: на этих акробатов просто не могли не обратить внимания — очень уж они бросались в глаза.

Все думали, что обувь у них какая-то особенная, с присосками, потому они и бегают как циркачи, а оказалось — ничего особенного, на ногах у братьев были обыкновенные галоши. Галоши, как известно, — национальная киргизская обувь: дешевые, легкие, красивые, если лакированные, то ничем не уступают мягким козловым сапожкам…

Свидетелям показали фотоснимки братьев:

— Эти люди упражнялись в беге по крышам?

— Они самые!

Маневича к этой поре уже похоронили со всеми почестями, вслед за гробом на роскошной бархатной подушке несли орден «За заслуги перед Отечеством» второй степени, врученный ему лично президентом (ордена столь высокой степени были вручены президентом только двум приватизаторам — питерскому Маневичу и его челябинскому коллеге Головлеву, и обоим эти ордена стали посмертными медальонами). Из Москвы один за другим следовали грозные оклики: «Немедленно арестовать убийцу!» И сыщики помчались за братьями Чебаковыми в Тамбов.

Но в Тамбове от братьев даже запаха не осталось, они покинули благословенную черноземную столицу. Сыщики раскинули сети и в конце концов обнаружили их на одной из дач на берегу Иссык-Куля — братья вернулись в Киргизию, где они были больше киргизами, чем сами киргизы, победителями, с карманами, полными денег. Ну, а поскольку таких людей принимают как родных где угодно, не только в Киргизии, то пришлось сделать запрос тамошним властям: очень им дороги братья-разбойники?

Оказалось, не очень. Даже больше — они вообще не дороги… Скоро братьев с браслетами на руках доставили в Питер.

В Питере один из Чебаковых, Андрей, заявил, что Маневича он не убивал, а вот к смерти другой важной персоны имеет самое прямое отношение.

— Что же это за персона? — спросил начальник следственного изолятора, перед которым Чебаков так разоткровенничался.

— Влад!

Начальник присвистнул и показал Чебакову согнутый крючком палец:

— Загибаешь!

Лицо у Чебакова стало бледным, задергалось, сухие губы подрагивали: было видно, что он мучительно ищет выход из ситуации, в которую попал, и ничего хорошего для себя не ждет. Начальник изолятора его хорошо понимал, а Чебаков понимал, что все это хорошо понимает начальник.

Снисхождения Чебаков для себя не ждал. Кроме Маневича на братьях висели несколько трупов, уже «доказанных», как говорят профессионалы-следователи, — люди эти были убиты в Тамбовской, Московской, Ленинградской областях, в Липецке, так что отвечать «братикам» предстояло по всей программе. По лицу Чебакова было видно, что он этого боится и старается теперь отыскать лазейку, чтобы заработать смягчения приговора.

Начальник изолятора видел все эти потуги Чебакова — пока в убийцы Влада набивался только один из братьев — и мог бы отбить их, подавить вранье в зародыше, но не стал этого делать. С одной стороны, оробел: вдруг за то, что не сообщил о признании Чебакова, его лишат тринадцатой зарплаты и задержат очередное звание, с другой стороны, он снимал с себя лишние хлопоты. Раз Чебаков признается в убийстве Влада, то сидеть он будет в совершенно ином изоляторе, скорее всего по принадлежности — в чекистском. А когда баба с возу, то, как известно, кобыле легче.

— Значит, ты утверждаешь, что убил Влада? — спросил начальник изолятора.

— Утверждаю!

— Сколько вас там было? Двое, трое, пятеро?

— Трое.

— В том числе и твой брат?

— В том числе и мой брат.

— Ладно, можешь идти. Я об этом сообщу в Москву. Чебакову этого только и надо было. Милицейским сыскарям — тоже. Всякий новый Чебаков, всякое новое признание — свидетельство того, что они работают. Вскоре с одним из Чебаковых, Андреем, беседовал Трибой. Чебаков отвечал бойко, не выбирая слов, допускал в речи матерные выражения. Трибой мат пропускал мимо ушей — привык к нему. Ему было интересно, когда Чебаков поплывет и на чем — на крупном или малом?

Чебаков поплыл на малом — стал путаться в деталях: не знал, на каком этаже лежал мертвый Влад, в каком положении находилось тело, из оружия какого калибра были произведены выстрелы, в каком подъезде Влад жил, что находится во дворе его дома…

В ответ на вопросы Чебаков лишь нервно передергивал плечами, бледное лицо его делалось еще более бледным, он отводил взгляд в сторону и произносил монотонно:

— Не знаю… Не помню. Не знаю. Не помню…

Трибой захлопнул блокнот и поднялся с места. Приказал конвоирам:

— Отвезите его туда, где взяли. И вообще, верните в старый изолятор.

На следующий день он позвонил Вельскому:

— Братья Чебаковы — это ложный след. Надо вам докладывать обо всем в подробностях?

— Нет, жалко время. На чем братья стали плыть?

— Как обычно — на деталях. Не знают, где находится Новокузнецкая улица и как до нее доехать на метро. Андрей не смог даже ответить на вопрос, сколько выстрелов было сделано по Владу.

— Все ясно! Попробуйте узнать, Петр Георгиевич, кто поручил им выступить с такой инициативой? Уж не наша ли доблестная, которая «меня бережет»?

— Уверен, что она.

— Я тоже так думаю. Но нужны доказательства.

— Постараюсь их добыть.

Добыть доказательства не удалось. Чебаковы, как один, так и другой, будто бы на замок запечатали свои рты — они хорошо понимали, чем грозят им подобные признания.

93

Один из сотрудников следственной группы присутствовал при последнем обыске у Бейлиса. Облачившись в форму налогового полицейского с капитанскими погонами, он взял стопку бумаг, ручку и занимался тем, что писал протокол. Протокол для самого себя.

В протоколе он отметил следующее: «Надо проверить еще раз стволы, имеющиеся у Бейлиса и его подчиненных. Проверить выплаты, сделанные работникам, не входящим в штат фирмы. Проверить, кому из штатных сотрудников были выплачены наиболее крупные премии. Сравнить прибыль, которую получал Бейлис до убийства Влада, с той, что он получает сейчас. Заметить особо — нет ли среди сотрудников Бейлиса людей, которые желали бы сотрудничать с правоохранительными органами?» Следственной группе очень важно было найти слабину в неприступном — гранатой не взять, — будто бронированном хозяйстве Бейлиса.

Через некоторое время следователи сделали для себя одно открытие: сразу после убийства Влада Бейлис начал делать крупные денежные перечисления на счет Хозяина — регулярно, каждый месяц. Раньше фамилия Хозяина в его бумагах не фигурировала.

Прошло еще немного времени, и следователи сделали второе открытие, заставившее их изумиться: имелись внеплановые крупные перечисления и все они были сделаны на следующий день после того, как от рук киллера погибал кто-нибудь из видных китов рекламы или шоу-бизнеса. Таких «странных» совпадений следователи насчитали девять.

Трибоя заинтересовала личность Хозяина, он стал искать к нему подходы и довольно скоро нашел — встретился с новоиспеченным майором Феней.

Встреча прошла в малоприметном ресторанчике на Таганке, не имеющем своего названия, но славящегося тем, что здесь готовили настоящие сибирские пельмени и варили их в кедровом масле.

— Вы, конечно, понимаете, что наступит момент, когда Россия вырвется из беспредела — не могут ни паханы, ни крестные отцы, ни даже Семья, руководимая самим президентом, существовать до бесконечности. И творить до бесконечности беспредел. Ниточка обязательно выскочит из клубка, клубок начнет разматываться, все вылезет наружу. За прошлое придется отвечать. Вы понимаете это? — спросил Трибой у Фени.

Феня неожиданно усмехнулся и потянулся за бутылкой красного французского вина. Штука, конечно, несовместимая — красное французское вино и сибирские пельмени, но в этом ресторанчике, где любили бывать сотрудники Генеральной прокуратуры, это было. Сделав вежливый поклон, он налил себе. Задал вопрос:

— Скажите, Петр Георгиевич, а почему вы сбрили усы?

Трибой также усмехнулся, провел рукою по лицу.

— Надоели. Знаете, есть такая бытовая формула — надоели? Просто в один прекрасный момент я понял: хватит носить усы, и все!

На самом деле Трибой усы сбрил перед одним следственным экспериментом — не надо было, чтобы его узнали. Поинтересовался у Фени:

— А к чему вы это спросили?

— Не удивляйтесь моим вопросам. Просто человека лучше всего понять, задавая ему совершенно неожиданные, даже нелепые вопросы.

— Что ж, у каждого своя система.

— Да, каждый сходит с ума по-своему.

— Уж не думаете ли вы, что я схожу с ума, заявляя о том, что беспределу наступит конец?

Выпили вина… Закусили вяленым мясом.

— Не думаю, — ответил Феня. — Иначе бы я не пришел на встречу с вами.

Трибой вежливо наклонил голову:

— Спасибо.

— Скажите мне, господин следователь, что я буду с этого иметь? — Феня выставил перед собою руку и помял пальцами воздух.

— Вас не тронут при любой правовой разборке. Плюс вы получите хороший гонорар к тому, что уже имеете, пардон, и в России, и на счетах за кордоном. Мы ничего не тронем. Плюс дадим зеленый дипломатический паспорт. После этого можете поехать в любую страну.

— Зеленый паспорт мне не нужен, гораздо лучше — общегражданский красный…

— Тоже верно.

Феня был практичным господином, знал что говорил: человек с дипломатическим паспортом в любой стране мигом попадает под колпак, даже в такой вольной, как Америка. А общегражданский паспорт никогда не привлекает к себе внимания, сейчас даже российские послы, выходя в отставку, обзаводятся общегражданскими паспортами.

Феня налил еще вина Трибою, потом себе, оглядел небольшой уютный зал, в котором тихо играла музыка. На их столе, потрескивая, горели три свечи. Неожиданно одна из них погасла.

— Две свечи — к покойнику, — спокойно проговорил Феня, погасил еще одну свечу. — Умирать никто из нас не хочет, ни вы, ни я. — Феня огляделся. — В этом ресторане я когда-то уже бывал, пил текилу. Именно здесь впервые в Москве появилась текила.

— Обычная вонючая самогонка.

— Согласен, но зато приготовленная из кактуса. Романтика! — Феня поднял указательный палец. — Та текила, насколько я помню, была сварена из голубой агавы. «Текила бланка» фирмы Франческо Хавьеры.

— Мало того, что вонючая, еще надо мазать руку лимоном и посыпать солью. А потом этим закусывать… Тьфу!

Феня выпил вино, задержал во рту несколько капелек, прижал их к небу.

— Хорошее вино обязательно оставляет послевкусие, — сказал он.

— Плохое — тоже.

— Послевкусие послевкусию — рознь.

Уловив в голосе Трибоя жесткие нотки, Феня согласно кивнул, потянулся за скибкой пресного армянского суржука, разжевал с задумчивым видом. Признался без всякого выражения:

— Мне сегодня что-то хочется напиться.

— В последнее время мне тоже все чаще и чаще хочется напиться. Только желание не совпадает с возможностями.

— Денег нет?

— Нет времени.

— Давайте это сделаем сегодня вместе.

— Нет, через полтора часа я должен быть в Генпрокуратуре.

— Ничего, что от вас будет попахивать алкоголем?

— Бог не выдаст, свинья не съест, — грубовато ответил Трибой.

— Главное, чтобы терпело начальство. А мой Хозяин не терпит, когда от меня попахивает алкоголем.

Трибой уже знал кое-что о привычках Хозяина, о том, что тот любит и чего не любит. Знал, что Хозяин обожает дорогие напитки и может выпить много коньяка «Хенесси».

— Сам-то Хозяин, наверное, не пьет?

Интересно, что ответит на это Феня. Вильнет хвостом или нет? Момент был ключевой — по простому вопросу, по тому, что скажет Феня, будет ясно, как он поведет себя дальше.

— Пьет. И может выпить много.

Феня не стал врать. А раз не стал врать, то, считай, пошел с Трибоем на сближение.

Трибой почувствовал, что напряжение, в котором он находился, начало понемногу спадать, на щеках, будто у молодого, проступил румянец. Он устало потер рукой лицо и спросил у Фени:

— Вам это вино нравится?

— Очень. Давайте закажем еще. Ну что это такое — одна бутылка на двух здоровых мужиков? Только чур платить буду я, — поспешно произнес Феня.

— На юридическом языке это будет называться взяткой.

— Впервые слышу, чтобы дружеский обед назывался взяткой.

— Вы не беспокойтесь, деньги я плачу все равно не из своего кармана, — сказал Трибой. — На такие обеды у меня денег не хватит.

Феня со смехом покрутил головой:

— Сами себя обижаете, гражданин начальник. При таком положении да при таких связях… М-м-м! Ваш капитал очень скоро стал бы гораздо больше капитала господина Чубайса.

Трибой оставил эти слова без внимания — слишком разные они с Феней люди, тут даже в словесную перепалку ввязываться не стоит, — пощелкал пальцами, подзывая официанта:

— Принесите еще одну бутылку вина.

— Такого же?

— Если есть лучше — принесите лучше.

94

Один из жильцов, обитавших наверху, пожилой человек с седой головой и звездочкой Героя Советского Союза на пиджаке, в прошлом летчик-штурмовик, отказался выезжать из своей квартиры. Пришел к Хозяину:

— Скажите, вы родились в этом доме?

— Нет.

— А я родился в этом доме, точнее, в родильном отделении больницы, в ста пятидесяти метрах отсюда. Поэтому я никуда не уеду. И не настаивайте! Понятно?

— Помилуйте, я и не настаиваю, — Хозяин в сердечном жесте прижал руки к груди. — Я вообще здесь ни при чем.

— Тогда кто при чем? Кому понадобились наши квартиры?

— Не имею представления, может быть, кому-нибудь… там? — Хозяин потыкал пальцем в потолок. — У нас ведь в городе живет полно нахлебников. В мэрии, в правительстве, в администрации президента. У всех большие глаза и большие рты.

Ветеран ушел от Хозяина успокоенный. А вечером его нашли сидящим в маленьком скверике на улице Фучика на скамейке мертвым. Звезду с его пиджака успел уже содрать какой-то бомж, не боявшийся, как и этот летчик-штурмовик, смерти. Лицо ветерана было спокойным, сосредоточенным, в уголках рта, под седыми усами, застыла горькая усмешка.

Врачи, вскрывавшие тело, констатировали смерть от сердечной недостаточности. Сердце, изношенное, посеченное временем, болезнями, было слабым — остановилось внезапно…

Люди же, знакомые с ветераном, знали его как человека крепкого, на сердце никогда не жаловавшегося. Выходит, смерть его не была случайностью.

Услышав о том, что бывший летчик найден в сквере мертвым, Хозяин помрачнел: эта история ему была совсем ни к чему. Он вызвал к себе Феню:

— Кто это сделал? Наши?

— Наши.

Хозяин сузил глаза:

— Феня, ты прекрасно знаешь: я должен быть в курсе всего, что происходит у меня не только под носом, но и за спиной. Тем более если кому-то сворачивают голову набок. Это — подстава.

— Никаких подставок, Хозяин. Никто никогда не узнает о том, что произошло на самом деле.

— Но если кто-то что-то узнает, то я сверну голову тебе, Феня. Лично. Понял? — Хозяин сжал пальцы в кулак, повертел им из одной стороны в другую. — Понял, надеюсь?

Феня поморщился с кислым видом:

— Хозяин, в танковых войсках будет полный порядок.

— Насколько я помню, этот пенсионер — из летчиков…

— А мы — из танковых войск, и у нас будет полный порядок, Хозяин. Ни один комар носа не подточит. Не то… — Феня неожиданно скривил рот, взгляд у него сделался бессмысленным. — «Кому понадобились наши квартиры? Кому понадобились наши квартиры?» — Он скривил рот еще больше, передразнивая ветерана. — Тоже мне, герой! Моряк, с печки бряк, растянулся, как червяк. Тьфу!

— Смотри, Феня! — Хозяин вновь показал ему кулак.

Покупка верхнего этажа была оформлена за одни сутки — сотрудник местной управы принес Хозяину бумаги на блюдечке с голубой каемочкой. За что получили соответственно по пачке денег цвета щавелевых щей, заправленных сметаной.

— Уж больно руки липкие у этих ребят, — проводив чиновников, сказал Хозяин, — будто специальным клеем намазаны. Простая бумажка к этому клею не пристает, а деньги, купюры — мертво. Охо-хо, расходы, расходы… — Хозяин, будто простой смертный, почесал затылок. — И когда я только перестану так бездумно тратить деньги?

Предстояло делать евроремонт верхнего, «семейного» этажа. А всякий евроремонт — штука дорогая.

95

Вельский попробовал пробиться на прием к президенту — глухо. Будто бы он руками уперся в бетонную стену: ни туда ни сюда, ни проломиться сквозь нее, ни обойти слева или справа, ни одолеть поверху. Единственный человек, с кем ему удалось переговорить, была дочь президента.

— Вы же знаете, Георгий Ильич, что папа болен, — укоризненно, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно мягче, проговорила она. — Зачем вы рветесь к папе?

— Как зачем? — Откровенно говоря, Вельскому не был понятен этот вопрос. — У меня служебная необходимость…

Дочь президента в ответ рассмеялась:

— Какая еще может быть служебная необходимость?

— Доложить президенту о делах, которые находятся у него на контроле.

— А вы их доложите мне, Георгий Ильич.

Вельский сначала подумал, что дочь президента над ним издевается, а потом понял — нет, она говорит вполне серьезно; специалист по тому, чтобы из ушей папы не торчали волосы, советник по имиджу, она стремилась перехватить рычаги управления — то самое, за что в любой другой стране она немедленно пошла бы под суд, а у нас — хоть бы хны. У нас можно все.

Приехав к себе в прокуратуру, Вельский некоторое время сидел неподвижно, обдумывая разговор с дочерью президента. Было тихо: извне, из-за бронированных стекол в кабинет не долетал ни один звук — все оставалось в маленьком дворике Генеральной прокуратуры, за старыми раздвижными воротами, которые с недавнего времени начали охранять автоматчики. Вельский поморщился, тишина неприятно резала уши. Обычно на этом этаже, в приемной, в кабинете генерального прокурора никогда не бывает тихо, и вдруг — нехорошая, почти могильная тишина, от которой мороз по коже.

У Вельского возникло ощущение, что его обложили, как волка на охоте: куда ни ткнись, всюду красные флажки. Опасность он ощущал спиной, затылком, корнями волос и хорошо знал, откуда эта опасность исходила.

Когда зазвонил внутренний телефон, Вельский вздохнул с облегчением: наконец-то эта тяжелая, схожая с огромной шевелящейся медузой, способной всосать в себя человека целиком, проглотить, переварить, превратить в дерьмо тишина кончилась. Телефонная трель — живой звук. Вельский поднял трубку. Звонил Трибой:

— Я могу к вам зайти, Георгий Ильич? Дело срочное.

— Заходите.

Как-то Вельский находился на одном поминальном застолье — приехал проводить в последний путь своего давнего друга. Напротив него за столом, чуть наискось, метрах в пяти, сидел шумный, усатый, глазастый, громкоголосый поэт Григорий Поженян — как знал Вельский, фронтовик, бывший флотский разведчик. Когда поминки покидал другой писатель — у него была запись на телевидении, — Поженян, неожиданно погрустнев, попросил его угасшим, совсем тихим голосом:

— Старик, ты не забывай меня, пожалуйста! Звони хотя бы иногда.

— И ты меня не забывай.

— Ты знаешь, что значит один простой звонок в нашем возрасте, когда телефон молчит сутками? Это голос жизни.

— Знаю.

— Как-то мне позвонил поэт Яша Козловский, попросил: «Старик, набери мой номер…» Я набрал. Он поднял трубку и неожиданно заплакал: «Старик, за двое суток — первый телефонный звонок». Это очень страшно, когда забывают живых людей.

— Я тебе позвоню сегодня же.

— Позвони. — В голосе Поженяна появилась такая сосущая, такая острая тоска, что не обратить на нее внимания было невозможно.

Чтобы понять, что такое одиночество и глухая могильная тишь, надо самому это одиночество пережить.

Трибой ворвался в кабинет, что называется, на скорости. Был очень оживлен:

— Георгий Ильич, помощник Хозяина по прозвищу…

— Тсс! — Вельский стремительно прижал палец к губам, потом красноречиво глянул на потолок, на тяжелую старую люстру, придвинул к Трибою чистый лист бумаги. Пальцем сделал движение по воздуху, показывая, чтобы тот воспользовался пером и бумагой: информация, которую Трибой хотел сообщить, была секретной. Если еще вчера Вельский мог с уверенностью сказать, что его кабинет не прослушивают, то сегодня был почти на сто процентов уверен, что прослушивается не только его кабинет, но и весь «командирский» этаж Генеральной прокуратуры.

Трибой ловко, будто игрок, ухватил лист бумаги двумя пальцами, достал из кармана старый безотказный «паркер» и написал: «Помощник Хозяина согласился работать на нас». Вельский беззвучно похлопал ладонью о ладонь, потом протянул Трибою руку:

— Поздравляю!

96

Через неделю в одной из самых влиятельных газет столицы появилась статья на целую полосу. Кроме текста и витиеватых подзаголовков, с которых стекали страшновато-черные, очень выразительные капельки крови, полосу украшало несколько живописных, сделанных явно близкими, допущенными к «телу» людьми, фотоснимков Бейлиса: Сергей Бейлис на охоте в президентском Завидове, Бейлис с двумя дочерьми президента обедает в ресторане, Бейлис и Влад на фоне Останкинской башни, Бейлис с женой друга-композитора, которая через полгода станет его женой. Полосу увенчал заголовок, на который нельзя было не обратить внимания: «Кто убил Влада?»

Молча прочитав статью, Бейлис побледнел: он понял, что может последовать за этим. Даже губы у него сделались бледными и холодными, будто у зайца, спрятавшегося от волка в снегу.

Он попытался заставить себя прочитать статью еще раз, чтобы отметить то, что проскочило мимо при первом чтении, зацепиться не только за текст, но и за подтекст, и не смог — буквы прыгали перед глазами, толкались, наезжали друг на друга, строчки рябили. Бейлис отложил газету в сторону.

Только сейчас он обратил внимание на одно обстоятельство: за два часа, пока он на работе, ему не позвонил ни один человек (так же, как и Вельскому), — похоже, друзья и компаньоны воспринимали его уже как мертвеца.

— Рано хороните меня, суки, — прорычал Бейлис, как ему показалось, грозно, но собственного рычания не услышал — вместо него раздался какой-то слабенький щенячий скулеж. Бейлису сделалось обидно — он считал, что у него много друзей, которых он подкармливал, водил с собой в рестораны, брал отдыхать на Канары и Сейшелы, считал, что это преданные люди — и вот на тебе! Бейлис вновь услышал собственный внутренний скулеж, к горлу подступила дурнота.

Он внезапно почувствовал свою непрочность, уязвимость, казалось — ткни пальцем — все провалится, посыплется. К тошноте добавилась внутренняя боль — заныли кости, словно током пробило мышцы, после удара они сделались вялыми, чужими. Бейлис попробовал вновь прочитать статью — не получилось, попробовал в третий раз — также не получилось.

Он огляделся вокруг — все предметы перед ним расплылись, будто покрылись туманом, сделались неясными, маленькими. Среди смутно различимых вещей он все-таки сумел отыскать то, что ему было нужно, — телефон правительственной связи. Несколько лет назад этот номер срезали у редактора одной из второстепенных газет по распоряжению тогдашнего главы президентской администрации, которого в кругу Бейлиса звали Рыжим — «простенько и со вкусом», как в школе, — и отдали Бейлису. Рыжий в ту пору проводил собственную, на свой лад, перестановку фигур, и тех, на кого собирался делать ставку, вооружал чем мог — стволами, бронетехникой, машинами, которые не брали гранатометы, правительственной связью, иностранными советниками. Перепало кое-что и Бейлису. И хотя Рыжий находился сейчас совсем в другом месте и правил бал там, Бейлис до сих пор был благодарен ему.

Непослушными, ставшими деревянными, пальцами Бейлис ухватил телефонную трубку и, подтянув к себе аппарат, набрал номер Кржижановского.

Кржижановский долго не брал трубку. Бейлису казалось, что за это время можно два раза умереть, он хотел было дать отбой, но неожиданно услышал громкий, будто Кржижановский находился совсем рядом, голос:

— Кржижановский у аппарата!

— Ты это читал? — спросил Бейлис напористо, резко и сам подивился своему голосу — дребезжащему, тонкому, жалкому.

— Что «это»? О чем вы? — Кржижановский подчеркнуто обратился к Бейлису на «вы», хотя в саванне они пили на брудершафт.

— О сегодняшней статье в газете.

— Э-э, господин Бейлис. — Голос Кржижановского похолодел, сделался жестким, каким-то далеким, незнакомым, словно это вовсе и не Кржижановский был. — Интересно, где журналисты взяли ваши фотоснимки?

— Если бы я знал.

— А вы попробуйте узнать.

— Туда, наверное, мог попасть и снимок, сделанный во время нашей с тобой охоты в Африке.

— В Африке? — Голос Кржижановского сделался озадаченным. — Чего-то я не помню, чтобы был с вами в Африке.

— Как же, как же… — Бейлис заторопился — на него ледяной волной накатил страх, накрыл с головой, подмял. — Разве ты не помнишь шашлык из страусиного мяса?

— Не помню.

— Что мне делать, а? — жалобно спросил Бейлис. — Подскажи.

— А я уже подсказал: узнайте, откуда материал поступил в газету? Расколите журналистов, подкупите главного редактора, в конце концов.

— Главный редактор будет стоить дорого, — с неожиданно плаксивыми нотками протянул Бейлис.

— Послушайте. — Бейлис почувствовал, что Кржижановский еле сдерживает себя. — Я бы на вашем месте сейчас весь капитал, что есть, отдал, чтобы вылезти из задницы, в которой вы очутились, — грубо проговорил Кржижановский, и Бейлис невольно втянул голову в плечи.

— Меня что, могут судить? — неверяще спросил он.

— А зачем? — с усмешкой спросил Кржижановский.

— Ну это самое… Как там говорит наш генеральный прокурор… господин Вельский: «Перед законом все равны».

— Это он так считает. И пусть себе так считает. Песенки, что положено петь быку, вовсе необязательно петь Юпитеру.

— Я попробую купить главного редактора, — вздохнув, произнес Бейлис.

— Правильное решение, — одобрил Кржижановский.

— А ты, если можно, прикрой мне спину, если я попаду под круговой обстрел.

Вместо ответа Кржижановский засмеялся и повесил трубку.

97

Великое дело — правительственная связь, телефонную трубку поднимает тот, кому эта связь полагается, лично, минуя всяких секретарш. Бейлис с первого захода дозвонился до главного редактора газеты, так больно и так опасно выстегавшей его, отметил в своем голосе дрожь, но в следующую секунду постарался взять себя в руки.

— Мне необходимо с вами встретиться, — сказал Бейлис главному редактору и неожиданно для себя рассмеялся, услышал, как внутри у него, в такт смеху, что-то грузно бултыхнулось, затряслось.

— Зачем? — холодно спросил главный редактор.

— Чтобы снять возникшие недоразумения.

— Вы считаете, что между нами возникли недоразумения?

— Да.

— А я, пардоньте, так не считаю.

— Ну хорошо, мы можем встретиться просто так, как нормальные люди, и поговорить, а?

— На это у меня нет времени.

— И у меня время расписано по минутам, — с обидой воскликнул Бейлис, — ни одной свободной щелки нет.

— Хорошо, я к вам на встречу пришлю своего зама. Это было унизительно. Бейлис почувствовал, как перед ним поплыл, неприятно подрагивая, расползаясь на пласты, воздух, внутри родилась злость. Он хотел сказать редактору: «Хорек, да стоит мне только пальцем шевельнуть, как ты вечером будешь найден в подъезде своего дома с двумя дырками в башке — одной от первого выстрела, основного, второй от контрольного», но сдержал себя и пробормотал:

— Мне очень жаль. Хорошо, пусть будет зам, тогда я на встречу тоже пошлю своего зама… Пусть они и договорятся.

Главный редактор холодно и очень вежливо попрощался с Бейлисом. Бейлис вновь почувствовал тошноту, подступившую к горлу, к самому краю, вот-вот и прорвется, выплеснется наружу. Он откинулся на спинку упругого, обтянутого кожей кресла, замер на мгновение. Неожиданно посочувствовал людям, которые, как и он, попали в беду, а таких в Москве очень много. У всех, как и у него сейчас, стоят слезы в глазах и комок в глотке. В нем возникло ощущение солидарности с этими несчастными, но в следующий миг он брезгливо отряхнул одну руку, потом другую: у этих людей своя дорога, у него — своя. Люди, имеющие такие деньги, как он, не тонут. Они непотопляемые.

Лицо у него вновь приобрело надменное выражение…

98

На встречу с заместителем главного редактора Бейлис отправился все-таки сам. Главный редактор стал теперь, используя язык воюющих кавказцев, его кровником. Раз он не захотел найти общий язык с Бейлисом, то пусть теперь чувствует себя неуютно и пусть беспокоится, очень беспокоится… О чем ему надо беспокоиться, он знает сам.

Перед отъездом на встречу Бейлис вызвал к себе начальника службы безопасности и, неприятно морщась, написал на листе бумаги фамилию, имя и отчество главного редактора, придвинул листок «безпековцу».

— Этот человек знаком?

— Слышал… — туманно ответил тот. — Лично не знаком.

Бейлис посмотрел в одно окно; потом в другое, словно бы боясь, что его не только подслушивают, но за ним и подсматривают, коротко, каким-то воровским движением провел пальцем по горлу, подписывая главному редактору приговор, и произнес бесцветным, совершенно лишенным красок голосом:

— Мне очень не хочется, чтобы этот человек коптил белый свет. Все понятно?

— Все понятно, — таким же бесцветным, ровным, очень спокойным голосом произнес «безпековец».

— Даю вам срок две недели. Хватит?

— Хватит!

Бейлис коротким движением руки отослал «безпековца».

— Действуйте!

Начальник службы безопасности исчез. Через пять минут Бейлис тоже покинул офис.

Заместитель главного редактора оказался человеком еще более несговорчивым, чем его шеф. Встретились в «Макдональдсе» на Пушкинской площади. Бейлис относился к таким местам брезгливо, он вообще отвык от дешевых забегаловок, а «Макдональдс» — это обычная дешевая столовка, только на американский лад. Бейлис слышал, что в Америке в «макдональдсовских» котлетах встречаются и крысиные лапки, и собачьи когти, и зубы непонятного происхождения — в фарш там идет все, лишь бы кровоточило и пахло мясом.

— Может, мы уйдем отсюда? — предложил Бейлис заместителю главного редактора.

— Нет.

— Посидим в нормальной обстановке…

— Нет. Что вы хотите от нас? — спросил заместитель главного редактора, и Бейлис не замедлил отметить «от нас», отметил также и сам «текст», не удержался, покачал удрученно головой.

— Хочу одного — чтобы вы перестали меня щипать. Я не курица. Разве это желание не естественное?

Заместитель главного редактора не удержался от улыбки.

— Вполне естественное, — сказал он.

— Я хорошо заплачу газете. Чек могу выписать прямо сейчас. — Бейлис достал из кармана чековую книжку, покосился на соседний столик, где шумная студенческая компания — два молодых человека и шестеро девиц — с аппетитом поедала котлеты и запивала еду синтетическим пойлом ярко-оранжевого цвета. — Если вас не устраивает чек, могу выдать деньги наличными.

Заместитель главного редактора надел очки и сразу превратился в усталого пожилого человека.

— Очки вам здорово идут, — сказал ему Бейлис. — В очках вы похожи на главного редактора. И вы им будете.

— Меня вполне устраивает моя нынешняя должность.

— Так что — чек или наличные?

— И сколько вы намерены заплатить газете?

— Триста тысяч долларов, — не задумываясь произнес Бейлис.

Заместитель главного редактора отрицательно покачал головой.

— Триста пятьдесят тысяч!

В ответ — прежнее отрицательное движение головой.

— Четыреста тысяч!

У заместителя главного редактора прорезался голос.

— Нет, — сказал он.

— Полмиллиона. — Бейлис почувствовал, как в горле у него что-то начало першить. Он откашлялся: от этого першения надо отделаться, иначе его сейчас начнет душить жаба жадности и тогда будет еще хуже, может появиться рвота, но с деньгами расставаться все равно придется, иначе его свалят с ног. — А? — спросил он глуховато изменившимся голосом. — На полмиллиона можно всей редакцией уехать на Канарские острова и выпускать газету там.

— Сергей Иосифович, мы говорим на разных языках, — как-то очень внушительно, зубасто произнес заместитель главного редактора, — потому и не понимаем друг друга. Я думал, что вы… В общем, редакцию деньги не интересуют. Если же вы передадите документы, опровергающие сведения, изложенные в статье «Кто убил Влада?», мы их опубликуем. — Заместитель главного редактора замялся на мгновение и добавил: — Со своим комментарием, но деньги… Извините. — Заместитель главного редактора красноречиво развел руки в стороны. — Мы не продаемся.

— Миллион! — выдохнул Бейлис. — Это очень хорошие деньги. Я на них любую газету могу купить. И в своей собственной газете самого себя запросто превратить в ангела.

Заместитель главного редактора бросил на Бейлиса взгляд, полный жалости, сочувствия, еще чего-то, что не поддавалось описанию. Бейлис отвел глаза в сторону, увидел, что двое его охранников блокировали шумную молодежную группу — нависли над студентами, как кречеты над воробьями, и воробьи, испуганно сжавшись, теперь поспешно доедали свои котлеты. Двое охранников стояли у выхода, держа под прицелом весь зал и контролируя входящих в «Макдональдс» людей, еще двое остались на улице. Бейлис с удовлетворением отметил четкую работу охраны и повторил сумму — слово «миллион» он на этот раз выбил из себя, будто заряд дроби, резко, с придыханием.

Вместо ответа заместитель главного редактора поднялся со стула, вежливо, будто на светском рауте, поклонился Бейлису:

— Судя по всему, мы не поняли друг друга. Мне очень жаль.

— Да погоди ты-ы. — Бейлис почувствовал, как голос у него превращается в обычное рычание — в горле появилось что-то инородное, словно туда насыпали свинца, охотничьей дроби — дробь зашевелилась, заездила в глотке, родила хриплый дребезжащий звук, он протестующе выдвинул перед собой ладонь.

Заместитель главного редактора придержал пальцами нервно заплясавшую нижнюю губу.

— Ой, не надо так со мной, — предупредил он, и его поскучневшие глаза разом сжались в щелки. — Не советую со мною быть на «ты». Этого не позволяет со мною даже главный редактор.

— Да погоди ты, говорю еще раз, — Бейлис вновь выдвинул перед собой ладонь, примял ею воздух.

— Полтора миллиона долларов. Тебе… Лично!

— И в кассу редакции полтора миллиона?

— И в кассу редакции полтора миллиона, — согласным эхом произнес Бейлис.

— Нет. — Заместитель главного редактора вторично поклонился Бейлису. — Честь имею!

В дверях его попробовал задержать один из охранников Бейлиса — мордатый, с роскошными пушкинскими бакенбардами, молодец — совершенно безмозглый, по кличке Зяма. Бейлис резко махнул рукой:

— Пропустить!

Зяма поспешно отступил. Под мышкой у него вздулся бугор — обозначилась кобура, сшитая из белой телячьей кожи, в которую был засунут пистолет. Бейлис поморщился: дурак он везде дурак.

99

Развернув очередной номер газеты, которая так больно лягнула его, Бейлис понял, что встреча с заместителем главного редактора — его большая ошибка. Он закрутил головой из стороны в сторону, с шипением выбил сквозь зубы воздух, словно ошпарился. Он хотел, как лучше, а получилось по-черномырдински — как всегда.

Очередной номер газеты вышел под шапкой: «Господин Бейлис, на чьей совести убийство Влада, предложил редакции взятку в три миллиона долларов».

Бейлис вновь покрутил головой из стороны в сторону: ему вдруг не стало хватать воздуха — он застревал в глотке и ржаво скрипел там, застревал в горячих воспаленных ноздрях и тоже скрипел.

Заметка, где Бейлиса обвиняли в попытке подкупить газету: «Полтора миллиона «зеленых» г-н Бейлис давал газете и еще полтора миллиона — заместителю главного редактора, к которому г-н Бейлис приехал на свидание, итого три миллиона баксов», — заканчивалась вопросом: «Теперь вам понятно, дорогие читатели, кто убил Влада и кто не хочет отвечать за это перед законом?»

Бейлис не выдержал, заскрипел зубами. Пространство перед ним запрыгало, сместилось вначале в одну сторону, потом в другую, затылок сжало тисками.

Под заметкой стояла довольно безобидная, но имеющая для Бейлиса зловещее значение фраза: «Продолжение следует».

Он позвонил на дачу жене. Та долго не поднимала трубку, а когда в потрескивающем пространстве, где-то далеко-далеко послышался ее голос, спросил зло, совершенно не думая о том, что говорит:

— Чего так долго не подходила к телефону? Небось, трахалась с кем-нибудь в моей спальне?

Жена опешила и не сразу нашлась, что ответить.

— Ты что? — голос ее зазвенел от обиды. — Я занималась вокалом. — Жена не выдержала, всхлипнула по-девичьи тоненько, зажато.

В Бейлисе жарким костром вспыхнула злость, он просипел в трубку:

— Хватит сырость разводить!

— Я… Я… — Жена не смогла справиться с собой, завыла в голос: — Ы-ы-ы!

— Хватит, я тебе сказал! Умолкни!

— Я… Я… — Жена затихла.

— И без твоих соплей тошно. Ты читала, что про меня вновь написала эта газетенка?

— Что, опять?

— Опять!

— Ы-ы-ы…

— Тихо!

— Я ничего не читала.

— Отправь охранника в супермаркет либо на железнодорожную станцию, пусть купит там газету! — Бейлис раздраженно швырнул трубку, вытянул перед собой руки, посмотрел на них. Пальцы мелко дрожали, кожа на них была синюшной, в мелких птичьих пупырышках, под синюшной чужой кожей вспухли черные жилы. Это были чужие руки. Руки мертвого человека. Бейлис ощутил, как к горлу подполз горячий клубок и застрял там. В голове было пусто.

— Значит, вы хотите, господа, чтобы я один ответил за всех? — спросил он, ни к кому не обращаясь, и удивился своему голосу — не только руки, но и голос у него был чужим, незнакомым, наполненным ржавчиной, болью, чем-то противным, вызывающим тошноту и слабость. Пространство перед ним сжалось до объема спичечной коробки, и в этой спичечной коробке он увидел самого себя — маленького, размером не больше пшеничного зернышка, съежившегося в ожидании беды, слабого. Он выкинул перед собой руку, сложил пальцы в популярную среди простого люда комбинацию: — Вот вам, вот! Не утопите вы меня, не выйдет!

Сделал фигой несколько сверлящих движений, словно буром, отхаркнулся. Затем, словно слепой, повозил перед собою ладонями и сбил с места телефонный аппарат.

Вот что ему сейчас нужно — аппарат правительственной связи, телефон, обладающий колдовским могуществом.

Сейчас он свяжется с Кржижановским, с президентской дочкой, с главным человеком в администрации, управляющей Бугром, и тот все поставит на свои места. Хватит пускать слюни, хватит играть в интеллигентные игры, хватит задабривать газеты — вона, он чуть три миллиона «гринов» этим свиньям не выложил… Нет уж. Хватит! Будет!

Бейлис словно колупнул самого себя пальцем в спичечной коробке, сдвинул спичечное зернышко и через несколько мгновений стал самим собой.

Он нравился себе, когда был решительным, жестким, в одно касание раскусывающим противника, едким на язык. Ухватив пальцами трубку аппарата правительственной связи, подкинул ее в руке, не боясь, что оборвется шнур, и точными движениями набрал четыре цифры — телефон Кржижановского он помнил без всяких справочных книжек.

Выждал несколько мгновений, поднес трубку к уху. Трубка была мертвой, в ней не было ничего, даже обычной телефонной тишины, в которой нет-нет да и возникают какие-то звуки — треск, шипение, далекие вздохи, осенний шелест, будто сухой яблоневый лист падает с высоты на землю, — а тут полная тишина.

Телефон был отрезан. Бейлис побледнел, закусил губы и схватил трубку второго телефона — обычного, городского. Ему показалось, что его замуровали в собственном офисе, будто в склепе, — хуже могилы не придумаешь. В следующее мгновение лицо его расслабилось, на скулах появились живые красные пятна: городской телефон был жив.

Каждому человеку, на столе которого стоит аппарат правительственной связи, независимо от того, к какой АТС он подключен — первого, второго или третьего сорта, выдают специальную книжицу с номерами владельцев телефонов, а также с городскими телефонами бюро ремонта: даже в такой сверхнадежной штуке, как правительственная связь, бывают дыры. Если молчит правительственная связь, то до бюро ремонта можно дозвониться по простому телефону, сказать дежурному технику: «Сим-сим, не обижай хорошего человека» — и связь будет восстановлена. Бейлис набрал номер этого таинственного «Сим-сима».

Ответила девушка с радостным пионерским голосом, готовая выполнить любое поручение старших.

— Мадемуазель, у меня что-то произошло с телефоном второй АТС, — произнес Бейлис мрачным тоном, — молчит как рыба… — И добавил, неожиданно для себя: —…об лед. — Назовите ваш номер! Бейлис назвал.

— Ждите, сейчас посмотрю…

Под глазом у Бейлиса задергалась мелкая жилка, он подхватил трубку плечом, прижал к уху, достал из стола зеркало в золотой оправе — подарок жены, глянул в него и не узнал себя: черные густые волосы свисали неопрятными, сальными прядями, кожа на лице была серой, в глазах мерцали незнакомые огоньки — признак того, что он становится безумным, что ли? А вот примет того, что под глазом у него суматошно дергается нерв, не было. Бейлис вздохнул и сунул зеркальце в стол.

Громкий девичий голос, заметно построжавший — от серебряной пионерской радости не осталось и следа — вызвал у него мгновенный озноб.

— Ваш номер временно отключен, — сообщила она Бейлису.

— Как отключен? Я же плачу за этот телефон черт знает какие деньги! Кабель специально провел… На эти деньги я мог бы построить целый завод.

— Потому он и отключен временно, а не навсегда.

— По чьему распоряжению мне отрезали АТС-два?

— Не знаю. На бумаге стоит подпись заместителя директора Федеральной службы правительственной связи. А кто вышел на него с докладной запиской — не имею представления.

Бейлис подумал о Кржижановском и, не сдерживаясь, произнес сквозь зубы:

— Гад!

— Что? — воскликнула девушка, голос ее обрел прежнюю пионерскую серебристость.

— Это не про вас, это я про себя… — Бейлис не смог договорить до конца, голос у него дрогнул, и он поспешно бросил трубку на рычаг, промахнулся — трубка скользнула по лакированному столу и упала на пол.

Отпрянув от стола, Бейлис вжался лопатками в спинку кресла, выматерился. Ему стало по-настоящему страшно — так страшно еще не было. Он тонко заскулил, захотелось сделать то, чего нельзя было сделать — вернуться в свое прошлое, вновь стать горластым комсомольским работником, никого и ничего не бояться, ухлестывать за задастыми комсомолками, петь песни и считать рубли в кармане — очень беспечное и такое милое это дело… Во что же он втюхался?! Бейлис открыл рот, захватил побольше воздуха и вновь заскулил жалобно и беспомощно — он не знал, что делать.

Бейлис потерял счет времени — ему казалось, что он сидит в кресле минут десять, не больше, и удивился, глянув на золоченые, с крупными резными стрелками часы, висящие на стене, — уже приближалось время обеда. Бейлис провел в своем кабинете, как в бункере, целых три часа.

Трубка городского телефона, слетевшая со стола на пол, вначале пищала нудно, призывно, а потом перестала пищать — отключился и этот телефон. Бейлис застонал, пошевелил вспухшим, осклизлым языком — не язык, а какой-то оковалок, чужой, прокисший, во рту стоит устойчивый вкус чего-то противного, кислого. Подтянул за провод свалившуюся телефонную трубку.

Молчит трубка. И правительственный телефон молчит. Бейлис нащупал пальцем кнопку, вмонтированную в стол, надавил на нее, вызывая секретаршу.

Через полминуты та возникла на пороге — грудастая, с большими глазами, широко подведенными снизу синей краской, отчего глаза ее казались огромными и неопрятными.

Подбородок у секретарши испуганно затрясся.

— Это что же такое творится, Сергей Иосифович… Беспредел какой-то!

— Ничего, Люсинда, мы переживали и не такое… Переживем и это.

— Я очень беспокоюсь за вас, Сергей Иосифович. Очень! — произнесла Люсинда с выражением. — Когда вы заперлись у себя в кабинете, я думала — не дай Бог! Если бы что-то с вами случилось, я побежала бы в газету и перегрызла там кому-нибудь горло.

— Это лишнее, Люсинда.

— Начальство этой паскудной газетенки заслуживает большой дырки в горле.

— Спасибо за сочувствие, Люсинда! — произнес Бейлис.

Он был тронут: как ни странно, от бесхитростных речей секретарши ему сделалось легче: тяжесть, тупо сжимавшая грудь, глотку, ярмом навалившаяся на плечи, ослабла, он почувствовал себя лучше.

— Вызови-ка ко мне начальника службы безопасности.

По тому, как Люсинда пренебрежительно приподняла одно плечо, Бейлис понял, что отношения между этими людьми, секретаршей и начальником службы безопасности — не самые безоблачные. Жизнь полна борьбы — в ней всегда кто-нибудь кого-нибудь ест… На уровне низов — особенно. Чем хуже живут люди — тем ожесточеннее бывает борьба… Бейлис ощутил, как под глазом у него вновь задергалась жилка, — не о том он думает.

— И чем скорее, тем лучше, — сказал он, отводя глаза от Люсинды.

— Сергей Иосифович, — Люсинда взялась пальцами за круглую рукоять двери, огладила. — В общем, мы за вас!

Начальник службы безопасности вихрем ворвался в кабинет шефа. Прохрипел, давясь воздухом, с порога:

— Чего-нибудь случилось?

Бейлис неприязненно глянул на него, хотел было бросить несколько резких слов — у него в горле вновь вспух горячий комок, но сейчас было не время с кем-то ссориться, тем более с начальником службы безопасности. Он проговорил, стараясь, чтобы голос его звучал как можно ровнее:

— Дня два-три я буду ночевать в офисе. Усильте охрану!

На потном лбу начальника службы безопасности частой лесенкой собрались недоуменные морщины, недоумение длилось несколько секунд, после чего он произнес поспешно:

— Будет сделано, Сергей Иосифович!

— Вместе с Люсиндой возьмите машину и забейте мне оба холодильника в гостевой комнате едой. Все понятно? И выпивкой. Пусть Люсинда купит несколько бутылок хорошей водки.

— Все понятно. — Начальник службы безопасности вспотел еще больше. — И-и… и сколько вы здесь пробудете, Сергей Иосифович?

— А какая, собственно, вам разница? — Подобных вопросов, в лоб, Бейлис не любил, от них прямо-таки исходили токи опасности. — Вы что, хотите мне забить холодильник жратвой раз и навсегда, на всю жизнь, и этим ограничиться?

— Ни в коем разе, Сергей Иосифович. Помилуйте!

— Тогда не задавайте дурацких вопросов!

— Я же должен обеспечить усиленную охрану…

— Вы мне напоминаете одного мужчину из Астраханской области… Я поехал туда на рыбалку, остановился на базе «Бережок», смотрю: дядя на грузовом мотороллере с выбитой фарой едет, навоз везет. Большой, как потом оказалось, интеллектуал. Очень разговорчивый. И знаете, чем он хвалился особенно?

Начальник службы безопасности поспешно мотнул головой: — Нет!

— Тем, что в жизни прочел всего одну книгу, объемом в восемнадцать страниц, на которую потратил три недели.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что вы напоминаете мне этого человека! Увидев, что начальник службы безопасности сморщился, Бейлис резко осадил его рукой:

— Я же сказал, что буду ночевать в офисе два-три дня… Это что, повторить еще раз надо?

— Необязательно, Сергей Иосифович.

— Сергей Иосифович, Сергей Иосифович… — скривив лицо, передразнил Бейлис. — Если понадобится ночевать четыре дня — значит, буду ночевать четыре дня, если понадобиться пробыть четыре месяца — значит, пробуду четыре месяца.

По мобильному телефону он позвонил Хозяину, чего раньше почти не делал, после поездки в Африку было лишь несколько необязательных звонков — поздравления с Новым годом да с днем ангела. Напряженно, с искаженным ртом ждал не менее минуты, когда Хозяин ответит.

— Мне очень надо с вами встретиться, — проговорил Бейлис негромко, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее, — с такими людьми, как Хозяин, в разговоре надо избирать официальный тон, деловые люди это очень ценят.

— Сейчас не могу говорить, позже, — раздраженно произнес Хозяин и нажал на кнопку отбоя.

Внутри у Бейлиса все сжалось, ему сделалось так тоскливо, как, пожалуй, не было с поры детства. Он выколупнул из жесткого воротника рубашки пуговицу, открыл рот пошире, стараясь захватить побольше воздуха. Но воздуха не было — из огромного кабинета его кто-то выжал, и тогда Бейлис, вцепившись пальцами во вторую пуговицу, рванул ее, выдирая из ткани с мясом.

Ему показалось, что сейчас у него остановится сердце, он должен умереть, а к смерти он не готов — мы все постыдно не готовы к смерти, к нашей последней минуте на этом свете, не только Бейлис. Но в следующий миг откуда-то снизу, из-под пола потянуло свежим воздухом, вкусный цветочный запах ударил Бейлису в ноздри, и он, невольно застонав, понял, что вне опасности.

Придя в себя, вновь надавил пальцем на аккуратную овальную кнопочку мобильного телефона, увидал на темном мерцающем экране силуэт пустой батарейки — в аппарате сел аккумулятор. Выругавшись матом, выгреб из ящика стола еще четыре аппарата (все были одной марки, маленькие «сименсы», отличались друг от друга только цветом), взял один из них, вгляделся в экран: что там?

Воздух внутри него вновь кончился, будто опять кто-то наступил на шланг, придавил его тяжелой ногой, — Бейлис вновь зашлепал губами.

— Хы-ы, — просипел он натужно. — Хы-ы… — Подцепил пальцами третью пуговицу, также рванул ее с корнем. Пуговица со звонким щелканьем упала на пол, но легче от этого Бейлису не стало. — Хы-ы-ы…

Удушье кончилось так же внезапно, как и подступило, снизу опять потянуло свежим воздухом, Бейлис, вновь зашамкал губами и с облегчением опустился в кресло — жизнь продолжалась.

Он набрал телефон верного человека Хозяина — Фени.

— Что-нибудь случилось? — дружелюбно спросил Феня, в голосе его Бейлис отчетливо разобрал участливые нотки, и настолько искренне они прозвучали, что Бейлис сразу поверил им: Феня ничего не знает.

— Как сказать? И да, и нет. Меня по-хамски приложила газета, дважды — вначале в одной статье, очень крупной, потом в другой — этаком пустячке…

— О-о, и вы, Сергей Иосифович, еще обращаете на это внимание? Я-то думал, вы человек неуязвимый.

— Уязвимый, еще какой уязвимый.

— Хотите дружеский совет?

— Хочу!

— Не обращайте на это внимания. Есть хорошая пословица: «Собака лает — караван идет».

Неужели Феня не понимает, что положение серьезное? Или он просто придуривается?

— Что с Хозяином?

— Да тут, в сквере неподалеку, нашли труп одного Героя Советского Союза, так сейчас к Хозяину пришел мальчик — следователь из межрайонной прокуратуры. Толкуют.

— А Хозяин тут при чем?

— Да как сказать, Сергей Иосифович? Абсолютно ни при чем, только герой этот жил на этаже, расположенном над нами…

— Ну и что?

— Хозяин этот этаж купил…

— А дальше?

— Дальше идет простая логика, которой подчинены действия любого следователя, — не причастен ли Хозяин к смерти этого розового старичка, по стечению обстоятельств ставшего на войне Героем Советского Союза, вот и все. Так что не обижайтесь на Хозяина. Ему сейчас не до вас. Когда все пройдет, я постараюсь вас с ним соединить.

— Спасибо. — Бейлис будто услышал свой голос со стороны, надсеченный, чужой, вызывающий жалость, и остался недоволен собой — не таким голосом надо говорить…

Разговор с Феней ясности не внес — как сидело внутри у Бейлиса некое сосущее изматывающее чувство, так и продолжало сидеть. Бейлис нутром ощущал опасность. Исходила она отовсюду, со всех сторон, даже из Кремля, от людей, которым он доверял.

Нет, такой человек, как главный редактор этого желтого листка, газетенки этой, не имеет права на жизнь. Он имеет право только на смерть.

Бейлис хотел снова вызвать к себе начальника службы безопасности, но передумал — две недели, которые он дал этому человеку, чтобы убрать главного редактора, еще не прошли.

Пусть работает!

100

После ухода следователя Хозяин некоторое время сидел неподвижно за столом, разглядывая свои ботинки из дорогой змеиной кожи, покоящиеся на папке с бумагами, — американская привычка класть ноги на стол оказалась заразительной. И вообще хорошо быть американцем. И жить в этой стране…

Он глянул на календарь — пухлую дорогую книжку, вставленную в золотые зажимы… Пожалуй, не жену надо сюда перевозить, а самому ехать к жене, подышать малость целебным морским воздухом знаменитого французского курорта, чуть оклематься, осмотреться, а затем ринуться в бой. И отъезд надо назначить… надо назначить на… в общем, через пять дней. За пять дней он разгребет все завалы навоза, скопившегося в конюшне. Кому надо надавать по заднице — надает, кому надо оторвать голову — оторвет, кого надо похвалить — похвалит и со спокойной душой отбудет в дальнее забугорье.

Следователь, что был, у него, — обыкновенный сосунок, у которого на губах еще не высохло молоко, только недавно оторвался от мамкиной титьки, на погонах у него всего один просвет и две маленькие звездочки — не дано ему что-либо доказать, а тем более выступать против такого матерого человека — не человека даже, а человечища, как Хозяин. Хозяин почувствовал, как губы у него сами по себе расползлись в довольной улыбке.

Семье этого жалкого старичка, Героя Советского Союза, надо, конечно, помочь — дать ей шестьсот либо семьсот долларов, чтобы больше ни одного писка с ее стороны не раздавалось… Это нужно будет сделать обязательно. И у юного следователя тогда не будут такие собачьи глаза. Все будет поражено одним выстрелом. Как на хорошей охоте.

Хозяин был хорошим охотником. В прежние времена, когда он крутил баранку такси, случалось, выбирался на браконьерскую охоту к тестю, под Серпухов. Всяких королевских оленей да заповедных газелей, на которых могли охотиться только члены Политбюро, он бил за милую душу, десятками, и редко когда мазал.

Однажды он с подачи тестя провел несколько удачных часов на вышке, которую в свое время облюбовал Леонид Ильич, уложил шесть «боцманят» — упитанных, потерявших полосатую окраску кабанчиков, и здоровенного секача, главу стада, который неосторожно вздумал подкопать клыками охотничью вышку.

Это была королевская добыча. Тесть по этому поводу так напился, что не мог потом протрезветь целых два дня. Протрезвел, снова напился, и через очередные два дня его не стало. Хозяин вздохнул. Много лет прошло с того времени, а тестя до сих пор жалко: мало пожил человек на свете, не увидел, каким тузом сделался его зять. Если бы увидел — порадовался бы. Глаза у Хозяина затуманились…

Жена у него сейчас ездит на «линкольне». Машины размером меньше вообще за автомобили не считает, по магазинам ходит в сопровождении трех охранников, раздобрела, хотя соблазнительности не потеряла. А тогда, в лихую таксистскую пору, была языкастой белозубой диспетчершей в парке легковых автомобилей, ругалась с водителями и слесарями, могла и матом отбрить — и вдруг неожиданно расплакалась, как первоклассница, когда Хозяин, носивший в молодые годы сложное прозвище Не Проходите Мимо, в новогоднюю ночь изнасиловал ее. Возможно, Не Проходите Мимо никогда бы не женился на ней, если бы против него не поднялся тогда весь парк: ему сунули под нос монтировку, сказали, что диспетчерша забеременела и если он станет юлить, то монтировка эта превратит его черепушку в бифштекс, на который на манер куриного яйца будет нахлобучена его сплющенная шляпа. Ребята в парке работали серьезные, слов на ветер не бросали и, если что-то обещали сделать, делали. Не Проходите Мимо женился на диспетчерше.

На пороге кабинета, у самой двери, кто-то вздохнул. Хозяин неспешно повернул голову — там, прислонившись спиной к косяку, стоял Феня.

— Ну, чего скажешь? — спросил у него Хозяин.

— Не нравятся мне все эти визиты. Сегодня — следователь прокуратуры, завтра — мент в стоптанных сапогах…

— Да пусть ходят. — Махнул рукой Хозяин. — Мне они совершенно не мешают. С ними даже жить веселее. — Он вновь махнул рукой, но Феня отметил про себя: Хозяин лукавит. Эти визиты его очень даже беспокоят — вон как изменилось у него лицо, взгляд сразу запал — не сразу и глаза поймаешь, то в одну сторону скользнут, то в другую. — Пусть приходят завтра, послезавтра, послепослезавтра. Ладно… Ты-то чего явился? Дело есть?

— Дела нет. Явился на всякий случай: вдруг нужен?

— Ты всегда, Феня, нужен. Только роль свою не преувеличивай. — Хозяин поднял указательный палец, погрозил им Фене. — И тогда все будет о’кей!

— Помилуйте, какая роль! — запоздало вскинулся Феня. — Обычная мелкая букашка при большом человеке. По мере сил своих исполняю то> что велено. Вот и вся моя роль.

Этой фразой Хозяин остался доволен, взгляд у него перестал косить, лицо разгладилось.

— Ну и что, Феня, жизнью своей ты… как? Удовлетворен? — неожиданно спросил Хозяин.

Феня почувствовал, как внутри у него, неприятно обжигая грудь, обваривая сердце, пополз холод.

— Или как? — Хозяин сощурил один глаз, будто собирался стрелять.

Холода внутри заметно прибавилось. Феня втянул голову в плечи: неужели Хозяин узнал о его свидании с Трибоем? Если это так, то сегодня же вечером Феня будет лежать в лесу под грудой сучьев и прочего лесного мусора где-нибудь в районе Апрелевки — Хозяин не простит ему измены.

— Обижаете, Хозяин, — задрожавшим голосом произнес он.

— А чего голосишко дрожит?

— От обиды.

— Не обижайся, Феня. Ты давно не брал с полки пирожков? Пойди, возьми. Достоин… За безупречную службу.

У Фени разом отлегло на душе, холод улетучился, осталось лишь неприятное ощущение, которое обычно остается после приступа страха. Он картинно приложил руку к груди, благодаря Хозяина.

— А теперь иди, — сказал ему Хозяин, закрывая глаза, — иди. Мне надо побыть одному.

Феня аккуратно, без единого звука, закрыл за собой дверь.

Хозяина обеспокоило появление следователя. И не потому, что тот может докопаться до причин гибели старика — Героя Советского Союза, это следователю не удастся сделать никогда. Дело было в другом: появление такой мелкой сошки — словно бы присланная метка, за которой могут последовать более грозные события. Потом прибудет ОМОН в черных масках, за ОМОНом — налоговая полиция, и понеслось, и покатилось… Хозяин почувствовал, как у него само собой сморщилось, будто печеное яблоко, лицо. Но вряд ли до этого дойдет дело — у него есть надежные друзья наверху.

Раз в месяц с завидной точностью, всегда двадцать девятого числа, в одиннадцать часов дня ему звонит Кржижановский, после чего присылает бронированную машину и двух офицеров — специальных порученцев. Хозяин отправляет Кржижановскому портфель, в котором лежат деньги — сто пачек, перетянутых банковскими бумажками, по десять тысяч долларов в каждой пачке — итого миллион «гринов». Это его доля в тамошнем «общаке». А тамошний «общак» такой, какого не имеет ни одна криминальная армия в мире, — рты у нынешних чиновников оказались пошире, чем у самых жадных паханов…

Нет, пора покинуть на пару месяцев благословенную Родину, пора к жене, на солнышко, к теплому морю и вечной музыке, пора к своему прошлому, к любви, к бывшей своей диспетчерше, ставшей ныне матроной…

101

Вельский вновь попытался пробиться к президенту, и вновь у него ничего не получилось — дочь президента стеной встала перед дверью, лицо у нее было хмурым, болезненно-желтоватым.

— Папа болен! — заявила она Вельскому, вскинув перед собой ладонь, будто некий запрещающий жезл.

— Мне нужно срочно доложить, как идет расследование дел, находящихся у него на контроле, и, соответственно, получить санкции на арест. — Вельский замолчал, он понял, что не совсем точно выразился: в конце концов президент — не прокурор, чтобы давать санкции. — Точнее, поставить его в известность о предстоящих крупных арестах преступников, — произнес он твердым голосом.

— Преступников… по какому делу? — дочь президента отвела взгляд в сторону.

— По делу об убийстве Влада.

— Не знаю, не знаю… Это можно будет сделать, только когда папа выздоровеет.

«А если папа не выздоровеет никогда? — мелькнула в голове досадливая мысль. — Если бы он пил хотя поменьше, тогда на что-то можно было бы надеяться, а так… Болезнь его не имеет границ».

Через двадцать минут служба охраны президента засекла в одном из кабинетов следующий разговор. Он был записан на пленку, говорила женщина — ее голос был идентифицирован — и Кржижановский.

— Приходил Вельский.

— Я знаю.

— У меня создалось впечатление, что он вплотную подобрался к тем, кто убил Влада.

— Что ж… Пусть будет так, — с философским спокойствием произнес Кржижановский.

— А вдруг у кого-нибудь откажут нервы, развяжется язык? Тогда что делать?

— Языки не развяжутся. Ни один. Это исключено.

— А вдруг?

— Никаких вдруг, дорогая моя. Пойдем на все, вплоть до крайней меры.

— Но ты ведь… ты ведь дружишь кое с кем из них…

— С кем именно?

— С Бейлисом, например. С Хозяином.

— С Бейлисом никогда не дружил. Ты читала, что про него тут напечатала одна газета? Нет? Прочитай.

Существуют обстоятельства, при которых дружба считается обычными слюнями. Так вот Бейлис — это слюни, извини за выражение. Слюни слюнями, а дело делом.

— Что теперь будет с Бейлисом?

— Как что? — Кржижановский помолчал. — Я же сказал… Сантиментам здесь не место. Либо он должен погибнуть, либо мы… Альтернативы нет.

— Жалко. — Женщина вздохнула. — Для меня он сделал много хорошего.

102

Утро началось для Хозяина с неприятностей. Еще спозаранку в дверь поскребся Феня, скребки его были осторожными, какими-то подозрительно-зверушечьими. Хозяин уже встал, привычка вставать рано сохранилась у него еще с таксистских времен. Он мог лечь в двенадцать часов ночи и подняться в четыре часа утра и чувствовать себя так, будто проспал не менее десяти часов, — Хозяин обладал завидным здоровьем.

На скребки Фени Хозяин не обратил внимания, тогда Феня аккуратно покашлял в кулак.

— Ну, чего? — не оборачиваясь, спросил Хозяин. — Зачем пришел? За очередным пирожком?

— Никак нет.

— Тогда чего?

Феня вновь аккуратно покашлял в кулак. Хозяин стоял, упершись костяшками пальцев в стену, и давил на них всем туловищем, словно хотел размять их, либо по некоему каратистскому рецепту превратить в металл.

— Говори! — потребовал Хозяин.

— Не могу.

— Боишься, что сниму голову?

— Боюсь!

— За то, что принес худые вести?

— Да.

— Не бойся. — Хозяин отклеился от стены, потер костяшки пальцев и с угрюмым любопытством глянул на Феню: — Ну, чего?

Феня выдернул из-за спины руку с газетой.

— Вот.

— Чего вот?

— Одна газета про вас пакость напечатала…

Лицо у Хозяина изменилось, он подошел к Фене, выдернул из руки газету.

— Иди отсюда, гонец, — сказал он Фене, — не мешай мне… Прочитаю это. — Он усмехнулся. — С чувством, с толком, с расстановкой.

Хозяин произнес эти слова спокойно, хотя внутри у него все стремительно напряглось, натянулось, будто перед дракой. В славном таксистском прошлом ему иногда приходилось драться с пассажирами, поэтому он хорошо знает, что это такое. И с той далекой поры не оставляет привычки тренировать свои кулаки, отбивать костяшки пальцев, превращая их в дубовые. Горло невольно сжало. Феня исчез, будто его не было вообще.

Остановившись перед столом, Хозяин тупо глянул на красочную шапку, вынесенную поверх газетного листа, поставленную над логотипом издания, что особо подчеркивало важность этого материала. Нахмурившись еще больше, подвигал из стороны в сторону нижней челюстью. Текст шапки был ему хорошо знаком, он его уже читал: «Кто убил Влада?»

Только в прошлый раз к тексту было присобачено фото длинноносого, длинноволосого Бейлиса, сейчас же газету украшал снимок самого Хозяина — крутоскулого, мордастого, с широкой нижней челюстью, украшенной глянцеватым рваным шрамом — следом от удара кастетом. Хозяин вновь подвигал из стороны в сторону нижней челюстью и, взяв ручку, отлитую из чистого золота — подарок банкира, находящегося под присмотром Хозяина, — углубился в чтение.

Через несколько минут голова у него дернулась, словно Хозяин попал под разряд электрического тока, потом дернулась снова. Полоса была не столь богата по содержанию, чем та, где рассказывалось о Бейлисе, о том, какой Бейлис кровавый — пробы ставить негде, и место Бейлису одно — там, где сейчас находится Влад. Было такое впечатление, что Хозяина пожалели. Хозяин не выдержал, замотал головой, будто конь, пытающийся сбросить с себя уздечку, и заскрипел зубами.

Если Бейлис, прочитав статью о себе, ощутил страх, то Хозяин ощутил бешенство — никто никогда не бил его так больно и откровенно по зубам. Только костяные осколки брызнули в разные стороны.

Он втянул в себя воздух, задержал его во рту и, застонав от далекой внутренней боли, сделал пометку на полях.

— Это какая же сука поставила материал щелкоперам, а? Как узнать? — пробормотал он зло, с шипением, словно обжегся кипятком. — А?

Хозяин только сейчас заметил, что он продолжает стоять перед столом. Золотой ручкой он проткнул газету насквозь уже в нескольких местах, бумажные лохмотья валялись на полу, под ногами. — Тьфу! — Хозяин выругался, потом помял пальцами шею, соображая, что же предпринять.

Хоть и говорят, что пресса сейчас ничего не значит, газетами народ подтирает себе задницу, после разгромных статей не только не следует наказание, как в прошлые годы, а скорее наоборот — на действующих лиц смотрят как на героев, а все равно противно, все внутри трясется мелкой дрожью, во рту собралось что-то вязкое, будто нажрался яблок-дичков.

В бизнесе, которым занят Хозяин, лучше всего сидеть тихо. Тихо, как мышь. Хозяин вскинулся в кресле, решительно рубанул рукою воздух, будто казак, разваливающий в турецком походе ворога пополам, от макушки до крестца, и прокричал что было силы:

— Феня!

На крик всунулся испуганный секретарь — тоже появился на работе спозаранку, словно бы специально, и это вызвало у Хозяина приступ бешенства, как вызвала бешенство и его всегдашняя наутюженность. Он ткнул в секретаря пальцем, будто хотел выстрелить, и вновь закричал горласто, изо всей силы:

— Феня-я!

Когда Феня, запыхавшись, появился на пороге кабинета — он, оказывается, был внизу, около машины, — Хозяин окинул его таким взглядом, что Феня почувствовал, как у него под коленями затряслись сухожилия и ноги вмиг стали ватными. Он виновато потупил голову:

— Звали, Хозяин?

— Чего ты делал на улице?

— Осматривал автомобили — не подложили ли под какой-нибудь из них гранату либо мину.

— Ага, домашнего чеченского производства.

— Не сердитесь, Хозяин, но чеченцы на коленках ладят довольно хитрые мины. Яйца при взрыве отлетают, как помидоры. Вместе с ногами.

— Неплохо бы подсунуть мину под стул нашему президенту.

— За что?

— Ах ты, демократ недоделанный! — Хозяин, крякнув, покачал головой. — Может, ты и на баррикады пойдешь защищать нынешнюю власть?

— Пойду!

— Дурак! Так вот, отныне все отлучки сотрудников из этого здания — только по моему личному разрешению. Пока я в Москве… — добавил Хозяин. — Уеду из Первопрестольной — разрешение будешь давать ты. Это раз. И два — узнай-ка все про этот численник. — Хозяин приподнял газету. — Кто, что, зачем, куда, к кому, откуда, как? Понял? Я думаю, ниточка выведет к какому-нибудь паразиту, кушающему из моих рук…

Феня вновь почувствовал, как под ногами у него противно затряслись какие-то мелкие жилки: все-таки проницательный человек — Хозяин.

— Это будет стоить больших денег, — покашляв в кулак, сказал он.

— Плевать!

— Можно действовать?

— Действуй! Для начала собери информацию — не навреди только, не засыпайся, не засветись — словом, чтобы ничего-ничего-ничего… Ты меня понял? — Уловив суматошный кивок Фени, Хозяин вновь по-казачьи развалил рукой воздух: — А когда будет собрана вся информация, тогда мы и врежем. Так врежем, что даже раки в новгородских болотах проснутся. Проснутся и свистнут.

Едва слышно вздохнув, Феня подумал о том, что не знает Хозяин всей правды, и хорошо, что не знает, и хорошо, что он бросил на это расследование его, а не кого-то другого…

Хоть и перестал Хозяин любить Кремль, а друзья в нем все-таки остались, поэтому, поразмышляв немного, он позвонил туда, на бугор, видимый со всех концов страны. Позвонил одному человеку — тот не отозвался, позвонил другому — также молчание, позвонил третьему — пусто. Словно бы все собрались на какое-то неведомое важное совещание. Позвонил Кржижановскому — этот старый аристократ хоть и невеликий пост занимает, по сравнению, скажем, с вице-премьером, но все знает и обрадовался, когда услышал знакомый голос. Завел разговор издали — спросил о завтрашней погоде, словно бы в Кремль поставляют сводки из метеоцентра, потом о семье и лишь потом произнес невыразительным серым тоном:

— Тут одна газета про меня бяку опубликовала…

— Читал, — без всякого выражения проговорил в ответ Кржижановский.

— Нельзя ли выяснить, откуда у этой статьи ноги растут? И вообще, откуда растут ноги у этой газеты?

— Пробовали, но ничего не получилось.

— Неужели это нельзя сделать даже на таком уровне, как Кремль? — удивился Хозяин.

— Нельзя. У нас — демократия.

— Тьфу! Что прикажете делать, извините за назойливость? А?

— Ничего. Пока никуда не выходить из дому.

— Это я-то… это мне-то? — Хозяин едва не задохнулся, услышав эти слова. — Я никогда не был трусом.

— Дело не в трусости. Просто вы просили дать совет. — Я этот совет дал. И все.

— Ну, спасибо, господин хороший, ну, спасибо… — не удержался от язвительного восклицания Хозяин. — Я теперь даже из-под одеяла вылезать не буду. Обложусь бабами, как брустверами и затихну. Спасибо большое. Никогда голову под подушку не прятал.

Хозяин неожиданно услышал совсем рядом затяжной вздох, оглянулся поспешно — показалось, что около стола кто-то стоит, но никто не стоял, и в кабинете вообще никого не было, стер проступивший на лбу пот, подивился: а ведь раньше он так не потел. Неужели душа чувствует что-то нехорошее? Когда раздался второй вздох, понял — это вздыхает в трубку молчавший Кржижановский. Ему сделалось жаль Кржижановского и одновременно жаль самого себя. Он скосил глаза на банку, в которой когда-то бились, безуспешно пытаясь взлететь, бабочки, но был не сезон и бабочек давно не было в банке. Хозяин поморщился и пробормотал глухо: — Прошу простить меня за беспокойство.

К горлу, словно в детстве, подступило что-то обидное, теплое, слезное, это была обида — ведь он же регулярно отправлял деньги туда, на бугор, в «общак», и только из-за одного этого мог рассчитывать на дружеское отношение. Но что-то не было слышно дружеских ноток в голосе Кржижановского, только дурацкий совет — засесть дома и никуда не высовывать носа.

Разжав челюсти, Хозяин подвигал ими в стороны, подошел к окну, глянул на улицу, запруженную автомобилями. Машины двигались медленно, иногда взревывали моторами, перестраивались, стараясь обогнать друг друга, но при давящей плотности движения это удавалось сделать лишь трем из десяти. На цветных крышах машин — красных, синих, жемчужных, охристых — широкими неряшливыми кошками расползались серые отсветы неба, добавляя в душу угрюмости, скорби, еще чего-то, Хозяину совершенно незнакомого.

Напротив окон какой-то уличный торговец расставил два стола с канцелярскими принадлежностями, но никто из прохожих около его столов не задерживался. Тверская улица перестала быть пешеходной, как раньше, она теперь сугубо автомобильная улица. Торговец скучал — застыл подле своих установленных канцелярской «складью» столов в позе вольного художника, со сложенными крест-накрест руками. Рядом с ним стоял невысокий человек, очень похожий на Сашу Македонского и смотрел на окна этажа, который занимал Хозяин. Хозяин встретился с ним взглядом, невольно вздрогнул — что-то пронзило его насквозь, будто он словил пулю, поспешно отступил в сторону и запоздало вспомнил, что окна-то у него — бронированные, их ни одна пуля не возьмет. Даже граната, пущенная из подствольника, и та не возьмет.

Человек этот явно изучал место, где живет Хозяин, нащупывал слабые точки.

— Ах ты, с-сука, — произнес Хозяин внезапно осипшим, чужим голосом, выдвинулся на полметра из-за портьеры, и его вновь пронзило электрическим током — этот парень обладал колдовским глазом. — Ах ты, сука, — вновь произнес Хозяин и задом попятился к письменному столу.

Нажал на кнопку, вызывая секретаря. Спиной почувствовал, что секретарь вошел в кабинет, замер в проеме двери в выжидательной позе, и проговорил, не оборачиваясь:

— Пошли-ка пару людишек из охраны на улицу, на противоположную сторону. — Хозяин любил словечки начала двадцатого века, которыми с одинаковым успехом пользовались и трактирщики, и городовые, потому и употребил уничижительное «людишки». — Там хмырь один боевой пост занял, засекает, гад, что у нас происходит… Пусть проверят, что за хмырь.

Хозяину даже в голову не пришло, что за «Сашей Македонским» этим, может быть, надо последить немного — куда он пойдет, к кому, что будет делать, — а уж потом спрашивать документы, но ему это даже в голову не пришло, он был уверен в себе, в своей правоте и силе.

— Ты слышишь, господин хороший? — Хозяин попытался повысить свой осипший, ставший незнакомым, голос, но это у него не получилось, и он недовольно дернул головой.

— Так точно, Хозяин!

— Тогда действуй, чего стоишь? — Хозяин даже не подумал, что секретарь боится покинуть кабинет без приказа.

— Слушаюсь, Хозяин! — Секретарь исчез, как и возник, стремительно, беззвучно.

Хозяин хотел вновь подойти к окну, но не стал этого делать: хоть с улицы через утолщенные бронированные стекла не разобрать, что делается внутри, а все-таки береженого Бог бережет. Сел за стол.

Через несколько минут в кабинете возник секретарь. Лицо его было обескураженным.

— Никого там нет, Хозяин. — В голосе секретаря прозвучали озадаченные и одновременно расстроенные нотки — он был расстроен тем, что не смог выполнить указание Хозяина.

— Как нет? Около стола с канцелярской тряхомудией никого нет?

— Никого нет. И стола там никакого нет. Хозяин с кряхтением вытащил свое тело из кресла.

— Вечно вас надо наставлять, пальцем тыкать… Тьфу! — Он подошел к окну и от неожиданности прислонился лбом к бронированному, тяжелому, как сталь, стеклу: на противоположной стороне улицы действительно никого не было. И ничего. Ни стола с канцелярской «снедью», ни человека с жестким магнетическим взглядом. Бежал только, смешно подпрыгивая, какой-то торопливый пешеход, и все. — Что за черт! — пробормотал Хозяин, ощутил, как к нему вернулся крепкий, уверенный, слегка сонный голос, актерский бас, он махнул рукой, выметая всю эту чепуху из головы: мало ли что может привидеться взрослому человеку. Проговорил равнодушно: — На нет и суда нет. — И вновь махнул рукой, отпуская секретаря: — Иди, господин хороший!

103

Вечером, в половине девятого, главный редактор газеты, опубликовавшей материалы о Бейлисе и Хозяине, вышел из дому, чтобы прогулять свою собаку. Он только что приехал с работы, в квартире никого не было, жена находилась в командировке в Сирии, и бедный пес замаялся, ожидая хозяина.

— Пошли, пошли, Памир. — Главный редактор хлопнул ладонью по ноге, пес радостно взвизгнул. Он представлял помесь двух породистых собак, совершивших любовный акт по недосмотру хозяев, и потому не имел паспорта, но от этого ничего не потерял, — хозяин относился к нему как к чистопородному псу, удостоенному многих медалей. Более того, пес этот сумел взять все лучшее, что было присуще породе его матери и породе отца.

Пес буквально выпрыгнул за дверь. Охранник, провожавший главного редактора до самой квартиры, еще не успел уйти.

— Может, мне вместо вас выгулять собаку, Леонид Сергеевич? — предложил он.

— Нет-нет, Сережа, не беспокойтесь, здесь я дома… Здесь меня вообще каждая собака знает и каждый куст со мной здоровается. Не тревожьтесь, пожалуйста.

— Тогда кланяюсь вам, Леонид Сергеевич. — Охранник у главного редактора был деликатный, с высшим образованием, увлекался астрономией и придумывал компьютерные головоломки.

— До свидания, Сережа.

Главный редактор схватил Памира за ошейник и устремился в пустеющую вечернюю темноту. Главный редактор не верил в мистику, в шевелящиеся тени, в могильные скрипы и тишь, настораживающую тишину, поэтому, смело шагнув в темноту, тут же расстегнул карабин собачьего поводка.

Памир, коротко взлаивая, унесся в темноту. Главный редактор остался один. Прислонился спиной к шелушащемуся стволу сосны, достал из кармана пачку сигарет, неспешно закурил.

Он почувствовал усталость, но это была приятная усталость в конце рабочего дня, вместе с которой одновременно ощущаешь некую свободу, точнее — освобожденность от забот, разных досадных мелочей, от текучки и необходимости заниматься мелочами, способными очень успешно съедать дорогое время, предназначенное для больших дел. Но в конце дня вся эта жизненная суета остается позади, можно вкусно покурить, выгулять собаку, послушать предночную тишину родного города, в конце концов, просто полюбоваться звездами. Он запрокинул голову.

Где-то там, в черной выси, есть и его звезда, прячется среди других звезд, и он не знает даже, как она выглядит — то ли маленькая, подслеповатая, то ли большая…

Главный редактор был человеком крупным, плечистым, с приличным животом, приобретенным на сидячей работе, в общем, большой человек… «Большого человека должно быть много», — говорил он про себя.

Он неторопливо прошелся взглядом по небу. Больших звезд было несколько сотен, и были они почти все серые, невзрачные, словно бы запыленные: давно небесный завхоз не чистил свое хозяйство. А вот мелкие звезды брали не размером, а своей яркостью, первозданным светом, и они были много приметнее, чем большие серые..

Интересно, какая же все-таки звезда его? Главный редактор даже не заметил, как у него догорела сигарета — затяжки он делал крупные, в полную силу, поэтому сигареты сгорали быстро. Может быть, вон та, серая расплывчатая звезда, расположившаяся справа от Большой Медведицы? Он швырнул окурок под ноги, достал из пачки вторую сигарету.

Вспомнил, что, когда буры воевали с англичанами и охотились друг за другом по ночам, времени горения одной спички хватало, чтобы убить человека, который прикуривает, — за это время снайпер успевал нащупать цель, задержав дыхание, подвести мушку винтовки под подбородок врага и нажать на спусковой крючок. Главный редактор усмехнулся, махнул рукой и неожиданно услышал свой собственный голос:

— А! Пустое все это!

Вон до чего дошел — сам с собою начал говорить.

Или, может, его звезда — другая, та угловатая, с двумя удлиненно-неровными краями, что прилепилась к Сириусу, — тоже неяркая, с красноватым оттенком, может, ей он обязан всем, что в нем есть?

Послышался лай Памира — громкий, тревожный. «Зверька какого-то засек… Выгнал из кустов либо за хвост выволок из норы. Голодные звери сейчас жмутся к городам, к людям, вместе с бомжами объедают помойки — «санитарят», как говорит мой заместитель». — Главный редактор швырнул недокуренную сигарету под ноги, вытянул голову, прислушиваясь к захлебывающемуся лаю Памира.

Может, кто-нибудь решил обидеть пса?

— Ах, люди! — удрученно мотнул головой главный редактор и трусцой побежал на лай.

Он почти добежал до собаки, когда вдруг над ним раскололось небо, а следом разверзлась земля, и он понесся куда-то вниз, в далекую глубь, закувыркался, стараясь накрыть своим телом сердце, так легко выскользнувшее из грудной клетки. Но сердце, будто верткая маленькая птичка, все время выскальзывало из-под него, ныряло то в одну сторону, то в другую, и главный редактор упустил его.

Последнее, что промелькнуло в его сознании, — сожаленье, что не сумел поймать сердце, ухватить пальцами проворную птичку и засунуть ее обратно в грудную клетку.

Он был убит ударом шкворня по голове. Били его двое, с двух сторон, а потом, чтобы никто не узнал, изуродовали лицо — превратили всю голову в фарш. Из карманов вытащили документы, деньги, сотовый телефон, ключи, даже носовой платок, на котором была вышита монограмма «ЛС» — Леонид Сергеевич, и тот забрали: для предъявления заказчику.

Убийцы действовали, как мясники, орудуя под тупых гастролеров, в большом количестве приезжающих в Москву из приграничных областей. Совершив преступление, гастролеры обычно немедленно покидают столицу и поймать их бывает невозможно, для этого нужно раскидывать сеть очень широко, по нескольким областям сразу.

У милиции таких сил не было. Собака хотела прийти убитому на помощь, но не смогла: во-первых, опоздала — когда она кинулась на выручку к хозяину, тот уже лежал на земле с проломленным черепом, во-вторых, на лету врезалась в тонкую стальную жилку, протянутую над землей. Этой жилкой пес и был удавлен.

104

Еще одна «фигурантка» была подкинута прокуратуре администрацией президента — тамошнюю канцелярию забросала письмами некая Екатерина Васильевна Лизунова, так же, как и дама, пытавшаяся прорваться в МИДе к главному человеку России, желающая, чтобы убийство Влада было поскорее раскрыто.

В феврале 1995 года Лизунова так же, как и ее предшественница Холопина, обратила внимание на двух парней, которые, не замечая ее присутствия, вели откровенный разговор.

— Влад — обычный козел. Когда он пошел на повышение и стал директором телеканала, то совершенно оборзел и отменил у себя на канале всю рекламу. Старшаки считают, что его надо пришить, — говорил один из парней, чернявый, с прыщами на щеках.

Второй — белесый, с волосами и ресницами цвета выгоревшего на солнце назема, сосредоточенно кивал:

— Да, старшаки знают, чего говорят. Влада пора отправлять в далекое путешествие. Ногами вперед!

Разговор этот происходил в Москве, в коридоре поликлиники, расположенной недалеко от Патриарших прудов.

— Готовься к делу, парень! Первого марта мы это и совершим. Место, где он живет, ты хорошо изучил?

— Хорошо.

— Откуда будем стрелять, наметил?

— А как же! Это — первым делом.

— Надо бы съездить, посмотреть.

— Нет проблем! В любую минуту.

— Стволы, глушители и прочее обкашляем отдельно… Договорились?

— Нет проблем!

Вот такой разговор услышала Екатерина Васильевна Лизунова.

Вельский поморщился — очень хотелось бумаги, в которых все это было описано и которые пришли из администрации президента, выбросить в корзину, но он не имел права этого делать. Вызвал Трибоя и молча протянул ему письма Лизуновой. Трибой, как и Вельский, поморщился — реакция у них была одинаковой.

— Георгий Ильич, это снова прыжок вбок.

— Я вас не заставляю совершать прыжки вбок.

— Тогда что же делать?

— Поезжайте в поликлинику по месту проживания Екатерины Васильевны Лизуновой, поинтересуйтесь, в добром ли она здравии, а потом уже ведите разговор… Встретиться с нею придется, конечно, обязательно. Но это совсем не означает, что мы еще месяц будем идти по ложному следу. У нас все есть, нам и без Лизуновой понятно, кого надо арестовать и кто должен отвечать за убийство Влада…

Трибой поехал в поликлинику, к которой была приписана Лизунова, поехал сам, хотя работы у него было сверх головы. В поликлинике узнал, что Екатерина Васильевна является инвалидом второй группы. Диагноз — джексоновская эпилепсия.

Все вопросы отпали сами собой. Трибой завернул к ней домой — Лизунова оказалась розовощекой словоохотливой старушкой, пробыл у нее двадцать минут и вернулся в Генеральную прокуратуру.

Ложный след был отсечен.

В администрацию президента пошла соответствующая бумага.

105

В тот день Феня рано — ни свет ни заря — явился в кабинет к Хозяину. Тот стоял в привычной позе у стены, наклонившись к ней под углом, косо расположив корпус и ноги, — тренировал костяшки пальцев, отжимался. Феня несколько раз уже приставал к Хозяину с предложением купить хороший заморский тренажер, на котором можно качать не только мышцы рук и укреплять кулаки, можно давать нагрузку даже мочкам ушей и векам. Но Хозяин, пренебрежительно глядя на Феню, делал пальцами щелчок по воздуху, отшибал его от себя: пошел, дескать, ты, Феня… Глаза у него при этом были такие, будто он собирался превратить Феню в пепел.

Так и тренирует Хозяин себя в позе «ноги под углом», так и не снизошел он до хромированного тренажера.

— Ну, чего прискакал? — Голос у Хозяина сегодня был чистым, звучным, по-настоящему певческим, взгляд — ясным, как у пионера, только что принявшего присягу. — Говори!

— Новость есть. Не знаю только, какая она, хорошая или плохая…

— Ты говори, а я решу, хорошая она или плохая.

— Убили главного редактора… Ну, этого самого. — Феня неопределенно повертел в воздухе ладонью. — Этого пасквильного листка…

Хозяин не сразу сообразил, что за листок имеет в виду Феня, а когда сообразил, присвистнул.

— Значит, не одного меня этот козел обидел, — сказал он.

— Скандальный мужик. Он по многим прохаживался.

— Да, не одного меня обидел, — повторил Хозяин. В голосе его появились задумчивые нотки. Он отжался еще несколько раз, откинулся от стены. — Действительно, Феня, я тоже затрудняюсь сказать, хорошая это новость или плохая.

— А я что говорил, Хозяин?

— Жаль, со смертью этого человека не удастся узнать, кто все-таки заложил меня.

Феня почувствовал, как по позвоночнику у него, обтекая позвонки, поползла холодная змейка. Внутри радостно промелькнуло: и хорошо, что не удастся узнать. А когда Хозяин узнает — будет поздно, Феня к этой поре приобретет дом на Багамах и обживется там.

— Однако новость эта заслуживает, чтобы ее потщательнее разжевать, — сказал Хозяин и с кряхтением уселся за стол, стрельнул щелчком по воздуху, целя в феню: — Можешь идти!

Проводив Феню взглядом, Хозяин скрестил на животе руки и задумался. Конечно, сам факт, что этот болтун почил в бозе, — отрадный, от этого только воздух чище будет. А вот по другой части — кто его заказал? — дело обстоит хуже. Злопыхатели, чтоб им ни дна; ни покрышки, постараются все свалить на Хозяина. Но ведь он-то себя знает, он-то этого жмурика не убирал — ни к чему это. Да если бы и убрал его, то сделал бы так, что комар носа не подточит. Умер бы тот у себя на работе, в кабинете, от приступа кашля и был бы доволен своей смертью. Или умер бы в машине, на руках у водителя, от головокружения.

Хозяин бы сработал так чисто, как сработал со старым пнем — Героем Советского Союза. И сделал бы это не сейчас. Не вчера и не сегодня. Сделал бы в лучшем случае послезавтра. А еще лучше — послепослезавтра… Хозяин с шумом вздохнул — вогнал в мощную таксистскую грудь воздуха, задержал его внутри, словно хотел прополоскать себе легкие, и резко выбил воздух из ноздрей.

Перед ним на столе среди золоченых приборов на дорогом кожаном подиуме стоял приемник. Газеты, конечно, о смерти этого козла дать еще ничего не успели, а вот радио с телевидением утром дадут что-нибудь обязательно.

Телевизор Хозяин не любил: много шума, треска, крови, а результат нулевой, кроме боли в затылке, ничего нет.

Он включил приемник.

Передавали последние известия. Диктор — бойкий молодой человек, это ощущалось по его напряженному звонкому голосу, начал передачу с «жареного» сообщения — с убийства главного редактора популярной газеты.

— В организации этого убийства подозревается известный криминальный авторитет, «вор в законе» по прозвищу Хозяин, — жизнерадостно протараторил диктор. Услышав свое имя, Хозяин вздрогнул, сжал кулаки, костяшки пальцев у него побелели. — Как нам стало известно из доверенных источников, Генеральная прокуратура собирается сегодня предъявить Хозяину обвинение. Следующее сообщение: в Чечне, в Усть-Мартановском районе ночью прогремел взрыв…

Хозяин резким движением выключил приемник, сжал глаза в щелки, словно собирался глянуть в прорезь прицела. На что уж он был подготовлен ко всяким неожиданностям, а эта новость прозвучала для него более чем неожиданно.

Он побарабанил пальцами по столу — звук был резким, четким, каждая «дробина» отделена от другой, существовала сама по себе — поморщился раздраженно. Нервными движениями вновь включил радиоприемник и тут же выключил его.

Ясно одно — надо как можно быстрее покинуть Россию. На чем угодно: на самолете, на автомобиле, на поезде, на пароходе. Если это можно сделать сейчас, через десять минут, это нужно сделать через десять минут.

Хозяин не был готов к такому повороту событий. Хотя день еще только наступил — на дворе было всего лишь утро, а он уже чувствовал себя очень усталым. Будто на плечи ему взвалили что-то тяжелое, не менее центнера весом, и заставили с этим грузом подняться на одиннадцатый этаж. Он с шумом втянул в себя воздух, задержал его внутри, выдохнул.

«Так… Надо действовать, надо немедленно действовать». Он вновь с шумом втянул в себя воздух, слышал где-то, что актеры так обычно поступают перед спектаклем, чтобы освободиться от волнения: делают вдох-выдох, вдох-выдох…

«Значит, поступим так. Самолет нужно немедленно перегнать из Шереметьева в Жуковский под видом профилактики двигателей. Это не должно вызвать никаких подозрений, поскольку мой самолет всегда проходил профилактику в Жуковском, там, кстати, мне сменили родные отечественные двигатели на американские. Я же тем временем аккуратно перемещусь на «ленинском броневичке» в Жуковский. — Хозяин называл «ленинским броневичком» шестисотый «мерседес», который невозможно было прошибить даже из армейского гранатомета, от его стали, горохом отскакивали все снаряды, даже те, что прожигают обычную сталь, будто картон. — В Жуковском — своя таможня, свой пограничный пост, свои «VIР», свои знакомства, там мне понадобится ровно десять минут, чтобы очутиться в самолете… Пилоты к той поре уже получат полетное задание, и «тю-тю», Россия, «тю-тю, на Воркутю!» Прощай, родимая! А то здесь слишком уж горячо становится…»

Хозяин совсем не ожидал, что события развернутся для него таким образом, — очень уж все было неожиданно. И хотя он был готов к разным жизненным поворотам, на этот раз по-настоящему растерялся. Все эти годы, пока перекраивалось общество, короли становились капустой, а капуста — королями, он держался в тени и это ему удавалось. Хотя было много случаев, когда его домогались журналисты, и хозяин поражался их собачьему чутью, способности отыскать в навозе жемчужину: дважды они подбирались к нему очень близко, но разговора не состоялось ни разу.

По одной причине: этого не захотел Хозяин.

Один особо настырный журналист даже плакал, когда просил подарить ему на память фотографию Хозяина. Охранники, вволю посмеявшись над писакой, ухватили его за ноги за руки, и, дергающегося, выплевывающего из себя ругательства, выволокли в сквер, и бережно опустили на голую, загаженную голубями землю. Не удалось взять журналисту интервью у Хозяина, не получилось… Хозяин тогда только посмеялся, велел выдать охранникам по «пирожку», поблагодарил за бдительность и тут же забыл об этой истории.

А сейчас эта история сама всплыла в памяти, и Хозяин, ощутив неприятное жжение в затылке, вынужден был признаться сам себе: он допустил ошибку, поступая так с журналистами. Надо было прикормить несколько человек и держать их при себе. Чтобы они были ручными, гавкали, когда он хотел, и излагали то, что он хотел. Умные люди, такие, как Гусинский, умудрились даже создать самим себе оппозиционные газеты, платили большие денежки за то, чтобы те ругали их, и «оппозиционеры» старались вовсю, лаяли так, что даже на Западе удивлялись: уж больно лай далеко слышен! Смелый лай. Хозяин не удержался от улыбки — тяжелый, глубоко раздвоенный подбородок его сделался еще более тяжелым, стал походить на кирпич.

Был бы под рукой какой-нибудь борзописец — они сели бы и за пару часов сочинили вдвоем достойный ответ и в газету, и в Генеральную прокуратуру, стремящуюся упрятать невинного человека… Но такого нужного человека у Хозяина не было.

Может быть, Феня умеет писать? Вряд ли. Максимум что умеет Феня — расписываться. Да и то только в ведомости, фиксирующей «черный нал», — Хозяин платил Фене такие суммы, что иногда сам завидовал ему.

Он нажал пальцем на кнопку, вызывая секретаря. Впрочем, вряд ли секретарь явился на работу, рано еще.

Как бы там ни было, с Феней надо потолковать и по поводу «придворного борзописца». Как говорится, а вдруг?

106

Феня в это время сидел на своем месте, в боковой, с длинным окном, комнате, поглядывал на белесое, словно скатавшееся в кусок творога солнце, готовое, как всякий творог, рассыпаться на крошки, и ждал вызова Хозяина.

Он кожей своей, ноздрями чувствовал, что Хозяин сейчас вызовет его, обязательно вызовет…

Пять минут назад раздался телефонный звонок. Феня не хотел поднимать трубку — слишком уж ранний это был звонок, от таких не жди ничего хорошего. Он занес руку над трубкой, рука его была похожа на хищную птицу, он ждал, когда телефон перестанет надрываться, но человек, который звонил Фене, был упрям, мелодичный голос телефона от усталости охрип, стал потрескивать, и Феня поднял трубку. В конце концов, было даже интересно узнать, кто же этот упрямый абонент.

Звонил Трибой. Голос у начальника следственной группы был невыспавшимся и одновременно озабоченным.

— Я буду краток, — сказал он.

— Слушаю, — вежливо и очень отстранение отозвался Феня, будто бы беседовал с совершенно незнакомым человеком. Трибой такой стиль поведения одобрял.

— Где Хозяин?

— На месте.

— Никуда отбывать не собирается?

— Вроде бы нет.

— А я чувствую — кончиками пальцев, сердцем, душой своей истрепанной чувствую, — на Трибоя иногда находило, он начинал выражаться «высоким штилем», — что Хозяин сегодня постарается куда-нибудь улизнуть…

— Куда? — тупо спросил Феня.

— Да куда угодно. На Лазурный берег, где сейчас находится его жена. Вчера она, кстати, по золотой карточке сделала покупки на триста шестьдесят пять тысяч долларов.

— Неплохо! — не удержался от восклицания Феня.

— И я так думаю. Хозяин может укатить в Испанию, в Кению, на Кипр, в Тунис, в Грецию либо в Штаты, в канадский город Ванкувер, в Италию — у него везде есть особняки. Поэтому, если увидите в коридоре пару кожаных чемоданов, дайте нам знать.

— Непременно, — мято пробормотал Феня.

— Хозяин не должен улизнуть, — сказал Трибой и, прежде чем повесить трубку, произнес предупреждающим тоном: — О себе самом подумайте, о своем будущем… Будущее ваше должно быть безоблачным. А сейчас оно закрыто темными путами. Пока закрыто, — добавил Трибой.

107

Секретаря на месте не оказалось, не явился еще «господин хороший» — было еще рано, и Хозяин, едва сдерживая в себе раздражение, ударил по стенке кулаком, потом врезал костяшками пальцев, но боли не почувствовал — от постоянных тренировок они стали дубовыми, подошел к окну.

В который раз поймал себя на том, что ему нравится отсюда, с высоты четвертого этажа, наблюдать за тем, что происходит внизу, на Тверской улице, наблюдать за машинами, тянущимися неспешной чередой, за редкими прохожими, испуганно поглядывающими на чадящий, извергающий хрипы и металлические звуки поток, — Хозяину здесь все радовало глаз. И дома на противоположной стороне улицы, с лоском отремонтированные, европейского стиля, и далекие, поблескивающие в белесых лучах солнца крыши, и длинные слоистые, прилипшие друг к другу облака, в нескольких местах по-грозовому затемненные, хотя грозы в Москве стали редки. Ему нравилась Тверская улица, бывшая Горького, по которой раньше он проезжал на своем такси с завидущей мыслишкой — страшно завидовал людям, живущим здесь, и понимал, что это не просто люди, это цвет страны, — а теперь живет здесь он, а «цвет страны» ютится там, где раньше он попукивал в небо, стараясь, чтобы пук ушел в щель в стене, — в Чертаново, Митино да на Волхонке.

Неожиданно на противоположной стороне улицы он опять увидел два стола, поставленные впритык друг к другу, на столах густо гнездилась разная канцелярская «снедь» — папки, записные книжки, обложки для документов, степлеры, именуемые в народе «крокодилами», ручки с карандашами, мотки прозрачного скотча. Заправлял этим хозяйством невзрачный чернявый парнишка, а около него стоял, по-казачьи широко расставив ноги, знакомый человек… Саша Македонский.

Конечно, это был не Саша Македонский, это был другой человек — знаменитый киллер сейчас находился в Греции, но очень уж он был похож на Македонского. И вновь «Македонский» полоснул своим взглядом по глазам Хозяина.

Если в прошлый раз Хозяин отшатнулся от окна, то сейчас он только усмехнулся, пошарил позади себя, словно хотел нащупать опору, но ничего, кроме спинки кресла, отодвинутого слишком далеко, не нашел. Взгляд Хозяина стал твердым, он пытался понять, что хочет, что задумал человек, находящийся сейчас на противоположной стороне улицы. «Македонский» сверлил глазами Хозяина, Хозяин сверлил глазами «Македонского».

Чернявый паренек, стоявший за канцелярскими столами, поднял взгляд, усмехнулся язвительно и, вскинув правую руку, указательным пальцем ткнул в сторону Хозяина: пух!

Хозяин побледнел. Не оборачиваясь, крикнул: «Господин хороший!» — забыв, что рабочий день у секретаря еще не начался, затем сложил пальцы в фигу и ткнул «фигурой» в оконное стекло. Он хотел развернуться, послать вниз охранников, чтобы они разделались с этими двумя канцеляристами, но не успел — из-под козырька здания напротив, с четырьмя глубокими слуховыми окнами на чердаке, стремительно вымахнул красный голубок и на глазах превратился в яркую светящуюся точку.

Хозяин с удивлением наблюдал за ним: что за чушь? Электронным лучом кто-то играет, что ли?

Он знал, что хорошо защищен, — за бронированным стеклом он находится в полной безопасности. Не выпуская из глаз светящуюся точку, Хозяин отметил с любопытством: а ведь сейчас эта птичка всадится в стекло…

И конечно же рассыплется на мелкие брызги. Светящаяся точка чуть повернула, сбросила высоту и в ту же секунду всадилась в бронированное стекло, за которым стоял Хозяин. По всему полю стекла вспыхнуло пламя — красное, режущее. Хозяин запоздало отшатнулся в сторону, прикрыл глаза рукой и закричал от дикой боли, пронзившей его, — лицо у него в несколько мгновений превратилось в кровоточащую массу, рука прилипла к лицу.

Запахло жареным. Это был запах Хозяина, его плоти, его крови, его одежды. Хозяин закричал сильнее, но в следующее мгновение крик смолк, нырнул куда-то внутрь, в глубину грудной клетки и застрял там. Хозяин сделал шаг назад, споткнулся обо что-то каблуком ботинка, споткнулся еще раз и упал спиной на пол — он уже ничего не видел и ничего не слышал.

Не видел и того, как около людей, командовавших канцелярскими принадлежностями, остановился небольшой, но очень объемистый автобусик, парни, наблюдавшие за Хозяином, быстро покидали в него свое имущество, и автобусик, взревев мощным мотором, ловко втиснулся в автомобильный поток и через несколько минут исчез.

108

Эксперты так и не смогли определить, из какого вида оружия был убит Хозяин, это было новое оружие, ранее еще не встречавшееся: тяжелое, бронированное стекло заряд прожег, будто обыкновенную пропарафиненную бумагу, тающую, едва к ней поднесешь спичку. Заряд обладал электронной системой наведения и, судя по всему, реагировал на взгляд. Так что хозяин видел свою смерть. Встретил же ее так и не поняв, что это.

109

В этом широком раскинутом пасьянсе у каждого была своя игра, свои карточки с раскладкой, — такая игра была навязана прокуратуре свыше. Имел в ней свою карточку и Вельский. Он поделил карточку на три графы: «преступники», «потерпевшие», «подозреваемые». В последнюю графу он занес всех, кто имеет отношение к убийству Влада и, боясь оказаться «на солнышке», очень активно мешает его раскрытию.

В графе «преступники» вторую строчку у него занимала фамилия Хозяина. Вельский вычеркнул ее из списка и на широком поле справа, оставленном для особых заметок, написал: «Убит».

Не хотелось бы писать такое в «особых заметках» — мороз по коже бежит…

«А ведь может случиться так, — отметил вечером в своем дневнике Вельский, — что «фигуранты», боясь засветиться, просто-напросто перестреляют друг друга. Москва набита киллерами, каждый из них, как на бирже труда, ищет работу.

Появилась особая статья киллеров, так называемые дети перестройки. При Горбачеве, в 1986 году, им было по пять-шесть лет, сейчас эти люди — взрослые, за двести долларов могут убрать кого угодно, даже маму родную. Голодные, хищные, необразованные, обкуренные наркотиками, они не имеют ни цели в жизни, ни царя в голове.

Более того, в Москве появились киллеры-малолетки, совершенно неуловимые — их не может взять милиция. Этакие пацанятки лет по двенадцать-четырнадцать, которым ничего не стоит разрядить обойму пистолета иному взрослому дяде в лоб — они часто даже не осознают, что творят, для них это некий героизм, шик, акт самоутверждения, — а потом исчезнуть. Милиция ищет взрослых убийц, с ног сбивается, а убийство, оказывается, совершили дети.

Братья Чебаковы, как ни странно, словно они ничего не понимают, настаивают на своем участии в убийстве Влада. Один из них, Андрей, утверждает, что находился за рулем «опеля» и привез на место убийства Влада трех стрелков, вооруженных пистолетами.

Подрядил его на эту непыльную «работенку» некий криминальный авторитет по прозвищу Шамал. Установочные данные на Шамала у нас имеются. Но, как всегда, мы опоздали допросить Шамала — к той поре, когда его нащупала милиция, он был убит.

Братья рассказали также о трех убийствах, совершенных ими в Липецкой области, в городе Коврове и в Луховицком районе Московской области, ранее неизвестных прокуратуре, поскольку об убийствах этих никто не заявлял, а трупы, как иногда бывает, не были обнаружены.

Вообще братья Чебаковы замазаны в крови по самую макушку. Только в «чистосердечных признаниях» они сообщили о 34 своих преступлениях. А о скольких промолчали, этого не знает никто. Тут даже полиграф не поможет.

Но к убийству Влада киргизские «братики» не имеют никакого отношения. Ни-ка-ко-го.

Расследование дела об убийстве Влада практически закончено. Уже ясно «кто есть кто», но у меня связаны руки, и боюсь, что будут связаны до самого конца пребывания моего на посту генпрокурора.

Тучи над моей головой здорово сгущаются».

110

Бейлис освоился с жизнью в офисе, отсюда можно было не выходить месяцами, офис был приспособлен не только для работы, но и для жизни — тут можно было чувствовать себя как дома, и даже для праздников — словом для всего. Бейлис был доволен тем, что в свое время переехал сюда, превратил офис в крепость. А крепости, как известно, можно брать только штурмом.

Один раз такой штурм был осуществлен — стены взяли спецназовцы из налоговой полиции, только стены, больше ничего. Такое никогда уже не повторится. Все, кто вздумает штурмовать офис, лягут на подступах к нему, а тем, кто будет особенно дотошен в своих расспросах — куда же, мол, подевались, спецназовцы, почему лежат бездыханные, — объяснят, что так оно и было.

Гостей Бейлис в офисе не принимал. Даже жену, и ту не захотел принять, приказал ей:

— Сиди пока на даче и никуда не высовывайся! Жена, и без того испуганная, перепугалась еще больше:

— Чего так?

— Тучи пройдут, тогда и приедешь… Вернее, я сам приеду. А пока сиди на даче. Понятно?

Жена захныкала:

— У тебя там явно завелась… в коротенькой юбочке…

— Ну и дура же ты! — грубо, с презрением произнес Бейлис и выключил телефон — жена его раздражала.

А в общем-то жена была права, нюх у нее развит здорово: в штате Бейлиса имелось несколько молоденьких, довольно симпатичных сотрудниц, действительно, в коротеньких юбочках. Услугами двух из них Бейлис пользовался регулярно.

Но сейчас Бейлиса ничего не радовало — ни молодые девочки, ни жена, которая не понимает простых вещей, ни холодильники, забитые заморскими деликатесами. Бейлис чувствовал себя так, будто ему сковали руки-ноги, надели обруч на грудь, как на бочку, отчего он не мог дышать в полные легкие и что вызывало только боль под мышками — больше ничего.

И еще внутри, где-то глубоко-глубоко, образовалась некая сосущая язва, которая по всему телу пускала волны и также мешала ему дышать, вызывала приступы тоски и тупого страха. Именно такие вот язвы разрушают человека, попавшего в переделку, ему еще жить бы да жить, загорать на солнце и трескать шашлыки, а он уже обратился в зеленый гриб, его дожирает рак либо какая-нибудь другая страшная болезнь, он загибается от тоски и секущего, пластающего ножом по горлу одиночества. Проходит еще немного времени, и нашего героя уже несут вперед ногами на ближайшее кладбище. Завелась такая болячка и в Бейлисе, он это чувствовал.

Но разрастись ей он не даст — прижжет чем-нибудь горячим, болью перешибет боль и отбросит от себя тоску.

В кабинет вошел начальник службы безопасности — как всегда, запыхавшийся, с красными потными щеками, с радостным пионерским блеском в глазах. Бейлис неприязненно глянул на него, но ничего не сказал. Начальник службы безопасности сдернул с головы пятнистую генеральскую кепку и, поправив рукой влажные волосы, приложил руку к виску:

— Ваше задание выполнено!

Дурак, хоть бы к пустой голове руку не прикладывал: в армии прежде чем вскинуть пальцы к виску, на голову фуражку надевают. А этот… Бейлис фыркнул. Переспросил:

— Какое задание?

— Ну это… насчет пачкуна из газеты.

— По телевидению уже передали сообщение. Следы не остались?

— Обижаете, Сергей Иосифович! Как можно?

— Ладно, свободен… — сказал Бейлис, потом, пересилив себя, добавил: — За службу спасибо!

Начальник службы безопасности поклонился неуклюже и попятился, продолжая держать руку у виска. Бейлис пожевал губами, сделал рукой милостивый жест:

— Завтра во второй половине дня можете подойти в кассу… За премией.

— Премного благодарен! — Начальник службы безопасности поклонился вновь, сделал это еще более неуклюже, чем в первый раз, вспотел еще сильнее.

Бейлису было жалко этого человека. Но как бы там ни было, надо ставить на его место нового сотрудника. Когда начальник службы безопасности исчез за дверью, Бейлис выдвинул ящик стола и из россыпи лежавших там мобильных телефонов взял один, которым еще ни разу не пользовался, с новой установочной картой — кажется, сим-картой зовется эта полудеревяшка, полукартонка, и набрал номер «чистильщика».

Прозвище у «чистильщика» было соответствующее — Палач.

— Пришла пора, — сказал Бейлис Палачу.

— Я готов.

Услуги Палача стоили раз в шестьдесят выше, чем услуги начальника службы безопасности.

— Моего начальника службы безопасности знаешь?

— Естественно. — Едва Палач произнес эти слова, как Бейлис отключился: телефонный эфир дырявый, лишние речи произносить ни к чему.

Поздно вечером начальник службы безопасности попал в метро под поезд. Никто даже понять не мог, как и зачем его занесло в метро — последние четыре года он ни разу туда не спускался, ездил на персональной иномарке с водителем и черными стеклами, а тут его зачем-то занесло в московскую подземку.

Он стоял на платформе, ожидая поезда, и, когда из туннеля выскочил, с визгом тормозя, состав, наклонился и медленно, будто в кино с замедленной съемкой, полетел под колеса головного вагона.

Машинист хоть и тормозил, но ничего поделать не мог. Тормозной путь у состава слишком длинный, вагон поддел начальника службы безопасности, тот взвился вверх и упал точно на стальную нитку, примыкавшую к высокой стенке перрона, в следующий миг вагон наехал на него.

Начальника службы безопасности измяло так, что его нельзя было узнать. Поскольку при нем» не оказалось никаких документов, никаких бумаг, даже «квитанции из химчистки», что часто оказывались у трупов в советских кинодетективах, он был отправлен в морг как человек «без определенного места жительства».

Обещанную шефом премию начальник службы безопасности так и не успел получить.

В тот же день у Бейлиса появился новый сотрудник — бывший комитетский полковник с большой, будто чугунок, головой и жесткими серыми глазами. Бейлис вызвал к себе секретаршу.

— Люсинда, познакомьте Хампаша Хасановича с коллективом, проведите по всем кабинетам, покажите, где кто сидит и где что находится. Хампаш Хасанович — новый сотрудник нашей фирмы, советник по безопасности.

Люсинда увела Хампаша Хасановича, через десять минут вернулась в кабинет Бейлиса.

— Он в комнате этого самого… главного нашего «безпековца» засел за компьютер и выходить не хочет…

— Правильно делает.

— А где наш прежний начальник службы безопасности? — не удержалась от вопроса Люсинда.

Бейлис глянул на нее колко, покачал головой — такое качество, как любопытство, он никогда не поощрял в своих сотрудниках.

— Уволился, — ответил он коротко, подумал о том, что если Люсинда задаст еще один подобный вопрос, то уволиться придется и ей. Хотя жалко, она слишком преданный человек, а преданность ныне ценится превыше всего. Но Люсинда, словно что-то почувствовав, неожиданно сделала книксен. Получилось довольно ловко для ее полной фигуры.

Лицо Люсинды озарилось радостной улыбкой.

— Слава Аллаху! — сказала она. — Такой был противный мужик.

— Потому и не задержался в нашей конторе. — Бейлис, поддаваясь улыбке Люсинды — бесхитростной и хищной одновременно, в секретарше его сочетались качества, совершенно несочетаемые, — улыбнулся сам. — Ничего, — произнес он подбадривающим тоном, — проживем и без начальника службы безопасности.

— Правильно, Сергей Иосифович, — поддержала шефа Люсинда. — Советник — это ведь выше начальника службы безопасности?

— Выше, — подтвердил Бейлис.

— Начальник — это всего лишь начальник отдела, а советник — это ого-го!

Логика у Люсинды была железная.

111

В работе теряется контроль над временем. И если бы только над временем текущим — часами и минутами: забыть, что надо пообедать или что наступила пора ужина, немудрено, такое бывает сплошь да рядом. Занятой человек перестает следить даже за временем года… Недаром говорят, что в России люди живут, чтобы работать, а за рубежом работают, чтобы жить. Времена года несутся быстро, одно время сменяет другое, но бывают и сбои. Самая неуютная, самая безрадостная пора в Москве — это два осенних месяца, вернее полтора — вторая половина октября и ноябрь. Земля влажная, стылая, поблескивает полузамерзшей жижей между пластами асфальта в московских дворах, на нее падает снег и на глазах становится черным, на душе от этого также делается черно; на дачу не сунешься — ветер свистит такой, что может свалить с ног…

Впрочем, самый опасный ветер — не тот, что может сбить с ног на дачном участке, другой. Тот, что завывает в душе. Сечет в кровь, сечет безжалостно, вместе со снегом, с ледяной крупой, с перемерзлым, твердым, как стальная стружка, песком. Хочется, чтобы наступила тишина, чтобы в окошко заглянуло солнышко, чтобы люди теплее начали относиться друг к другу.

И Вельский, и Трибой, и Бейлис, и Кржижановский, и Катышев — все они потеряли счет времени и ощущали себя виноватыми, правда, в неравной степени, поскольку и работа у них была разная, а главное, разными были цели. Вельский иногда, глянув в окно, удивлялся: «Ба-ба-ба! Да уже зима наступила!» В следующий раз, глянув в окно, с удивлением отмечал: «На улице весна! Надо же! Как быстро летит время! Месяцы пролетают со скоростью дней и часов!» То же самое было и с Бейлисом, и с Трибоем.

И все равно нам катастрофически не хватает времени. Говорят, Лев Толстой, умирая, что-то писал пальцем на одеяле, словно хотел сказать остающимся в этой жизни людям что-то очень сокровенное, святое, только ему одному известное. И никто не знает, что это были за слова. А может, он дописывал свою последнюю книгу? А может, просил прощения у Бога за все свои ошибки? Или давал наказ: люди, живите мирно, не ругайтесь, не унижайте, не убивайте друг друга, не ссорьтесь, лю-ю-ди! Очень хорошие заветы, только никто не слышит, никто не почитает их!

Вот время!

«Я твердо убежден в том, что время наше будет проклято, — записал Вельский в своем дневнике. — Того, что происходит сейчас, не было даже в Гражданскую войну, это я уже говорил и готов повторять много раз.

Настоящих людей, я имею в виду людей чести, осталось раз-два и обчелся. Люди не то чтобы ссорятся или бьются на кулаках в потешном бою — люди убивают друг друга. Ни за что. Ни за понюх табаку. И грабят, грабят, грабят — каждую минуту, каждую секунду запускают руки в чужой карман. Если же кто-то мешает им это делать — немедленно хватаются за оружие.

Происходит это в основном в Москве — тут каждый день вспыхивает стрельба. На периферии же обстановка много чище, честнее, проще, воздух там свежее.

Особенно лживой, продажной оказалась наша интеллигенция. В первую очередь интеллигенция творческая. Эти люди, не все, конечно, но большинство из них, готовы служить кому угодно, любому богу, хоть коммунистам, хоть демократам, хоть Ельцину, хоть Ампилову или Жириновскому — лишь бы кормили. Лишь бы была выпивка с закуской.

Есть писатели, которым, например, стыдно говорить, что они — писатели. Я знаю литераторов, которые, заполняя анкету, в графе «профессия» готовы написать «электрик», либо «учитель», либо «инженер», но никак не «писатель», — им неудобно за профессию, за собратьев по перу. Перед Россией, если судить по большому счету, неудобно.

Писатели разделись перед народом до исподнего, догола, показали свои немытые тела и провонявшую потом, вином и несвежей едой одежду. Многие из них никогда уже не подадут друг другу руки. И имущество свое они потеряли.

Ко мне приходил Сергей Владимирович Михалков, старший из клана Михалковых, жаловался, что писателей лишили последнего — поликлиники. А ведь среди литературной братии немало фронтовиков, да и сами лиходеи от пера в большинстве своем — пожилые люди, которым требуется постоянная врачебная помощь.

Теперь же поликлиника перешла к какому-то бандиту, израильскому подданному по прозвищу Валера-Доктор. Я дал задание Московской прокуратуре проверить, в чем дело.

Москвичи проверили. Ситуация оказалась печальной. Среди писателей имеются люди, которых можно назвать неделикатным словом «вор». Не буду объяснять, как это было сделано, но представители писателей в Литфонде — некоторые деятели руководящей верхушки вместе с главврачом просто-напросто продали поликлинику, современное здание, начиненное современной аппаратурой. А Валера-Доктор, уголовный авторитет, просто-напросто заплатил по счетам. Увы, заплатил честно.

Все финансовые проводки по этой сделке оказались честными. Поликлиника уплыла, а писатели остались с носом…

Можно было бы, конечно, вмешаться и возбудить уголовное дело, ухватить виновных за ушко да выволочь на солнышко, но пусть уж писатели разберутся в этом сами. То же самое — и с главным писательским издательством.

В общем, в какую сторону ни погляди, куда ни сунься — везде криминал.

Операция по развалу Советского Союза была хорошо продумана, спланирована и осуществлена… Можно только похлопать в ладони: браво! Чувствуется, за океаном довольны сделанным. Еще бы — на это угрохали столько десятков лет и столько денег!

Говорят, что Ленин, создавая «Союз социалистических…», изначально допустил ошибку и заложил формулу распада в самой идее Союза. Не в этом допустил просчет Владимир Ильич. Он просто не мог предположить — не то чтобы просчитать, а даже предположить, что среди его партийных потомков окажутся такие люди, как Горбачев и Ельцин, — люди, для которых окрики из-за океана окажутся важнее, чем голос собственного народа. Ну а уж сравнивать умы Ленина и того же Горбачева — занятие вовсе бесперспективное. Сколько томов написал Ленин? За пятьдесят? А Горбачев? Разве можно их сравнивать?

Операция по развалу Союза писателей, очень мощной организации, была также тщательно спланирована за рубежом. Те из писателей, кто принял в ней участие, естественно, на стороне Ельцина, получили должности, медальки на грудь, гранты, возможность издаваться сколько хочешь, профессорские места в зарубежных университетах, кое-кому даже выдали новые квартиры, лауреатские и нелауреатские звания, почетные… Ну, например, звание заслуженного мелиоратора. Но таких отмеченных — немного. Остальных же просто смели в мусорную корзину. Как обрывки бумаги либо ненужное, отслужившее свое тряпье.

Удивительная вещь! И это писатели — властители душ наших.

Время, конечно, спросит со всех — кто где был и чем занимался, а история все расставит по своим местам. Только, когда это произойдет, нас уже не будет в живых.

Увы!

Прокуратура, конечно, не писательская братия, тут продажных душ будет много меньше, но, как говорится, и у нас все это есть.

Накаты на прокуратуру случались такие, что никакая плотина не могла выдержать, все трещало по швам. Печать — хорошо подкормленная, сытая, наглая — добавляла треска. Того и гляди все посыплется.

И должно, по идее, было посыпаться: ведь за прошедшие пять — семь лет многие из тех, кто сидит ныне на вершине пирамиды, стали преступниками — нахапали, наворовали, кого-то сгноили, понастроили хоромов, таких же видных и роскошных, как кремлевские, хотя на зарплату их максимум что можно было построить — шалаш в Разливе. Но сумели нахапать господа… А теперь трясутся — вдруг придется отвечать?

А ведь обязательно придется. Не сегодня так завтра, не завтра так послезавтра.

Но пока они стараются низвести прокуратуру до уровня мелкой конторы, оказывающей юридические услуги жертвам политических репрессий.

Не дождетесь, господа! Прокуратуру вам не свернуть. И если убийцы Влада не будут отданы под суд сегодня — они будут отданы под суд завтра».

112

Узнав о гибели Хозяина, Бейлис побледнел. Он закрылся в кабинете, попросил Люсинду никого к нему не впускать и стал вычислять, кто же мог убить Хозяина? Кто вообще мог себе это позволить? Если Бейлис выходит на улицу — точнее, выходил, поскольку последние пять дней он из офиса вообще носа наружу не казал, в сопровождении шести охранников, то Хозяин появлялся в окружении тридцати охранников, не меньше. И еще пару снайперов сажал на ближайшие крыши.

Бейлис взял лист бумаги, нарисовал на нем рожицу с большим носом, потом бритоголового парня с большой пушкой в руке, затем тощего, как глист, человечка с бородой, похожего на хасида, усевшегося на макушке кремлевской башни, прямо на звезде…

Поразмышляв минут сорок, Бейлис пришел к выводу, что ни одна из существующих криминальных структур, ни один «браток», сколько бы «паханьих» звезд на плечах и груди у него ни было, не мог убрать Хозяина — силёнок на это не хватало.

Тогда кто?

Вот вопрос, который невольно наполняет лицо мертвенной бледностью.

Бейлис даже без зеркала чувствовал, какого цвета у него сейчас щеки, лоб, шея. Будто он переохладился на морозе.

Понятно без всяких объяснений, кто мог убрать могущественного Хозяина. Против тех, кто убрал Хозяина, Бейлис тоже бессилен. Он просел, втянулся всем телом в кресло — показалось, что кто-то целится ему в затылок, старается найти стволом уязвимое место. Бейлис не выдержал, застонал.

Эх, вернуться бы сейчас в безмятежные комсомольские годы, в прошлое, когда он был простым человеком и о взлетах лишь мечтал. Но какие это могли быть взлеты? Из инструкторов переместиться в заведующие сектором, а уж такая должность, как заведующий отделом, казалась вообще недосягаемой — только для избранных.

Бейлис напрягся и неожиданно для самого себя заскулил — как-то зажато, сухо, будто бы плакал без слез. Ему сделалось страшно, он зашарил пальцем по изнанке стола, отыскивая кнопку вызова секретарши, и никак не мог отыскать ее. Старинное приспособление это — кнопку, которой пользовались его комсомольские начальники еще пятнадцать лет назад, надо бы давно сменить на современную электронную систему, но Бейлис не спешил этого делать, ему нравилась старинная кнопка, она напоминала ему о прошлом, с кнопкой он ощущал себя начальником. А раз ощущал начальником, то, значит, и жизнь у него была, как у начальника… Запутался он! Ощутил внутри далекую боль, с шумом втянул в себя воздух. Наконец нащупал и с силой надавил на нее. Палец не отпускал до тех пор, пока на пороге кабинета не возникла испуганная Люсинда.

— Чего, Сергей Иосифович?

— Чего, чего, — пробурчал Бейлис недовольно, с внезапно прорезавшимися визгливыми нотками в голосе — признак, что он находится в крайнем возбуждении. — Хампаша Хасановича ко мне!

— Сей момент! — знакомо, как в комсомольской юности, отозвалась Люсинда, стрельнула в шефа приметливым взглядом и исчезла.

Может быть, ему сменить секретаршу? У всех его знакомых секретарши — длинноногие современные дивы, а у него чучело какое-то.

Но больно уж преданна. Дивы предадут, не моргнув глазом, а Люсинда не предаст ни за что. Что же касается качественной подстилки, то Бейлис ее всегда найдет для себя. В крайнем случае возьмет в штат еще пару девочек на незначительные должности. Например, хранительниц зубных щеток генерального директора конторы. Или развесчиц сухих мух. Положит двести долларов оклад — половина Москвы на такую фартовую работенку выстроится, конкурс можно будет объявить.

Хампаш Хасанович вошел в кабинет энергичным пружинистым шагом, круглое плотное лицо его ничего не выражало, в плечах чувствовалась сила. Он подбадривающе глянул на Бейлиса.

— Слышали про Хозяина? — спросил у него Бейлис. Хампаш Хасанович кивнул.

— Ужасная новость.

— Что скажете на это?

— Пока не анализировал…

— А вы проанализируйте, Хампаш Хасанович, и через полчаса зайдите ко мне. Интересно знать, что вы по этому поводу думаете? — Бейлис вытянул перед собой руки. Пальцы у него потряхивало крупной противной дрожью. — Видите?

Хампаш Хасанович с интересом взглянул на руки Бейлиса, отвел глаза в сторону.

— Достается вам, — пробормотал он сочувственно.

— Я жду вас через полчаса.

Через полчаса, минута в минуту, новый советник отличался особой аккуратностью, Хампаш Хасанович вновь появился в кабинете Бейлиса.

— Ну что? — спросил Бейлис.

Во взгляде Хампаша Хасановича возникла заинтересованность.

— Это сделало государство, — проговорил он, отер пальцами плотное, словно отлитое из металла лицо.

Бейлис обеспокоенно заерзал в кресле, вжался в него, стараясь, чтобы спинка прикрыла его затылок, — опять начало казаться, что в голову сзади, кто-то целится из пистолета. В горле сам по себе возник стон, и через несколько мгновений исчез. Бейлис поймал себя на том, что плохо владеет собой.

Он резко и сильно надавил ладонями на стол, рассчитывая, что возникший в нем страх, пройдет, но страх не прошел, наоборот, Бейлису сделалось хуже.

— Он мог бороться с кем угодно, с любой мафиозной группировкой, но только не с государством.

— Государство, — неверяще, заикаясь, проговорил Бейлис. — А кто именно? Кто конкретно?

Хампаш Хасанович приподнял одно плечо — движение, красноречиво подчеркивающее раздражение и удивление одновременно.

— Этого не знает никто, Сергей Иосифович, — сказал он.

— Не знает в нашем окружении. А если посмотреть за горизонт? Мы можем это сделать?

— Можем.

— Тогда вперед!

«Разведпоиск» Хампаша Хасановича ничего не принес: он не то чтобы не сумел узнать, кто совершил «выписку» Хозяина из «жизненного реестра» — не сумел даже разведать, кто наливал чернила в чернильницу, в которую окунули перо, подписывая смертный приговор Хозяину.

Это еще больше убедило его в том, что за ликвидацией Хозяина стояло государство, — кому-то было очень невыгодно, чтобы сведения, которые ведомы Хозяину, просочились в прокуратуру, к тем людям, что будут его трясти.

А из прокуратуры — в газеты, те с удовольствием опубликуют любую информацию, связанную с кремлевскими горцами.

Хампаш Хасанович вышел из офиса на Садовом кольце, где работал его бывший сослуживец по «домику на Горке» генерал-майор Иванов, ныне развернувшийся на ниве экономической разведки. Несколько минут постоял на тротуаре, вглядываясь в проезжающие автомобили. Было полно иномарок, из десяти машин семь, самых разных сортов и мастей, ревущие, словно слоны, устремляющиеся на водопой, с дырявыми картерами и выхлопными трубами. Среди легковушек неторопливо ползли «бычки» и «газели» с яркими надписями на боках, развозившие обувь и мясные продукты, макароны и подсолнечное масло. Вот прокатили, держась друг друга, два троллейбуса: на одном были нарисованы банки, в которых в поликлиники приносят анализы, поверху банок, прямо по стеклу, по лицам людей, сидевших в троллейбусе, было начертано крикливо: «Садолин»; на втором был нарисован гигантский телевизор с комнатной антенной «Самсунг». Следом стайкой пронеслись несколько «газелей-автолайнов» — эти шустрые машины, заменившие маршрутные такси с их тяжеловесными «рафиками», трудятся как пчелы. Хампаш Хасанович досадливо потер рукою щеку, чуть сгорбился, словно готовясь для броска, — спиной почувствовал, что к нему приближается человек.

— Хампаш! — громко раздалось за спиной. Подходивший не боялся говорить громко — все равно в этом вязком многослойном грохоте, во взревываниях машин никто ничего не услышит, услышит только тот, к кому он обращается.

Хампаш Хасанович неспешно обернулся. Это был Иванов — гибкий, с мальчишеской фигурой и молодым загорелым лицом отставной генерал.

— Не хотел говорить тебе об этом в офисе — мало ли что. — Иванов в извиняющемся движении развел руки в стороны. — Береженого Бог бережет. — Хампаш Хасанович понимающе улыбнулся в ответ. — Но ты, Хампаш, напрасно пошел работать к этому Бейлису.

— Да я это уже сам чувствую. Он сидит в капкане, и на него уже накинули силок.

— А когда силок накидывают — сам понимаешь, попадается не только тетерев, но и тетеревята. Даже во-ро-бьи, и те могут попасться.

— Не бойся, я среди воробьев не окажусь.

— Я в этом не сомневаюсь.

Хампаш Хасанович пытливо глянул на своего бывшего сослуживца:

— Чего-то ты не договариваешь. Иванов рассмеялся.

— Молодец, остроты глаза не потерял… Все рассмотрел.

— Стараюсь. Науку все-таки получил на всю жизнь.

— Там. — Иванов многозначительно поднял указательный палец, глянул вверх. — Там решили убрать не только Хозяина, но и Бейлиса. И тем самым навсегда закрыть сюжет об убийстве Влада. Понимаешь меня?

— Чего уж не понять. — Хампаш Хасанович усмехнулся. — Ты мне предлагаешь соскочить с повозки, хотя я в нее только что сел?

— Не только соскочить с повозки, но и заработать деньги.

— Каким образом?

— Нынешнего шефа твоего надо… — Иванов не выдержал и вновь засмеялся. — Надо утилизировать.

— Это там принято такое решение? — Хампаш Хасанович, повторяя жест генерала, потыкал пальцем вверх, словно воздух на твердость пробовал.

— Там!

— И сколько денег отстегнули на… утилизацию?

— Не очень много, но тысяч пятьдесят «зеленых» ты получишь.

— Пятьдесят тысяч тоже на дороге не валяются.

— Могу выторговать еще немного. По старой дружбе. Но главное, ты сам понимаешь, не это…

Главное — действительно не пятьдесят тысяч «зеленых», главное — предупреждение, которое получил Хампаш Хасанович от отставного генерала Иванова. Это было много дороже денег. Это стоило жизни.

— На всякий случай возьми вот это. — Иванов протянул Хампашу Хасановичу маленькую тяжелую коробочку с завинчивающейся крышкой, судя по тяжести — свинцовую.

Тот взял коробочку, подкинул ее в руке.

— Что здесь?

— Чип для мобильного телефона. Сим-карта. Ну, а остальное все понятно. Один раз господин Бейлис поговорит по телефону с этой картой — и будет достаточно, чтобы он все разговоры вел уже в мире ином. Чип действует только тогда, когда по телефону идет разговор.

— У Бейлиса — шесть мобильных телефонов.

— У тебя старая информация. У Бейлиса — одиннадцать мобильных телефонов. Так, во всяком случае, мне сообщила служба, которая записывает его мобильные разговоры.

— Каким номером он пользуется чаще всего? Иванов протянул Хампашу Хасановичу крохотный, не более четвертушки, отрезанный от визитной карточки листок, на котором был написан номер.

— Пли-из!

— Интересно, почему он говорит именно по этому номеру?

— Наверное, аппарат удобный — это раз. И два — завтра секретарша Бейлиса…

— Ее зовут Люсиндой. Отвратительная особа.

— Плевать! Завтра секретарша Бейлиса будет менять чипы на станции мобильных телефонов. Самое удобное время — сделать ченч. Понял, Хампаш?

У Иванова была одна особенность — о чем бы он ни говорил, что бы ни делал, лицо его всегда имело одно выражение: неподвижно-сонное, отсутствующее, словно бы никакие эмоции ему вообще не были ведомы.

Идея была проста — отправить Бейлиса на тот свет с помощью отравленной сим-карты — сложной схемы, которая реагирует на внешние импульсы и которая может сработать почище мины-противопехотки, заложенной в тарелку с супом.

Иногда маленький кусочек металла может делать страшные вещи. В прошлом году был обнаружен один дом, в котором люди таяли как снег, падающий на теплую землю. Диагноз у всех был одинаковый: рак. Разнообразны были только места поражения — у одних рак съедал легкие, у других — желудок, у третьих — гортань.

На всякий случай проверили дом счетчиком Гейгера. И ужаснулись — радиационный фон превышал нормальный в несколько тысяч раз.

Из огромного восьмиэтажного дома, построенного, в общем-то, совсем недавно — пятнадцать лет назад, спешно эвакуировали жителей со всех восьми этажей — в этом доме жить было нельзя. Потом стали разбирать этаж за этажом, квартиру за квартирой, и в паркете одной из квартир на третьем этаже нашли маленькую иголку — обычную стальную иголку, какой пришивают к рубашкам оторвавшиеся пуговицы, иголка была заражена и лежала так уютно и неприметно, что ее сразу и не найдешь — между двумя паркетинами. Более того, она была покрыта несколькими слоями лака: жильцы держали квартиру в порядке, старались, чтобы она сверкала чистотой и глянцем, и каждый год обрабатывали пол, в том числе и иголку, лаком.

Результат был налицо — в квартире той не выжил ни один человек. А жильцов было четверо: мать, отец, сын и старушка-теща.

Человек, который часто пользуется мобильным телефоном, тоже может заработать рак мозга — теоретически это доказано, хотя подтверждений на практике нет. Но не в этом дело. Телефонная трубка ныне становится стреляющим оружием — как пистолет. Мобильные телефоны работают на сверхвысоких частотах. Мощность, конечно, у этих аппаратов маленькая, но опасно другое — все время приходится прижимать телефон к голове. Мозг находится рядом, совсем рядом, иногда расстояние исчисляется миллиметрами, и повредить его очень легко, на что, собственно, и рассчитывал отставной генерал Иванов. Да Господи, человек сегодня изобрел столько способов умерщвления себе подобного — не сосчитать. Убить можно даже сочетанием двух несочетающихся звуков, так называемой «секундой», например, сочетанием «до» и «ре». А уж «секундой» свести человека с ума — вообще плевое дело. После чего он сам засунет голову в петлю.

Есть еще способ — гипноз. Особенно опасен «эриксонианский гипноз» — тут в петлю могут полезть целые толпы людей. А уж заставить человека делать то, чего он не хочет делать, — например, голосовать за Ельцина, — обычный пустячок. Это можно сотворить играючи, мимоходом.

На щеках Хампаша Хасановича вздулись и тут же опали два крупных желвака.

— А если я этого не стану делать? — спросил он ровным, лишенным всяких эмоций голосом.

— Тогда ты сам знаешь, что с тобою может быть, — произнес Иванов, глядя в сторону и провожая глазами яркую маленькую желтую машинку с нарисованным на ней угольно-черным утенком. Лицо его было по-прежнему сонным, только крылья носа взбугрились едва заметно и тут же опали. — Хотя мне будет очень жаль, Хампаш.

— Ладно, — сказал Хампаш Хасанович, сунул коробочку в карман, рывком открыл дверь машины, втиснулся за руль. Некоторое время сидел неподвижно, глядя перед собой тусклыми, странно посветлевшими, потерявшими прежний стальной цвет глазами.

Он знал, что не выполнить задание генерала Иванова не сможет — выполнит его обязательно. Ну а всякие слова про долг и честь — это обычная разлюли-малина, сладкие слюни, с которыми можно пить чай без сахара, об этом вообще даже говорить не стоит, не хочется. Он вздохнул, включил скорость, с места дал газ. Только резиновые шины завизжали у несчастного автомобиля.

Иванов проводил взглядом машину Хампаша Хасановича и покачал головой, то ли осуждая своего бывшего сотрудника, то ли, наоборот, одобряя его, — по лицу бывшего генерала ничего нельзя было понять.

— Чеченец он и есть чеченец, — произнес генерал, глянул в одну сторону, потом в другую, словно прострелил глазами пространство, похлопал ладонью по стволу молодого, но уже сухого дерева — в этом городе, в Москве, деревья долго не живут — и отправился в офис.

113

Операцию по обмену телефонных номеров Бейлис считал важной — иначе бы его давно застукали товарищи из ФСБ и прокуратуры, поэтому доверял ее только одному человеку — Люсинде.

Люсинда приехала из телефонной конторы сияющая — познакомилась там с обходительным обаятельным человеком, похожим на молодого Грегори Пека, той поры, когда он снимался в фильме «Римские каникулы», фильм этот недавно показывали по телевидению. От его манер, умения интересно говорить, аккуратно поддерживая при этом собеседницу под локоток, отчего по телу будто бы пробегало электричество, Люсинда растаяла.

«Эх, сходить бы с таким мужиком хоть разок в ресторан! — возникла в голове Люсинды сладкая мысль, зажглась крупными, светящимися буквами и, возникнув раз, больше не исчезала. — Посидеть в тиши, при свечах, за столом, накрытым хорошей скатертью, а там — хоть в могилу!»

«Грегори Пек» словно прочитал ее мысли. Тонкое лицо его было приветливым, глаза светились влекущим светом, способным увести женщину далеко-далеко, — словом, в нем было нечто такое, что рождало слабость, околдовывало женщину, лишало способности сопротивляться.

— Вот вам номер моего мобильного телефона, — сказал «Грегори Пек», протягивая Люсинде визитную карточку — небольшую розовую картонку с золотым обрезом, — а вы мне, пожалуйста, оставьте номер своего телефона. Мы с вами созвонимся и вместе пообедаем. Выпьем бутылочку хорошего французского вина. Годится?

— Годится. — Счастливая Люсинда повторила за «Грегори Пеком» слово, которое раньше она никогда не произносила, оно ей казалось грубоватым, мужским, и с большим удовольствием вручила обаятельному мужчине свою визитную карточку.

Чипы — небольшие прямоугольнички, похожие на обычные картонные пластинки, нарезанные ножницами, стоят дорого, товар этот штучный. Девушка, оформлявшая новые чипы, сложила их на лист бумаги, который Люсинда должна была подписать, затем, чуть согнув лист, чтобы с него не ссыпались прямоугольнички, протянула Люсинде:

— Пожалуйста!

Та небрежно сгребла чипы в сторону, потянулась к сумке, чтобы достать ручку. «Грегори Пек» придвинулся готовно:

— Вот моя ручка, пожалуйста!

Ручка была увесистая, из дорогого серого металла. «Платиновая», — подумала Люсинда и прониклась к «Грегори Пеку» еще большим уважением.

— А чипы ваши я пока подержу, чтобы не ссыпались на пол, — произнес «Грегори Пек» предупредительно. — Сим-карты — вещь тонкая, — добавил он неожиданно загадочным тоном.

Люсинда расписывалась старательно, высунув кончик языка, будто школьница. «Грегори Пек» сгреб чипы в ладонь. Один из чипов — крохотный прямоугольничек— стремительно исчез у него в рукаве. «Грегори Пек» был талантливым фокусником, работал словно Кио. На месте исчезнувшего чипа появился новый, точно такой же, единственное, чем он отличался от остальных, — это цвет, а точнее тон, он словно выгорел на солнце, но это отличие не бросалось в глаза. Люсинда тем временем расписалась, отдала бумагу девице. Произнесла, сама того не ожидая: «Годится?»

Девушка улыбнулась ей в ответ. Люсинда отвела смущенный взгляд, услышала стук своего сердца — надо же, стучит, как некий посторонний предмет, спрятанный в груди, под лифчиком, стучит возбужденно, радостно.

— Значит, я жду вашего звонка, Люсинда, — сказал ей «Грегори Пек» на прощание, — мы с вами должны обязательно вместе пообедать.

— Годится. — Люсинда обрадованно наклонила голову. — При свечах, с французским вином.

— Чао! — сказал ей «Грегори Пек» и исчез.

Люсинда посмотрела на визитку, на ней было написано: «Малиновский Родион Яковлевич, генеральный директор ЧП МИН «Оборона». Что такое ЧП, Люсинда знала — частное предприятие, а вот что такое МИН, не знала. Скорее всего это простая аббревиатура чего-нибудь сложного. Например, «малое индивидуальное… направление». Или что-то еще. Люсинда не стала забивать себе голову расшифровкой, села в машину и поехала в офис.

О маршале Родионе Яковлевиче Малиновском она не слышала никогда. Визитку же эту не собиралась показывать никому, даже под страхом смертной казни. Взаимоотношения с «Грегори Пеком» — это ее личное дело, которое никого не касается.

114

Хампаш Хасанович находился у4Бейлиса, когда Люсинда появилась в кабинете. Раскрасневшаяся, с большими глазами, густо обведенными черной косметической краской, Люсинда походила на небольшой паровоз.

— Задание выполнено, Сергей Иосифович,’ — доложила она, пришлепнула к потному виску пухлую ладошку.

Бейлис не выдержал, покосился на затянутое толстыми бронированными пластинками жалюзи окно, эти пластинки даже гранатомет не смог одолеть на испытаниях, подергал нервно уголком рта: этот дурак начальник службы безопасности, ныне покойный, прикладывал руку к «пустой» голове, теперь то же самое делает Люсинда… Они что, сговорились? Покойник и живая баба… Впрочем, Люсинда покойника терпеть не могла.

— Замена произведена, — сказала Люсинда и протянула шефу фирменный конвертик, в который были ссыпаны чипы, — конвертик она предусмотрительно брала с собой.

— Если быть точнее, то не замена старых чипов, а приобретение новых. — Бейлис высыпал чипы себе на ладонь, полюбовался картонной горкой. Подцепил чип, который по тону отличался от других, — когда же он успел выгореть на солнце?

Хампаш Хасанович приподнялся в кресле.

— Такой же новенький, как и остальные, — сказал он. — Только в пластмассу, когда плавили, малость молока добавили.

Бейлис засмеялся:

— Хорошее сочетание: молоко и пластмасса.

— А куда вы старые чипы деваете? — спросил Хампаш Хасанович, пальцами изобразил ножницы. — Режете на крупу?

— Зачем? Лежат здесь. — Бейлис хлопнул ладонью по столу. — Проходит время, спецслужбы о них забывают, и я снова какое-то время пользуюсь ими. Очень удобно.

— Чипы — дорогая вещь.

— Мне денег не жалко. — Бейлис вывалил перед собой несколько телефонов, поменял в них чипы.

Хампаш Хасанович заметил, что в один из аппаратов Бейлис вставил и осветленную, словно бы выгоревшую пластинку, — это был аппарат угольно-черного, с золотым крапом, цвета.

Теперь оставалось только ждать, когда Бейлис приложит этот телефон к уху, чтобы переговорить с каким-нибудь клиентом.

— Я пойду, — сказал Хампаш Хасанович, ему было неприятно оставаться в этом кабинете, — у меня полно дел.

Согласно кивнув, Бейлис подошел к холодильнику, вытащил из него батон колбасы и, как когда-то в прекрасные комсомольские годы, откусил прямо от целого батона, начал сосредоточенно жевать. Еще вчера в кабинете холодильника не было, сегодня утром Бейлис велел его поставить.

Он собирался просидеть в осаде долго.

Подумывал он, конечно, и о закордонном варианте — можно попытаться улететь за границу, но у этого варианта было много «но», которые мешали. Во-первых, Бейлис трусил, и это было главное — страх лишал его возможности двигаться, делал руки и ноги неподъемными, чужими, они становились будто отлитыми из металла. Бейлис собственной шкурой чувствовал: как только он очутится на улице, на него сразу же будет совершено нападение, хорошо подготовленное, от которого его не спасет бронированный автомобиль. Во-вторых, его с таким же успехом могут достать и за границей, а такого защищенного, хорошо оборудованного места с кучей преданных сотрудников, как здесь, он не найдет нигде. Есть еще и в-третьих, и в-четвертых… Нет, бурю хорошо пережидать у себя дома, надо сидеть здесь, пока все не уляжется и грозная буря станет бурей в стакане, обычным сотрясением воды и воздуха.

Он не заметил, как съел весь кусок колбасы, а в нем было не менее килограмма.

115

Вельский снова попытался записаться на прием к президенту. Новый глава администрации, недавно назначенный, вальяжный, в пиджаке с непомерно длинными рукавами, смотрел на него круглыми непонимающими глазами и молчал.

— У меня дел, по которым я должен доложить лично президенту, столько, что один только перечень займет целую папку, — сказал Вельский, показывая главе президентской администрации кожаную папку.

— А вы доложите мне и считайте, что доложили президенту, — произнес тот спокойным сытым голосом, поддернул рукав, чтобы он не закрывал пальцы, и протянул руку за папкой. Вельский увидел в этом жесте что-то шутовское, словно перед ним был не глава администрации, а некий паяц, ощутил внутри горечь, еще что-то, рождающее слабость, озноб — будто бы он вот-вот должен заболеть. Подавив в себе вздох, Вельский отрицательно покачал головой:

— Извините великодушно, но по делам, что находятся на контроле у президента, я должен докладывать только ему. Лично.

— Да бросьте вы!.. Доложите мне — и дело с концом. Либо советнику президента.

— Вы имеете в виду его дочь?

— Совершенно верно.

— Такое право нигде не оговорено. Ни в одной Конституции.

— Конституции для того и пишутся, Георгий Ильич, чтобы их не соблюдать, — На лице главы администрации возникла едва приметная улыбка. — А точнее, чтобы их обходить. Это не мы придумали, дорогой мой, этим еще Древний Рим пользовался.

— Потому Древний Рим и погиб.

— Погиб он совершенно по другой причине — объелся и скончался от вспученного живота. Вы давайте, давайте мне дела, не бойтесь, я в них разберусь не хуже президента, уверяю вас.

Глава администрации вновь поддернул рукав, сползший настолько низко, что ткань закрыла фаланги пальцев, и, поскольку ответного движения не последовало, сказал:

— Если хотите, действительно побеседуйте с дочерью президента. Она самый близкий к президенту человек.

— С нею я уже беседовал, — тихо сказал Вельский и удивился, насколько тихо и как-то ослаблено звучит его голос. Ну словно взяли да зажали человеку рот.

— Позиция у нее такая же, как и у меня…

— Это я знаю, — сказал Вельский.

— Если хотите, давайте сядем втроем и разберемся в делах вместе.

Вельский вновь отрицательно покачал головой, опять ощутил внутри горечь и одновременно — болезненную слабость.

— Нет!

— Тогда. — Глава президентской администрации поддернул оба рукава вместе, обнажил запястья, на левом на тяжелом браслете болтались дорогие часы, развел руки в стороны. — Ничем помочь вам не могу. — Он выразительно выпятил пухлую нижнюю губу, сделал мелкий птичий кивок головой. — Извините…

С этими извинениями только чай хорошо пить. Без сахара. Слишком уж сладко они звучат. А эта манера большого чиновника носить при маленьком росте слишком длинные пиджаки… все это раздражает. Неужели глава администрации, вяло помаргивающий глазами, не пытающийся даже прогнать с лица выражение, будто он еще не поднялся из постели, этого не понимает? Что произошло? Внутри что-то отказало, исчез вкус, или вкуса этого никогда не было?

Вельский покинул высокий кабинет с ощущением того, что стоит неподалеку от глубокой пропасти, еще немного, буквально пара крохотных шажков, — и он достигнет края этой пропасти, а потом в нее провалится.

У здания Манежа, бывшей роскошной конюшни, Вельский попросил водителя остановиться, хотя там стоял знак «Остановка запрещена». Вельский вышел из машины, глубоко затянулся стылым серым воздухом, подумал, что московским воздухом запросто можно отравиться: в нем намешано столько всякого яда, воздух этот действует разрушающе на старые дома (впрочем, дома новые — тоже не исключение, они разрушаются еще быстрее, чем кирпичные «ровесники» прошлого и позапрошлого веков), вгоняет людей в хвори и гробит технику… Впрочем, во всем виноваты люди, мы сами, еще немного — и планета взбесится. И тогда худо будет «венцу природы». Ох, и намается же тогда человек!

Над Москвой висел смог. Угрюмое здание гостиницы «Москва» растворялось в бензиновом тумане, к тупой макушке старого дома, знакомого Вельскому еще по детским открыткам, приклеились какие-то неряшливые, тряпичные, сплошь из рвани облачка. Здание «Националя», расположенного наискосок от «Москвы», также было угрюмым и источало из себя тоску. А ведь когда-то был такой роскошный, такой уютный ресторан! Вельский застал еще те времена, когда люди мечтали попасть в него. Сейчас — никакой очереди, ресторан пуст. Цены в нем такие, что у людей невольно отвисают подбородки, а лица делаются глупыми: ужин на четверых человек может быть запросто равен бюджету какой-нибудь бывшей автономной республики, ныне ставшей равноправным субъектом Федерации.

Теперь в таком ресторане могут веселиться только бандиты да те, кого Вельский пытается взять за воротник. Вельский вздохнул, поднял воротник пальто — прилетевший откуда-то из-за крыши университетского здания, расположенного на углу Моховой и улицы Герцена (улица Герцена называется ныне иначе, классик чем-то не угодил демократам), ветер пробил до костей.

Времена года в Москве смешались, тут нет и, наверное, уже быть не может чистой зимы, чистого лета, чистой весны — все переплелось, и если в июле вдруг начинает дуть железный ноябрьский ветер, никто этому уже не удивляется. Люди привыкли.

Что делать, как пробиться к президенту? Этого Вельский не знал, и осознание собственной беспомощности — при всем том, что был он могущественным человеком, — унижало, оскорбляло его, рождало внутри боль и какой-то ошпаривающий озноб. Хотелось выпить. Зайти как обычному человеку, простому смертному в какое-нибудь недорогое кафе — раньше таких было полным полно, назывались они закусочными, рюмочными, просто кафе, — выпить двести граммов водки, два по сто, — и закусить двумя бутербродами с селедкой.

С печалью, заполнившей душу, он развернулся и направился к машине, терпеливо поджидавшей его. Двести граммов водки он найдет у себя на работе, в задней комнате, в холодильнике, там же наверняка найдется и банка вкусной исландской селедки в винном соусе, ну а уж за черным душистым хлебом под названием «бородинский» дело не станет…

Он понял, что карьера его близка к завершению. Играть по кремлевским правилам он не сможет, а «горцы» не смогут подчиняться Его величеству Закону, соблюдения которого требует от них генпрокурор. Вот и все. Вот и нашла коса на камень.

116

Иногда Бейлису хотелось подойти к окну и, отодвинув в сторону тяжелую бронированную штору, посмотреть, что там, на воле? Синицы, небось, тенькают, прыгают с ветки на ветку, заглядывают в окна, выпрашивая у людей кусочек сала на пропитание: любят желтопузые свиное сало. Синицы всегда вызывали у Бейлиса умиление.

Что там еще? Серый туман ползет низко, цепляется за крыши, бабки судачат на скамейках, проклиная Ельцина и крохотные пенсии…

Бейлис насупился, по-боксерски выпятил нижнюю челюсть: побыли б они хотя бы один час на месте Бейлиса — взвыли бы. Ревут машины, унося седоков к их бизнес-планам, переговорам, прайс-листам, светским раутам с иностранцами, к великолепной жизни, которой раньше не было… Бейлис ощутил, как к щеке прилипла невесомая паутина, коже сделалось щекотно, он смахнул паутину пальцами, подумал, что именно такая паутина летает по воздуху в пору теплого бабьего лета, невесомая, золотистая, посмотрел на пальцы — паутины не было.

Дернул нервно головой: наваждение какое-то!

На глаза попался фотоальбом с африканскими снимками: все-таки неплохо они с Кржижановским провели тогда время… Вряд ли оно когда-либо повторится. Кржижановский оказался метким стрелком, Бейлису тянуться да тянуться за ним. Бейлис и сам осознавал собственное несовершенство по этой части, подтрунивал над собою, расхваливая Кржижановского.

Черный егерь, не понимая по-русски ни слова, согласно поддакивал. Кржижановский смеялся.

Хоть и обещал Кржижановский не сдавать своего лучшего друга Бейлиса, а сдал за милую душу. Даже салфеткой губы не вытер. Бейлис потянулся к трубке правительственного телефона, послушал ее.

Трубка молчала. Бейлис ощутил, как у него сам собою дернулся рот. Недовольный собою, Бейлис швырнул трубку на аппарат.

Самая надежная связь — мобильная. До кого хочешь можно дозвониться. Телефон этот, как близкий друг, может находиться в кармане, за пазухой, в портфеле — он у делового человека всегда с собой. Надо только знать номерок нужного господина — заветные семь цифр. Номерок-номерочек. Сжав зубы, Бейлис втянул в себя воздух, задержал его на несколько мгновений внутри, потом со свистом выдохнул.

— Дыши глубже, парень, — сказал сам себе и испугался собственного голоса. Голос был незнакомый, страшный, какой-то ржавый, словно Бейлис полжизни провел с открытым ртом на железном февральском ветру.

Он понимал, что на мертвого Хозяина свалят сейчас все громкие убийства последних лет, начиная с Отарика, банкира Кивелиди и кончая последними взрывами, в которые кто только не попал… Раз убрали Хозяина, то Бейлиса могут пощадить — хватит одного мертвого крупняка! Этого вполне достаточно для того, чтобы ублажить так называемое общественное мнение: Бейлис вновь с хрипом, со свистом — опять какой-то могильный, очень странный получился звук — втянул в грудь воздух, потом, помедлив немного, выбил его из себя — где-то, еще в комсомольские годы, он прочитал методику очищения организма таким способом и теперь старался ей следовать.

Нет, его не тронут. Как только решат, что его трогать не надо, обязательно включат телефон правительственной связи.

Качнув согласно головой, Бейлис вновь потянулся к телефонной трубке, которую только что с пренебрежением швырнул на аппарат. На этот раз он глянул на нее почти с нежностью, затаил дыхание и поднес к уху: а вдруг трубка заработала?

Телефон правительственной связи молчал. У Бейлиса потемнело лицо, губы сами собой сжались в тонкую твердую линию, и он опять с прежним пренебрежением швырнул трубку на аппарат.

Выругался, ни к кому не обращаясь:

— Суки!

Выложил перед собою аппараты мобильной связи — разноцветные, с новыми чипами, номера которых пока еще ни одна собака на свете не знает и уж тем более не знают чекисты, пасущие его в телефонном эфире. Мобильники ему нравились. Он довольно мотнул головой и, взяв один аккуратный аппарат розового с жемчужным патом цвета, набрал телефон Кржижановского, тоже мобильный, о котором Кржижановский говорил: «Это самый, самый, самый…», намекая на близость этого номера к душе и сердцу, но вместо зычного тембра Кржижановского в аппарате зазвучал мелодичный женский голосок:

— Вызываемый вами номер временно отключен либо находится вне зоны действия.

— Сука! — вновь выругался Бейлис, на этот раз обращаясь к симпатичному голосу, повторил надсаженно, хрипло: — Сука!

117

И Вельский, и Катышев, и Трибой одновременно ощутили, что интерес к делу об убийстве Влада со стороны Кремля угас. Собственно, и раньше не ощущалось особого «педалирования», как любил выражаться новый глава президентской администрации — большой мастак по части изобретения новых слов. Этого просто боялись делать. Но вот напряжение, натянутость струн чувствовались буквально физически — потому с Вельским так выжидательно, с неким опасением и одновременно неприятием разговаривали и президентская дочь, и глава администрации… Если тогда даже воздух звенел, то сейчас воздух звенеть перестал.

Трибой зашел к генеральному прокурору.

— Георгий Ильич, неужели настало время, когда из Кремля к нам не будут идти «указивки»? Ведь за две недели ни одной.

— Там попросту перестали интересоваться нами, Михаил Борисович.

— И из МВД никаких ложных посылов… Ни одного отвлекающего движения. Будто уснули коллеги. — Слово «коллеги» Катышев произнес подтрунивающим тоном.

— Еще недавно я пробовал прорваться к президенту. — Вельский махнул рукой.

— А сейчас?

— Сейчас уже не хочется. Сейчас я уже чувствую — конец близок.

Катышев крякнул и, опустив голову, выпил стопку какого-то очень крепкого напитка.

— Неужели беззаконие одолеет закон?

— Одолеет. — Вельский печально усмехнулся. — Считайте, что уже одолел. Знаете о том, что Алмазова сняли?

— Слышал, факт этот очень меня опечалил. — Лицо у Катышева обвяло.

— Я с высочайшим уважением относился и отношусь к этому человеку, хотя такой… скажем, дружбы между нами не было, — сказал Вельский, — несколько раз встречались, беседовали на разные темы. Последний раз это было на дне рождения у директора Службы внешней разведки.

Вельский замолчал, Катышев не замедлил подхватить его речь, тряхнул головой:

— Прекрасный человек, принципиальный, всегда имел свою позицию.

— Собственно, он создатель налоговой полиции.

— Сколько его ни давили — ни разу не продавили. Алмазов превосходно держал удар. Как настоящий офицер.

— И все-таки, Георгий Ильич… а если еще раз сделать попытку попасть к президенту? А? Чтобы все точки были расставлены.

В ответ Вельский отрицательно покачал головой. На лице Катышева возникла улыбка. Катышев обладал завидным свойством даже неприятные сообщения принимать с улыбкой — то ли это была черта характера, переданная ему с молоком матери, то ли научился этому в своем вологодском прошлом — Катышев начинал карьеру в тех краях. Вельский всегда завидовал его спокойствию, его улыбке, сосредоточенности, умению выкладываться до конца. При всем том Катышев умел быть жестким человеком, и в глаза начальству, не стесняясь, говорил то, что думал, только смуглая кожа на висках покрывалась в этот момент крохотными белесыми пятнышками да на лбу проступал мелкий, едва приметный пот — свидетельство того, что человек волнуется.

Когда Гайданов — после «вечного ИО» — стал проводить в Генпрокуратуре слишком частые коллегии, будто топтучки в редакциях, где обсуждают разные мелочи, вплоть до того, каким шрифтом давать заметку о том, что на работу в газету требуется уборщица тетя Маня, Катышев был первым, кто выступил против. Нельзя дергать людей по мелочам, отвлекать их на многочасовые коллегии, дел и без того полно, как негоже и занимать чужой кабинет не по праву, — в общем, он не стесняясь, высказал Гайданову прямо в лицо то, что думает… Гайданов только беспомощно разводил руками да крутил головой из стороны в сторону — ответить Катышеву ему было нечем.

Еще одно качество отличало Катышева — он был беззаветно предан закону. «Именно такой человек должен командовать российским следствием», — в свое время решил Вельский и подал на него документы президенту с просьбой утвердить Михаила Борисовича Катышева заместителем генерального прокурора. И тот издал указ. С другой стороны, поставь Вельский на следствие другого человека, не Катышева — более гибкого, прислушивающегося к политическим выкрикам, у него не было бы проблем с Семьей… Зато коллеги, особенно за рубежом, смотрели бы на Российскую прокуратуру косо: слишком прогибается перед власть имущими.

Нет, Катышев, Катышев и только Катышев!

— Прорываться к президенту бесполезно, Михаил Борисович. Вы же сами все прекрасно видите…

Катышев коснулся пальцем виска, то ли хотел козырнуть по-солдатски, то ли стереть бледную чешуйку — пятнышко, проступившее на коже, прошел к приставному столику. Сел.

— Не знаю, что и сказать. Если только сталинское «Попытка — не пытка», но не могу.

— Почему сталинское?

— Говорят, он очень любил эту пословицу. И спрашивал, глядя на Берию: «Правда, товарищ Берия?»

— Проситься на прием бесполезно, Михаил Борисович. Особенно с делами об убийстве Влада, Димы Холодова и другими. Да вы все это лучше меня знаете. С каждой фамилией, с каждым убийством обязательно кто-нибудь из сильных мира сего связан. Куда ни плюнь — обязательно в кого-нибудь попадешь — то в Чубайса, то в Кржижановского, то в дочку самого царя, то еще в кого-нибудь, так что боюсь… Думаю, что президент это понял и теперь сам постарался вычеркнуть меня из списка лиц, приближенных к трону. Я теперь не нужен ему… Такой не нужен, Михаил Борисович, — специально подчеркнул Вельский. — Чую, не за горами час, когда на Малой Дмитровке появится новый генпрокурор.

— Свят, свят, свят, Георгий Ильич! — Катышев со всегдашней своей улыбкой сплюнул через левое плечо. Глаза у него неожиданно сделались виноватыми. — Не надо никаких перемен. Как там говорят французы? «Лучшая новость — отсутствие всяких новостей»? Так вот, не надо нам никаких новостей по части перемен.

Впрочем, Вельскому были ведомы и примеры, когда президент на чью-нибудь высокую просьбу о закулисном помиловании какого-нибудь вора с толстым портфелем или заказчика — специалиста по громким убийствам, упрямо набычив голову, говорил: «Как прокуратура решит, так и будет» — и ни на сантиметр не отступал от этой позиции. За эти редкие примеры того, как надо себя вести, Вельский был благодарен президенту.

118

Внимание Бейлиса привлек черный аппарат с мелким золотым крапом — последняя модель «Сименса» — очень нарядный аппаратик, сам в руку просится, того и гляди прыгнет в ладонь, словно воробей. Бейлис подтолкнул его к себе с задумчивым видом, аппарат, будто хоккейная шайба, легко проскользил по столу, Бейлис тормознул его пальцем. Игрушка ему нравилась.

Надо позвонить жене. Сама не объявится — небось обиделась. За городом сейчас хорошо — не пахнет дерьмом, как в Москве, не надо оглядываться на каждого подозрительного человека, следить за его движениями: не выдернет ли он из кармана пистолет? Впрочем, это Бейлиса не касалось.

Раздражение, вызванное последним разговором с женой, прошло, надо позвонить ей.

Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. В конце концов, от него не убудет, если он позвонит и скажет жене, что на ближайший праздник купит ей новую шубу из скунса и бриллиантовое колье. Пусть порадуется.

Ударом пальца он подбил красивый, черный, с золотым мерцанием мобильный аппарат, тот закрутился, как орех на лакированной поверхности стола. Бейлис ловко подхватил его и заработал кончиком мизинца, тыкая в крохотные кнопки с цифрами. Поднес аппарат к уху и неожиданно вздрогнул: голос жены — громкий, напряженный — раздался совсем рядом — ну будто бы она находилась в этом кабинете и, облокотившись на спинку его кресла, кричала ему прямо в ухо. Бейлис поморщился.

— А говорить потише ты можешь?

— Могу. — Жена сбавила тон, в голосе ее послышались виноватые нотки. — Что-то случилось?

— Ничего.

— Ты читал сегодняшние газеты?

— Еще нет. А что? — Бейлис почувствовал, как у него в горле начало першить, будто туда сыпанули пыли, он закашлялся.

— Тебя полощут сразу в трех газетах…

Бейлис откашлялся и сразу почувствовал, как у него изменился голос — в нем появились противные трещины, голову обдало жаром. Следом он почувствовал, как у него мелкой дрожью затряслись ноги — колени и икры.

— Какие хоть газеты? — Бейлис повел головой в сторону, пытаясь освободиться от першения в горле, — от этого простого движения противная дырявость в горле должна исчезнуть. Но рецепт не помог, голос сделался еще более дырявым, чужим.

Жена назвала. Это были газеты второстепенные, даже третьестепенные, Бейлис их не выписывал.

— Ты-то откуда все знаешь? — спросил он.

— Охранник привез газеты со станции. Ты же наказал мне, чтобы я была в курсе…

— Наказал, наказал… — недовольно пробурчал Бейлис. — И что же там про меня пишут?

— Что ты убил троих человек — Влада, редактора газеты, которая опубликовала про тебя материал и этого самого… Сейчас, сейчас, дай загляну в газету. — Жена заторопилась, зашуршала бумагой. Собственно, она могла и не искать, и без того было понятно, кто третий. Бейлис тяжело потянул подбородок в сторону, ощутил, что тот неожиданно налился свинцом, сделался грузным. — Вот… Написано «вор в законе» по прозвищу Хозяин.

— Нормальный человек, авторитетный, — пробормотал Бейлис недовольно, — а они сразу — «вор в законе». Этих бумагомарак давить надо.

— Но их столько развелось, Сережа, — проговорила жена с сожалением, — и все рты раскрывают… Их, по-моему, проще купить.

— Хоть я и не бедный человек, но моих денег, чтобы всех купить, не хватит.

— А всех и не надо покупать, купи головку… главных редакторов. Да и то не всех, а несколько…

Это был известный метод, разработанный выдающимся теоретиком российского капитализма Борисом Березовским. Ничего подобного в мире еще не было. Не надо покупать предприятие, не надо приобретать холдинг, не надо вообще опустошать свои карманы — достаточно купить верхушку — генерального директора, допустим, либо председателя совета директоров, а потом делай с этим предприятием, находящимся в государственной собственности, что пожелаешь. Главное ведь не железки, не воздух, которыми набиты производственные помещения, главное — финансовые потоки.

А финансовые потоки при купленном директоре и ручном главном бухгалтере можно направлять куда угодно, хочешь — влево, хочешь — вправо, хочешь — в карман Березовского, хочешь — в преисподнюю.

— Спасибо за совет, — саркастически произнес Бейлис. — Я им непременно воспользуюсь.

— Не иронизируй, — укоризненно проговорила жена и тут же прикусила язык — запоздало поняла, в каком состоянии находится муж, задышала часто. — Впрочем, можешь иронизировать, сколько угодно. Ты мой муж, а мужьям все дозволено.

— Хы-ы-ы, — неожиданно тяжело вздохнул Бейлис. Жена почувствовала неладное, повысила голос:

— Что с тобою, Сережа?

— Хы-ы-ы-ы…

Жена перешла на крик — слезный, громкий, прокричала в трубку, оглушая и саму себя, и мужа:

— Что с тобою, Сережа?

В ответ вновь раздалось протяжное, страшное, незнакомое:

— Хы-ы-ы-ы!

— Что за черт! — вскричала жена вновь, похлопала трубкой о ладонь, ей показалось, что говорить мешают радиопомехи — обычная вещь при этой слежке, что ведется за ее мужем, вновь поднесла аппарат к уху: — Сережа!

— Хы-ы-ы-ы! — страшно, уходя в далекое далеко, вздохнул Бейлис. Это были не радиопомехи, и те, кто следил за Бейлисом, не были в этом виноваты.

Жена Бейлиса вновь закричала.

— Я сейчас к тебе приеду, — оборвав крик, произнесла она, в следующий миг ее голос опять наполнился слезами. — Жди! Я сейчас приеду, Сережа!

Бейлис продолжал хрипеть; стол с лежавшими на нем бумагами и телефонными аппаратами раскачивался перед ним, он то делал резкий бросок влево, накренивался, словно под него попадала тугая волна, то резко выравнивался, словно волна уходила, и тут же резко кренился вправо. Одно было удивительно: ни бумаги, ни телефонные аппараты со стола не слетали, держались будто приклеенные.

Ни боли, ни оглушения Бейлис не чувствовал — ничего этого не было. Просто у него неожиданно отнялась речь и начало медленно уходить сознание. Бейлис пытался ухватиться за него, удержать, говорил что-то, но собственной речи не слышал, вместо внятных, связанных между собою слов раздавалось зажатое, словно из него уходили последние силы: «Хы-ы-ы…» Одновременно он продолжал держать около уха трубку мобильного телефона и, хрипя надсаженно, страшно, дышал, хлопая ртом, пытаясь захватить губами хотя бы немного воздуха, но воздуха почему-то не было, он весь словно был высосан из этого большого кабинета.

— Хы-ы-ы-ы!

В следующее мгновение мобильный аппарат выпал у него из ослабшей руки, шлепнулся на пол, заскользил по навощенному дорогому ламинату в сторону.

Рот Бейлиса безвольно обвис, из уголков губ, с обеих сторон, выплеснулась слюна, и двумя длинными клейкими струйками потекла вниз, на брюки.

Некоторое время Бейлис пытался удержаться в кресле, вяло шевелил пальцами, ему казалось, что он ощупывает ими пространство, старается найти твердый предмет, угол стола, спинку кресла, стул, чтобы опереться, но рука его безвольно лежала на столе, как некий посторонний придаток, лишь пальцы слабо подрагивали, дрожь с каждым мгновением угасала, было понятно, что сейчас она угаснет совсем. Через минуту Бейлис ткнулся лбом в стол, расшвыряв во все стороны нарядные мобильные аппараты.

Прошло еще мгновение, и Бейлис перестал существовать.

119

Все пятеро врачей, обследовавшие тело Бейлиса, единодушно сделали заключение: удачливый предприниматель скончался от внезапного кровоизлияния в мозг. Здоровье у него было подорвано: и сердце работало с перебоями, и вены были пористыми, вялыми, ни на что не годными — такая гниль рвется, стоит только человеку поднять что-нибудь тяжелое, да и много ли этого тяжелого надо, десяти килограммов хватит. И вообще, весь организм, несмотря на то, что Бейлис был человеком нестарым, оказался на удивление изношенным.

120

Когда Вельскому сообщили о смерти Бейлиса, он не поверил. Покачал головой, глянул колюче на стоящего перед ним Трибоя:

— Какой диагноз?

— Кровоизлияние в мозг. Голова практически вспухла — так много натекло в нее крови.

— Заключение квалифицированные врачи делали?

— Наши судебные медики… Обычно они не ошибаются.

Вельский встал, засунул руки в карманы брюк, прошелся по комнате. Подумал о том, что давно не занимался простыми мирскими вещами — не играл в футбол на уютном истринском поле, где у Генеральной прокуратуры имеется свой оздоровительный центр, не ходил в баню, не виделся с друзьями, даже с Леной, женой своей, и то видится мельком — уезжает Вельский на работу рано, возвращается поздно. В следующую минуту он отогнал от себя эти расслабляющие мысли, почувствовал, как виски стянуло что-то клейкое, кожа онемела.

Он помассировал пальцами виски, подождал, когда онемение пройдет.

— И все-таки я не верю, что Бейлис умер своей смертью, — сказал Вельский.

— У меня тоже есть такое… м-м. — Трибой сделал рукой неопределенный жест. — Ощущение, что ему помогли уйти к верхним людям, как говорят аборигены Крайнего Севера. — Трибой взглянул в потолок. — Но это чувство к уголовному делу не пришьешь. Надо искать факты.

— Попробуйте поискать, Петр Георгиевич. — Вельский передвигался по кабинету стремительно, словно совершал некий моцион. Потом, будто поймав себя на чем-то, остановился. — А я тем временем сделаю попытку подписать санкцию на арест кое-кого…

— Дай-то бог! — все поняв, воскликнул Трибой. — Мне охота перекрестить вас, Георгий Ильич!

— Валяйте. — Вельский улыбнулся, улыбка получилась скупой, печальной. — Это никогда не помешает.

121

На похоронах Бейлиса собралась чуть ли не вся Москва. Кого там только не было! Даже на похоронах Влада, человека очень популярного, и то было меньше народу.

Похоже, все Останкино приехало на кладбище: куда ни глянь — всюду знакомые лица.

В глаза бросалась одна общая закономерность: на экране телевизора эти люди выглядели гораздо моложе, чем наяву, явь старила их, добавляла морщин и ординарности.

Трибой тоже приехал на похороны, словно хотел убедиться, что один из «фигурантов» дела, которое он ведет, действительно отбывает в мир иной. Ведь жизнь нынешняя такова, что пока глазами своими не увидишь, не убедишься: такой-то господин поехал ногами вперед в земляную «квартиру», на вечную прописку, держись пальцами за мочку левого уха — говорят, это помогает бороться с наваждениями. А заодно — и с ложью.

Народу было много, венков — еще больше: и от правительства, и от останкинско-московских богатеев, и от администрации президента, и от нескольких губернаторов — венки, венки, венки. Дорогие, пахнущие воском, ладаном, скорбные, с черными муаровыми лентами, испятнанными золотыми иероглифами горьких букв. От музыки невольно давило грудь — организаторы похорон откопали где-то оркестр с медными горластыми трубами, способными вышибать холодную сыпь даже на слоновьей коже, оркестр старался вовсю.

С небес валила мелкая противная мокреть, в ботинках хлюпало.

Трибой заметил несколько случайно затершихся в похоронную толпу старух. На каждом кладбище бывают такие, одетые в темное, старушки, готовые пристрять к любой похоронной процессии и помянуть покойника стопкой-другой водки, заесть спиртное бутербродом, потом широко перекреститься и пожелать покойнику «пуховой» земли. Старушки чувствовали себя неловко — слишком много богатых, важных людей вокруг, с такими рядышком постоишь — седым мхом покроешься, и одна за другой они исчезли. Словно проваливались куда-то: только что была старушка, похожая на гриб-васюху, в платочке, вертела обеспокоенно головой, и вдруг — фьють! — не стало ее.

Куда делись старушки, когда они исчезли, Трибоя особенно не интересовало. У него была другая задача: понять, кто поддерживал Бейлиса, прокрутить все в мозгу, свести концы с концами и открыть что-нибудь новое… Хотя в деле об убийстве Влада и без того все было открыто. И понятно.

Как было понятно и то, что Бейлиса принесли на это кладбище ногами вперед. Трибой был уверен в том, что на этом кладбище он обязательно увидит что-то новенькое.

И увидел.

— Что? — спросил у него позже Вельский.

— Не было ни одного человека из президентской администрации. Ни одного. Даже из тех, кто дружил с покойным и получал от него богатые подарки.

Генеральный прокурор, не удержавшись, поцокал языком:

— Это наводит на определенные мысли.

— Вот именно, Георгий Ильич! — В голосе Трибоя возникли разгоряченные высокие нотки — возникли и тут же пропали. Трибой похлопал себя по боку одной рукой, словно хотел проверить, не отстегнулась ли, не пропала ли шашка. — Осмелюсь спросить, а как у вас дела? Извините за наглость, Георгий Ильич, — Трибой выглядел смущенным.

— Я получил приглашение явиться в Кремль, — сказал Вельский.

— К президенту?

— Если бы! К главе администрации.

— А он имеет право вызывать вас? Ведь вы слишком разные по весу фигуры.

— Эти ребята имеют право делать все.

— М-да, — озадаченно произнес Трибой, скребнул кончиками пальцев по подбородку.

— Есть у меня такое чувство — в последний раз вызывают. — Лицо у Вельского сделалось жестким. — Чтобы проверить на вшивость.

Как показали последующие события, он был не совсем прав: его еще несколько раз приглашали на Кремлевский холм, в огромные тамошние кабинеты. А вот глава администрации, невысокий, полнеющий человек с трогательной мальчишеской прической, любящий пиджаки с длинными рукавами, очень скоро исчез с Кремлевского холма, но только формально, оставшись серым кардиналом. Но это произошло потом.

Вельский подошел к окну, глянул на серые, словно облитые асфальтом, стены дома, расположенного неподалеку, и, зябко приподняв плечи, потер руки:

— Погода-то, погода… Все в этом мире поменялось, черное сделалось белым, ночь — днем…

Он был прав.

122

Глава президентской администрации поспешно вскочил при появлении Вельского. Вельский невольно отметил: так ведут себя люди, которые в чем-то виноваты. Впрочем, здесь, в этих кабинетах, не найдешь человека, у которого рыльце не было бы в пушку. Да сейчас вообще трудно найти честного чиновника: обязательно что-нибудь к носу пристряло — либо чек на пару десятков тысяч «зеленых», либо ключи от модного джипа. Эх, Россия, Россия… А за все расплачиваться приходится народу. Простому человеку, чья зарплата едва превышает пятьдесят долларов в месяц.

— Прошу, прошу, Георгий Ильич. — Глава президентской администрации, подтянув рукав пиджака, указал Вельскому на кресло.

Вельский сел, положил перед собой папку, глянул на руководителя президентской администрации. Лицо у того ничего не выражало, было сонным, глаза полуприкрыты тяжелыми веками, мальчишеская челка прилипла к потному лбу. Вельский улыбнулся — сколько же людей сидело-пересидело в этом кресле!

В следующее мгновение Вельский почувствовал тревожный шум в голове, затылок стиснули невидимые пальцы — давление подскочило, что ли?

В сонных глазах главы администрации появилась настороженность, он заметил что-то неладное в лице генерального прокурора, предложил, нагнав в голос всесильных барских ноток:

— Чаю, кофе, Георгий Ильич?

— Что-то давит, погода меняется. — Вельский приложил руку к затылку. — Я бы выпил хорошего крепкого чаю. — Он наклонил голову, помял пальцами затылок.

— В администрации президента плохого чая не бывает.

— Я понимаю. — Губы Вельского тронула ироническая улыбка. — Повседневный девиз: ничего некачественного!

Через несколько секунд на столе появился большой поднос с чаем, фруктами и печеньем — глава президентской администрации был сегодня сама любезность. Он радушно поддернул рукава пиджака и сел напротив генерального прокурора.

Вельский ждал начала разговора. Молча придвинул к себе за ручку серебряный подстаканник, из стакана на манер пистолетного ствола торчала ложка, отжал пакетик с чаем и выложил его на край блюдца, отправил в золотисто-коричневый напиток три куска сахара… Глава президентской администрации молча занимался тем же, что и Вельский, делал это сосредоточенно, потом поднял глаза и улыбнулся.

Это была улыбка хищника… «Такие улыбки бывают только у людоедов, — невольно отметил Вельский, — когда им из чана с едой добудут косточку повкуснее, бедренную или берцовую, с прилипшими кусками мяса, тогда они так и улыбаются». Вельский ощутил, как к горлу подкатывает тошнота, будто утром он второпях проглотил закисшее позавчерашнее блюдо, голова наполнилась далеким противным гудом. Он понимал, что глава президентской администрации сам по себе — ничто, нуль, его решения для прокуратуры мало что значат. Но он, как начальник протокола, имеет доступ к президенту, к самому телу, может вложить в нетвердые пальцы пьяного человека что угодно, в том числе и ручку, — и тот в пылу, в бреду подпишет что угодно. В том числе и указ о присоединении России к Аляске, об отстранении генерального прокурора от должности, о перенесении столицы государства в Екатеринбург.

— Скажите, Георгий Ильич, вы не могли бы переслать нам в Кремль дело об убийстве Влада? — спросил глава президентской администрации.

Вельский сделал жест, выражающий недоумение, и произнес внезапно дрогнувшим голосом:

— Простите, не понял вопроса.

— А тут и понимать нечего… Кажется, всех подозреваемых в уголовных делах вы называете «фигурантами». Так?

— Ну, не совсем так… Хотя и называем. Это зависит от того, кто какой терминологией пользуется.

— Значит, единых стандартов нет?

— Единые стандарты могут быть трлько в суде. Там один Бог — закон. Ну, может быть, еще на точном производстве, где выпускают тонкие приборы, измеряющие, скажем, влажность в вашем кабинете…

— Это намек? — Глава президентской администрации приподнял тяжелые веки, и Вельский увидел его глаза: жесткие, трезвые, с далекими злыми костерками, запалившимися внутри.

— Что вы, ни в коем разе. — Вельский примиряюще качнул головой. — Просто приборы, измеряющие влажность — очень тонкие. И точные.

— Метеорология — вообще точная наука, — проговорил глава президентской администрации, но Вельский не понял, к чему он это произнес. Если говорить откровенно, то более лживой науки, чем метеорология, нет: что ни предсказание, то вранье.

— Возможно, — произнес Вельский.

— Могли бы вы передать на контроль в Кремль несколько дел, в том числе и дело об убийстве Влада? Тем более, последнее дело надо закрывать: те, кто убил Влада, по нашим данным, уже сами отправились в мир иной.

— Но есть побочные «действующие лица», есть исполнители…

— Этих я бы вывел в отдельное делопроизводство.

— Не могу.

— Почему?

— Это противозаконно. Все повязаны одним преступлением, как сиамские близнецы.

— А в Америке как поступают в таких случаях? Вон куда смотрит, открыв рот, глава администрации российского президента — во вражий стан… Или бывший вражий, что, впрочем, все равно, поскольку разорением страны командуют оттуда, с далеких зеленых берегов.

— И в Америке поступают так же. Уголовные кодексы самых разных стран имеют много общего.

— Не будем вступать в дискуссию, Георгий Ильич, у меня на этот счет своя точка зрения. В общем, пять-шесть дел направьте нам сюда, в администрацию. Как в вышестоящую инстанцию. Вот список.

Вельский наклонил голову и увидел рядом с подстаканником лист бумаги, список этот возник словно по мановению волшебной палочки, еще полсекунды назад его не было, а сейчас появился.

Дело об убийстве Влада стояло в списке первым. Всего список насчитывал шесть позиций. Подписал его глава администрации, сидящий сейчас напротив Вельского. Внизу под подписью знакомым почерком, чуть подрагивающими нетвердыми буквами было начертано «Согласен» и стояла подпись президента.

— Это что же, я должен отобрать дела у следователей и передать вам? — Вельский неожиданно растерялся.

— Естественно.

— Но так нигде, ни в одной прокуратуре мира не делают.

— А Россия — исключение из правил, Георгий Ильич. То, что смертельно в забугорье, в России живет долго. Мы ведь — полигон, страна для испытаний, на нас проводят опыты. Так, говорят, решил Господь…

— Не трогайте Бога ни втуне, ни всуе, он ни при чем. Глава президентской администрации приподнялся, поддернул рукава пиджака и перегнулся через стол. На Вельского пахнуло потом. Глава администрации пальцем подвинул бумагу поближе к генеральному прокурору.

— Держите манускрипт и исполняйте, — сказал он. Злые костерки, тлевшие в глазах главы президентской администрации, погасли.

Вот и все, вот и закончилось долгое тяжелое расследование убийства Влада, закончилось обычным спектаклем. Вельский поднялся, лицо у него было растерянным и одновременно печальным: пока у власти будут находиться такие люди, как этот полнеющий коротконогий человек в дорогом твидовом пиджаке с длинными, доходящими до кончиков пальцев рукавами, на законе и справедливости можно поставить крест. Закон и справедливость будут существовать только для двух процентов людей, ставших богатыми… Впрочем, нет, это не совсем так. Закон и справедливость будут служить им. Люди эти что хотят, то и будут делать. Вот это и есть закон и справедливость.

Глава администрации поспешно поднялся и, подбежав к генеральному прокурору, протянул ему руку.

— Не огорчайтесь, Георгий Ильич, — сказал он.

Вельский в ответ руки не протянул. Глава администрации глянул на него и, как человек умный, все понял. По лицу его проскользнула тень сожаления, под глазами набрякли тяжелые влажные мешки.

— Ну зачем же так, Георгий Ильич, — произнес он звонким голосом человека, уверенного в своей правоте.

— Эти дела я вам не отдам.

— И не надо, — сказал Вельскому глава президентской администрации. — И не надо. Пока мы с вами здесь беседовали, точно такая же бумага была отправлена вашему первому заместителю вместе с группой сотрудников управления охраны президента. Дела — сами папки — уже получены, их везут сюда. Ваши руки здесь чисты, даже пылью не испачканы.

Вельский почувствовал, как у него вновь заломило затылок, что-то жесткое сдавило виски, перед глазами заскакали проворные мушки — признак старости, что ли, или давление подскочило? Он помял пальцами затылок. Глава администрации наклонил голову, словно в знак согласия с кем-то или с чем-то.

— Давление, давление, Георгий Ильич, — сказал он, — вам надо поехать в хороший санаторий, малость поправить здоровье и отдохнуть. Если хотите, я сейчас же дам команду в медицинское управление, вам подберут лучшую путевку, а?

— Не надо, — Вельский обреченно махнул рукой, вяло удивился тому, как ловко все обстряпал этот неказистый с виду человек.

В конце концов, Вельский действительно поедет отдыхать, возьмет с собой Лену, сядет в самолет и как обыкновенный гражданин России махнет куда-нибудь в Турцию, на побережье Средиземного моря. Либо на Кипр.

Те, кто там бывал, хвалят.

— Мой совет — не принимайте все близко к сердцу, — сказал ему глава президентской администрации, — иначе ваш организм скоро разрушится. Вон как вы расстроились. — Он неожиданно хихикнул и стал походить на недалекого, радующегося разным проделкам своих подопечных пионервожатого. — Даже руку отказались мне подать.

— Руку я вам отказался подать совсем по другой причине, — сказал Вельский и покинул кабинет.

— А про дело об убийстве Влада и прочих — забудьте, — бросил ему вслед глава президентской администрации. — Тех, кто убил Влада, уже нет в живых… Нет! Они похоронены. Понятно? И дело должно быть закрыто.

Но это было не так.

123

…Он хотел вдохнуть немного свежего воздуха, но свежего воздуха не было, ноздри мигом забило какой-то отработанной городской дрянью. Как отличается все-таки московская атмосфера от атмосферы остальных городов! Сколько здесь набито всего, что раньше подлежало порицанию, насмешке! В грязь втоптаны вместе с обертками от «сникерсов» и пустыми жестянками «кока-колы» и «фанты» такие понятия, как честь, совесть. А слово «патриотизм» вообще стало изгоем. Что в нем плохого? Неужели любовь к Родине — это плохо?

Вельский почувствовал, что на глаза наползает что-то теплое, стало плохо видно, пространство перед ним сделалось размытым, будто из низких темных облаков посыпался дождь. Но дождя не было, было что-то другое, только не дождь.

Может быть, слезы: то самое, что вызвано профессиональным оскорблением, которое он только что получил в высоком кабинете, или что-то другое? Думать о том, что произошло, не хотелось.

Надо было думать о жизни, о чем-нибудь светлом, о семье, о Байкале и простых мужиках, с которыми очень хочется снова сходить на рыбалку. Но только не о кремлевских покоях, набитых людьми, считающими, что им позволено все. Но это до поры до времени. История уже не раз перемолола в своих жерновах таких людей — только пыль да мокрые пятна остались. Перемелет еще.

Он несколько раз широко, в полную грудь, вздохнул, стараясь захватить хотя бы немного свежего воздуха, но в легких захлюпало что-то пусто, сыро, грудь пробила боль, и Вельский невольно закашлялся…

Быть Генеральным прокурором России ему оставалось совсем немного — меньше года. Впереди предстояла борьба…

От автора

Я написал эту книгу о самом себе, о том, что происходило в мою бытность Генеральным прокурором России, как расследовалось дело об убийстве Влада Листьева, какие помехи возникали при расследовании.

Следствие по этому делу еще не закончено, оно продолжается, и по понятным всем причинам я многого не могу сказать. Поэтому и выбрал особую форму повествования — жанр романа, где можно было бы совместить подлинное с вымышленным, фамилии действительные с фамилиями придуманными. Но почти у каждого придуманного имени есть свой реально существующий прототип. И тот, кто более или менее следит за расследованием дела об убийстве Влада Листьева, может все расставить по своим местам и под вымышленным именем увидеть подлинного «героя».

Так или иначе, но пройдет время — и все станет известно. И убийцы Влада, как и заказчики этого преступления, будут также всем известны. И события действительно разовьются либо по сценарию, что описан в этой книге, либо по сценарию какому-то новому, но очень близкому к описанному. Что будет — покажет время. Об этом я еще расскажу. И конечно, добавлю то, о чем я сейчас пока не имею права говорить, чтобы не навредить следствию. Увы!

Примечания

1

Гугутками местные жители называют розовых горлиц.

Content

Юрий Скуратов
Листьев

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

От автора

Примечания