Франческо Альгаротти

ПУТЕШЕСТВИЕ В РОССИЮ

Ф. Альгаротти. Портрет работы Ж.-Э. Лиотара. 1745. Амстердам, Рийксмузеум.

ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ — ДЖОНУ ХАРВИ

Письмо 1

10 июня 1739 г. Эльсингёр

Милорду Харви,

вице-канцлеру английского двора, [1] в Лондоне.

Эльсингёр,[2] 10 июня 1739 г.

После девятнадцати дней не лишенного злоключений плавания[3] мы наконец бросили якорь в проливе Зунд.[4] Мне, милорд, представляется бесспорным, что и по поводу меньшего количества всяческих происшествий, нежели то, что досталось нам на долю за этот переезд, велись дневники, — да и впредь без них дело не обойдется. Вы-то хорошо знаете, что любой путешественник с легкостью убеждает и себя и других в том, что моря, по которым он проплыл, опаснее всех прочих, что дворы властителей, которые он повидал, самые блистательные на свете, — и непременно ведет всему виденному точнейший учет.

Да я и сам мог бы вначале рассказать Вам, что двадцать первого числа прошлого месяца мы отплыли из Грейвзенда, подняв парус на небольшом фрегате, вернее галере, «Аугуста», которая, как и суденышко Катулла, может быть наречена «fuisse navium celerrimus».[5] Ветер дул с востока, и для нашего путешествия это не предвещало ничего хорошего. Больше добра сулило присутствие на борту милорда Балтимора,[6] владельца этого корабля, человека чистейшей души, как Вы хорошо знаете, — впрочем, и все остальные тоже были людьми славными. Компанию нам составлял еще младший Дезагюлье, которого его отец отправил в море,[7] дабы он поупражнялся в навигации, и господин Кинг,[8] соперник Дезагюлье, просивший милорда доставить его в Петербург, где он надеется прочесть курс экспериментальной физики тамошней императрице, которая, еще неизвестно, захочет ли вообще его принять. Из этого Вы можете заключить, что мы снабжены всяческими приборами и можем продемонстрировать во всех частях России и вес воздуха, и центробежную силу, и законы движения, и электричество, и разные прочие философические забавы и изобретения.

Кроме того — и это гораздо лучше, — мы везем с собой большой запас лимонов и отборных вин, и — что вообще является верхом всякого благополучия — на нашем английском корабле повар — француз!

Не прошло и нескольких часов после выхода из гавани, как мы остановились в двух или трех милях от Ширнесса,[9] где голландцы во время войны с Карлом II[10] подожгли стоявшие там на якоре корабли. И я вспомнил те стихи Барнуэла, [11] где Нерон, игравший на лире, пока горел Рим,[12] сравнивается с королем Карлом, который, видя, как полыхает его флот, тоже наигрывал какую-то сонату.

Двадцать второго числа нам пришлось еще раз бросить якорь в виду Харвича,[13] недалеко от Спигуоша, там, где потерпели кораблекрушение король Яков[14] и герцог Мальборо[15] и где чуть было не закатилась сама слава англичан. «Nullum sine nomine saxum» [16] — так можно сказать об этих ваших морях, перефразируя то, что обычно говорится о полях вокруг Рима.

Из всего, что с нами приключилось до сих пор, мне наиболее запомнилось, как мы вдруг оказались окруженными целым флотом углевозов, отплывавшим из Ньюкасла.[17] Что за странное зрелище! Корабли все черного цвета, черны матросы, черны паруса — все черным-черно: ни дать ни взять флот Сатаны. Но дело в том, что эти корабли-угольщики, числом, как мне сказали, не менее четырехсот, важны нисколько не менее, чем те, что занимаются ловом трески на банке у Ньюфаундленда[18] Они суть истинная школа для английских мореходов, и мудр ваш парламент, воспретивший перевозить уголь из шахт Ньюкасла по суше. По числу кораблей и величине их можно судить, сколь много угля сжигается в южных частях Соединенного Королевства, — ведь главным образом благодаря пошлине, коей облагается уголь, всего за какие-то тридцать лет был заново отстроен собор Святого Павла,[19] обошедшийся казне без малого в миллион фунтов стерлингов.

Двадцать третьего июня мы оставили за кормой и Ярмут,[20] и Англию: «terraeque urbesque recedunt».[21] И в этот день я впервые в жизни испытал чувство — не знаю даже, приятное или наоборот — какой-то оторванности от мира. Вокруг ничего не было видно — «nisi pontus et aer» [22]. К закату ветер переменился на благоприятный зюйд-вест, мы бросили лаг,[23] и на вопрос, с какою скоростью движемся, мне ответили: две морских мили[24] в час. Я заметил, что как только мы вышли в открытое море, речь пошла уже не о сухопутных милях,[25] как на Темзе, а о лигах, или милях морских. Мне показалось, что мореходы из-за большого риска, которому они постоянно подвергаются, играют по-крупному и не утруждают себя мелочными расчетами.

Пока я был занят подобными размышлениями, обстановка изменилась, чего и следовало ожидать. Тот, кто выходит в море, должен быть готов к непогоде. Не стану Вам описывать шторм, который трепал нас шесть дней кряду. Вы найдете подобные описания у Гомера или у Вергилия, и поверьте мне, милорд, тут не обошлось без слов «terque quaterque beati»[26] по адресу тех, кто оставался на суше, и «que diable allaitil faire dans cette maudite galere?»,[27] когда корабль то взлетал на вершину огромной волны, то падал на дно гигантской пропасти; когда я видел, как до самого горизонта, насколько хватало глаз, морская гладь преображалась в девять или десять — не холмов, как бывает у нас на Средиземном море, но настоящих гор. Ну да ладно; проболтавшись в море некоторое время в поисках Ньюкасла, мы изменили намерения и курс, и тридцатого июня наконец-то показался голландский остров Шеллинг,[28] а на следующий день мы были уже у города Гарлингена,[29] который гораздо лучше, нежели Шеллинг, обеспечен всеми нужными припасами.

О голландских городах, как Вы, милорд, хорошо знаете, вполне можно сказать: если видел один — значит, видел их все. Одинаковые дома; проложенные как по линейке и усаженные деревцами улицы; каналы; опрятность, доходящая до умопомрачения; крепостные валы, ухоженные, словно английские сады. Именно таков Гарлинген. Обновив запас провизии, мы отчалили оттуда первого числа сего месяца и, подгоняемые хорошим зюйд-вестом, преодолели мели и бакенные заграждения, которых у этих берегов предостаточно, и делали по добрых три морских мили в час вплоть до утра следующего дня. Когда вдруг в одно мгновение… Впрочем, о начале того, что произошло, тоже можно посмотреть у Вергилия:

…stridens aquilone procella

Velum adverse ferit; turn prora avertit, et undis

Dat latus; insequitur cumulo praeruptus aquae mons.[30]

Ветер задувал то с одной, то с другой стороны, и море обступало нас. Одна из железных болванок, составлявших балласт, из-за качки съехала на левый борт. Водворить ее на место никак не получалось, корабль непрестанно кренило, воды он черпал больше, чем удавалось откачать. Было уже решено наполовину обрубить грот-мачту, которая чрезмерной своей высотой лишала судно маневренности, — но тут море стало успокаиваться и четвертого числа сделалось почти гладким. Пятого задул попутный ветер; шестого, взяв высоту солнца, не слишком, впрочем, точно, мы заключили, что находимся на пятьдесят восьмом градусе широты, и к вечеру на юго-востоке увидели Ютландию,[31] но не смогли разглядеть из-за тумана Ша-Риф.[32] Этот самый Ша-Риф, являющийся оконечностью Ютландии и отделяющий воды океана от вод Каттегата,[33] мы, должен признаться, с трепетом душевным отыскивали и глазами, и помыслами. Наконец после промера глубины нам стало ясно, что мы его миновали. Вчера мы оставили по левую руку — точнее, на востоке — горы и побережье Халланда,[34] столь грозного для мореходов, ибо его берег весь состоит из отвесных скал, там нет взморья и нет прибрежной полосы; а в четыре часа пополудни бросили якорь здесь, в Эльсингёре.

Вот что, милорд, я мог бы Вам рассказать, если бы вздумал вести дневник нашего путешествия; этот дневник украсили бы при случае и ученые витиеватости. Я мог бы поведать, к примеру, что двадцать третьего числа прошлого месяца около полуночи явилось нам северное сияние в виде некоей арки, вершина которой смотрела на запад, и эту вершину, насколько я могу судить, как раз пересекал азимут компасного склонения,[35] проходящий в десяти или двенадцати градусах от направления на запад. И это согласуется с тем, что я слышал уже в Гринвиче[36] от тамошнего престарелого Эвдокса[37] — от Галлея, [38] который устанавливает, ориентируясь на полюса изготовленного им глобуса, соотношения магнитных силовых линий с парами, образующими северное сияние.

Я мог бы поведать также, что в один из спокойных дней господин Кинг весьма ловко препарировал глаз барана, сам же баран затем был с не меньшим искусством приготовлен нашим несравненным поваром Марсиало. Господин Кинг продемонстрировал нам радужную оболочку бараньего глаза, которая была зеленого цвета; он заметил при этом, что именно зеленой является эта оболочка у всех травоядных. А вдруг, милорд, природа создала у подобных тварей такую оболочку, которая воспринимает одни лишь зеленые лучи, для того, чтобы трава производила на их зрение большее впечатление и чтобы между ними и их пищей существовало некое притяжение? Но, может быть, эта оболочка, непрестанно воспринимая лишь зеленые лучи, как раз из-за этого и приобретает способность воспринимать только их и никакие другие? Нам ведь известна сила влияния, которое производит привычка как на органическую материю, так и на неорганическую. И разве Ваш предшественник Демосфен[39] не упражнялся усердно, чтобы выучиться отчетливо произносить звук «п», который изначально ему не давался? А ведь тот, кто примется повторять одно-единственное слово, возможно, не сумеет произнести никаких других.

Еще одно весьма курьезное наблюдение довелось мне сделать в эти минувшие дни в области оптики; из него следует, что обман, которому подвергаются наши чувства, большей частью управляет суждениями нашего ума. Как Вы прекрасно знаете, из двух весьма удаленных объектов тот, что освещен ярче, воспринимается как более близкий. Так вот, два парусника шли переменными галсами, один параллельно другому, на очень большом от нас отдалении. В один из них били лучи солнца, в другой же — нет. Тот, что был освещен солнцем, казался мне менее удаленным, но когда оба они очутились на одной линии с моим глазом, освещенный парус исчез, заслоненный другим парусом. И тот из них, который я в согласии с этим правилом считал более близким, оказался от нас на добрых полмили дальше.

Но что же мне сказать Вам, милорд, об этой земле, о которой Вам будет послушать куда интереснее, нежели о морских приключениях и феноменах? Хотел бы я, описывая удачное местоположение Эльсингёра, найти какой-нибудь красивый пассаж из Вергилия, подобный тем, красивым и уместным, при помощи коих я изобразил перенесенные нами бури. Море в этих местах стиснуто между Данией и Швецией, и ширина пролива составляет около двух сухопутных миль — совсем как ширина Темзы в Грейвзенде; здесь нет настоящего течения, как в других проливах, только если ветер задует с юга или с севера, по каковому направлению пролив и расположен: в таком случае течение становится прямо-таки сильным и устремлено оно то с севера на юг, то с юга на север, в зависимости от того, куда подует ветер. Берега Швеции довольно дикие, в то время как берега Дании, а точнее, Зеландии, наоборот, имеют вид приятный и гостеприимный, и если бы они были такими и в прошлом, то тевтоны их не оставили бы и не стали бы досаждать нашим Мариям.[40] Правды ради скажем, что сегодня эти берега вполне могли бы соперничать с сельской местностью Англии. Прелестные рощицы, приветливые холмы, луга, спускающиеся прямо к морю, и повсюду изумрудная зелень. На берегу живописно высится великолепный замок Кронеборг,[41] крытый медными листами, который своею цитаделью господствует над Зундом и смотрит как бы сверху вниз на убогий Эльсинборг.[42] А тот с противоположного берега тоже салютует кораблям, которые, входя в Зунд, приветствуют эти датские Дарданеллы. Действительно, этот Эльсинборг убог, но одно-единственное он может поставить себе в заслугу — с вершин своих башен он видел, как закаленные в боях датские воины были разгромлены шведскими крестьянами под предводительством Стенбока[43] во времена Карла XII.[44]

Множество кораблей, наверное около сотни, стоит здесь на якоре вместе с нами — одни отбывают, другие прибывают; новые суда подходят ежеминутно. У эльсингёрского берега постоянно несет сторожевую службу датский фрегат, взимающий проходную пошлину, и пошлина эта ежегодно составляет почти тридцать тысяч фунтов стерлингов. Тут на днях я прочел в докладе милорда Моулсворта,[45] что ганзейские города Балтики[46] в прошлом платили какие-то суммы датчанам, дабы они на этих берегах держали сигнальные маяки. Подобным же образом и корабли-углевозы платят сейчас в Англии что-то вроде контрибуции, если ее можно так назвать, тому, на чьем попечении находится плавучий маяк в Норт-Бойе, и другой, заякоренный у Доузингской отмели против норфолкского берега. Потом, когда Ганзейский союз стал распадаться, а Дания, наоборот, усилилась, то, что было лишь договоренностью, превратилось в право. О скольких подобных метаморфозах мы можем прочесть в разных исторических повествованиях, которые суть не что иное, как анналы, в коих увековечены хитрость и преимущество силы! Дело обстоит так, что король датский,[47] хозяин и входа, и выхода из пролива Зунд, на Балтике играет ту же роль, какую ныне в Италии король Сардинский,[48] владеющий Альпами. Впрочем, проходная пошлина, которую платит каждое судно в зависимости от того, чем оно загружено, для самих кораблей не слишком-то обременительна. Только благодаря огромному числу судов, ежегодно проходящих через Зунд, общая сумма пошлины оказывается такой значительной. Подсчитано, что в год тут проходит примерно до двух тысяч кораблей; из них шестьсот — шведские, и они по последнему договору с Данией тоже платят, хотя в прошлом ничего не платили. Тысяча кораблей — из Голландии, они из своих вод плывут на север за досками, железом, смолой, пенькой, зерном — почти за всем, что потребно для жизни. Триста или четыреста кораблей из Англии, три или четыре и никак не больше из Франции, считанные корабли — из Любека, города, находящегося теперь в большом упадке после былого своего блеска, несколько кораблей из Данцига,[49] который имеет еще кое-какое значение, и два-три корабля русских; русские всего еще несколько лет тому назад, подобно американцам, о мореходстве ни сном ни духом не ведали.

Невдалеке от нашего корабля сегодня утром бросил якорь корабль именно этой самой нации, с вместительным, на голландский манер, корпусом, и хозяин его — русский. Русская и вся команда, если верить капитану датского фрегата, человеку очень обходительному и весьма сведущему в делах этих северных областей. Не могу передать вам, милорд, как мне приятно видеть всю эту новизну, — мне кажется, что я попал в какой-то совсем иной мир. Мы тут в очередной раз запаслись свежей провизией и побывали в гостях у английского консула; в общем, после всех наших передряг:

Excepto quod поп simul esses, caetera laetus.[50]

Пока я писал, мы, оказывается, уже собрались отчаливать. Я запечатываю письмо — и отсылаю его к консулу, он-то уж наверняка позаботится, чтобы письмо попало прямо к Вам, в Сент-Джеймс.[51] Не забывайте же, милорд, о том, кто, плывя на северо-восток, часто глядит совсем на другой румб компаса, который через какое-то время вновь приведет меня к Вам.

Письмо 2

17 июня 1739 г. Ревель

Ему же.

Ревель, 17 июня 1739 г.

Десятого числа, как я Вам, милорд, уже успел написать, мы вышли из Эльсингёра, причем в компании из сорока или пятидесяти парусов, которые мы очень скоро оставили за кормой. Часом позже мы прошли западнее острова Вен, или Ураниенбурга, бывшего когда-то резиденцией Тихо Браге. Вам ведь, милорд, известно о паломничестве, которое позже совершил туда Пикар,[52] известно и то, что на этом благословенном острове всего-то и есть что две полуразвалившиеся хижины и почти не осталось следов тех обсерваторий, из которых при помощи всего лишь подзорной трубы были сделаны наблюдения, составившие эпоху. Очень важным является положение этого острова — он перегораживает пролив Зунд и как бы седлает его. Он куда больше пригоден для форта с артиллерийской батареей, нежели для обсерватории с ее астролябиями, тем более что, хотя он отважно возвышается посреди моря, горизонт вокруг него вовсе не так свободен, как было бы желательно для астронома и как можно было бы ожидать на острове.

В два часа дня мы прошли почти вплотную мимо города Копенгагена, и матросы не преминули нам указать, что вода здесь гораздо прозрачнее, чем в других местах. В копенгагенском порту мы заметили около тридцати военных кораблей, стоявших на стапелях; тамошние верфи показались мне самыми добротными из тех, что я видел в этих краях. В центре города возвышается только что отстроенный дворец короля;[53] утверждают, будто он поистине достоин монарха. Прошли мы — правда, быстро — мимо небольшого острова Амагер,[54] этого копенгагенского травного огорода, который каждый день присылает городу приправы к супам. На острове живет немало голландцев. Утверждают, что после того как Кристиан II привез сюда свою Изабеллу,[55] он написал эрцгерцогине Маргарите,[56] ее тетушке, чтобы та прислала ему нескольких сведущих фламандцев, умеющих выращивать овощи. И все для того, чтобы к столу королевы подавались изысканные блюда. Эрцгерцогиня отправила к ним несколько голландских семей, которые и поселились там, наподобие тех венецианских гондольеров, что обосновались в Версале в эпоху Людовика XIV.[57]

От островка Амагер, после того как мы слегка чиркнули по дну, пытаясь обойти банку, называемую Драгер, мы прошли в виду Гумблебека. [58] В этом месте, расположенном в семи милях от Копенгагена, высадился Карл XII, когда в возрасте восемнадцати лет он окружил датскую столицу с суши и запер ее с моря.[59] А незадолго до этого наш корабль проследовал там, где Карл XI прошел со своим войском по морю, не замочив ног,[60] — вот достопамятный пример того, как полководец доверил хрупкой ледяной корке и самого себя, и воинов своего королевства. Свернув после этого к востоку, мы далеко обошли скандинавский мыс Фальстербо, расположенный в Сконе,[61] — одно из самых опасных мест на Балтике; при этом мы время от времени бросали лот в те самые воды, куда много раз бросал его царь Петр, когда в 1716 году обмерял эти берега, из чего потом получилась лоция, к которой с уважением относились и датчане, и голландцы, и англичане; все они уступили Петру командование своими объединенными флотами. [62]

Таким-то вот образом мы, сперва пройдя мимо Ша-Рифа, а затем миновав Фальстербо, проплыли между двумя нациями, которые в прошлом были едины, а теперь разделились более чем когда-либо. Они относятся друг к другу крайне враждебно. Для одной полем славы является море, для другой — суша. Шведы, видимо, и в самом деле более склонны к делам бранным, поскольку живут в стране бесплодной, гористой, среди железных рудников; датчане же более способны к мореплаванию,[63] ибо живут на многочисленных островах и владеют Норвегией,[64] страной прибрежной и глядящей в океан. Норвегия может поставить королю Датскому около шестнадцати тысяч опытных моряков, да еще четыре тысячи их имеется у короля наготове в самом Копенгагене. Вы же знаете, милорд, с каким чаянием шведы уже несколько лет обращают свои взоры к морю, к производству товаров, к торговым сношениям. Всё это области деятельности, которые укореняются в свободных странах, какова теперь и Швеция; недаром при нашем отплытии английский парламент пребывал в большом брожении из-за постановления, только что изданного в Стокгольме, согласно коему из Швеции будут изгнаны все заграничные товары. Таким образом, если Англия станет по-прежнему покупать у шведов их железо, то у нее с Швецией получится торговый пассив в триста тысяч фунтов стерлингов в год, а прежде, как Вы хорошо знаете, он был вполовину меньше. Это свое железо шведы с большим тщанием выплавляют и обрабатывают специально для продажи иностранцам. Число шведских кораблей, выходящих в море, по словам английского консула в Эльсингёре, невероятно велико, тогда как в пору деспотического правления[65] эти корабли тут встречались весьма редко. Тому доказательство — шестьсот кораблей, которые ежегодно проходят через пролив Зунд; в их число не включены те, что курсируют только внутри Балтийского моря, и те, что отправляются из Гётеборга,[66] расположенного вне пределов Зунда. Среди всего прочего есть у шведов одно поистине прекрасное установление: у них в мирное время офицерам военного флота дозволено ходить на торговых судах, упражняясь в навигации, и это согласуется с другим старинным обычаем — чтобы солдаты, приписанные к полкам, в мирное время пахали и возделывали землю. Каждая провинция содержит свои собственные полки, и государство каждому офицеру предоставляет дом и землю — там офицеры живут среди солдат, как когда-то аббаты среди монахов, время от времени собирая войска на построения и смотры.[67] Подобные порядки хотел было учредить в государствах Австрийской империи[68] граф Монтекукколи, который долгое время был в плену у шведов во время Тридцатилетней войны.[69]

Вы скажете — о том о сем болтая,

Я вбок ушел от торного пути…

Его надеюсь вновь я обрести,

Не так уж безнадежно я плутаю.[70]

Пройдя мыс Фальстербо, мы одиннадцатого числа миновали остров Борнхольм, двенадцатого — остров Готланд.[71] Тринадцатого мы увидели островок Фаре, а четырнадцатого после длившегося несколько часов штиля задул легкий ветерок, и на море опустился густой туман. Чтобы не врезаться в остров Даго[72] — он расположен в самом устье Финского залива, и мы были от него совсем недалеко, — мы зарифили паруса. Идти пришлось малым ходом, постоянно бросая лот. Глубина внезапно уменьшилась, и мы тут же развернулись, чтобы выйти на открытую воду. К ночи ветер окреп, а туман был все таким же — в узких морях это куда опаснее, чем шторм в широких. Я твердил ветру то же, что Аякс твердил Юпитеру:

Dissipe се brouillard, qui nous couvre les yeux,

Et combat contre nous a la clarte des cieux.[73]

Но твердил я это тихонько, про себя. Моряки не любят лишних разговоров о ветре, о предстоящем пути; у них свои предубеждения и свои суеверия. Тут они подобны карточным игрокам — и те и другие очень хотели бы подчинить каким-то правилам то, что более всего зависит от случая; им нужно хоть за что-нибудь зацепиться. Туман в конце концов рассеялся, и к полуночи мы вошли в залив. Хотя небо хмурилось, воздух оставался светлым — можно было читать без всякого труда. Когда подходит пора летнего солнцестояния, в полночь на этих широтах так же светло, как летом в Италии через четверть часа после заката солнца. И если здесь и нельзя сказать того, что говорят люди, выходящие в Ледовитый океан на добычу кита: «В полночь солнце вовсю сияет», то сказать: «В полночь совсем светло» — вполне возможно. И без этого полуночного света никак нельзя было бы плавать по здешним узким морям, усеянным островами, отмелями и подводными камнями. Какая огромная разница между безбрежными просторами Атлантического океана и теснотою Балтийского моря, где каждый день перед тобой является новая земля! И если в хорошую погоду это радует, то в плохую начинаешь скрежетать зубами. Рискну утверждать, что с ноября по апрель очень немногие капитаны отваживаются испытывать судьбу в этих водах.

Пятнадцатого июня мы оказались в виду Ревеля,[74] вовсе не имея намерения высаживаться в этой столице Эстляндии; так же, дабы поскорее попасть в Россию, мы не высадились и в столице Дании, определенно готовившей нам совсем иной прием. Но благоприятный зюйд-вест, наполнявший наши паруса, вдруг в одно мгновение стих:

Коварно море, как и жизнь людская,

И то, и это призрачно и бренно.

Мы тешимся, на благо уповая,

А дню погожему гроза идет на смену.[75]

И действительно, вместо ласкового зюйд-веста через очень короткое время задул такой на пористый норд-ост, что нас тут же стало прижимать к берегу — а что это был за берег! Боже сохрани от такого берега любого шкипера, каким бы он ни был надежным! Хорошо, что этот самый Ревель все еще был перед нами! Он принял нас в свое лоно, хотя мы и рисковали налететь на скалы, окружающие остров Ульфсон,[76] который загораживает вход в бухту. Из-за тумана мы не могли их разглядеть и заметили, только подойдя к ним совсем вплотную:

Objectae salsa spumant aspergine cautes.[77]

Там мы и бросили якорь в семь часов, примерно в одной миле от города. Всю ночь очень сильно болтало, поскольку по берегу непрестанно хлестал этот проклятый ветер; позже, оказавшись уже в порту, я кричал ему, вторя знаменитому паладину:

Ну, дуй же, ветер, надорвись и лопни… [78]

Способ, при помощи которого мы высадились на берег, был преизящным. В непогоду шлюпку поднимают на палубу; с нашей так и сделали, и в нее сели мы с лордом Балтимором (всем прочим это изысканное морское приключение не пришлось по вкусу); рулевой матрос должен был поднять парус, уже приготовленный и лежавший у основания мачты; и еще несколько матросов встали на носу с баграми, обращенными к левому борту; каждый неподвижно застыл на полагающемся ему месте. Все действия должны были выполняться очень точно и слаженно, движение за движением. С кормы и с носа шлюпки свисали два канатных конца, один локтей[79] в восемь-девять, другой намного длиннее; их следовало связать вместе. Тот канат, что длиннее, шел к блоку, который через гафель крепился к нижней рее грот-мачты; этот самый гафель, будучи натянутым, приходился как раз над палубой. Конец каната держали несколько матросов, которые по команде подняли нас в воздух вместе с шлюпкой. Потом гафель развернули вместе с нами, и мы повисли над водой. Нужно было выждать, пока волна, периодически ударявшая в борт, опадет, разбившись о корпус корабля; но вот раздалась команда, и матросы принялись стравливать канат; мы перестали болтаться в воздухе и опустились на воду. Наши матросы, державшие багры наготове, тут же уперлись ими в корпус корабля и развернули шлюпку носом к берегу. Один из матросов поднял парус, рулевой ловко направил, наше суденышко через волны, высотой превышавшие его раза в три, — и мы в одно мгновение достигли суши.

При этом мы успели мельком заметить вполне добротный мол, главную часть Ревельского порта, и на нем множество пушек, а также две батареи прямо на берегу, которые защищают вход в гавань от неприятельского вторжения. Другие укрепления порта не столь внушительны. Неподалеку находятся и главные укрепления Ревеля со стороны суши, но они вовсе не так основательны, как в Риге,[80] столице Лифляндии,[81] у западных рубежей Российской империи. Впрочем, укрепления сейчас поправляют; со дня на день ждут прибытия целой команды умелых строителей. Она состоит из шестисот турецких военнопленных и шестисот христиан, уголовных преступников, из России. Русские не вешают приговоренных к смерти, а присуждают их, словно в Древнем Египте, к пожизненной каторге; того, что в Англии сочли бы примером ужасающим, под этими небесами вовсе не достаточно, чтобы держать в узде народ, которому и само слово «свобода» еще неизвестно, — он не знает имени той небесной богини, которая, по словам их поэта, государственного мужа, делает блаженными и уютными даже пустыни и скалы любых стран, в коих благоволит поселиться.[82]

Гарнизон Ревеля состоит из трех полков. Солдаты не слишком высоки ростом, но плечисты, крепки, и у них прекрасная выучка. Нам рассказали, что среди них есть много татар, взятых в плен в Крыму. Можете представить себе, милорд, какими глазами я взирал на этих солдат, которые еще на нашей с Вами памяти, можно сказать, увековечили себя в истории. Клейс, английский купец, проживающий здесь, в Ревеле, и сделавшийся нашим антикварием, [83] увидев, что я то и дело останавливаюсь и рассматриваю этих солдат, сказал мне — почти как Вергилий, сопровождающий Данте:

Они не стоят слов: взгляни — и мимо![84]

В Петербурге, мол, мне предстоит увидеть совсем иное воинство.

Нам крайне понравилось и здешнее Адмиралтейство; впрочем, корабли тут не строят, их только ставят в доки и ремонтируют. Возглавляет Адмиралтейство некий мистер Оливер, англичанин, весьма дельный корабельный инженер;[85] так по крайней мере говорят. Он любезно дал нам кое-какие наставления на оставшуюся часть нашего путешествия. Они очень даже нам пригодятся, ибо из тех моряков, что у нас на борту, только один прежде ходил по Балтике — да и этот наш Палинур[86] из-за возраста и постоянных возлияний почти ничего уже не помнит. Между тем в морских картах мы обнаруживаем массу неточностей. Некоторые наставления дал нам и капитан российского фрегата, несущего в Ревеле постоянную сторожевую службу. Это был первый русский военный корабль, мною виденный. Он выглядит нисколько не хуже английского; весьма приятное впечатление производят и мундиры, в которые, на манер солдат, у них одеты все моряки, в точности как в Дании.

Несмотря на присутствие военных кораблей, наличие Адмиралтейства, военного гарнизона, укреплений и пушек, здешний народ благословляет правительство, являясь, возможно, единственным народом, который поступает таким образом. Но, по правде говоря, основания для этого есть. Все привилегии, которые здешний край имел, когда во времена Карла XII перешел в подчинение России[87] не только были ею подтверждены, но соблюдаются и в настоящее время. Да, те ливонские литераты,[88] которые в прошлом отнюдь не сочиняли панегириков русским, теперь должны были бы их воспевать на все лады. Русские здесь, можно сказать, никому не в тягость. Главные свои доходы империя извлекает из земель, называемых «коронными»,[89] — тех, которые в прошлом принадлежали Швеции. Здесь существует самоуправление, и законы те же, что в Любеке, ведь Ревель одно время тоже состоял в Ганзейском союзе.[90] Город до сих пор держит роту собственных солдат, которые по ночам вместе с русскими солдатами обходят улицы дозором. Местные жители едва знают, что Российская империя ведет войну с турками,[91] никакого вклада в эту войну не вносят и насчет государственных дел хранят полное молчание. Тот, кто станет искать, как в Лондоне, в ревельских кафе газеты и политические бюллетени, будет сильно разочарован. Если какие-нибудь новости о войне сюда и приходят, то только через купцов, прибывающих из Гамбурга. Однако, милорд, утверждая, будто этот народ счастлив, я вовсе не хотел бы, чтобы Вы к счастливцам причислили ту часть населения, все остальные превышающую, которая работает на земле и которая еще Вергилием была объявлена счастливой. Крестьяне здесь — рабы, как в Польше и в России. Хозяин продает их, словно скотину. Здесь вовсе не принято говорить: такой-то имеет столько-то дохода; здесь, как и в России, говорят: такой-то владеет столькими-то тысячами крестьян, подразумевая, что помещик получает рубль в год с каждой крестьянской головы. И на самом деле: даже при беглом взгляде на этих людей никому не придет в голову сказать, будто они счастливы. Ужасный вид: «dira illuvies, immissaque barba».[92] Женщины, как только молодость отцветает, теряют женственный облик и как повадками, так и одеждой становятся похожими на пол мужской.

Характеру большей части жителей этой страны отвечает и сам город Ревель. Дома в нем похожи, скорее, на амбары — может быть, оттого, что зерно является основным товаром, производимым в этих краях. Зерна здесь великое изобилие, и оно превосходного качества. За ним сюда приезжают шведы, датчане и голландцы; эти последние взамен привозят помимо всего прочего большие количества соли — иногда даже из Средиземноморья. Много соли потребляет Россия: обычная еда большинства ее жителей, и солдат тоже, — это хлеб и соль. С первого взгляда и не поверишь, что в таком товаре может нуждаться страна, имеющая столько выходов к морю. Правда, соленость моря зависит от теплоты климата, а воды Балтики в сравнении с водами морей итальянских можно было бы назвать почти пресными. В южных частях России, от Каспия до Москвы, и даже на севере, люди довольствуются солью, которая доставляется из Астрахани, но в самые северные области ее из теплых краев привозят иностранцы. Ввозят они и табак, эту американскую причуду, которая в последнее время составляет изрядную долю доходов европейских стран, а вывозят кроме зерна пеньку, лен и древесину.

Самый большой торговый оборот в этих краях совершается в Риге, куда в некоторые годы заходит более двухсот одних только голландских кораблей. Много судов приходит и из Швеции. Эти провинции, Эстляндия и Лифляндия, для шведов всегда были, да и поныне остаются, Сицилией и Египтом.[93] Без них шведы не смогли бы обойтись; по Аландскому мирному договору, подписанному с Россией,[94] они ежегодно могут вывозить оттуда столько-то тысяч модиев[95] зерна, не платя за это никакой пошлины.

Среди всех этих похожих на амбары домов Ревеля немало удивила меня триумфальная арка[96] из резного дерева; ее воздвигли в честь той самой Екатерины, которая на Пруте спасла и царя, и самую империю и была удостоена чести наследовать Петру Великому.[97] Очертания этой арки и со вкусом составленные надписи, которые я на ней прочел, заставили меня здесь, на севере, вспомнить юг Европы.

Немало удивил меня и один сорт чая, который я тут попробовал, — на стебельках еще сохранились цветы, и аромат пренежнейший, a delicious flavours[98] Мне он показался чем-то невиданным на этой земле, едва освободившейся от снега, где в середине июня деревья только еще начинают оживать и наливаться соком. Этот чай привозят в Петербург по суше караванами из самого Китая. Утверждают, что именно поэтому он сохраняет свой естественный аромат. Это очень нежное растение, и запахи корабельного трюма ему несколько вредят: так же испанский табак легко портится из-за любого запаха, который он впитает. Вам, милорд, как большому любителю и почти профессору чайных наук, я посылаю образчик этого чая. И снова усаживаюсь в шлюпку — море стало спокойнее, можно вернуться на корабль и продолжить плавание.

Письмо 3

21 июня 1739 г. Кронштадт

Ему же.

Кронштадт,[99] 21 июня 1739 г.

Ну вот, милорд, проведя в море почти целый месяц, мы наконец-то достигли той земли, к которой стремились всеми своими помыслами. Чтобы поставить точку в отчете о нашем плавании — поскольку я, сам того не желая, все-таки завел дневник, — извещаю Вас, что в семнадцатый день июня месяца в одиннадцать часов утра мы подняли якорь с ревельского рейда «et velorum pandimus alas»:[100]

Provehimur portu vicina Ceraunia iuxta. [101]

Подгоняемые не слишком сильным зюйд-вестом, мы прошли мимо ревельского утеса, Чертова глаза,[102] и прочих ужасов этого берега, «lethi discrimine parvoa». [103] Наставления мистера Оливера были нам вместо лоцмана.

Hos Helenus scopulos, haec saxa horrenda canebat[104].

В поле нашего зрения то и дело попадали какие-то развевавшиеся на ветру флаги, то желтые, то красные, то какого-то другого цвета — сигналы проходящим кораблям вместо бакенов, как это мы привыкли видеть у английских и голландских берегов. Флаги покачиваются над волнами, вдетые в деревянные крестовины, заякоренные прямо за подводные камни. Два русских галиота[105] постоянно патрулируют эти воды, следя, чтобы вымпела были на своих местах, а также промеряют глубину, отыскивая подводные рифы, и почти каждый год находят новые. В 1515 году один обнаружили прямо посреди залива, вследствие случая весьма трагического. Наскочив на сей риф, потерпел крушение голландский военный корабль, шедший в составе эскадры на всех парусах при малом волнении и свежем ветре. С корабля спаслись всего лишь пять человек, которые, к счастью, успели сесть в шлюпку. Риф скрывался под водой на глубине пяти или шести футов: он, словно бритва, распорол днище корабля вдоль киля от носа до кормы.[106]

И неудивительно, что приключилось такое. До основания Петербурга почти никто не плавал по этим водам дальше Ревеля и Нарвы. Игра не стоила свеч; другое дело сейчас, когда почти вся торговля России переместилась из Архангельска[107] в Петербург, стоящий в глубине залива. И, стало быть, какими бы подробными наставлениями вас ни снабдили, тут не следует выпускать из рук лота. Голландскую карту Балтийского моря, составленную Абрахамом Маасом,[108] мы, применив ее на практике, нашли лучшей из всех существующих, даже лучше той, что была изготовлена по приказу вашего адмирала Норриса;[109] но даже и она не говорит всей правды. В этом убеждаешься, стоит только войти в залив. А ведь Вы знаете, что ошибки в судовождении столь же губительны, сколь и совершаемые в медицине или на войне.

Восемнадцатого числа мы прошли мимо возвышенности на острове Гогланд;[110] к полудню нашему взору явился Сейскари,[111] отстоящий от Кроншлота[112] всего на десять лиг. Нас это весьма ободрило и преисполнило добрыми надеждами, «si qua fides pelago». [113] Вот только приходилось брать в расчет течение, что от Кроншлота стремится к Гогланду и ударяет в финский берег, — а тот еще более коварен, чем берега Эстляндии или Ингрии:[114] несколько рядов подводных скал защищают его на манер внешних укреплений, прикрывающих стены основной крепости. Как Вы полагаете, милорд, не достойно ли наше плавание «Одиссеи» или «Энеиды»? Сейчас, конечно, времена иные, и все же по величине страховых премий, этого термометра торговли, явственно видно, что судоходные маршруты по Балтике считаются одними из самых опасных.

На случай, если Вам или кому-то из Ваших любопытны маршруты, проложенные по этому пресловутому заливу, то вот они: «From Dagosort to Kogskar — 25 leagues East by South. From Kogskar to Hoghland — 18 leagues East by North. From Hoghland to Seeskar — 20 leagues East. From Seeskar to Cronslot — 10 leagues East by South. Compass — West 9 degrees thereabouts».[115]

Но Вам будет куда интереснее узнать, что вечером восемнадцатого июня мы бросили якорь на расстоянии одного пушечного выстрела, или чуть больше, от Кроншлота, после того как нас провел по невероятно извилистому фарватеру русский лоцман, присланный к нам на борт с корабля береговой охраны, который постоянно стоит на якоре в четырех милях от порта. Кроншлот — это форт, защищающий вход в кронштадтскую гавань. А сам Кронштадтский остров[116] расположен близ устья Невы, реки, которая, вытекая из Ладожского озера, омывает Петербург и затем впадает в залив. От напора столь крупной реки, который нисколько не ослабевает в этом мелком море, и происходит то самое течение, что от Кроншлота поворачивает к Гогланду и тащит, как я уже говорил, корабли к финскому берегу. Царь Петр, задумав основать Петербург, понимал всю важность Кронштадта как естественного внешнего укрепления для новой столицы и оснастил его так, что мало найдется в мире крепостей, могущих с ним сравниться. Представьте себе, милорд: чтобы войти в Кронштадтскую гавань, надобно пройти между Кроншлотом, фортом с четырьмя бастионами, и батареей, носящей имя Петра; тут врага немедля встретят залпы великого множества орудий — только в Петровской батарее их насчитывается более сотни.[117] Я уж не говорю о бесчисленных маневрах, которые приходится выполнять, чтобы выйти на траверз самого порта. Требуется определенный ветер, дабы пройти по ведущему туда фарватеру, а что до поворотов, то о них и говорить нечего: фарватер на столько узок, что достаточно снять сигнальные вымпелы — и самый опытный лоцман не сможет провести там корабль. А проходить все равно пришлось бы: aut facilia, aut difficilia, per haec eundum.[118] Вне фарватера со стороны Ингрии глубины всего пять футов, да и со стороны Финляндии военные корабли не пройдут.

Пушки, защищающие Кронштадт, большей частью отлиты из чугуна, но сработаны столь аккуратно и так хорошо отполированы, что кажутся стальными. Укрепления тут сплошь деревянные, но предполагается заменить их каменными, как и часть мола, которую начинают уже воздвигать. Тем же камнем, добываемым в окрестностях Нарвы, выложены и берега канала, строительство которого сейчас подходит к концу; это свершение, вполне достойное древних римлян. Канал такой ширины, что в нем без труда могут разойтись два самых больших корабля, и глубина у него соответствующая, а длиною он будет более полутора миль. В конце его расположатся доки,[119] где можно будет ставить военные суда. Строительство доков задумал еще царь Петр, преследуя двоякую цель: достигнуть лучшей сохранности кораблей, которые в пресной невской воде быстро начинают гнить, и обезопасить их, поскольку на суше они защищены от любого неприятельского обстрела.

Вы знаете, милорд, что царь Петр берег свой флот как зеницу ока. Чин английского адмирала, любил он говорить, куда выше, чем звание монарха. Кроме изрядных преимуществ, которые предоставляет морской флот, Петру, властителю суши, наверное, казалось, что в морском деле он созидатель более, нежели в каком-либо еще. О флоте мы здесь целыми днями ведем беседы с почтенным старым шотландцем адмиралом Гордоном,[120] в доме которого мы разместились. Он совсем еще недавно командовал в Данциге русской флотилией;[121] будучи моряком с головы до пят, он к тому же один из самых любезных собеседников на свете и very sensible man[122] В беседах наших участвует и контр-адмирал О’Брайен,[123] который с английской службы перешел на русскую. Так что разговор о флоте, не побоюсь сказать, я мог бы теперь поддерживать и с самим Вашим братом, captain’ом Харви.[124] Но примись я превозносить перед ним русский флот, он непременно — я так его и слышу — высказал бы мысль, против которой не мог бы возразить даже адмирал Гордон, а именно: нация, не имеющая весьма многочисленного торгового флота, не может иметь и военных кораблей — и все из-за недостатка матросов. Каким образом набрать моряков в стране, где торговые суда можно пересчитать по пальцам, где имеется всего три пакетбота[125] с экипажами в полсотни человек — два из них ходят из Кронштадта в Любек, а третий — в Данциг? Как наложить эмбарго, если дело до того дойдет? Монарх, у которого много людей, может быстро превратить их в солдат. Землепашец, крестьянин легко привыкает ходить в строю, терпеть жару и холод, приучается к ратному труду и дисциплине; моряки же, прежде чем таковыми стать, с малого возраста должны привыкнуть к лишениям неслыханным, к морскому воздуху, к чуждой стихии. Сказал ведь один умнейший человек: единственное, чего не сможет сделать никакой великий монарх, это создать морской флот. Стало быть, русские, не являясь великой морской державой, не имея и даже не помышляя иметь такой документ, как Кромвелева Хартия о мореходстве,[126] должны будут, подобно туркам, своим соседям, довольствоваться владычеством над сушей, причем в силу необходимости, тогда как туркам предоставлен выбор.

Однако же русские, насколько могут, эти препятствия преодолевают, почти превозмогая естество. Каждый год они выходят в Балтику эскадрами из семи-восьми кораблей. Есть в командах этих кораблей некоторая основа, я бы сказал, закваска — это старые, опытные моряки. А остальной экипаж набирают из юнцов, которых мало-помалу за несколько лет более или менее сносно обучают всему, что должен уметь моряк. Подготовленных таким путем матросов насчитывается у них до двенадцати тысяч; в связи с теперешней войной большая часть из них послана на Азовское море в русские флотилии, воюющие с турками. В прошлые времена моряков поставляла Казань, где в пору Петра I находилась военная верфь, но вследствие разнообразных перемен последующие правительства как-то перестали ее поддерживать. И моряков теперь осталось в Кронштадте всего несколько сотен. Таким образом, труды англичан, которые здесь главные авторитеты в морском деле, вроде бы сводятся на нет действиями немцев, командующих сухопутными войсками.

Целых триста тысяч фунтов стерлингов вручил когда-то царь Петр Адмиралтейскому ведомству.[127] Сумма эта огромна для страны, в которой правительство, затратив какие-нибудь два шиллинга,[128] делает то, чего в Англии не сделать и за гинею,[129] и к которой можно было бы применить слова Горация о царе Каппадокии.[130] Давая такие деньги, царь Петр хотел, чтобы оные ни по какой мыслимой причине не оказались потрачены на другое дело. Но Вам известно, милорд, какая судьба обычно постигает заветы властителей; к тому же, как поговаривают, по причине теперешней войны волю завещателя изрядно исказили.

Впрочем, если не знать всего этого, вполне можно подумать, входя в Кронштадт, что Россия премного озабочена делами морскими и особо внемлет советам в духе Фемистокла.[131] Первое, что мы там увидели, был военный корабль, который как раз оснащали такелажем, и это судно было величины необычайной, может быть, самое огромное из всех, какие только спускались до сих пор на воду. На нем поставят сто четырнадцать пушек, все из бронзы. Внутри это судно разукрашено резьбой, словно королевская яхта. Кораблю дано название «Анна»[132] — в честь царствующей ныне императрицы. Главный строитель его — некий англичанин по имени Броунз;[133] приготовленная им модель шестидесятипушечного корабля вполне достойна обширности и величия Империи. Мы бросили якорь как раз рядом с этим судном, и должен Вам сказать, что корабль наш казался совсем крохотным. Подобный корабль заслуживает океана, а не, скажем так, лужи, которую называют Финским заливом. Наверное, через несколько лет этот корабль сгниет вместе с тридцатью или сорока другими кораблями, стоящими здесь в порту. Среди них мы видели любимый корабль царя Петра — «Екатерину»,[134] а также и «Петра»[135], построенного по чертежу самого царя; у него самая красивая резная корма, какую только мне приходилось видеть; в данцигской экспедиции этот корабль был флагманским. Старые, наполовину разлезшиеся суда производят невероятно живописное впечатление; какой-нибудь Ван де Вельде[136] непременно бросился бы их зарисовывать, как Джан Паоло Паннини[137] зарисовывает развалины древних храмов или Колизея. Из судов этих восемнадцать или двадцать еще в состоянии плавать.

Зачем нужны огромные военные корабли в столь тесном море, где и навигация-то возможна только в самой его середине, в пределах нескольких миль? Но такова была главная страсть царя Петра — иметь корабли, огромные корабли, строить их и держать у себя под боком, там, где это наименее удобно. Сведущие люди придерживаются того мнения, что и Адмиралтейство, и Арсенал куда лучше было бы разместить в Ревеле, а вовсе не в Петербурге и Кронштадте, где они теперь находятся.[138] Действительно, там, в Ревеле, вода соленая — правда, лишь по меркам Балтики — и жизнь кораблей была бы продолжительнее. Лед там сходит раньше, чем на Неве, и открытая вода позволила бы кораблям выходить в море в самом начале сезона и с меньшей опасностью. Ведь шведские флотилии постоянно выходят в море на несколько недель раньше русских; точно так же и голландцы в охоте на китов упреждают русских, которых льды запирают в Архангельске и в Белом море. Но это еще не все, говорят люди искушенные: даже когда река и Кронштадтский канал очищаются ото льда, на свободную воду можно выйти только при восточном ветре и ни при каком другом, а в этих краях почти все лето господствуют ветры западные. Вдобавок, поскольку корабли строятся в Петербурге, их потом нужно отводить в Кронштадт — при этом никак нельзя избежать опасностей и громадных расходов. Между Петербургом и Петергофом, расположенным на Неве[139] местом отдохновения царя, река мелкая. Там всего восемь футов глубины, и не приходится ждать прилива, ее увеличивающего, как то бывает в реках, впадающих в океан. Поневоле приходится перетаскивать корабли по голландскому способу, подкладывая под них пару камелей, [140] а это дело нешуточное.

Все это приводит к тому, что здесь уже всерьез задумываются, как бы избавиться от описанных неудобств. Как только кончится теперешняя война, от Петербурга и дальше, мимо Петергофа, прокопают широкий и глубокий канал, по которому можно будет проводить корабли безо всяких камелей. Предприятие это было задумано еще царем Петром, которого весьма порадовал бы вид военных кораблей, следующих мимо прелестных тенистых его садов, после того как он наблюдал их в столице строившимися на верфях неподалеку от его дворца. Царь Петр каждое утро выходил чуть свет, чтобы поглядеть на них, и задерживался на верфях часок-другой, собственноручно пиля доски и конопатя пазы, а не только рассуждая о флоте. Наверное, так он желал подать пример своим людям, из которых собирался любой ценой сделать моряков. По этой же самой причине он издал приказ, чтобы дворяне являлись ко двору не верхом и не в экипажах, а на яхтах, и чтобы через петербургские реки перебирались не по мостам, но в лодках, и не в весельных, а в парусных, — тут он действовал подобно Киру,[141] который, чтобы научить персов ездить верхом, чуть ли не запретил им пользоваться собственными ногами. Но какою бы ни была политика Петра, есть твердое мнение, что, имея возможность строить свои военные суда в Ревеле и строя их все-таки в Петербурге и Кронштадте, он впал в такую же ошибку — только с куда более серьезными последствиями, — какую совершил Людовик XIV, когда предпочел насадить свои роскошные сады в Версале, а не в просторном Сен-Жерменском предместье; [142] царю Петру насчет его Арсенала тоже могли бы сказать: «Се ne sera qu’un „favori sans merite”».[143]

Но так или иначе приходится повторить еще раз: эти моря подходят для крупных кораблей ничуть не более, чем мелководье для китов. Тут куда уместнее галеры. Для них воды будет всюду достаточно; галеры втиснутся в любую протоку между островками или скалами; пристать они могут где угодно. То ли царь Петр догадался сам, то ли кто-то ему такую мысль подал, но он из самой Венеции выписал галерных строителей.[144] Я еще успел повидать одного из них, бывшего в преклонных уже летах, и немалым было вначале мое удивление, когда я услышал итальянские слова, по-венециански кончающиеся на — ао, — и это на шестидесятом градусе северной широты.

Галеры здесь имеются малые, вмещающие примерно сто тридцать человек, и большие, которые вмещают намного больше.[145] Те и другие оснащены двумя носовыми пушками, одной палубной и фальконетами[146] по бортам. Раньше царь Петр имел обыкновение каждой галере давать имя какой-нибудь рыбы, водящейся в России.[147] Теперь галеры нумеруются, подобно древнеримским легионам. Число галер доходит до ста тридцати,[148] но требуется их еще больше. На них без труда можно перевезти тридцатитысячное войско. Подобно тому как римским солдатам непременно надо было быть хорошими пловцами, русским приходится быть хорошими гребцами. Каждый пехотинец обучается здесь владеть и ружьем, и веслом; таким образом, пусть мореплавание не развито и эмбарго наложить невозможно, гребцов для галер хоть отбавляй. Галеры могут причалить куда нужно даже ночью — солдаты высаживаются там, где неприятель меньше всего их ожидает, вытаскивают суда на берег, располагают их полукругом, развернув форштевнями и орудиями в сторону суши, — вот вам и укрепленный лагерь. От четырех до шести батальонов остаются его охранять, между тем как прочие обследуют окрестности и забирают в свою пользу все что ни попадя. Когда же вылазка закончена, они отчаливают и через некоторое время высаживаются в другом месте. Такие суда иногда перетаскивают волоком из одних вод в другие через перешейки — так русские делали еще в древности, так делали и войска Мухаммеда II при осаде Константинополя.[149] О том, какую угрозу могут представлять русские галеры, шведам известно очень хорошо. На их глазах эти галеры разорили богатейшие рудники в Норчёпинге, опустошили все побережье Готландии и Судермании; их видели даже возле самого Стокгольма.[150] По этому поводу рассказывают один престранный случай — в греческой или римской истории он занял бы почетное место в разряде чудес и предзнаменований, которых там много. Случилось, уж не знаю в каком году, так, что воды Невы, поднявшись, залили садок со стерлядями, находившийся неподалеку от реки. Стерлядь — рыба с нежнейшей мякотью и изысканным вкусом, и водится она только в русских южных реках. Выбравшись из плена, эти рыбы добрались до открытого моря, и скоро их стали обнаруживать у Ваксхольма и между прочими островами возле Стокгольма. Рыб тут же сочли небесным предостережением: того гляди, мол, в эти места нагрянут русские — и они в самом деле пожаловали.

Не могу, милорд, умолчать и еще об одной подробности, каковая хотя и согласуется с порядком вещей, а все же довольно необычна. Как Вы думаете, откуда доставляют то дерево, из которого в Петербурге строят корабли? Дубовые бревна добрых два лета проводят в пути, прежде чем оказаться здесь. Отборный, чисто срубленный лес прибывает сюда из бывшего Казанского ханства;[151] каждое бревно поднимают по Волге, потом по Тверце; оттуда оно проходит по каналу в Цну, из нее — в Мету, затем, пройдя через реку Волхов, оказывается в Ладожском канале, откуда, наконец, по Неве сплавляется до Петербурга. Тут, в Кронштадте, есть яхта, построенная в Казани; сюда ее доставили через эти самые реки, которые таким образом соединяют Каспийское море с Балтикой,[152] и это вам не чета Лангедокскому каналу, [153] столь у нас знаменитому.

В прошлые времена сплавляемый лес пускали в дело сразу, как только он доходил до места. Теперь его помещают вылеживаться в особые большие сараи с множеством отверстий, похожие на наши клетки для кур, — это для свободного прохода воздуха. С наступлением зимы сараи накрывают большими полотнищами, чтобы защитить от непогоды, — примерно так в Италии накрывают цитрусовые саженцы.

Впрочем, довольно о галерах и прочих кораблях, Вам это, должно быть, наскучило. Но никогда не устану повторять, милорд, как сильно я Вас люблю и почитаю.

Письмо 4

30 июня 1739 г. С.-Петербург

Ему же.

Петербург, 30 июня 1739 г.

Находясь на севере, я списываюсь с Вами, милорд, так часто, как только могу, и, уж конечно, не дам отбыть этой почте, не сообщив последних своих новостей; впрочем, и Ваших известий я жду как можно скорее. Но в каком порядке рассказать вам об этом городе, об этом, я бы сказал, огромном окне, недавно распахнувшемся на севере, — окне, через которое Россия смотрит на Европу?[154] Мы на днях прибыли в Петербург, проведя перед этим два дня в Кронштадте в гостях у адмирала Гордона. Корабль нам пришлось оставить в Кронштадте, у нашего судна осадка примерно в одиннадцать футов; будь в заливе глубины чуть побольше, мы могли бы подняться до Петергофа. А так мы прошли вверх по Неве в красивой, резной барке, которую нам предоставил адмирал. Семь месяцев в году Нева судоходна, а остальные пять по ней ездят на санях. У царя, среди прочих, были сани, сработанные наподобие шлюпки. На них, когда ветер дул вдоль по руслу реки, с востока или же с запада, он скользил под парусом туда и сюда, из Петербурга в Кронштадт и из Кронштадта в Петербург,[155] по делам своего морского флота. Санями этими, или, если угодно, шлюпкою на полозьях, он управлял при помощи особого руля, похожего на окованную железом палку, которой рулят рамассами[156] в горах Монсени.[157] Так Петр имел удовольствие ходить под парусом даже и на суше. Но самое великое удовольствие в своей жизни испытал он, когда торжественно поднялся вверх по Неве, после того как побил в 1714 году при Гангуте шведскую эскадру и привел оттуда изрядную ее часть вместе с пленным шведским адмиралом.[158] Тут он увидел, что дело его жизни свершилось. Нация, несколькими годами раньше не имевшая на Балтике даже шлюпки, стала хозяйкою этого моря, а Петр Михайлов, еще недавно плотничавший на амстердамских верфях,[159] за такую победу по праву был произведен в вице-адмиралы русского флота — комедия, как кто-то сказал, весьма поучительная, которую надобно было бы представлять перед всеми земными царями. Вот теперь и мы проследовали по этому триумфальному пути, по священному руслу Невы: оно, впрочем, не украшено ни арками, ни храмами; совсем наоборот — от самого Кронштадта и до Петербурга окаймлено лесами, и леса эти состоят вовсе не из густолиственных каменных дубов[160] или свежих лавров, а из деревьев самых неприглядных пород, какие только произрастают под солнцем. Это что-то вроде тополей,[161] но совсем не таких, в которые были обращены сестры Фаэтона[162] и которые осеняют берега реки По. Напрасно напрягали мы слух, чтобы услышать мелодичное пение тех птиц, которыми царь когда-то пожелал населить

…тот дикий лес, дремучий и грозящий.[163]

Он распорядился перевезти множество птичьих колоний из южных частей своей империи, но птицы не стали вить гнезд и очень быстро погибли:

Avia non resonant avibus virgulta canoris.[164]

Мы шли на веслах уже несколько часов, не видя вокруг ничего, кроме воды и этого безмолвного и неприветливого леса, но вот за поворотом реки перед нами, словно в опере, в мгновение ока открывается панорама столичного города. Роскошные здания теснятся на обоих берегах реки, смыкаясь друг с другом; пирамидальные башни с позолоченными шпилями высятся там и сям; и только благодаря кораблям с их мачтами и развевающимися вымпелами из общей единообразной картины можно выделить то один, то другой ансамбль. Вот это — Адмиралтейство, говорят нам, а это — Арсенал; вон там — крепость,[165] а там подальше — Академия;[166] с этой стороны — Зимний дворец царицы.[167] Когда мы пристали к берегу, нас встретил господин Краммер, английский купец,[168] в доме которого мы и поселились; человек он прелюбезный и во всех российских делах чрезвычайно осведомленный. А некоторое время спустя нам нанес визит господин Рондо,[169] который уже много лет представительствует здесь от имени Англии.

После того как мы подошли к Петербургу, он уже не показался нам таким, каким виделся издали, — возможно, оттого, что путешественники подобны охотникам и влюбленным, а может быть, и потому, что исчезли из виду эти безобразные леса. Во всяком случае неоспоримо, что не иначе как великолепным можно счесть расположение города, построенного на берегах большой реки и на многочисленных островах, — это создает множество точек обзора и перспективных эффектов. Весьма живописными кажутся и строения Петербурга — тому, у кого остались в памяти неказистые сооружения Ревеля и прочих городов этого северного края. Но почва, на которой стоит город, — болотистая низина; бескрайний лес, его окружающий, не содержит признаков жизни; не очень-то доброкачественны и материалы, из которых город построен, а внешним своим видом строения обязаны далеко не Палладио[170] и не Иниго Джонсу.[171] Тут господствует какой-то смешанный архитектурный стиль, средний между итальянским, французским и голландским, но с преобладанием голландского, и это вовсе не удивительно. В Голландии царь в некотором роде получил первое свое образование, и в Саардаме[172] этот новоявленный Прометей овладел тем огнем, которым затем одушевил свою нацию.[173] В самом деле, представляется, что, именно воздавая должное Голландии, он предпочел строить, как строят в той стране, сажать вдоль улиц деревья и полосовать город каналами, которые, конечно, не играют здесь такой же роли, как в Амстердаме или Утрехте.

В свое время Петр заставил бояр и знатных вельмож империи покинуть Москву, поблизости от которой у них были имения, последовать за царским двором и обосноваться тут.[174] Эти вельможи большей частью построили себе дворцы на берегах Невы, и очень похоже, что сделали они это по монаршей воле, а не по собственному выбору. Видно, что стены этих дворцов облупились, потрескались и еле-еле держатся. Кто-то даже сказал: в других местах руины образуются сами по себе, а здесь их строят. В этой новой метрополии приходится то и дело перестраивать здания — по упомянутой причине и по другим тоже: материалы для построек нехороши, а почва зыбкая. И вот, если счастливчиками могут назвать себя те, «quorum iam moenia surgunt», [175] то вдвойне счастливыми могут почитать себя русские, на глазах которых их дома воздвигаются многократно в течение их жизни. Дом, в котором мы нашли приют, построен лучше остальных. Господин Краммер его, правда, для себя не строил, но совершенно добровольно приехал в Петербург, поселился в этом доме и всячески о нем заботится. Дом расположен прямо на набережной Невы и внутри выглядит как настоящее английское жилище.

Ну а если в доме адмирала Гордона мы говорили о море и о флоте, то Вы можете быть уверены, милорд, что в доме Крамера разговор вертится вокруг торговли. И я готов поделиться с Вами множеством сведений, которые там узнал.

Можно со всей определенностью утверждать, что торговые сношения здесь весьма оживленны, как на севере, так и на юге; одни жителям умеренных зон доставляют такие предметы роскоши, как чай, фарфор, муслиновые ткани и прочее; другие — предметы первой необходимости, такие как зерно, пенька для веревок, железо и тому подобное.

Вот какие товары поставляет в основном сама Россия: поташ для удобрений, меха, пеньку, лен, смолу, древесину, железо, ревень. Каждый год в Петербург прибывает не менее девяноста английских кораблей — с англичанами и ведется основная торговля.[176] Они привозят в Россию олово простое и очищенное, свинец, индиго, кампешевое дерево,[177] горные квасцы,[178] сукна в больших количествах; поговаривают, что русское войско одето сплошь в английские ткани. Стоимость поставок доходит до ста пятидесяти тысяч фунтов стерлингов, и если сравнить оную сумму со стоимостью российских товаров, поименованных выше, а это двести тысяч,[179] то баланс получится в пользу России на пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

Голландцы направляют свои корабли в основном в порты Нарвы и Риги; в Петербурге голландцев почти не встретишь.[180] Кроме зерна, древесины и пеньки они берут поступающие с Украины мед и воск, а взамен сгружают кроме соли суконные ткани и специи, товар очень нужный, особенно на севере; считается, что баланс между Голландией и Россией равный.

Со шведами русские прибыльно торгуют, поставляя им через Эстляндию зерно в большом количестве, а также меха; Россия же в обмен ничего либо почти ничего не получает от шведов, обходясь собственным железом, пусть даже и не такого хорошего качества.

Полякам она поставляет опять-таки изрядное количество мехов, и соседство с Польшей для России в любом смысле выгодно.

Торговля, которую русские ведут с Францией напрямую, весьма скудна, так что в здешних водах почти не видно французских кораблей. Несмотря на это, в Россию попадает невероятное количество французских товаров — вина, шитые золотом и серебром ткани, шелка, галун, табакерки и всякого рода безделушки для привыкшего к роскоши двора. А поэтому, считай, все, что они выгадывают на торговле с Англией, оседает во Франции.

Здешние парадные одеяния отличаются неслыханной роскошью; в Лионе нарочно учатся вплетать целыми унциями золото и серебро в ткани, которые изготовляют для России. И неизвестно, является ли подобная роскошь следствием женского правления — женщинам по природе вещей нравятся богатые наряды, — либо же правления иностранного, которое таким способом разоряет местных жителей. Достоверно то, что это началось во времена Екатерины,[181] усугубилось при юном Петре II[182] и сейчас, при теперешнем правлении, достигло апогея. Совсем иначе обстояли дела при царе Петре Великом, который из Голландии вместе с мануфактурами и ремеслами вывез и воздержанность. И если нынче бояре принуждены тратить ежегодно добрую долю своего состояния на вышивки да бахрому, в прошлые времена те же деньги они по повелению монарха тратили на постройку кораблей. В тех странах, где роскошь можно питать за счет собственных ремесел, таковая весьма полезна — она становится стимулом для расцвета промышленности; она заставляет деньги обращаться, приглашает добывать их и притягивает их из-за границы. Но в странах, где роскошь можно поддерживать лишь через иноземную промышленность, необходимо принять законы против излишеств, ежели вы не хотите, чтобы деньги за короткое время покинули вашу страну. Так поступили Дания и Швеция, и Россия должна бы последовать их примеру.

Правда, здесь в ходу роскошь, не слишком-то распространенная в нашем климате, и стране она приносит большую пользу. Эта роскошь — употребление мехов, в которые здесь можно одеваться восемь месяцев из двенадцати. Вы ведь знаете, милорд, что Сибирь, слывущая краем во всех отношениях злополучным,

…pigris ubi nulla campis

Arbor aestiva recreatur aura, [183]

поставляет в Европу горностаев, соболей, песцов и черно-бурых лисиц. Есть такие меха, что по тонкости, длине, окраске и блеску волоса поднимаются до цен высочайших, немыслимых для наших стран. А у русских меховщиков глаз столь остер, что они разбираются в ворсе любого зверя не хуже, чем какой-нибудь английский ювелир разбирается в бриллиантах чистой воды.

Меха составляют самую большую статью торговли России с Турцией: там они в большой моде. Небольшое количество мехов посылается также в Персию, но тамошняя торговля незначительна, хотя русские и могли бы извлечь из нее большую пользу. Обширное царство Персидское обладает лишь портами в Кермане[184] и в Бендер-Аббасе,[185] в Индийском море, и русские легко могли бы вывозить через Каспий красивейшие шелка из Гиляна[186] и переправлять их затем в мануфактуры Европы. Об этом хорошо знают английские партнеры России, которые недавно добились от нее права свободно торговать с Персией через Каспий.[187] Будет только справедливо, если привилегии получит нация, принесшая русским немалую пользу, — первой среди европейских народов открывшая для себя архангельский порт и начавшая напрямую торговать с русскими;[188] излишне говорить обо всем остальном, чем русские обязаны англичанам, которые помимо всего прочего научили их счету при помощи арабских цифр.

Из всех народов Европы одни лишь русские ведут сухопутную торговлю с Китаем, и только от одних русских китайцы принимают товары, а не серебро в обмен на свои безделицы. Товары те суть меха; в них есть нужда в северной части Китайской империи: ведь страна, начинаясь у Северного тропика, уходит за пятидесятый градус северной широты. Торговля с Китаем приносит русским до семидесяти тысяч рублей в год; выручка эта тратится, скажем так, на булавки для императрицы. Пока торговый караван отправится из Петербурга и доберется до Пекина, побудет там, совершит свои сделки и вернется обратно, проходит, в общем и целом, три года. Путь его пролегает через столицу Сибири, Тобольск,[189] и там караван делает остановку; потом он сворачивает к югу, проходит через Тунгусский край и затем через Иркутск; далее, минуя озеро Байкал, попадает в пустыню, что простирается до самой Китайской стены. В пустыне его со всеми почестями встречает один из китайских мандаринов во главе нескольких сотен солдат; этот эскорт сопровождает купцов до самого Пекина; так нам рассказывал некий барон Ланг: семь или восемь раз он возглавлял караван, в награду за что назначен теперь вице-губернатором Иркутска,[190] края куда обширнее Франции, но с населением меньшим, чем в самом маленьком парижском приходе. Как только русские купцы оказываются в Пекине, они уже не могут свободно передвигаться для совершения своих сделок, — нет, по приказу властей их запирают в караван-сарае и там денно и нощно сторожат — примерно так же, как голландских купцов в Японии. И когда китайцы сочтут, что время пришло, они приносят туда свой чай, немного золота, шелк-сырец, старые обойные материи, изваяния идолов, самый низкопробный фарфор — по большей части лежалые товары и чуть ли не сор с их складов — и отсылают пришельцев восвояси. Предоставляю Вам, милорд, судить, насколько китайцы, самые великие мошенники, какие только есть на свете, пользуются усталостью русских и их плачевным состоянием.

Среди партии безделиц, привезенных на днях последним караваном и выставленных на продажу, я видел старые часы от Томпиона,[191] совсем разбитые, которые не могли уже показывать время. Они были совсем мертвые, как принято выражаться у китайцев. Вы знаете, милорд: как ни искусны китайцы, они все же еще не могут собирать эти наши маленькие хитроумные механизмы, что держат в плену время. Они их покупают у англичан, и из всех европейских товаров только этот один допускают в Кантон. Когда часы портятся, китайцы говорят, что «они умерли», и откладывают их до прибытия какого-нибудь английского корабля. Потом относят на корабль и меняют там на «живые», давая что-нибудь в придачу тому, кто согласен на такую сделку. Англичане, у которых на борту всегда есть какой-нибудь часовщик-подмастерье, без особого труда воскрешают этих «мертвецов», и тут же продают китайцам как только что привезенные из Англии. И это, вероятно, единственный промысел, в котором мы способны обвести китайцев вокруг пальца. Упомянутый мною мертвец от Томпиона был куплен за очень высокую цену одним немецким бароном, который, находясь на российской службе, пожелал сделать приятное императрице. Она никогда не упустит случая полюбоваться китайскими товарами, что собраны в большой зале одного из дворцов, называемого Итальянским.[192] Когда выставляется на торги какая-нибудь ткань, или предмет из фарфора, или что-то еще, сама императрица частенько предлагает какую-то сумму, и среди подданных считается хорошим тоном предложить больше; каждый взвинчивает цену, каждый хочет, чтобы выкрикнули его имя как претендента на ту или иную безделицу, и тот, кто заплатил за нее втридорога, полагает, что не зря прожил день. Нам тоже довелось побывать в роли возможных покупателей при одной из подобных оказий.

И это отнюдь не единственная торговля, прибыль от которой поступает императрице. Есть монополии и более выгодные. Ревень, соль, древесный уголь, изрядная доля пеньки, добрая половина железа, пиво, разные водки — вся эта торговля ведется в пользу императрицы — или империи, что в конечном итоге одно и то же. Выгоду империи приносят также лавки пряностей, питейные заведения, общественные бани. Простодушное любопытство народа — причина того, что в первые стекаются изрядные толпы, и если питейные заведения посещаются не столь усердно, как в Англии, то в бани ходят почти так же часто, как в Турции.

Выручка, из всего этого извлекаемая, составляет одну часть доходов империи. Другую часть дают портовые таможни, дорожные пошлины и взимание подушной подати в семьдесят копеек с человека,[193] то есть примерно в тридцать пять английских пенсов [194] Такую плату вносит в казну любой боярин или помещик за каждого своего вассала мужского пола;[195] она составляет чуть больше половины того, что приносит ему служба и труд оного вассала. Эта финансовая система устроена на турецкий манер и способствует тому, чтобы вести точный учет населению империи. Считается, что населения в стране семнадцать миллионов,[196] без учета завоеванных областей, — в тех, пожалуй, не наберется и миллиона: это малая горстка для империи, куда более обширной, чем Римская.

Есть еще и другой способ подсчета населения — это система пополнения войска, поскольку каждая провинция обязана поставлять одного новобранца на каждые сто двадцать пять душ.[197] Кроме того, доходы империи немало возросли от поступлений, приносимых весьма большим количеством земель, принадлежащих короне и пополняющихся за счет конфискаций. И ежели все подсчитать, включая и поставляемое провинциями безо всякой оплаты — работников, скот, фураж, пшеницу, ячмень и прочее, когда монарх в этом нуждается, — то доходы империи оказываются равными четырнадцати или пятнадцати миллионам рублей, иначе говоря, трем миллионам фунтов стерлингов,[198] сумме, огромной для севера, где датский царствующий дом имеет всего миллион дохода, а шведский — меньше двух. Тем более эта цифра значительна для страны, где все, можно сказать, довольно дешево. В глубине империи корову и прочее, нужное для жизни, можно приобрести в шесть раз дешевле, чем в Англии. Галера без учета пушек обходится государству всего в тысячу рублей, и достаточно будет сказать, что солдат здесь получает только треть суммы, какую получил бы во Франции или в Германии.

Таковы доходы этой империи и такова основная сила, можно сказать, нерв той войны, которую русские теперь ведут с турками. И при этом до сегодняшнего дня не добавилось никаких новых налогов. Но не подлежит никакому сомнению, что без иностранных субсидий русские не смогли бы вести такую войну в наших частях Европы, где показания термометра гораздо выше во всех отношениях. Им пришлось бы покупать за звонкую монету все то, что русские провинции поставляют бесплатно, и намного увеличить жалованье солдатам. Следовательно, несмотря на различия, имеющиеся между Россией и Данией или Швецией, уместно будет при союзнических соглашениях с русскими руководствоваться теми же самыми арифметическими расчетами, какие используются и при наших договорах с последними двумя странами.

Да только кому я это говорю? Тому, кто, не выезжая из Англии, знает все на свете куда лучше нас, решившихся бороздить моря, — подобно тому, как ваш Ньютон знал, каким образом устроена Земля задолго до того, как французы отправились в Лапландию ее измерять.[199] Поверьте, милорд, что лишь удовольствие беседовать с Вами является причиной моего многословия; однако же в дружеских беседах, как Вы знаете, оно простительно. Почти уверен — первая же почта непременно доставит мне письма от Вас, и никогда еще не было почты, которую бы я с таким нетерпением ожидал. А пока она в пути, любите меня по-прежнему и вспоминайте иногда обо мне,

…seu civica iura

Respondere paras, seu condis amabile carmen.[200]

Письмо 5

6 июля 1739 г. С.-Петербург

Ему же.

Петербург, 6 июля 1739 г.

Лимончик из Неаполя, попади он вдруг в эту «сиротливую северную обитель»,[201] или цитрон из Флоренции, или еще какое-нибудь милое лакомство с нашего юга, не тронули бы, милорд, моего сердца так, как тронуло его Ваше письмо. Мне бесконечно приятно, что в прошлых моих письмах, которые Вы вскоре получите, я отчасти исполнил Ваши пожелания и теперь постараюсь исполнить их целиком, насколько достанет моих сил.

О флоте, торговле и доходах этой империи я, кажется, написал Вам достаточно — пожалуй, даже больше того, что было нужно. Не знаю, сумею ли столь же подробно написать Вам и о здешней армии. Одно знаю хорошо — полностью прав был господин Клейс, посоветовавший мне, когда я, будучи в Ревеле, стал глазеть на солдат, стоявших там гарнизоном, не утруждать себя, ибо в Петербурге мне предстоит увидеть совсем иное воинство. И в самом деле, нет ничего прекраснее здешних трех гвардейских полков, Преображенского, Измайловского и Семеновского. Цвет и украшение всей армии, они тут на совершенно особом счету, подобно гренадерам во Франции. Оные полки составляют корпус примерно в десять тысяч человек, солдаты в них рослые, крепкого сложения, но при этом проворные и самые бравые, каких только мне приходилось видеть. Мундиры у них зеленые и красные, гренадеры носят на голове шлемы из вареной кожи с султанами на римский манер. На войну с турками пока отправилось только одно подразделение, а остальные расквартированы здесь вместе с Ингерманландским полком, который здесь в такой же чести. Всем этим полкам доверена охрана священной особы императрицы, и они, подобно преторианской гвардии в Древнем Риме, могут и наделить властью, и отнять ее.[202]

Такие полки пришли на смену знаменитому стрелецкому войску, которое, как Вам, милорд, хорошо известно, было уничтожено еще при Петре I.[203] Стрельцы тоже были опорою сильной власти; насчитывалось их до сорока тысяч, и это была единственная постоянная армия, имевшаяся тогда в России. Учредилось это войско в начале прошлого века, во времена царя Михаила Федоровича,[204] и должно оно было поддерживать их Собор, или, по-нашему, Сенат, который урезал царскую власть до того уровня, каким обладает ныне власть королей Швеции.[205] Стрельцы имели те же привилегии и сражались на тот же манер, что и турецкие янычары.[206] А когда Россия вела войну, то к этому костяку пехоты добавлялись рекруты, которых набирали по российским провинциям. Вместе с калмыками и казаками и мелкие дворяне, владевшие земельными наделами, так называемые боярские дети,[207] садились на коней — точно как в Турции тимариоты.[208]

В прошлые времена русские имели и армию, и церковь по константинопольскому образцу. Но теперь они повернулись к Германии, и вот по примеру немцев царь возглавил церковь[209] и стал держать постоянно наготове многочисленное и хорошо вымуштрованное войско. После себя он оставил богатое наследство: два гвардейских полка, пятьдесят полевых пехотных, тридцать драгунских, шестьдесят семь полков гарнизонных войск — всего сто девяносто тысяч человек.[210]

Царствующая ныне императрица не дала погибнуть этому наследству. Гвардейские войска, которым Анна обязана троном (поскольку после смерти Петра II русским, столь мощно вооруженным, свобода ударила в голову), она усилила еще одним полком из трех батальонов и пяти кавалерийских эскадронов; эти люди ей преданы, ибо всем ей обязаны. Кроме того, она набрала три полка кирасиров, которых на Руси не было вовсе, и сформировала двадцать полков войска для охраны украинских рубежей от татарских набегов. Так что теперь полная численность армии составляет до двухсот сорока тысяч человек.

Фельдмаршал Огильви[211] был первым, кто стал вводить в русских войсках настоящую военную дисциплину; после него дальнейшие дисциплинарные усовершенствования осуществил фельдмаршал Миних,[212]

Extremis Europae iam nunc victor in oris.[213]

Что до всевозможных ружейных приемов и стрельбы, которым мы были здесь свидетелями, я, право же, не знаю, милорд, владеют ли всем этим в Пруссии лучше, чем здесь, — а ведь Пруссию за ее заслуги в воинском деле теперь «чествуют без лести».[214]

И, уж конечно, никакой другой народ не приспособлен так хорошо для ведения войны, как русские. Дезертирство среди них вовсе неизвестно, и причина заключается в их набожности; у других народов вы подобного благочестия не обнаружите и следа, не то что ревностного следования всем обрядам. К любым тяготам эти люди относятся с необыкновенным терпением. Простудные заболевания и всяческие болезни, происходящие от перемены климата, им неведомы; они как бы привыкли менять климат, расхаживая по собственному дому, и могли бы, вместе с древними латинянами, сказать:

Durum a stirpe genus; gnatos ad flumina primum

Deferimus, saevoque gelu duramos et undis. [215]

В качестве комментария к этим стихам могу вам сообщить, что тут в обычае бросать мальчишек прямо из парной бани, где их некоторое время держат, в холодную воду, а то и в снег.

Так их приучают и к жаре, и к холоду, и они становятся более нечувствительны к переменам погоды, чем Ахилл к ударам копий и стрел.[216] Однако же, несмотря на такую закалку, каждый солдат у них кроме оружия носит с собою шинель как обязательную часть обмундирования, она в таком климате всегда пригодится. Ее свертывают и носят эту скатку через плечо наискось, как в старину носили перевязь меча. Когда нужно, они раскатывают свою шинель и, завернувшись в нее, могут спать даже на снегу не хуже, чем на печи.

Особых забот о солдатском довольствии тут никто не проявляет. Солдатам раздают муку, и, едва став лагерем, они выкапывают в земле очаги и пекут в них хлеб, который сами и замешивают. Или же они получают мелкие сухари, очень черствые, разваривают их, добавляя соль или разные травы, которые растут где угодно, и такою едою весьма довольны. Большую часть времени эти люди вообще воздерживаются от пищи: будучи освобождены и от великих, и от малых постов, которые предписывает греческая вера[217] на значительную часть года, они все же предпочитают их соблюдать. Такие солдаты очень пришлись бы по нраву Кромвелю[218] — тот, говорят, объявлял в своей армии пост, едва с провиантом возникали трудности. Известный Вам секретарь Флорентийской республики, обнаруживший столь много древних обычаев среди швейцарцев,[219] нашел бы их ничуть не меньше и среди русских, в некотором роде затмивших величие Римской империи.

Я уж не говорю об их чрезвычайно живой вере в то, что они, умерев за императрицу, удостоятся жизни вечной; подобная вера — то же самое, что любовь к отечеству у древних римлян. Не говорю я и о ловкости, с которой эти люди орудуют топором, делая им одним такое, для чего нашим мастерам потребовался бы целый набор всяческих инструментов. Во время минувшей войны против Швеции солдаты строили галеры — совершенно так же, как легионеры Лабиена строили корабли для экспедиции Юлия Цезаря в Англию.[220] И совсем недавно десятка два кораблей были построены простыми крестьянами, которым было сказано: ступайте в лес, нарубите деревьев и сделайте такую же штуку, как эта. Да и плотники, которых мы видели в Кронштадте, тоже были простыми крестьянами, и они, работая топорами, украшали резьбой флагманский корабль «Анна Иоанновна».[221] В общем, любой солдат, если надо, становится у них и дровосеком, и плотником. И Вы сами понимаете, милорд, как это кстати, когда приходится сколачивать обозные телеги и орудийные лафеты, наводить мосты — да мало ли что еще понадобится в военных экспедициях. Все это — преимущества доброй пехоты, которая, обладая ныне и дисциплиной, и хорошими командирами, с полным правом может быть названа лучшей в мире.

О кавалерии, однако, того же самого сказать нельзя. Крупных лошадей для кирасиров страна предоставить не может. Коней приходится перегонять из самой Голштинии[222] — местные недостаточно велики даже для драгун. Здесь, на севере, — и в Польше, и в России, и в Швеции — лошади малорослые и годятся разве что для гусар. Легкие кавалерийские части во множестве формируются из калмыков и казаков, подданных империи: их можно набрать до шестидесяти тысяч. Плата кавалеристам — мародерство на неприятельской территории: эти войска сами себя снабжают, как могут. Подобная кавалерия как нельзя лучше подходит для разведывательных рейдов, для сокрытия истинных войсковых передвижений, для беспрестанных набегов, не дающих врагу ни малейшей передышки. Однако порой они наносят ущерб и собственной своей армии, словно некая саранча опустошая и разоряя земли, которые им попадаются на пути; их не может обуздать никакая дисциплина, ибо первейшая основа армейской дисциплины — это регулярное солдатское жалованье. Русские полагают, и с полным основанием, что костяком армии является пехота; поэтому они время от времени почти всю свою кавалерию используют в пешем строю.

Если же говорить об артиллерийских орудиях, на которые приходится немалая часть успеха в любой войне, то русские весьма значительно усовершенствовали их изготовление, да и использовать их научились гораздо лучше. В былые времена пушки в России делались огромных размеров, а проку от них не было никакого; точно так и сама страна на карте выглядела внушительно, но влияния имела мало. Кроме того, еще совсем недавно, чтобы обзавестись огнестрельным оружием, русским требовалась помощь иностранцев. Меньше века тому назад царь Алексей Михайлович[223] выписал из Брешии[224] восемь тысяч пищалей,[225] которые и поныне хранятся в московской Оружейной палате. Да и документов, которые доказывают тогдашнее невежество русских, можно разыскать почти столько же, а сейчас русские образованы ничуть не хуже всякой другой нации. В Систербеке, недалеко от Петербурга, есть отменный оружейный завод, основанный Петром I.[226] Есть такие заводы и под Москвой. Один офицер говорил мне, что в прошлом году он по поручению двора заказал там тридцать три тысячи ружей, и когда им были устроены испытания, то на тысячу стволов разорвалось не более восьмидесяти, между тем как среди стволов из Саксонии, говорил он мне, обычно разрывается ровно половина. Каждое ружье, полностью подготовленное для передачи в руки пехотинцу, обходится не более двух рублей за ствол, то есть около девяти шиллингов, — в Англии это цена ножа. Подобным же образом и порох обходится тут в сущую безделицу. В стране имеются два мощных артиллерийских заслона: один на Украине, возле границы с татарами и турками, а другой там, где были осуществлены недавние завоевания. Кроме того, щедро оснащены пушками русские крепости, и каждый батальон располагает двумя полевыми орудиями и мортирой.[227] В 1714 году в России числилось тринадцать тысяч пушек, но с тех пор их стало намного больше. Вид у русских артиллеристов бравый и красивый; мундиры у них красно-черные с золотом. Добрыми порядками, введенными как в артиллерийском деле, так и в фортификационных науках, империя обязана шотландцу по имени Брюс.[228]

Чтобы, так сказать, увенчать коньком крышу в храме Марса,[229] не хватает только учреждения для солдат-инвалидов. Для моряков существует приют напротив Кроншлота, но вот на солдат монаршая милость еще не снизошла. Власти очень разумно распорядились так, что и сыновья первейших лиц империи зачисляются в армию простыми солдатами и в этом чине начинают воинскую службу. Как-то раз господин Рондо (поскольку здесь охрана дается и торговым представителям) указал нам на сынка одного из князей, по-нашему лордов; солдатик этот стоял на часах у дверей его дома. Подобные солдаты точно так же подвергаются наказаниям за разные провинности, как и все прочие; если надо, их и в колодки сажают, и палками бьют. От палок даже офицеры не освобождены; тут им приходится утешаться, вспоминая о древних римлянах, у которых телесным наказаниям подвергались равно и солдаты, и офицеры, о чем Вы хорошо знаете.

Когда устраивают общевойсковые или полковые смотры, то очень придирчиво оцениваются выправка и умение каждого офицера. Все требования описаны в огромном количестве томов, которые поступают в Канцелярию или в Военную коллегию. Среди навязанных войску обуз не самая меньшая — телеги со всякой писаниной, которые неотступно его сопровождают; в свите и главного маршала, и командующего кавалерией, и вообще первых лиц Империи число писцов нисколько не меньше числа всех прочих. В общем, в этой самодержавной стране всякая мелочь тут же записывается. Поневоле скажешь, что русские, которые научились писать позднее, чем прочие нации в Европе,[230] теперь хотят наверстать упущенное.

Писанина очень досаждает иностранцам, особенно военным, которые куда больше привыкли к шпаге, нежели к перу. К этому нужно относиться с хладнокровием. И число тех, кому хладнокровие потребно, невероятно велико.

В армии иностранных офицеров, особенно немцев, тысячи и тысячи. Среди такого множества особо выделяются четверо. Это Левендаль, Кейт, Ласси[231] и Миних; двое последних теперь предводительствуют победоносными русскими войсками.

Левендаль — человек тончайшего ума, искусный собеседник, говорящий на всех языках, знающий все дворы и все армии Европы, отважный воин и, как говорится, ловец фортуны.

Кейт — человек в высшей степени рассудительный; мягким обхождением он добился от русских офицеров большего подчинения, чем иной может достичь суровостью; в боевых походах он не пренебрегает науками и к практике войны умеет приложить теорию, самую обоснованную и глубокую.

Ласси, поседевший в баталиях, видел, еще служа Петру, как восходит слава России; он никогда не ввязывался в государственные интриги и умел подчиниться любому, кто бывал назначен в командующие. Говорят, что в битве при Полтаве он спросил у царя, следует ли придержать огонь, пока шведы не подойдут совсем близко, или открыть его на обычной дистанции. Такой вопрос поначалу удивил царя, но, поняв смысл маневра, он ответил, что огонь надо бы придержать, — и это явилось одной из предпосылок победы. Позже под началом Ласси русские вышли к Рейну в составе армии принца Евгения. [232] Очень быстро этих двух людей связала тесная дружба; когда же русские и немцы увидели, что их командиры, вообще-то крайне немногословные, подолгу беседуют друг с другом, то между солдат прошла молва, будто эти двое, стоит им встретиться, превращаются в заядлых говорунов. Ласси слывет за командира, не проливающего лишней крови, он терпеливо ждет подходящего случая, и солдаты его величают отцом, батькой.

Совсем другого рода полководцем является Миних, который, как полагают, более предприимчив, нежели того требует воинский долг, и кровь проливает щедро. Солдаты его скорее боятся, нежели любят. Когда он узнал, что французы высадились в Данциге,[233] то сказал: вот и хорошо, в России как раз некому работать на рудниках. Военному человеку такая заносчивость вполне к лицу, и от полководца она переходит в войска. Движимый честолюбием, он желал бы быть первейшим человеком в империи; впрочем, его жалуют вполне по заслугам. Россия многим ему обязана, и в числе прочего — учреждением Кадетского корпуса.[234] В корпусе этом состоит триста дворянских юношей, разделенных на несколько классов, а точнее, на несколько рот. Их обучают языкам, верховой езде, танцам, фехтованию, фортификации — то есть и светскому обхождению, и военному искусству. Их обычными академическими занятиями является строительство на Неве полигонов и маленьких крепостей изо льда: одни их берут приступом, другие обороняют; так научаются они приносить пользу империи, которая теперь их кормит и воспитывает. Этот корпус есть самая настоящая военная семинария. Он размещен во дворце Меншикова,[235] нашедшем лучшее применение, чем просто свидетельствовать нации о том, в какой роскоши жил царский фаворит. Опять-таки графу Миниху обязан Петербург легкостью подвоза провианта, или, так сказать, хлеба насущного. Дело в том, что этот большой город, население которого доходит до ста двадцати тысяч человек,[236] окружен обширнейшими болотами и лесами, они на четыреста с чем-то миль простираются до самой Москвы. Наибольшую часть нужных для пропитания припасов Петербург берет из деревень, раскинувшихся по берегам Волхова, да из Новгородского края, где земля к человеку благосклоннее. Зимою, когда все замерзает, санные обозы без всяких трудностей добираются до Петербурга по Ладожскому озеру и потом по Неве, подвозя все, что городу нужно. Летом, однако, барки таким путем ходить не могут, им мешают сильные западные ветры и шторма, часто бушующие на озере. Отсюда происходила нехватка провианта и даже голод; в пору, когда царь Петр этот город отстраивал, в нем погибло добрых сто тысяч душ, и все из-за недостатка съестных припасов.[237] Этот изъян Миних ликвидировал, закончив канал, идущий вдоль берегов Ладожского озера. Канал был начат еще царем; он соединяет Волхов и Неву.[238] Теперь через него груженые суда проходят летом так же регулярно, как и санные обозы зимой. И Миних вполне заслужил, чтобы и его прославили надписью, подобной той, которую можно прочесть на парижских воротах: «Abundantia рагta».[239]

Да пошлет Вам Бог, милорд, легкую Вашу трапезу из пудинга и молока, которое изобильно поставляет Вам Ваша усадьба в Сент-Джеймсе; ближайшей почтой ждите ответа на дальнейшие вопросы, содержащиеся в любезном Вашем письме.

Письмо 6

13 июля 1739 г. С.-Петербург

Ему же.

Петербург, 13 июля 1739 г.

Тут на днях я слышал, не помню от кого, что Россию можно представить в виде огромного белого медведя, задние лапы которого упираются в берег Северного Ледовитого океана, хвост погружен в воду, нос протянут к югу — к Турции и Персии, а передние лапы широко раскинуты и на восток, и на запад. Этого медведя великие люди севера — Оксеншерна и Фридрих Вильгельм, курфюрст бранденбургский[240] — старались, по их же выражению, не спускать с привязи, не раздражать и не давать ему встать на дыбы. Карл XII стал медведя дразнить, побил его неоднократно, но в конце концов научил драться и скормил ему часть своих владений; медведь заявил о себе и стал внушать Европе страх.

Сейчас дела обстоят так, что с северной стороны России некого бояться, поскольку там она сама и является концом света. Даже северные ветры, в других местах зловредные, несущие простуду и легочные болезни, России оказывают одно только благо — зимой благодаря им замерзают болота и реки, и дороги, сами по себе отвратительные, улучшаются, что позволяет оживить внутреннюю торговлю страны. В эту пору года русские усаживаются в сани, забирая с собою предназначенные на продажу товары и еду на несколько дней; они уверяют, что могут проехать до семи или восьми тысяч верст,[241] то есть две или даже три тысячи наших миль,[242] и это для них то же самое, что для нас приехать из Рима в Неаполь или из Лондона в Йорк.

С восточной стороны Россия соприкасается с Китаем, и если вдруг случится им воевать, то и тут можно будет сказать:

Imbellem avertis romanis arcibus Indum.[243]

Ни татары, ни калмыки, соседствующие с Россией, ныне не могут ее устрашить. Когда-то, грозя набегами, они облагали русских данью, но теперь один-единственный батальон с двумя пушками в состоянии обратить в бегство несколько татарских орд. Что же до калмыков, то там есть верные империи племена, и они, можно сказать, являются ее щитом и крепостной стеною.

Каспийское море, почти непригодное для навигации из-за отсутствия портов, и несколько пустынь отделяют русских от Персии; между теми и другими находится Грузия, страна греческой веры,[244] в случае войны она тут же примкнет к России. Кроме того, Россию и Персию разграничивает и охраняет еще и полоса бесплодных степей; вдобавок и сам воздух персидских провинций вдоль берегов Каспия нездоров, и воевать в этих краях будет нелегко. Эти провинции, стоившие России стольких людских потерь, были добровольно возвращены Кули-хану.[245] Тут очень был бы кстати закон нашего императора «de coercendo imperio»; [246] царь Петр тоже в свое время говаривал, что лишней земли он уже не ищет, ее у него и так чересчур много, а ищет только воды.

Турки не могут напасть на Россию со стороны Украины, которая является самой южной, самой прекрасной и плодородной провинцией всей империи. Между Украиной и турками пролегают бескрайние степи, на огромном протяжении лишенные воды. Река Днепр от Киева, столицы Украины, течет к Очакову, то есть к турецкой границе; на реке же этой есть пороги, перебраться через которые почти невозможно. Татары Кубани и Крыма могут, разумеется, подняться против русских. Они и сейчас вторгаются на Украину, жгут деревни, уводят в плен целые семьи, но с особенным напором не действуют и не могут там надолго закрепиться. Двадцать полков войска, набранного по совету Миниха, постоянно находятся в боевой готовности на идущих от Днепра вокруг этой провинции укрепленных линиях, с крепостями и сигнальными вышками, дающими знать, откуда надвигается неприятель. Чтобы окончательно избавиться от татар, русским следовало бы завладеть Азовом. Благодаря этому укрепленному пункту можно держать в узде все племя кубанских татар. А для управы на крымских татар русским неплохо бы овладеть Керчью, прекрасным портом, господствующим над одноименным проливом, этим киммерийским Босфором.[247] Здесь им следовало бы иметь флот, который курсировал бы вдоль Меотидских лиманов и по Эвксинскому морю.[248] Такой флот сдерживал бы татар и позволял бы диктовать условия самому Константинополю, живущему в значительной степени за счет Крыма. Таков был план царя Петра, который может и осуществиться, если в ведущейся сейчас войне к русским повернется удача. Проникнув через Молдавию в Польшу, турки могли бы нанести России большой урон — тем более что в тех краях им было бы куда удобнее снабжать свои войска фуражом и провиантом, нежели возле Очакова. Правда, поляки, поддержанные русской армией, всегда будут против магометан, да и молдаване, исповедующие греческую религию, за турками пойдут разве что по принуждению. Кроме того, и Киев, крепость немаловажная по меркам этих стран, главенствует над всем краем и защищает Днепр, большую реку, которую непременно придется форсировать, чтобы проникнуть на Украину. И эта провинция всегда доставит русским столько средств для ведения войны, что они неизменно будут иметь преимущество над турками.

О Польше, находящейся к западу от России, лучше умолчать. Страна, в которой нет ни армии, ни крепостей, в которой необходимо единодушие всего сейма для введения любого закона, и любой пункт, рождающий противоречия, вызывает роспуск этого сейма, хотя бы во всем остальном он был совершенно единодушен, — такая страна, как некогда Америка, становится добычей любого, кто хочет ее завоевать. Польша, которая в былые времена так выделялась на этом севере, охваченном брожением, и полки которой вторгались в Россию, теперь, в силу естественного хода вещей, должна принимать чужие законы, а не давать их. Там отныне будет хозяйничать обретшая порядок Россия, которая по своему выбору может поставить в Польше короля, а не то что герцога Курляндского.

Швеция — самый грозный сосед русских, которого они несколько опасаются именно сейчас, когда наибольшая часть их сухопутных сил вовлечена в противостояние туркам, а морские силы слабы. В пору, когда граф Остерман, употребляя все дипломатические тонкости, выторговывал Аландский мир, коим так славно закончилась последняя война царя Петра со шведами,[249] был некий казачий атаман по фамилии «Скранакроска», которая на наш манер понимается как «Красная щека»,[250] и этот атаман держал перед царем вот какие речи: «Батюшка наш, ежели только ты и в самом деле думаешь избавиться от этой шведской занозы, то пусти в эти края меня — я пойду туда с моими казаками и наложу руку на всякого, кто мне в Финляндии попадется: на мужиков, баб и детей. И после этого, вот-те крест, врагов в этих краях у тебя не будет никаких. Мы там сотворим пустыню, а это лучше, чем построить десяток крепостей». Вот какова, милорд, восточная политика, Вам, наверное, и самому хорошо известная. Но ведомо Вам и то, что России очень легко будет вести войну с Швецией, а вот Швеции вести войну с Россией будет весьма трудно, если учесть, насколько одна размерами превосходит другую. Трудности Швеции состоят в том, что в Финляндии ей невозможно создать ни складов, ни запасов провианта. Это край чрезвычайно бедный, жители там питаются древесной корой, к которой подмешивают муку, а в неурожайные годы едят и чистую кору. Завозить же провиант через Эстляндию и Лифляндию будет нельзя, ибо, как только запахнет войной, русские и вовсе прекратят продавать шведам зерно. Через Польшу провиант тоже нельзя будет возить без многочисленного транспортного флота, который никак не скрыть и который так легко перехватывать. Шведам, кроме того, и самим придется выходить в море, чтобы подтянуть в Финляндию свои войска; к тому же в их распоряжении не будет никаких крепостей. Напротив, преимущество русских заключается в том, что у них там есть Выборг, крепость весьма сильная и первейшего значения. Карельский край, граничащий с Финляндией, сплошь пересеченный озерами, болотами, лесами и узкими перешейками, весьма удобен для затягивания войны. Позади и по обеим сторонам расположены области плодороднейшие, позволяющие отменно снабжать армию. Имеются у русских наготове и многочисленные галеры, при их помощи можно будет наносить противнику урон с любой стороны и привести войну прямо к порогам его домов, по примеру Сципиона.[251] И если шведы, как, впрочем, и датчане, благодаря своей торговле превосходят русских по общей численности флота, то русские их превзойдут по качеству и количеству галер, которые можно почти что зачислить в разряд войск сухопутных. В итоге приходится полагать, вопреки слухам, что Швеция хорошенько поразмыслит, прежде чем распалять русских и вести дело к войне. А если она на это решится, то рискует за малое время потерять те великие преимущества, какие извлекла для себя из Аландского мира со времени его заключения.

Правда, если мир желателен для Швеции, то никак не менее он желателен и для России, дабы она в полной мере смогла воспользоваться плодами недавних свершений царя Петра. Войны, которые стране пришлось вести так много лет, принесли славу, но за счет того, что составляет главное богатство властителя, и чего у России так немного, принимая во внимание ее обширность. По подсчетам, нынешняя война уже отняла у империи жизни более чем двухсот тысяч ее обитателей.[252]

Испания и Россия, возможно, являются двумя странами, самим своим удачным расположением предназначенными для того, чтобы властвовать над миром: первая оседлала пролив между Атлантическим океаном и Средиземным морем и является естественной его владычицей, а с тыла защищена Пиренеями, имея, таким образом, те самые преимущества, которыми в древности обладала Италия. Россия же простирается между Азией и Европой и либо неприступна вообще, либо вместо крепостей защищена слабостью соседей и легко может расширяться в тех направлениях, в которых это ей более всего выгодно. Но что может поделать Испания, имея всего шесть-семь миллионов населения? Впрочем, и Россия немногое может предпринять — по численности населения она не дотягивает до Франции, хотя по обширности территории превосходит ее в добрых двадцать раз.

Русским надо бы приложить все силы, чтобы пополнить население своей страны. Однако устроить на Украине, лучшей провинции империи, опустошенной теперешней войной, колонии остяков, самоедов и прочих северных народов, которые для империи почти бесполезны, было бы слишком опасно. Те, пожалуй, своим малым ростом и щуплостью подпортили бы там людскую породу. Самое лучшее было бы за деньги поселить там татарские семьи и пригласить греков, живущих в Молдавии и Валахии, — те, считая Россию главою Греческой империи,[253] устремились бы туда со всех ног. Как только населения станет больше, можно было бы подумать об усовершенствовании земледелия — ведь земли здесь таковы, что труды пахарей должны окупаться сторицей, — и завести тут же многочисленные стада овец: тогда не будет нужды в иностранных шерстяных тканях для обмундирования русского войска. В этом случае и рудниковые работы не находились бы в таком небрежении, как сейчас, когда рабочих рук не хватает. Богатейшие железные рудники имеются в Сибири,[254] есть таковые и неподалеку от Москвы.[255] Недавно возле Колы найдено месторождение меди, как говорят, богатейшее;[256] месторождениями всяких прочих металлов эта империя тоже владеет. А должная работа рудников дала бы возможность в конце концов изнурить шведов: ведь золото для своей казны они извлекают из железных и медных рудников.[257] В мирное же время можно было бы еще заняться, если только не будет каких-либо неодолимых препятствий, осуществлением великого плана царя Петра — соединить Каспий с Черным морем, прокопав канал от Танаиса до Волги.[258] Да и вообще российская торговля могла бы быть куда выгоднее для страны, нежели сейчас, если бы двор не присвоил себе монополию на определенные товары, а движение их было бы более свободным. Однако же чаще всего двор не имеет и не может иметь в виду общего блага страны — в особенности здесь, где он озабочен лишь поддержанием того превосходства и той власти, которыми обладает, не желая, чтобы его сдерживало свободное волеизъявление Сената и сановников. Таким образом, правительство более всего настроено на войну, и «imperium armis acquisitum armis retinendum»[259] как говорил Гирций Юлию Цезарю. [260]

Но я, милорд, вовсе не собираюсь издавать в России газеты вроде лондонских «Фога» или «Крафтсмена».[261] Правда такова, что если только в этой империи твердо установится право наследования трона и после долгого мира на него взойдет властитель честолюбивый и деятельный, то кто сможет положить предел его предприятиям? И кто отважится последовать за ним в его стремлениях? О нем можно будет тоже сказать:

Imperium oceano, famam qui terminet astris. [262]

И не кажется ли естественным, что в Европе столкнутся между собой и станут бороться за господство эти две нации, которые благодаря хорошим границам могут либо почти, либо вовсе не опасаться соседей; которые располагают многочисленными и дисциплинированными армиями; правительства которых тяготеют к войне, а многомиллионное население говорит на одном языке и исповедует одну религию? Возможно, наши потомки и увидят их поединок; мы же с Вами уже видели, как они точат друг на друга мечи.

Не знаю, милорд, смогу ли я до отъезда сообщить о себе какие-либо новости. Знаю хорошо, что неизменно буду Вас любить и почитать, ибо Вы человек, делающий честь тому острову, который делает честь Европе.

Письмо 7

13 августа 1739 г. Данциг

Ему же.

Данциг, 13 августа 1739 г.

Перед отплытием в Данциг я, милорд, получил в двадцать первый день прошлого месяца письмо от Вас в ответ на мое, посланное из Эльсингёра, и Вы в этом письме просите меня собрать все, какие возможно, известия относительно теперешней войны России с Турцией. Война эта и вправду особенная — в ней из-за свойств местностей, где проходят военные действия, и людей, с которыми приходится воевать, возглавившие войска полководцы принуждены отойти от традиционных приемов военного искусства. Кроме того, эта война для русских оказалась чрезвычайно важной, поскольку была направлена на то, чтобы сделать Оттоманскую империю некоторым образом зависимой от России, если и не окончательно ей подчиненной.

Все самое достоверное, что я об этой войне разузнал, я здесь напишу, а для начала сообщаю Вам, что, еще раз преодолев опасности, ждавшие нас в Финском заливе, мы второго числа этого месяца бросили якорь здесь, в Данциге. Кстати, Данцигу некоторое время тому назад тоже довелось испытать силу русского оружия:

Caesaris Augusti non responsura lacertis.[263]

Этот город пошел на огромные затраты, дабы увеличить свой обычный гарнизон с тысячи двести человек до трех тысяч; ему причинили крайне тяжелый ущерб пять тысяч бомб, брошенных русскими, и ему в конце концов пришлось внести несколько сотен тысяч рублей в казну императрицы, оружию которой он осмелился противостоять.[264] Депутатов города, которые были по этому случаю посланы в Петербург, императрица всячески обласкала, но не скостила ни копейки с наложенной контрибуции. На собственном горьком опыте Данциг постиг, как когда-то Марсель во времена Цезаря и Помпея,[265] что не следует вмешиваться в распри сильных мира сего. Придется ему впредь довольствоваться тем, что его консулы вместе с другими должностными лицами, составляющими городской Совет, — а также восемьдесят тысяч фунтов стерлингов дохода, гарнизон, укрепления и триста бронзовых пушек в городском арсенале — будут оберегать его от набегов, подобных тем, какие во времена конфедераций[266] совершали поляки. К тому же теперешнее устройство королевства не дает Данцигу оснований опасаться за свои привилегии, за свое членство в Ганзейском союзе и за свои свободы. Из восемнадцати тысяч рекрутов, которых должны были вместе поставить Литва и Польша, в наличии едва восемь тысяч. И это еще не самое страшное из зол, терзающих королевство. Пресловутое всеобщее вето,[267] право на которое имеет любой делегат, — это вето на благосостояние страны. Пять или шесть раз на протяжении столетия это королевство опустошалось войной из-за того, что королевская власть в нем является выборной. Смертельный удар могут нанести населению и торговле этой страны те фанатично настроенные поляки, которые ратуют за нетерпимость; а между тем евреи наводняют страну и высасывают из нее соки. Что же сказать о рабстве крестьян и о всевластии старост и прочих лиц, которые вершат дела, находящиеся в компетенции монарха? Жаль, добавляют истинные патриоты, что свобода Польши должна зависеть только от доброго расположения соседей, в то время как можно было бы должным образом защитить ее, устранив беспорядок, порожденный государственным устройством. И тогда опять расцвело бы и обрело былое влияние государство весьма населенное, производящее много зерна, омываемое большой рекой, впадающей в море, государство, которому не хватает только хорошего правительства и промышленности, им поддержанной, государство, которое уже пользовалось в мире огромным уважением. Но, что бы в будущем ни произошло (а если говорить начистоту, то ничего и не произойдет, ибо слишком многие заинтересованы в сохранении теперешнего беспорядка), можно сказать, что, хотя Данциг и зависит от польской короны, все королевство тоже в определенном смысле зависит от этого города, владеющего устьем Вислы. Именно сюда польские магнаты по реке свозят свое зерно, и отсюда происходят все их доходы. Они продают зерно данцигским купцам, поскольку полякам разрешается продавать его напрямую за границу только пять дней, во время ярмарки. Купцы ссыпают зерно в огромные амбары, которыми застроена значительная часть города, и затем перепродают шведам, получая взамен железо и китайский фарфор, особенно же — голландцам, считающим Данциг чем-то вроде торгового склада. Полагают, что зерна вывозится на сумму до миллиона фунтов стерлингов в год. Сейчас, однако, вывоз меньше, чем в прошлом, когда польское зерно уходило и в страны Средиземноморья и когда даже Венеция в пору большого недорода получала хлеб через Данциг. Считается, что упадок этой торговли в основном обусловлен преуспеянием, коего в Англии достигло среди прочего и сельское хозяйство, и системой премий земледельцам, вывозящим зерно с острова в годы, когда оно имеется там в изобилии. После зерна самой важной статьей дохода для Данцига являются всевозможные виды водки: Данциг для севера — то же, что для юга Корфу или Дзара.[268] В один только Петербург водок каждый год уходит на шесть тысяч фунтов стерлингов, а при императрице Екатерине I уходило вдвое больше — и для России это были золотые времена, утверждают данцигские торговцы водкой.

Теперь, милорд, когда я о Данциге сказал Вам все, что мне хотелось (а Вы хорошо знаете: путешественники — страшные болтуны), я перехожу к войне, которую сейчас Россия ведет с Турцией.

Первопричиной ее, или, лучше сказать, предлогом было намерение покарать татар, которые долгое время не давали покоя южным границам Российской империи. Самыми значительными из татарских племен являются татары Крыма. Говорят, они могут выставить до восьмидесяти тысяч войска. Кроме Крымского полуострова, на самом континенте имеется еще и Малая Татария, расположенная вдоль южных берегов Азовского и Черного морей. От крымских татар зависят или же находятся с ними в союзе как татары Кубани, удерживающие северное побережье Азовского моря, так и татары Бессарабии,[269] которые вдоль черноморского побережья распространились по обе стороны Днестра, от Буга до самых берегов Дуная. Внутри Крымского полуострова они проживают в поселках и городах и в умеренном этом климате имеют в изобилии и скот, и зерно. Вне пределов Крыма они ведут кочевую жизнь, перемещаясь по землям бесплодным, где возделанных участков немного, да и те разбросаны там и сям. Покровительницей своей и властительницей они признают Порту, которая, имея в Каффе и Балаклаве гарнизоны,[270] господствует над Крымом. Властвуя еще и над Азовом, прикрывающим устье Дона, турки держат в подчинении татар Кубани, а также татар бессарабских — через Бендеры на Днестре и через Очаков, стоящий на западном берегу Днепра там, где эта река, приняв в себя Буг, впадает в море. Все означенные татары живут добычей от набегов, как и прочие татары-магометане, между тем как исповедующие язычество калмыки и монголы вреда никому не причиняют и живут скотоводством, как древние патриархи. Против татар кубанских и крымских, которые находятся ближе всего к России, возведены две большие линии укреплений: одна между Доном и Волгой, а другая простирается на целых сто миль от Днепра к Донцу,[271] который впадает в Дон выше Азова.

Украина, эта цветущая провинция, отделенная от Малой Татарии рекой Самарой, и есть главное поле действия крымских татар. Украина, предводительствуемая своим гетманом и составлявшая конфедерацию с Польским государством, впоследствии перешла под покровительство России, а после предательства Мазепы оказалась низведена до положения одной из провинций.[272] Имея счастливый климат, Украина богата скотом, всяческими злаками, медом и воском, и население ее довольно многочисленно. Жители ее — это казаки, народ греческого вероисповедания и от природы воинственный, постоянно вступающий в стычки с татарами, своими соседями. Татары же, изрядно превосходя украинцев военной мощью и постоянно находясь в боевом строю, то и дело уводят с Украины скот и пленников. При этом десятая часть захваченной добычи отдается хану, остальное делят между собою татарские мурзы, то есть военачальники, и солдаты. В последнее время татары занимались подобным грабежом настолько безнаказанно, что из-за этого сильно испортились отношения между Россией и Турцией. К тем раздорам, которые всегда существуют между империями, имеющими общую границу, добавлялись, с одной стороны, подозрение, что Россия исподтишка оказывает поддержку Кули-хану, этому бичу турок, а с другой — раздражение, явно Россией высказанное по поводу того, что в войне против персов турки не постеснялись проникнуть в зависимые от России провинции и даже вторглись на российскую территорию. Порта тем временем натравливала татар на русских — и вот русские предприняли войну, или, скорее, продолжили ее с особой охотой, потому что видели, как вражеские войска заняты делами Польши, успехи которой, кстати говоря, зависели от успехов русского оружия и крайне раздражали турок.

Множество всякой добычи и невольников вывезли татары с Украины в результате нескольких набегов; невольники были публично проданы в Константинополе как захваченные в плен у неприятеля. После неоднократных жалоб и бесплодной писанины Россия прибегла к тому последнему доводу, какой Бог предоставил в распоряжение властителей. Чтобы покарать разбойников, она улучила момент, когда уже затухали смуты в Польше, которой Россия дала короля,[273] а активность турецких войск в Азии была связана Кули-ханом.

В тридцать пятом году на Украину была стянута армия, и генералу Леонтьеву,[274] у которого в подчинении оказалось двадцать тысяч регулярного войска и восемь тысяч казаков, был дан приказ проникнуть в Крым и все там предать огню. Но, выступив чересчур поздно, он дошел только до Каммервизатона,[275] что на Днепре, разгромив по дороге несколько встреченных им в степях татарских орд, или рот.

В следующем, тридцать шестом году положение сделалось намного серьезнее. После того как польские дела полностью уладились и был заключен мир между Францией и императором,[276] которому Россия выслала подкрепления, война в этих краях закипела по-настоящему. Зимою того же года Миних собрал на Дону целую армию, которая без промедления атаковала Азов. После этого русские спустились от Воронежа вниз все по тому же Дону на многочисленных галерах и разных прочих судах, команды для которых были набраны на Балтике и которыми предводительствовал контр-адмирал Бредаль.[277] Суда, снабженные крупнокалиберной артиллерией для поддержки и обеспечения осады, овладели устьем реки. Миних передал командование своей армией Ласси, который как раз вернулся с войны в Германии, а сам, чтобы завершить кампанию прошлого года в Крыму, возглавил другую армию, которая собиралась на Украине, где сосредоточивались основные силы для ведения нынешней войны.

Там пришлось срубить огромное количество деревьев, чтобы изготовить повозки, найти муку, людей, лошадей, волов — нужно было на целых шесть месяцев запастись провиантом для похода через области, которые могут дать лишь фураж для кавалерии. Необходимо было также сделать множество бочек, чтобы везти воду по местностям, где на протяжении многих дневных переходов ее почти не встретишь.

Запасшись всем необходимым, Миних покинул пределы Украины. Войско передвигалось то одной, то несколькими колоннами, везя в обозе снаряжение и провиант. Вокруг виднелись только трава и небо, да еще татары, которые множеством мелких отрядов атаковали армию то там, то здесь. Отбитые с одной стороны, они вскоре возникали с другой, а иногда появлялись со всех сторон сразу, так их было много. Отгоняли их казаки и драгуны, которые несколькими отрядами двигались по углам каре; при необходимости им оказывала поддержку пехота, часть которой была вооружена пиками и несла с собой «фризских лошадей»,[278] — их можно было быстро поставить на землю и образовать укрепленную линию. Но обычно татар удавалось рассеять несколькими орудийными залпами — пушек в колонне вполне хватало. Порой случалось, что неприятель, если ветер дул русским в лицо, поджигал траву, которая в степи бывает очень высокой. Укрыться от огня можно было только выкапывая рвы и насыпая валы, преграждавшие дорогу огню, победно распространявшемуся по степи.

По пути продвижения этой армии возводились небольшие укрепления, дававшие возможность свободно поддерживать сообщение с Украиной. В местечке, называемом Самарой, Миних тоже оставил небольшой укрепленный лагерь с гарнизоном в тысячу человек и несколькими пушками: лагерь этот стал головным в цепи укреплений. Совершенно таким же образом в Америке происходит продвижение отрядов из европейских колоний в глубь областей, населенных дикарями, и точно так же поступал Юлий Агрикола,[279] когда двинулся на завоевание Шотландии, страны тогда отнюдь не гостеприимной. Каждый свой переход он отмечал строительством укреплений, чтобы обеспечить свои тылы и не потерять связи с провинциями, уже перешедшими под власть римлян. Вот только цепь русских фортов получилась гораздо длиннее — из-за нехватки воды не всегда избирался самый короткий путь: иногда приходилось отклоняться в сторону на два-три дневных перехода.

Вот с какими предосторожностями, с каким трудом пришлось идти на Крым армии Миниха, насчитывавшей шестьдесят или восемьдесят тысяч регулярного войска[280] и чуть ли не большее число повозок, двигавшихся в ее составе; в это самое время другое, не столь многочисленное войско под командой Ласси мало-помалу сжимало в кольце осады Азов, которым благополучно и овладело в июле месяце.[281] И эта крепость, господствующая не только над всей Кубанью, но и над Доном и Меотидскими лиманами, уже завоеванная в прошлом веке царем Петром, но затем возвращенная им по условиям Прутского мирного договора,[282] три года тому назад снова увидела на своих бастионах русских двуглавых орлов. Силу неприятельского оружия ощутили на себе и татары Кубани, наголову разбитые Дондуком-Омбо, известным предводителем калмыков, которые живут близ Астрахани под сенью России.[283]

Миних после многих стычек в степях добрался до знаменитых укрепленных линий Перекопа и приготовился их атаковать. Линии эти, состоящие из нескольких башен и прикрывающие вход в Крым, были в прежние времена крепким орешком для русских армий. Тут и окопался хан со всеми своими людьми, среди которых выделялись, наподобие поддерживающих стену контрфорсов, несколько рот турецких сипахиев[284] и янычар. Миних, притворившись, будто атакует линии укреплений с одной стороны, атаковал их с другой и успешно преодолел. Прежде чем пойти в глубь края, он сформировал под началом Леонтьева крупный отряд возле Очакова, чтобы ему неожиданно не ударили в спину татары Бессарабии и турки, которые начинали уже шевелиться на этом направлении. Леонтьев взял Кинбурн,[285] маленькую крепость на Днепре, напротив Очакова. А в это время великий везир,[286] ставший лагерем на Дунае, укреплял арсеналы и гарнизоны Бендер и Очакова и наблюдал за передвижениями австрийцев, которые, заключив мир с Францией, под предлогом удобного расквартирования своих солдат стягивали в Венгрию войско; иначе говоря, присматривал за теми границами своей империи, за которыми начинается христианский мир.

Войдя в Крым, Миних взял Козлов,[287] городок у моря, богатый, с процветающей торговлей, а также находящийся примерно в центре полуострова Бахчисарай,[288] резиденцию хана, где предал огню дворцы этого властителя; то же и в Султан-сарае, вотчине султан-калги, предполагаемого наследника хана.[289] Но когда Миних развил быстрое наступление, и казалось, что он вот-вот все сметет на своем пути, он вдруг остановился. Вступив на территорию в окрестностях Каффы, города, к которому были обращены его помыслы, и обнаружив, что местность разграблена и разорена самими же татарами, Миних понял, что перед ним стоит трудная задача. Больше всего он опасался, что крымские татары, пользуясь им одним известными бродами через лиманы, соединятся с татарами Бессарабии и хлынут на Украину. Он даже прознал о подобном их замысле. Татары надеялись оказаться проворнее русских или же по крайней мере воспользоваться тем, что силы их на исходе, и, награбив добычи на Украине, хотя бы отчасти возместить убытки, понесенные в Крыму. В итоге Миних повернул к перекопским укреплениям, которые во многих местах разрушил и сровнял с землей. Соединившись после этого с Леонтьевым, который успел уже разрушить Кинбурн, находившийся в сфере влияния турок, и к тому же расположенный слишком далеко, чтобы его удерживать, он к концу лета снова привел на Украину свою армию — победоносную, спору нет, но из-за постоянных лишений уменьшившуюся наполовину.

На зимних квартирах ей так и не удалось восстановить силы: татары именно зиму выбирают для своих вылазок — реки и лиманы замерзают, и можно передвигаться везде, где угодно. Меры, принятые Минихом, их вовсе не остановили. Поэтому какой-то части армии пришлось и в зимнюю пору сохранять боевую готовность и защищать от крымских татар свои позиции, вдоль которых — как то было во времена Цезаря на укрепленных линиях Дураццо[290] — с помощью дымовых сигналов почти мгновенно распространялись известия о появлении врага; другая же часть армии была готова отразить бессарабских татар: солдаты постоянно ломали лед на Днепре. Но несмотря на самую усердную караульную службу, татары просачивались то в том, то в другом месте и награбили в России немалую добычу. В стрельбе из лука, во владении копьем и саблей им нет равных. Каждый из них ведет с собой двух или даже трех запасных коней. Седлая то одного, то другого, они покрывают за день до двадцати пяти миль.[291] Если лошадь загнана, ее забивают и съедают или пускают пастись в степь, а потом, когда она отдохнет и восстановит силы, забирают обратно. С собою они везут только то, что строго необходимо, — а людям, привыкшим питаться кониной и молоком кобылиц, нужно очень мало. К холоду они приучены до такой степени, что в самые лютые ночи, чтобы не выдать неприятелю своего присутствия, не разводят огня. Плащ, растянутый на нескольких воткнутых в землю палках, служит им палаткой, а вместо подушки они подкладывают под голову седло. Зимою их лошади щиплют траву, которую находят под снегом, а самим этим снегом утоляют жажду. Основное свое войско татары держат у неприятельской границы; от главных сил обычно отделяется несколько отрядов, которые к определенному дню должны опять к ним присоединиться, и возвращаются эти отряды, как правило, с богатой добычей; в этом году тоже так было.

Едва началась война, ознаменовавшаяся перечисленными событиями, как стали предприниматься и попытки заключить мир. Главных посредников было два — персы и австрийцы. Кули-хан пообещал не заключать мира с Турцией, не согласовав его с Россией. Однако он это обещание либо намеревался нарушить, либо выполнял без особого пыла. И поскольку перед едва взошедшим на престол Кули-ханом стояла задача справиться с мятежниками Кандагара, поддерживаемыми Моголом,[292] против которого он думал выступить, то правитель Персии не очень-то и огорчался тем, что турки воюют с русскими в Европе, в то время как он сам забирает под свою власть богатейшую часть Азии. Что же касается австрийцев, то они, желая возместить потери, понесенные в недавней войне с Францией, собирались напасть на турок, уже изнуренных войной с персами, а теперь воюющих с русскими, союзниками австрийцев, — и, для отвода глаз предлагая в Константинополе мир, деятельно готовили войну в Венгрии.

В правительстве Петербурга мнения насчет мира и войны разделились.

Граф Остерман, старый министр со сложившейся репутацией, выступил сторонником мира, так необходимого империи: он не слишком-то доверял союзам и лигам и полагал, что татар следует наказать, но при этом полностью не порывать с турками. Он утверждал, что для укрепления границ империи и поддержания ее чести достаточно этой единственной кампании и не следует подвергать страну опасности, раздувая войну большего размаха и значения; что татары в гораздо большей степени обозлены, нежели укрощены; что турки, развязавшиеся уже с войной в Персии, вполне могут бросить все свои силы в Европу; что в Черном море наращивается армада, которая с прошлого уже года, войдя туда, имела целью по мере возможности воспрепятствовать осаде Азова; что гарнизоны Крыма укрепляются, а войско на берегах Дуная все растет; что не следует забывать изречение мудреца, которое гласит: «Войну нужно начинать в том случае, если противник этого хочет, но не в том случае, если противник хочет с войною покончить»; что исход такой войны неясен, ведь в случае ее продолжения подвергнутся разорению лучшие провинции империи, а завоеванные турецкие земли будет почти невозможно удержать, поскольку между Турцией и Россией природа поместила надежные рубежи в виде бескрайних степей.

Напротив, граф Миних, вызванный из армии для консультаций, желал только одного — чтобы его имя звучало как можно громче; война придавала ему вес и значение, поэтому-то он всячески высказывался за нее. Он утверждал, что тот, кто дожидается стечения благоприятных обстоятельств, никогда не отважится ни на какую военную операцию; ни к чему ждать у моря погоды — напротив, нынче как раз и предоставляется благоприятный случай. Турецкая империя сейчас в упадке из-за вероломства паши Вавилонского[293] и из-за смут в Египте.[294] Казна ее почти пуста, и страна не сможет воевать без введения огромных поборов, которые ее истощат, а также и настроят население против правительства. Цвет турецкой регулярной армии уже истреблен персами; азиаты же от природы изнежены и с трудом поддаются солдатской муштре. Как бы ни были многочисленны турецкие войска, силы их все равно будут отвлечены немцами, которые уже готовятся к встрече с ними. А ежели немцы надеются на благоприятный исход, то почему бы не надеяться на него и России? Не следует слушать тех, кто необдуманно считает, будто с татарами можно замириться, если силой оружия не заставить турок, от которых татары зависят, заключить мир, почетный для империи. Государям надлежит не спускать оскорблений, дабы никому не пришло в голову, что их можно оскорблять и впредь. При этом следует думать не о том, как ответить на мелкие обиды, нанесенные татарами, а о том, как стереть тяжкий и незабываемый позор Прутского мирного трактата, избавиться от этого кадиумского ярма, навязанного русским.[295] В тот раз империю спасла женщина, и теперь другой женщине, наследнице как державы, так и доблестей царя Петра,[296] в самый раз отомстить за тот давний позор. На гребне успехов минувшего лета она легко могла бы, дав Польше короля и продемонстрировав свои войска на Рейне, воплотить великий план этого русского гения и овладеть наконец Крымом, основной житницей Константинополя. Потом завести флот на Эвксинском море, а если фортуна не отвернется, то — кто знает, не появится ли возможность выставить турок и из Европы, и из столицы империи греков? Греки-то ведь смотрят на русскую царицу как на истинного своего вождя, обращаются к ней душою, призывают ее и лишь одного просят — позволения сражаться под ее знаменами.

Царице пришелся по душе смелый совет Миниха, которому придавали вес успехи в Крыму и Данциге; [297] было решено пойти на дальнейшее сближение с австрийцами и продолжать войну с еще большим рвением.

Однако же и мирные переговоры не прерывались, и пока обсуждали, где именно приличествует созвать конгресс, который потом без всяких результатов состоялся в польском городе Немиров,[298] австрийцы объявились в Боснии, Сербии, Валахии и Молдавии — и туркам была объявлена война. Австрийцы после заключения мира между персами и турками почуяли опасность для Священной Римской империи и, намекая уж не знаю на какие пункты, касающиеся паломничества в Мекку и религии вообще, стали кричать о том, что христианский мир погибнет, если примирятся между собою последователи Омара и Али,[299] ибо тогда магометанство станет единым. Этому же надлежит противиться немедля и всеми силами.

Граф Миних в новом году задумал предпринять военную кампанию серьезнее прошлогодней; такой кампанией явилась осада Очакова,[300] в котором засело двадцать с чем-то тысяч турок, снабженных всем необходимым для обороны. Дабы атаковать крепость со стороны моря и что-то противопоставить галерам (которые турки здесь обыкновенно держат для того, чтобы препятствовать казакам спускаться вниз по реке на маленьких судах и опустошать черноморские берега), на Днепре, берущем начало в России и омывающем земли Украины, был построен невеликий по числу флот. Но поскольку корабли и баркасы строились выше порогов, где вода на большом протяжении стремится к устью реки через огромные камни, пришлось делать эти суда плоскодонными, и в море они большой пользы не принесли.

Куда более внушительным оказался флот, который в этом году снарядили на Дону. Он должен был противостоять турецкому флоту на Черном море и поддерживать действия Ласси, который собирался войти в Крым, чтобы отвлечь татар и содействовать Миниху, штурмовавшему Очаков. В разгар весны Миних двинулся маршем с Украины во главе войска в шестьдесят или семьдесят тысяч человек, за которым тащился огромный обоз провианта и пушек, да две тысячи верблюдов в придачу, навьюченных снаряжением и палатками. Разделившись на три отряда, эта армия прошла по трем мостам через Днепр. Один из мостов находился у Переволочны;[301] именно здесь через Днепр переправился Карл XII, когда после Полтавской битвы искал укрытия в Бендерах. Мост этот был более чем в пятьсот туазов[302] длиной и покоился на ста двадцати восьми лодках. Когда после перехода через Днепр армия соединилась, Миних, насколько то было возможно, ускорил марш, чтобы воспрепятствовать подходу подкрепления, которое как по морю, так и по суше направлял в Очаков везир, ставший лагерем на Дунае. Беспрепятственно перейдя также и Буг, Миних в конце июня вышел к крепости.

Штурм обширной укрепленной линии перед Очаковом, защищаемой большим количеством турок, зримо показал, что может сделать солдатская выучка, а взятие самой крепости — чего стоит фортуна. Русские атаковали укрепления трижды: дважды понесли большие потери, а на третий обратили неприятеля в бегство. Крепость же они атаковали с самой неприступной стороны, не проведя должной рекогносцировки, не имея плана крепости, не располагая ни фашинами, ни габионами,[303] ни другими осадными приспособлениями; все было погружено на корабли, а те прибыли только через две недели после сдачи крепости. Причиной же сдачи явилась русская бомба, которая, к счастью для Миниха, влетела прямо в турецкий пороховой погреб; пользуясь беспорядком, возникшим в горящем городе, русские пошли на отчаянный приступ и ворвались в крепость. В плен был взят весь гарнизон во главе с турецким генералом, им командовавшим; утверждают, что все плоды европейской военной науки, преподанной туркам Бонневалем,[304] пошли прахом вместе с гибелью нескольких рот пушкарей, обученных в его школе. При атаке на крепость были ранены Левендаль и Кейт, которые скорее личным примером, нежели голосом воодушевляли русских. Рана Кейта оказалась тяжелой, и в этой войне он больше сражаться не смог. Но первый поправился быстро и продолжил войну — к вящей своей славе.

Некоторое время Миних стоял под Очаковом, защищая его от турецкой армии; та наступала, накапливая под Бендерами[305] все более значительные силы, с которыми собиралась предпринять осаду: уходя на Украину из-за нехватки продовольствия, Миних предвидел, что неприятель тут же обложит крепость. Действительно, едва он показал спину, как там возник турецкий лагерь. Но генерал Штольффен[306] сумел так хорошо организовать оборону крепости, что туркам пришлось осаду снять. Этому немало способствовала и флотилия, оставленная Минихом в устье реки. Во время осуществленных русскими вылазок выявилось очевидное преимущество их пик над турецкими саблями — подобным же образом «фризские лошадки» русских одолевали татарскую кавалерию.

Пока Миних двигался к Очакову, Ласси в том же тридцать седьмом году готовился войти в Крым. Говорят, будто кое-кому в его армии — в том числе и людям значительным — подобное предприятие было не очень-то по душе, и в лагере поднялся ропот, как некогда в лагере Цезаря, задумавшего двинуться против армии Ариовиста. [307] Как и Цезарь, Ласси разрешил всем недовольным уехать — он выписал им пропуска и дал сопровождение до Украины. Тремя днями позже эти люди поняли, что ошиблись, и попросились обратно. Ласси пошел к Азову вдоль края одного из Меотидских лиманов через Малую Татарию, провиантом его снабжала морская флотилия, крейсировавшая вдоль берега под командой Бредаля. По пути к Азову Ласси поддерживал сообщение с тылами через систему укрепленных редутов; на реке Молошинаводи[308] он основал форт, в котором оставил всех имевшихся в войске больных. Хан со своими людьми ждал его за перекопскими линиями, которые татары уже успели восстановить, но ожидание было напрасным. С побережья Татарии в нескольких переходах от перешейка в море выдается нечто вроде мыса, название его — Геничек.[309] Напротив в море тянется длиннейшая коса, начинающаяся от северного берега Керченского полуострова и идущая через весь Арабатский залив. В этом месте есть только одна узкая протока; через нее Меотидские лиманы сообщаются с Гнилым морем,[310] или лагуной, которая идет вдоль перешейка. И вот, чтобы обмануть хана, который поджидал его на Перекопе, Ласси остановился у Геничека. Он навел мост через протоку, отделяющую мыс от перешейка, и благополучно перешел по нему со всем войском. Будучи в двух днях марша от Арабата,[311] он вдруг узнал, что появился крупный отряд татар, защищающий доступ на перешеек. Что можно было предпринять на этом узком клочке суши, разделяющем два моря, на маленькой полоске земли, где небольшому отряду пришлось бы сдерживать целую армию, ибо тут нельзя было развернуть полки и атаковать врага с надеждою его одолеть? Ласси велел промерить лагуну. Обнаружив, что глубина там маленькая и лошадям придется проплыть совсем немного, он приказал из бочек, деревянных частей «фризских лошадок» и прочего, что имелось в войске, соорудить наплавной мост между перешейком и полуостровом. Одновременно между лагуной и морем была прокопана траншея для защиты арьергарда и обоза. Таким вот образом, не имея врага перед собою и обезопасив тыл, он смог в несколько приемов благополучно переправить всю армию. Лошадей, то шлепавших по мелководью, то двигавшихся вплавь, тащили в поводу — мост их выдержать не мог. Татары, узнав, что Ласси уже вступил на землю Крыма, отошли от Арабата и Перекопа, а он, выбрав пути, которыми годом раньше не проходил Миних, захватил и сжег Карайбассар,[312] один из самых богатых городов Татарского ханства, и нанес большой урон всему краю, непрестанно вступая в схватки с татарами, которые, вперемешку с турками, нападали на него то там, то здесь — и тут же исчезали. В конце концов, сделав вид, будто идет на Арабат, Ласси повернул влево и ушёл из Крыма с изрядным количеством добычи и пленников, проследовав по другой косе недалеко от Геничека, называемой Чонгаром,[313] после чего расквартировал своих людей на Дону и Донце. Вот и все успехи кампании, проведенной Ласси, разве что можно упомянуть еще о двухдневном морском сражении, состоявшемся в августе месяце между флотом Бредаля и турецким флотом; после сражения русский флот ушел в Азов, а турецкий — в Каффу, откуда и явился.

Не более удачным оказался и третий поход, который, вновь под командованием Ласси, был предпринят русскими войсками в той же провинции в следующем, тридцать восьмом, году. Планировалось овладеть наконец Каффой, получив тем самым порт на Черном море и твердую опору в Крыму. Для подобных целей Каффа подходит как нельзя лучше — это самый богатый торговый город во всем ханстве, нечто вроде нашей Мессины для Греции.[314] Купцы там невероятно деятельны: кроме торговли зерном, коровьим маслом и солью, в тех краях еще приготовляют и продают икру, которая оттуда расходится по всей Европе и попадает даже в Индию. Икру в огромных количествах дают осетры, кормящиеся и жиреющие на почти пресном мелководье Меотидских лиманов. На каффском рейде хорошее дно, и там стоит турецкий черноморский флот. Когда-то этот город был форпостом христианства в противостоянии гуннам,[315] которые, выйдя из недр Татарии, хлынули на рубежи Греческой империи. Гунны овладели этим городом, а затем его захватили генуэзцы, корабли которых после упадка Константинополя стали хозяйничать на Черном море. Город принадлежал генуэзцам более двух веков, и там еще остались свидетельства их господства. Когда же турки укоренились в Европе, то поглотили все окрестные земли и стали держать в Каффе сильный гарнизон. Поход на Каффу Ласси не удался из-за плачевного состояния, в какое приведен был край, по которому двигалось войско, а главным образом оттого, что флот Бредаля сильным штормом разбросало во все стороны. Флот же этот должен был доставлять армии провиант и оказывать поддержку при осаде. Вся Крымская кампания в тот год свелась к следующему: были сровнены с землей Перекопская крепость и часть окружающих укреплений; русские войска вступали с татарами в обычные стычки; в Азове был оставлен изрядный гарнизон под начальством Дондука-Омбо, наводившего ужас на обитателей Кубани; сама же армия отбыла на Украину, на зимние квартиры. Самое замечательное в этой кампании было то, как русские войска вступили на полуостров. Армия вошла туда не через Арабатскую косу и не через Чонгарскую, как предполагал вначале Ласси: татары заранее заняли эти проходы, да и укрепленные линии на перешейке хорошо ими охранялись. Ласси не знал, что предпринять, и тут какой-то татарин ему рассказал, что недалеко от этого места, ближе к Перекопу, от континента к полуострову идет отмель, и когда ветер дует с запада, он отгоняет воду в открытое море, вплоть до того, что иногда дно на какое-то время совсем обнажается. Тогда Ласси доверился фортуне, что было в этом случае равносильно проявлению доблести; сразу же, как поднялся западный ветер, он построил всю армию в одну шеренгу, дал команду «вперед шагом марш», и солдаты, даже не замочив ног, благополучно перебрались в Крым.

Миних, взяв в тридцать седьмом году Очаков, по возвращении на Украину отдал подобающие распоряжения, дабы обеспечить провинции должную оборону, переформировать войско и собрать провиант для кампании будущего года. Против общего врага намеревались совместно выступить и русские, и австрийцы, чтобы зажать его, если получится, между двумя армиями. Вена, которая в начале лета тридцать седьмого года повсюду теснила турок, а к концу кампании умерила свой пыл и вела лишь оборонительную войну, предполагала в этом же году осадить Видин,[316] болгарскую пограничную крепость на Дунае. Петербург при этом должен был помочь осаде, послав в Трансильванию[317] порядочный корпус, чтобы оттянуть на себя часть турецких сил, которых со стороны австрийцев скопилось великое множество. А чтобы еще больше отвлечь неприятеля, в то время как Ласси углубился в Крым, Миних должен был предпринять осаду Хотина,[318] приднестровской крепости, форпоста турок на границе с Польшей.

Русские не пошли в Трансильванию, поскольку армии как Ласси, так и Миниха нуждались в пополнении, зато в Петербурге было решено осадить Бендеры. Сочли, что австрийцев такой отвлекающий маневр удовлетворит; русские же заодно смогут обуздать татар Бессарабии, не совсем еще покоренных, и при этом не придется удаляться от недавно завоеванных земель, особенно от Днепра, реки знакомой, по течению которой долгое время двигалось российское войско.

Итак, Миних выступил в направлении Бендер. Перейдя Днепр, он продвигался с большой осмотрительностью, останавливаясь лагерем только на берегах рек, заботясь о воде и корме для лошадей — в этих краях того и другого не везде хватает. Русское войско в степях напоминало огромный корабль в море, который везет с собою все свои запасы, все, в чем он нуждается, — и всюду внушает страх. Больным не предоставляли почти никакого лечения, о них заботились даже меньше, чем в море, поскольку в степи нельзя организовать ни лазаретов, ни чего-либо в этом роде, как это обыкновенно делается, когда войны ведутся в Европе. Когда случалось, что войско захватывало у неприятеля, который всегда был рядом, волов или быков, в лагере начиналось такое же ликование, какое охватывает моряков, вдруг получивших свежий провиант. По мере того как армия съедала запасы, какие везла с собой, порожние повозки сжигались, а быки, от которых теперь уже не было другой пользы, шли на мясо. Миних долго следовал вдоль берегов Днестра, надеясь где-нибудь его перейти и направиться к Бендерам, чтобы взять город в осаду. Но турки, удерживавшие противоположный берег и не сводившие с русской армии глаз, так и не дали этого сделать, да к тому же еще редкий день для Миниха обходился без стычек с татарами. Татары, поддержанные турецким корпусом, то и дело появлялись на этом берегу, атаковали русских с флангов и с тыла и явно имели целью лишить их провианта. Не будь введенной Минихом дисциплины, не будь его бдительного ока, русским пришлось бы туго. Среди множества стычек с татарами были весьма серьезные, — одну из них вполне можно было бы назвать сражением. Миниху досаждали то так, то этак, вынуждая быть постоянно начеку, и он днем и ночью был готов и сняться с места, и принять бой. Наконец, изрядно измотанный своими же неизменными победами, отчаявшись перейти Днестр, и принужденный думать о собственном спасении — тем более что в этих местах свирепствовала чума, — он решил уйти на Украину, в казармы. Но прежде разрушил Очаков, за взятие которого русские заплатили двадцатью тысячами жизней, и который в настоящем году, когда турки так усилились, удержать было уже нельзя, в отличие от года прошлого. Поэтому Миних решил не защищать то, что все равно будет потеряно.

Несчастливые результаты этой кампании — как для русских, так и для австрийцев — вызвали большое сожаление при дворах союзных государств. В Вене сетовали, что и Миних, и Ласси тянут время, вступают с татарами в мелкие стычки, между тем как австрийцам приходится иметь дело с самим везиром и с цветом турецкой армии. Русские же, напротив, говорили, что они ведут куда более серьезную войну, чем принято думать; что она уже обошлась России в сто тысяч солдатских жизней; что в неудачах повинны австрийцы, поскольку они в тридцать седьмом году рассредоточили свое войско, оставили Дунай, увели имевшийся там у них флот и не пошли на Видин, которое тогда легко можно было взять, а от взятия его в значительной степени зависел итог всей войны; что в тридцать восьмом году пришлось оставить Орсову, подступ к Белграду,[319] из-за малочисленности обороняющих его войск, из-за бесконечной смены военачальников и планов и из-за других подобных неурядиц, причиною которых были одни лишь австрийцы.

Среди подобных раздоров заключившие союз монархи продолжили войну и в текущем, тридцать девятом, году; тогда же обе стороны согласились на посредничество Франции, выступавшей за мир. Ласси не ушел с Украины; Дондук-Омбо оставался на Кубани и вместе со своими калмыками настигал татар в самых потаенных их убежищах, безжалостно истребляя всех мужчин, попадавших к нему в руки, а детей и женщин отправляя в Россию; территорию же между Россией и Татарией он превратил в настоящую пустыню. Все это укладывается в обычаи обитателей Востока, которые, опустошив какой-либо край и переселив в другие места его жителей, считают, что этим неприкосновенность границы обеспечивается куда вернее, нежели строительством самых прочных крепостей.

Ласси в этом году удерживало на Украине некое рвение, проявляемое шведами. Шведы плели интриги совместно с Портой, которая признавала в них своих друзей; они вели в Стокгольме секретные переговоры с министром французской короны, в своих гаванях ожидали прихода французской эскадры из Бреста и в Карльскруне не старались увеличить свои морские силы; они свезли в Финляндию огромное количество провианта и под предлогом обновления гарнизонов каждый день отправляли туда новых солдат. Так что Ласси стоял на Украине, готовый при первых движениях шведов прибыть к их границе, на которой было уже сосредоточено все нужное для того, чтобы сдержать неприятеля.

С Веной была достигнута договоренность, что Миних в нынешнем году пойдет через Польшу прямиком на Хотин; при этом русские испытывали бы куда меньшую нужду в провианте и лучше взаимодействовали бы с австрийцами, находившимися в Венгрии. В первых числах мая Миних отправил армейский корпус с несколькими отрядами казаков вдоль берега Днепра, сделав вид, будто путь их лежит на Бендеры, как было годом раньше. Потом он вдруг форсировал эту реку и вошел в Волынь.[320] Уже вступив на территорию Польши, он попросил разрешения пройти через нее. В качестве причины выдвигалась военная необходимость, это всесильное божество: было обещано за все заплатить и соблюдать самую строгую дисциплину. Поляки приумолкли, увидев рядом русские штыки, — те самые штыки, по поводу которых, когда они были далеко, поднималось столько крика: они, мол, представляют угрозу для нейтралитета государства. Турки, ожидавшие русских на берегах Днестра, узнав, что те вошли в Волынь, сами переправились через Днестр и тоже вошли в Польшу с другой стороны, через Подолию.[321] Они оправдывались тем, что следуют примеру противника и что искать с ним встречи подобает там, куда он направится. За малое время татары наводнили и опустошили всю эту провинцию с ее прекрасными реками, цветущими лугами, поставлявшую столько голов скота в половину европейских стран. Крестьяне разбегались, оставляя имущество на разграбление солдатам; вот лишний пример того, насколько немощен нейтралитет, когда он не подкреплен силою оружия.

Пока турки в Польше противостояли корпусу Миниха, великий везир[322] в Венгрии обратил свои взоры на Белград. Осада этой важнейшей крепости облегчалась для него прошлогодним завоеванием Орсовы и плачевным положением австрийцев, которое он рассчитывал еще усугубить, незамедлительно дав сражение. Намерения его осуществились. Валлис, генерал,[323] который в этом году командует австрийскими войсками, позволил неприятелю стать лагерем у Кростки,[324] недалеко от Белграда, и именно здесь неосторожно вознамерился его атаковать. Он полагал найти там всего один корпус в десять тысяч человек, а нашел целую армию, хорошо окопавшуюся и поддержанную артиллерийским редутом, который простреливал все поле фланговым огнем. Поскольку же австрийский генерал не ожидал ничего подобного, то и двинул в дело не все свои силы. Войскам пришлось следовать между горами, длиннейшим ущельем, по которому можно двигаться лишь вереницей, и по мере того как люди Валлиса выходили из ущелья и вступали в битву, они попадали под огонь турок, уже развернувшихся в боевой строй, и отряд за отрядом терпели поражение. Авангард австрийских частей состоял в основном из кавалерии, которая на такой местности сражаться не могла. Эти и другие подобные неудачи двадцать второго числа прошлого месяца привели к разгрому австрийцев, после чего им, естественно, приходится ожидать появления турецкого лагеря прямо под Белградом.

Вот, милорд, последние новости, нам здесь переданные в доме жены наместника Мазовии,[325] дамы высоких достоинств, каковые вполне соответствуют славе ее мужа.

Письмо 8

30 августа 1739 г. Гамбург

Ему же.

Гамбург, 30 августа 1739 г.

Турки, одержав победу при Кростке, тут же осадили Белград. Поскольку австрийское войско, весьма ослабленное, отступило под защиту крепости, великий везир смог перевести из-за Дуная целый корпус и установить контроль над обоими берегами этой реки — тем более что после уничтожения турками части австрийского флота на Дунае австрийцам пришлось взорвать и остальные корабли, иначе те попали бы в руки неприятеля. Перешедший реку турецкий корпус был столь многочислен, что опасались, как бы он не ударил на Тимишоару.[326] По этой причине Валлис, оставив в Белграде крупный гарнизон, решил форсировать Дунай и поспешить на защиту Баната.[327] Таким образом великому везиру выпал счастливый случай: ему удалось войти в те самые укрепления между Савой[328] и Дунаем, к тому времени покинутые Валлисом, откуда двадцатью двумя годами раньше двинулся на другого везира[329] принц Евгений, совершенно уверенный в победе.[330] Кое-какого преимущества над турками Валлис добился в Панчеве,[331] но все же он не смог помешать осаде Белграда; несколькими днями позже ему пришлось перейти реку в обратном направлении, чтобы поспешить на помощь этой крепости. Став полными хозяевами Дуная, турки обложили ее почти со всех сторон; в распоряжении австрийцев оставался лишь клочок земли, расположенный между Савой и Дунаем на западе, где находится Семлин;[332] там Валлис стал лагерем, чтобы не быть отрезанным от Белграда.

Таково было положение дел, когда особенно участились попытки примирения, предпринимаемые французским послом, который давно уже находился в турецком лагере. С австрийской стороны на переговоры был послан граф Нейперг, человек очень дельный: он в последних числах августа и заключил самый таинственный мирный договор, о каком только приходилось слышать, — венский двор торжественно от него отрекается, но благоговейно соблюдает.[333] Кроме прочих выгод, извлекаемых из него Портой, к ней переходит важнейший форпост империи, который столь дорого обошелся христианскому миру, — Белградская крепость. И это тогда, когда имеется армия, способная прийти крепости на помощь; когда комендант протестует, утверждая, что ее еще можно защищать и удерживать месяца два; когда русские, союзники австрийцев, в мирном договоре ни словом не упомянутые, на подступах к Венгрии одерживали над турками победу, плоды которой были бы грандиозны и вскоре могли оказаться еще грандиознее.

Граф Миних, находясь во главе войска в семьдесят пять тысяч человек, прошел Польшу и направился к Хотину. Он послал генерала Румянцева[334] с крупным корпусом в направлении Каменца,[335] города у польской границы, проходящей по Забруху,[336] который невдалеке от этого места впадает в Днестр, и тем самым заставил турок предполагать, что русские хотят в этом месте перейти реку. Сам же он, возглавив отряд из наиболее опытных воинов, за два дня прошел почти шестьдесят миль, пересек Днестр выше Каменца и обманул турок, которые ожидали его на берегах Забруха за линией мощных укреплений, хорошо оснащенных артиллерией. Турецкое войско насчитывало сорок тысяч человек, а татар, их союзников, было еще больше. Едва узнав, что Миних перешел реку, они и сами, перейдя Днестр, поспешно двинулись на защиту Хотина, к которому стремились и русские. Поле сражения было выбрано весьма удачно. Обосновавшись на местности, которая возвышалась над большей частью окружающих полей, турки имели за спиною Хотин, а перед собою речку с болотистыми берегами; правый их фланг был защищен холмами и густыми лесами, которые они тоже заняли; левый фланг замыкался большим оврагом, и к этому флангу можно было подобраться, только пройдя по крутым и узким тропам. Кроме того, турки хорошо укрепили поле окопами и артиллерией. На это Миних дал им предостаточно времени — ему пришлось ждать несколько дней, пока его догонит Румянцев: у Румянцева были обоз и крупнокалиберные пушки всей армии, а в пути его задержали разливы рек, снесшие мосты, для него построенные. Миниху к тому же требовалось освоиться в чужой стране, снабдить свою армию провиантом, провести хорошую рекогносцировку места будущего сражения — и так подгадать, чтобы не поддаться торопливости и не начинать боя с малыми силами, но и не упустить благоприятный момент по причине чрезмерной медлительности. Наконец, разведав, что наиболее верная дорога к победе пролегает через левый фланг неприятеля, он утром двадцатого августа предпринял марш, угрожая правому флангу. Казалось, он пустил в дело все свои силы — атаковал высоты, продирался через лес, забрасывал турецкий лагерь бомбами. Турки направили туда подкрепление, удвоив ряды обороняющихся. Когда там закипела схватка, Миних молниеносно перебросил значительную часть своих солдат на левый фланг и с ходу его атаковал. Пока турки поняли, где настоящий центр сражения, пока выстроили надлежащую оборону, русские уже миновали узкие проходы, опрокинув имевшееся там турецкое заграждение, и начали устанавливать свои батареи, которыми тут же были подавлены батареи неприятеля. Пока русские производили все эти перестроения, с тыла их атаковала целая туча татар; одновременно порядочный отряд янычар, налетев с отчаянной отвагой, чуть ли не разрезал пополам их позиции. И все же победа осталась за Минихом, который в турецком лагере захватил много боеприпасов для ружей и пушек. Не теряя времени, Миних двинулся к Хотину, атаковал его, и тридцатого числа Хотин сдался на милость победителя, поскольку турецкая армия, разбитая десятью днями раньше, уже отошла к Бендерам. Оттуда Миних с триумфом проследовал к Пруту: за прошлый позор теперь было отомщено, и честь русского оружия под его командованием восстановлена. Несколькими днями позже он вошел в Яссы, столицу Молдавии, сместил Гику[337] и посадил господарем Кантемира,[338] который воевал в его армии; тому были от имени царицы оказаны почести и он дал присягу на верность от всей этой провинции.

На фоне подобных успехов, когда русских и австрийцев, удерживавших Трансильванию, разделяли лишь несколько часов пути, а некоторые эскадроны казаков добрались уже до Болгарии, Нейперг под Белградом заключил мир.[339] Через некоторое время мир подписал, уже от имени царицы, и русский уполномоченный, которого осмотрительный Остерман послал к турецкой армии тотчас же после рокового сражения под Кросткой. Оба мирных договора были подготовлены и заключены при посредничестве Франции, той самой Франции, которая несколькими годами ранее посеяла раздоры в Европе, приобретя для себя Лотарингию,[340] а для одного из своих принцев — Неаполитанское королевство.[341] По составленным Францией соглашениям австрийцы уступали Порте часть Валахии, часть Сербии и часть опустошенного Белграда; при этом Порта отдавала русской царице Азов, с условием, однако, чтобы крепость была разрушена, и обещала обуздать татар, дабы те не тревожили границ Российской империи.

Так закончилась война, которая поначалу вроде бы сулила конец присутствию Оттоманской империи в Европе. Турки эту войну вели с большим умением, где надо, действовали с подлинным боевым пылом. И фортуна на этот раз подчинилась доблести, хотя обычно и держит ее в узде. У австрийцев эта война отняла значительную часть славы, которой пользовалась их армия, и границу, в которой они более всего нуждались. Русским она доставила бранную славу, но обескровила империю, которая обеднела и деньгами, и солдатами, и моряками, к тому же пострадали самые процветающие провинции, а страна в целом осталась уязвимой для все тех же обид, что и раньше, и еще менее способной подняться к тому величию, каковое являлось для русских конечной целью всей кампании.

Если после описания столь великих событий Вам интересны еще и мои собственные приключения, то могу сказать, милорд, что, оставив Данциг, мы направились к Дрездену. Среди разговоров о торговле, политике и войне я чуть было не запамятовал спросить в Данциге об обсерватории Гевелия, прославленного астронома, к которому великий Галлей некогда предпринял паломничество.[342] Но, не желая когда-нибудь раскаяться в подобном упущении, я отправился навестить эту вышку для наблюдений за небесами, уже лишившуюся самого наблюдателя. Потом пятнадцатого августа мы отбыли. Проехав изрядную часть этой местности, сплошь песчаной, которую ученый, занимающийся историей Земли до всемирного потопа, счел бы дном какого-нибудь древнего моря, мы, прежде чем прибыть во Франкфурт, некоторое время двигались вдоль зеленеющих берегов Одера, по которому, как и по Двине, сплавляется вниз, к Балтике, прекрасный мачтовый лес для строительства кораблей. Во Франкфурте мы переправились через реку и вступили в Лузацию,[343] область лесистую и известную своими скатертями. Пропутешествовав с неделю, мы оказались в Дрездене. Из всего этого Вы, милорд, можете видеть, что в этих краях почта ходит вовсе не так исправно, как во Франции или Италии. Дрезден отстоит не столь уж далеко от путей цивилизации, чтобы требовалось его описывать. Скажу Вам, положа руку на сердце, что город чрезвычайно чистый, а двор так просто блестящий. И я уверен, что просвещенные взоры всевозможных британских миледи с удовольствием обратились бы здесь на драгоценные эмали, на множество прекрасных алмазов, сверкающих в королевской сокровищнице; на красивые фарфоровые вещицы — и местного изготовления, и привезенные из Японии и Китая, которые хранятся в так называемом Голландском дворце;[344] не удивлюсь, если его, как иные китайские здания, когда-нибудь покроют черепицей из фарфора. Я уж и не говорю о вышивках, которые здесь очень искусны, отчего Дрезден имеет такую известность среди милых дам. Иные желали бы, чтобы эти вышивки обходились дешевле, как например марсельские — тогда и сбыт был бы больше. И по той же самой причине сбыта некоторые высказывают пожелание, чтобы фарфор, изготовляемый в Саксонии, [345] стал немного получше по форме и по росписи. При внимательном рассмотрении эти тончайшие миниатюры, эти выведенные золотом узоры, эти фигурки с забавными мордашками, обряженные в разноцветные одежды, оказываются слегка топорными: их силуэты, утверждают знатоки, недостаточно изящны для изделий, которые должны являть собой воплощение грации. Любой французский формовщик из тех, что работают на фабрике в Шантийи,[346] произвел бы в Мейсене[347] фурор. Неплохо было бы им, мне кажется, чаще копировать древний фарфор из Китая и Японии, в очертаниях которого есть некая красота и вместе с тем экзотика — точь-в-точь как в животных и растениях, попадающих к нам оттуда. Но в особенности мне кажется, что, примись немцы подражать антикам, весьма увеличилась бы торговля этими товарами, и без того оживленная. Каких красивых форм, скажем, вазы могли бы появиться на свет! Как прекрасно было бы иметь исполненным в чудесном белом фарфоре какой-нибудь изумительный барельеф, или серию медальонов, изображающих либо императоров, либо философов, или, в миниатюрном виде, наипрекраснейшие из древних статуй — Венеру, Фавна, Антиноя, Лаокоона! Сдается мне, ими украсились бы все кабинеты и гостиные в Англии. Не знаю, известно ли Вам, милорд, что красивый саксонский фарфор явился на свет благодаря неуемному желанию открыть способ изготовления золота? Отец нынешнего короля[348] усердно занимался алхимией; он вызвал из Берлина самого знаменитого по тем временам алхимика по имени Боттгер,[349] и тот, отыскивая секрет золота, наткнулся на секрет изготовления фарфора, каковой поистине стоит любых золотых россыпей. Первый изготовленный в Саксонии фарфор был коричневого цвета; он теперь является большой редкостью. Мне посчастливилось отыскать одну такую вещицу, я приберег ее для музея нашего генерала Черчилля,[350] который стал бы скорее завидовать не «Рыбацким эклогам» Саннадзаро,[351] а фарфору, изготовляемому в Неаполе. [352]

Из Дрездена мы проследовали в Лейпциг, проехав по удивительно живописной местности. Саксония и величиной-то, можно сказать, с ладонь, но это край чрезвычайно ухоженный, с многочисленным населением и промышленностью. Каждая четверть немецкой мили, которая приблизительно соответствует итальянской либо английской миле,[353] на дорогах отмечается верстовым столбом. У меня было впечатление, что я путешествую по некоей игрушечной Римской империи. В Лейпциг мы попали в пору, когда там вовсю готовились к ярмарке.[354] В ней принимают участие вся Германия, пол-Польши и пол-Венгрии, надеющиеся приобрести изделия местные, и иностранные тоже — эти последние приходят из Гамбурга, города, через который Германия сообщается с океаном. Для всей страны это великий источник богатства. Гамбург уже доказал и непрестанно продолжает доказывать свое значение. Курфюрст саксонский, как здесь говорят, оплачивает все расходы польского короля. Хотя и при Карле XII, и вплоть до наших дней из этой области вывозились огромные денежные суммы, в ней до сих пор поддерживаются общественные фонды, а без этого, как утверждают англичане, не может биться пульс государственной жизни. Другой постоянный источник богатства для Саксонии, неисчерпаемый по природе своей, — это серебряные рудники Фрейберга. Они по меньшей мере столь же обильны, как рудники Гарца,[355] которыми владеют курфюрст ганноверский и герцог вольфенбюттельский, и это наиболее богатые рудники, какие только есть сейчас в Европе, после того как стали недоступны испанские и греческие. Уверяют, что каждый год из них извлекают чистого серебра, пригодного для чеканки монет, примерно на сто тысяч фунтов стерлингов.

Тут можно наблюдать весьма странный пример того, с какой силою привычка укореняется в людях и становится второй натурой. Работая на серебряном руднике, человек знает, что из-за вредных испарений проживет не больше сорока лет, а то и меньше, — и при этом ему известно, что в нескольких шагах от рудника, у подножия тех же самых гор люди в добром здравии доживают до шестидесяти и даже семидесяти лет. И несмотря на это, рудокопы, сызмала к этому притерпевшиеся, с легким сердцем трудятся, добывая серебро, точно так же как в Мейсене трудятся мастера, изготавливая фарфор. Нужно, однако же, сказать, что привычка поддерживается политикой. Горнорабочие Фрейберга пользуются широчайшими привилегиями и почестями, совсем как каноники в Кёльне или Майнце.[356]

Отмечают и еще одну любопытную особенность рудников: все грозы, обрушивающиеся на Саксонию, происходят из этих мест, они отсюда как бы выныривают. Горы Фрейберга расположены южнее Дрездена и Лейпцига, но таким образом, что оказываются почти к зюйд-весту по отношению к первому и к зюйд-осту по отношению ко второму, если позволительно и на суше употребить морские термины. Лейпциг лежит в красивой долине, и его окружают сады в голландском стиле. Я нанес тут визит господину Маскову,[357] знатоку гражданского права, этой главной германской науки, человеку очень уважаемому, главным образом за то, что он умело поддерживает равновесие между курфюрстами и императором. Он сдержан, обладает учтивыми манерами, образован — достаточно сказать, что Горация он знает не хуже любого англичанина. В доме другого лейпцигского ученого я видел музей морских раковин, самых редких, какие только бывают. Есть там и «нотный лист», и «адмиралы», и «нептунов ночной колпак». Многое дал бы я, чтобы вспомнить название еще одной раковины, которую я там видел, необыкновенно изящной, тонких очертаний, буквально окруженной сиянием: стоит она, как мне сказали, больше ста золотых дукатов,[358] и ценится не меньше, чем «восточная лестница» или монеты Пискиния Нигра и Отона, [359] хранящиеся в других подобных музеях.

Из Лейпцига наш путь лежал в укрепленный замок короля прусского, знаменитый Потсдам.[360] Там размещен тот самый полк, где служат солдаты, которых благодаря их росту можно назвать цветом человеческой расы. Этих исполинов, включая сверхштатных служащих, там до четырех тысяч — всех вероисповеданий и национальностей. Тем не менее никаких раздоров между ними не возникает. Там найден способ сделать так, что они состязаются между собою лишь в том, кто лучше выполнит воинские экзерциции и построения. Когда глядишь, как они проделывают их, кажется, будто через увеличительную многогранную призму смотришь на одного-единственного солдата — так соблюдается ритм и столь безупречно исполнение. Говорят, что они слишком заняты мелочами, эффектными во время смотра, но бесполезными в битве. Муштру эту ввел принц Ангальтский, который так блеснул в битве при Турине.[361] Вышеназванный полк постоянно находится под присмотром своего покровителя.[362] Он, собственно, и есть полковник и так себя именует; даже сказал нам, что обедать мы будем не за королевским столом, а за столом полковника, который находится при своем полку. Полк большей частью и занимает его мысли; ради полка он даже совершает чрезмерные траты. Как когда-то в Англии не жалели многих гиней ради лишнего полудюйма полей в редкой книге или гравюре, так и тут безоглядно тратят десять, а то и двадцать тысяч талеров,[363] чтобы заполучить солдата ростом в лишнюю пядь[364] или две. Самым роскошным «инфолио», имеющимся в Потсдаме, является некий Кайтланд, он семи с половиною футов ростом и «напечатали» его толи в Дублине, то ли еще в какой-то ирландской «типографии» в тысяча семьсот шестнадцатом году. В общем, этот полк — отрада короля: монарх и в дождь, и в вёдро каждое утро производит развод караула и при этом никогда не «nimis longo satiatus ludo».[365] Тогда же он дает аудиенции и допускает к своей особе иностранных гостей. В связи с этим кто-то сказал, что пол его приемной — земля, а потолок — небо. Подобно тому как в некоторых странах для продажи выводят породы все более мелких собачек, здесь укрупняют людскую породу для солдатской службы. Ради этого в жены потсдамским гигантам предназначают самых рослых женщин: их, я бы сказал, отлавливают по всему королевству, составляя затем соответствующие пары. Стоит девице оказаться на пядь выше обычного, и сам король выделяет ей приданое.

Кроме этого гвардейского полка, у него есть еще семьдесят с чем-то тысяч солдат; все они хотя и не столь велики ростом, но красавцы отменные и при этом кажутся оттиснутыми по единому образцу. Арсеналы Штеттина, Магдебурга, Везеля, самые главные королевские крепости, в том числе и крепость столичная, снабжены отличнейшей артиллерией, отменно укомплектованной. Тягловые лошади под лафеты тоже отборные; они заранее подготовлены и распределены по провинциям, где отнюдь не простаивают без дела и постоянно готовы сменить работы во славу Цереры[366] на труды во славу Марса. Король в любой момент может снарядить и отправить на границу снабженную всем необходимым армию в пятьдесят тысяч штыков, проворнее, нежели итальянский импресарио сумеет соорудить очередную оперную постановку.

Король прусский явился подлинным реформатором своей страны,[367] наподобие какого-нибудь аббата, который, оторвав своих монахов от удобств городской жизни, отправляет их в поля мотыжить землю. Под властью Фридриха, его отца, страна предавалась роскоши и празднествам,[368] он же захотел видеть ее спартанской. Росчерком своего железного пера он упразднил все бесполезные должности, в том числе и придворные; он полагает, что роскошь вредна в стране, где денег мало и не очень много промышленности; что без многочисленной, хорошо обученной и лично ему подчиняющейся армии никакого короля не будут в должной мере уважать дома и отличать за границей. Сам он добился и того и другого. Все державы хотели бы иметь Фридриха Вильгельма своим союзником, и ни один подданный, в каких бы чинах он ни состоял, не хотел бы перед ним оплошать даже в самой малости.

Хотя армия является первейшей заботой монарха и о солдате он думает непрестанно и упорно, мысли о военном деле не мешают ему заниматься и другими предметами. Его финансовое хозяйство регулируется точнейшими экономическими предписаниями. Много толков ходит о его казначействе: в политическом теле застоялись соки, сетуют купцы; деньги уходят на армию, на государственные нужды, на обеспечение солдат. А в обширнейшей зале берлинского дворца можно увидеть плоды увеличения казны — дорогие кресла, затейливые люстры, серебряные балюстрады. Тут любая вещь, можно сказать, серебряная, как было когда-то во дворцах мексиканских царей.[369] Пруссию и Литву,[370] страны, опустошенные чумой, которыми король теперь владеет, он заново населил, отправив туда целые колонии беженцев из католических областей Германии, где протестанты стеснены в отправлении своих обрядов. Кроме того, у себя на севере он вывел такие породы лошадей, которые уже высоко ценятся. Он отстроил почти весь Потсдам; там есть храм, посвященный солдатам, где можно видеть его собственную гробницу, по бокам которой стоят статуи Марса и Беллоны,[371] божеств, уже давно изгнанных из прочих храмов. Он расширил Берлин, даже до чрезмерности, прибавив к нему вторую половину, которая называется его именем — Вильгельмштадт. [372] Дома, по правде говоря, там не так дороги и не столь заселены, как на лондонской Ганноверской площади. «Я, — утверждает король, — готовлю гнезда; когда-нибудь туда прилетят птицы и начнут выводить птенцов». Как жаль, что этот властелин не имел в своем распоряжении какого-нибудь Палладио! Впрочем, и у царя Петра такого архитектора под рукой не оказалось. Да и покойный король сардинский,[373] застроивший немалую часть своего Турина, раздобыл в качестве архитектора всего лишь Джовару.[374]

Не в последнюю очередь Фридрих Вильгельм уделяет внимание и сельскому хозяйству. Совершенно таким же образом, как царь Петр посылал своих дворян за границу учиться вежливому обхождению и мореходному искусству, немецкий монарх посылает людей в деревню, чтобы они там учились добывать плоды земли. Он, по правде говоря, очень продвинул эту науку, самую важную из всех. И немудрено: кроме того, что земля кормит его солдат, он в качестве дворянина-помещика и сам является собственником крупных земельных угодий в своем королевстве, столь распыленном по географической карте.[375] Вы знаете, милорд, что гугеноты, бежавшие из Франции,[376] принесли свои ремесла и мануфактуры также и в Берлин. Искусство выплавки и обработки стали доведено здесь до очень высокого уровня, также и производство тканей, в особенности синих; эти ткани здесь очень хороши. Король подобные мануфактуры весьма поощряет. По примеру вашей Елизаветы он под страхом тяжелейшего наказания запретил вывоз шерсти из страны.[377] Кроме того, он велел устроить большой склад, откуда шерсть выдается бедным рабочим, у которых нет денег на ее покупку; те потом отрабатывают взятое. До того как Фридрих Вильгельм предоставил убежище в Кёнигсберге королю Станиславу,[378] он был чуть ли не основным поставщиком тканей в Россию, но затем главную роль в этой торговле стали играть соотечественники Станислава.

Что же мне сказать, милорд, о сыне Его Величества, столь приверженном музам?[379] Мы провели в его дворце в Рейнсберге[380] много дней, которые мне показались несколькими часами. Тут явились нам его личные достоинства. Когда он взойдет на престол, мир будет восхищен его монаршими доблестями. И есть большие основания полагать, что людей незаурядных он будет отыскивать с точно таким же пылом, с каким король, его отец, отыскивает людей незаурядного роста.

Из Рейнсберга, расположенного неподалеку от Ферберллина,[381] где в 1675 году произошла памятная битва между «великим курфюрстом» и шведами,[382] мы отправились в Гамбург. Местность, по которой мы проехали, была сплошь песчаной, вроде той, что нам встретилась после выезда из Данцига. Гамбург, который при основании своем был не чем иным, как фортом, воздвигнутым Карлом Великим для защиты от северных варваров,[383] сейчас является для Германии тем, чем был когда-то Аугсбург,[384] то есть ярмаркой индийских и вообще восточных товаров, которые теперь привозят в Европу англичане и голландцы, точно так же, как некогда венецианцы. Но стоит ли мне заводить разговор с англичанином о Гамбурге, который англичанами полон и в придачу расположен, можно сказать, в нескольких милях от Лондона, если учитывать нынешние успехи мореплавания? Сказать ли, что город этот весьма богат, что в море у него примерно триста торговых судов и один военный корабль; что он принимает деятельное участие в китовом промысле; что он оживленно торгует с Португалией и Испанией и что здесь складируются ткани, которые в огромных количествах вывозятся из Силезии[385] в Америку? Нет уж, лучше я скажу Вам, что здесь нас уже некоторое время ожидает наш собственный корабль, который должен был, по распоряжению лорда Балтимора, выйдя из Данцига, обогнуть Данию и принять нас в Гамбурге на борт. Скажу больше — мне прямо-таки не терпится сесть на этот корабль, и я уже молюсь, чтобы при отплытии дул восхитительный восточный ветер, столь нелюбимый вашими соотечественниками и столь приятный сегодня мне: он очень скоро доставит меня в Сент-Джеймс, прямо к Вам. И сдается мне, я могу рассчитывать, милорд, что в уютнейшем Вашем парке

Pascitur in nostrum reditum votiva iuvenca. [386]

ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ — ШИПЬОНЕ МАФФЕИ

Письмо 9

21 августа 1750 г. Берлин

Господину маркизу Шипьоне Маффеи, [387]

в Вероне.

Берлин, 27 августа 1750 г.

Английская торговля с Персией через Россию и Каспийское море, вызвавшая столько толков как в мире торговом, так и в политическом, еще только зарождалась в ту пору, когда я побывал в Петербурге, — и, таким образом, я думал, что смогу удовлетворить Ваше любопытство лишь в части, касающейся ее начального этапа, припомнив слышанное тогда. Но недавно здесь, в Берлине, на несколько дней задержался один англичанин,[388] принимавший в этой торговле деятельное участие, что и позволяет мне осведомить Вас относительно ее подъема и плачевного конца, то есть полностью утолить Вашу жажду знаний. Еще и поэтому так полезно пребывание в стране, где ум путешественника увлечен множеством редкостей, из которых самая замечательная — не человек, возведенный в королевское достоинство, а король, который прежде всего человек.[389]

Англичане, чуть ли не сразу после того как в царствование знаменитого Иоанна Васильевича[390] открыли для себя порт Архангельска и положили начало торговле с Россией, обратили внимание на Каспий. Поскольку это море расположено между Россией и Персией, они возлагали на него большие надежды, а еще большие — на Волгу, которая, протекая через значительную часть России, за Астраханью впадает в Каспий, и в которой они видели более легкий и короткий путь в Персию, чем тот, которым, огибая Африку и часть Азии, португальцы, владевшие тогда Индией,[391] достигали Ормузского пролива.[392] К тому же северная часть Персии, которую омывает Каспий, для торговых сношений гораздо важнее южной. Здесь, в Ширванской, Мазандеранской и в особенности Гилянской провинциях (последняя — не что иное, как древняя Гиркания),[393] делают самые роскошные персидские шелка, славящиеся по всему Востоку. На основе местного сырья англичане хотели создать в Персии текстильные фабрики; точно так же свою, английскую, шерсть они поначалу отправляли во Фландрию, а потом завели там собственные предприятия, которые ныне процветают. Для осуществления этих замыслов предпринимались разные шаги, и столь успешные, что сам Туан не счел возможным в своей «Истории» обойти их молчанием.[394] Но в ту пору только что одержанные на юге государства победы русских над татарами еще не были решающими, да и сама торговля англичан не набрала еще такой силы, чтобы можно было привести к доброму завершению столь обширный и сложный план.

Однако же несколькими годами позже подобные трудности вовсе не обескуражили герцога Голштинского.[395] Устроив у себя в провинциях шелкоткацкие фабрики, он задумал получать для них сырье из Персии через Россию. С этой целью герцог отправил с ответственной миссией к суфию[396] известного Олеария — эта история Вам, маркиз, известна: все кончилось кораблекрушением в Каспийском море — правда, появился еще и весьма содержательный доклад о его западном побережье;[397] точно так же доклад о готтентотах[398] появился в результате экспедиции на мыс Доброй Надежды,[399] которую для изучения параллакса Луны осуществил некий берлинский астроном по фамилии Крозик:[400] последнее предприятие, ныне должным образом исполненное, может быть названо поистине королевским.

Также и французы, воодушевившись с некоторых пор идеей торговли, этой, по словам Бэкона, главной артерии государства,[401] задумались о торговых путях, пролегающих через Россию, особенно когда в конце царствования Людовика XIV Париж посетил персидский посол. Но проект этот, едва родившись, сошел на нет.

Наконец, идею довел до осуществления терпеливый и предприимчивый гений англичан. Некто Элтон,[402] моряк, торговец и воин, человек с живым воображением и горячим честолюбием, посеял семена этого предприятия, ухаживал за ними, взрастил их и дождался плодов — и сам же явился главной причиной того, что дело кончилось ничем и погибло, без всякой надежды когда-нибудь его возродить. Поступив на русскую службу и хорошо изучив эти края, Элтон увидел, что за самую ничтожную плату товары можно перевозить по российской земле, а потом отправлять вниз по течению Волги до Каспия; англичане могли получить выгоду, поскольку нашли в Персии новый рынок сбыта для своих шерстяных мануфактур, так как в Леванте[403] их теснили французы, и поскольку могли вкладывать вырученные деньги в шелк-сырец, приобретая его из первых рук прямо у крестьян Гиляна, тогда как в Смирне и Алеппо[404] приходилось перекупать у армян, которые держат в руках всю внутреннюю торговлю Азии и привозят туда шелк-сырец своими караванами. Человек этот понял, что момент для начала такой торговли сложился самый благоприятный: армия Надир-шаха, которого мы знаем под именем Кули-хана, насчитывала более двухсот тысяч человек; сам Надир-шах, большой поборник торговли, только что перенес резиденцию Персидской империи в Мешхед, столицу Хорасана, [405] в нескольких днях пути от Астрабада,[406] лежащего возле Каспия; а посему там должен был быть очень велик спрос на европейские ткани, поставляемые из вторых рук теми же армянами, которые их закупают в Леванте. Можно было развернуть торговлю также в Хиве, Бухаре да и в тех частях Татарии, где население оседлое; на восточном побережье Каспия и даже на севере империи Могола[407] — там в обмен на ткани можно получить золото, бирюзу и другие великолепные вещи, которые доставляются в Европу из Индии окольными путями и продаются по высочайшим ценам. Чтобы полностью использовать все преимущества такой коммерции, следовало бы иметь на Каспии хотя бы пару собственных кораблей, построить же их удобнее всего было в Казани, прямо на Волге, — на этих судах англичане могли бы овладеть и каспийскими водами, нацелившись главным образом на Астрабад, а центром торговых операций определив Мешхед.

План был изложен английской фактории в Петербурге, и в тридцать девятом году для зондирования почвы в Персию послали того же Элтона с небольшой партией товара. Он вернулся оттуда с благоприятным и дающим широкие полномочия декретом Резы Кули-мирзы,[408] который правил империей, пока Надир-шах вел войну с Моголом.[409] Можно было приниматься за дело. Им занялась уже не петербургская фактория, а Англо-русская торговая компания в Лондоне,[410] от которой первая зависела; там за осуществление плана взялись с большим жаром. И после некоторого сопротивления Левантийской[411] и Ост-Индской[412] компаний, которые косо смотрели на желание русской компании вторгнуться в их торговые владения, идея товарообмена через Каспий получила санкцию британского парламента. В России это намерение не встретило никакого сопротивления. Кроме сближения, на которое подобное совместное начинание толкало и ту и другую нацию, немалыми были и преимущества, извлекаемые Россией из этой торговли. Прибыль шла главным образом от транзита персидских и английских товаров; одновременно эта же самая прибыль уплывала из турецких рук. Таким образом, упования англичан начинали сбываться. Появились большие заказы. Элтон был назначен ответственным агентом нарождавшейся торговой отрасли. Против всех ожиданий, он смог весною сорок второго года отплыть из Казани с богатым грузом на крепком и, выражаясь гомеровским слогом, «хорошо сколоченном корабле».[413] Немного дней прошло — и он добрался до Астрахани, откуда вышел в море, развернув над Каспием английский флаг, уже покоривший океаны.

В Персии дела обернулись не совсем так, как предполагалось. Едва третья часть персидского войска имела суконные мундиры; дорога из Астрабада в Мешхед была полна опасностей, на ней хозяйничали туркмены, народ свирепый, живущий в расположенных рядом пустынях, где регулярная армия действовать не может из-за нехватки воды. В Хиве и Бухаре спрос на европейские изделия оказался вовсе небольшим. Об опасностях, которым купцы подвергались уже и на азиатской территории России, я даже не говорю, там татары и калмыки грабили их еще безжалостнее, чем арабы в Южной Азии. Надо учитывать также и смутные, бурные времена, какие тогда переживала Персия. Страна была истерзана и измучена, бедна и деньгами, и людьми из-за весьма жестоких войн. Огромные сокровища, привезенные из Индии Надир-шахом, которые могли хотя бы частично восстановить Персию и дать ей новую жизнь, были им закопаны в Калате,[414] укрепленном месте, и лишь за счет тяжелейших налогов и поборов ему удавалось содержать свое войско.

Торговля, однако же, продолжалась, и, находись она в руках людей предприимчивых и мыслящих трезво, можно было бы надеяться на немалую прибыль. Но подспудно уже складывались и начинали выявляться причины, которые в конце концов привели к краху этой торговли. Армяне, когда-то переселенные шахом Аббасом[415] из собственной их страны и живущие за счет торговли, сильно всполошились, обнаружив на Каспии соперников. К армянам примкнули, как следовало предвидеть, и русские купцы, которые возили из Казани в Персию кожу и прочие товары. Объединившись, они составили против англичан заговор. Эти последние на своем горьком опыте убедились, насколько трудно состязаться с людьми хитрыми, стакнувшимися между собою, укоренившимися в здешних местах, привыкшими к восточному раболепию, — одним словом, в том, что прочная, процветающая торговля в сердце провинций, подчиненных иностранному монарху, почти невозможна.

Но решающим событием, весьма скоро эту торговлю добившим, оказался поход Надир-шаха и его армии в прикаспийские провинции. В те три года, что он затратил на завоевание Индии, бухарские и хивинские татары совершали набеги на Хорасан; в Ширване хозяйничали татары-лезгины[416] — и те и другие забрали в рабство множество местных семей. Надиру, вернувшемуся с победой, было нетрудно подчинить себе татар Хивы и Бухары, которые живут в местности равнинной и открытой, но иначе получилось с лезгинами: они защищены неприступными горами Дагестана, отличаются сложением крепким, приучены к любым лишениям, готовы ревностно защищать свою свободу и все как один воины — своего рода азиатские швейцарцы. Тщетно персидские властители неоднократно пытались их покорить; существует поговорка: ежели царь сошел с ума, пускай идет войной на лезгин. Надир, до тех пор проявлявший великую осмотрительность, пошел-таки на них войной, и его постигла участь предшественников. Молва о его свершениях поначалу побудила кое-какие племена, живущие у южных границ, прислать заложников и подчиниться. Эти племена Надир, как это принято на Востоке, по большей части переселил в Хорасан. Тут бы ему и остановиться, как остановился в свое время Цезарь, перейдя Рейн и нагнав страху на германцев, — не пришло же ему в голову тягаться с ними в лесных дебрях. Надир, напротив, воодушевленный первыми своими успехами, двинулся дальше, занял главную дорогу и углубился в долины и ущелья Дагестана. Далеко он не прошел: горцы, прекрасно знавшие свою местность, со всех сторон окружили и стали уничтожать войска покорителя Индии;[417] вся военная наука этому сопернику Сезостриса[418] и Александра Великого[419] пригодилась лишь на то, чтобы выбраться из клещей и отойти к Дербенту, где можно было запастись провиантом, которого в войсках катастрофически не хватало.

Тут он понял, насколько удобно перевозить любые грузы по морю. Он объявил Дербент открытым портом, пригласил русских подвозить туда муку и зерно. Русские купцы в чаянии немалых барышей — хотя их империя, встревоженная соседством такой большой армии, под страхом тяжелейшего наказания запретила вывоз из страны любых товаров — способствовали восстановлению персидской армии, дошедшей до крайности, и спасли Надира. Корабль Элтона, ошвартованный в эту пору в Гиляне, был зафрахтован для подвоза риса в Дербент. Привезя туда свой груз, Элтон побывал в лагере Надира, и тот долго расспрашивал его о мореходстве и торговле. Элтон отвечал с чисто английской обстоятельностью и полностью шаха удовлетворил. Надир обласкал гостя, найдя, что этот вечно занятый большими проектами человек в его вкусе. В конце концов такому великому государю было нетрудно, наобещав с три короба, привлечь на свою сторону человека, падкого на все новое и одержимого жаждой славы. Первое поручение, которое Надир ему дал, было заложить форт в Балхане,[420] дабы держать в узде туркменов, которые, не довольствуясь разбоем на дороге между Астрабадом и Мешхедом, стали заниматься еще и пиратством возле Астрабада и у южных берегов Каспия. В этой связи персы всерьез задумались, не обзавестись ли им флотом. Гилян с его древесиной и хлопком, Мазандеран с его железом могли бы поставить необходимые материалы. Несмотря на невежество персов в морских делах и их к этому неприспособленность, Элтон развил такую деятельность, что через малое время построил и спустил на воду двадцатипушечный военный корабль. Тем самым он стал хозяином этих вод, и русским пришлось приспустить свои флаги, хотя раньше они в здешних краях остерегались только волн и ветра. В общем, стараниями Элтона Надир-шах понемногу забирал силу на Каспии, как несколькими годами ранее Петр Великий.[421]

Нет нужды спрашивать, какой шум поднялся в Петербурге, когда туда дошла такого рода новость. Прежде всего там потребовали немедленно отозвать Элтона. Англо-русская торговая компания, которая была не вправе применить к нему никаких насильственных мер, могла лишь предложить хорошее отступное; кроме того, если Элтону угодно будет оставить Персию, его обещали зачислить штатным офицером в английский военный флот или назначить главой экспедиции, которая тогда замышлялась для поисков морского пути в южные моря от Северо-запада Америки. То ли это было не во власти Элтона, то ли он заупрямился — но так ничто и не смогло убедить его возвратиться. Сначала пришлось продать корабли, построенные по заказу англичан в Казани; в конце же концов всякие надежды у компании исчезли после указа, который русское правительство обрушило на нее в сорок шестом году и которым ей запрещалась всякая торговля через Каспийское море. В Петербурге тогда думали только о том, как бы эту торговлю полностью задушить и присвоить себе партии шелка-сырца, еще остававшиеся в Персии на складах компании, — но этому тоже не суждено было сбыться. Если с самого начала эта торговля процветала менее, чем надеялись, и понесла немалые убытки из-за восстаний, которые тогда часто вспыхивали в Персии, то годом позже последним ударом для нее стал полный крах государства после смерти Надир-шаха.[422] Тут было загублено и расхищено все, что принадлежало англичанам, — так в бурном море гибнет и тонет судно. В довершение всего, проявив великую отвагу, погиб и сам Элтон, который ввязался в персидские междоусобицы, надеясь сохранить свою власть над Каспием. Так что совсем недолго длилась торговля Англии с Персией, осуществляемая через Россию, — закончилась она почти в то же время, что и жизнь человека, ее затеявшего.

То, что здесь задержался, как я уже говорил в начале письма, один англичанин, который в описанных событиях «pars magna fuit»,[423] и дало мне возможность сообщить вам все эти подробности. И англичанин мой впоследствии, насколько я слышал, подарит их публике в объемистом томе вместе с другими интересными сведениями, касающимися как Персии, где он какое-то время прожил, так и навигации по Каспию и его естественной истории. [424] И тогда можно будет сказать, что если это море и было впервые по-настоящему исследовано благодаря русским завоеваниям, то ныне оно знакомо нам во всех своих частях благодаря англичанам, которые в тех краях вели торговлю.

А я могу послать Вам, синьор маркиз, лишь плоды варварской моей эрудиции, персидский шелк-сырец в обмен на шитые серебром и золотом ткани, которые Вы нам даруете, производя их на ученейших мануфактурах Афин и Рима.

Письмо 10

4 февраля 1751 г. Берлин

Ему же.

Берлин, 4 февраля 1751 г.

Не подлежит сомнению, что вполне возможно применить к англичанам из-за многочисленных бед, которых они хлебнули, налаживая торговлю через Каспий, приводимую Вами фразу из Вергилия: «Sic vos non vobis».[425] Все плоды этого предприятия пожнут русские. В самом деле, теперь англичанам остается только покупать пресловутый персидский шелк-сырец из вторых рук. Таким образом, в настоящее время Ширван, Гилян и прочие провинции, омываемые Каспием, приносят русским куда больше пользы, чем раньше, когда они находились в прямом их владении.

Не говоря уже о том, что к русским удивительно подходит памятная формула императора Августа «de coercendo imperio»,[426] и остается только гадать, во что обошлись Российскому государству упомянутые провинции в те считанные годы, когда оно ими владело.[427] Петр I захватил их во время первых персидских смут в надежде перетянуть к себе часть богатого торгового оборота Азии, а также из опасения, что близ Астрахани закрепятся турки. Шестьсот тысяч рублей, или триста тысяч цехинов[428] в год (Вы, синьор маркиз, для вашего удобства, конечно же, пересчитаете эти суммы в талантах[429] или сестерциях[430]), вначале извлекали оттуда русские, за вычетом содержания армии, насчитывавшей до двадцати тысяч пехотинцев, шести тысяч драгун и четырех тысяч казаков. Но поскольку крестьян в тех краях год от года становилось все меньше, ибо они бежали от иностранного порабощения, в упадок пришло также и производство шелка, хлопка и риса; снизились и доходы. С другой стороны, климат там жаркий, почва сырая, от фруктов приключаются болезни, а воздух нездоров, поскольку дальние ветры задерживаются окружающими эти провинции высочайшими горами, отрогами Кавказского хребта; все это ежегодно производило среди русских великие опустошения. Утверждают, будто за четырнадцать лет там погибло около ста тридцати тысяч человек. Провинции эти для русских стали тем, чем крепость Орсова, расположенная, можно сказать, прямо в русле Дуная, была для защитников Священной Римской империи. Провинции Россия возвратила Персии в тридцать шестом году, защищая их в ее пользу в течение нескольких лет, пока Кули-хан, с которым русские имели соглашение, вел войну с турками. Правда, русские эти провинции возвратили, выговорив существенные для себя преимущества: беспошлинно ввозить товары в порты Каспия и вывозить тоже; кроме того, подобно армянам, которым разрешено торговать в Джульфе,[431] они добились права на свободную торговлю в Исфагане.[432] С того самого времени в Реште,[433] столице Гиляна, сидит русский консул, и ему разрешается иметь охрану из своих солдат. При таком привилегированном положении, которое русские занимают на Каспии, судите сами, маркиз, смогут ли они наладить персидскую торговлю. У англичан они, должно быть, научились надлежащим образом плавать по Каспийскому морю. Все опасности, с которыми англичане там столкнулись, пойдут русским на пользу: любая подробность, подмеченная англичанами, будет предана гласности — Вы уже из достопамятного доклада о плавании Энсона[434] могли понять: англичане не делают тайны из того, что в любой другой стране было бы засекречено.

О некоторых особенностях Каспия я и сам могу Вам рассказать, хотя Вы и не собираетесь по нему плавать. Мне не нужно повторять Вам, что нет другого такого географического пункта, по поводу которого возникало бы столько различных мнений. Птолемей полагал,[435] что море вытянуто с запада на восток, тогда как вытянуто оно с юга на север, и считал его в три раза шире, чем оно есть на самом деле. Абуль-Феда, арабский князь, в пору, когда жил наш Данте, дал о Каспии представление уже менее ошибочное — также и в том, что касается широт южных его берегов.[436] Олеарий был первым, кто в отчете о своем путешествии приблизился к определению истинных размеров и очертаний этого моря;[437] против него выступили Воссий[438] и Келларий[439] — они хотели верить скорее тому, что излагал Птолемей, опиравшийся неизвестно на кого, нежели тому, что своими глазами видел и описал Олеарий. Наконец, царь Петр повелел составить карту Каспия[440] и в 1721 году отправил ее во Францию, в Академию,[441] членом которой он состоял; это целая диссертация, вполне достойная монарха-академика.[442]

Только тогда мы получили достоверные сведения о восточном береге этого моря, куда не приставал еще ни один мореплаватель: берег находится в руках татар и в придачу не имеет портов. Сейчас мы знаем оный берег уже гораздо подробнее благодаря экспедиции, которую Надир-шах послал в Балхан, дабы обуздать все тех же татар.

Это море в полном смысле средиземное, поскольку не сообщается ни с какими другими, хотя в античную эпоху все, кроме Геродота[443] и Птолемея, считали его одним из заливов великого мирового океана. А сообщается ли оно подземными протоками с Персидским заливом или с Черным морем, как утверждают многие, — как знать? Чтобы ответить на такой вопрос, нужно было бы произвести анатомическое вскрытие земного шара. Но где найти такого Морганьи,[444] который с этим справится?

У этого моря нет ни приливов, ни отливов, оно и не может их иметь, будучи изолированным и нешироким. Воды в нем соленые, и они столь глубоки, что на совсем малом расстоянии от побережья уже невозможно достать до дна. Никто не видел ни морских чудищ, о которых раньше было столько рассказов, ни рифов, которых так страшились мореходы.

С мая по сентябрь по нему плавать приятно, а июнь, июль и август являются лучшими портами Каспия — так говаривал о нашем Средиземном море достославный Спинола.[445] Обычно на Каспии господствуют западные ветры, а восточные там совсем легкие; хорошая погода стоит на этом море даже в середине зимы. Сильные южные и северные ветры, дующие вдоль Каспия, поднимают волны и гонят их перед собою — те достигают высоты в три или четыре фута, а иногда и больше. Когда же ветры утихают, воды возвращаются на прежний уровень, но море остается потревоженным и течение в нем яростное; оно сильнее и беспорядочнее возле российских берегов, нежели в других местах, потому что сюда впадают такие реки, как Эмба,[446] Яик[447] и Волга, и их течения сталкиваются с течением морским. Русские, живущие в этих местах, еще, так сказать, неопытны в делах мореплавания, а персы, как Вы хорошо знаете, хорошими мореходами не были никогда.

Но ведь Каспий и не богат портами. На северном его побережье, если не считать Астрахани, находящейся в устье Волги, нет ни одного. Восточное побережье почти сплошь состоит из утесов, и пристать там негде — берег буквально оторочен скалами. Там есть небольшой залив, нареченный бухтой Александра, имя которого на Востоке не сходит с уст, точно так же как во Франции имя Юлия Цезаря. Есть там же и Балханский залив,[448] логово туркменских пиратов. Астрабад, город на южном побережье, располагает чем-то вроде порта в устье реки Корган.[449] В Алем-Маруде и Фарабаде в провинции Мазандеран суда тоже могут приставать. Лангарод и Эн-Дзели в провинции Гилян[450] имеют вполне сносные рейды. Баку в провинции Ширван, город, расположенный на западном берегу, от которого и происходит турецкое название этого моря, является самым надежным, если не единственным настоящим портом Каспия. Он защищен от любых ветров, естественным образом огражден от волн, «aequora tuta silent». [451] Есть соблазн сказать, что

…hie non fessas vincula naves

Ulla tenent: unco non alligat anchora morsu. [452]

Здесь когда-то процветала торговля гилянским шелком-сырцом; здесь же на корабли грузят соль, серу и шафран, которыми славен Баку. Возле Ниезабада[453] тоже довольно хорошее дно. Дербент, эти железные ворота, или ворота Каспия, примыкающие к горным цепям Дагестана, город, основанный, как уверяют, еще Александром Македонским, взятый победоносными войсками царя Петра и превращенный Надир-шахом в свободный порт, есть не что иное, как «statio malefida carinis».[454] Все остальное побережье от Дербента до Астрахани, почти целиком низменное и болотистое, по полгода окутано туманами и тяжелыми испарениями.

Море это простирается от сорок седьмого до тридцать седьмого градуса северной широты, а по длине примерно равно нашему Адриатическому морю. Ширина Каспия около двухсот миль, а возле Баку — чуть больше ста; там оно наиболее узкое.

Для мореходов хорошими ориентирами служат высочайшие горы, которые господствуют над морем с запада и с юга. Среди этих гор особо возвышается пик Демавенд,[455] соперник того самого Арарата, на котором, как уверяют персы, остановился Ноев ковчег. С Каспийского моря, когда воздух достаточно чист и прозрачен, можно увидеть и сам Арарат. А недалеко от Баку высится гора, которая, будучи освещена солнцем, похожа на алмазную, потому что чуть ли не целиком состоит из талька. [456]

Впрочем, синьор маркиз, нам с Вами самое время закончить это наше плавание и направиться в порт. Считайте меня всецело Вам преданным… и т. д.

Письмо 11

19 февраля 1751 г. Потсдам

Ему же.

Потсдам, 19 февраля 1751 г.

У Каспийского моря есть еще одна особенность, о которой я не упомянул в последнем моем письме, хотя она достойна самого пристального внимания. Я полагаю, нам тем более следует об этом поразмыслить, что великий феномен, который можно увидеть на этом море, является лишним доказательством истинности наблюдений, сделанных человеком, который так возвеличил Италию и которого мы с вами столь горячо оплакали. А феномен заключается в том, что уровень этого моря постоянно поднимается.

Вы, наверное, помните, что Эустакио Манфреди, изучая уровень воды в Равенне и производя там измерения, заметил, что нижние этажи старинных зданий этого города находились ниже уровня моря; [457] а пол собора, построенного в эпоху императора Феодосия,[458] был залит водою больше, чем на восемь равеннских унций,[459] то есть на целый болонский фут.[460] В это трудно было бы поверить, если бы к тому не принуждал самый наглядный опыт; подобное же наблюдается и в Венеции, где подвалы собора Св. Марка более не годны ни к какому использованию из-за морских вод, их заливших; при сколько-нибудь высоких приливах воды лагуны поднимаются выше уровня мостовой площади Св. Марка и затопляют ее, хотя мостовую некоторое время тому назад подняли на фут, — ясный признак того, что уровень моря постоянно растет.[461] Не зря философ Анаксагор, когда его спросили: «Полагаешь ли ты, что море когда-нибудь покроет Лампзакские горы?» — ответил: «Да, если только не настанет конец времен». [462] А Полибий, человек выдающегося ума, глядя на отмели, которые в ложе Понта Эвксинского образуются песками, принесенными Дунаем и прочими реками, туда впадающими, предсказал, что со временем это море разольется по землям, в которых заключено, и станет несудоходным.[463] За это замечание некий ученый упрекал Полибия в недальновидности, ибо за две тысячи лет так и не произошло того, для чего потребно, пожалуй, тридцать, а то и сорок тысяч лет.

Манфреди рассчитал, когда должно совершиться то, во что верили Анаксагор и Полибий. Положив, что некое определенное количество воды падает с неба в виде дождя, еще какое-то ее количество вливается в море, причем можно приблизительно узнать, какое именно, и положив также, что на одну часть песка реки несут в море 174 части воды (именно такое соотношение мы имеем для среднезамутненной реки Рено, протекающей через Болонью), Манфреди высчитал, что поверхность моря поднимется на половину парижского фута[464] за 348 лет.

Хартсёкер, голландский ученый, известный главным образом тем, что открыл сперменных червячков,[465] тоже обнаружил в дамбах, этих крепостных бастионах Голландии, о которые бьется океан, явственные признаки подъема уровня моря, но по его расчетам выходит, что процесс этот протекает не столь медленно, как получилось у Манфреди. Положив, что в смеси, которую реки приносят в море, на одну часть песка приходится 99 частей воды, он утверждает, что за столетие море поднимется на фут. Если учесть изменения, происшедшие в Венеции за два века, то получается, что голландец был ближе к истине, а наш Манфреди от нее дальше, — он, возможно, слишком остерегался оскорбить смелыми расчетами общественное мнение: для людей неподготовленных его заключения граничили с парадоксом.

Но прекрасным доказательством истинности того, что он подметил в нашем море, является феномен, который, как я уже сказал, наблюдается на Каспии. В это обширнейшее водохранилище впадает множество рек, несущих с собою песок и тину, которые откладываются на дне, тем самым повышая уровень моря. Было подмечено, что в некоем месте возле Астрахани, где в 1722 году было всего шесть футов воды, тридцатью годами позже глубина возросла вдвое. На персидской стороне наблюдается примерно то же, что и на русской. В Лангароде море с начала века и по сю пору поднялось настолько, что многие хижины, когда-то построенные на самом берегу, теперь почти полностью ушли под воду. Астрабадская бухта, когда-то мелководная, сейчас имеет целых два шага глубины. То же самое наблюдается в проливе между Деверишем и Нафтонией[466] и в Балханской бухте. А в Дербенте пристань, где еще совсем недавно сгружались товары, сегодня вообще ушла под воду.[467]

Не вызывает, синьор маркиз, удивления и то, что уровень Каспия растет быстрее, чем уровень наших итальянских морей. Каспий не имеет выхода в какие-либо другие моря, и размеры его не слишком велики, а кроме этого необходимо принять во внимание и особенности впадающих в него рек. Амударья, река значительная, по которой в прошлые времена свозились в Каспий товары из Северной Индии и потом, поднимаясь по Киру,[468] достигали Европы, теперь в Каспий не впадает — татары ее течение отклонили, и она теряется в песках.[469] Зато в Каспийское море впадают Кура, Самур, Эмба, Яик, реки очень водоносные, а главное, Волга, которую двухтысячемильный путь нисколько не истощает и которая принимает в себя, если не ошибаюсь, две сотни притоков; это одна из самых больших рек Азии,[470] она больше Дуная, крупнейшей реки Европы, и ее можно поставить рядом с Нилом, Амазонкой, Ла-Платой, которые приносят свои воды в дар Отцу Всего Сущего, как называет Вергилий бескрайний Океан.[471]

Я же приношу Вам свое уважение и остаюсь… и т. д.

Письмо 12

24 апреля 1751 г. Потсдам

Ему же.

Потсдам, 24 апреля 1751 г.

Очень мне пришлось по душе, что сказанное мною в последнем письме скреплено теперь печатью Вашего одобрения. С наблюдениями, которые производил синьор Виталиано Донати[472] на берегах Далмации и на которые Вы ссылаетесь для подтверждения того, что Манфреди открыл в Равенне, я недавно смог сам ознакомиться, поскольку Мопертюи, которому они были присланы, сделал для меня копию. На Лиссе, на Дикло,[473] в Дзаре и в некоторых других местах средний уровень моря в настоящее время превысил первый этаж древнейших тамошних построек, каковые, имея надлежащие стоки и будучи предназначены для жилья, вне всякого сомнения, были размещены своими строителями намного выше тогдашнего среднего уровня. И никак нельзя сказать, что эти строения, имея фундаментом природный камень, из которого образовано все побережье, осели хотя бы на волосок. И тут становятся еще более наглядными и убедительными наблюдения, произведенные в Равенне, Венеции и Виареджо нашим Дзендрини[474] относительно непрерывного возрастания уровня морских вод; это, говорит Дзендрини, было вполне известно нашим сведущим людям уже в шестнадцатом веке; об этом недвусмысленно говорил инженер Саббадини,[475] записавший много своих наблюдений в окрестностях венецианских лагун.

Но что скажете Вы, синьор маркиз, если на фоне всех этих убедительнейших свидетельств вдруг появляется некто и с полным основанием принимается утверждать совершенно противоположное? Я уж не говорю о тех, кто, подобно Майе,[476] выискивает аргументы в пользу опускания уровня моря и его отступления в некоторых местах, — их мы можем опровергнуть фактами, обнаруженными в Равенне: совершенно бесспорные измерения уровня показали нам, что там со времен императора Феодосия[477] до наших дней глубина моря увеличилась на несколько футов. Но несмотря на это, оно ушло до такой отметки, что место, где когда-то был равеннский порт, принимавший римские армады, теперь находится в двух или трех милях от воды. Подвижка берегов, происходящая в результате переноса песков реками Романьи[478] в воды Адриатики, — самая главная причина образования той песчаной полосы, которая возникла между Равенной и морем. Заметим, что примерно то же самое можно сказать о Нижнем Египте, то есть о дельте, образовавшейся вследствие разливов Нила. Но не о том, повторяю, идет здесь речь. Я хотел бы рассказать об одном шведском математике, который утверждает, будто наблюдал совершенно бесспорную вещь: уровень вод Балтики, а тем самым и уровень вод в том проливе, части океана, что омывает Швецию с запада,[479] постоянно понижается. И такое понижение происходит вовсе не в размере полуфута за каждые 348 лет, как вычислил Манфреди, и не фута за столетие, как утверждает Хартсёкер; оно равняется одной унции в год и за сто лет составит восемь футов. Таким образом, вы видите, что пройдет немного времени, и Балтика, море не очень глубокое, пересохнет — и тогда из Штральзунда[480] в Стокгольм будут ходить почтовые дилижансы. Доказательства, на которых основываются такие утверждения, — названия проливов, островов и тому подобного; крупные звенья якорных цепей и сами якоря, которые отыскиваются на суше; отмели, которых раньше не было; всевозможные землеустроительные работы, ведущиеся прямо на бывшем мелководье. А самые бесспорные доказательства — рифы, которые местные старики еще помнят чуть высовывавшимися из воды, теперь же они высоко вознесли свои вершины и поднимаются над морем на много футов.

Я слышал, как иные утверждали, будто уровень воды в северных морях должен постоянно понижаться, между тем как уровень южных морей — возрастать. И это, говорят они, по той причине, что центробежная сила, более мощная у нас, на юге, нежели в Швеции, пригоняет воду к нам; по этой же причине Земля сдавлена у полюсов и вздута у экватора. Они, однако, упускают из виду, что все это происходило тогда, когда Земля еще только начала вращаться вокруг своей оси; потом, когда через небольшое время все пришло в равновесие, Земля приняла ту форму сфероида, которую имеет и по сей день.

Более тонкими в своих суждениях оказались шведы — они полагают, что уровень воды на нашем шаре везде, как в южных, так и северных морях, должен неминуемо понижаться. И на их стороне авторитет великого Ньютона.[481] В третьей книге своих «Начал» он утверждает, что единственным питанием всех растений является вода; благодаря воде растения рождаются, благодаря ей растут, благодаря ей плодоносят. Когда они умирают, то не полностью снова превращаются в воду, а изрядная часть их вещества через гниение становится почвой. Получается, таким образом, что доля суши на земном шаре день ото дня увеличивается, а доля воды, наоборот, уменьшается. И она бы исчезла совсем, добавляет Ньютон, если бы хвосты комет, разреженных до бесконечности и рассеянных во Вселенной, не падали бы иногда на поверхность планет, добавляя паров в их атмосферу и новую влагу в их моря. Следовательно, вода силою непрестанного роста растений все уменьшается в количестве — рассуждение, которое так пришлось иным по вкусу, что они легко поверили, будто удивительные слои окаменевших ракообразных и прочих морских ископаемых, которые мы находим в горах, вовсе не являются, как кто-то остроумно сказал, медалями, оставленными нам на память потопом, но весьма ясно указывают на ложе моря, ныне высохшего из-за отступления и понижения уровня вод.

Что мы можем заключить из всего этого, синьор маркиз? Я со своей стороны уверен в том, что Вы не сторонник теории повышения уровня моря. Слишком ясные мы имеем на сей счет доказательства, и перед лицом таковых меркнут смутные предания, а также основанные на случайностях выводы и умозрения насчет первоначального состояния Земли — даже самые остроумные и красивые. Тем более что относительно Океана мы имеем наблюдения Хартсёкера, полностью опровергающие точку зрения шведов; что же до Балтики, то тут, наоборот, некоторые естествоиспытатели утверждают, будто море, поднявшись, проникло между территорией Рюгена[482] и континентом, чего в прошлые времена не было.

И для вящего подтверждения этой истины я мог бы добавить, что в недавней моей беседе с одним ученейшим английским джентльменом была затронута и данная тема: англичанин сообщил мне, что, живя некоторое время на острове Капри, славящемся чистотою неба и нечестивостью обитавшего там императора Тиберия,[483] он заметил, что вода достигла первого этажа одного древнего здания римской эпохи, построенного на берегу моря, залив весь подвал.

А если и могут остаться какие-нибудь сомнения по этому вопросу, ни один ученый не сможет их разрешить лучше, чем российская императрица. [484] Владея частью Каспия, частью Балтики и изрядной частью Северного Ледовитого океана, она может повелеть своим академикам предпринять такие опыты, которые хотя бы внукам нашим представят это дело в ясном и очевиднейшем свете. И не только данную великую проблему физики разрешит тогда Россия. Благодаря ей уже и теперь неоспоримо доказано, что Новая Земля действительно остров, [485] что северный берег Азии очень далеко простирается на восток, к Америке, но с нею так и не соединяется. Между Азией и Америкой, говоря слогом Данте, «зияет» пролив,[486] через него когда-нибудь и наши мореходы смогут плавать к Восточным Индиям, если они, руководствуясь советом Мопертюи и Маклорена,[487] будут столь отважны, что оставят далеко позади берега Новой Земли и устремятся к полюсу, где море свободно от льдов и просторно. Оттуда, свернув на восток, эти корабли смогут пройти и в южные моря, которые через указанный пролив соединяются с Ледовитым океаном.

Любите меня, и полагайте меня Вашим… и проч.

Дополнения

Ода Ее Величеству Анне Иоанновне, Императрице всея Руси[488]

Когда-то философией гнушались,

Она в пустынных портиках ютилась

Оксфорда, Падуи,

[489]

плащом закрывшись,

Знакомая лишь горстке посвященных.

Теперь ее зовешь к ступеням трона

Ты, мудрость и оплот державы россов,

Ее Юпитер и ее Минерва,[490]

Преемница петровского таланта!

Твоим желаньям ныне все подвластно.

Чтоб слух твой удивить согласьем звуков,

Гордяся столь высоким порученьем,

Летит Эвтерпа[491] с италийских сводов,

Летит и Флора, [492] розами увита,

Спешит из Франции к Неве бескрайней

Зеленой смальтой твои взоры тешить,

Тебе даруя новую отраду

И новое даруя изумленье.[493]

А вот подарок серебристой Темзы,

Твоей вельможной жажды утолитель,

В сей чаше аглицкой[494] напиток знанья,

Британской физики настой недавний.[495]

Авзония украсила ту чашу,[496]

Ее края смочив питьем особым…

Ты будешь в восхищении, увидев,

Как, вырвавшись из плена темной кельи,

Небесный луч в куске стекла дробится,

Являя взору множество оттенков,

Как яркой радугой расцветить может

Он скучный холст, повешенный напротив.

Когда же все цвета сведем мы вместе,

Возникший цвет опять предстанет белым!

В утробе нашего златого Солнца

Нет счета краскам — там рубин пылает,

Сверкают изумруды и сапфиры,

Чисты и неизменны. Слившись вместе,

В лучах своих и небосвод, и Землю

Они купают, жизнь даруя миру.

Вот так, в душе великой сочетая

Достоинства и Тита, и Траяна, [497]

Пыл Цезаря и Августову мудрость,[498]

Блистаешь ты для счастия живущих.

При блеске дня, раскрытого

Ньютоном, Картезия химеры расточатся,[499]

Вернутся к бренному чертогу храма,[500]

На берега их породившей Сены,

Где их алтарь и где Картезий — идол.

А в Петербурге, в этой прежней топи,

Известной камышом да рыбарями,

Где ныне обиталище героев,

Я так и вижу старину Ньютона,

Ведь не напрасно Аполлон с Минервой[501]

Ему открыли тайны высших знаний.

Средь мудрецов Ньютон пребудет первым,

И твой пиит[502] язык ему дарует.

Тогда земная твердь, морские хляби,

Края полудня, полуночны веси

Исполнятся его премудрой славы.

А ты, славнейшая, тогда услышишь,

Как Истина, паря в просторах невских,

Глаголет итальянскими устами

Под шелест тюркских и татарских стягов,

Что русский Марс в твоем развесил храме.[503]

Письма

ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ — А. Д. КАНТЕМИРУ

19 декабря 1739 г. Лондон

Me voilà de retour de mon grand voyage que bien de personnes voudraient avoir fait avec nous. Maleur à moi si j’étais à présent en France. Combien de questions n’auraient {ils} — essayer! De ces questions importantes que V. E. doit sans doute connaitre. J’ai regu avant hier une lettre de Venise dans laquelle on me {mande} que mon livre est déjà imprimé, avec les vers à l’Impératrice. J’écris ce soir-mème afin qu’on en envoie par la première {occasion?} un exemplaire pour V. E. et un autre qu’Elle aura la bonté de faire présenter à S. М. I. Je me flatte que V. E. fera agréer questa povera opera d'inchiostro: et que la philosofie et les muses auront un favorable accès auprès des homines presentés or par les maines de V. E. Je ne souhaite rien tant que de donner quelques témoins de la profonde admiration avec laquelle j’ose lever les yeux sur cette Puissante Impératrice, l’honeur des {vivants} et l’exemple de l’Univers; et il me flatte en meme temps que quoique ni M. le Comte d’Ostermann ni personne à Resenbourg m’aie parlé de ces vers, une fois qu’on m’apprenne que V. E. les a approuvés, ils seront trouves égaux au grand sujet.

Que V. E. me permette de La remercier de la lettre qu’Elle a daigne d’écrire a M. le Comte d’Ostermann qui mérite bien assurément, qu’on fasse le grand voyage, que ce voyage sera à jamais une époque de ma vie, agréable et glorieuse, et d’autant plus glorieuse si je ne puis me flatter que l’Impératrice me dédaigne mon hommage.

J’ai Thonneur d’ètre, avec un profond respect, de V. E.

Le très humble et tres fidèle

Algarotti

De Londres 19 X{II} 1739[504]

Je me flatte que V. E. aura reçu une lettre que j’ai eu Thonneur de Lui écrire de Berlin.

Mon adresse est toujours à Paris, Costée-Louse, en Suxotte-Street.

Перевод

Вот я и вернулся из моего длительного путешествия; как много людей сейчас хотели бы совершить его вместе с нами. Нелегко пришлось бы мне, окажись я сейчас во Франции. Меня бы просто засыпали вопросами! Все это были бы вопросы дельные и, без сомнения, Вашей светлости известные. Я получил позавчера письмо из Венеции, в котором меня извещают, что моя книга уже напечатана, вместе со стихами, посвященными Императрице.[505] Я распоряжусь сегодня же вечером, дабы с первой же оказией послали один экземпляр для Вашей светлости — и второй, каковой прошу Вас, если это будет Вам благоугодно, поднести Ее Императорскому Величеству. Льщу себя мыслью, что Вашей светлости придется по душе questa povera opera d’inchiostro[506] и что философия и музы встретят у людей благосклонный прием, пройдя через руки Вашей светлости. Я же всего лишь желаю засвидетельствовать глубокое восхищение, с каким решаюсь взирать на эту могущественную Императрицу, честь и славу обитателей Земли и пример для всей Вселенной; в то же самое время мне лестно осознавать, что, хотя ни господин граф Остерман, ни единый человек в Резенбурге[507] не говорил со мною об этих стихах, едва только меня известят, что Ваша светлость их одобрила, их тут же сочтут достойными столь величавой темы.

Позвольте, Ваша светлость, поблагодарить Вас за письмо, которое Вы соблаговолили написать господину графу Остерману; ему самым безусловным образом принадлежит заслуга того, что наше великое путешествие состоялось — а путешествие это составило целую эпоху в моей жизни, приятную и славную; стократ более славную, ежели Императрица соизволит принять мой дар.

Имею честь с глубоким уважением оставаться Вашей светлости нижайшим и преданнейшим слугою,

Альгаротти.

Из Лондона 19 декабря 1739 года.

Льщу себя надеждою, что Вы уже получили письмо, которое я имел честь Вам написать из Берлина. Мой адрес по-прежнему парижский: Коте-Луз, на Сюксот-стрит.

Автограф (на французском языке): РНБ, ф. 971, собр. П. П. Дубровского, авт. 148, № 17.

Впервые (отрывки): Crasshoff Н. A. D. Kantemir und Westreuropa. Berlin, 1966. S. 122, 123 (Veroffent lichunden des instituts für slawistik; N 35).

Перевод, выполненный Ю. H. Ильиным, печатается впервые.

Антиох Дмитриевич Кантемир (1708–1744) — поэт-сатирик и просветитель, дипломат.

В ноябре 1731 г. был назначен дипломатическим представителем в Лондоне, с сентября 1738 г. — русский посланник в Париже. С Альгаротти познакомился в 1736 г.

ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ — М. И. ВОРОНЦОВУ

14 января 1764 г. Пиза

<1>

Его светлости графу Воронцову,

государственному канцлеру

Российской империи и проч.

Пиза, 14 января 1764 года.

От Франческо Альгаротти.

С безмерным удовольствием я прочел труд господина Ломоносова о мозаиках,[508] с коим Вашей светлости угодно было меня ознакомить, и со всей ясностью понял, что Вашей светлости Россия будет обязана, как своему Меценату, появлением этого прекраснейшего искусства и тем, что теперь возможно будет в виде такого рода живописи передать нашему далекому потомству весть о славных свершениях, которым не хватает только историка, подобного Полибию. Изучив образцы смальт, привезенные Вашей светлостью из Рима, господин Ломоносов при помощи химических процедур создал мозаичные смальты, весьма похожие на те[509] по колориту, прочности и весу, и сумел, их используя, изобразить великий день Полтавской битвы, панно, каковое должно украсить одну из сторон того памятника, который попечением царицы Елизаветы будет воздвигнут Отцу Империи Российской и ее собственному.[510]

Искусство мозаики, хотя и требует многих затрат, с древности и до нынешней поры не только никогда не пресекалось, но и непрерывно совершенствовалось. Те части античных полов, что еще сохранились в целости, грубее более поздних образцов этого искусства; даже знаменитый пол храма Фортуны Пренестины[511] более ценен сюжетами, которые там изображены, нежели красотой обработки. И хваленые голубки кардинала Фурьетти[512] — что они такое по сравнению с теперешними нашими мозаиками, поистине прекрасными?

Из Константинополя искусство это перешло в Венецию, когда начали строить красивейший в мире собор Св. Марка.[513] По правде говоря, мозаики этого прекраснейшего собора несут на себе печать некоторой скованности, что была свойственна всей той поре. То же самое, полагаю, можно сказать о мозаиках, которые есть в городе Киеве[514] — так говорили мне те, кто их видел. Однако в последующие времена для мозаик трудились первейшие наши художники; картоны для мозаик делал даже такой живописец, как Тициан.[515] Впрочем, искусство это, как Ваша светлость могла убедиться, доведено было до совершенства только в Риме; подтверждением тому служит, например, изображение св. Петрониллы, которое можно видеть в соборе Св. Петра, — разве не примете Вы его за самую картину, нарисованную Гверчино, только отраженную в зеркале?[516]

Весьма странно, что Людовик Великий — так французы называют Людовика XIV, и Кольбер, еще более великий, [517] так и не помогли Франции перенять искусство мозаики, а ведь способствовали же оба тому, что во Франции стали делать шпалеры по образцу фламандских и ковры наподобие персидских![518] Получается, что гений французов не заботится о вещах вечных. Те здания, что воздвигнуты при Людовике Великом, построены из камня, добываемого недалеко от Парижа и мягкого, словно овечий сыр; камень этот каждые несколько лет приходится отчищать, поскольку он чернеет из-за целых рощ мельчайших растений, поселяющихся на его поверхности. Семена этих растений приносятся ветром и легко проникают в поры камня. Пройдет совсем мало лет — и уцелеют лишь немногие из этих построек; а портик Агриппы, опирающийся на гранитные колонны, стоит как ни в чем не бывало и будет стоять еще много веков, если только кому-либо из пап не придет охота придать современные черты внешнему облику Пантеона, как это только что проделали с его интерьером.[519]

Теперь, когда в России появился столь ценный материал, начнут, я полагаю, думать, как употребить его в дело надлежащим образом. А в деле этом хорошо набили руку римляне, которые неустанно копируют в мозаике шедевры Доменикино, Рафаэля[520] и Гверчино. И этого последнего, замечу, копируют больше всех — ведь хотя он, в чем я совершенно уверен, и стоит куда ниже Рафаэля, однако мозаичными мастерами ставится наряду с Караваджо[521] во главу всех прочих художников. Скопления цветовых пятен и теней, которые в основном и составляют сущность подобной манеры, благоприятствуют работе мозаичистов и облегчают ее, позволяя без особого труда добиваться изрядного эффекта. Художники же, работающие полутонами, вроде Доменикино и Гвидо,[522] доставляют им настоящие мучения. В самом деле — можно ли, спрашивается, работая кусочками смальты, пусть даже и мельчайшими, передать, как эти художники выписывают каждый волосок, озаряя все пространство картины бликами света? Заметьте, самая прекрасная мозаика собора Св. Марка (она находится на фасаде) выложена по картону Пьетро Веккьи, художника не слишком известного, но при передаче оттенков следовавшего правилам и удачным приемам Джорджоне.[523]

Почему же господин Ломоносов, вместо того чтобы выкладывать свою «Полтаву» на основе многих отдельных рисунков, не заказал единого эскиза какому-нибудь хорошему художнику — к примеру, нашему славному Тьеполо, талант которого хорошо известен Вашей светлости, поскольку в Вашем петербургском дворце есть несколько плафонов его кисти?[524] Раз уж речь идет о таких дорогостоящих работах, как мозаики, следовало бы приложить все старания ради их совершенства, дабы долговечности произведений сопутствовала и красота. Разве великие дела Петра, которые будут явлены на этом памятнике, величественном, словно египетские обелиски, не пристало изобразить самым выдающимся художникам Европы? То была бы новая дань уважения, которую Вы воздали бы великому правителю. Ведь попечением Вашей светлости дело было начато, и Вашими же стараниями оно будет приведено к счастливому завершению:

Nil desperandum Teucro duce, et auspice Teucro.[525]

Я не «calidus juventa»[526] и не стану писать второго тома «Путешествия в Россию». Какое удовольствие видеть памятник, воздвигнутый доблестям Петра Великого; видеть Минерву, сидящую на троне, и то, как, в согласии с указаниями божественного ее разума, управляет империей Ваша светлость.

* * *

Впервые: Opere del Conte Algarotti, Cavaliere dell’Ordine del Merito e Ciamberlano de S. M. il Re di Prussia, Livorno: M. Coltellini, 1764. T. 5. P. 5—16.

Перевод выполнен Ю. H. Ильиным по изд.: Opere del Conte Algarotti, Cavaliere dell’Ordine del Merito e Ciamberlano de S. M. il Re di Prussia. Cremona, 1780. T. 6. P. 5—10.

Михаил Илларионович Воронцов (1714–1767), граф (с 1744 г.) — государственный деятель и дипломат. С 1744 г. вице-канцлер, в 1768–1763 гг. канцлер Российской империи, с 1759 г. сенатор. В 1763 г. получил заграничный отпуск, а в 1765 г. был уволен от службы. Друг и покровитель М. В. Ломоносова. С Альгаротти познакомился летом 1739 г.

<2>

13 февраля 1764 г. Пиза

Ему же.

Во Флоренцию.

Пиза, 13 февраля 1764 (года)

От Франческо Альгаротти.

Поверьте, Ваша светлость, мне крайне приятно, что недавно в Пизе Вы одобрили мои соображения насчет того, что следовало бы отчеканить медали, в которых запечатлелись бы самые достопамятные события российской истории. Я не устаю удивляться тому, что, хотя и существует увековеченная в металле история Франции времен Людовика XIV,[527] никто до сих пор не позаботился создать подобную же историю России — а ведь Россия и в силу величия монархов, правивших ею, и в силу обширности ее земель совершила великие деяния во всех областях. За несколько прошедших дней я этот вопрос обдумал и, отобрав из множества исторических событий самые знаменательные, набросал приблизительный эскиз таковой истории, который и посылаю почтительно Вашей светлости. Никто, кроме Вас, не сможет вынести на сей счет более законченного суждения — ведь Вы часть этой самой истории, Вы в Империи занимаете столь высокое место, и Вас сочли достойным его занимать две мудрейшие правительницы;[528] Вы украсили и трон их, и самую пору их царствования.

* * *

Впервые: Opere del Conte Algarotti, Cavaliere deirOrdine del Merito e Ciamberlano de S. M. il Re di Prussia, Livorno: M. Coltellini, 1764. T. 5. P. 17–19, 21–25.

Перевод выполнен Ю. H. Ильиным по изд.: Opere del Conte Algarotti, Cavaliere dell’Ordine del Merito e Ciamberlano de S. M. il Re di Prussia. Cremona, 1780. T. 6. P. 11–12 и H. М. Ботвинник и В. В. Зельченко («Очерк российской истории в медалях») по тому же изданию (Р. 13–17).

Приложение

ОЧЕРК РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ В МЕДАЛЯХ

ПРОЖЕКТ УВЕКОВЕЧЕНИЯ В ВИДЕ МЕДАЛЕЙ СОБЫТИЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ

ЭПОХА ПЕТРА ВЕЛИКОГО[529]

Peregrinatione pro imperi felicitate suscepta.

В честь путешествия, предпринятого ради благополучия Империи.[530]

Sardahami celata maiestas praefulget et virtus.

В Саардаме[531] блистает скрытое величие и доблесть.

Vires eundo acquisitae.

Силы, возросшие в движении. [532]

Colonia ad Nevam deducta imperii princeps.

Колония, основанная у Невы, — столица Империи.

Legum, militiae, imperii condietor.

Создатель законов, войска, Империи.

Per omnes militiae gradus ad summum imperium nonnisi rebus bene gestis evectus.

Одними подвигами приведен к высшей власти чрез все ступени военной службы.

Ostia Nevae incolis tantum cognita nunc omnium Europae gentium emporium.

Устье Невы, известное только местным жителям, ныне порт всех народов Европы.

Saltus deiecti, viae munitae, aratae paludes.

Холмы срыты, дороги вымощены, болота распаханы.

Templum Minervae, artibusque omnibus dicatum.

Храм, посвященный Минерве и всем искусствам.

Neptuno in societatem imperii vocato.

В честь Нептуна, приглашенного в содружество Империи.

Arbores olim in Casani montibus nunc in Baltico carinae.

Прежде — деревья в горах Казани, ныне — корабли на Балтике. [533]

Pater patriae consalutatus.

Отец отечества прославляется.

Finlandicum mare triumphatum, antea Russis clausum.

Финское море, прежде закрытое для россов, покорено.

Coniuncta maria.

Соединенные моря.[534]

Caspium mare classe Russa subactum.

Каспийское море покорено российским флотом.[535]

Euxinus Russis patefactus.

Черное море открыто для россов.

Caspii maris facies detecta.

Очертания Каспийского моря открыты.[536]

Caspia regna in potestatem redacta.

Каспийские царства приведены под власть.

Oriens occidensque devicti.

Восток и Запад побеждены.

Suecis ad Pultavam deletis.

Шведы разгромлены под Полтавой.

Livonia, Estonia, Ingria, Carelia, imperio adiectis.

Лифляндия, Эстляндия, Ингрия, Карелия присоединены к Империи.[537]

Augusto Polonorum rege restituto.

За восстановление Августа, короля поляков.

Pacatus septentrio.

Замиренный север.

Magni cognomine toto terrarum orbe adpellatus.

Всем земным шаром назван именем Великого.

ЭПОХА АННЫ ИОАННОВНЫ[538]

Annona urbis fossa Munichiana firmata.

Снабжение столицы упрочено посредством Минихова канала.

Rex Polonis datus.

Полякам дан король.

Gallis ad Gedanum captis.

На пленение французов при Данциге.

Gymnasium Martis imperii spes.

Училище Марса — надежда Империи.[539]

Ucrania adversus Scythas munita.

Украина защищена от скифов.[540]

Desertorum locorum, Scytharumque ubique victor exercitus.

Войско — повсюду победитель: и в пустынных местах, и над скифами.

Munitissimo et antea insuperabili ad Precopiam muro superato.

За одоление крепчайшего неодолимого вала Перекопского.[541]

Oczcachovio capta, ingentique Turcarum vi in servitutem adducta.

За взятие Очакова и пленение несметной силы турок.

Turcis ad Coczinum fusis.

За разгром турок под Хотином.

Scythis intra Chersonesi terminos coercitis.

Скифы оттеснены в пределы Херсонеса.[542]

Mercatoribus Russis terrestri itinere pervii Seres.

Русским купцам открыт путь в Китай по суше. [543]

Ora maris Glacialis perlustrata.

Берега Ледовитого моря исследованы.

Asia atque America parvo freto disiunctae.

Азия и Америка разделены малым проливом.

Asiae atque Americae terminis constitutis.

Установлена граница между Азией и Америкой.[544]

ЭПОХА ЕЛИЗАВЕТЫ[545]

Regnum patemo iure sibi vindicatum.

Она вернула себе царство, по праву наследуя отцу.

Clementia augusta.

Августейшая милость.

Matre pulchra filia pulchrior.

Прекрасной матери прекраснейшая дочь.[546]

Imperium armis acquisitum armis retinuit.

Власть, полученную оружием, [547] оружием и удержала.

Sannionum aliorumque id genus hominum aula purgata.

Двор очищен от шутов и им подобного люда.

Suecorum exercitu prope Aboam circumdato totaque eiecto Finlandia.

За окружение войска шведов у Або и изгнание его из всей Финляндии.[548]

Suecorum respublica constituta.

Обустроено государство шведов.[549]

Incuria paene collapsum restituit iusso in Belgium exercitu ianum clusit.

Она восстановила пошатнувшееся было из-за нерадения равновесие сил, послав в Бельгию войска, и закончила войну.

Auctis sine querela vectigalibus.

За справедливое увеличение податей.[550]

Passibus aequis patrem sequuta.

Поспевающая за отцом равными шагами.[551]

Ligneam magna ex parte adcepit, lateritiam reliquit.

Она получила (город) по большей части деревянным, а оставила кирпичным.

Ab Euxino, Caspio, Baltico, Glaciali maribus ad Oceanum usque imperio propagato.

От морей Черного, Каспийского, Балтийского и Ледовитого Империя расширена до Океана.

ЭПОХА ЕКАТЕРИНЫ II[552]

Minerva in solio sedens.

Минерва, сидящая на престоле.

Volentes per populos dat iura.

Дарует правосудие согласным на то народам,

lure emendato certisque legibus defmito.

Право улучшено и определено ясными законами.

Omnes in Russiam invitatae gentes.

В России все народы — желанные гости.

Munificentia augusta liberorum sine parentibus parens.

Августейшая щедрость детям без родителей.[553]

Minerva atque Apollo foedere iuncti.

Минерва и Аполлон заключили союз.

Minerva Venusque in una.

Минерва и Венера в ней сошлись.

Приложения

И. П. Володина

РУССКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ

В историю итальянской литературы Ф. Альгаротти (1712–1764) вошел как ученый, критик, эссеист и поэт. Он принадлежал к выдающимся представителям Просвещения в Италии; по единодушному утверждению исследователей творчества Альгаротти, в его сочинениях воплотились наиболее характерные философские и художественные интересы эпохи. Итальянский литератор сыграл заметную роль в культурном обмене Италии с другими странами Западной Европы, а также Россией. «Альгаротти, — отмечал Б. Г. Реизов, — был самым блестящим представителем типа итальянского „космополита”, который благодаря широкому образованию и владению многими языками чувствовал себя „своим” во всех странах Европы, хотя горячо любил родину»[554].

Альгаротти был одним из образованнейших людей своего времени. Выходец из зажиточной венецианской семьи (предки происходили из Падуи), он рано покинул родной город, изучал литературу, математику и астрономию в Риме и Болонье, а древние языки — во Флоренции и Падуе.

Альгаротти увлекался новыми научными и философскими учениями своего времени, интересовался культурой разных стран, жил во Франции, Англии, Германии, посетил Россию. Круг его почитателей необычайно широк: Монтескье, Фонтенель, Мопертюи, а также Метастазио, Гаспаро Гоцци, Фругони, С. Беттинелли и многие другие. Дружеские отношения связывали Альгаротти с Вольтером, который признавался, что был «поражен универсальностью его талантов и возвышенностью духа. Он так же приятен в общении, — утверждал Вольтер, — как и в своих писаниях».[555] Итальянский литератор был знаком с известным английским поэтом А. Поупом и почитательницей Шекспира, писательницей леди Мэри Уортли Монтегю. Будущий прусский король Фридрих II называл его «любезный мой Альгаротти», а вступив на престол, дал ему титул графа и отправил с дипломатической миссией в Пьемонт, завершив которую, Альгаротти вернулся ко двору «друга Паллады и Муз», как он называл Фридриха II.

Альгаротти был принят также при дворе саксонского курфюрста и польского короля Августа III и по его поручению пополнял Дрезденскую галерею картинами итальянских мастеров. Вернувшись в 1753 г. в Италию, он обосновывается сначала в Венеции, а затем переезжает в Болонью (1756–1762) и в 1764 г. умирает от туберкулеза в Пизе. На Кампосанто в Пизе, где похоронен Альгаротти, Фридрих II поставил ему памятник, в надписи на нем Альгаротти назван «соперником Овидия» и «учеником Ньютона».

Творческое наследие Альгаротти составляет 17 томов;[556] в числе его произведений любовногалантный роман «Беседы на Кифере» («Il Соngresso di Citera», 1745), написанный не без влияния «Книдского храма» (1724) Монтескье, а также стихотворные послания, письма и эссе, в которых в легкой, непринужденной манере говорится о научных достижениях эпохи, о философии, истории, архитектуре, живописи, музыке, поэзии, языке, торговле, военном искусстве и т. п.

Будучи рационалистом и веря в силу разума, Альгаротти в своих произведениях развивал просветительские идеи и прежде всего — идею общественной пользы, ибо счастье отдельного человека мыслилось просветителями как условие счастья и благополучия всего общества.

Альгаротти был патриотом и в пору политической раздробленности Италии и господства в стране иностранных завоевателей мечтал о единой и свободной родине. В послании к Вольтеру, говоря о важном значении для Франции Парижа, который по величию сравнивал с древним Римом, Альгаротти скорбел о бедственном положении своей родины, почившей на «увядших лаврах» и превратившейся в «рабу» иноземцев. Но Италия дала миру Петрарку, Колумба, Галилея, Рафаэля и многих других, и Альгаротти верит в ее пробуждение:

Oh, sieno ancora, Italia mia, le belle

E disperse tue membra in uno accolte,

Ne l’ltala virtu sia cosa antica.

Ma il quando, che’l vedra? Forse il vedranno

Anche un giorno i nepoti…[557]

О, пусть, Италия, прекрасные твои

Разбросанные члены съединятся;

Ведь доблесть древняя в тебе не умерла,

Но для кого, когда придет желанный час?

Возможно,

Его увидят внуки наши…

Перевод А. Миролюбовой.

Прообразом будущей единой Италии, своеобразной «литературной республикой» в глазах просветителей могли считаться многочисленные литературные академии XVIII в. и самая знаменитая из них — «Аркадия», имевшая отделения в разных городах Италии. Несмотря на подчас шутливые названия некоторых из них («Пустословы» в Венеции, «Равнодушные» во Флоренции, «Сильные» в Риме и т. п.), академии стремились возродить итальянскую поэзию, влиять на литературные вкусы общества, ратовали за строгое соблюдение аристотелевских правил в искусстве и пропагандировали классицизм.

Альгаротти, живший всеми интересами своего времени и избранный в Королевское научное Лондонское общество, в период своего пребывания в Болонье основывает там Академию «Необузданных» («Indomiti»), полагая, что ее деятельность будет иметь благотворное влияние на умы.

Из написанного Альгаротти наибольший успех выпал на долю двух его сочинений: «Ньютонизм для дам, или Диалоги о свете и цвете» («Newtonianismo per le dame, owero Dialoghi sopra la luce e i colori», 1737)[558] и «Путешествие в Россию» («Viaggi di Russia», 1760). Первая книга интересна для нас тем, что была переведена Антиохом Кантемиром (1708–1740), а вторая — тем, что связана с посещением Альгаротти Петербурга и его суждениями о России. Не меньший интерес представляет также его ода в честь императрицы Анны Иоанновны (1739).

«Ньютонизм для дам», первоначально посвященный «великому уму» — Фонтенелю, — популяризировал в форме диалога научные идеи Ньютона, в защиту которых (в частности, ньютоновой оптики) Альгаротти выступил еще во время обучения в Болонском университете. Сочинение итальянского литератора получило благожелательные отзывы многих современников, в том числе и Вольтера, который в это же время занимался распространением ньютоновых идей и написал книгу «Элементы философии Ньютона», увидевшую свет в 1738 г., на год позднее итальянского издания «Ньютонизма для дам».

Книга принесла широкую известность Альгаротти как ученому и вызвала похвальные отзывы. Вольтер, в частности, откликнулся сонетом, начинавшимся словами:

On a vante vos Murs batis sur l’Onde,

Et votre Ouvrages est plus durable qu’eux:

Venise et lui semblent faits par les Dieux,

Mais le dernier sera plus cher au Monde.[559]

Все превозносят Стены над Волной —

Но долговечнее ваш Труд под небесами:

Венеция и он вдохновлены Богами —

В веках скорей прославится второй.

Перевод А. Миролюбовой.

Вольтер утверждал, что трудам его итальянского друга обеспечено бессмертие. Восхищаясь универсальностью познаний Альгаротти, Вольтер сравнивал его с «чудесным Богом», открывающим перед взором «бескрайние просторы небесных сфер» и распространяющим подобно «Богу поэзии» свет.

«Ньютонизм для дам» привлек также внимание А. Кантемира, находившегося в 1732–1738 гг. на дипломатической службе в Лондоне, где он усовершенствовал знание итальянского языка, знакомого ему с детства. В этом ему помогло общение с поэтом Паоло Ролли, переводчиком и пропагандистом творчества Шекспира в Италии, который много лет жил в Англии. Ролли же помогал Кантемиру переводить сочинение его отца Д. Кантемира «История Оттоманской империи» с латыни на итальянский язык.

В те же годы Кантемир познакомился в английской столице с несколькими итальянскими дипломатами: Дж. Замбони (Zamboni), Дж. Оссорио (Ossorio), В. Пуччи (Pucci) и другими, которых называл своими «собратьями» и в обществе которых любил проводить досуг.[560]

С аббатом Гуаско уже в Париже, где Кантемир находился в ранге посла, он переводил на итальянский язык свои сатиры.

Знакомство Альгаротти с А. Кантемиром состоялось в 1736 г., и между русским дипломатом и поэтом и итальянским писателем сразу же завязались дружеские отношения. Кантемир высоко ценил Альгаротти, о чем сообщал в одном из своих писем: «Он мой личный друг. В беседе он держится естественно и непринужденно, он очень остроумен и образован».[561]

Кантемира и Альгаротти сблизил также интерес к научным и философским вопросам, характерный для эпохи Просвещения. За несколько лет до встречи с Альгаротти Кантемир перевел на русский язык книгу Фонтенеля «Беседы о множественности миров», назвав ее «Разговоры о множестве миров», которая была опубликована лишь в 1740 г.[562] «Ньютонизм для дам», имевшийся в итальянском оригинале в парижской библиотеке Кантемира, был переведен им под названием «О свете». Занимаясь этим переводом, Кантемир постепенно отходит от картезианства и становится последователем философии Ньютона, что находит отражение и в его творчестве.[563] Альгаротти в «Предуведомлении читателям» в издании «Ньютонизма для дам» (1739) благодарит Кантемира за перевод его книги, высоко оценивает знание итальянского языка своим русским другом, а его самого называет «провозвестником ньютонизма в обширной Российской Империи» и выражает надежду, что это «истинное Учение» благодаря Кантемиру в скором времени будет распространено повсюду.[564]

Следует заметить, что общественный деятель, ученый и писатель М. Н. Муравьев (1757–1807), высоко оценивший сочинение итальянского литератора, отметил: «Фонтенель нашел себе достойного подражателя в Графе Алгаротти (так у М. Н. Муравьева. — И. В.), который оказал такую же услугу Невтоновой философии, какую предшественник его Декартовой. Прекрасное сочинение его имеет всю прелесть романа и сладость итальянского языка возвышается нечувствительно, описывая откровения Невтоновы».[565] И в XX столетии «Ньютонизм для дам» был известен в русских научных кругах; на него, в частности, сослался академик С. И. Вавилов в книге «Исаак Ньютон» (1643–1727), вышедшей в свет к 300-летию со дня рождения Ньютона (1943; 4-е изд.: 1989).

С переводом Кантемира связано написание Альгаротти стихотворного послания на имя русской императрицы: «Ее Величеству Анне Иоанновне, императрице Всея Руси».[566] Дж. Маццукелли, первый биограф Альгаротти, еще при жизни итальянского литератора писал: «Князь (А. Кантемир. — И. В.), с которым граф Альгаротти познакомился в Лондоне, сообщил ему, что этот перевод был предназначен для усопшей императрицы Яновны (Анны Иоанновны. — И. В.), и это послужило для Альгаротти поводом сочинить на имя императрицы стихи…»[567]

Написанное в торжественном хвалебном тоне с использованием многочисленных метафор и иносказаний, не все из которых поддаются точной расшифровке, это послание по жанру представляет собой торжественную оду в «пиндарическом стиле», господствовавшем в литературе в начале XVIII в. Прославляя Анну Иоанновну как мудрую правительницу, Альгаротти видит в ней «наследницу гения Петра». Она — «оплот державы россов», ее Минерва и Юпитер. В великой душе Анны Иоанновны соединяются доблести римских императоров Тита и Траяна, «пыл Цезаря и Августова мудрость». Подобные классические ассоциации были данью поэтической традиции XVIII в.

Альгаротти сравнивает русскую императрицу с «Божеством» («Nume»), приносящим радость всему миру, который готов исполнять ее желания. Чтобы усладить ее слух гармонией созвучий, с италийского неба прилетает муза лирической поэзии Эвтерпа, гордая своей миссией, а из Франции — богиня цветов Флора, увитая розами, которая перед взором Анны Иоанновны создает «новую отраду» и «новое изумленье».

Очевидно, Альгаротти имеет в виду известный грот, замечательное архитектурное строение Летнего сада. В XVIII в. гроты были обязательной принадлежностью увеселительных регулярных парков. Грот строился по проекту архитектора Г. И. Маттарнови (1714–1719) и достраивался Н. Микетти (до 1723 г.). Он стоял на берегу Фонтанки и был разрушен сильным наводнением 1777 г. Своей красотой и изяществом грот привлекал к себе внимание всех посещавших Петербург иностранцев. «Превосходнейшим из сооружений в самом саду является грот, снаружи и изнутри весь в мраморных скульптурах», — писал в «Путевых заметках о России (1735–1736)» шведский ученый К. Г. Беркг.[568] Более подробное описание грота оставил русский архитектор М. Г. Земцов. Говоря о нарядном внешнем виде грота, внутри напоминавшего пещеру, зодчий дает подробное описание его внутреннего устройства: стены грота были облицованы раковинами, пестрыми мелкими камнями и толченым стеклом. В центральной зале находился фонтан со статуей Нептуна, украшенный большой раковиной и фигурами морских коней, фонтаны располагались и в боковых залах. В заднем помещении был устроен водяной орган, который приводился в действие напором воды. Во время пуска фонтанов орган начинал играть, и в гроте раздавалась мелодичная музыка.[569]

Называя Анну Иоанновну «Augusta Donna» (Царственная владычица), Альгаротти видит ее заслугу в разумном правлении, воплощающем в себе идею просвещенного абсолютизма, сторонниками которого в XVIII в. были многие в Западной Европе. Мудрость Анны Иоанновны, по его мнению, проявилась прежде всего в том, что она призвала к своему трону «наставницу истины» — Философию, которая как затворница ютилась прежде в портиках Падуи или Оксфорда, известная лишь немногим посвященным. И хотя первое издание «Ньютонизма для дам» было посвящено Фонтенелю, «старому картезианцу», как назвал его Вольтер в одном из писем к Альгаротти, самому итальянскому писателю ближе была ньютонова философия. Победу ньютонизма над картезианством Альгаротти изображает в виде живописной картины: в живительных лучах «Ньютонова Солнца» рассеиваются грезы Картезия (Декарта, которого Альгаротти в посвященном ему специальном очерке[570] назвал «наперсником Природы» и «светочем Мира философов») и мысли его уносятся к берегам родной Сены и к Храму, жрецом которого он был и который до сих пор гордится своей славой Алтаря Франции.

Так в форме иносказания Альгаротти говорит о знаменитом янсенистском монастыре Пор-Руаяль, крупнейшем центре философской и литературной жизни Франции в XVII в. С Пор-Руаялем были связаны многие писатели, в том числе Паскаль и Расин. Последователи Декарта преподавали его философию в школе Пор-Руаяля, просуществовавшей до 1790 г.

Продолжая тему ньютоновой философии, Альгаротти от Парижа обращается к Петербургу, и здесь, в «семье философов», окружающих трон, первое место по праву должно принадлежать Ньютону. Альгаротти высказывает пожелание, чтобы Ньютон «узнал» язык русской императрицы.

Подчеркивая мысль о том, что Анна Иоанновна призвала философию к своему трону и, как мудрая Минерва, вместе с Аполлоном вдохновляет их «Служителя» (Ministro),[571] т. е. Кантемира, на благородное дело — перевести на русский язык труды Ньютона (очевидно, имеется в виду «Оптика», 1704 г.), и тогда Ньютон «заговорит» по-русски и будет прославлен во всей вселенной.

С темой философии в послании тесно связана тема науки. Альгаротти стремится посвятить Анну Иоанновну в физические тайны света, будучи убежден в том, что это доставит ей удовольствие:

Qual diletto tu avrai, nel veder, come

In buia cella candido, e sottile,

Per un terso cristal varcando il lume

Ne’varii suoi color si spieghi, e come

D’lride fiammegiante, e vaga in vista

L’opposto lin diversamente tinga;

Come il candor, misti di nuovo insieme,

I diversi color, di nuovo surga![572]

Ты будешь в восхищении, увидев,

Как, вырвавшись из плена темной кельи,

Небесный луч в куске стекла дробится,

Являя взору множество оттенков,

Как яркой радугой расцветить может

Он скучный холст, повешенный напротив.

Когда же все цвета сведем мы вместе,

Возникший цвет опять предстанет белым!

Перевод Ю. Ильина.

Автор оды описывает, как в лучах золотого диска Солнца горит рубин, искрится сапфир, блистает чистотой изумруд. Соединяясь вместе, лучи этих кристаллов озаряют Землю и бескрайний небесный свод, даруя жизнь Вселенной.

Эти данные о законах света, продолжает Альгаротти, «прибыли» в Петербург с берегов «серебристой Темзы» в «аглицкой чаше», украшенной древней Авзонией (поэтическое название Италии) и омывшей края свежей влагой. Внутри чаши находятся драгоценные сведения по физике, они утолят «благородную жажду» русской императрицы в познании мира.

Вероятно, речь идет об уникальной английской чаше из серебра для охлаждения вина работы Ч. Кендлера, именовавшейся в России «лоханью». Она больших размеров, весит 220 кг и богато украшена изображениями, связанными с культом Диониса-Вакха. Возможно, чаша была приобретена для Анны Иоанновны. В 1741 г. указом Елизаветы Петровны эта чаша-лохань была объявлена собственностью казны. Ныне чаша экспонируется в Государственном Эрмитаже.[573]

Альгаротти, очевидно, видел чашу в Зимнем дворце на церемонии бракосочетания Анны Леопольдовны, племянницы Анны Иоанновны, в июле 1739 г., когда бокал шампанского ему был предложен самой императрицей, как о том он сам сообщает в своем «Дневнике».[574]

Петербург выступает в оде в двух планах: как центр философских знаний, наук и искусств России, созданный монаршей волей среди болот, поросших камышом и знакомых прежде лишь рыбакам, и как город русской славы, «родина Героев».[575] Этот «царский город» славен своими боевыми победами, и Альгаротти вспоминает традицию вывешивать трофейные знамена в главном храме города — Петропавловском соборе, традицию, существовавшую начиная с 1710 г., когда в еще деревянной церкви были вывешены шведские знамена после взятия Петром I Выборга. В Петропавловском соборе хранились также ключи от городов и крепостей, взятых русскими во время войн со Швецией и Турцией в XVIII в. Альгаротти упоминает о турецких знаменах, завоеванных в Русско-турецкой войне 1735–1739 гг. Однако в первом издании оды (1739) говорилось не о турецких, а о «фракийских стягах». Вращаясь в придворных кругах Англии и Пруссии, Альгаротти проявил осторожность: прямо не называя Турцию, он указывает на Фракию, завоеванную Османской империей в XV в., понимая, что Фракия в Европе в XVIII в. ассоциировалась с Турцией. Вернувшись в конце жизни в Италию, Альгаротти переработал текст оды, и в новом издании (1757) речь идет уже о турецких знаменах. Эти знамена, отмечает Альгаротти, «русский Марс в твоем развесил храме».[576] «Русский Марс» — Петр I, а храм, где царит «священная Слава», — главный собор Петербурга, который хранит память о военной славе России и воплощает идею преемственности «прошлого» (эпоха Петра Великого) и «настоящего» (время Анны Иоанновны).

Альгаротти завершает оду на той же торжественной ноте, с которой он ее начал: Истина пробудила его голос, и на невских просторах он славит русскую императрицу. Ода написана одиннадцатисложным нерифмованным стихом. В этом отношении итальянский литератор выступил в известной степени новатором, как и А. Кантемир, стремившийся распространить в русской поэзии белый стих.[577] В жарких спорах, которые велись в Италии между защитниками рифмы и сторонниками нерифмованных стихов, Альгаротти принял сторону последних. Белый стих представлялся его последователям, в числе которых были известные в то время поэты Карло Инноченцо Фругони и Саверио Беттинелли, более героическим и стоявшим ближе к античной поэзии, и Альгаротти предпочел его, полагая, что он в большей степени отвечает его замыслу.[578]

Выход в свет оды, сброшюрованной с «Ньютонизмом для дам», получил отклик в переписке Альгаротти и Кантемира. В письме к Кантемиру (к тому времени уже послу России во Франции) итальянский литератор сообщал, что, по сведениям из Венеции, книга уже напечатана и что он распорядился отослать один экземпляр своему русскому другу, а другой просил его «преподнести» Анне Иоанновне. Альгаротти отмечал, что ода — знак «глубокого восхищения» могущественной русской императрицей, которая являет собой «пример для всей Вселенной». Шутливо называя оду «скромным бумагомаранием» («questa povera opera d’inchiostro»), Альгаротти надеется, что она все же придется по душе Кантемиру, а «философия и музы встретят благосклонный прием» в России.[579] В ответном письме Кантемир уверял Альгаротти, что отправил в Петербург его книгу и свой перевод «О свете» и обещал сообщить ему о впечатлении, какое они будут иметь при дворе.[580] Однако о судьбе перевода Кантемира ничего не известно, он считается утраченным.

Наиболее интересным и известным литературным произведением Альгаротти, получившим европейское признание, является книга «Путешествие в Россию». Первоначально Альгаротти назвал свое сочинение «Письма о России. Очерк».[581] Оно вышло в свет без имени автора. По-видимому, Альгаротти хотел узнать реакцию читателей на критические высказывания о России. Во втором издании 1763 г. имени автора нет на титульном листе, но Альгаротти подписал посвящение участнику Семилетней войны герцогу Фердинанду Брауншвейгскому (1721–1792), в котором говорилось: «Эта книжечка дает представление о положении народа, который в настоящее время играет столь значительную роль в судьбе Европы, и в ней описывается знаменитая война, которую он вел с Турецкой империей».[582] В 1764 г. книга Альгаротти вышла в свет уже с именем автора и получила новое название — «Путешествие в Россию». Жанр «путешествия», очевидно, показался Альгаротти более емким, чем сжатый и конкретный по своему содержанию «очерк». Вместо письма к герцогу Ф. Брауншвейгскому итальянский литератор поместил два письма к графу Воронцову и «Очерк российской истории в медалях» («Saggio di storia metallica della Russia»). Издание 1764 г. было последним прижизненным изданием «Путешествия в Россию», которое курировал сам Альгаротти.[583] Два письма к М. И. Воронцову от 14 января и 13 февраля 1764 г. открывают это издание. Известно, что знакомство Альгаротти и Воронцова состоялось летом 1739 г. в Петербурге. Тогда же итальянский литератор посетил и дворец графа. В1764 г. Воронцов навестил Альгаротти в Пизе и передал сочинение Ломоносова о мозаике, написанное им для избрания в члены Болонской Академии наук, о чем ходатайствовал и граф Воронцов, находившийся в то время в Италии.[584] Альгаротти с интересом прочел это сочинение и высказал свое мнение в первом письме к Воронцову (от 14 января 1764 г.).[585] В нем он рассуждает об истории мозаичного искусства, меценатом которого в России был Воронцов, говорит о работах Ломоносова в этой области и о его мозаике, выполненной для надгробия Петра I и посвященной Полтавской битве. Альгаротти полагает, что к созданию памятника «великому правителю России», каким был Петр I, следовало бы привлечь лучших мастеров Европы.

В другом обращении к Воронцову от 13 февраля 1764 г.[586] автор «Путешествия в Россию», ссылаясь на пример Франции, увековечившей в медалях свою историю времен Людовика XIV, предлагает отчеканить серию медалей, посвятив их важным событиям русской истории и выдающимся правителям России: «…ведь Россия и в силу величия монархов, правивших ею, и в силу обширности ее земель, совершила великие деяния во всех областях».[587] Альгаротти имел в виду прежде всего время Петра I, затем — Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Екатерины II.

Желание посетить Россию возникло у Альгаротти, очевидно, под влиянием бесед с А. Кантемиром, который и снабдил итальянского литератора рекомендательным письмом к графу А. И. Остерману, ведавшему внешнеполитическими делами России. После возвращения из России в Лондон Альгаротти в письме к Кантемиру благодарил его за содействие тому, что это «великое путешествие» состоялось. Оно «составило целую эпоху в моей жизни, приятную и славную», — отмечал Альгаротти (письмо от 19 декабря 1739 г.).

В XVIII в. посещавшие Россию путешественники в своих воспоминаниях «судили» о новом для них государстве с позиций европейской культуры того времени. Их суждения были, в общем, не в пользу России.[588] Среди этих изданий значительный интерес представляют вышедшие анонимно «Московские письма» («Lettres Moscovites») некоего итальянского графа Франческо Локателли, написанные по-французски и опубликованные в Париже в 1735 г. (с датой 1736 г.). В предисловии Локателли назвал себя лишь издателем писем, автор которых якобы погиб при кораблекрушении. С помощью этого приема Локателли постарался скрыть свое авторство, так как пережил в России весьма драматические события: был арестован по подозрению в шпионаже и год провел в заключении. Очевидно, этим обстоятельством и объясняется полемический характер писем, в которых дано нелестное изображение российских порядков.

Действуя от лица русского правительства, Кантемир пытался привлечь Локателли к ответственности за клевету и воспрепятствовать переводу «Московских писем» на английский язык. Однако, несмотря на все усилия, добиться желаемого не удалось и английский перевод в 1736 г. вышел в свет. Два года спустя Кантемир издал книгу Локателли в переводе на немецкий язык со своими примечаниями и в качестве дополнения дал обстоятельное описание Кронштадта и Петербурга. Кантемир А. [589]

С большой долей вероятности можно предположить, что Альгаротти знал о существовании «Московских писем», а возможно, и прочел их. Он воспользовался приглашением лорда Балтимора, чтобы побывать в России и увидеть все собственными глазами.

«Путешествие в Россию» написано на основе путевых записей, которые Альгаротти вел во время своей поездки в Петербург летом 1739 г. в свите лорда Балтимора, представлявшего английского короля Георга II на бракосочетании Анны Леопольдовны Мекленбургской и принца Антона Ульриха Брауншвейгского, которое состоялось 3 июля 1739 г.

В «Путешествии в Россию» итальянский литератор использовал популярный среди европейских просветителей жанр писем. Первые восемь писем (1739) адресованы покровителю Альгаротти, английскому вице-канцлеру лорду Джону Харви, любителю литературы, откликнувшемуся стихотворным посланием на книгу «Ньютонизм для дам». Последние четыре письма (1750–1751) Альгаротти адресует Шипьоне Маффеи (1675–1755), знатоку древностей и автору знаменитой трагедии «Меропа» (1713), которой восхищался Вольтер. Альгаротти не случайно выбрал фигуру Ш. Маффеи, который был хорошо известен в европейских литературных кругах.

«Путешествие в Россию» вышло в свет много лет спустя — в 1760 г., в этом издании было опубликовано только первое письмо к Ш. Маффеи, датированное 1760 г. Все четыре письма были изданы в 1763 г. Ввиду того что к моменту выхода из печати «Путешествия в Россию» лорда Харви и Ш. Маффеи уже не было в живых, Альгаротти прибег к мистификации: он обращается к своим адресатам и ведет с ними беседу, как с живыми. Возможно, на эту мысль натолкнули Альгаротти «беседы» и «диалоги с мертвыми» — жанр, распространенный в европейской литературе начиная с XVII В. (Фонтенель, Фенелон, Г. Гоцци, леди Мэри Уортли Монтегю).

Текст книги Альгаротти о России формировался постепенно. Итальянский ученый А. Франческетти, продолжая исследования, начатые еще в начале XX в., проделал бесценную работу, сравнив «Дневник» (1739) с последней редакцией «Путешествия» (1760). Этот труд продолжил затем другой итальянский исследователь С. Ротта.[590] Альгаротти вел довольно подробные записи обо всем увиденном в Петербурге. Его поражает пышность придворных празднеств и приемов, в то же время, с позиций знатока европейской культуры того времени, он отмечает неразвитость наук и искусств, считая причиной тому существующее в стране рабство. Он обращает внимание на неустойчивость политической жизни России, государственные перевороты и судьбу временщиков, которые, нажив состояние при одном правительстве, теряют его при другом и отправляются в ссылку. Альгаротти говорит о первых шагах, которые делала российская торговля, о том, как легко потерять состояние в России, и о том, как много иностранцев при дворе и в армии. Русское духовенство, по его мнению, довольно невежественно.

Альгаротти описал также свое посещение Петербургской Академии наук. Как ученый он интересовался в первую очередь экспонатами по естественным наукам. Он осмотрел также обсерваторию и привезенный Петром I знаменитый Готторпский глобус. Коллекции Академии показались Альгаротти не столь уж богатыми, хотя географические карты Русского государства привлекли его внимание, особенно очертания его восточных границ, так как в европейских ученых кругах в те годы обсуждался вопрос о том, существует ли пролив между Россией и Америкой, о чем Альгаротти подробно напишет в письме к Ш. Маффеи (письмо 12, 1751 г., см. наст, изд., с. 175).

Таким образом, как отметил А. Франческетти, «…речь идет именно о дневнике, в котором писатель с большей или меньшей точностью регистрировал достойные упоминания события, свои наиболее интересные наблюдения и чувства, впечатления о том, что его особенно поразило».[591]

Критика российских порядков у Альгаротти, конечно, более сдержанная, чем у автора «Московских писем», да и у некоторых других побывавших в России иностранцев. Однако прошли годы, в России изменились условия, и на троне уже была Елизавета Петровна. Многие наблюдения потеряли свою актуальность, суждения устарели, и поэтому ряд эпизодов, в том числе и описание бракосочетания Анны Леопольдовны, посещение Академии наук и другие, Альгаротти не включил в свою книгу. За прошедшие годы он познакомился с разными историческими сочинениями, в том числе с трудами Вольтера, которого считал выдающимся историографом: «История Карла XII» (1731), «Письма, написанные из Лондона, об англичанах», вышедшие в свет на английском языке в 1733 г. и под названием «Философские письма» — на французском — в 1734 г.

Благодаря прочитанному кругозор Альгаротти стал шире, острота критических суждений уступила место более вдумчивому и объективному взгляду на предназначение России и ее роль в Европе. Переработав и обобщив материал дневниковых записей, он создал более глубокое по смыслу и значению произведение.

После петровских преобразований страна представляла собой силу, с которой вынуждены были считаться на Западе. Европейские политики с вниманием и тревогой относились к новому Русскому государству, стремясь понять его и определить его место в мире. Альгаротти уловил эту тенденцию, он помогает европейцам познакомиться с Россией, которую в Европе представляли в виде «огромного белого медведя, задние лапы которого упираются в берег Северного Ледовитого океана, хвост погружен в воду, нос протянут к югу — к Турции и Персии, а передние лапы широко раскинуты и на восток, и на запад». Прежде он дремал в безвестности, ибо политики ближайших стран старались «не спускать его с привязи». Но Карл XII раздразнил этого медведя своими победами над ним и таким образом научил его драться, а затем и «скормил ему часть своих владений». Так этот медведь «заявил о себе и стал внушать Европе опасения» (Письмо 6. С. 80). Альгаротти стремится помочь европейцам лучше узнать Россию. Не случайно итальянский исследователь П. П. Тромпео назвал «Путешествие в Россию» «самым значительным свидетельством интереса, который вызывал в то время у образованных людей грозный русский медведь».[592]

Свое путешествие к этому «медведю» Альгаротти сравнивает со скитанием героев в «Одиссее» и «Энеиде». Рассказывая о России, он часто вспоминает Гомера, Вергилия, Горация, Овидия, Катулла, Тацита, а также Данте, Боярдо, Ариосто, Ф. Берни, Буало и многих других, украшая свой текст цитатами из их произведений.

Альгаротти довольно подробно описывает морское плавание от Англии к берегам России, а также все, что его поразило на этом пути, как например то, что в кафе Ревеля нет газет, как в Лондоне, а на строительстве укреплений в порту собираются использовать турецких военнопленных и русских преступников, которые таким образом могут избегнуть виселицы. В Англии подобное наказание сочли бы «примером ужасающим», а в России, с иронией продолжает Альгаротти, — это не столь уж большое наказание, ибо русские, полагает он, еще не знают самого имени «свободы», «той небесной богини, которая, по словам их поэта, государственного мужа, делает блаженными и уютными даже пустыни и скалы любых стран, в коих благоволит поселиться» (Письмо 2. С. 27). Очевидно, что под «поэтом, государственным мужем» Альгаротти имеет в виду А. Кантемира.[593]

Балтийское море и Финский залив Альгаротти воспринимает не только как что-то совершенно новое и даже «экзотическое», но и как место соприкосновения экономических и торговых интересов разных стран. В «Путешествии в Россию» он касается главным образом экономической и социально-политической сторон жизни российского государства. Альгаротти дает довольно обстоятельное описание Кронштадта, главной морской крепости на пути к Петербургу, почерпнув кое-какие сведения о русском флоте из рассказов адмирала Томаса Гордона, старого шотландца, служившего еще при Петре I (в доме Гордона Альгаротти останавливался в Кронштадте).

Столица Российской империи — Петербург — поразила итальянского литератора своим великолепием, и он описывает ее с воодушевлением: «Роскошные здания теснятся на обоих берегах реки, смыкаясь друг с другом; пирамидальные башни с позолоченными шпилями высятся там и сям; и только благодаря кораблям с их мачтами и развевающимися вымпелами из общей однообразной картины можно выделить то один, то другой ансамбль» (Письмо 4. С. 52). Альгаротти называет главные памятники города: Петропавловскую крепость, царскую резиденцию Зимний дворец, а также Адмиралтейство и Академию наук. Он отмечает удобное расположение Петербурга на островах в устье Невы. Но тут же говорит о низких болотистых почвах и о мрачных лесах вокруг города, вспомнив слова Данте из «Божественной комедии»: «Тот дикий лес, дремучий и грозящий». Альгаротти не понравились материалы, из которых строился город, отчасти и архитектура, в которой он не увидел классических форм, а всего лишь некий средний стиль — смесь итальянского, французского и голландского с преобладанием последнего, дань уважения стране, где Петр I, строитель Петербурга, учился корабельному делу и, подобно Прометею, «овладел тем огнем, которым затем одушевил свою нацию». Он и улицы города прорезал каналами, как в Амстердаме или Утрехте.

Автор «Путешествия в Россию» назвал Петербург «державным городом» и «огромным окном», недавно распахнувшимся на Севере, «через которое Россия смотрит на Европу» (Письмо 4. С. 49).[594] Образ «окна» используется Альгаротти в двояком смысле: благодаря «окну», открытому Петром I, Россия может приобщиться к европейским делам и культуре; с другой стороны, и европейцы смогут лучше узнать мало известное им государство, появившееся на политической карте Европы вместо далекой и загадочной Московии в результате петровских преобразований.

Столица России для Альгаротти — лишь ступень к знакомству со всей страной. О Петербурге он подробно пишет в одном письме, а в остальных речь идет о различных сторонах жизни российского государства и его отношениях с другими странами, прежде всего с Англией, Францией, Германией, а также с Китаем, Персией, Турцией и др.

В Петербурге Альгаротти вел обстоятельные беседы о русских делах с английским купцом Крамером, в доме которого он остановился, и с Клавдием (Клодом) Рондо, английским резидентом при русском дворе, оставившим воспоминания о наиболее известных государственных и политических деятелях России того времени.[595] Однако сведения, почерпнутые из бесед с Крамером и К. Рондо, не были единственным источником знаний о России. Итальянский литератор проявил в русских делах завидную осведомленность, его взгляд на Россию часто расходится с мнением К. Рондо, высказанным, в частности, в его донесениях, отправляемых из Петербурга в Лондон. Еще в XIX в. русский ученый В. Я. Стоюнин отмечал, что в донесениях английского резидента «русское государство… могло представляться лишь неустроенным, невежественным, полуазиатским царством; русское правительство — собранием немецких выходцев, из которых каждый заботился более всего о своих личных выгодах, а не об интересах государственных и народных; русское дворянство — нисколько не развитое политически и издавна привыкшее к рабству; русский народ — бессловесною массою, которая существует только для потребностей казны и обогащения нескольких личностей». [596]

Вывод, к которому приходил К. Рондо, — на политической карте Европы Россия не будет играть значительной роли. Это мнение, вероятно, отчасти совпадало с первыми заметками о России самого Альгаротти. Воспоминания о стране и о ее наиболее выдающихся деятелях оставила также жена К. Рондо Джейн Рондо.[597]

В своей книге Альгаротти смотрит на Россию иначе, чем К. Рондо. Поставив целью дать объективное описание Российского государства, он сравнивает его по величию не только с Римской империей, но и с современными европейскими странами, особенно часто с Англией, представлявшейся просветителям «страною свободы», где власть короля ограничена конституцией и парламентом. С этой точки зрения Россия показалась автору «Путешествия в Россию» «деспотической империей», в которой нет парламента и вся власть сосредоточена в руках монарха.[598] Альгаротти говорил о правлении Анны Иоанновны и Э. И. Бирона, и от него не ускользнуло то, что режим заботился не столько о благе подданных, сколько об авторитете власти и привилегиях двора. Так от восхваления в своей оде Анны Иоанновны как мудрой просвещенной правительницы Альгаротти по прошествии двадцати лет переходит к более объективной оценке ее деятельности и режима, который она воплощала.

В этой связи он отмечает довольно высокие доходы Анны Иоанновны по сравнению, например, с датским или шведским королевскими домами, а русскую систему финансов сопоставляет с турецкой. С отвращением говорит Альгаротти о крепостном праве и о том, что людей в России «продают, как скот». С сочувствием пишет о русском народе, основным предметом питания которого, как полагает итальянский писатель, являются хлеб и соль. Он подметил и еще одну черту русского быта: бани в России посещались чаще, чем трактиры.

Главный оплот деспотизма в России Альгаротти видит в армии и дает подробный очерк истории русских войск начиная со стрельцов, которых сравнивает с турецкими янычарами. Он рассказывает о преобразованиях Петра I в армии и о тенденции к увеличению войск вообще и привилегированных полков в частности при Анне Иоанновне, замечая с иронией, что гвардейцы охраняют императрицу и устраивают государственные перевороты. С большим сочувствием автор книги говорит о русских солдатах, об их боевом духе (среди них нет дезертиров), дисциплинированности, закалке и неприхотливости (завернувшись в шинель, они могут спать на снегу и сами готовят себе еду). А их преданность императрице Альгаротти сравнивает с любовью к родине древних римлян. Все эти качества сделали русскую пехоту, по его мнению, одной из лучших в мире.

Альгаротти описывает русскую кавалерию и артиллерию, говорит об усовершенствовании огнестрельного оружия в России, которое благодаря усилиям Петра I может теперь сравниться с лучшим в Европе прусским оружием.

Взгляд Альгаротти на Россию постепенно расширяется, — он смотрит на Русское государство, как на часть Европы, поэтому в его поле зрения оказывается не только военно-политическое, но и экономическое положение страны. Являясь сторонником теории меркантилизма, распространенной среди просветителей в первой половине XVIII в., Альгаротти придает большое значение торговле в деле благосостояния государства. Так, в «Очерке о торговле» он писал, что она является «основой счастья и величия цивилизованного общества».[599] Об экономической жизни России Альгаротти судит по успехам ее товарооборота и циркуляции денег в стране. Торговыми партнерами России являются не только европейские, но и восточные страны. С юмором рассказывает итальянский литератор о торговле России с Китаем, называя китайцев «самыми великими мошенниками», сбывающими русским купцам подпорченные товары (однако китайский чай, которым Альгаротти напоили в Кронштадте, чрезвычайно ему нравится). Но англичанам удается провести и китайских обманщиков. Близок к новелле занимательный рассказ о покупке китайцами английских часов. Когда эти «живые», как считают китайцы, часы, превращаются в «мертвые» (портятся), китайцы меняют их с доплатой на «живые». А английские часовщики тут же на месте «воскрешают мертвых» (чинят их) и снова продают китайцам «как только что привезенные из Англии». Альгаротти отмечает, что русским нравятся китайские ткани, фарфор и другие изделия. В аукционах китайских товаров в Петербурге принимает участие и сама императрица.

Примером в коммерческих делах для России, полагает Альгаротти, может служить торговля европейских стран, главным образом Англии. Осуждая тягу к роскоши в придворных кругах Петербурга, он рекомендует русскому правительству использовать в торговле опыт Дании и Швеции, и с помощью более строгих законов приумножать национальный доход. Автор «Путешествия в Россию» развивает в своей книге идеи, которые пропагандировал в сочинении «О деньгах» («Della moneta», 1751) известный итальянский просветитель-экономист Фердинандо Гальяни.

Все эти сведения Альгаротти приводит, чтобы убедить европейских читателей в том, что Россия — могущественная держава, занимающая выгодное географическое положение, обладающая сильной и хорошо оснащенной армией; преимуществом Русского государства является, по мнению автора «Путешествия», также и то, что население исповедует одну веру и говорит на одном языке.

Величие России, с точки зрения Альгаротти, воплощается в ее столице и в ее правителях. Однако описывая Петербург при Анне Иоанновне и Бироне, он нигде в книге не упоминает их имен. Анну Иоанновну он неизменно именует «царствующей императрицей» и уже не сравнивает ее с римскими императорами и не называет наследницей гения Петра, как в своей оде. Режим Анны Иоанновны — «деспотический» — Альгаротти противопоставляет правлению Петра I. Личность и деятельность русского царя (слово «царь» Альгаротти пишет с большой буквы) вызывают у итальянского писателя огромный интерес и уважение. Петр I показан на страницах книги как преобразователь России, открывший «окно в Европу», как строитель новой столицы и создатель армии и флота, заботящийся о морской мощи и международном престиже России. Деятельность Петра I по созданию отечественного флота Альгаротти, воспитанный на античности, сравнивает с деятельностью Фемистокла в древних Афинах.

Внимательно изучив русскую историю, Альгаротти понял замысел Петра I: чтобы Россия заняла прочное положение в Европе и — шире — в мире, ей требуется обеспечить выход к мировым торговым путям. Выход к Балтийскому морю закрепили победа в Северной войне (1700–1721) и основание Петербурга: «…он увидел, что дело его жизни свершилось. Нация, несколькими годами раньше не имевшая на Балтике даже шлюпки, стала хозяйкою этого моря, а Петр Михайлов, еще недавно плотничавший на амстердамских верфях, за такую победу по праву был произведен в вице-адмиралы русского флота…» (Письмо 4. С. 50–51). И об этом, с иронией замечает Альгаротти, следовало бы знать всем прочим монархам.

Второй этап осуществления петровского замысла, по мнению итальянского литератора, приходился уже на царствование Анны Иоанновны и был связан с борьбой за выход к Черному и Азовскому морям и победой в Русско-турецкой войне 1735–1739 гг. Благодаря этой победе, имевшей «важнейшее значение» для России, был обеспечен выход к южным морям и защищены южные рубежи государства от набегов крымских татар.

Автор «Путешествия в Россию» подробно описывает ход военной кампании и успехи русского оружия, к которым Европа проявляла большой интерес. Альгаротти, очевидно, разделял мнение европейских кругов, которые, опасаясь усиления России, все же питали надежду, что с ее помощью можно изгнать турок из Европы.

Экскурс в военную историю русского государства, полагал Альгаротти, должен был убедить европейцев в необходимости петровских преобразований и обоснованности военной стратегии как Петра I, так и продолжателей его дела.

Характеризуя Петра I как государственного деятеля, Альгаротти стремится сделать его фигуру более понятной европейскому читателю, сообщая интересные подробности из его жизни, мало известные в Европе: под именем Петра Михайлова царь изучал морское дело в Голландии; от бояр, переселившихся в столицу, требовал, чтобы те являлись ко двору не верхом или в карете, а пересекая реки и каналы в лодках, используя не весла, а паруса; он принимал непосредственное участие в строительстве русского флота (по его чертежам построен, например, большой военный корабль «Петр»); он сам любил поработать на верфи, не занимаясь одними лишь рассуждениями о пользе морского дела. В России и пехотинцев обучают гребле, и русские, полагает итальянский писатель, так же любят грести, как любили древние римляне плавать. Даже сани Петра I были устроены наподобие лодки и оснащены парусом. На них при попутном ветре он ездил по льду Финского залива из столицы в Кронштадт и обратно, управляя санями с помощью особого руля, — так создавалось впечатление, говорит с юмором Альгаротти, что он как бы «плыл по земле».

Интерес Альгаротти даже к мелким особенностям русской жизни и деятельности Петра I отметил М. Н. Муравьев: «Множество предметов представлялося любопытству его в России. Он удивился духу Петра Великого, которого воспоминание было тогда еще столь свеже. Он измерял в воображении силы Государства, которое вместе касается Швеции и Китая, и отдавал справедливость способностям Российского народа».[600]

Однако личность и преобразования русского царя не заслонили от Альгаротти теневых сторон его деятельности: на строительстве новой столицы погибло 100 тыс. человек — немногим меньше населения самого Петербурга (140 тыс.).[601] Но все же век Петра Великого Альгаротти ставит выше времени Анны Иоанновны. При Петре I господствовали деловитость и умеренность. Начиная же с правления Екатерины I появилась страсть к роскоши, достигшая апогея при «теперешнем правительстве» (Анны Иоанновны). Как он отмечает, теперь придворные тратят больше денег на украшения и дорогие вещи, в то время как при Петре I их тратили на постройку кораблей. Как и другие иностранцы, посетившие Петербург при Анне Иоанновне, Альгаротти обращает внимание на пышность придворных празднеств, богатство одежды представителей знати и на возросшее французское влияние на жизнь света. Об этом пишет и К. Рондо: «Вы не можете себе вообразить, как великолепен сделался этот двор с начала нового царствования…».[602] Между тем исследователи этой эпохи относят тягу к роскоши ко времени более позднему: правлению Елизаветы Петровны и Екатерины II.[603]

В «Путешествии в Россию» Альгаротти дает описание тех сторон русской жизни, которые, по его мнению, должны были вызвать наибольший интерес в Европе. При этом он касается не только политических, социально-экономических вопросов, но и вопросов научных. Будучи писателем и ученым, Альгаротти живо интересовался научными исследованиями своего времени. Так, в письмах к Ш. Маффеи, описывая ситуацию в бассейне Каспийского моря, он обращается к такой важной проблеме, как изменение уровня моря на Адриатике и его влияние на положение прибрежных городов, в первую очередь Венеции. Попутно он говорит об освоении Северного Ледовитого океана, отмечая заслугу русских, доказавших, что «Новая Земля действительно остров, что северный берег Азии очень далеко простирается на Восток, к Америке, но с нею так и не соединяется» (Письмо 12. С. 175).

Остается сожалеть, что в «Путешествии в Россию» Альгаротти не коснулся культурной жизни Петербурга, но, очевидно, это и не входило в его намерения. Тем не менее труды Ломоносова по созданию русской мозаики, о которых он узнал от графа Воронцова, заинтересовали его. Альгаротти сумел по достоинству оценить такие мозаичные работы русского ученого, как «Полтавская битва» и портрет Петра I.

Возможно, работы Ломоносова натолкнули итальянского литератора на мысль обратиться к М. И. Воронцову с предложением отлить серию медалей, чтобы увековечить историческое прошлое России и ее правителей начиная с Петра I. Так, в поле зрения Альгаротти оказались и некоторые стороны культурных связей Италии и России.

Книга Альгаротти, вышедшая в свет несколькими годами позднее «Истории Российской Империи при Петре Великом» (Т. 1–2, 1759–1763) Вольтера, развивает тот же взгляд на Россию как великую державу и на деятельность Петра I как просвещенного монарха и преобразователя Русского государства. Написанное на основании не только личных наблюдений, но также и изучения исторических фактов и документов, «Путешествие в Россию» во многом продолжает лучшие традиции историографической науки Просвещения.[604]

Обращение к жанру «путешествия» с использованием излюбленной в XVIII в. эпистолярной формы позволило Альгаротти «раздвинуть» рамки повествования, включив в него широкий круг вопросов русской и европейской жизни. Структура книги о России создавалась не без влияния «Персидских писем» (1721) Монтескье, «Писем, написанных из Лондона об англичанах» Вольтера, а также бесед с Фридрихом II Прусским и таким мастером эпистолярного жанра, как леди Мэри Уортли Монтегю.

Альгаротти называл «Путешествие в Россию» одной из своих любимых и лучших книг.

Большинство исследователей его творчества неизменно высоко оценивает это произведение, подчеркивая остроту наблюдений, оригинальность суждений, глубину оценок, непринужденность стиля. Тем самым они расширяют и углубляют мнение одного из первых биографов итальянского писателя — Доменико Микелесси, высказанное еще в XVIII в.: «Нет какой-либо другой книги или какого-либо другого рассказа путешественников, которые бы так лаконично и просто сообщали столь разносторонние сведения, привлекали бы таким разнообразием, изяществом и новизной описаний…».[605]

О высокой оценке произведений Альгаротти свидетельствует также и мнение издателя известного в XVIII в. миланского журнала «Кафе» Пьетро Верри, который не без основания полагал, что сочинения Альгаротти следует рассматривать в русле традиций научной прозы Л. Муратори и Ш. Маффеи, опиравшихся на изучение исторических документов.[606]

В 1769 г. «Путешествие в Россию» было издано на французском языке, и в том же году вышел в свет его английский перевод.[607] Новый полный русский перевод, осуществленный Ю. Н. Ильиным, позволяет и русскому читателю войти в круг европейских интересов XVIII в., а также узнать много любопытного о российской жизни того времени, увиденной глазами доброжелательного иностранца.[608]

«Путешествие в Россию» было известно и в России. М. Н. Муравьев в уже упоминавшемся очерке «Алгаротти» отмечал: «В кратком описании путешествия его в Россию виден в нем человек, который умеет наблюдать нравы и предвидеть происшествия издалека».[609] С книгой Альгаротти был знаком поэт и баснописец, министр юстиции И. И. Дмитриев, современник Карамзина, Державина и Пушкина. «Путешествие в Россию» во французском переводе (1770 г.) находилось в библиотеке П. Ф. Жукова, государственного деятеля, любителя словесности и основателя библиотеки Санкт-Петербургского университета, а также и в библиотеке известного историка и путешественника Г. Ф. Миллера.[610]

У Альгаротти Пушкин заимствовал образ «окна в Европу» в поэме «Медный всадник»:

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно,

Ногою твердой стать при море.

В примечаниях к поэме Пушкин привел слова итальянского литератора по-французски, но не назвал его сочинения.

Итак, Альгаротти не ограничился, подобно многим иностранным путешественникам, посетившим столицу Российской империи, простым описанием Петербурга, а постарался взглянуть на Россию не только с позиций светского человека и придворного, но и как просветитель и ученый, стремящийся запечатлеть увиденное, понять суть происходивших в истории страны перемен. Именно таким подходом обусловлен взгляд Альгаротти на Россию как на неотъемлемую часть Западного мира, а на Петербург — как на «окно в Европу», благодаря которому с Россией смогла познакомиться не только Италия, но и многие другие страны.

Полное издание в новом русском переводе «Путешествия в Россию», оды в честь Анны Иоанновны и одного ранее не публиковавшегося полностью письма Альгаротти к А. Кантемиру продолжит эту плодотворную просветительскую традицию и расширит представление читателя об истории русско-итальянских культурных связей.

Указатель имен[611]

Аббас I

Абуль-Феда (Абу-ль-Фида Исмаил ибн Али)

Август II Сильный

Август III см. Август II Сильный

Август, король поляков см. Август II Сильный

Август Октавиан

Авсон

Агриппа, римский консул

Адольф Фридрих

Адриан Публий Элий, римский император

Адриан, патриарх Московский и всея Руси

Александр Великий см. Александр Македонский

Александр Македонский

Александреенко В. Н.

Алексеев М. П.

Алексей Михайлович, русский царь

Алексей, царевич

Али

Анаксагор

Ангальтский, принц (Леопольд I Ангальт-Дессауский)

Андреев М. Л.

Андреева Н. С.

Анна Иоанновна, русская императрица

Анна Леопольдовна Мекленбург-Шверинская, принцесса, русская императрица

Антиной

Антон Ульрих Брауншвейг-Беверн-Люнебургский

Анфимий из Траил

Ариовист

Ариосто Лодовико

Ахемениды

Ахилл

Ахмед-паша см. Бонневаль

Аякс

Багно В. Е.

Балтаджи Мехмед-паша

Балтимор, лорд (Чарльз Калверт)

Барвик Питер

Барнуэл

Батилий

Бах И. С.

Берейль Ж.-А.

Беринг В. И.

Беркг К. Г.

Берни Ф.

Беспятых Н. Г.

Беспятых Ю. Н.

Бестужев-Рюмин Н.

Беттинелли С.

Бирон Э. И.

Бодт Ж. де

Бонневаль К. А. де

Бонора Э.

Ботвинник Н. М.

Боттгер И. Ф.

Боярдо М.

Браманте Д.

Бредаль П. П.

Броунз (Браун Р.)

Брюс Я. В.

Брюсов В. Я.

Буало Н.-Д.

Буранок О. М.

Бурбон Карл, герцог Пармский

Бэкон Ф.

Бюсси-Рабютен Р. де

Вавилов С. И.

Валлис Г. О.

Ван де Вельде

Васильев В. И.

Васко да Гама

Веккья П.

Веллей П.

Вергилий Публий Марон

Верри П.

Виктор Амедей II Савойский

Володина И. П.

Вольтер (наст, имя — Франсуа-Мари Аруэ)

Вольф К.

Воронцов М. И.

Воссий (Восс Г. И.)

Габсбурги

Гаврилов А. К.

Гагарин М. П.

Галилей Галилео

Галлей Э.

Гальяни Ф.

Ганнибал

Гарсольде ван Кранебург

Гверчино Ф.

Гвидо (Гвидо Рени)

Гевелий (Гевельке Ян)

Гелен

Георг II, английский король

Герен Ж.-Л. де

Гербель Н. Ф.

Геродот

Гёрц Г. фон

Гика Григорий II

Гинцбург Н. С.

Гирций Авл

Гнедич Н. И.

Гогенцоллерны

Голосовкер Я. Э.

Голштинский, герцог

Гомер

Гораций Флакк Квинт

Горбунов А. Н.

Гордон Т.

Горфункель А. X.

Гоцци Г.

Григорьев А. Б.

Гуаско, аббат

Густав II Адольф

Данилевский Р. Ю.

Данте Алигьери

Дараган П. М.

Дезагюлье Дж. Т.

Дезагюлье Т.

Декарт Р.

Демосфен

Державин Г. Р.

Джовара (Ювара) Ф.

Джонс И.

Джорджоне (Джорджо Барбарелли да Кастель-франко)

Дзендрини Б.

Диоген Лаэртский

Дмитриев И. И.

Долбнин В. Г.

Долгоруков П. В.

Доменикино (Доменико Цампьери)

Донати В.

Дондук-Омбо

Дубровский П. П.

Дубяго Т. Б.

Дьяконова Н. Я.

Евгений Савойский

Егоров Б. Ф.

Екатерина I, русская императрица

Екатерина II, русская императрица

Елена Троянская

Елизавета I Тюдор, английская королева

Елизавета Петровна, русская императрица

Елизаветина Г. Г.

Жуков П. Ф.

Замбони Дж.

Зельченко В. В.

Земцов М. Г.

Иван IV см. Иван Васильевич

Иван Грозный см. Иван Васильевич

Изабелла Габсбургская (Елизавета)

Ильин Ю. Н.

Иван Васильевич (Иоанн Васильевич), русский царь

Исидор из Милета

Искюль С. Н.

Йеген Мехмед-паша

Казанский Н. Н.

Кайтланд

Калигула, римский император

Кантемир К. Д.

Кантемир А. Д.

Караваджо Микеланджело да

Каракалла, римский император

Карамзин Н. М.

Карл Великий

Карл II Стюарт, английский король

Карл VI, император Священной Римской империи

Карл X, король Швеции

Карл XI, король Швеции

Карл XII, король Швеции

Карл Эммануил III, король Сардинского королевства

Карлович Е. Н.

Карпеев Э. П.

Картезий см. Декарт Р.

Катулл

Кейер Д. В.

Кейт Дж. Ф. Э.

Келларий (Келлер X.)

Кендлер Ч.

Кинг

Кир, персидский царь

Кисунько В.

Клейс (Клэйхиллс Т.)

Клейс (Клэйхиллс Г. И.)

Климент XI, римский папа

Колумб Христофор

Кольбер Ж.-Б.

Коммод, римский император

Корниенко Н. В.

Краммер

Краснощеков

Кристиан II, король Дании и Норвегии

Кристиан VI, король Дании

Крозик Ф.

Кромвель О.

Кули-хан см. Надир-шах Афшар

Курилов А. С.

Лавров А. В.

Ла Фёйяд де Л.

Ламот де Ла Перуз

Ланг Л.

Лангелун Ц.

Ласси П.П.

Левендаль У. Ф. В. фон

Левенгук А.

Леонтьев М. И.

Леопольд I Габсбург

Лещинский Станислав

Лилло Дж.

Лихачев Д. С.

Ло Гатто Э.

Лозинский М. Л.

Локателли Ф.

Ломоносов М. В.

Лошкин С.

Лукан

Луппов С. П.

Людовик XIII, французский король

Людовик XIV, французский король

Людовик XV, французский король

Маас А.

Мазепа И. С.

Майе Б. де

Майков Л. Н.

Макаров В. К.

Макиавелли Н.

Маласпина А.

Маклорен К.

Максимилиан, император Священной Римской империи

Мальборо, герцог (Черчилль Дж.)

Манини Л.

Манфреди Э.

Маргарита Габсбургская

Марий Гай

Марсиало

Масков И. Я.

Маттарнови Г. И.

Маффеи Ш.

Маццукелли Дж.

Меншиков А. Д.

Метастазио (Трапасси Пьетро)

Меценат

Микеланджело Буонарроти

Микелесси Д.

Микетти Н.

Миллер Г. Ф.

Мильтон Дж.

Миних Б. К.

Миролюбова А. Ю.

Михаил Федорович, русский царь

Михайлов Петр см. Петр I Великий

Могол см. Насир ад-Дин Абу-л-Фатх Мухаммад-шах

Мольер Ж.-Б.

Монконсель, маркиза

Монтекукколи Р.

Монтескье Ш.-Л.

Мопертюи П.-Л.-М.

Морганьи Дж.

Моулсворт Р.

Муравьев М. Н.

Муратори Л.

Мухаммед, пророк

Мухаммед (Мехмед) II, султан Османской империи

Мухсинзаде Абдулла-паша

Надир-шах Афшар

Насир ад-Дин Абу-л-Фатх Мухаммад-шах

Нейперг В. Р. фон

Неклюдова М. С.

Нерон Клавдий Цезарь, римский император

Николаев Н. И.

Новелли Дж.

Норрис Дж.

Ньютон И.

О’Брайен

Овидий Назон Публий

Огильви Г. Б. фон

Оксеншерна А. Г.

Олеарий (Ольшлегер Адам)

Оливер

Омар (‘Умар ибн ал-Хаттаб)

Орлов А. С.

Осипов Ю. С.

Осповат А. Л.

Оссорио Дж. 208

Остерман А. И.

Островский М. А.

Отон Марк Сальвий, римский император

Павленко Н. И.

Палинур

Палладио (Андреа ди Пьетро)

Паннини, Дж. П.

Пареттти

Паскаль Б.

Паскуали Дж.

Пахсарьян Н. Т.

Перуцци Б.

Св. Петр

Петр I Великий

Петр ІІ

Петр III

Петр Федорович см. Петр III

Петрарка Франческо

Петров П. Н.

Петронилла св.

Пёппельман М.

Пикар Ж.

Пиотровский Б. Б.

Пискиний Нигр Гай

Плело Л.-Р. де

Плиний Старший

Полибий

Помпей Гней

Поуп А.

Приам

Птолемей Клавдий

Птушкина И. Г.

Пумпянский Л. В.

Пуччи В.

Пушкин А. С.

Ранцау И.

Расин Ж.

Растрелли Ф.-Б.

Рафаэль Санти

Реза Кули-мирза

Реизов Б. Г.

Рейтер (Рюйтер) М. А. де

Рен К.

Рике П.

Ролли П.

Романовы

Рондо Дж.

Рондо К.

Ротта С.

Румянцев А. И.

Рыжов Ю. А.

Саббадини К.

Сангалло А. да

Саннадзаро Я.

Сапрыкина Е. Ю.

Сардинский король см. Карл Эммануил III

Светоний

Севинье, баронесса (Мари де Рабютен-Шанталь)

Сезострис (Сенусерт III)

Семенникова Н. В.

Септимий Север, римский император

Серебрянникова А. Ю.

Серман И. З.

Силяхтар Сеййид Мехмед-паша

Скорняков-Писарев Г. Г.

Скранакроска см. Краснощеков

Смирнов В. П.

Соз из Пергама

Соймонов Ф. И.

Солимена Ф.

Сомова С. Я.

Спаджари В.

Спекки А.

Спинола Дж.

Станислав, король польский см. Лещинский Станислав

Стеблин-Каменский И. М.

Стенбок (Стенбок-Фермор М. Г.)

Стоюнин В. Я.

Сципион Публий Корнелий

Талалай М. Г.

Тацит Корнелий Публий

Тевкр

Тиберий Цезарь Август

Тит Атий Лабиен

Тит Флавий Веспасиан, римский император

Тихо Браге

Тициан Вечеллио

Томпион Т.

Траян Ульпий Марк, римский император

Тромпео П. П.

Туан (Ту Ж.-О. де)

Тургенев А. И.

Тьеполо Дж. Б.

Уортли Монтегю М.

Фарафонова Д. С.

Фаэтон

Фемистокл

Фенелон Ф.

Феодосий I Великий

Фердинанд Брауншвейгский

Фетида

Флемминг Я. фон

Фонтенель Бернар ле Бовье

Франческетти А.

Фридрих Август I см. Август III

Фридрих Август II

Фридрих Вильгельм I

Фридрих II Гогенцоллерн (Великий)

Фругони К. И.

Фундаминский М.

Фурьетти Дж.

Хазин О. А.

Халтрин-Халтурина Е. В.

Харви Дж., лорд Айкворт

Харви У.

Хартсёкер Н.

Хмельницкий Б. М.

Хэнуэй Дж.

Ченслор Р.

Черчилль Дж. см. Мальборо

Чириков А. И.

Шапошников А. К.

Шафиров П. П.

Шекспир У.

Шервинский С. В.

Штольффен (Штоффельн Ф.)

Эвдокс

Эдуард IV, английский король

Эйлер Л.

Эйтвед Н.

Эней

Элтон Дж.

Энсон Дж.

Эреншёльд Н.

Эрик V, датский король

Эрик Померанский

д’Эстре Ж.

Юлий Агрикола Гай

Юлий Цезарь Гай

Юлленборг К.

Ягужинский П. И.

Яков I Стюарт, английский король

Яков II Стюарт, английский король

Baltimore

Bragone С.

Caroline, Queen

Coltellini М.

Dodero M. L.

Graciotti S.

Grasshoff H.

Lo Gatto E.

Manini L.

Mazzuchelli G.

Michelessi D.

Ostermann

Palese C.

Pasquali G.

Rotta S.

Spaggiari W.

Trompeo P. P.

Wilson Croker J.

Указатель географических названий[612]

Або

Авзония

Австрийская империя см. Священная Римская империя

Австрия

Адриатика см. Адриатическое море

Адриатическое море

Азербайджан

Азия

Азов

Азовское море

Александра, бухта

Алем-Маруд

Алеппо (Халеб)

Альпы

Аляска

Амагер, остров

Амазонка, река

Америка

Амстердам

Амударья, река

Англия

Арабат

Арабатская коса

Арабатский залив

Аравия

Аральское море

Арарат, гора

Армения

Архангельск

Астрабад (Горган)

Астрабадская бухта 1

Астрахань

Атлантический океан

Аугсбург

Афганистан

Афины

Африка

Аэгна см. Ульфсон

Бавария

Багдадский вилайет

Базель

Байкал, озеро

Баку

Балаклава

Балтийское море

Балтика см. Балтийское море

Балкан

Балханский залив

Банат

Барселона, провинция

Бахчисарай

Белград

Белое море

Белуджистан

Бельгия

Бендер-Аббас

Бендеры

Беневенто, провинция

Берингов пролив

Берлин

Бессарабия

Бискайский залив

Бленхейм

Болгария

Болонья

Бомбей

Борнхольм, остров

Босния

Босфор, пролив

Бранденбург

Брест

Брешия

Британия

Британская империя

Буг, река

Буфрот

Бухара

Вавилон

Ваддензе, залив

Вайгач, остров

Вайхзельмюнде

Ваксхольм

Валахия

Везель

Везонциум (Безансон)

Вен, остров

Вена

Венеция

Венгрия

Верона

Версаль

Вестерплятте

Виареджо

Видин

Византия

Вильгельмштадт

Винницкая область

Висла, река

Волга, река

Волхов, река

Волынь

Воронеж

Вулвич

Вульвесзунт см. Ульфсон

Выборг

Галлия

Гамбург

Гангут, мыс

Ганновер

Гарлинген

Гарц

Гданьск см. Данциг

Геничек

Германия

Герона, провинция

Гётеборг

Гилян

Гилянская провинция

Гиркания

Гирканское море см. Каспийское море

Гнилое море

Гоа

Гогланд, остров

Голландия

Голштиния

Гольштейн-Готторпское герцогство см. Голштиния

Готланд, остров

Готландия

Грейвзенд

Греческая империя

Греция

Гринвич

Грузия

Гумблебек

Дагестан

Даго (Дагё), остров

Дагосорт

Далмация

Даман

Дания

Данциг

Дарданеллы, пролив

Двина, река

Девериш

Дели

Демавенд, пик

Дербент

Джебел

Джульфа

Дзара (Зара)

Дикло, остров

Диу

Днепр, река

Днестр, река

Доброй Надежды, мыс

Дон, река

Донец, река

Доузингская отмель

Драгер, банка

Древний Египет

Древний Рим

Древняя Греция

Дрезден

Дублин

Дунай, река

Дураццо (Диррахиум, Дуррес)

Евпатория

Европа

Железные Ворота, теснина

Забрух (Смотрин), река

Зама

Западно-Фризские острова

Заячий остров

Зеландия, остров

Зунд (Эресунд, Эресунн), пролив

Иловля, река

Ингрия (Ижорская земля, Ингерманландия)

Индийское море

Индия

Ирак

Иран см. Персия

Иркутск

Испания

Исфаган (Исфахан)

Италия

Йорк

Кавказский хребет

Кадиум

Казанское ханство

Казань

Казахстан

Калат

Кама, река

Каменец (Каменец-Подольский)

Каменный Затон

Каммервизатон см. Каменный Затон

Камышинка, река

Кандагар

Кантон

Каппадокия

Капри, остров

Капский полуостров

Карайбассар см. Карасубазар

Карасубазар

Карелия

Карельский край см. Карелия

Карльскруне

Карские Ворота, пролив

Каспий см. Каспийское море

Каспийские царства

Каспийское море

Каттегат, пролив

Каффа см. Феодосия

Кейптаун

Керавния

Керман

Керченский пролив

Керчь

Кёльн

Кёнигсберг

Киев

Кинбурн

Кир, река

Китай

Клевское герцогство

Козлов (Гёзлёве)

Кола

Кольский полуостров

Колесгари

Константинополь

Копенгаген

Корган (Горган), река

Корсини, канал

Корфу (Керкира)

Котлин, остров

Кремона

Кронеборг, замок

Кростка

Кроншлот

Кронштадт

Крым, полуостров

Кубань

Кура, река

Ла-Плата, река

Ладожский (Петровский, Староладожский) канал

Ладожское озеро (Ладога)

Лампзак (Лапсеки)

Лампзакские горы

Лангарод см. Ленкорань

Лангедокский канал

Лапландия

Левант

Ледовитое море

Ледовитый океан

Лейпциг

Ленкорань

Ливан

Ливия

Ливония см. Лифляндия Ливорно

Лион

Лионский залив

Лисс, остров

Литва

Лифляндия

Лондон

Лотарингия

Лузация

Любек

Мадрид

Магдебург 1

Мазандеран

Мазандеранская провинция

Мазовия (Мазовше)

Майнц

Македония

Малая Азия

Малая Татария

Марк, округ

Марсель

Массилия см. Марсель

Мейсен

Мекка

Меотидские лиманы

Месопотамия

Мессина

Мешхед

Мидия

Молдавия

Молошинаводи, река см. Молочная, река

Молочная, река

Молочный, лиман

Монсени, горы

Монтоне, река

Морея

Москва

Московия

Мета, река

Мэриленд

Нарва

Нафтония

Неаполитанское королевство

Неаполь

Небит-Даг

Нева, река

Немиров

Нидерланды

Ниезабад

Нил, река

Ништадт

Новая Земля, остров

Новая Ладога

Новгород

Норвегия

Норт-Бой

Нортумберленд, графство

Норфолк, графство

Норчёпинг

Ньюкасл

Ньюфаундленд

Одер, река

Оксфорд

Оксус см. Амударья

Олимп

Оманский залив

Ормузский пролив

Орсова (Оршова)

Османская (Оттоманская) империя

Ост-Индия

Очаков

Падуя

Панчево

Париж

Парма

Пекин

Переволочна

Перекоп

Переяслав

Персидский залив

Персия

Перу

Петербург см. Санкт-Петербург

Петерварадино

Петергоф

Пиза

Пиренеи

По, река

Подолия

Полтава

Польша

Померания

Пор-Руаяль

Порта

Португалия

Потсдам

Пренестос (Палестрина)

Приуралье

Прованс

Пруссия

Прут, река

Пьемонт

Равенна

Равенсберг, округ

Ревель

Ревельстейн, мель

Резенбург, замок

Рейн, река

Рейнсберг

Решт

Речь Посполитая см. Польша

Рига

Рим

Римская империя

Романья

Ронко, река

Российская империя см. Россия

Россия

Румыния

Рюген

Саардам (Зандам, Заандам)

Сава, река

Саксония

Самара

Самур, река

Санкт-Петербург

Сардинское королевство

Св. Лаврентия, бухта

Священная Римская империя

Севастополь

Северная Америка

Северное море

Северный Ледовитый океан

Сейскари, остров

Семлин (Сурчин)

Сена, река

Сербия

Сербское королевство

Сестрорецк

Сибирь

Сиваш см. Гнилое море

Силезия

Сирия

Систербек см. Сестрорецк

Сицилия

Сконе

Смирна (Измир)

Соединенное Королевство

Спигуош

Средиземное море

Средиземноморье

Средняя Азия

Стамбул

Стокгольм

Судеты, горы

Судермания

Султан-сарай

Таллин

Танаис см. Дон

Татария

Татарское ханство

Тверецкой канал

Тверца, река

Темза, река

Тиволи (Тибур)

Тимишоара

Тобольск

Трансальпийская Галлия

Трансильвания

Тунгусский край

Турецкая империя см. Османская империя

Турин

Туркмения

Турку

Турция

Украина

Ульффё, см. Ульфсон

Ульфсон, остров

Урал

Урал, река

Ураниенбург см. Вен

Утрехт

Фальстербо (Фальстр-бу), мыс

Фарабад

Фаре, остров

Феодосия

Ферберллин

Финляндия

Финский залив

Финское море

Фландрия

Флорентийская республика

Флоренция

Фонтанка, река

Фракия

Франкфурт

Франция

Фрейберг

Фризия

Халланд

Хаммабург

Харвич (Харидж)

Херсонес

Хива

Хийумаа, остров см. Даго

Хиос

Хмельницкая область

Хорасан

Хотин

Центральная Америка

Цна, река

Черное море

Чертов глаз (Чертово яйцо, Дьявольский риф; Тойфельсай, Девельсэй; Курадимуна), мель

Чонгар, мыс

Чукотский полуостров

Ша-Риф, мыс (Скаген, Скагенс Рев, Гренен)

Шантийи

Швеция

Шеллинг

Шеппи, остров

Ширван

Ширванская провинция

Ширнесс

Шлиссельбург

Шотландия

Штеттин

Штральзунд

Эвксинское море (Понт Эвксинский) см. Черное море

Эгейское море

Эльсинборг (Хельсингборг)

Эльсингёр (Эльсинор; Хельсингёр)

Эльба, река

Эльбурс, горы

Эмба, река

Эн-Дзели

Эпир

Эссекс, графство

Эстляндия

Югославия

Южная Африка

Ютландия

Яик, река

Япония

Ярмут

Яссы

Berlin

Brescia

Cremona

Firenze

France

Geneve

Genova

Livorno

Londres

Milano

Paris

Parma

Resenbourg

Torino

Venise

Иллюстрации

Петр I. Литография А. А. Дьяконова (1830) с оригинала А. Матвеева (1724—1725). РГАДА, «Архив России». 2001—2011.

Императрица Анна Иоанновна. Ксилография XVIII в. В кн.: Тургенев А. И. Российский двор в XVIII в. СПб.: Искусство, 2005.

Герцог Э. И. Бирон. Гравюра. Середина XVIII в. В кн.: Тургенев А. И. Российский двор в XVIII в. СПб.: Искусство, 2005.

Граф А. И. Остерман. Гравюра. Первая половина XVIII в. В кн.: Тургенев А. И. Российский двор в XVIII в. СПб.: Искусство, 2005.

Фельдмаршал Б. К. Миних. Портрет работы неизвестного художника. 1730-е гг. В кн.: Тургенев А. И. Российский двор в XVIII в. СПб.: Искусство, 2005.

Фридрих II, король Пруссии. Портрет работы А. Пэна. 1740-е гг. В кн.: Тургенев А. И. Российский двор в XVIII в. СПб.: Искусство, 2005.

Императрица Елизавета Петровна. Гравюра Е. П. Чемесова по оригиналу П. Ротари. 1761. В кн.: Тургенев А. И. Российский двор в XVIII в. СПб.: Искусство, 2005.

Граф М. И. Воронцов. Миниатюра неизвестного художника. 1748. В кн.: Тургенев А. И. Российский двор в XVIII в. СПб.: Искусство, 2005.

Вольтер. Гравюра Дж. Моллисона с портрета работы Н. де Ларжильера. 1718. В кн.: Державин К. Н. Вольтер. Издательство АН СССР, 1946.

Князь А. Д. Кантемир. Копия (масло) с портрета работы Я. Амикони. 1738. ИМЛИ РАН.

М. В. Ломоносов. Портрет работы Л. С. Миропольского. 1787.

Мозаичный портрет императора Петра I Великого. Мастерская М. В. Ломоносова. 1754.

Полтавская битва. Мозаичное панно. Мастерская М. В. Ломоносова. 1765.

Кроншлот в 1705 г. Гравюра Петровского времени.

Ж.-Б.-А. Леблон. Генеральный чертеж Санктпитербурху. 8 января 1717 г. СПб. филиал Архива РАН.

Вид на Неву со стороны Зимнего дворца. Гравюра по рисунку М. И. Махаева. 1753.

Грот в Летнем саду. Фрагмент гравюры по рисунку М. И. Махаева. 1753.

Начало «Оды» Ф. Альгаротти в честь Императрицы Анны Иоанновны.

Титульный лист книги Ф. Альгаротти «Ньютонизм для дам».

Иллюстрация из книги Ф. Альгаротти «Ньютонизм для дам». Гравюра Марко Питтери с рисунка Джован Баттисты Пьяцетты.

Титульный лист первого тома Собрания сочинений Ф. Альгаротти. Ливорно, 1764.

Примечания

1

Джон Харви (Hervey), лорд Айкворт (Ickworth; 1696–1743) — вице-канцлер короля Георга II и член английского парламента от партии вигов (1725–1733). Много путешествовал по Италии, очень любил эту страну. Альгаротти познакомился с лордом Харви через Вольтера и стал его близким другом; называл его «человеком утонченнейшего ума» (письмо к Адзолино Маласпине от 4 февраля 1764 г.). Мемуары Дж. Харви были опубликованы в 1848 г.: Hervey J. Memoirs of the Reign of George the Second from His Accession to the Death of Queen Caroline / John Hervey. Ed., from the original manuscript at Ickworth, by John Wilson Croker. London: Murray, 1848. Vol. 1–2.

2

Эльсингёр (Эльсинор; ныне Хельсингёр) — город и порт на северо-восточном берегу самого большого датского острова Зеландия (Sjaelland), на котором находится и Копенгаген.

3

Альгаротти отплыл из Грейвзенда, порта в устье Темзы, 21 мая 1739 г. вместе со свитой лорда Балтимора, который по поручению английского правительства на собственном корабле «Аугуста» отправился в Петербург на церемонию бракосочетания Анны Леопольдовны, принцессы Мекленбург-Шверинской, племянницы императрицы Анны Иоанновны, с герцогом Брауншвейг-Беверн-Люнебургским Антоном-Ульрихом.

4

Пролив Зунд (швед. Эресунд, дат. Эресунн) разделяет Данию, точнее, полуостров Ютландию, и Южную Швецию.

5

«судном, что всех быстрей» (лат.; пер. С. В. Шервинского.) — Цитата из «Стихотворений» (IV, 2) Катулла.)

6

Чарльз Калверт (Calvert), пятый барон Балтимор (Baltimore; 1699–1751), губернатор Мэриленда.

7

Томас Дезагюлье (Desaguiliers; 1721–1780) — офицер английской армии, военный инженер; с 1748 г. начальник Арсенала в Вулвиче. Сын Джона Теофилуса Дезагюлье (1683–1744), известного естествоиспытателя, который помогал Ньютону в его экспериментах, а позже ратовал за распространение теорий великого ученого и за их практическое применение; автор двухтомного труда «Курс экспериментальной философии» (A Course of Experimental Philosophy. London: Murray, 1734. Vol. 1–2).

8

Неустановленное лицо.

9

Ширнесс — крайняя северная точка острова Шеппи в устье Темзы.

10

Карл II Стюарт (1630–1685), английский король с 1660 г. Имеется в виду третья англо-голландская война 1672–1674 гг., в ходе которой лейтенант-адмирал-генерал Голландии М. А. де Рейтер (Рюйтер) разбил франко-английский флот под командованием вице-адмирала графа Жана д’Эстре.

11

Поэт с таким именем неизвестен; авторитетный комментатор Альгаротти Э. Бонора полагает, что здесь речь идет о Питере Барвике (Barwick; 1619–1705), поэте и личном враче Карла II (см.: Opere di Francesco Algarotti e di Saverio Bettinelli / A cura di E. Bonora. Milano; Napoli, 1969. P. 181). Сведений о том, есть ли у Барвика такое стихотворение, обнаружить не удалось. Фамилия «Барнуэл» могла возникнуть в памяти Альгаротти в связи с названием драмы Джорджа Лилло «Лондонский купец, или История Джорджа Барнуэла» (1731).

12

Нерон (37–68), римский император с 54 г.; согласно распространенному мнению, пожар Рима, случившийся в 64 г., был устроен чуть ли не по его приказу.

13

Харвич — точнее, Харидж — портовый город в графстве Эссекс на побережье Северного моря.

14

Яков II Стюарт (1633–1701), король Англии и Шотландии в 1685–1688 гг. Альгаротти подразумевает кораблекрушение, происшедшее в мае 1682 г., когда Яков, тогда еще герцог Йоркский, склонявшийся к католицизму, возвращался в Англию из Бельгии, куда был выслан вследствие интриг сторонников англиканской церкви.

15

Джон Черчилль (Churchill), герцог Мальборо (Malborough; 1650–1722) — английский военачальник, государственный деятель и дипломат.

16

«Нет ничего без имен саксонских» (лат.) — Искаженная цитата из «Фарсалии» (IX, 973) Лукана; у Лукана — «римских».

17

Ньюкасл — портовый город в графстве Нортумберленд.

18

Т. е. занимаются рыболовством в изобилующей рыбой зоне мелководья у восточных берегов Северной Америки напротив бухты Св. Лаврентия.

19

Сгоревший в 1666 г. собор Святого Павла в Лондоне был возведен заново в 1675–1711 гг. по проекту архитектора К. Рена.

20

Ярмут — город в графстве Норфолк на побережье Северного моря.

21

«земли и грады отходят» (лат.; здесь и далее цитаты из «Энеиды» Вергилия приводятся в переводе В. Я. Брюсова) — Цитата из «Энеиды» (III, 72) Вергилия.

22

«одно только море и небо» (лат.) — Цитата из «Скорбных элегий» (I, 2, 23) Овидия.

23

Лаг — прибор для измерения скорости хода судна.

24

…две морских мили… — Итальянская морская миля равна 5.56 км.

25

…речь пошла уже не о сухопутных милях… — Об английской сухопутной миле см. примеч. к письму 8.

26

«трижды, четырежды счастливы» (лат.) — Цитата из «Энеиды» (I, 94) Вергилия.

27

«кой черт его понесло на эту галеру?» (фр.) — Цитата из комедии Ж.-Б. Мольера «Проделки Скапена» (д. 2, явл. 11; слова Жеронта).

28

Шеллинг — один из Западно-Фризских островов, близ северного побережья Нидерландов.

29

Гарлинген — голландский порт на заливе Ваддензе (северное побережье Нидерландов).

30

…когда Аквилоном порыв завывавший

Спереди парус срывает и взводень возносит к светилам;

Ломятся весла; потому он корму обращает и волнам

Бок подставляет; вслед грудой отвесная встала гора вод. (лат.) —

Цитата из «Энеиды» (I, 102–105) Вергилия.

31

Ютландия — полуостров, основная часть территории Дании.

32

Ша-Риф — мыс Скаген (Скагенс Рев, Гренен), крайняя северная точка Ютландии.

33

Каттегат — один из проливов между Северным и Балтийским морями.

34

Халланд — южный лен (губерния) Швеции.

35

Имеется в виду угол между вертикальной плоскостью наблюдаемого объекта и горизонтальной плоскостью меридиана точки наблюдения.

36

Гринвич — предместье Лондона, где Карл II в 1675 г. основал знаменитую астрономическую обсерваторию.

37

Эвдокс Книдский (ок. 408 — ок. 355 до н. э.) — древнегреческий математик и астроном.

38

Эдмунд Галлей (Hailey; 1656–1742) — английский астроном и геофизик. Составил первый каталог Южного неба, открыл метод исчисления солнечного параллакса, изучал орбиты комет, одна из которых, с периодом обращения 76 лет, приблизившаяся к Земле в 1682 г., носит его имя.

39

Демосфен (ок. 384–322 до н. э.) — политический деятель и выдающийся оратор Древней Греции; считается, будто он упорными упражнениями преодолел дефекты своего произношения.

40

Гай Марий (155—86 до н. э.) — римский военачальник и политический деятель; семь раз был консулом, в том числе пять раз подряд. В 102 г. до н. э. разбил германское племя тевтонов; возглавлял римскую армию в Союзнической войне (91–88 до н. э.).

41

Кронеборг — замок в Эльсингёре, построенный Эриком Померанским в 1420-х гг.; здесь могли происходить события, описанные в трагедии Шекспира «Гамлет» (1600–1601, опубл. 1603).

42

Эльсинборг (Хельсингборг). — Город-порт на юге Швеции.

43

Магнус Густафсон Стенбок-Фермор (Stenbock-Fermor; ок. 1663–1717) — шведский государственный деятель и военачальник. Произведенный в генералы от инфантерии и назначенный губернатором провинции Сконе (1706), организовал ее оборону в ходе войны против Дании и 10 февраля 1710 разбил датскую армию под командованием генерала Иоргена Ранцау в сражении при Эльсингборге, за что был произведен в фельдмаршалы.

44

Карл XII (1682–1718) — король Швеции с 1697 г.

45

Роберт Моулсворт (Molesworth; 1656–1725) — английский посол в Дании в 1692–1693 гг.; речь идет о его книге «Описание Дании, какой она была в 1692 году» («Аn Account of Denmark, as it was in the Year 1692»), опубликованной в 1694 г.

46

Т. е. города, в основном северонемецкие, в XIV в. объединившиеся в свободный торговый и политический союз (Ганзу) и заправлявшие посреднической торговлей в Северной Европе; главным в Ганзейском союзе, в который входило до 100 городов, был Любек. С конца XV в. начался упадок Ганзы; формально союз просуществовал до 1669 г.

47

Подразумевается Кристиан VI (1699–1746), король Дании с 1730 г.

48

Т. е. Карл Эммануил III (1701–1773), король Сардинского королевства с 1730 г.

49

Данциг (ныне польский Гданьск) играл важную роль в торговле на Балтике, но к XVI в. стал ее терять. В годы, описываемые Альгаротти, город переживал особенный упадок из-за войны за Польское наследство (1733–1735).

50

Всем — исключая того, что ты не со мною, довольный. (лат.; пер. Н. С. Гинцбурга) — Цитата из «Посланий» (I, 10, 50) Горация.

51

Сент-Джеймс — старинный дворец, парк и усадьба в Лондоне, в то время официальная резиденция английского короля.

52

На острове Вен, ныне принадлежащем Швеции, датский астроном Тихо Браге (Brahe; 1546–1601) оборудовал две обсерватории, «Ураниборг» (1576) и «Стьярнеборг» (1584), в которых проработал более двадцати лет. Жан Пикар (Picard; 1620–1682) — французский астроном, автор работ по измерению земли, директор Парижской обсерватории; в 1671 г. совершил поездку на остров Вен

53

Имеется в виду Амалиенборг, королевский дворец в Копенгагене, который был заново отстроен после пожара 1728 г. по проекту архитектора Н. Эйтведа в 1750 г.

54

Амагер — островок у восточного побережья о. Зеландия, с расположенной на нем частью Копенгагена.

55

Кристиан II (1481–1559) — король Дании и Норвегии (1513–1523), Швеции (1520–1521); Изабелла Габсбургская (1501–1526), эрцгерцогиня Священной Римской империи, которая при короновании получила имя Елизаветы (1515 г.).

56

Речь идет о Маргарите Габсбургской (ум. 1530), дочери императора Священной Римской империи германской нации Максимилиана, правительнице Нидерландов (1506–1530).

57

Людовик XIV (1638–1715) — французский король с 1643 г., самостоятельно правил с 1661 г. Во время строительства своей загородной резиденции Версаля при оформлении Зеркальной галереи (1678 г.) обратился к венецианским мастерам; тогда же он пригласил рабочих из венецианского Арсенала и сотню гондольеров. Венецианские гондольеры жили рядом с Большим каналом в местечке, впоследствии получившем название «Малая Венеция».

58

Гумблебек — прибрежный городок в 30 км к северу от Копенгагена. Альгаротти неточно описывает свой маршрут: на этом отрезке пути он должен был миновать Гумблебек раньше, чем Амагер и Драгер.

59

Карл XII летом 1700 г. выступил против Северного союза, состоявшего из России, Дании и Саксонии. Высадив с кораблей в Гумблебеке двадцатитысячный десант, Карл блокировал Копенгаген и 7 августа принудил датчан к капитуляции.

60

Альгаротти имеет здесь в виду Карла X (1622–1660), короля Швеции с 1654 г. В 1657 г. он вступил в Данию, проведя свое войско по льду замерзшего пролива Зунд, и вынудил противника подписать Роскилльский мирный договор (26 февраля 1658), положивший конец контролю датчан над входом в Балтийское море.

61

Подразумевается Фальстербу, мыс в самой южной точке шведской провинции Сконе.

62

К 1715 г. у Петра I появились новые союзники в борьбе со Швецией: англичане, голландцы и датчане решили защищать торговые пути к портам России оружием и направили в Балтийское море свои эскадры. Командование объединенным флотом весной 1716 г. было передано Петру I, который, предполагая высадить десант на территории Швеции, для определения места его высадки отправился к неприятельским берегам, где на виду у шведов, подвергаясь обстрелу прибрежной артиллерии, измерял глубину в шхерах. Однако союзники не помышляли об активных военных действиях; нахождение их эскадр на Балтике свелось к демонстрации силы.

63

Альгаротти не точен: Швеция столь же прославлена своей морской историей, что и Дания.

64

Норвегия находилась в унии с Данией, а фактически под ее властью с 1397 по 1814 г., после чего перешла под власть Швеции.

65

Т. е. в годы абсолютистской монархии в Швеции при королях Карле XI (1655–1697), правил с 1660 г., и Карле XII.

66

Гётеборг — город-порт на юго-западе Швеции.

67

Система поселений была введена Густавом II Адольфом (1594–1632), королем Швеции с 1611 г.

68

Австрийская империя — Священная Римская империя (962—1806), с конца XV в. называвшаяся Священной Римской империей германской нации; в XVI–XVIII вв. традиционное наименование многонациональной монархии со столицей в Вене.

69

Раймунд Монтекукколи (Montecuccoli; 1609–1680) — австрийский граф, имперский принц (1679) и герцог, пожалованный в это достоинство испанским королем (1679); имперский генералиссимус, военный деятель и теоретик. В 1639–1642 находился в шведском плену в годы Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.). Альгаротти весьма ценил его познания в военном деле.

70

Вы скажете ~ я плутаю. — Цитата из поэмы «Неистовый Роланд» (XVII, 80, 1–4) Л. Ариосто.

71

Речь идет об островах на Балтике. Датский Борнхольм расположен близ южной оконечности Сконе, шведский Готланд — близ ее восточного побережья.

72

Остров Даго (Дагё) — ныне эстонский остров Хийумаа на Балтике к юго-востоку от Таллина.

73

Рассей туман, он застилает очи,

Сражайся против нас при ясном небе. (фр.)

Я твердил ветру то же, что Аякс твердил Юпитеру - a la clarté des cieux. —

Имеется в виду эпизод из песни XVII (645–647) «Илиады» Гомера. Альгаротти цитирует французский перевод поэмы (в переводе Н. И. Гнедича: «Зевс, наш владыка, избавь аргивян от ужасного мрака»). Аякс — в древнегреческой мифологии имя двух участников Троянской войны (Аякс Оилид и Аякс Теламонид), искавших руки спартанской царицы Елены.

74

Ревель — немецкое название Таллина в 1219–1917 гг.

75

Цитата из «Влюбленного Роланда» (LVI, 42, 1–4) — переработки поэмы Маттео Боярдо (Boiardo; 1441–1494), принадлежащей Франческо Берни (Berni; ок. 1497–1536), итальянскому поэту, главе комической, или бурлескной, школы.

76

Вероятно, имеется в виду остров Вульфа (Wulf), называвшийся также Ульффё, Вульвесзунт (Ulffö, Wulvessunt), сейчас Аэгна. Лежит у самого входа в Таллинский залив. У его северо-восточной и западной сторон проходит каменистый риф. Пролив между этими островом и сушей был важен как судоходный путь.

77

Скалы, что вышли вперед, опенены влагой соленой. (лат.) — Цитата из «Энеиды» (III, 534) Вергилия.

78

…я кричал ему, вторя знаменитому паладину: Ну, дуй же, ветер, надорвись и лопни… — Эти слова в поэме Берни «Влюбленный Роланд» произносит рыцарь Родамонте (XXV, 5, 1).

79

Локоть — старинная мера длины, равная приблизительно 0.5 м.

80

Рига действительно находилась тогда на западной границе России; территории западнее и южнее Риги вошли в состав Российской империи только в 1772 г., после первого раздела Польши.

81

Лифляндия (Ливония) — немецкое название исторической области в Прибалтике.

82

…по словам их поэта, государственного мужа ~ в коих благоволит поселиться. — Имеется в виду князь Антиох Дмитриевич Кантемир (1708 или 1709–1744), известный русский поэт-классицист, выполнявший дипломатические миссии в Лондоне (1732–1738), где с ним познакомился Альгаротти, а затем в Париже (1738–1744).

83

Вероятно, имеется в виду английский купец Томас Клэйхиллс (Clayhills; 1690–1757) или его сын Герман Йоханн (Hermann Johann) (1719–1770), владельцы торгового дома Томас Клэйхиллс и сын (Thomas Clayhills & Son), основанного в 1633 г. в Ревеле.

84

Цитата из «Божественной комедии» Данте («Ад», III, 51); приводится в переводе М. Л. Лозинского.

85

Иные сведения о мистере Оливере отсутствуют.

86

Палинур — кормчий Энея в «Энеиде» Вергилия.

87

При присоединении Прибалтийских земель к России в ходе Северной войны (1700–1721) российское правительство признало все их права и привилегии. Петр I подтвердил эти права жалованными грамотами, а международные гарантии были даны им в соответствующих статьях Ништадтского (1721) и Абоского (1743) мирных договоров.

88

Литераты (литераторы) — жители Лифляндии, относящиеся к прибалтийско-немецкой прослойке. В нее входили лица «свободных профессий» с академическим образованием; творческая интеллигенция, юристы и т. д. Сохранение прибалтийских привилегий, вероятно, по мнению Альгаротти, должно было изменить отношение литератов к русским.

89

Так в Шведском королевстве называли земли, принадлежавшие государству.

90

Членом Ганзейского союза Ревель стал в 1285 г. В 1248 г. датский король Эрик V пожаловал Ревелю любекское право. В соответствии с ним высшим органом городского самоуправления являлся магистрат (в него входили 1–4 бургомистра и до 14 ратманов), состоявший из представителей богатого немецкого патрициата.

91

Речь идет о русско-турецкой войне 1735–1739 гг.

92

«в грязи жестокой, с отросшей брадою» (лат.) — Цитата из «Энеиды» (III, 593) Вергилия.

93

Сицилия и Египет снабжали зерном Римскую империю, так же как Швецию — Лифляндия и Эстляндия.

94

Переговоры на Аландском конгрессе (май 1718 — сентябрь 1719), на котором предполагалось заключить мир между Россией и Швецией, оказались безрезультатными. Русско-шведские переговоры проходили в условиях менявшейся военно-дипломатической ситуации. Представители Карла XII, дипломаты Г. фон Гёрц и К. Юлленборг настаивали на кандидатуре Станислава Лещинского в качестве короля Речи Посполитой, а также на совместных действиях России и Швеции против Дании. Петр I, которого на переговорах представляли А. И. Остерман, Я. В. Брюс и П. И. Ягужинский, поддерживал кандидатуру Августа II и предлагал шведскому королю войска для военных действий против Ганновера, захватившего ряд земель, принадлежавших Швеции. Царь был не против присоединения Швецией ряда датских владений, включая Норвегию, но ставил непременным условием договора присоединение к России всех захваченных русскими войсками у Швеции земель, кроме Финляндии. Переговоры были прерваны в связи с известием о гибели на исходе 1718 г. Карла XII, и в дальнейшем их возобновление лишь подтвердило прежние позиции и неуступчивость сторон. Мирный договор между Россией и Швецией был подписан лишь 30 августа 1721 г. в Ништадте (Финляндия).

95

Модий — мера сыпучих тел в Древней Греции, равная 52.33 л.

96

Имеется в виду Триумфальная арка на Рыночной площади (ныне Ратушная площадь в Таллине). В декабре 1711 г. здесь была установлена деревянная триумфальная арка в честь первого посещения Ревеля Петром I и Екатериной.

97

Молва приписывала Екатерине, будущей российской императрице, сопровождавшей Петра I в походе, спасение русской армии, окруженной турками, летом 1711 г. на реке Прут, от пленения или разгрома. Среди общей паники, сняв с себя драгоценности, она обратилась к женам офицеров с просьбой ради спасения всех отдать свои бриллианты и золото. Все собранное было передано турецкому великому везиру Балтаджи Мехмед-паше, главнокомандующему турецкой армии, в качестве взятки (см.: Павленко Н. И. Екатерина I. М., 2009. С. 17).

98

Изысканный аромат (англ.)

99

Город и порт на о. Котлин в Финском заливе, где в 1723 г. Петр I заложил военно-морскую крепость.

100

«крылья ветрил распускаем» (лат.) — Цитата из «Энеиды» (III, 520) Вергилия.

101

В море пустившись опять, мы плывем соседней Керавнии мимо. (лат.) — Цитата из «Энеиды» (III, 506) Вергилия. Керавния — цепь гор в Эпире.

102

На самом деле Чертово яйцо, или Дьявольский риф — Тойфельсай (Teufelsei), Девельсэй, совр. название Курадимуна, — мель в Финском заливе северо-восточнее Таллина. Между мелями Девельсэй и Ревельстейн пролегал проход на Ревельский рейд и соответственно выход с него.

103

«с небольшим различением смерти» (лат.) — Цитата из «Энеиды» (III, 685) Вергилия. В поэме говорится о Сцилле (Скилле) и Харибде, двух чудовищах, согласно греческой мифологии обитавших по обе стороны узкого пролива и губивших мореходов, которые пытались этот пролив преодолеть.

104

Гелен утесы сии, сии бранные скалы вещал нам.(лат.) — Цитата из «Энеиды» (III, 559) Вергилия. У поэта упомянут Гелен, сын Приама, встретивший Энея в городе Буфроте и предсказавший ему события его дальнейшего странствования.

105

Галиот — небольшое полуторамачтовое (одномачтовое, трехмачтовое) парусное судно; использовалось преимущественно для прибрежного плавания; в XVII–XVIII вв. получило широкое распространение в рыболовных и военных флотилиях стран Балтийского и Северного морей.

106

В 1515 году ~ Риф ~ словно бритва, распорол днище корабля вдоль киля от носа до кормы. — М. Талалай (см.: Альгаротти Ф. Русские путешествия: Письма о России. СПб., 2006) считает, что в указание даты вкралась опечатка; логичнее предположить, что описываемое событие произошло в 1715 г.

107

Архангельск на Белом море, основанный в 1583 г., был единственным морским портом, через который с конца XVI до первой четверти XVIII в. велась торговля России с Западной Европой.

108

Абрам Маас (Maas) — голландский картограф, опубликовавший в 1725–1729 гг. морские карты северных морей, включая омывающие Россию.

109

Джон Норрис (Norris; 1660—ок. 1749) — вице-адмирал, командовавший английской эскадрой в Балтийском море в 1716 г. В августе 1719 г., когда шел Аландский мирный конгресс, английское правительство отправило на Балтику эскадру Норриса с заданием уничтожить российский флот, однако русские корабли успели укрыться в своих гаванях под защиту береговых батарей.

110

Гогланд — остров в Финском заливе.

111

Сейскари — остров в Финском заливе восточнее Гогланда.

112

Кроншлот — форт напротив острова Котлин, заложенный в 1704 г. и перестроенный в 1715–1724 гг.

113

«стало возможно довериться понту» (лат.) — Цитата из «Энеиды» (III, 69) Вергилия.

114

Ингрия — Ижорская земля (Ингерманландия по-шведски и по-немецки), территория от Шлиссельбурга до Нарвы (юго-западный берег Ладоги, левый берег Невы, южный берег Финского залива).

115

«От Дагосорта до Колесгари — 25 лиг на северо-восток. От Колесгари до Гогланда — 18 лиг на юго-восток. От Гогланда до Сейскари — 20 лиг на восток. От Сейскари до Кроншлота — 10 лиг на юго-восток. По компасу — примерно 9 градусов западного склонения», (англ.) — Альгаротти приводит выдержку из судового журнала.

116

Кронштадтский остров — остров Котлин.

117

Имеется в виду так называемая «Цитадель», построенная в 1721–1724 гг. и позднее переименованная в форт «Император Петр I»; на ней было установлено 106 орудий.

118

легко ли, трудно ли, но здесь нужно пройти (лат.)

119

Речь идет о главном канале с доками, который был прокопан на о. Котлин.

120

Томас Гордон (Gordon; ум. 1741) — офицер на службе у Петра I, участник Северной войны, адмирал с 1727 г.

121

Подразумевается осада и взятие Данцига войсками Б. К. Миниха (апрель— июль 1734 г.) в ходе войны за Польское наследство (1733–1735). Немалую роль сыграла в боевых действиях эскадра под командованием Т. Гордона.

122

весьма рассудительный человек (англ.)

123

Более подробные сведения о контр-адмирале О’Брайене отсутствуют.

124

Брат Дж. Харви — Уильям Харви (Hervey;1699–1776).

125

Пакетбот — небольшое двух-, трехмачтовое почтово-пассажирское судно.

126

Т. е. так называемый Навигационный акт, документ протекционистского типа, утвержденный английским парламентом 9 октября 1651 г. по предложению Оливера Кромвеля (Cromwell; 1599–1658); был направлен прежде всего против голландцев, занимавшихся посреднической торговлей. По этому акту товары могли ввозиться в страну только на судах, принадлежавших британским подданным. Полностью отменен только в 1854 г.

127

15 февраля 1725 г. расход на Адмиралтейств-коллегию, учрежденную в 1717 г., был решением Сената определен в размере 1 млн. 400 тыс. руб.

128

Шиллинг — английская монета, чеканившаяся до 1971 г. и равнявшаяся 1/20 фунта стерлингов.

129

Гинея — золотая монета, чеканившаяся в Англии до 1813 г. и равнявшаяся первоначально 20, затем 21 шиллингу.

130

…слова Горация о царе Каппадокии. — Ср. у Горация: «Царь Каппадокии рабами богат, а деньгами-то беден» (Послания, I, 6, 39).

131

Фемистокл (528–462 до н. э.), афинский военачальник, был решительным сторонником усиления флота Афин и добился их превращения в морскую державу.

132

«Анна» — стодесяти-, сточетырнадцатипушечный линейный корабль «Императрица Анна», спущенный на воду 13 июня 1737 г. и разобранный в Кронштадте в 1752 г.

133

Ричард Браун (Brown; ум. 1740), корабельный мастер на русской службе.

134

«Екатерина» — «Св. Екатерина», шестидесяти-, семидесяти-, семидесятичетырехпушечный линейный корабль, спущенный на воду 16 марта 1721 г.

135

«Петр» — стопушечный линейный корабль, спущенный на воду 29 июня 1727 г.

136

В XVII в. известны четыре голландских художника-мариниста, носящие фамилию Ван де Вельде (Van de Velde); возможно, Альгаротти имел в виду Виллема Ван де Вельде (1633–1707).

137

Речь идет об итальянском пейзажисте Джованни Паоло Паннини (Pannini; 1691 или 1692–1765).

138

Адмиралтейство — верфь и крепость в Санкт-Петербурге, основанная на левом берегу Большой Невы 5 ноября 1704 г. Арсенал — Литейный, или Пушечный, или Адмиралтейский, двор. Существовал с 1711 г. на территории, прилегающей к нынешнему Литейному мосту, и предназначался для производства пушек; включал в себя также кузницу, токарную мастерскую и другие службы; Арсеналом стал именоваться с 1720-х гг. Во время, описываемое Альгаротти, Адмиралтейства в Кронштадте не было. Распоряжение Екатерины II о строительстве Адмиралтейства в Кронштадте относится к 1764 г. Арсенала в Кронштадте также не было.

139

Так в тексте.

140

Камели — устройство для проводки судов через мелководный фарватер, представлявшее собой два деревянных плоскодонных понтона, которые подводили под корпус судна.

141

Кир II Великий (ум. в 530 до н. э.), первый царь (с 588 до н. э.) государства Ахеменидов. Завоевал Мидию, Ливию, части Малой и Средней Азии, Вавилон, Месопотамию.

142

Версаль, пригород Парижа, резиденция французских королей (1682–1789) — крупнейший дворцово-парковый ансамбль с дворцами Большой Трианон и Малый Трианон и регулярным парком, украшенным бассейнами, фонтанами и скульптурами (строительство началось в 1661 г.). Альгаротти намекает на то, что выбор короля пал не на сравнительно близкое к городу Сен-Жерменское предместье, а на дикую, бедную водой местность, где до тех пор стояли лишь небольшой дворец (собственно, охотничий замок) Людовика XIII. Версаль, как впоследствии Петербург, был построен по приказу властного молодого короля в местности, мало приспособленной для подобной цели.

143

«Это будет „фаворит без всяких заслуг”».(фр.) — Госпожа де Севинье в письме к двоюродному брату графу Р. де Бюсси-Рабютену от 12 октября 1678 г., рассказывая о строительстве Версаля, называет его, прибегая, по ее словам, к известному bon mot, «favori sans mérite» (см.: Sévigné, madame de. Lettres / Ed. H. Baudin. Paris, 1970. P. 162).

144

Корабелы из Венеции нанимались на царскую службу начиная с 1696 г., чтобы оказать помощь в строительстве Азовского флота, состоявшего преимущественно из галер, парусно-гребных судов. Позднее они же участвовали в реализации идеи Петра I создать галерный флот и на Балтике

145

Альгаротти называет галерами любые суда парусно-гребного флота: и собственно галеры, бравшие на борт 350–400 человек, и полугалеры — примерно 150 человек.

146

Фальконет — артиллерийское орудие XVI–XVIII вв.

147

Легенда, в которую поверил Альгаротти: в составе русского флота было не более десятка галер с подобными наименованиями.

148

Такое число галер предписывалось указом Петра I 1718 г.; на самом деле их было несколько меньше.

149

Мухаммед (Мехмед) II (1430–1481) — султан Османской (Оттоманской) империи, прозванный Завоевателем, после того как в 1453 г. он овладел византийской столицей.

150

…галеры разорили богатейшие рудники в Норчёпинге, опустошили все побережье Готландии и Судермании; их видели даже возле самого Стокгольма. — В этих событиях заключительного этапа Северной войны (1712–1713 гг.), правильно описанных Альгаротти, участвовали не только галеры, но и другие суда парусно-гребного флота.

151

Государство со столицей в Казани, существовавшее в Среднем Поволжье с 1438 по 1552 г. и присоединенное к Московскому государству в результате Казанских походов 1545–1552 гг.

152

Имеется в виду Тверецкой канал, построенный в 1702–1708 гг. под руководством стольника князя М. П. Гагарина и связавший бассейны Волги и Волхова через реки Тверцу и Цну.

153

Канал, построенный в 1681–1688 гг. по проекту инженера П. Рике и соединивший Средиземноморский бассейн (Лионский залив) с Атлантическим океаном (Бискайским заливом).

154

Образ «окна в Европу» использован А. С. Пушкиным в авторских примечаниях к «Медному всаднику» (1833).

155

Имеется в виду буер — поставленное на полозья судно для езды под парусом по льду

156

Рамассы — сани, которые используют в горах для перевозки пассажиров.

157

Горный массив на границе испанских провинций Барселона и Герона.

158

Речь идет о сражении у мыса Гангут 27 июля 1714 г.: русский флот, состоявший из 99 парусно-гребных судов, одержал победу над шведским контр-адмиралом Н. Эреншёльдом, который был взят в плен.

159

Петр ехал в составе Великого посольства (1697–1698) под именем Петра Михайлова. Восемь дней он проработал в Голландии на верфи Саардама и более полугода — в Амстердаме, овладевая ремеслом корабельного мастера и в качестве простого матроса приобретая навыки морского дела.

160

Каменный дуб, т. е. боровой, дубровный, растет на сухих песчаных местах, имеет толстую кору и очень твердую древесину.

161

Подразумевается, по-видимому, осины — деревья, родственные тополю.

162

Согласно Овидию, Фаэтон, сын бога Гелиоса, взялся управлять солнечной колесницей своего отца и едва не сжег землю; за это он был поражен молнией Юпитера и упал в реку По. После того как сестры Фаэтона воздали ему погребальные почести и оплакали, Юпитер превратил их в тополя («Метаморфозы», II, 340–366).

163

Цитата из «Божественной комедии» Данте («Ад», I, 5); приводится в переводе М. Л. Лозинского.

164

Птичьего сладкого пенья не слышно в лесах отдаленных. (лат.) — Измененная цитата из «Георгик» (И, 328) Вергилия. У Вергилия без отрицания (вместо «поп resonant» — «turn resonant»).

165

Т. е. — крепость Санкт-Петербург на Заячьем острове, которая была заложена 16 (27) мая 1703 и строилась по совместному плану Петра I и инженера Ж.-Л. де Герена.

166

Академия — здание «Палат» Санкт-Петербургской Академии наук, Библиотеки и Кунсткамеры, которое было заложено в 1718 г., строилось по проекту архитектора Г. И. Маттарнови, после которого строительство продолжили другие архитекторы, в том числе Н. Ф. Гербель и М. Г. Земцов

167

Зимний дворец Анны Иоанновны, построенный Ф. Б. Растрелли в 1732–1736 гг. на Дворцовой набережной.

168

Другие сведения об английском купце с такой фамилией отсутствуют.

169

Клаудиус Рондо (Rondeau; ум. 1740) — английский дипломат, служивший в России с 1728 по 1739 г.

170

Псевдоним Андреа ди Пьетро (1508–1580), итальянского архитектора, основоположника особого течения в ренессансной и классицистической архитектуре (палладианства).

171

Иниго Джонс (Johns; 1573–1652) — английский архитектор, последователь Палладио.

172

Голландский город Зандам, Заандам (Zaandam).

173

Согласно греческой мифологии, Прометей, вопреки воле Зевса, сотворил людей из земли и воды и вдохнул в них жизнь, похитил огонь с Олимпа и принес его людям. Сравнение Петра I с Прометеем навеяно, по-видимому, началом сочинения Вольтера «Исторические анекдоты о царе Петре Великом» (1748).

174

Царские указы 1710–1714 гг. повелевали дворянам, купцам, мастеровым людям (не только знати) переселяться на постоянное жительство в Петербург, который царь задумал сделать новой столицей.

175

«для коих встают уже стены» (лат.) — Цитата из «Энеиды» (I, 437) Вергилия.

176

Сведения Альгаротти о торговле России с Англией довольно точны.

177

Сандаловое дерево с необычайно твердой древесиной и розовато-коричневой корой, из которой получали красный краситель.

178

Встречающиеся в природе калиевые либо натриевые сульфаты, употребляющиеся как вяжущее средство в медицине, средство для дубления кож и закрепитель при окраске тканей.

179

Сведения Альгаротти о торговом балансе Англии и России также близки к тогдашнему реальному положению вещей.

180

Альгаротти очень точно указывает на эту особенность торговых отношений России и Голландии.

181

Имеется в виду Екатерина I (1684–1727), российская императрица с 1725 г.

182

Петр II (1715–1730), внук Петра I, российский император с 1727 г.

183

…средь равнин унылых,

Где ни деревца, ни дыхания лета

(лат; пер. Я. Э. Голосовкера) — Цитата из «Од» (I, 22, 17–18) Горация.

184

Город и порт на юго-востоке Персии (Ирана).

185

Город и порт на юге Персии (Ирана).

186

Гилян — историческая область в Персии (Иране) на побережье Каспийского моря.

187

Подразумевается русско-английский торговый договор 1734 г.

188

В 1553 г. на поиски морского пути в Китай через Северный Ледовитый океан была направлена английская экспедиция. Одно из судов, «Эдуард Бонавентура», которым командовал капитан Ричард Ченслор (Ченслер), подошло к побережью Белого моря; визит Ченслора в Москву, ко двору Ивана IV, послужил началом торговых контактов между Англией и Россией.

189

Тобольск был основан в 1587 г.

190

Лоренц Ланг (Lange; ум. 1752) — швед по национальности, совершил шесть путешествий в Китай с торговыми караванами в 1715–1737 гг.; в 1740–1752 гг. вице-губернатор Иркутска.

191

Томас Томпион (Tompion; 1639–1713) — известный английский часовой мастер.

192

Речь идет о дворце с садом на левом берегу Фонтанки у Аничкова моста, построенном в 1721–1723 г., предположительно архитектором Н. Микетти, и разобранном в 1804 г.

193

Подушная подать вместо подворной была введена в результате реформы 1719–1728 гг., которую задумал и частично осуществил Петр I в целях усовершенствования системы административного деления и налогообложения.

194

Пенс равен 1/240 фунта стерлингов.

195

Т. е. за крепостного.

196

Согласно данным переписей, население России в первой половине XVIII в. составляло около 18 миллионов человек.

197

Имеется в виду рекрутская повинность, которую несли податные сословия.

198

Надежные сведения относительно доходов Российской империи в этот период отсутствуют.

199

Речь идет о научной экспедиции в Лапландию, которую французский математик и естествоиспытатель, пропагандист идей Ньютона во Франции Пьер-Луи-Моро Мопертюи (Maupertuis; 1698–1759) предпринял в 1736–1737 гг. с целью измерить линейную величину одного градуса местного меридиана; его измерения подтвердили справедливость ньютоновой теории о сплющенности Земли у полюсов. Будучи другом Альгаротти, Мопертюи приглашал его принять участие в своей экспедиции.

200

…станешь ли ты изощрять свой язык для защиты, готовить

В деле гражданском ответ, или складывать милую песню.

(лат.; пер. Н. С. Гинзбурга) — Цитата из «Посланий» (I, 3, 23–34) Горация.

201

Цитата из «Божественной комедии» («Чистилище», I, 26) Данте.

202

Императорская гвардия в Риме, существовавшая с 275 до н. э., была неоднократно замешана в разного рода заговорах и мятежах, а также непосредственно в свержении и убийствах римских императоров (Калигула, Коммод, Каракалла).

203

На самом деле после массовых казней участников стрелецкого бунта 1699 г. часть стрельцов была отпущена «на житье» в уездные города, часть составила основу ряда регулярных полков, некоторые стрелецкие части продолжали службу в отдаленных городах. Северная война приостановила расформирование стрелецкого войска. Некоторые стрелецкие полки приняли участие в военных действиях начала XVIII в., в том числе при взятии Нарвы, под Полтавой и особенно в Прутском походе Петра I. Воевали стрельцы и в составе войск союзников России. Окончательная ликвидация стрелецкого войска приходится на 20-е годы XVIII в., но в качестве «служилых людей» стрельцов можно встретить в дальних городах даже в конце века. В данном случае Альгаротти имеет в виду, что стрельцы были уничтожены как значимая сила, которую могли использовать в своих целях противники Петра I.

204

В действительности это произошло при Иване Грозном около 1550 г. Михаил Федорович (1596–1645) — первый царь из династии Романовых, правил с 1613 г.

205

Речь идет о Земских соборах; сравнение их роли с Сенатом, а царской власти с королевской властью в Швеции 1730-х годов не имеет под собой оснований.

206

Янычары — турецкая регулярная пехота, особая, привилегированная часть армии в Османской империи.

207

В XV–XVII вв. мелкие феодалы, состоявшие на военной службе у государей, бояр, князей и духовных иерархов.

208

Тимариоты — мелкие турецкие феодалы, наделявшиеся турецким султаном земельными поместьями, за что были обязаны нести военную службу.

209

В протестантских странах главой церкви формально является глава государства; царь Петр I после смерти патриарха Московского и всея Руси Адриана (1627 или 1636–1700) учредил в 1701 г. светский Монастырский приказ, ведавший церковными делами.

210

Сведения Альгаротти о численности российской армии при Петре I весьма близки к истине.

211

Георг Бенедикт фон Огильви (Ogilvy; 1644–1710), барон, выходец из дворянского шотландского рода, на военной службе в Священной Римской империи с 1664 г., участвовал в войне с Османской империей, а также в военных действиях на Рейне в ходе войны за Испанское наследство, генерал-фельдмаршал-лейтенант имперской службы (1703); на российской службе с 1702 г. (фактически с 1704); руководил осадой и штурмом Нарвы, в отставке с 1706 г., после чего был генерал-фельдмаршалом Саксонии.

212

Бургард Кристоф (Христофор Антонович) фон Миних (Münnich; 1683–1767) — всесторонне образованный военный инженер, служил во французской, гессен-дармштадтской, гессен-кассельской, польско-саксонской армиях (1700–1720), участвовал в войне за Испанское наследство, в чине генерал-майора получил приглашение на службу в Россию (1712). Еще при жизни Петра I Миних был произведен в генерал-лейтенанты (1722), спроектировал и руководил строительством Ладожского канала (1723–1728); граф (1728), генерал-губернатор Петербурга, Ингерманландии, Карелии и Финляндии (1728), прославился как выдающийся строитель Петербурга, основатель первого в России Сухопутного шляхетного корпуса (1731). Став генерал-фельдмаршалом (1732), возглавил Военную коллегию, где много занимался улучшением положения армии, прославился как полководец во время войны за Польское наследство (успешная осада Данцига, 1734) и в очередной русско-турецкой войне (1735–1739), где впервые разбил турецкую армию в открытом сражении. Впоследствии — главное действующее лицо в свержении Бирона и короткое время первый министр по военным, гражданским и дипломатическим делам. Был близок к тому, чтобы стать генералиссимусом российской армии.

213

Который теперь победительно в отдаленных пределах Европы, (лат) — Измененная цитата из «Георгик» (II, 171) Вергилия. У Вергилия: «Asiae iam nunc victor in oris».

214

…Пруссию за ее заслуги в воинском деле теперь «чествуют без лести». — Измененная цитата из «Божественной комедии» («Чистилище», XI, 95) Данте. У Данте: «Где нынче Джотто чествуют без лести» (пер. М. Л. Лозинского). Высказывание в полной мере соответствует действительности, поскольку во второй половине XVII столетия, но особенно на протяжении XVIII в. прусская армия становится едва ли не лучшей армией в Европе. Для прусских правителей было очевидным то обстоятельство, что Пруссия, со всех сторон открытая для иноземного вторжения, нуждается в многочисленной, хорошо вооруженной и руководимой профессионально обученным офицерским корпусом армии. Это объясняет тот пристальный и постоянный интерес ко всему, что касается армии, со стороны прусской верховной власти. Это же объясняет причину того, что многие нововведения военного порядка, включая военные уставы, особенности обмундирования, строевой подготовки, не говоря уже о собственно стратегическо-тактической стороне дела, впервые появились именно в Пруссии.

215

Племя суровое, мы и младенцев новорожденных

К рекам приносим и там в суровых волнах закаляем.

(лат.) — Цитата из «Энеиды» (IX, 603–604) Вергилия.

216

Ахилл (Ахиллес) — мифологический герой, в гомеровской «Илиаде» один из храбрейших воинов, осаждавших Трою. Мать Ахилла, морская богиня Фетида, чтобы сделать его неуязвимым и таким образом даровать ему бессмертие, погрузила сына в воды подземной реки Стикс; только пятка, за которую она держала Ахилла, не была омыта водой и осталась уязвимой.

217

Т. е. православная, заимствованная русскими у Византии.

218

Оливер Кромвель (Cromwell; 1599–1658) — один из главных деятелей Английской революции XVII в., генерал-лейтенант (1643), лорд-генерал (1650), лорд-протектор Англии (1653).

219

Подразумевается Никколо Макиавелли (Machiavelli; 1469–1527), итальянский политический мыслитель, историк и писатель. Был государственным секретарем Флорентийской республики в 1498–1512 гг.; весьма одобрительно отзывался о традициях швейцарцев и их воинских качествах.

220

Тит Атий Лабиен (ум. 45 до н. э.) — древнеримский военачальник. Эпизод с сооружением кораблей его легионерами перед походом в Британию в 54 г. до н. э. приводит в «Записках о галльской войне» (V, 2; см. также V, 8, 23 и след.) Гай Юлий Цезарь (102 или 100—44 до н. э.), римский полководец, государственный деятель и писатель, диктатор в 49, 48–46, 45, с 44 — пожизненно, фактически император.

221

«Императрица Анна»

222

Гольштейн-Готторпское герцогство в северогерманских землях.

223

Алексей Михайлович (1629–1676) — русский царь с 1645 г.

224

Брешия — город в Северной Италии.

225

Пищалями в XV–XVII вв. на Руси именовались ружья, а также легкие артиллерийские орудия.

226

Систербек — шведское название Сестрорецка; Сестрорецкий оружейный завод был основан в 1721 г.

227

Короткоствольное артиллерийское орудие для навесной стрельбы, применявшееся в XV — первой половине XX в.

228

Яков Вилимович Брюс (1669–1735) — представитель знатного шотландского рода Брюсов, русский государственный и военный деятель, инженер, ученый-естествоиспытатель и астроном, один из сподвижников Петра I, генерал-фельдцейхмейстер (1711), президент Берг-коллегии (1719), граф (1721), генерал-фельдмаршал (1726).

229

Марс — бог войны в древнеримской мифологии.

230

Неясно, на чем основано это утверждение.

231

Ульрих Фридрих Вольдемар фон Левендаль (Lowendahl; 1700–1755) — генерал на русской службе, участник Русско-турецкой (1735–1739) и Русско-шведской (1741–1743) войн; Джеймс Френсис Эдвард Кейт (Keith; 1698–1758) — генерал на русской службе, участник войны за Польское наследство (1733–1735), Русско-турецкой (1735–1739) и Русско-шведской (1741–1743) войн; Питер (Петр Петрович) Ласси (Lacy; 1678–1751), граф (с 1740 г.) — ирландец по происхождению, на русской службе с 1700 г.; генерал-фельдмаршал (с 1736 г.); участник Северной (1700–1721) войны, Прутского похода (1711), Русско-турецкой (1735–1739), Русско-шведской (1741–1743) войн.

232

Во время войны за Испанское наследство (1701–1714) П. П. Ласси, возглавлявший русские войска, и генералиссимус Евгений Савойский, который командовал армией Габсбургов, разгромили на Рейне близ Бленхейма армию французов (1704).

233

Речь идет о событии войны за Польское наследство (1733–1735), в которой Франция поддерживала воцарение на польском престоле тестя Людовика XV Станислава Лещинского, которое предполагалось в соответствии с актом сейма Речи Посполитой (12 сентября 1733). Против этого выступали Священная Римская империя и Россия, поддерживавшие притязания Фридриха Августа II (впоследствии Августа III), сына короля Августа II Сильного. Французы дважды посылали военно-морские эскадры к осажденному русско-саксонскими войсками под командованием фельдмаршала Б. К. Миниха Данцигу в поддержку находившегося там Станислава Лещинского и только во второй раз (с 24 мая 1734) приняли участие в боевых действиях. Всего на судах эскадры под командованием адмирала Ж.-А. Берейля находилось три полка пехоты общей численностью 2440 солдат и офицеров под началом бригадира Ламота де Ла Перуза. Французы предприняли десант близ Вайхзельмюнде с целью продвинуться через Вестерплятте к Данцигу, но были разбиты, понеся большие потери. (В десанте участвовал французский резидент в Копенгагене граф Л.-Р. де Плело, который в ходе рукопашной схватки был убит.) Затем союзники, получив подкрепление артиллерией, начали вести огонь по французскому лагерю, разбитому в месте десанта. Потери и прочие последствия массированных обстрелов привели к тому, что 22 июня французы капитулировали, после чего, взятые в плен, некоторое время находились в Кронштадте и в Петербурге, где были приняты при дворе. Знаменательно, что поражение французского десанта было первым в истории русско-французским военным столкновением.

234

Первый Кадетский шляхетный корпус был основан 29 июня 1731 г. указом Анны Иоанновны по инициативе Б. К. Миниха, представившего императрице план устройства первого военно-учебного заведения в России.

235

Кадетский корпус до 1918 г. располагался в дворце А. Д. Меншикова на Васильевском острове.

236

Число, приведенное Альгаротти, несколько завышено.

237

В иностранных источниках называются цифры от 80 тыс. до 300 тыс. погибших при строительстве Петербурга. На самом деле все эти цифры весьма далеки от действительности, ибо основаны на том представлении, что при строительстве широко применялся крепостной труд — отсюда такая смертность. В действительности крепостной труд применялся только при частном строительстве, которого было в то время весьма мало. К казенному же строительству Петербурга привлекались в основном «работные люди», которые за свой труд получали плату, включая и «хлебное жалование», и которые по истечении 2–3 месяцев работы возвращались домой. При отсутствии статистически обоснованных фактов, характеризующих уровень смертности, слухи, которыми обрастало строительство новой столицы на протяжении многих лет, нередко попадали на страницы разного рода мемуаров и исторических сочинений, служивших источником для утверждения в сознании далеких от действительности представлений; это тем более так, что не только в XVIII в., но и позднее в Европе о России можно было рассказывать все, что угодно, и все большей частью принималось за чистую монету.

238

Ладожский канал от устья Волхова до истока Невы в обход бурной Ладоги был прокопан в 1718–1733 гг. Проектная длина Ладожского (Петровского, или Староладожского) канала, начинавшегося у города Новая Ладога и оканчивавшегося у Шлиссельбурга, составляла 111 км. Строительство, начатое по инициативе Петра I, сильно затянулось из-за несовершенства проекта и в особенности вследствие небрежного надзора за работами со стороны руководившего строительством капитан-поручика Г. Г. Скорнякова-Писарева. Осенью 1723 г. Петр, лично проинспектировав строительство, поручил проектирование канала только что принятому на русскую службу Б. К. Миниху и, убедившись в достоинствах его проекта, возложил на него руководство дальнейшим сооружением судоходного канала. Еще при своей жизни Петр смог оценить большой вклад Миниха в строительство важного для жизни столицы сооружения, когда присутствовал при успешном завершении работ по постройке одной из очередей канала. 22 октября 1730 г. Ладожский канал был открыт.

239

«С утверждением изобилия» (лат.) — Имеются в виду ворота Сен-Бернар, сооруженные в 1670 г. и разрушенные в 1797 г.; на них был изображен Людовик XIV с рогом изобилия.

240

Аксель Густавсон Оксеншерна (Oxenstierna; 1583–1654) — шведский государственный и военный деятель, в звании государственного канцлера (рикс-канцлер) являлся руководителем шведской внешней и внутренней политики (с 1611), благодаря чему Швеция вышла победительницей в Тридцатилетней войне, достигла пика своего могущества, а Балтийское море стало «шведским морем», поскольку по Столбовскому миру (1617) Россия лишилась выхода к морю. Фридрих Вильгельм (1620–1688) — курфюрст Бранденбургский (с 1640) и герцог Прусский (династия Гогенцоллернов), называемый в историографии «Великим курфюрстом», которого можно было бы назвать «собирателем земель прусских», заложившим основы Бранденбургско-Прусского государства. Он утверждал его суверенитет в пределах Священной Римской империи и наращивал его военную мощь в условиях военного времени.

241

Верста — единица длины, равная 1.0668 км.

242

Неясно, какую именно единицу длины подразумевал Альгаротти.

243

Индов, робких на брань, от римских твердынь отвращает. (лат.; пер. С. В. Шервинского) — Цитата из «Георгик» (II, 172) Вергилия.

244

Т. е. православная.

245

Кули-хан — Надир-шах Афшар (1688–1747), шах Персии с 1736 г.

246

«о нерасширении границ империи» (лат.) — Имеется в виду завет, который, согласно исторической традиции, оставил римский император Август Октавиан (63 до н. э. — 14 н. э.) своему преемнику Тиберию (римский император с 14 по 37 г.).

247

Киммерийским Босфором Альгаротти называет Керченский пролив; киммерийцы — племена Северного Причерноморья иранского или фракийского происхождения, в VIII–VII вв. до н. э. населявшие эти территории.

248

Меотидские лиманы — отделенные от моря песчаными косами мелководные заливы и лиманы Азовского моря. Меотида — название Азовского моря у древних греков и римлян; Понт Эвксинский (Евксинский) — название Черного моря у древних греков и римлян

249

Генрих Иоганн Фридрих (Андрей Иванович) Остерман (1686–1747), граф (с 1730 г.) — российский государственный деятель и дипломат. Благодаря знанию европейских языков весьма скоро стал правой рукой вице-канцлера барона П. П. Шафирова, в особенности на переговорах о заключении и подписании Прутского мирного договора в 1711 г. Вместе с Я. В. Брюсом, возглавлявшим русскую делегацию на Аландском мирном конгрессе (1718–1719), участвовал в выработке окончательных «кондиций» к русско-шведскому мирному договору. В ходе конгресса обстоятельно докладывал Петру I о тяжелой внутренней ситуации в Швеции, позволявшей надеяться на благоприятный исход переговоров, а также об особой позиции шведского премьер-министра фон Гёрца, отличавшегося склонностью оказывать давление на русских участников переговоров; то, что Аландский конгресс не закончился подписанием невыгодного для России мира, представляется заслугой Остермана. В дальнейшем он руководил переговорами на завершившем Северную войну Ништадтском мирном конгрессе (1721). В 1725–1741 гг. — вице-канцлер; с 1731 г. фактический руководитель внешней и внутренней политики России.

250

Речь, скорее всего, идет о донском атамане Краснощекове, который зимой 1737 г. принимал успешное участие в боевых действиях против крымских татар.

251

Публий Корнелий Сципион Старший, по прозванию Африканский (ок. 235 — ок. 183 до н. э.) — римский военачальник и политик. Во время Второй Пунической войны, несмотря на присутствие войск Ганнибала в Италии, высадился в Африке, перенеся войну на территорию противника. Это решение предопределило исход войны: карфагенские власти отозвали Ганнибала на родину, а в 202 г. до н. э. в решающей битве при Заме его армия была разбита.

252

Число погибших, названное Альгаротти, не поддается надежному обоснованию.

253

Т. е. оплотом православного вероисповедания.

254

В последние годы XVII в. на Урале и в Западной Сибири были основаны многочисленные предприятия по обработке железной руды и изготовлению из нее различных изделий.

255

Подразумеваются Тульско-Каширские заводы, основанные в 1637 г.

256

Разработка медной руды возле города Колы, расположенного на северной оконечности Кольского полуострова (в Лапландии), началась в 1738 г.

257

Швеция долгое время экспортировала с выгодой для себя высококачественные сталь, железную руду и медь. Только с середины XVIII в. дешевая и обильная продукция уральских и сибирских заводов смогла составить шведам успешную конкуренцию.

258

Танаис — наименование Дона у древних греков и римлян. Речь идет о замысле Петра I соединить Дон и Волгу через их притоки Иловлю и Камышинку каналом длиной 3.5 версты (3.73 км). Работы велись с 1697 г., но успехом не увенчались и в 1701 г. были прекращены.

259

«Власть, оружием завоеванную, оружием и охранять следует», (лат.)

260

Авл Гирций (ок. 90–43 до н. э.) — римский военачальник и писатель, сподвижник Юлия Цезаря. Цитируется фраза из принадлежащей историку Веллею Патеркулу (19 до н. э. — 30 н. э.) «Римской истории» (И, 57, 1).

261

«Фог’с Уикли Джорнел» («Fog’s Weekly Journal», 1728–1737) и «Крафтсмен» («The Craftsman», 1726–1752), — английские периодические издания.

262

Власть океаном свою ограничит, звездами — славу. (лат.) — Цитата из «Энеиды» (I, 287) Вергилия.

263

Был вовлечен я в борьбу непосильную с Августа дланью. (лат.; пер. Н. С. Гинцбурга) — Цитата из «Посланий» Горация (И, 2, 48).

264

Бомбардировка города началась 18 апреля 1734 г., а 7 июля он был взят. Капитуляция, подписанная Минихом, представителем Саксонии и двумя депутатами магистрата, предъявляла городу жесткие требования. Главными из них были отказ от признания польским королем Станислава Лещинского и выплата контрибуции в два миллиона рублей. Императрица — Анна Иоанновна.

265

В 49 г. до н. э. Гай Юлий Цезарь, желая наказать Массилию (совр. Марсель) за помощь, предоставленную ею военачальнику Гнею Помпею Великому (106—48 до н. э.), занял город и лишил его независимости, которой он до этого пользовался даже после римского завоевания Трансальпийской Галлии (современного Прованса).

266

Конфедерации в Речи Посполитой — временные политические союзы вооруженной шляхты в XVI–XVIII вв. Это могли быть общегосударственные или местные политические союзы. Обычно они возникали в периоды междуцарствия, в данном случае — в период борьбы за трон Фридриха Августа III и Станислава Лещинского (1733–1738).

267

Всеобщее вето — лат. Liberum veto — принцип парламентского устройства в Речи Посполитой, который позволял любому депутату прекратить обсуждение вопроса в сейме и работу сейма вообще, выступив против. Истоком этого принципа стала традиция единодушного принятия решений в сейме, где каждый шляхтич представлял свою область, был избран местным сеймиком и нес перед ним ответственность за все решения сейма, а также федеративный характер самого польско-литовского государства. Решение, принятое большинством против желания меньшинства (даже если это был только один сеймик), считалось нарушением принципа политического равенства. Для обоснования указанного принципа ссылались на закон Nihil novi, который запрещал королям принимать новые законы без согласия шляхты. Право вето было упразднено 3 мая 1791 г. Конституция (принятая конфедеративным Четырехлетним сеймом Польши) установила принцип большинства.

268

И греческий город Корфу (Керкира), и Дзара (Зара), далматский город на Адриатическом море, являлись крупными торговыми центрами.

269

Историческая область между реками Днестр и Прут; с начала XVI в. до 1812 г. находилась под властью Османской империи.

270

Кафа (Каффа) — ныне Феодосия; Балаклава — город на юго-западной оконечности Крымского полуострова.

271

В 1730-х гг. для защиты южных территорий от набегов крымских татар были построены три пограничные линии: Украинская, Закамская и Царицынская.

272

По Люблинской унии 1569 г. Украина составила конфедерацию с Польшей. Активная политика полонизации вызвала массовое бегство украинцев и белорусов в южные степные районы Украины, где постепенно стало формироваться Запорожское казачество. В 1648 г., в условиях религиозного и социального угнетения со стороны шляхты и католического духовенства Речи Посполитой, казачество, возглавлявшееся гетманом Запорожского войска Богданом Хмельницким, обратилось с прошением о переходе на службу к царю Алексею Михайловичу. Прошение было царем удовлетворено и утверждено Земским собором в Москве 1 октября 1653 г. После решения Земского собора о принятии Войска Запорожского в российское подданство 8 (18) января 1654 г. в тогдашней столице войска Переяславе состоялось собрание представителей запорожского казачества и переяславского мещанства во главе с гетманом Хмельницким, на котором было всенародно принято решение об объединении территории Украины, находящейся под властью запорожских гетманов (Гетманщина), с Россией, закрепленное присягой на верность царю. 27 марта 1654 г. Переяславский договор, включавший и права достаточно широкой автономии для Малороссии, был утвержден царем Алексеем Михайловичем и Земским собором. После измены Мазепы самостоятельность Украины была сильно урезана.

Иван Степанович Мазепа (1639–1709) — гетман Левобережной и Правобережной Украины (1687–1708). Вынашивая планы отделения Украины от России, он вступил в сговор со шведским королем Карлом XII.

273

Имеется в виду Август II Сильный (1670–1733), курфюрст Саксонский (1694–1733 гг. — под именем Фридрих Август I) и король Польский в 1697–1704 и 1709–1733 гг. (под именем Август II). Был свергнут шведским королем Карлом XII, посадившим на престол своего ставленника Станислава Лещинского. После Полтавской баталии Петр I восстановил Августа на троне.

274

Михаил Иванович Леонтьев (1672–1753) — русский военный и государственный деятель, член Военной коллегии, участвовал в строительстве Ладожского канала (1721–1724), генерал-майор (1726), генерал-аншеф.

275

Каммервизатон — по-видимому, укрепленное поселение Каменный Затон на левом берегу Днепра в его нижнем течении, напротив Сечи и на самой границе с Крымским ханством (предположение высказано Ю. Н. Беспятых).

276

Война за Польское наследство (1733–1735), в которой участвовали с одной стороны, Франция, Испания и Сардинское королевство, а с другой — Россия, Священная Римская империя и Саксония, закончилась подписанием 3 октября 1735 г. прелиминарного, а 18 ноября 1738 г. в Вене окончательного мира между империей и Францией; в 1739 г. к нему присоединились другие государства — участники войны. Франция признала саксонского курфюрста Фридриха Августа II польским королем (под именем Август III), а Станислав Лещинский был вынужден навсегда отказаться от престола. Император, о котором говорит Альгаротти, — Карл VI (1685–1740; правил с 1711 г.).

277

Петер (Петр Петрович) Бредаль (Bredall; 1681–1756) — норвежец на российской военно-морской службе с 1703 г., вначале унтер-лейтенант, затем член Воинской морской комиссии (1732) и вице-адмирал (1737).

278

«Фризские лошади» — название защитного приспособления, представлявшего собой небольшую станину крестовидной формы, опутанную проволокой; дано по имени голландской области Фризия, где оно было применено в конце XVI в. испанскими войсками. Подобное приспособление использовал для строительства укреплений еще Гай Юлий Цезарь, о чем имеется упоминание в «Записках о галльской войне», а «фризскими лошадями» его впервые назвал Раймунд Монтекукколи

279

Гней Юлий Агрикола (40–93) — римский государственный деятель и военачальник.

280

Сведения Альгаротти в данном случае довольно точны.

281

Азов был взят русскими 19 июня 1736 г.

282

Азов был взят русскими войсками в ходе второго Азовского похода 1696 г., но потерян в результате неудачного Прутского похода 1711 г.

283

Дондук-Омбо (ум. 1741) — калмыцкий хан (с 1737 г.).

284

Сипахии — турецкие кавалеристы.

285

Кинбурн был взят корпусом М. И. Леонтьева 2 июля 1736 г

286

Первый министр (глава) правительства в Османской империи. Им в то время был Силяхтар Сеййид Мехмед-паша, вступивший в должность в январе 1736 г. и смещенный в августе 1737 г.

287

Козлов — в XVI–XVIII вв. турецкая крепость Гёзлёве в Крыму; с 1784 г., после присоединения Крыма к России — Евпатория. Русские войска взяли крепость 5 июня 1736 г.

288

Столица Крымского ханства; взят русскими 17 июня 1736 г.

289

Султан-сарай — дворец близ Бахчисарая. Калга — титул, который носил в Крымском ханстве наследный принц. Альгаротти обозначает титул как «султан Калга.»

290

Т. е. в 48 г. до н. э. в Диррахиуме (совр. албанский г. Дуррес) во время войны с Помпеем. Эпизод описан в «Записках о гражданской войне» Юлия Цезаря (III, 65).

291

Неясно, какие мили Альгаротти имеет в виду.

292

Кандагар — город в Южном Афганистане. Могол — Насир ад-Дин Абул-Фатх Мухаммад-шах (р. 1701), правитель (султан) Империи Великих Моголов (правил с 1719 по 1748 г.).

293

Паша (губернатор) Багдадского вилайета, включавшего в себя земли современного Ирака (древней Месопотамии).

294

Египет, в 1517–1882 гг. находившийся под властью Османской империи, был в описываемое Альгаротти время охвачен восстаниями, вызванными тяжелым налоговым бременем.

295

Возле римского города Кадиума (в совр. провинции Беневенто, Италия) два римских легиона в 321 г. до н. э. попали в плен к самнитам; солдат разоружили и заставили пройти под ярмом, составленным из самнитских копий.

296

Имеется в виду Анна Иоанновна (1693–1740), российская императрица с 1730 г.

297

Речь идет об успешных военных действиях в Крыму в первой фазе русско-турецкой войны, начавшейся в 1735 г., и взятии Данцига в 1734 г.

298

В 1737 г. в украинском местечке Немиров (ныне город в Винницкой обл.) проходили переговоры о заключении мира, в которых участвовали Россия, Австрия и Турция. Однако прийти к соглашению тогда не удалось, и война продолжилась.

299

Омар (‘Умар ибн ал-Хаттаб) (ок. 591 или 581–644) — второй халиф (с 634) в Арабском халифате, один из ближайших сподвижников пророка Мухаммеда; Али (?—661) — четвертый халиф (с 650), двоюродный брат и зять Мухаммеда. Али считается духовным главой шиитов, последователей направления в исламе, которые признают его и его потомков единственно законными преемниками пророка Мухаммеда. Омар же входит в число первых четырех халифов, которые признаются законными той частью мусульман, которые известны как сунниты.

300

Очаков был взят Б. К. Минихом 2 июля 1737 г.

301

Переволочна — украинское местечко на Днепре, куда бежала из-под Полтавы разбитая шведская армия.

302

Туаз — старинная французская мера длины, равная шести футам, т. е. приблизительно двум метрам.

303

Фашины — пучки хвороста, камыша, перевязанные прутьями или скрученные проволокой; габионы — цилиндрические ивовые корзины, наполненные землей. Оба приспособления применялись при устройстве брустверов.

304

Клод Александр де Бонневаль (Bonneval; 1675–1747) — граф, генерал-фельдмаршал-лейтенант. Француз по происхождению, состоял на австрийской службе, но в 1729 г. прибыв в Стамбул, предложил османским властям модернизировать турецкую армию. В 1734 г. при его участии была открыта военно-артиллерийская школа (закрыта по требованию янычар). После принятия ислама известен под именем Ахмед-паша. Бонневаль преобразовал турецкую артиллерию, нанес австрийцам ряд чувствительных поражений, вел успешные войны против России и Персии. В награду за оказанные услуги был назначен наместником Хиоса, но его собственная неосторожность и происки придворных скоро навлекли на него гнев султана, и он был отправлен в почетное изгнание управителем одного из небольших округов (пашалыков).

305

Город в Бессарабии, находившейся тогда под властью турок.

306

Федор Штоффельн (ум. 1747) — российский военачальник.

307

Ариовист (I в. до н. э.) — вождь германского племени свевов. Около 58 г. до н. э. Цезарь разгромил его армию под Везонциумом (совр. Безансон во Франции); см. об этом в «Записках о галльской войне» (I, 40).

308

Скорее всего, имеется в виду река Молочная, впадающая в Молочный лиман Азовского моря.

309

Геничек — город на Украине, на побережье Азовского моря.

310

Гнилое море — Сиваш, система мелких заливов в Крыму, у западного побережья Азовского моря.

311

По-видимому речь идет о военном укреплении.

312

Карайбассар — Карасубазар, город в восточной части Крыма.

313

Чонгарский мыс, вдающийся в залив Сиваш.

314

Мессина — город и крупный торговый порт на острове Сицилия.

315

Кочевой народ, сложившийся во II–IV вв. в Приуралье, во второй половине IV в. двинувшийся на Запад и затем возглавивший сильнейший союз из германских и других племен, который осуществил крупные завоевания во многих странах. Союз распался во второй половине V в.

316

В XVIII в. важный турецкий пограничный пункт, город и порт на Дунае с крепостью Баба Вида (XII в.) на крайнем северо-западе современной Болгарии.

317

Историческая область на севере современной Румынии; во времена Альгаротти входила в состав Священной Римской империи.

318

Город на Украине, на Днестре, взят русскими войсками 19 августа 1739 г.

319

Орсова (Оршова) — город на левом берегу Дуная у Железных Ворот примерно в 150 км от Белграда (ныне находится на румынской территории). Осажденная в июле 1738 г. турками, Оршова капитулировала 15 августа. Это была одна из многочисленных военных неудач Австрии, вступившей в 1737 г. в русско-турецкую войну 1735–1739 гг. 7 сентября 1739 г. Австрия заключила с Турцией сепаратный мир, по которому отказалась от Белграда, Оршовы и Сербского королевства. Вернуть себе Оршову Австрия смогла лишь в 1878 г.

320

Волынь — в IX–XVIII вв. название исторической области, включавшей северо-запад Украины и восточные районы Польши.

321

Подолия (Подолье) — историческая область, включавшая бассейн Южного Буга и левобережье Днестра (ныне территория Винницкой и Хмельницкой областей Украины).

322

Вероятно, имеется в виду Мухсинзаде Абдулла-паша, вступивший в должность в августе 1737 г. и смещенный в декабре того же года.

323

Георг Оливьер Валлис (Wallis; 1673–1744) — барон, имперский военный деятель, генерал-фельдцейхмейстер (1723), генерал-фельдмаршал (1737).

324

Кростка — город в Сербии, близ Белграда.

325

Мазовия (Мазовше) — историческая область, включавшая центральные районы Польши.

326

Город, ныне находящийся на юго-западе Румынии; до 1716 г. являлся турецким аванпостом.

327

Банат — придунайская историческая область на юго-востоке Европы между Югославией, Румынией и Венгрией; с 1552 по 1718 г., до заключения Пассаровицкого (Пожаревацкого) мирного договора являлась османским владением.

328

Сава — река, впадающая в Дунай на территории Белграда.

329

Вероятно, имеется в виду Иеген Мехмед-паша (в должности великого везира с декабря 1737 по март 1739 г.).

330

Евгений Савойский (1663–1736), принц Кариньянский, маркграф Салуццо — имперский военный и государственный деятель, с 1697 г. генералиссимус; с 1703 г. председатель придворного военного (гофкригсрата), затем тайного совета при императоре Священной Римской империи Леопольде I Габсбурге. Во время войны за Испанское наследство (1701–1714) был назначен главнокомандующим в Италии, успешно воевал не только там, но и в Баварии и Испании. В 1716–1717 гг. разгромил при Петерварадино и Белграде османское войско; последовавший за этим Пассаровицкий (Пожаревацкий) мирный договор (21 июля 1718 г.) узаконил переход к Австрии Баната, Тимишоары, части Валахии и Сербии (с Белградом), Северной Боснии, а также некоторых прилегающих территорий.

331

Панчево — местечко (ныне город) в 15 км к востоку от Белграда.

332

Предположительно нынешний Сурчин, населенный пункт западнее Белграда

333

Вильгельм Рейнгард фон Нейперг (Neipperg; 1684–1774). — граф, австрийский военный деятель, фельдмаршал-лейтенант (1733), фельдмаршал (1741), дипломат.

334

Александр Иванович Румянцев (1680–1749) — русский военный и государственный деятель, дипломат. Участник Северной войны (1700–1721), Прутского похода (1711), находился также при русской миссии в Копенгагене (1712), состоял адъютантом Петра I (с 1712), сопровождал царя в заграничном путешествии 1716 г., занимался делом царевича Алексея и за успешное осуществление важного поручения, связанного с его возвращением в Россию произведен в гвардии майоры и генерал-адъютанты (1718). За участие в Персидском походе (1722–1723) произведен в бригадиры (1724), впоследствии генерал-поручик (1727), подполковник Лейб-гвардии Преображенского полка (1730), генерал-аншеф (1737) и полковник Преображенского полка (1741). Дважды занимал пост русского посла в Константинополе (1724, 1740), в качестве уполномоченного на переговорах со Швецией (1742) подписал Абоский мир (1743) и был возведен в графское достоинство (1744).

335

Каменец-Подольский, город в западной Украине близ границы с Молдавией.

336

Имеется в виду река Смотрин, впадающая в Днестр у г. Каменец-Подольский.

337

Григорий II Гика (1690–1752), господарь Молдавии, в 1726–1733, 1735–1739, 1739–1741 и 1747–1748 гг. правивший попеременно княжествами Молдавия и Валахия, выходец из знатной семьи, поддерживавшей связи с Османской империей.

338

Речь идет о князе Константине Дмитриевиче Кантемире (1703–1747), состоявшем на русской службе с 1736 г.

339

В. Нейперг 21 августа 1739 г. подписал в Белграде сепаратный мирный договор с Турцией, не имея на то соответствующих полномочий, за что был отдан под суд и посажен в крепость, но через год освобожден. В Белграде 18 сентября 1739 г. был заключен мир между Россией и Турцией, по условиям которого Россия вернула себе Азов.

340

В результате войны за Польское наследство (1733–1735) по Венскому договору (18 ноября 1738 г.) Франция получила историческую область Лотарингию, которую отдала в управление Станиславу Лещинскому, с тем чтобы после его смерти она осталась во владении Франции.

341

Королем неаполитанским стал в 1735 г. герцог Пармский Карл Бурбон (1716–1788), с 1759 г. — король Испании Карл III.

342

Гевелий (Ян Гевельке; Hewelcke; 1611–1687) — польский астроном, в научных кругах именовавшийся Гевелиусом. Основатель селенографии. Составил первые подробные карты лунной поверхности, дав детальную спецификацию лунных «морей» и горных рельефов, а также каталог положений 1564 звезд. В 1680 г. английский астроном Галлей ездил в Данциг для встречи с Гевелием по поручению Лондонского Королевского общества.

343

Историческая область между Эльбой и Одером (Одрой) к северу от Дрездена.

344

Имеется в виду Японский дворец в Дрездене, построенный по проекту архитекторов М. Пёппельмана, Ц. Лангелуна и Ж. де Бодта между 1727 и 1736 гг. и предназначенный для размещения драгоценных коллекций фарфора. Первоначально Японский дворец имел отношение к Голландии, поскольку в нем с 1715 г. поселился голландский посол в Саксонии Гарсольде ван Кранебург, но уже в конце января 1716 г. посол скончался и дворец перешел к королевскому кабинет-министру Я. фон Флеммингу, а затем уже в собственность самого короля Августа Сильного.

345

Историческая и географическая область и курфюршество в Центральной Германии со столицей в Дрездене.

346

Городок с замком начала XII в. (Шателе) в 40 км к северо-востоку от Парижа; с 1725 г. там находилась крупная фарфоровая мануфактура.

347

Мейсен — город в Дрезденском округе. В 1710 г. Август II Сильный основал там первую европейскую фарфоровую мануфактуру, изделия которой могли соперничать с японскими и китайскими

348

«Нынешний король» — Фридрих Август II (1696–1763), сын Августа II Сильного, король польский и курфюрст саксонский с 1733 г.

349

Иоганн Фридрих Боттгер (Бёттгер, Беттхер, Беттигер; Bottger; 1682–1719) — создатель саксонского фарфора.

350

Скорее всего, этим британским военным, коллекционировавшим фарфор, был Джон Черчилль, герцог Мальборо.

351

Имеются в виду пять «Рыбацких эклог» Якопо Саннадзаро (1455 или 1456–1530), видного итальянского писателя эпохи Возрождения, создателя жанра пасторали в новой европейской литературе. В «Рыбацких эклогах» (1526) традиционные буколические пастухи заменены на неаполитанских рыбаков.

352

Фарфоровая мануфактура находилась в Каподимонте, одном из районов Неаполя.

353

Немецкая сухопутная миля равнялась 7.420 км, а английская — 1.609 км.

354

Ставшие знаменитыми ярмарки устраивались в этом саксонском городе с 1268 г.

355

Фрейберг — город в 40 км к юго-западу от Дрездена; Гарц — горы в Центральной Германии.

356

Архиепископы этих городов являлись и местными курфюрстами.

357

Иоганн Якоб Масков (Mackov; Mascov, Mascou; 1689–1761) — немецкий юрист и историк, профессор Лейпцигского университета.

358

Дукат — поначалу серебряная, затем золотая монета, которую начали чеканить в Венеции с 1140 г. Получила распространение во многих европейских странах.

359

Гай Пискиний Нигр был провозглашен римским императором в 193 г. н. э., а в следующем году разбит войсками Септимия Севера; золотая монета его чеканки ценилась очень высоко. Марк Сальвий Отон (32–69) — римский император, который правил очень короткое время, с января по апрель 69 г. Золотые монеты с его изображением также являются большой редкостью.

360

Потсдам — один из пригородов Берлина, где находился дворец, отстроенный «великим курфюрстом» Фридрихом Вильгельмом, и размещался военный гарнизон (с 1661 г.). С XVIII в. вторая резиденция прусских королей.

361

Речь идет о Леопольде I Ангальт-Дессауском (Anhalt-Dessau; 1676–1747), владетельном «фюрсте», прусском генерал-фельдмаршале и тайном военном советнике (с 1712 г.). Битва при Турине состоялась 7 сентября 1706 г. в ходе войны за Испанское наследство (1701–1714). В этом сражении, в котором франко-испанские войска под командованием Луи де Ла Фёйяда были разбиты, Леопольд Ангальт-Дессауский проявил себя храбрым и решительным военачальником, чем способствовал победе имперско-пьемонтской армии под командованием принца Евгения Савойского. Генерал-фельдмаршал (1712).

362

Имеется в виду Фридрих-Вильгельм I.

363

Талер — серебряная (редко золотая) монета, чеканившаяся с конца XV по XIX в. в различных европейских странах.

364

Пядь — старинная мера длины, равная расстоянию между растянутыми большим и указательным пальцами.

365

«пресыщен слишком долгой игрой» (лат.) — Цитата из «Од» (I, 2, 37) Горация.

366

В римской мифологии богиня земледелия и плодородия.

367

Фридрих Вильгельм I Гогенцоллерн (1688–1740), правивший с 1713 г., в первый же день после коронации упразднил значительную часть придворных должностей, а расходы на содержание двора уменьшил в четыре раза, что говорит о том, что он замышлял реформы еще в ту пору, когда был наследным принцем. Тогда же он назначил ревизию финансового управления столицы, что сразу положительным образом отразилось на упорядочении налогообложения и поступления налогов в казну. Кроме того, в города были назначены чиновники, исполнявшие обязанности председателей военных и земельных палат, на которых лежала ответственность за поступление налогов в казну; первые шаги в области кодификации также были сделаны в правление этого короля, что заложило основу для Кодекса, утвержденного при его преемнике Фридрихе II.

368

Речь идет о Фридрихе I Гогенцоллерне (1657–1713), с 1688 г. курфюрсте бранденбургском (под именем Фридрих III), короле Пруссии (с 1701 г.). При нем пышность и блеск двора, во всем подражавшего двору французскому, достигли крайних пределов, а попытки реформ в системе управления казенными землями и крестьянского землепользования не принесли успеха.

369

Имеется в виду легендарное богатство доколумбовых цивилизаций Центральной Америки.

370

Часть Литвы, лежащая к востоку от Данцига, с 1525 г. принадлежала королевству Прусскому.

371

Беллона — в римской мифологии богиня войны.

372

Фридрих Вильгельм I продолжил политику привлечения в Пруссию переселенцев, начатую его дедом Фридрихом Вильгельмом, курфюрстом бранденбургским, и продолженную его отцом королем Фридрихом I. Пруссия, в частности, охотно принимала всех гонимых у себя на родине по религиозным мотивам. Так называемые колонисты освобождались от налогов, получали разрешение вести торговлю на льготных условиях. К началу XVIII в. число жителей Берлина выросло до 30 000 человек. Ныне Вильгельмштадт — район Берлина.

373

Виктор Амедей II Савойский (1666–1732), король Сардинии в 1720–1730 гг.

374

Филиппо Ювара (Юварра, Juvara, Juvarra; 1676–1736) — один из крупнейших представителей архитектуры позднего европейского барокко; много строил в Риме, Мадриде, особенно в Турине. Альгаротти, сторонник классического стиля, придерживался о нем невысокого мнения.

375

Территория королевства была разбросана более чем на 1200 км. Она включала земли, не входившие в состав Священной Римской империи (герцогство Прусское, объединенное с Бранденбургом, суверенное владение Гогенцоллернов; герцогство Клевское; округа Марк, Равенсберг и некоторые другие). Фридрих I был коронован в 1701 г. именно на условиях обладания территориями, находившимися за пределами империи.

376

После отмены Нантского эдикта (1685) более двухсот тысяч гугенотов, которым было запрещено отправлять протестантские обряды, выехали из Франции в Голландию, Англию и Пруссию.

377

Елизавета I Тюдор (1533–1603) — королева Англии с 1558 г. На самом деле запрет на вывоз шерсти был введен Эдуардом IV (1442–1483).

378

Речь идет о Станиславе Лещинском (1677–1766), польском короле с 1704 г., получившем трон при поддержке Карла XII; после поражения последнего под Полтавой, жил в эмиграции в Пруссии и во Франции. С его восстановлением на польском престоле 12 сентября 1733 г. благодаря усилиям французской дипломатии связано начало войны за Польское наследство. В июне 1734 г. незадолго до капитуляции Данцига бежал из города, переодевшись в крестьянское платье, к прусскому королю Фридриху Вильгельму I в Кёнигсберг.

379

Речь идет о Фридрихе II Гогенцоллерне, или Фридрихе Великом (1712–1786), короле Пруссии с 1740 г. При нем Пруссия вошла в число великих европейских держав. Был ярким представителем просвещенного абсолютизма, получил прозвище «король-философ». Друг и покровитель К. Вольфа, Вольтера, И. С. Баха. Покровительствовал также Берлинской Академии наук, куда пригласил П.-Л.-М. де Мопертюи и Л. Эйлера. Заложил основу дворцово-паркового комплекса Сан-Суси («прусского Версаля») в пригороде Берлина Потсдаме. Играл на флейте, сочинял музыку — написал более 100 концертов для флейты, которые до сих пор исполняются. Поклонник классического стихосложения, он написал множество стихотворений по-французски, которые в полном собрании его сочинений составили 6 томов. Выступил автором трудов по истории Пруссии и отдельных войн.

380

Городок в 50 км к северу от Берлина.

381

Ферберлин (Ферберллин) — город в 30 км к югу от Рейнсберга.

382

18 июня 1675 г. курфюрст бранденбургский Фридрих Вильгельм разгромил под Фербелином шведского короля Карла XI.

383

Имеется в виду замок (IX в.) в Хаммабурге.

384

Город в Баварии, известный с античных времен (Аугуста Винделикорум); долгое время через него проходила торговля между странами Северной Европы и итальянскими городами; после Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. пришел в упадок.

385

Силезия (Шлёнск) — область по верхнему и среднему течению Одера (Одры); ныне почти целиком принадлежит Польше; текстильная промышленность Силезии развивалась особенно интенсивно в предгорьях Судет.

386

Телка обетная к дню моего возвращенья пасется. (лат.) — Слегка измененная цитата из «Посланий» (I, 336) Горация. У Горация: «in vestrum reditum».

387

Шипьоне Маффеи (Maffei; 1675–1755) — веронский эрудит и литератор, основатель журнала «Литературные наблюдения» (1737–1740), автор трагедии «Меропа» (1713), сторонник обновления страны. Альгаротти познакомился с ним в Париже в 1734 г.

388

Речь идет о Джонасе Хэнуэе (Hanway), представителе Московской (Русской) компании английских купцов, который между 1743 и 1750 г. посещал Россию и Персию с целью проверки деятельности капитана Джона Элтона.

389

Имеется в виду Фридрих II Прусский.

390

Иван IV Васильевич Грозный (1503–1584), великий князь Московский и (с 1547 г.) русский царь.

391

Открытие португальским мореплавателем Васко да Гама (1469–1524) нового морского пути из Европы в Индию положило начало прямой европейской торговле с Индией. Португальцы основали торговые колонии в Гоа, Дамане, Диу и Бомбее, сосредоточили в своих руках контроль над торговыми путями и активно вмешивались в политическую борьбу местных правителей.

392

Ормузский (Хормузский) пролив соединяет Персидский и Оманский заливы.

393

Историческая область Ширван в Азербайджане была самостоятельным Ширванским ханством до 1805 г., когда вошла в состав Российской империи; Мазандеран и Гилян — исторические области в Персии (Иране). Гиркания — историческая область на территории южного Азербайджана.

394

Туан — Жак-Огюст де Ту (Thou; 1553–1617), французский историк и политический деятель, автор монументальной стотридцативосьмитомной «Истории моего времени» («Historia sui temporis», 1604–1608), основного источника по истории как Религиозных войн во Франции, так и современных им событий в Европе, особенно ценного тем, что де Ту пишет о большей части событий как очевидец, отличающийся редким беспристрастием. Труд был внесен католической церковью в «индекс запрещенных книг» (1609). Альгаротти мог быть знаком с первым полным изданием «Истории…», выпущенным в Лондоне в 1733 г.

395

Фридрих III (1597–1659), герцог Шлезвиг-Голштейн-Готторпский с 1616 г.; друг и покровитель ученых и литераторов.

396

Суфий — один из титулов сефевидского правителя Персии. Династия Сефевидов была связана с дервишеским (суфийским) орденом сефевийе, основателем которого был шейх Сефи ад-Дин Исхак (1252–1334).

397

Олеарий (Olearius) — Адам Ольшлегер (Olschleger; 1603–1671), немецкий путешественник и ученый. Посетил Россию в составе шлезвиг-голштейнского посольства в 1633–1634 гг. и во время путешествия в Персию в 1635–1639 гг. В 1643 г. написал книгу о своих путешествиях (опубл. в 1647 г.). См.: Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. СПб., 1906. С. 436–439 (о кораблекрушении), 449–522 (о побережье Каспийского моря).

398

Готтентоты (нидерл.) — этническая общность, коренное население Южной Африки.

399

Один из самых южных мысов Африки, на территории Капского полуострова южнее Кейптауна.

400

Фридрих Крозик (Krosick; 1656–1714) — немецкий ученый и политический деятель.

401

Фрэнсис Бэкон (Bacon; 1561–1626) — английский философ (основоположник эмпиризма), естествоиспытатель и общественный деятель; лорд-канцлер при короле Якове I. Указанная мысль Бэкона содержится в написанном им на латинском языке трактате «О достоинстве и приумножении наук» (1605).

402

Джон Элтон (Elton; ум. в 1751 г.) — английский моряк. В 1735–1738 гг. состоял на русской службе в ранге капитана. Принимал участие в экспедициях для изучения рек Волги, Камы, Яика. С 1739 г. подчинил свою деятельность задаче наладить англо-персидскую торговлю через Каспийское море. Сумел получить документ, разрешающий англичанам свободную торговлю по всей Персии. В 1841 г. благодаря его усилиям был принят парламентский акт, санкционировавший эту торговлю. Построил несколько кораблей для Англии, занимался строительством кораблей для шаха. Это вызвало недовольство России, которая отказалась благоприятствовать английской торговле с Персией и безуспешно требовала вернуть Элтона в Англию. Был убит в Персии в ходе междоусобных войн, разгоревшихся после гибели Надир-шаха.

403

Общее название стран восточного Средиземноморья, в более узком значении — Сирии и Ливана.

404

Смирна (совр. Измир) — город в западной Турции на побережье Эгейского моря; Алеппо (Халеб) — город на севере Сирии.

405

Мешхед — город на северо-востоке Персии (Ирана), административный центр исторической области Хорасан.

406

Астрабад — город близ побережья Каспийского моря (ныне Горган).

407

Империя Великих Моголов (1526–1767) — крупная восточная держава, существовавшая на территории Индии и Афганистана в XVI–XVIII вв. В XVIII в. распалась на несколько государств, со временем постепенно захваченных Британской империей.

408

Реза Кули-мирза (1719–1747), сын и наследник Надир-шаха, ослепленный по повелению отца, заподозревшего его в намерении захватить трон.

409

В 1737–1739 гг. Надир-шах воевал в Индии и весной 1739 г. близ Дели наголову разбил армию Великого Могола Мухаммад-шаха.

410

Имеется в виду Московская (Русская) компания, первая компания английских купцов (1554–1649), созданная в Лондоне для торговли с Россией и странами Востока.

411

Английская торговая компания, основанная в 1549 г. для торговли с Турцией и Ближним Востоком.

412

Компания английских купцов (1600–1858), созданная для торговли с Ост-Индией (так называли территорию Индии и нескольких других стран Южной и Юго-Восточной Азии).

413

Выражение, неоднократно повторяющееся в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера, так называемый украшающий эпитет.

414

Калат — крепость в провинции Белуджистан, расположенная на высоте 200 м над уровнем моря; некогда резиденция Надир-шаха.

415

Аббас I Великий (1571–1629), персидский шах с 1587 г.

416

Этническая группа, проживавшая на территории между Черным морем и Каспием к востоку от Грузии и Армении.

417

Начиная с зимы 1740 г. Надир-шах долго и безуспешно пытался завоевать Дагестан. Сравнивая действия Надир-шаха с действиями Юлия Цезаря, который во время Галльской войны смог вовремя остановиться, Альгаротти имеет в виду переход Юлия Цезаря в ходе военных действий в Галлии через Рейн и вступление на земли германцев в 55 г. до н. э. Эта экспедиция имела чисто демонстративный характер. Цезарь провел в Германии всего 18 дней, ни разу не дав боя германцам, после чего возвратился в Галлию, уничтожив за собой мост.

418

Сезострис — Сенусерт III — один из наиболее воинственных египетских царей XII династии (XX–XIX вв. до н. э.); в памяти потомков образ этого могущественного царя вобрал в себя воспоминания о еще более воинственных фараонах Нового царства, воплотившись в имени Сесостриса (Сезостриса) — легендарного покорителя полумира.

419

Царь Македонии с 336 г., создатель крупнейшей мировой империи, включавшей в себя Грецию, Египет, Малую Азию, Персию и Среднюю Азию до самых границ с Индией.

420

Поселение на южном побережье Каспийского моря.

421

В результате Персидского похода Петра I (1722–1723 гг.) по Петербургскому договору с Ираном Россия получала расположенные у Каспийского моря провинции Гилян, Мазандеран, Астрабад и прикаспийскую полосу Дагестана и Ширвана с городами Дербент и Баку.

422

Надир-шах был убит в 1747 г. в результате заговора.

423

«принимал непосредственное участие» (лат.) — Цитата из «Энеиды» (II, 6) Вергилия.

424

Речь идет об издании: Hanway J. An Historical Account of the British Trade over the Caspian Sea. London, 1753. Т. 1–4. Из него Альгаротти позаимствовал многие сведения, изложенные в данном письме.

425

«Вы трудитесь не для себя», (лат.) — Слова эти означают: «Результатом ваших усилий пользуется другой». По легенде, третьестепенный поэт Батилий, позаимствовав у Вергилия два стиха, удостоился похвалы и богатой награды от императора Августа, но был изобличен Вергилием, четырежды повторившим эту фразу в эпиграмме.

426

«о нерасширении границ империи» (лат.)

427

От Западного и Южного Прикаспия присоединенного к России в результате военных (Персидский поход) и дипломатических (договор с Ираном от 12 сентября 1723 г.) усилий Петра I, пришлось в несколько приемов — в 1729, 1732 и 1735 гг. — отказаться из-за невозможности удерживать эти территории.

428

Цехин — золотая монета, которую чеканили в Венеции с 1284 г. С середины XVI в. выпускалась в нескольких странах Европы под названием дукат.

429

Талант — наибольшая весовая и денежно-счетная единица в Древней Греции, заимствованная из стран Востока.

430

Сестерций — древнеримская монета, которую начали чеканить ок. 210 г. до н. э. (по другим сведениям — ок. 269 г. до н. э.) поначалу из серебра, затем из сплава цветных металлов.

431

Город и армянская колония в Персии (Иране).

432

Исфаган (Исфахан) — в начале XVI–XVIII в. столица Персии (Ирана).

433

Персидский порт на Каспии.

434

Джордж Энсон (Anson; 1697–1762) — английский адмирал, 1-й лорд Адмиралтейства (1751–1762); в ходе военной экспедиции против испанских колоний в Перу совершил кругосветное плавание; см.: Anson D. A Voyage round the World in the Years 1740–1744. London, 1748 (итальянский перевод книги вышел в Ливорно в 1756 г.).

435

Клавдий Птолемей (ок. 90 — ок. 160) — древнегреческий астроном и географ.

436

Абу-ль-Фида (Исмаил ибн Али; 1273–1331), арабский историк и географ. Оставил труд по всеобщей истории, доведенный до 1329 г., и описательную географию «Упорядочение стран».

437

См.: Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. СПб., 1906. С. 440–449 (кн. IV, гл. 16: «О свойствах Гирканского или Каспийского моря»).

438

Герхард Иоганнес Восс (Voss; 1577–1649), голландский гуманист, филолог-классик и богослов.

439

Латинизированная форма имени Христофора (Кристофа) Келлера (Keller; 1638–1707), немецкого филолога, историка, географа и картографа.

440

Это было поручено Федору Ивановичу Соймонову (1692–1780), флотскому офицеру: он занимался исследованием Каспийского моря в 1719–1720 и 1724–1727 гг., а в 1728–1731 гг. составил и издал лоцию и общую карту Каспийского моря с атласом из восьми частных карт.

441

Т. е. в Парижскую Академию наук, основанную в 1666 г.

442

В 1717 г. Парижская Академия наук избрала Петра I своим иностранным членом.

443

Геродот (484–430 до н. э.) — древнегреческий историк; в девяти книгах своей «Истории» изложил сведения, собранные им во время нескольких путешествий в Египет и на Восток.

444

Джамбаттиста Морганьи (Morgagni; 1682–1771) — итальянский врач, основатель патологоанатомии, профессор в университете Падуи.

445

Вероятно, имеется в виду Джамбаттиста Спинола (Spinola; 1637–1701), сражавшийся против турок в войне за Морею; представитель генуэзской морской династии, давшей многих военных моряков, в том числе и адмиралов.

446

Река на западе Казахстана.

447

Название реки Урал до 1775 г.

448

Речь идет об обширных бухтах на восточном берегу Каспия. Имя Александра Македонского в этих местах весьма популярно, ибо многие населенные пункты на побережье Каспийского моря, по преданию, основаны этим выдающимся полководцем.

449

Корган (Горган) — река в Туркмении и на северо-западе Персии (Ирана), впадающая в Каспийское море.

450

Алем-Маруд, Фарабад и Эн-Дзели — населенные пункты на пятисоткилометровом отрезке южного побережья Каспия, в настоящее время принадлежащем Ирану. Лангарод — ныне г. Ленкорань в Азербайджане.

451

«воды спокойно молчат» (лат.) — Цитата из «Энеиды» (I, 164) Вергилия.

452

…струги усталые здесь никакие

Узы не держат, кривым не впивается якорь укусом.

(лат.) — Цитата из «Энеиды» (I, 168–169) Вергилия.

453

Ниезабад — город на западном берегу Каспийского моря.

454

«ненадежная гавань для килей» (лат.) — Цитата из «Энеиды» (И, 23) Вергилия.

455

Пик Демавенд (5165 м) в горах Эльбурс находится на границе между Ираном, Азербайджаном и Турцией.

456

Тальк — минерал из рода силикатов.

457

Эустакио Манфреди (Manfredi; 1674–1739) — болонский поэт и ученый. Занимался гидравликой, строительным делом, механикой, астрономией. Руководил Болонской астрономической обсерваторией. Был в числе первых учителей юного Альгаротти. В 1734 г. в Равенне изучал, каким образом можно остановить заболачивание окрестной территории и обмеление зоны порта; по результатам этих исследований в 1737 г. русла двух рек, Ронко и Монтоне, были перенесены и был прокопан канал Корсини, заново связавший Равенну с морем.

458

Феодосий I Великий (ок. 346–395) — римский император с 379 г. Упомянутый собор был построен несколько позже, его много раз перестраивали, а 1733 г. снесли, ибо он грозил падением, а затем воздвигли заново.

459

Равеннская унция — старинная местная мера длины, равная 56.461 мм.

460

Болонский фут — местная мера длины, равная 378.98 мм.

461

В действительности подъемы воды в Венеции происходят вследствие опущения дна лагуны и ее берегов, а также из-за все возрастающего влияния морских приливов. Площадь Св. Марка была заново замощена в 1723 г.

462

Анаксагор (499–428 до н. э.) — древнегреческий философ и математик из Клазомен; упомянутое высказывание приводит Диоген Лаэртский в своей книге «Жизнеописания и высказывания философов» (II, 10). Лампзакские горы — горы в окрестностях Лампзака (Лампсака), древнего города в Мизии (Малая Азия) на азиатском берегу пролива Дарданеллы. Ныне турецкий город Лапсеки

463

Полибий (ок. 200— ок. 120 до н. э.) — древнегреческий историк; см. его «Историю» (IV, 40–42).

464

Парижский фут — 30.01 см.

465

Николас Хартсёкер (Hartsoeker; 1656–1725) — голландский физик и естествоиспытатель. В 1684 г. подтвердил существование сперматозоидов, открытых в 1676 г. Антонием Левенгуком и называвшихся тогда сперменными червячками, водяными козявками, человеческими личинками и т. д.

466

Девериш и Нафтония — предположительно нынешние Джебел и Небит-Даг.

467

Явление, описываемое Альгаротти, связано вовсе не с подъемом вод Каспия, а с опусканием его берегов, которые в наше время ушли под воду почти повсеместно. Не следует забывать также, что из-за интенсивного испарения поверхность Каспийского моря постоянно сокращается (за последние полвека она уменьшилась примерно на 50000 км^2).

468

Правый приток Дона.

469

Ошибка: Амударья (древний Оксус) стекает с Памира и впадает в Аральское море.

470

Волга — крупнейшая река Европы. Альгаротти достаточно точно указывает ее длину (по современным данным, 3530 км; около 2290 миль), но называет ее рекой Азии.

471

Ср. у Вергилия в «Георгиках» (IV, 382): «И океану — отцу всех вещей» (пер. С. В. Шервинского).

472

Виталиано Донати (Donati; 1717–1762) — падуанский путешественник и натуралист, заложил основу Египетского музея в Турине. Умер в Аравии, готовясь к экспедиции в Индию. Наблюдения, на которые ссылается Альгаротти, заимствованы из труда Донати «О естественной истории Адриатического моря», изданного в 1750 г.

473

Лисс и Дикло — острова в Адриатическом море у побережья Далмации.

474

Бернардино Дзендрини (Zendrini; 1679–1747) — венецианский гидрограф, выполнял в Равенне работы по защите от разливов рек Ронко и Монтоне, усовершенствовал структуру порта в Виареджо, подвергшегося обмелению. В 1720 г. был назначен главным инспектором водного бассейна Венецианской республики. Наиболее известная его работа — «Закономерности и явления, наблюдаемые в проточных водах» (1741).

475

Кристофоро Саббадини (Sabbadini; 1487–1560) заведовал приморскими сооружениями Венеции. Написал диссертацию о приливах и отливах моря под влиянием Луны и Солнца, изучал изменения уровня Адриатического моря. В 1551 г. выдвинул предложения относительно защиты венецианского порта и прибрежной зоны.

476

Бенуа де Майе (Maillet; 1656–1738) — французский геолог и палеонтолог, консул в Египте. Под псевдонимом «Теллиамед» издал книгу «Беседы индийского философа с французским миссионером о сокращении поверхности морей» (Базель, 1749; Париж, 1754).

477

Т. е. с конца IV в. н. э.

478

Историческая область в Северной Италии.

479

Имеется в виду пролив Зунд

480

Немецкий порт в Померании на побережье Балтийского моря.

481

Исаак Ньютон (Newton; 1643–1727) — английский математик, механик, астроном и физик, президент Лондонского Королевского общества (с 1703 г.). Альгаротти почти дословно излагает предположение XLI (проблема XXI, о движении комет) третьей и последней книги монументального ньютоновского труда «Philosophie naturalis principia mathematica» («Математические начала натуральной философии»).

482

Остров в Балтийском море напротив г. Штральзунда, с которым он ныне связан дамбой длиной в 2.5 км.

483

Тиберий Цезарь Август (42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император с 14 г. н. э.; за несколько лет до своей смерти удалился на о. Капри, где проводил время в полном уединении, почти не занимаясь государственными делами. Слухи о царивших там разврате и утонченных жестокостях были подхвачены историками, выступавшими на стороне Сената (см. «Жизнь двенадцати цезарей» (III) Светония).

484

Елизавета Петровна (1709–1761/62), возведенная на престол гвардией в 1741 г.

485

Архипелаг в Арктике, открытый в 1553 г. и занятый русскими в 1877 г. Альгаротти, по-видимому, имеет в виду результаты экспедиции Саввы Лошкина (1760), которая обнаружила пролив Карские Ворота, отделяющий Новую Землю от острова Вайгач.

486

Слово «зияет» («vaneggia») часто встречается в «Божественной комедии» Данте (см., например: «Ад», XVIII, 4–5: «Посереди зияет глубина / Широкого и мрачного колодца…» — перевод М. Л. Лозинского). Берингов пролив шириной 92 км отделяет Чукотский полуостров от Аляски; был открыт в ходе первой камчатской экспедиции 1725–1730 гг. под руководством В. И. Беринга (1681–1741) и А. И. Чирикова (1703–1748), организованной российским Адмиралтейством в царствование Екатерины I.

487

Колин Маклорен (Maclaurin; 1698–1746) — шотландский математик, последователь И. Ньютона.

488

Впервые: Algarotti F. Newtonianismo per le dame, owero Dialoghi sopra la luce, i colori e l’attrazione. Napoli (Venezia:) G. Pasquali, 1739. S. p. Перевод выполнен Ю. H. Ильиным по изд.: Opere del Conte Algarotti, Cavaliere dell’Ordine del Merito e Ciamberlano de S. M. il Re di Prussia. Cremona, 1783. T. 9. P. 228–230.

489

Альгаротти имеет в виду подчиненное (сравнительно с эпохой Просвещения) положение философии в старых европейских университетах (университеты в Оксфорде и Падуе известны с XIII в.).

490

Юпитер — в римской мифологии верховный бог небесного света, дождя и грозы (громовержец), главный бог римского пантеона; отождествлялся с греческим Зевсом. Минерва — богиня-покровительница ремесел и искусств; отождествлялась с греческой Афиной — богиней мудрости и справедливой войны.

491

Эвтерпа — в греческой мифологии одна из муз, дочь Зевса и Мнемосины, покровительница лирической поэзии.

492

Флора — в римской мифологии богиня цветения колосьев, цветов, садов.

493

Альгаротти говорит о гроте Летнего сада.

494

Вероятно, речь идет о серебряной чаше для охлаждения вина работы Ч. Кендлера.

495

Т. е. сочинения И. Ньютона, в особенности его работы по оптике, которые Альгаротти популяризировал.

496

Авзония (Авзания) — древнее название Италии по имени ее первого царя Авсона; возможно упоминание Авзонии связано с тем, что «аглицкая» чаша украшена изображениями Диониса (Вакха).

497

Тит (39–81) — римский император с 79 г. из династии Флавиев, прославился как мудрый и рачительный правитель; выиграл Иудейскую войну (70 г.). Траян (53—117) — римский император с 98 г. из династии Антонинов; при нем Римская империя достигла максимальных границ.

498

Приход к власти Августа в 30 г. до н. э. положил конец долгому периоду гражданских войн и правительственных переворотов. Вергилий и другие римские поэты воспевали его за то, что он принес Риму долгожданное спокойствие.

499

Картезий (Картезий Ренатус) — латинизированная форма имени Рене Декарта (Descartes; 1596–1650), французского философа, математика, физика и физиолога, автора теории, объясняющей образование и движение небесных тел вихревым движением частиц материи.

500

Имеется в виду янсенистский монастырь Пор-Руаяль

501

Подразумеваются Искусства и Мудрость (Аполлон как предводитель муз и Минерва как богиня мудрости).

502

Имеется в виду А. Кантемир.

503

Знамена побежденных иностранных армий были развешены в Петропавловском соборе.

504

Дата сверена. См.: Каталог писем и других материалов западноевропейских ученых и писателей XVI–XVIII вв. из собрания П. П. Дубровского / Ред. М. П. Алексеев. Л., 1963. С. 83.

505

Речь идет об издании: Algarotti F. Newtonianismo per le dame, owero Dialoghi sopra la luce, i colori e l’attrazione. Napoli {Venezia:} G. Pasquali, 1739, в которое вошла и «Ода Ее Величеству Анне Иоанновне, Императрице всея Руси».

506

это скромное бумагомарание (ит.)

507

Резенбург — дворец в Рейнсберге.

508

Работу М. В. Ломоносова о мозаиках, содержащую сведения о состоянии этого искусства в России, М. И. Воронцов привез с собой в Европу в 1763 г. Она была опубликована в «Novelle letterarie pubblicate in Firenze» (T. 25. № 12. 23 марта 1764 г.). См.: Макаров В. К. Художественное наследие М. В. Ломоносова. Мозаики. М.; Л., 1950. С. 12. В апреле 1764 г. Ломоносов был избран почетным членом Болонской Академии наук.

509

В 1745 г. М. И. Воронцов привез из Рима несколько мозаичных картин, созданных по живописным оригиналам итальянских художников, которыми заинтересовался Ломоносов. В 1748 г. были начаты его исследования, имевшие целью научиться изготавливать смальты, брусочки из цветного непрозрачного стекла, а также скрепляющий их раствор. 4 сентября 1752 г. Ломоносов преподнес императрице Елизавете первую свою мозаичную художественную работу — образ Богоматери по рисунку итальянского живописца Ф. Солимены. Меценат (между 74 и 64—8 до н. э.) — римский дипломат и политик, приближенный императора Августа; покровитель искусств, чье имя стало нарицательным.

510

Речь идет о предполагавшемся создании в Петропавловском соборе мемориала Петру I и об убранстве его громадными мозаичными картинами, изображающими основные события царствования Петра I. Первой такой картиной стала мозаика, посвященная Полтавской баталии. Работа над картиной была закончена в январе 1765 г. Было выполнено также пять эскизов для последующих мозаик, по одному из которых — «Азовское взятие» — уже начался набор. Смерть М. В. Ломоносова в том же году прервала работы по созданию мемориальных мозаик. В настоящее время мозаика «Полтавская баталия» (в несколько уменьшенном виде) размещена на стене верхней площадки лестницы вестибюля в здании Академии наук (Санкт-Петербургского Научного центра РАН).

511

Имеется в виду храм Фортуны в городе Пренестос (совр. Палестрина); Фортуна — в римской мифологии богиня счастья, случая и удачи. В 1952 г. мозаичные полы из этого античного храма были перенесены во дворец Барберини в Риме.

512

Так называемые «голубки Плиния», работа Соза из Пергама, греческого художника II в. до н. э.; упомянута Плинием Старшим (ок. 23–79) в его «Естественной истории». Была обнаружена в 1737 г. на вилле римского императора Адриана (76—138; император с 117 г.), бывшего страстным поклонником греческой культуры и собирателем редких предметов искусства, в Тиволи (древний Тибур) кардиналом Джузеппе Алессандро Фурьетти (Furietti; 1684–1764).

513

Искусство мозаики в Византии было высоко развито. Мозаикой был, в частности, украшен храм Св. Софии, построенный в 523–537 гг. Анфимием из Траил и Исидором из Милета. Собор Св. Марка в Венеции — уникальный архитектурный памятник, строившийся с X по XVII в. (освящен в 1094 г.) и отразивший сплетение традиций Рима, Византии и европейской готики.

514

Как известно, мозаики Софийского собора (XI в.) в Киеве созданы приезжими греческими мастерами и их русскими учениками.

515

Тициан — Тициан Вечеллио (Tizian Vecellio; ок. 1476/1477 или 1489/1490—1576) — итальянский живописец, глава венецианской школы эпохи Высокого Возрождения.

516

Собор Св. Петра — главная базилика Рима и церемониальный центр Римско-католической церкви; был построен в XVI–XVII вв. лучшими архитекторами итальянского Возрождения (Д. Браманте, Б. Перуцци, А. да Сангалло, Микеланджело) на месте древней (324 г.) базилики Св. Петра. По периметру храма расположены капеллы, в которых находятся гробницы пап, королей, хранятся христианские реликвии. Капеллу Архангела Михаила украшает мозаичная копия картины «Похороны св. Петрониллы» итальянского художника, представителя барокко Франческо Гверчино (Guercino; наст. фам. — Барбьери (Barbieri); 1591–1666). В его живописи драматическая эмоциональность образов, беспокойная игра света и тени сочетались со стремлением к декоративным эффектам. Эта копия считается одной из лучших мозаик собора Св. Петра.

517

Жан-Батист Кольбер (Colbert; 1619–1683) — генеральный контролер (министр) финансов Франции с 1665 г.; добивался роста государственных доходов путем создания крупных мануфактур, увеличения вывоза и сокращения ввоза промышленных изделий.

518

Имеется в виду основанная в 1662 г. Королевская мануфактура гобеленов.

519

Пантеон — «храм всех богов», построенный в 27 г. до н. э. консулом Агриппой, зятем римского императора Августа, сгоревший вскоре после постройки и затем неоднократно перестраивавшийся (от первоначальной постройки остался передний портик с шестнадцатью гранитными колоннами в три ряда (8–4—4)). Возможно, Альгаротти говорит о перестройке алтаря и апсиды, заказанной Римским папой (с 1700 г.) Климентом XI (1649–1721) и выполненной Алессандро Спекки.

520

Доменикино (Доменико) Цампьери (Domenichino Zampieri; 1581–1641) — итальянский художник, представитель болонской школы живописи; его произведениям присуща композиционная ясность, идеализация образов и локальный колорит. Рафаэль Санти (Санцио) (Raffaello Santi (Sanzio); 1483–1520) — итальянский художник и архитектор эпохи Высокого Возрождения, достигнувший безупречного чувства меры, ритма, пропорций, колорита.

521

Микеланджело да Караваджо (Caravaggio, наст. фам. — Меризи (Merisi); 1573–1610) — итальянский художник, внесший в европейскую живопись XVII в. повышенное чувство материальности и эмоциональное напряжение, выраженное через контрасты света и тени.

522

Гвидо — Гвидо Рени (Reni; 1575–1642), итальянский художник болонской школы живописи, прославившийся тонким колоритом своих картин и фресок.

523

Пьетро Веккья (Vecchia; 1603–1678) — итальянский художник венецианской школы. Джорджоне (Giorgione, наст, имя и фам. — Джорджо Барбарелли да Кастельфранко (Barbarelli da Castelfranco); 1476 или 1477–1510) — итальянский художник, представитель венецианской школы живописи эпохи Высокого Возрождения. П. Веккья принадлежат мозаики арок порталов, выполненные по картонам 1660 г.: «Прибытие мощей св. Марка в Венецию» и «Перенесение тела св. Марка на корабль».

524

Джованни Баттиста Тьеполо (Tiepolo; 1696–1770) — итальянский художник, представитель венецианской школы, автор динамичных, свободных по живописи, праздничных декоративных росписей. Дворец М. И. Воронцова в Петербурге (Садовая ул., 26) был построен по проекту Ф. Б. Растрелли в 1749–1758; расписные плафоны находились в парадных залах второго этажа. В 1810 г. дворец был приобретен казной и в нем разместился Пажеский корпус. Выпускник 1819 г. П. М. Дараган вспоминал, что в дортуарах и классах, занимавших парадные залы, имелись «великолепные плафоны» с изображениями «сцен из Овидиевых „Превращений”» (Пажеский Его Императорского Величества корпус / Сост. О. А. Хазин, А. Б. Григорьев. М., 2004. С. 95). В 1827 г. в связи с перестройкой дворца и приспособлением его под нужды учебного заведения интерьеры, выполненные в стиле барокко, были утрачены. С 1955 г. в дворце размещается Суворовское военное училище.

525

Где предводителем Тевкр, где боги за Тевкра, кручиниться нечего, (лат.; пер. Г. Ф. Церетели) — Цитата из «Од» (I, 7, 27) Горация; ободряющие слова греческого мифологического героя Тевкра, обращенные к его товарищам по скитаниям.

526

«наделен юношеским пылом» (лат.) — Цитата из «Од» (III, 14, 27) Горация.

527

Людовик XIV покровительствовал искусству изготовления медалей; в его царствование появилось большое количество медалей, посвященных военным и морским победам Франции.

528

Имеются в виду императрицы Анна Иоанновна и Екатерина II.

529

Медали, содержащиеся в перечне Ф. Альгаротти и отражающие события царствования Петра Великого, не всегда поддающиеся точной атрибуции, в компетентных справочниках, в которых приведены предметы русского медальерного искусства XVIII в., не значатся. См.: Каталог медалям, приготовляемым на Санктпетербургском Монетном дворе. С обозначением продажных цен. СПб.: Тип. А. Траншеля, 1868. С. 20–26; Смирнов В. П. Описание русских медалей. СПб.: Изд. СПб. Монетного двора, 1908. С. 74—104; Описание медалей и монет, хранящихся в нумизматическом кабинете Императорского Харьковского университета. Харьков: Тип. Фирмы «Адольф Дарре», 1910. С. 2–9. Есть основание предположить, что публикуемый перечень включает в себя медали, которые предполагалось изготовить тем или иным резчиком медалей к тому или иному событию, но которые так и не были созданы.

530

Повидимому, имеются в виду «образовательные» путешествия Петра I в Западную Европу (1697–1698 и 1717 г.).

531

В Саардаме... См. примеч. 6 к письму 4.

532

— Цитата из «Энеиды» (IV, 175) Вергилия.

533

О строительстве кораблей.

534

Возможно, имеется в виду Тверецкой канал, связавший бассейны Волги и Волхова и тем самым соединивший Каспийское море с Балтикой.

535

О завоевании Петром I прикаспийских территорий.

536

О составлении карты Каспия

537

Это произошло в ходе Северной войны (1700–1721).

538

Ни одна медаль, отражающая события царствования Анны Иоанновны, не значится в приводимых нами справочниках по русскому медальерному искусству XVIII в. (см. перечень справочных изданий, посвященных медалям, выше, примеч. 1). Медали, о которых пишет Альгаротти, скорее всего, лишь предполагалось изготовить.

539

Скорее всего, имеется в виду Кадетский корпус

540

Под скифами, видимо, подразумеваются кочевники-татары.

541

Эпизод русско-турецкой войны 1735–1739 гг., о котором Альгаротти рассказывает в одном из писем

542

Т. е. кочевники (татары) вытеснены в Крым (Херсонес — древнегреческий полис на юго-западном побережье Крыма, на территории современного Севастополя).

543

О русской торговле с Китаем см. письмо 4.

544

О роли России в освоении северных пределов Евразии Альгаротти рассказывает в письме к Шипьоне Маффеи от 24 апреля 1751 г.

545

Из медалей, содержащихся в перечне Ф. Альгаротти и отражающих события царствования Елизаветы Петровны (см. перечень справочных изданий, посвященных медалям, выше, примеч. 1), только одна, с легендой: «Clementia augusta — Августейшая милость, которая прославляет милосердное деяние, а именно снятие оков с заключенных 15 декабря 1741 г.» — упоминается в одном из приведенных справочников (см.: Смирнов В. П. Описание русских медалей. С. 114).

546

Цитата из «Од» (I, 1) Горация.

547

Видимо, имеется в виду тот факт, что Елизавета Петровна пришла к власти путем военного переворота (25 ноября 1741 г.).

548

Речь идет о событиях русско-шведской войны 1741–1743 гг., когда русские войска под командованием генерала Ласси разгромили шведов в Финляндии и заняли ее территорию. Мирный договор был подписан 7 августа 1743 г. в г. Або (ныне г. Турку).

549

Скорее всего, имеется в виду тот факт, что одним из условий Абоского мира было избрание наследником шведского престола голыитейнского принца Адольфа Фридриха, двоюродного дяди русского наследника Петра Федоровича (Петра III).

550

Подразумевается проведенная Елизаветой реформа налогообложения.

551

Цитата из «Энеиды» (И, 724) Вергилия.

552

Ни одна медаль, отражающая отмеченные в предложенном Проекте события царствования Екатерины II, не значится в приведенных выше справочниках по русскому медальерному искусству XVIII в. Предположительно, данный перечень включает в себя медали, которые только предполагалось изготовить, но которые так и не были созданы.

553

Возможно, имеется в виду учреждение Екатериной II ряда воспитательных домов для сирот, в частности Императорского Воспитательного дома в Москве, основанного в 1764 г.

554

Реизов Б. Г. Итальянская литература XVIII века. Л., 1966. С. 19.

555

Цит. по: Michelessi D. Memorie intorno alia vita ed agli scritti del conte Francesco Algarotti. Venezia, 1770. P. CLXXVIII–CLXXIX.

556

Opere del Conte Algarotti. Edizione novissima. Venezia: C. Palese. 1791–1794. T. 1—17.

557

А1 Signor Francesco de Voltaire, storiografo di Francia // Algarotti F. Opere del conte Algarotti, Cavaliere dell’Ordine del Merito e Ciamberlano di S. M. il Re di Prussia. Cremona: L. Manini. T. 1—10. 1778–1784. T. 9. 1783. P. 276.

558

На титульном листе книги обозначен Неаполь; фамилия издателя отсутствует. В 1739 г. вышло «новое, исправленное и дополненное издание» «Ньютонизма для дам». На титульном листе, как и в первом случае, указан Неаполь, а далее Дж. Паскуали, венецианский книготорговец и типограф. Это дает основание считать, что оба издания были напечатаны в Венеции. Книга много раз перерабатывалась и переиздавалась, вплоть до 1752 г., когда в Берлине была опубликована окончательная редакция: «Диалоги о ньютоновой оптике» («Dialoghi sopra l’ottica newtoniana»), посвященная Фридриху II, камергером при дворе которого был в то время Альгаротти. «Ньютонизм для дам» до сих пор привлекает внимание Исследователей. См., например: Сапрыкина Е. Ю. Физика и астрономия как предмет беседы с дамой // XVIII век: женское/мужское в культуре эпохи: Научный сб. / Под ред. Н. Т. Пахсарьян. М., 2008. С. 131–139. Существует два написания слова «ньютонизм»: «newtonianismo» и «neutonianismo».

559

Algarotti F. Opere… Т. II. 1778. Р. 11.

560

См.: Письмо А. Кантемира к аббату Пареттти от 6 июля 1738 г. // Майков Л. Н. Материалы для биографии A. Д. Кантемира с введением и примечаниями проф. B. Н. Александреенко. СПб., 1903. С. 108. (Сб. Отд. рус. яз. и словесн. Импер. Акад. наук. Т. LXXIII). См. также: Пумпянский Л. В. Очерки по литературе первой половины XVIII века // XVIII век. Сб. статей и материалов / Под ред. академика А. С. Орлова. М.; Л. 1935. С. 89; Grasshoff Н. A. D. Kantemir und Westeuropa. Berlin, 1966. S. 109. Написание фамилии Замбони следует традиции, существовавшей в России в XVIII–XIX вв. В современном языке: Дзамбони.

561

Письмо А. Кантемира к маркизе Монконсель от 10 июля 1738 г. // Майков Л. Н. Материалы… С. 110. (В современном языке: Монконсей).

562

См.: Буранок О. М. «Разговоры о множестве миров» Фонтенеля в переводе Антиоха Кантемира и жанр «разговора» в русской литературе первой половины XVIII в. // Антиох Кантемир и русская литература / Отв. ред. доктор филол. наук А. С. Курилов. М., 1999. С. 140–153.

563

См.: Серман И. З. Антиох Кантемир и Франческо Альгаротти // XVIII век. Сб. 21. М., 1999. С. 58–60; Rotta S. Russia 1739: il filosofo sedentario e il filosofo viaggiatore // Settecento Russo e Italiano a cura di M. L. Dodero e C. Bragone. Atti del Convegno: Una finestra sull’Italia. Tra Italia e Russia, nel Settecento. Genova, 25–26 novembre 1999. Facolta di Lingue e Letterature Straniere. Milano, 2002. P. 37–38.

564

Algarotti F. Newtonianismo per le dame owero Dialoghi sopra la luce, i colori e l’attrazione. Napoli (Venezia): G. Pasquali, 1739. S. p. См. также: Серман И. З. Антиох Кантемир… С. 60–61.

565

Муравьев М. Н. Поли. собр. соч. Ч. 1–3. СПб., 1819–1820. Ч. 3. 1820. С. 228. См. также: Сомова С. Я. Франческо Альгаротти и его сочинения в русских книжных собраниях XVIII в. // Русские библиотеки и их читатель (Из истории русской культуры эпохи феодализма): Сб. / Под ред. академика Б. Б. Пиотровского и С. П. Луппова. Л. 1983. С.190.

566

«Alla Maesta di Anna Giovannona, imperatrice delle Russie» // Algarotti F. Opere… Т. IX. 1783. P. 228–230. Первоначально ода называлась «Священному Императорскому Величеству Всея Руси» («Alla Sacra Imperial Maestà di tutte le Russie») и была издана вместе с книгой «Ньютонизм для дам» (Napoli (Venezia): G. Pasquali, 1739). Альгаротти переработал оду и под новым названием включил ее в двухтомник своих «Избранных произведений» («Alla Maesta di Anna Giovannona, imperatrice delle Russie» // Opere varie del Conte Francesco Algarotti Ciamberlano di S. M. il Re di Prussia е Cavaliere dell’Ordine del Merito. Venezia: G. B. Pasquali, 1757. Т. II. P. 424–426). Затем ода вошла в собрания сочинений Альгаротти. Первый русский перевод оды принадлежит Ю. Н. Ильину: Франческо Альгаротти и его «Путешествие в Россию» // Всемирное слово. 2005. № 17–18. С. 21–22.

567

Mazzuchelli С. Gli scrittori d’ltalia, cioe notizie storiche e critiche intorno alle vite e agli scritti dei Letterati italiani. Brescia, 1753–1764. Vol. 1–2. 1753. Vol. 1. P. 482. См. также: Володина И. П. Фр. Альгаротти и А. Кантемир (К истории одного стихотворного послания) // Литература в зеркале эпохи. СПб., 1999. С. 41–47.

568

См.: Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 273, примеч. 205.

569

См.: Дубяго Т. Б. 1) Летний сад. М.; Л., 1951. С. 36–38; 2) Русские регулярные сады и парки. Л., 1963. С. 70–71; Семенникова Н. В. Летний сад. Л., 1970. С. 38; Долбнин В. Г. Грот в Летнем саду. История исчезнувшей постройки // Ленинградская панорама. 1983. № 10. С. 36–37.

570

«Saggio sopra il Cartesio» // Algarotti F. Opere… Т. IV. 1779. P. 273–319.

571

К этому слову в итальянском тексте оды сделано следующее пояснение: «Господин князь Кантемир, который был послом русского двора при французском дворе, перевел на русский язык „Диалоги о ньютоновой оптике”». То, что в оде речь идет именно об А. Кантемире, подтверждает и Дж. Маццукелли: Mazzuchelli С. Gli scrittori d’Italia… Vol. 1. 1753. P. 482.

572

Algarotti F. Ореге… Т. IX. Р. 229.

573

С берегов Темзы — на берега Невы. Шедевры из собраний британского искусства в Эрмитаже. Каталог выставки. СПб., 1997. С. 234.

574

Algarotti F. Giornale del viaggio da Londra a Petersbourg nel vascello «The Augusta» di Mylord Baltimore nel mese di maggio l’Anno MDCCXXXIX. Add. Ms. № 17482. British Library. London. Cm.: Franceschetti A. Francesco Algarotti viaggiatore e letterato // Annali d’italianistica. 1996. Vol. 14. P. 257–270.

575

См.: Сомова С., Фундаминский М. «Державный город, колыбель героев» // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 4. С. 14.

576

Algarotti F. Ореге… Т. IX. Р. 230.

577

См., например: Пумпянский. Л. В. Очерки по литературе… С. 97–98.

578

Отзвуком этих споров стал поэтический сборник: С.I. Frugoni, F. Algarotti, S. Bettinelli. Versi sciolti di tre eccelenti moderni autori. Con alcune lettere non piu stampate. Venezia: Fanzo, 1758.

579

Письмо Ф. Альгаротти к А. Кантемиру от 19 декабря 1739 г. РЫБ. Ф. 971. Собрание П. П. Дубровского, авт. 148, № 17. См. наст, изд., с. 182–185.

580

Письмо А. Кантемира к Ф. Альгаротти от 24 июня 1740 г. в: Майков Л. Н. Материалы… С. 162.

581

{Algarotti F.} Saggio di lettere sopra la Russia. Parigi: Gio Briasson, 1760. Альгаротти обращается к распространенным в литературе XVIII в. эпистолярному жанру и очерку.

582

{Algarotti F.} Saggio di lettere sopra la Russia. Ed. seconda. Parigi: Gio Briasson, 1763. В. Спаджари на основании изученных архивных материалов пришел к выводу, что обе книги были напечатаны не в Париже, а в Венеции (изд. Дж. Новелли). См.: Spaggiari W. Nota al testo // Algarotti F. Viaggi di Russia. P. L–LIII.

583

Opere del Conte Algarotti, Cavaliere dell’ Ordine del Merito e Ciamberlano di S. M. il Re di Prussia. Livorno. M. Coltellini. T. 1–8. 1764–1765.

1. T. 5. 1764. Alla sua Eccelenza il signor Conte Woronzov Cancelliere dell’Imperio di Tutte le Russie. Pisa. 14 gennaio 1764. P. 5—16.

2. A1 medesimo. A Firenze. Pisa. 13 febbraio 1764. P. 17–19.

3. «Saggio di storia metallica della Russia». P. 21–25.

4. «Viaggi di Russia». P. 27—182.

Составляющие текст «Путешествия» 12 писем не имеют нумерации, указаны только даты. Это издание в XVIII в. считалось образцовым и последующие публикации повторяли его, в том числе и издание Л. Манини (Кремона. Т. VI. 1780. С. 19—180), с текстом которого сверено последнее научное издание книги Альгаротти (Парма, 1991).

584

Краткое содержание этого сочинения было опубликовано в журнале «Ученые флорентийские ведомости» («Novelle letterarie pubblicate in Firenze»). 1764. Т. XXV. № 12. 23 марта // Ломоносов. Сб. статей и материалов. VIII. Приложение 2. С. 118–119 (на итал. яз.), с. 119–120 (на рус. яз.). См. также: Карпеев З. П. К истории избрания М. В. Ломоносова почетным членом Болонской Академии наук // Ломоносов. Сб. статей и материалов. VIII. С. 109–117.

585

Письмо Ф. Альгаротти к М. И. Воронцову от 14 января 1764 г. в: Algarotti F. Opere… Т. VI. 1780. Р. 5—10. Первый русский перевод этого письма сделан С. Я. Сомовой: Ломоносов. Сб. статей и материалов. VIII. С. 117–118. См. также наст, изд., с. 186–190.

586

Письмо Ф. Альгаротти к М. И. Воронцову от 13 февраля 1764 г. в: Algarotti F. Opere… Т. VI. Р. 11–12. Первый перевод этого письма и «Очерка российской истории в медалях» на русский язык сделан М. Г. Талалаем: Альгаротти Ф. Русские путешествия. Письма о России. СПб., 2006. С. 169–174. См. также наст, изд., с. 191–197.

587

Письмо Ф. Альгаротти к М. И. Воронцову от 13 февраля 1764 г. (Algarotti F. Opere… Т. VI. Р. 11–12). См. наст, изд., с. 191. (Перевод Ю. Ильина).

588

О возможных источниках «Путешествия в Россию» см.: Spaggiari W. Introduzione // Algarotti F. Viaggi di Russia / A cura di W. Spaggiari. Parma, 1991. P. XX–XXI. (Biblioteca di scrittori italiani).

589

Описание Кронштадта и Петербурга. Пер. с нем. // Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны… С. 457–462.

590

Franceschetti А. 1) L’Algarotti in Russia: dal «Giorna1е» ai «Viaggi» // Lettere italiane. 1983. Vol. 35. Luglio — settembre. Р. 312–332; 2) F. Algarotti е I’Accademia di Pietroburgo // Letteratura e scienza nella storia della cultura italiana: Atti del IX Congresso dell’Associazione Internazionale per gli Studi di Lingua e Letteratura Italiana. 1976. P. 589–597; Rotta S. Russia 1739… P. 40–57.

591

Franceschetti A. L’Algarotti in Russia… P. 315.

592

Тromрео P. P. Introduzione // Algarotti F. Viaggi di Russia / A cura di P. P. Trompeo. Torino: G. Einaudi, 1961. P. XI.

593

В. Спаджари считает, что этим «поэтом, государственным мужем» является Джон Мильтон (1608–1674), которого Альгаротти называл «английским Гомером» и с произведениями которого был знаком: Algarotti F. Viaggi di Russia/ A cura di W. Spaggiari. Parma, 1991. P. 29. Nota 231. Мы полагаем, что в «Путешествии в Россию» речь идет об А. Кантемире, с которым Альгаротти был лично знаком и вел беседы о России. Скорее всего, Альгаротти вспоминает слова Кантемира, сказанные во время одной из таких бесед.

594

См.: Неклюдова М. С., Осповат Л. Л. Окно в Европу: источниковедческий этюд к «Медному всаднику» // Лотмановский сб. М., 1997. № 2. С. 257; Lo Catto Е. «La finestra aperta sull’Europa» // Lo Gatto E. Il mito di Pietroburgo. Milano, 1991. P. 54–77. Глава Х книги Ло Гаттто переведена С. Я. Сомовой: Ло Гатто Э. Закат мифа об окне в Европу // Слова и отзвуки. СПб.; Париж, 1992. С. 22–32.

595

См.: Записка английского резидента Рондо о некоторых вельможах русского двора в 1730 году // Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских при Московском университете. Повременное изд. 1861. Апрель — июнь. Кн. 2. М., 1861.

596

Стоюнин В. Я. Князь Антиох Кантемир в Лондоне. (Из биографии Кантемира: 1732–1738) // Вестник Европы. 1867. Т. 1. Ч. 179. С. 228. См. также: Тургенев А. И. Русский двор в XVIII веке. СПб., 2005. С. 77–78; Елизаветина Г. Г. Творчество А. Д. Кантемира в историко-литературной концепции В. Я. Стоюнина // Антиох Кантемир и русская литература. М., 1999. С. 280–287.

597

Письма леди Рондо, супруги английского министра при российском дворе в царствование императрицы Анны Иоанновны / Пер. с англ. М. К. СПб., 1836; Письма леди Рондо, жены английского резидента при русском дворе в царствование императрицы Анны Иоанновны / Пер. с англ. {Е. Н. Карловича}. СПб., 1874. В Приложении к изданию 1874 г. приводится также «Записка английского резидента Рондо о некоторых вельможах русского двора в 1730 году». См. новое издание писем Джейн Рондо: Письма дамы, прожившей несколько лет в России, к ее приятельнице в Англию / Пер. с англ. Н. Г. Беспятых // Безвременье и временщики. Воспоминания об «Эпохе дворцовых переворотов» (1720-е—1760-е годы). М., 1966. С. 189–253. Интересное мнение о К. Рондо и его жене оставил известный публицист, издатель, историк и автор воспоминаний князь П. В. Долгоруков («Mémoires du prince Pierre Dolgorukow». Tome Premier. Geneve, 1867), назвавший К. Рондо «настоящим искателем приключений», а Джейн Рондо — «одной из самых завзятых интриганок своего времени» (Записки князя Петра Долгорукова / Пер. с фр. А. Ю. Серебрянниковой. СПб., 2007. С. 533), хотя Н. Бестужев-Рюмин в предисловии к «Письмам леди Рондо…» (1874), возражая П. В. Долгорукову, утверждал, что «ум, любезность, доброе сердце снискали ей всеобщее уважение» («Письма леди Рондо…». 1874. С. XIX).

598

Понятие «деспотическая империя» возникло у Альгаротти не без влияния идеи Монтескье о разделении форм правления на деспотию, монархию и республику, высказанную им в сочинении «О духе законов» (1748) и популярную в XVIII в.

599

«Saggio sopra il Commercio» // Algarotti F. Opere…Т. IV. 1779. P. 325–336.

600

См.: Муравьев М. Н. Полн. собр. соч. СПб., 1820. Ч. 3. С. 229.

601

Эти данные, значительно преувеличенные, Альгаротти, очевидно, почерпнул из исторических сочинений своего времени. См., напр.: Spaggiari W. Introduzione // Algarotti F. Viaggi di Russia… P. XX–XXI.

602

См.: Стоюнин В. Я. Князь Антиох Кантемир… С. 230. Тургенев А. И. Русский двор… С. 81.

603

Gracciotti S. «Viaggi di Russia» di Francesco Algarotti // Ricerche Slaviche. Firenze, 1961. Vol. IX. P. 142.

604

См.: Trompeo P. P. Introduzione // Algarotti F. Viaggi di Russia… P. XI–XII.

605

Michelessi D. Memorie intorno alia vita… P. CXXIII.

606

См.: Spaggiari W. Introduzione // Algarotti F. Viaggi di Russia… P. XIV.

607

Переводы книги Альгаротти на другие языки см.: Spaggiari W. Viaggi di Russia… P. LIV.

608

Отрывки с комментариями из книги Альгаротти см.: Сомова С., Фундаминский М. «Державный город, колыбель героев…» С. 14–15; Франческо Альгаротти. Русские путешествия / Пер. с итал., предисл. и примеч. М. Талалая. (Письма III, IV, V) // Невский Архив. Историко-краеведческий сб. Вып. III. СПб., 1997. С. 235–264; Франческо Альгаротти. Из книги «Путешествие в Россию» / Пер. с итал., вступ. заметка и примеч. Ю. Н. Ильина. (Письма III, IV) // Звезда. 2003. № 5. С. 75–87; Франческо Альгаротти и его «Путешествие в Россию» (отрывки) / Пер. Ю. Ильина // Всемирное слово. 2005. № 17–18. С. 23–29; Альгаротти Ф. Русские путешествия. Письма о России / Пер. с итал., сост., коммент. М. Г. Талалая. СПб., 2006. 175 с. Там же вступ. статья Талалая: Франческо Альгаротти: путешественник, литератор, просветитель. С. 5—26. См. также: Кисунъко В. Два века «русской Италии». Статья первая. «Альгаротти где-то сказал»… // Советский музей. 1988. № 3. Май — июнь. С. 71–79; Володина И. П. Фр. Альгаротти и его книга «Путешествие в Россию» // Взаимосвязи и взаимовлияние русской и европейских литератур: Материалы Междунар. конф. 13–15 ноября 1997. СПб., 1999. С. 87–93; Сапрыкина Е. Ю. Венецианское Просвещение // История литературы Италии / Отв. ред. М. Л. Андреев; И МАИ РАН им. А. М. Горького. Т. 3. 4.1. Барокко и Просвещение. М., 2012. С. 459–461.

609

Муравьев М. Н. Полн. собр. соч. СПб., 1820. Ч. 3. С. 229.

610

Начало университетской библиотеки (1783). Собрание П. Ф. Жукова — памятник русской культуры XVIII века: Каталог / Сост. А. X. Горфункель и Н. И. Николаев. Л., 1980. С. 41. См. также: Сомова С. Я. Франческо Альгаротти и его сочинения в русских книжных собраниях XVIII в. // Русские библиотеки и их читатель. Л., 1983. С. 191.

611

Сост. А. Ю. Миролюбова.

612

Сост. А. Ю. Миролюбова.

Content

Франческо Альгаротти
ПУТЕШЕСТВИЕ В РОССИЮ

ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ — ДЖОНУ ХАРВИ

Письмо 1 10 июня 1739 г. Эльсингёр

Письмо 2 17 июня 1739 г. Ревель

Письмо 3 21 июня 1739 г. Кронштадт

Письмо 4 30 июня 1739 г. С.-Петербург

Письмо 5 6 июля 1739 г. С.-Петербург

Письмо 6 13 июля 1739 г. С.-Петербург

Письмо 7 13 августа 1739 г. Данциг

Письмо 8 30 августа 1739 г. Гамбург

ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ — ШИПЬОНЕ МАФФЕИ

Письмо 9 21 августа 1750 г. Берлин

Письмо 10 4 февраля 1751 г. Берлин

Письмо 11 19 февраля 1751 г. Потсдам

Письмо 12 24 апреля 1751 г. Потсдам

Дополнения

Письма

ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ — А. Д. КАНТЕМИРУ 19 декабря 1739 г. Лондон

ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ — М. И. ВОРОНЦОВУ 14 января 1764 г. Пиза

Приложение

Приложения И. П. Володина РУССКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ ФРАНЧЕСКО АЛЬГАРОТТИ

Указатель имен

Указатель географических названий

Иллюстрации

Примечания