Тимур Максютов

Нашествие

…Как тела жарких любовников, сплетутся они неразрывным кольцом. И смешается нега и мудрость Её с силой и волей Его. И станет этот союз вечен и непобедим.

Хотя мудрый солдат с Оловянных островов сказал, что вместе им не сойтись…

Бхогта-лама. «Сокровенные беседы». Синяя глава

Серия «Попаданец»

Выпуск 31

Оформление обложки Бориса Аджиева

© Тимур Максютов, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Пролог, написанный авансом

1244 г., Палестина

Ветер с востока принёс запах крови и конского пота, крик верблюдов и звон кольчуг.

Словно тучи пыли, примчал толпища злобных хорезмийцев, потерявших двадцать лет назад своего полководца. Египетский султан нанял их для мщения христианам – и не прогадал. Двадцать лет искали бывшие воины Хорезма искупления, топя грех поражения от монгольских полчищ в криках невинных, в пожарах персидских и арабских городов. Двадцать лет они пытались забыть о позорной смерти хорезмшаха на острове прокажённых – и не обрели покоя.

Плачь, Иерусалим! Белый город, отражение Неба, украшение Земли! Разрушены дома твои, и завалены разрубленными телами улицы твои, и бежит кровь по камням твоим, собираясь в страшные реки у подножия Храмовой горы.

В июле 1244 года от Рождества Христова исчез древний город, растоптанный копытами туркменских коней, разрушенный, распятый, поруганный.

Где вы, гордые рыцари Европы? Или не давали обета защищать Святую землю ценой жизни своей, отданной навечно Господу нашему? Или грызня за власть застила вам глаза, ядом залила прорези шлемов?

Кто лишил вас разума, когда заключили вы союз с сирийскими арабами против египетского султана? Страшна казнь египетская, и первая жертва её – сожжённый хорезмийцами Священный Город…

Где ты, победоносный император Фридрих, король Иерусалимский, внук Барбароссы, гроза сарацин? Где твои доблестные войска? Опять топчутся под стенами Рима, тщась обрушить папский престол?

Летит клич над выжженной землёй Палестины: вернуть, отбить Гроб Господень. Пылают горны, звенят наковальни в Яффе и Акре; седлают коней рыцари Храма и рыцари Святого Иоанна, позабыв о своих распрях; мрачные тевтонцы надевают кольчуги. Спешат союзники: эмиры Дамаска и Хомса посадили на коней шесть тысяч бойцов. Клубятся бедуинские сотни с того берега Иордана, предвкушая лёгкую добычу; этим всё равно, чьи трупы грабить, так почему бы не единоверцев?

Мудрый Аль-Мансур, зная силу мамлюков Бейбарса, предложил укрепить лагерь и отсидеться. Но ветер с востока поднял дыбом песок на равнине близ арабской деревушки Харбийя, унёс хладнокровие графа Готье и будто толкнул его в спину.

Завыли серебряные рога, заколыхались знамена крестоносцев; каждый брат и каждый сержант, мечтая превзойти товарищей в доблести, устремился в битву, преисполненный отвагой.

Как кара небесная, обрушилась на христианские ряды туча египетских стрел. Вставали на дыбы умирающие кони – и рушились, калеча хозяев; падали пронзённые стальными градинами рыцари, орошая мёртвородящую землю Палестины горячей кровью, словно водой – и распускались на бесплодных камнях гибельные цветы обречённости…

Готье де Бриенн дал сигнал к отступлению, решив всё повторить с утра; прохладная ночь опустилась над равниной ужаса, принеся прощальное облегчение умирающим от ран.

Багровый рассвет осветил поле битвы, последней для многих. Ослеплённые яростью хорезмийцы ударили в центр союзного войска, где их встретили затянутые в кольчуги сирийцы на тонконогих конях. Это был славный бой: сталь билась о сталь, жеребцы грызли горло друг друга, и с обеих сторон ревел над полем клич «Во имя Аллаха!». Но вот дрогнули ряды воинов Аль-Мансура, подались назад; хорезмийцы, чувствуя близость победы, завыли, словно демоны-ифриты, и усилили натиск. Медленно, шаг за шагом, отступали бойцы властителя Хомса; хрипели раненые кони, реже взметались окровавленные клинки дамасской стали.

Часть тюрок бросилась на бедуинов, ждущих на левом, непочётном крыле союзников. Вольные сыны пустыни сопротивлялись недолго. Поняв, что в этот раз поживиться им не удастся, кочевники бросились бежать, спасая жизни свои и коней своих для будущих грабежей.

До этого момента крестоносцы недвижно стояли на правом, близком к морю фланге в странной нерешимости. Видя, что чаша весов склоняется в пользу египтян, граф Яффы и Аскалона будто очнулся и бросил свои копья в отчаянную атаку на стальные ряды Бейбарса.

Неколебимая стена, окрашенная в жёлтые цвета правителей-айюбидов, спокойно ждала приближения христиан – как береговая скала ждёт морскую волну, грозную и бессильную. Пять тысяч отборных воинов! Всадники в дорогих джавшанах из стальных пластин и лучники в подбитых ватой юшманах стояли молча: ни воплей, обращённых к Всемогущему, ни противного воя труб и грохота барабанов. Только холодная решимость в голубых, серых, зелёных нездешних глазах.

О, мамлюк!

Почти младенцем ты был, когда беспощадные кочевники угнали тебя в плен и продали на невольничьем рынке Крыма. Скрипели уключины, бились в борт солёные волны Босфора; ветер приносил неведомые ароматы с левантского берега; но тебе, полумёртвому от жажды, они были не нужны.

Ты – воин-раб султана. Школа приняла тебя, вырастила и научила убивать. Мамлюки – твоя семья навсегда; ты ничего не умеешь и не знаешь, кроме искусства войны, да и знать не хочешь.

Светловолосый и зеленоглазый эмир сорока воинов Аскар поправил длинный кинжал на шитом серебром поясе, украшенном драгоценными камнями. Султан Египта дал ему новое имя, новую веру и смысл жизни; Аскар давно забыл язык отца и протяжные, как долгие снежные ночи, песни матери. Кем он был в прошлой жизни? Русичем? Кыпчаком? Булгаром? Уже и не вспомнить…

Земля дрожала под копытами могучих коней, и уже различимы были белые хабиты тамплиеров и чёрные плащи госпитальеров, когда Бейбарс подал сигнал лучникам. Вновь обрушился смертоносный дождь; дрогнули, разъялись монолитные ряды крестоносцев, сбился аллюр скакунов. И тогда латная конница мамлюков рванулась в лобовую атаку, ощетинившись частоколом длинных копий…

Встречный удар был страшным: многие воины в передних рядах обоих воинств рухнули вместе с лошадьми; но упавших тут же заменяли новые бойцы с воздетыми над головами сверкающими мечами. Вой и хруст смертельной битвы царил над бесплодной равниной; неуклюжие пехотинцы христиан топтались между всадниками, пытаясь уклоняться от стремительных сабель египтян – и падали под копыта лошадей своих сеньоров. Ловкие мамлюки вспарывали длинными кинжалами животы оставшихся без защиты рыцарских коней.

Тем временем разгромленный центр союзников исчез; властитель Хомса едва вырвался из свалки, уведя с собой три сотни всадников – двадцатую часть сирийского войска. Хорезмийцы, опьянённые успехом, залитые чужой кровью по глаза, набросились на обнажённый фланг христиан. Туркополы-наёмники недолго сдерживали натиск и все погибли под ударами туркменских сабель. Ещё полчаса – и крестоносцы сражались в полном окружении, сдавленные в жуткой тесноте, а на головы им сыпались несущие гибель стрелы, пускаемые лучниками-мамлюками.

Бой превратился в избиение, стальная удавка сжималась всё сильнее. Бесплодные камни равнины приготовились принять тела чужаков-европейцев – всех до одного.

И тогда в последний раз прогремел рог: рыцарь в изорванном вражеским железом золотом плаще возглавил атаку обречённых на смерть. Он рубил с двух рук, держа в правой прямой меч, а в левой – изогнутый сарацинский клинок, и не было пощады тем, кто вставал на его пути…

Мамлюки и хорезмийцы шарахались от грозных ударов, крича проклятия крестоносцу-демону на соловом жеребце удивительной красоты и поминая Аль-Каума, безжалостного бога войны.

Уцелевшие крестоносцы воспряли. Кто-то из франков прохрипел:

– Шевалье дю Солей! Рыцарь Солнца!

Горстка окровавленных и изрубленных христиан сплотилась вокруг золотого воина и в отчаянном порыве прорвала кольцо мусульман, унося с собой смертельно ранненого магистра тамплиеров Армана де Перигора…

По залитой кровью равнине бродили мародёры, сдирая доспехи с убитых и добивая покалеченных. Стервятники терпеливо ждали своей очереди на добычу.

Ветер с востока трепал длинные перья на шеях падальщиков, оперение торчащих из трупов стрел и обрывки знамён крестоносцев.

Звезда Запада закатилась вслед за покинувшим небосвод солнцем.

Глава первая

Когда иссохнет Океан

Август 1227 г., город Добриш,

Северо-Восточная Русь

Красавец петух, играя искрами на сине-красном оперении, захлопал крыльями, вытянул гордую голову с лихо заломленным малиновым гребнем и дал в третий раз:

– Ку-ка-ре-ку!

Словно услышав команду, любопытный солнечный луч проник в щель между плашками ставен княжеских палат. Поиграл с танцующими пылинками, пробежал по жёлтым доскам соснового пола и заблудился, запутался в сосуде фряжского цветного стекла, многократно отразившись.

Анастасия отбросила тонкое полотно наволока, спустила босые ноги с постели. Поднялась, охнув.

Потёрла поясницу, прогнулась. Погладила вздыбивший рубашку огромный живот.

Скрипнула дверь; просунула голову нянька, сияя толстыми щеками.

– Доброго утра, матушка! Сладко ли спалось? Подавать?

– Плохо спалось. Ещё день не начат, а уж спину ломит.

– Ах, матушка, тяжеленько тебе, – запричитала нянька, затрясла натёртыми свёклой брылями, – вот долюшка-то наша бабья, нелёгкая. Мужикам-то что: одно приволье, а нам – мучения. Мой-то как ушёл вечор с князем на рыбалку к сарашам, так и не видать его, холеру.

Задумалась. Испугалась, начала мелко креститься:

– Свят-свят. Вот язык дурной! Муж, говорю, холера, а не князь-батюшка наш Димитрий, дай ему бог здоровья. А ты поспала бы ещё…

– Ну, довольно. Раскудахталась. Сын как? Здоров ли?

– Княжич Роман Дмитриевич здоров, слава богу. Изволили до зари встать, уже трапезничали. Жук его на конюшню повёл, лошадок смотреть.

– Весь в отца, – улыбнулась княжна, – ну да ладно, вели подавать.

Нянька хлопнула в ладоши: в светлицу вошли девки: кто с кувшином, кто с медным тазом. Последней шла новенькая, половчанка: торжественно несла на вытянутых руках хрустящее полотенце, вышитое красными петухами по краю.

Вода из колодца ледяная: аж зубы заломило. Анастасия напилась из серебряного ковшика и принялась умываться.

Потом терпеливо сидела перед медным персидским зеркалом, пока девки хлопотали, прибирая тяжёлые золотые косы, звякая пузырьками с духовитыми притираниями.

Первым делом приняла булгарских купцов, возвращавшихся с запада: князь наказывал оказать им ласку и внимание. Плата за провод караванов по добришской земле немалый доход казне приносит.

Торговые гости кланялись, благодарили за гостеприимство. Подарили шкатулку из резного рыбьего зуба и ожерелье крупного солнечного камня, невиданного в здешних местах.

Потом пошла на кухню, велела сегодня готовить кулеш. Отругала встреченного ключаря:

– Чем ты смотрел, бестолочь? Яблоки мелкие, да червём порченные.

– Неурожай же, матушка. Лучшее из того, что на рынке было.

– Эти вели скотникам отдать. И новые вези. Узвар варить будем нынче.

Ключарь вздохнул, поскрёб бородёнку. Пискнул:

– Так деньги потрачены, Анастасия Тимофеевна…

– На свои покупай, – возвысила голос княгиня, – доиграешься у меня, хитрюга. Я вам – не князь Димитрий, жалеть не буду.

Ключарь забормотал что-то в оправдание, но Анастасия уже не слушала – повернулась да пошла через просторный двор, ступая осторожно, придерживая руками бока, словно оберегая драгоценный сосуд.

Из ворот конюшни вышел чернявый Жук, воспитатель наследника, с княжичем на руках; сын увидел, вырвался, побежал навстречу на некрепких ещё ножках, мелькая красными булгарскими сапожками.

Уткнулся с разбегу в живот: княгиня тихо охнула, опасаясь за чрево. Погладила первенца по рыжим кудряшкам. Тут же улыбнулась: проснулся обитатель живота, заворочался, заколотил ножками – словно заплясал.

Сын отстранился. Смотрел поражённо на бугрящийся материн сарафан.

– Что тут?

Княгиня наклонилась, поцеловала тёплую макушку, пахнущую солнцем:

– Я же говорила, сыночек. Братик твой или сестрёнка. Скоро уж родится.

Роман спросил:

– А играть будет со мной?

– Будет.

– А на орла глядеть?

– Что? – не поняла Анастасия.

Жук, верный соратник князя ещё с битвы на Калке, показал вверх:

– Про птицу говорит. С рассвета в небе, и не улетает.

Княгиня подняла глаза, прикрывшись ладонью от яркого светила.

Увидела. Вдруг поморщилась и положила руку под левую грудь: сердце споткнулось и пропустило удар.

В самом зените, распластав чёрные крылья, недвижно парил огромный орёл.

Август 1227 г., Тангутское царство

В жарком мареве выгоревшего неба недвижно парил огромный орёл. Будто «глаз хана», ревизор из хишигтэна – личной гвардии Чингисхана, мрачный убийца в чёрных доспехах.

Субэдэй-багатур, кряхтя, перебросил ногу через седло. Ступил, не глядя, на спину согнувшегося на коленях нукера. Непрерывно кланяясь, мелкими шажками приблизился китаец – начальник осадных машин. Забормотал:

– Да возвысится слава твоя, да будут толстобоки кони твои и веселы жёны твои, о великий Субэдэй, водитель непобедимых, утешение обиженных, верный пёс Тэмуджина…

– Хватит слов, – перебил темник, – дело говори. Длинными хороши только волосы у девки, а речь воина должна быть краткой, словно удар ножом.

– Конечно, – заторопился китаец, – мой рассказ будет ясным, как весеннее небо над священной горой Тайшань, и прозрачным, как вода родника у её подножия…

– Тьфу ты.

Субэдэй сплюнул и демонстративно положил ладонь на яшмовую рукоять цзиньского кинжала.

Китаец, едва не падая в обморок, затараторил:

– Готовы шесть больших сюань фэн… Э-э-э. Шесть больших вихревых камнемётов. Передвижную осадную башню строить ещё два дня. А лёгкие стреломёты и малые камнемёты уже установлены на позиции и защищены щитами.

– Пойдём, покажешь, – кивнул темник.

Тангутские лучники на стенах оживились, увидев приближение монгольского военачальника со свитой. Свистнула стрела – и, не долетев двадцати шагов до Субэдэя, вонзилась в деревянный щит.

Китаец всхлипнул и спрятался за здоровенным нукером из охраны темника.

В ответ резко хлопнула тетива самострела: тяжёлое копьё с гудением разрезало горячий воздух и угодило как раз между зубцами из обожжённого кирпича, настигнув дерзкого стрелка.

Жуткий хруст пробитой грудной клетки был слышен даже здесь; защитники города засуетились, захлёбываясь бессильной руганью.

– Прямо в дырку, – довольно заметил монгольский десятник. И грубо уточнил, в какую именно.

Голые по пояс здоровяки принялись вновь натягивать тетиву станкового самострела, блестя от пота.

– Отличный выстрел, – одобрительно сказал Субэдэй-багатур.

Бойцы неторопливо вставали. Кивали уважительно, однако без страха – как равные равному, но более опытному и достойному.

– Долго нам тут ещё бездельничать, дарга? – спросил десятник. – Ещё немного, и моя жена забудет, как я пахну, а её заветная норка зарастёт паутиной.

Монголы заржали. Темник улыбнулся:

– Разве может паутина остановить такого багатура? Это же не тангутские стены.

– Да я уже и на эту чёртову крепость готов бросаться с тем самым копьём, которое не столь длинное, зато всегда при мне.

Субэдэй не выдержал, расхохотался. Хлопнул десятника по плечу:

– Ну, с такими бойцами и небо штурмовать не страшно. Не то что глиняные стены Чжунсина. С завтрашнего дня начнём настоящий обстрел, а там и на приступ.

Воины загудели одобрительно:

– Давно пора, а то надоело торчать тут подобно остроге из спины тайменя.

– Я так разжирел от безделья, что, пожалуй, сломаю хребет своему мерину, когда вздумаю залезть в седло.

– Интересно, чем питаются эти тангутские собаки? Полгода осады.

– Да свои же трупы жрут, не иначе.

Десятник спросил темника:

– Здоров ли наш Тэмуджин, властитель всей земли от моря до моря? Давно не видел, как он покидает свой шатёр, не слышал мудрых речей.

Субэдэй вдруг помрачнел. Ответил не сразу:

– У Великого много дел, кроме возни с этой кучей тангутского дерьма. Гонцы спешат к нему с известиями со всех концов необъятной страны, приносящей немало забот.

– Конечно, – легко согласился десятник, – как увидишь его, нойон, передай, что воины восхищаются им. Он преодолел столько невзгод, познал плен и предательство, но железной волей достиг высоты Неба, необъятности Океана и стал равным самому Тенгри. Я-то двадцать лет скачу рядом с его конём, ещё на кереитов ходил. Славная была драка.

Субэдэй кивнул и пошёл, погружённый в невесёлые думы. Китаец пытался схватить темника за рукав халата и что-то сказать, но верный нукер грубо оттолкнул начальника осадных машин:

– Разговор с тобой закончен, чужеземец. Иди, занимайся своими делами. Разве не видишь, что полководец озабочен иными мыслями?

Темнику помогли подняться в седло: скрюченные от подагры ноги слушались плохо.

Тридцать лет длится поход, и не видно ему конца. Как нет конца у Вселенной…

Или – есть?

* * *

Походный шатёр Чингисхана белел на вершине большого холма, в десяти полётах стрелы от стен осаждённой вражеской столицы; вокруг – юрты жён, свиты и лейб-гвардии – хишигтэна.

Всегда на посту отборные бойцы личной охраны: турхауды – днём, кебтеулы – ночью. В покрытых чёрным лаком стальных доспехах, на вороных скакунах – словно демоны тьмы, беспощадны они к замышляющим недоброе против Великого. И ответ держат только перед ханом: ни нойоны, ни темники, ни земные владыки, ни небесные боги им не указ.

Но Субэдэя встретили уважительно: сам начальник стражи придержал повод коня. Наклонил голову, качнув перьями шлема китайской работы:

– Хан ждёт тебя, нойон. Дважды спрашивал.

Опираясь на плечо нукера, Субэдэй-багатур похромал к шатру. Турхауд не торопил, шёл чуть позади.

Темник остановился передохнуть. Вновь увидел в небе тёмный силуэт. Пошутил:

– Этот орёл не из твоих ли багатуров? В чёрном, как ты. И тоже смотрит беспрерывно, глаз не сомкнёт.

Начальник стражи поглядел в небо. Непривычная улыбка исказила лицо: будто могильный камень треснул. Хотел что-то сказать, но помешал шум: к ним шли два воина-гвардейца, таща что-то похожее на кучу тряпья.

Подошли, бросили под ноги.

– Вот, поймали у коновязи.

Куча зашевелилась и превратилась в человечка: сам маленький, лицо изуродовано шрамами, будто кто-то пробовал остроту ножа на человеческой коже. Рот разрезан; рана стянута грубыми стежками. К ветхой одежде пришита всякая дрянь: белые мышиные косточки, высохшие змеиные шкурки, какие-то скрюченные веточки… Пахло от человечка странно, смесью болота и пчелиной борти, и глаза его оказались светло-жёлтыми, как липовый мёд, почти белыми.

– У коновязи?! – начальник стражи схватился за меч. – Как этот огрызок пробрался сквозь два кольца охраны? Отвечай, нохой утэгэн! Или сейчас сожрёшь собственную печень.

Чужак испуганно залепетал на непонятном языке, растягивая гласные.

– Отвечай по-человечески, – пнул турхауд несчастного, – а не тявкай, подобно суке с перебитой спиной.

– Дарга, я немного знаю этот язык, – сказал один из стражников, – я жил на севере. На нём говорят таёжные бродяги, колдуны.

– Ну, и что он лопочет? Спроси, как он оказался так близко от ханского шатра и, главное, зачем?

Стражник, морщась, вслушался в непрерывный поток малознакомых слов. Пожал плечами:

– Какая-то ерунда. Полз, говорит, дождевым червём между корней степных трав, порхал стрекозой и извивался угрём на речных перекатах, чтобы достичь хана и сказать ему важное.

Начальник стражи содрал с колдуна странную шапку (вроде бы из рыбьей кожи), отшвырнул её. Схватил за спутанные седые волосы, легко развернул человечка к себе спиной и приставил к горлу блеснувшее лезвие:

– Скажи, что сейчас я отпилю ему башку так же быстро, как срезаю ветку тальника, если он не прекратит врать про дождевых червей.

Человечек вновь заговорил, торопясь и брызгая слюной.

Стражник покачал головой:

– Бредит. Говорит, большая солёная вода высохнет до самого дна, и все попытки наполнить кувшин будут тщетными. Кровь зальёт тайгу до вершин столетних кедров, если послушные людям безрогие олени не вернутся в родные места.

– Обожрался таёжных грибов с пятнистыми шапками, – решил турхауд, – и достоин смерти.

– Подожди, – вдруг сказал Субэдэй. Что-то в словах колдуна показалось ему понятным. Смысл ускользал, как тот угорь, но он был.

– Подожди. Этот человек – служитель бога, шаман. Закон запрещает обижать таких, не говоря уже об убийстве. Вряд ли великий хан скажет тебе спасибо за грубое нарушение Ясы, да ещё произошедшее у порога его шатра.

Начальник стражи подумал. Отпустил шамана; тот рухнул едва шевелящимся кулём. Хмуро сказал стражникам:

– Выведите его за караул и отпустите на все четыре стороны.

Чёрные воины потащили человечка вниз по склону.

Субэдэй тихо спросил у турхауда:

– Твои люди знают о болезни Великого?

– Нет. Об этом не знает ни один человек, кроме самых близких, моего ночного сменщика и меня. И тебя, нойон. Никто не должен догадываться о слабости Властителя, пока мы не возьмём город и не закончим трудную войну. Нет в стране более строгого секрета, чем этот.

– Тогда откуда… Верните его! – закричал темник вслед стражникам. Повернулся к турхауду и объяснил:

– «Большая солёная вода» – это же океан! Он говорил про Чингиса, то есть про Океан-хана.

– Точно, – поразился начальник стражи, – как придурок из глухой тайги мог такое узнать? А «высохнет до самого дна» – это же… Тащите его сюда!

Оставалось два десятка шагов, когда смирившийся вроде бы человечек, зажатый между дюжими бойцами, вдруг вытянул руку в небо и крикнул по-монгольски:

– Смотрите! Тенгри ждёт его в своей небесной юрте.

Все задрали головы: ничего особенного. Только огромный орёл так и продолжал недвижно парить, едва пошевеливая крыльями.

Когда взгляды вернулись на землю, таёжник исчез. От него осталась только увешанная косточками тряпка, которую держали в руках растерянные гвардейцы.

* * *

Время беспощадно.

Словно породистый жеребец, меряет холсты протяжённости то ровным шагом, то бешеным галопом; меняются его аллюры, и иногда минуты тянутся, как медовая капля, но вдруг года летят, будто стрела, пущенная из тугого лука.

И когда устанешь от мелькания событий, конь равнодушно выбросит тебя из седла и понесётся дальше. А ты останешься лежать среди степных трав, и жаворонок будет сшивать небо и землю чёрными росчерками; а потом придёт ночь.

Ночь пришла в шатёр Великого Хана и не покидала третий месяц подряд. Тэмуджин лежал, укрытый драгоценными мехами: его колотила беспрерывная дрожь, будто распахнулась перед лицом пасть ледяного ада, ожидая добычи.

Китайские лекари сменяли уйгурских; какой-то перепуганный перс в белой чалме бормотал цитаты из трактата Ибн-Сины и подносил чашу с невыносимо вонючим варевом; однако хан угасал с каждым днём.

Неудачливых врачевателей, что не внушали доверия в отношении соблюдения строжайшей тайны о болезни владыки, турхауды отводили подальше от шатра и душили шёлковыми шнурками. Но ничего не помогало – ни золотые монеты, ни угрозы смерти. У лекарей не получалось разжечь едва мерцающий огонь жизни.

Неизвестно, что было истинной причиной болезни: то ли падение с коня во время несчастливой охоты, то ли внезапная смерть старшего сына, наследника престола Джучи. Или просто вышло время: можно овладеть дюжиной царств, победить неисчислимые толпы врагов, отобрать у мира все его богатства – но невозможно обрести бессмертие.

Говорят, что накануне смерти вся жизнь проносится перед глазами за одно мгновение; попиратель Вселенной уже три месяца видел картины прошедших лет.

Вот мама качает маленького Тэмуджина в люльке и поёт долгую, как степная зимняя дорога, песню; в такт качается круглое зарешеченное отверстие в куполе юрты, и сквозь него улыбается мальчику первая вечерняя звезда.

Вот лицо отравленного подлыми татарами отца: синее, страшное, чужое.

Вот серебристая змея Керулена ползёт через раскинувшуюся просторно степь, сверкает на весеннем солнце; хрустят новорождённой травой кони, и нет во всей Вселенной более красивой земли…

Кто-то касается лба горячей рукой, подносит к пересохшим губам чашу:

– Выпей, хан. Это новое лекарство, шаман с Селенги сварил.

Рот опаляет как огнём; жидкое пламя стекает по пищеводу, прожигает лёгкие. Тэмуджин хрипит от ужаса: всё, всё вокруг горит, и едкий дым выцарапывает глаза…

Полыхают бесчисленные города, отказавшие в покорности Чингисхану; пляшет в огне бог войны Эрлик, запихивает в пасть отрубленные головы – и никак не может насытиться.

Меркиты! Это их стрелы поют о смерти, их клинки сверкают грозными молниями, и нечем отбиваться, и опустел колчан… Где ты, Джамуха, побратим мой? Твоя сотня должна ударить врагов в оголённый фланг. Спаси меня, брат!

Не отвечает Джамуха. Лежит, умирающий, накрытый бесценной шубой из соболей.

Кто убил тебя, верный Джамуха, друг детства, проскакавший тысячи переходов стремя в стремя, бок о бок?

Нукеры переломали тебе хребет, Джамуха. По приказу твоего названого брата, великого Чингисхана. Потому что единство империи важнее жизни друга.

О, Тенгри, небесный отец! Как же мне холодно. Кровь в жилах превратилась в ледяную шугу, снежинки падают на лицо моё и не тают. Снять бы соболиную шубу с умирающего побратима, но нет сил.

Бортэ, единственная любовь моя, смеющаяся девчонка с тугими чёрными косами! Ты замерзаешь в степи, злой ветер рвёт распустившиеся волосы, тонкие пальцы твои превратились в замороженные ветки тальника, гладкая кожа твоя потрескалась от мороза. Где твоя соболья шуба, кто посмел отобрать её?

Шёпот нежных ночей твоих, отец детей твоих Тэмуджин отобрал у тебя шубу и подарил вождю соседей, чтобы заручиться поддержкой в войне. Потому что величие империи важнее любви.

Я уйду – что станет с монголами? Кто поведёт войска к последнему морю, кто железной волей и мудрым законом сплотит тысячи враждующих племён?

Небесный отец, ввергни меня в ад, вели сделать тетивы для луков из жил моих, чашу для победного пира багатуров из черепа моего… Только сохрани великое дело моё.

Потому что вечность империи важнее краткого счастья человека. Даже если этот человек – сам Чингисхан…

* * *

– Я здесь, великий хан.

Тэмуджин приподнялся на ложе. Прошептал:

– Ничего не вижу. Тысячи огней пляшут в глазах, как степные костры в ночи. Или это звёзды зовут меня? Кто ты?

Протянул высохшую, бессильную руку, ощупал лицо опустившегося на колени человека.

– А, это ты, сын урянхайского кузнеца? Юноша, откидывающий полог моего шатра.

– Да, это я, великий хан. Твой темник Субэдэй. Только я давно уже не прислуга. Это было тридцать лет назад…

Тэмуджин, собрав остатки сил, прохрипел толпившимся в шатре слугам, чиновникам и военачальникам:

– Все вон! Оставьте нас одних.

Толуй, младший сын хана, вскочил, подгоняя неповоротливых пинками:

– Пошевеливайтесь! Или не слышали приказа? Да поживее, а то ползёте, как беременные овцы.

Выгнал последнего толстого нойона, повернулся к постели:

– Сделано, отец.

– Ты тоже, Толуй. Иди вон.

Младший чингизид удивился, но не посмел возражать. Ожег Субэдэя злым взглядом и вышел из шатра.

Темник почтительно склонил седую голову, приготовившись слушать.

Тэмуджин помолчал. Потом вдруг улыбнулся:

– Помнишь, как ты притворился перебежчиком и обманул меркитов? Завёл их войско в ловушку. Отличная была охота: мы гоняли их по степи, словно испуганных зайцев, пока не перебили всех.

Субэдэй кивнул:

– Конечно, помню. После того дела ты доверил мне сотню бойцов.

Хан рассмеялся:

– До сих пор не понимаю, как тебе удалось их обдурить.

– Я старался. Меркиты поверили, что я – несчастный слуга, несправедливо обиженный хозяином. Если помнишь, ты кнутом рассёк мне лицо для достоверности.

Тэмуджин протянул руку, пощупал давний шрам на щеке соратника. Тихо сказал:

– Прости меня, темник.

– Пустое, великий хан.

– Нет, не пустое, – с нажимом сказал Чингис, – я не успел извиниться перед многими, которые были более достойны моего раскаяния, чем ты. Но если не можешь добыть лисицу, удовлетворишься и бурундуком.

Субэдэй промолчал: сравнение ему не понравилось.

– Помнишь, ты рассказывал мне об одном урусуте, о Золотом Багатуре, славно сражавшемся на Калке, а потом в неудачной битве с булгарами?

– Не помню, – соврал темник и поморщился, будто раскусил гнилой орех, – наверное, глупая сказка, которой утешаются слабые народы Запада.

– Может, и сказка, – задумчиво сказал Тэмуджин, – я хотел бы, чтобы спустя века обо мне рассказывали подобные легенды. Не про то, как я жёг города и повергал к своим ногам бесчисленные царства. А о том, как я скакал на золотом коне к победе, с верными друзьями рядом.

– К чему ты заговорил о легендах? – осторожно спросил темник. – У тебя впереди ещё много лет для жизни и новых свершений.

– Врёшь, – вздохнул Чингисхан, – это тебе не к лицу, ты же не придворная шваль, текущая лестью, словно гноем. Ты – боец. Стань таким Золотым Багатуром. Солнце рождается на востоке и распространяет свет повсюду, стремясь на запад. Приведи мои полки к последнему морю, темник. Империя должна жить. Но жить не войной и кровью, а покоем и счастьем подданных.

Субэдэй молчал, удивлённый.

Тэмуджин нащупал продолговатый предмет, лежавший у его постели. Передал нойону:

– Посмотри.

Субэдэй осторожно развернул шёлк. Увидел узкий, слегка изогнутый клинок. Рукоять из почерневшей от древности бронзы в виде приготовившейся к атаке змеи, золотой шар навершия. Удивился:

– Что это? Необычная работа. Никогда не видел подобного, а я держал в руках множество мечей: китайских и хорезмийских, персидских и сирийских. Какой мастер сделал его?

– Думаю, прошли тысячелетия с того дня, когда его выковали из небесного железа, не знающего ржавчины, – ответил хан, – я нашёл его на берегу реки полвека назад. А может, он нашёл меня. Это – Орхонский Меч.

Субэдэй поразился:

– Значит, не сказка? Он существует? Меч, приносящий владельцу победу в любой битве.

– Конечно, сказка, – сердито сказал хан, – победу в битве приносят мудрый замысел полководца, дисциплина и храбрость бойцов. Или ты думаешь, что я покорил полмира только благодаря этой железяке?

– Разумеется, – поспешил согласиться темник. Аккуратно завернул клинок обратно в шёлк и протянул хану.

– Нет, – покачал головой Тэмуджин, – забери и лично проследи: когда я умру, пусть Орхонский Меч положат в мою могилу. Да сокроет место её вечная тайна, чтобы не было соблазнов найти её ни у кого, включая моих сыновей. Может, тогда они попробуют править разумом, а не только воинской доблестью. Империи создаются мечом, но процветают в веках с помощью иного – или погибают. Я всё сказал, Субэдэй-багатур, сын урянхайского кузнеца, великий полководец. Прощай.

Темник согнулся в поклоне и попятился к выходу, не смея повернуться к хану спиной. Вышел, прижимая к боку свёрток.

Обессиленный Тэмуджин откинулся на ложе. Закрыл глаза.

Раскинув руки, Великий Хан взлетал в небо, а навстречу ему падал чёрный орёл.

Август 1227 г., болота сарашей,

Добришское княжество

Сарашонок аккуратно положил на кочку короткий лук и пучок стрел. Повалился на изумрудный мох – и аж застонал от удовольствия, вытянув уставшие ноги в лыковых лапоточках.

– Ох, мягко как! Слышь, городской, у вас в Добрише, небось, на таких перинах только бояре спят? Чего стоишь пнём? Ложись, отдохнём пока.

Молодой гридень с сомнением посмотрел на мох, потрогал сапогом.

– Да ну. Ещё змея какая выползет да ужалит.

– Не трусь, городской, – засмеялся болотник, зашмыгал веснушчатым носом, – авось побрезгует. Ты же невкусный, печкою копчённый. Куда вам до нас, лесных: мы привыкшие к ветру, приволью, воздухом чистым!

Дружинник осторожно присел. Ему было не по себе: от шестичасового перехода по трясине на болотоступах до сих пор покачивало. Слушал вполуха, как сарашонок нахваливает вольное житьё:

– …да ещё голубика, брусника. Клюква скоро пойдёт. Грибы опять же. Вечером выйдешь из землянки – лягухи поют, красота!

– Дурной ты, болотник, и в грибах не разборчивый. Лягушки только квакают. Ты, небось, и не слыхал, как добрые люди поют.

– Э-э, не скажи! Иная лягуха получше вашего дьяка на клиросе выводит. И каждую опознать можно. Вот гляди.

Сарашонок сложил хитрым манером ладони и зачмокал: «Куач! Куач!»

– Это жёлтобрюхая хвастается, что водяных жуков наелась. А вот ещё, слушай.

Надул щёки и выдал низкий звук: «Урр! Урр!»

– А это жабий мужик самочку подзывает, – пояснил болотник.

– Тише. А то на твой зов все лягушки, любовью томимые, примчатся да уволокут тебя в трясину. Зацелуют этакого красавца до смерти.

Сарашонок хохотал так, что чуть все веснушки не отвалились.

Гридень тем временем разглядывал непривычно лёгкие камышовые стрелы. Хмыкал, трогая наконечники из рыбьей кости.

– Такой ерундой кольчугу не пробьёшь.

– А где ты видел гуся в кольчуге? – заулыбался болотник. – Железные наконечники тоже имеются. Только дорогие они, Хозяин для особого случая выдаёт. Вот когда мы с князем Дмитрием ваш Добриш от татарвы отбивали, так мне целых пять штук досталось. Я двух до смерти приложил, а уж потом обычными пулял, костяными.

– Ты в штурме Добриша участвовал? – уважительно спросил дружинник.

– А как же! Мне тогда тринадцать лет минуло, воин уже. А потом в булгарскую землю ходили, Субэдэя монгольского били. Сам дядя Хорь нас в бой водил, – похвастался сарашонок.

Дружинник вздохнул завистливо.

Над болотом разнеслись странные курлыкающие звуки: три, после паузы – два, и потом подряд, без счёта.

– Пошли, – сарашонок поднялся, отряхнул портки, – зовут. Князь Дмитрий сома бить отплывает. Грести придётся, Воробей.

Горожанин кивнул. Потом спохватился:

– Откуда прозвище моё знаешь? Я же не назывался тебе.

– Так рожок всё сказал, – усмехнулся болотник, – твой десятник тебе привет передал, а наш трубач выдудел.

Воробей торопливо натянул болотоступы и поплёлся вслед за резвым сарашонком, удивлённо качая головой.

Всё-таки странные они, эти болотники. По-лягушачьему могут, простым рожком целую историю выдувают. И никто сарашам не указ, даже сам Дмитрий им – друг, а не князь.

* * *

Челн скользил неслышно, деликатно раздвигая зелёную ряску. Был он новодельный: не долблёный, а собранный из тонких смолёных досок. Сам добришский князь уговорил булгарских купцов подарить лёгкий кораблик, за что сараши Дмитрия очень хвалили. Такой-то гораздо сподручнее перетаскивать из болота в речную протоку, коли понадобится.

Хозяин сарашей, сморщенный и тёмный, как старый гриб, поглядел вверх. Сказал:

– Не к добру эта птица. На месте висит, будто гвоздём приколоченная.

– Добычу высматривает, – предположил Дмитрий, – зайчишке какому-то сегодня не повезёт.

– Такой огромный орёл и барана утащит. Только он нынче не за зверем охотится, а за душой. Тяжела душа: видать, крови много на ней. Потому самого большого послали. И когти, что персидские ножи: длинные, кривые. А то выскользнет добыча, землю пробьёт да в такое место провалится, о каком и думать страшно.

– А кто послал-то? – подначил Дмитрий.

– А как тебе нравится, так и называй, – пожал плечами хозяин, – имён у него много, ни на одно не обижается. Твой побратим Азамат его Всемилостивым называет, попы ваши – по-иному. Но, думаю, нынче прозвание Тенгри ему самое подходящее.

– Откуда знаешь?

– Не знаю. Чувствую.

Князь положил руку на наборный пояс – звякнул металл.

– Покажи, – попросил хозяин.

– Да что ему будет? – усмехнулся Ярилов. – Железяка и есть. Хожу с украшением, как девка какая.

Сараш молча схватил Дмитрия за запястье, оглядел браслет древней работы из переплетённых бронзовых змей. Кивнул довольно:

– Хорош подарок змея Курата. От хроналексов тебя бережёт. Пока на тебе – Стерегущие Время тебя своим колдовством не найдут, не увидят. Если что случится – позеленеет. Носи всегда, не снимая.

Князь потянулся, хрустя косточками. Улыбнулся:

– Хорошо тут у вас. Тихо. И просителей не видать, и бояре в ухо не ноют про обиды.

– Хлопотно, княже?

– И хлопотно, и тошно. То скотина дохнет, то мытарь проворуется. Дожди невовремя – жито гниёт; сушь – жито горит. А то пожары. Две деревеньки спалило, а чем выручать? Сколько в казну ни тащу, глядь – опять пуста.

– Да уж, – усмехнулся сараш, – а ты думал, князья – они только сабелькой помахивают да ворога побеждают?

– Ничего я не думал. Сам знаешь: я в правители не рвался, так уж судьба легла.

– Враньё это всё про судьбу, – назидательно сказал старик, – давно жили в жаркой земле у синего моря люди-ахеяне. Так они выдумали себе трёх старух, будто те нить жизни прядут. Именем рыбьим ещё их обозвали. Сайрами, что ли. Или мойвами?

– Мойрами, – сказал Дмитрий, едва сдерживая улыбку.

– Во! Точно. Да всё равно ерунда это. Человек сам себе судьбу творит: хлипкую, как паутинка, либо прочную, что тетива.

– Или как канат.

– Верно, – кивнул Хозяин, – Канат – это имя такое у кыпчаков, означает «надёжный».

– И откуда вы, сараши, всё знаете, – в какой уже раз удивился Дмитрий, – грамоте не обучены, книг в жизни не видали. У вас и письменности-то нет.

– А зачем нам грамота? Всё, что было сказано или подумано, или будет размыслено, без разницы – всё узнать можно. Просто надо знать, как.

На берегу появился болотник. Замахал руками, показывая направление.

– Ладно, заболтались мы, – сказал Хозяин, – попробуй острогу, по руке ли?

Князь поднялся, упёрся ногами в борта лодки. Взвесил толстое древко в четыре локтя длиной, с зазубренным трезубцем на конце. Остался довольным. Кивнул молчаливым гребцам:

– Осторожнее теперь. Вёслами не хлопайте, спугнёте.

– Не спугнут, – вмешался сараш, – он нынче наелся, сытый да сонный. Хоть кукарекай – и усом не поведёт, из омута своего не выберется. Жена его икру отметала да уплыла, а он гнездо стережёт.

– И как выманим?

– Есть способ, – подмигнул Хозяин, – сом – животина страшно любопытная. Только бей сразу, второй попытки не будет. Он здоровенный, пудов на десять. Давеча козлёнок на водопой пришёл – только его и видели. Утащил и сожрал.

Князь переместился на нос. Поднял обеими руками тяжёлое орудие и стал вглядываться в прозрачную воду, где неспешно шевелились длинные водоросли – будто водяной бороду полоскал.

Сараш достал деревянную штуку хитрой формы – квок. Хитрым движением шлёпнул по воде: раздался странный звук. Ещё раз, и ещё.

– Сейчас явится выяснять, что за странное чудище в его владения заплыло да так неуважительно тявкает.

Князь увидел тёмный силуэт – будто толстое бревно всплывает к поверхности – и занёс острогу.

* * *

Тихо потрескивал костёр, пылая невидным в солнечным свете пламенем. Бурлила вода, неспешно крутились куски белого сомовьего мяса. В сторонке парни суетились у огромной туши речного царя, отрубали топорами жирные пласты для коптильни.

Хозяин сарашей подошёл к котлу с готовящейся ухой. Вытащил из рукава связку сухих трав, пошептал над ней, бросил в варево.

Вкусно запахло пряным. Князь сглотнул слюну:

– Долго ли ещё?

– Что, проголодался? – усмехнулся сараш. – Ясное дело, натруженное тело подмоги хочет. Ловко ты его, с первого раза, молодец.

– Это ребятишки твои молодцы. Не выволокли бы на берег – ушёл бы. Здоровенный, чертяка.

– Главное – первый удар верной рукой. Ну, добычу положено отметить. Чтобы и впредь везло. Выпей, княже.

Дмитрий принял глиняную плошку. Вдохнул крепкий можжевеловый аромат, глотнул: ободрало глотку тёплым огнём, кровь побежала веселее.

– Крепка, – сказал севшим голосом и с удовольствием допил.

Смотрел на задумчивую речушку, на колышущиеся едва камыши. Констатировал:

– Хорошо… А охоту я не люблю. Суета эта, загонщики, бояре с челядью. Морды красные, жадные. Только и ждут, что рогатина сломается, что медведь одолеет, а не я. Да и жалко его, мишку. Как на задние лапы встанет – чистый человек.

– Не твоё это.

– Смертоубийство для развлечения – не моё. Рыбалка – она честнее. Вот так, острогой: одного взяли – и достаточно. А не сетью поперёк речки, всю рыбу подряд выгребать.

– Я говорю – всё не твое, – задумчиво сказал Хозяин, – и охота, и бояре, и время не твоё. Скучаешь по своему времени, княже?

Дмитрий ответил не сразу:

– Нет. Там гнусных рож и обмана гораздо больше.

– Значит, другое гнетёт.

– Понимаешь, бессилие моё всю душу выело. Я ведь сразу после того, как мы с булгарами четыре года тому монголов обратно в степь загнали, по князьям поехал. Объяснял, уговаривал: вернутся враги, да сильнее будут вдесятеро. Объединяться надо, с междоусобицами завязывать, готовиться. Булгары гораздо умнее нас. Побратим мой, Азамат, со своим куренем на службу к ним ушёл, откочевал на булгарскую границу. Так рассказывал: по всем южным рубежам земляные валы насыпают, засеки делают, крепости ставят. По Уралу, Кондурче, по Белой реке. Готовятся, словом. А мы, как всегда: авось пронесёт. Не пронесёт. Не послушали меня князья. Черниговский сразу взвился: мол, Дмитрий Добришский за Владимир хлопочет, под его руку всех исподволь подмять мыслит. Не бывать тому, чтобы один князь всей Русью владел, у каждого – своя гордость, свой интерес. Рязанцы – те давно сами ничего не решают. Считай, часть Суздальской земли. А сам Юрий Всеволодович, великий князь Владимирский, меня в другом подозревает: мол, я на эмира стараюсь. Юрий-то давно с булгарами соперничает, спорит за торговые пути. Звон золота ему все иные звуки заглушил. Не слышит набата.

Хозяин сарашей слушал внимательно, сочувственно кивал.

– Ладно, что это я, – спохватился Дмитрий, – отдыхаем же, а я – о делах. Всё, не хочу больше.

Откинулся на подстеленный дружинником лапник, посмотрел в небо. Заметил:

– Так и не улетел орёл-то. Не выглядел добычу. Неужели все зайцы в полях кончились?

– Говорю же: не за зверем он охотится. Другого ждёт, – сказал Хозяин.

– Жарко сегодня, – Дмитрий сел, вытер пот с лица, – пойду, искупаюсь.

Стянул рубаху тонкого фряжского полотна, скинул сапоги и портки. Пошёл к воде. Попробовал воду ногой: у берега она была нагретая. Вдохнул, набирая воздух, и прыгнул: прохлада смыла пот с разгоряченного тела и надоевшие заботы с души.

Вынырнул, в пять гребков одолел узкую протоку, вернулся на середину.

На берегу стоял гридень Воробей, смотрел внимательно за князем, готовый в любой миг броситься на помощь, если понадобится.

Сарашата позвали Хозяина: что-то у них не ладилось с коптильней. Старик ушёл, ворча.

Дмитрий лежал на спине, едва шевеля руками. Было легко, как в детстве: чистое небо (чёрный крестик орла Димка старался не видеть), тихая река, пустая до звона голова. Ни грозных монголов, ни списка закупок для ремонта городской стены. Только вкусные запахи с берега да дробь дятла в ближнем сосняке. Будто на выезде дедушкиной университетской компании на Ладогу, под Петербургом. Хорошо…

Сильный всплеск вернул к настоящему, заставил биться сердце. Дмитрий открыл глаза: чёрный орёл падал вниз, обречённо сложив крылья.

Поднял голову: гридень лежал в прибрежной воде, из спины торчала оперённая стрела.

И – тихо. Только тишина эта перестала быть безопасной.

Нырнул беззвучно. Плыл, пока ноги не нащупали глинистое дно. Пошёл к берегу, напряжённо вслушиваясь в шелест камышей. Наклонился над телом дружинника, потрогал древко. Глубоко стрела вошла, в самое сердце.

Уловил боковым зрение какое-то движение, распрямился – и захрипел.

Шею обожгла колючая петля аркана, затянулась так, что померк свет.

Август 1227 г., Тангутское царство

Вошла в шатёр, не глядя на согнутые спины свиты. Села на богатый трон, украшенный цзинскими мастерами – весь в золочёных драконах, с боковыми столбиками в виде замерших перед прыжком львов. Слишком просторно на сиденье одной: трон предназначался для двоих, великого хана и его старшей жены. Одиноко на таком…

К этим глазам, подобным звёздам, стремился вернуться Тэмуджин из походов. Запах этих волос мечтал вдохнуть, замерзая в зимней степи. И возвращался. И вдыхал…

Четырёх сыновей породили эти бёдра. Уже не заструится горячая кровь по жилам, не забьётся сердце, не наполнится тихой нежностью и благодарностью за полвека любви.

Ушёл. Опять ушёл в дальний поход, даже не обернувшись в седле. И не вернётся больше: будет ждать у огня в небесной юрте, согревая для неё ложе. Как она когда-то согревала, прислушиваясь: не зазвучат ли копыта его коня в ночи?

Жди меня, Тэмуджин. Я скоро приду. Только управлюсь с делами здесь, чтобы оставить в порядке тобой построенный дом. Жди меня, свою маленькую Бортэ – цэцэг, свой цветок…

Всё так же глядя поверх голов, сказала твёрдо:

– Никто не должен знать о случившемся, пока мы не возьмём Чжунсин и не приведём тангутов к покорности. Кто посмеет говорить о смерти хана за стенами этого шатра – лишится языка вместе с головой. Нукеры, вы слышите меня? Пусть ваши мечи не знают пощады к болтунам.

Три мрачных воина в чёрных латах, темник хишигтэна и его начальники дневной и ночной стражи, кивнули и приложили ладони к сердцу в знак готовности исполнить приказ.

– Дальше. Хишигтэну поручаю я похоронить тело Чингисхана так, чтобы ни люди, ни звери, ни звёзды небесные не знали о месте могилы. Как это исполнить, вам известно.

Подозвала младшего сына:

– Толуй, отныне ты – блюститель отцовского трона, имеющий власть над войском и всей страной. И будешь им, пока великий курултай не изберёт нового владыку. Завтра же отправь гонцов во все концы, чтобы созвать братьев твоих и племянников, всех нойонов и военачальников. Всех, кому Великая Яса даёт право голосовать.

Толуй поклонился:

– Я сделаю всё, как сказано тобой и как заповедано отцом, госпожа.

– На рассвете служители Тенгри проведут необходимый ритуал, и ты сядешь на этот трон. А если курултай так решит, то и останешься на нём.

Толуй вновь склонил голову, пряча довольную улыбку.

– Идите и займитесь делом. Я всё сказала. Субэдэй, останься.

Дождалась, когда все вышли. Служанки поднесли горячий чай, забелённый молоком и сдобренный бараньим жиром. Темник отхлёбывал маленькими глотками и слушал:

– Ты скакал рядом с Тэмуджином половину его жизни, тебе доверяю я больше других. Долго ещё продлится осада?

– Завтра начинаем обстрел. Как только пробьём стену – пойдём на штурм.

– Хорошо. Не затягивай с этим, империи нужен мир на время передачи власти. Как думаешь, кто должен заменить великого хана?

– Я – всего лишь один из темников, – осторожно сказал Субэдэй, – моё дело – служить тому хану, которого изберёт курултай.

– Хитрый ты, – усмехнулась вдова Чингисхана, – или, скорее, мудрый. Я начинаю понимать, почему ты побеждал во всех битвах. Почти во всех.

Субэдэй промолчал.

– Я знаю, что Тэмуджин передал тебе Орхонский Меч.

– Кто же рассказал тебе об этом, Бортэ-учжин?

– Ветер напел, – улыбнулась ханша, – я никогда не видела клинок, но слышала о нём.

«А ветер тот зовут Толуем, – подумал темник, – подслушивал всё-таки, последыш».

– Отдай его мне, Субэдэй. Отдай мне Орхонский Меч. Дело Чингисхана должно быть завершено, и наши тумены обязаны дойти до края света и утвердить власть нашу по всей земле. Предстоит много битв, но теперь нас возглавлять будет не Тэмуджин. Я родила ему отличных сыновей, похожих на отца. Но похожий – не значит «такой же». Они – словно яркие звёзды на небосводе, но рядом с настоящим солнцем меркнет любая звезда.

Субэдэй молчал.

– Да, – горько сказала Бортэ, – мой первенец всем был хорош, но его вражда с братом Чагатаем разрывала мне сердце и ничего хорошего не сулила будущему империи. Полгода назад Джучи умер, его смерть была странной. Я не хочу думать, будто его отравили; но не могу не думать так. Слишком много горя за эти полгода. Слишком много.

Темник опустил взгляд, чтобы не видеть, как плачет великая. Когда поднял – глаза и щёки Бортэ были сухи, а голос вновь твёрд, словно сирийская сталь.

– Муж считал, что лучший наследник – Угэдэй. Толуй слишком мягок, Чагатай слишком жесток. А Джучи больше нет. Но пусть будет так, как решит курултай.

– Пусть будет, как решит курултай, – эхом откликнулся Субэдэй.

– Иди, темник. Возьми эту крепость и сожги её дотла: пусть она станет поминальным костром Властителя мира, умершего под её проклятыми стенами. И не забудь принести мне Орхонский Меч.

Субэдэй не ответил и вышел из шатра.

Август 1227 г., земля сарашей,

Добришское княжество

Хуже нет голому драться. Чувствуешь себя беззащитным, униженным – значит, уже заранее проиграл.

Но ещё хуже, если берут голым в плен. Очень трудно сохранять достоинство, когда ты – как новорождённый младенец, беспомощный перед злым миром, а твои похитители по всей форме: скуластый, что так ловко орудовал арканом – в половецкой кожаной свитке, а второй позвякивает кольчугой. И оба в портках и сапогах, как и должен появляться в обществе приличный мужчина.

– Ну, шевелись, шакалья требуха, – скуластый дёрнул за верёвку, подтягивая полузадохнувшегося Дмитрия.

– Тише ты, – буркнул кольчужный, – болотники недалеко.

Князь переступил босыми ногами. Держась обеими руками за охвативший горло аркан, начал подниматься по скользкому глинистому склону. Приметил: у скуластого на поясе нож в кожаном чехле.

Застонал, начал падать навзничь. Половец рефлексивно упёрся пятками, подтягивая верёвку, чтобы удержать князя – Дмитрий тут же качнулся вперёд, схватил потерявшего равновесие мучителя за ноги и потащил за собой в реку. Успел набрать воздуху, прежде чем оба скрылись под водой.

Второй, ругаясь вполголоса, выхватил саблю. Искал, куда ткнуть, но не решался: переплетённые в смертной борьбе тела князя и половца не различались, и то бритая башка степняка появлялась среди брызг, то голая рука со сжатым кулаком.

Схватка быстро кончилась: всплыла спина в надутой пузырём свитке. Покачивалась на разведённой дракой волне. А голого было не видать.

Кольчужный осторожно вошёл в реку – и сразу ухнул по пояс. Потрогал кончиком сабли спину напарника:

– Эй, приятель, ты чего?

Вылетела из воды, словно атакующая змея, рука с кривым половецким ножом, ударила в бедро, ниже края кольчуги. Тать охнул, выронил саблю. Князь вынырнул, схватил врага одной рукой за волосы, второй резанул по незащищённому горлу.

Бросил обмякшее тело. Выкарабкался на берег. Рухнул без сил. Долго корчился, выблёвывая илистую воду.

Повернулся на спину, размазывая свою и чужую кровь по мокрому лицу. Удивлённая стрекоза зависла над ним, треща крылышками, словно спасательный вертолёт. Усмехнулся:

– Опоздала ты, красотка. Еле выкрутился. Господи, хорошо-то как.

* * *

– Что же подмогу не крикнул, княже? – покачал головой Хозяин.

Дмитрий сидел у костра, закутанный в плащ. Руки почти не дрожали, принимая глиняную плошку с крепкой можжевеловой брагой.

Отхлебнул и ответил:

– Давай я тебе аркан на шее затяну и погляжу, ловко у тебя получится кричать, или только про себя ругаться сможешь.

– Наглые они, – сказал сараш, – вот так, посреди бела дня, на похищение решились. А может, думали, что другого случая не будет. Камыши сильно примяты, долго ждали. А кони добрые у них. Паслись, стреноженные – два под сёдлами, и третий, без седла – для тебя, видать. Сумки седельные велел посмотреть.

– И что?

– Ничего. Сухари да рыбка вяленая, саадак запасной. Только одна примета: у коней клеймо одинаковое – кольцо с крестом.

– Что?

Дмитрий сбросил плащ, поднялся.

– Покажи.

Прошли сквозь кусты. Князь похлопал гнедую по крупу: заскучавшая кобыла потянулась к человеку, фыркнула в лицо.

– Ясно. Совсем обнаглели, собаки владимирские.

– Узнал? – спросил Хозяин.

– Узнал. Это Федьки Кольцо кони. Есть такой, морда продувная. Бывший тысяцкий в Суздале. Проворовался, хотели его с раската скинуть, да Юрий Всеволодович не дал. Верный пёс великого князя теперь, тёмными делами ведает.

– Так надо во Владимир скакать! Пусть ответит за обиду. Что за дела – правителей добришских похищать.

– Отбрешется. Скажет, давно коней продал, и свидетели найдутся.

Хозяин сарашей тихо спросил:

– А чего им надо от тебя?

– Ясно, чего. Юрий Всеволодович бряхимовским купцам все пути на запад перекрыл. Для того и Нижний Новгород велел поставить, на месте сожжённого булгарского городища. А я булгарских гостей через наше княжество пускаю, беру с каждого каравана мзду невеликую. Пока что только сухим путём караваны идут, но есть у меня задумка и речной путь в обход владимирских земель сделать. Вот великий князь и злится.

Старик вздохнул:

– Странные дела городские. Всё чего-то делите. Хорошо нам, далеки от суеты вашей. Сидим в болотах и ничего лишнего не хотим.

– А ты не надейся, что отсидитесь, – зло сказал Дмитрий, – железо-то вам надо? Хлеб надо? Соль? Медведь полгода в берлоге, и тот вылезает.

Молча вернулись к костру. Мрачному Дмитрию и наваристая уха была не в радость. Видя такое, слуги засобирались в обратный путь раньше назначенного. Подвели князю осёдланного Кояша: золотой конь радостно заржал, заиграл, толкая Хозяина боком.

– Но, чертяка, не балуй, – сказал Дмитрий и улыбнулся. Обернулся к Хозяину, обнял.

– Не сердись, отец. Не вышло отдохнуть: хорошо у тебя, да дела мирские не отпускают.

– Решишь дела. Ты – небом отмеченный. И твой орёл не взлетел ещё.

Повели коней на поводу по узкой тропе между зарослей, выбираясь на торную дорогу.

Трофейная гнедая кобылка испуганно косилась: поперёк её крупа лежало завёрнутое в дерюгу тело гридня Воробья, погибшего за князя.

Август 1227 г., Тангутское царство

Кузница стреляла в чёрное небо искрами из трубы, беспокоила ночь звуками: вот два звонких – это мастер ручником место указывает, по которому бухает тяжёлой кувалдой подручный. Натруженно вздыхали меха.

Субэдэй нагнулся под низкой притолокой, вошёл. В лицо ударили жар и чад.

Кузнец-уйгур увидел темника, удивления не показал. Продолжил работу, как будто каждую ночь к нему являются великие нойоны.

Темник не обиделся: кузнецы – люди особенные, властители огня и железа. Земные начальники им не указ.

Мастер, наконец, поставил аккуратно малый молот-ручник к наковальне. Долго пил воду из кувшина, остаток вылил на голову. Кивнул:

– Что привело тебя сюда, темник?

Субэдэй молча посмотрел на подмастерьев. Кузнец понял. Сказал:

– На сегодня хватит. Идите отдыхать.

Темник подождал. Потом развернул свёрток, показал:

– Надо похожий выковать.

Кузнец поглядел. Удивился:

– Первый раз такой клинок вижу. Древняя работа, забытая. И железо белое, небесное – где я такое возьму?

– Любое железо сгодится. Просто надо, чтобы похоже получилось.

Кузнец насупился:

– Странное предлагаешь, нойон. И рукоять делать – это не ко мне, я с бронзой и золотом не работаю.

– Придётся поработать, кузнец. И быстро. Лишь бы немного было похоже, чем грубее – тем лучше.

– Я тяп-ляп не умею.

– Сумеешь, кузнец. Постараешься, и всё у тебя получится.

Мастер скривился:

– Две недели. Как платить будешь? Обычно я беру два цзиня серебра, но тут…

– Плата простая, – резко перебил Субэдэй, – оставлю тебя в живых, а твою жену и трёх детей не велю продать в рабство. Устроит тебя такая цена?

Кузнец рухнул на колени, согнулся в поклоне.

– Сделать надо до завтрашнего вечера, – сказал Субэдэй, – и никто не должен знать о заказе. Даже твои подмастерья.

– Да как… – поднял глаза кузнец. И осёкся. Кивнул: – Всё сделаю, нойон. Только не трогай семью.

– Вот и славно. Начинай прямо сейчас. Посмотри на клинок внимательно. Работать будешь по памяти.

Уходя, положил тяжёлый мешочек у порога. Произнёс, не оборачиваясь:

– Это задаток. С тобой останутся мои люди, будет нужно что-нибудь – скажешь им. Исполнишь заказ – станешь самым богатым мастером в стране.

Вышел из кузницы, с удовольствием вдохнул чистый ночной воздух. Сказал нукеру:

– Никого не впускать к нему. Отвечаешь жизнью.

* * *

У своей коновязи Субэдэй увидел чужого белого жеребца. Спросил десятника караула:

– Кто?

– Посланник хана Угэдэя при ставке хана. Пропустил его в твой шатёр, велел накормить.

– Хорошо.

Отбросил полог, вошёл.

– …а земля благословенна, в ней великие города, в горах добывают золото, и люди украшают себя им и драгоценными камнями, – говорил гость, – богат улус Угэдэя!

Увидел вошедшего, поднялся:

– Хорош ли был твой день, Субэдэй-багатур? Резвы ли табуны твоих коней, здоров ли скот и жёны?

– И жёны тоже, спасибо, – ответил темник, – извини, не до вежливости. Я устал, был тяжёлый день.

– Да, ужасный день, просто ужасный, – вздохнул гость, – страшная новость…

– О которой не стоит говорить вслух, – резко оборвал болтуна Субэдэй, – говори дело.

– У моего хозяина есть к тебе просьба, связанная с известным событием. Я принёс подарки от Угэдэя, – заторопился посланник, – он велел передать тебе изумительно украшенный индийский доспех и самоцветы для твоих жён…

– Спасибо за подарки. Их, наверное, принесли небесные кони самого Тенгри: после печального события прошёл один день, а до ставки Угэдэя – три месяца пути. Я жду настоящих слов.

Гость оглянулся на слугу, подававшего варёное мясо, – тот уже скрылся в дальнем углу шатра.

– Великий Хан болел полгода, его сын ждал такой развязки и предупредил меня, как я должен поступить в печальный день. Угэдэй просил передать дословно.

Гость прикрыл глаза и проговорил выученное наизусть:

– Из всех полководцев ценим мы Субэдэя-багатура более других, помним о его победах и верной службе нашему отцу. Если темник поддержит нас на великом курултае и скажет нужное слово многочисленным соратникам своим – темникам, тысячникам и иным, кто прибудет на собрание – мы не забудем такой услуги. Так же нам известно, что Отец собирался передать Субэдэю для сбережения известный предмет; мы были бы благодарны, если он будет должным образом сохранён для того, кто достоин владеть этим предметом.

– Не понимаю, о чём ты говоришь, – усмехнулся темник, – на курултае каждый участник имеет право на своё мнение и слово, а что за предмет имеется в виду – даже не догадываюсь. У тебя всё?

– Почти всё, – заторопился гость, – Угэдэй сказал мне: «Субэдэй будет делать вид, что не понимает, о чём идёт речь, потому что честность его известна всем и не подлежит сомнению. Подкупить его нельзя, как нельзя подкупить степной ветер; глупо предлагать золото и коней тому, кто больше всего на свете ценит свою честь. Белый щит его воинской доблести безупречен, если забыть об одном пятне. Скажи ему: став великим ханом, я, Угэдэй, сделаю всё, чтобы Субэдэй смог отомстить за единственное унижение в его жизни; чтобы виновные в оскорблении залились чёрной кровью и страны их были разрушены. Я, Угэдэй, обещаю отправить войска в поход на запад, в земли булгар и русичей; и впереди этих туменов будет скакать Субэдэй-багатур. А чтобы напомнить, о чём речь, передай ему ещё один подарок». Вот этот подарок, темник.

Гость отодвинулся, и Субэдэй увидел лежащего на полу шатра связанного барана. Морда несчастного была стянута кожаным ремнём, и глаза его, полные обречённости, смотрели на темника.

Субэдэй выхватил саблю и рубанул по столбу, поддерживающему свод шатра. Закричал:

– Во-о-н!

Посланник, вжав голову в плечи, порскнул из шатра.

Субэдэй без сил опустился на землю.

До самой могилы будет глодать его это, как гложет степной шакал кость павшего жеребца.

Образ Солнечного Багатура на золотом коне, вздымающего сверкающий меч…

Нестерпимая горечь поражения, унижение плена. И незабываемое оскорбление: обмен пленных на баранов, голова на голову…

Великий Субэдэй, верный боец Покорителя Вселенной, победитель сотен народов, гроза бегущих в ужасе врагов – и безмозглое животное, стянутое верёвками, годное только на еду.

Позор. Вечный, как небо.

* * *

Темник с утра был злее обычного: досталось неповоротливому слуге, медленно наливавшему чай в пиалу; потом – нукеру, оседлавшему не того мерина. Субэдэй был мрачен: ночной разговор разжёг давнюю обиду, расковырял болячку, и теперь надо было чем-то залить чёрный огонь горечи.

Но к полудню настроение улучшилось: обстрел тангутской крепости шёл по плану, Чжунсин затянуло дымом пожаров, а суетливый китаец – начальник осадных машин – раньше срока закончил работу с передвижным тараном. И теперь надёжно прикрытая медными листами повозка была готова двинуться к вражеским воротам, а внутри её на цепях грозно покачивалось огромное бревно, наконечник которого был обит железом.

Субэдэй остался довольным инспекцией приготовившихся к штурму отрядов из перешедших на монгольскую службу каракиданей и тангутов. Вид у новоиспеченных пехотинцев был не особо бравый, скорее перепуганный, но от них многого и не требовалось: пробить своими телами путь в крепость, а там уже и без них разберутся. Главное – сберечь драгоценные жизни конных монгольских войск, а чужаков-пехотинцев не жалко.

Вечером темник пришёл в кузницу. Перемазанный сажей мастер в кожаном переднике на голое тело сидел, вытянув ноги. Рядом отдыхал воин из личной охраны темника: ему пришлось вместо подмастерья поддерживать огонь в горне и качать меха.

– Где работа?

Кузнец открыл красные от дыма глаза. Бессильно махнул рукой:

– Там.

Темник осмотрел грубо сделанный клинок, остался довольным.

– Неплохо.

– Я такую дрянь давно не ковал. Мой учитель за подобную работу велел бы мне положить пальцы на наковальню и расплющил бы их молотом, – мрачно сказал мастер.

Субэдэй рассмеялся:

– Главное, ты успел и сделал то, что нужно. Дай, обниму тебя, выручил.

Уйгур не успел удивиться такой доброте темника: Субэдэй шагнул навстречу и ударил ножом на два пальца ниже левого соска. Отступил назад, чтобы не попасть под струю алой крови.

Кузнец упал на колени. Посмотрел изумлённо на заказчика и рухнул ничком.

Замер ошеломлённый нукер. Темник рявкнул:

– Ну, что торчишь, как тарбаган над норой? Оттащи его в угол.

Нукер кивнул, нагнулся над телом.

Субэдэй занёс копию Орхонского Меча и обрушил её на затылок воина: хрустнул череп, второе тело распростёрлось поверх первого.

Темник осмотрел клинок, вытер от крови. Хмыкнул:

– Не такая уж и плохая работа.

Завернул клинок в приготовленный плат китайского шёлка, полученный от Чингисхана. Вышел, прикрыв скрипнувшую дверь. Подозвал начальника охраны:

– Кто-нибудь ещё заходил в кузницу?

– Нет, дарга, – удивился тот, – ты же запретил.

– Хорошо. Случилась беда: мастер и наш товарищ угорели. Сожгите эту несчастливую кузницу, чтобы и следа не осталось. Найдите вдову кузнеца и передайте ей золото и мои соболезнования, – Субэдэй протянул тугой тяжёлый кошель.

– Ясно. Приступать?

– Подожди. Отдашь нужные распоряжения, а сам поезжай к Бортэ-учжин и принеси ей этот свёрток. Скажешь, что Субэдэй-багатур покорно исполняет приказание и просит прощения, что не доставил свёрток лично: очень занят на подготовке штурма города.

– Будет исполнено, дарга.

Субэдэй поднялся в седло и поскакал в лагерь.

* * *

Темник лишь ненадолго заглянул в свой шатёр. Когда вышел, нукер почтительно спросил:

– Куда теперь, Субэдэй-багатур?

– Никуда. На сегодня хватит. Рассёдлывайте и поите лошадей. Я схожу к реке, хочу побыть один.

– Понял, дарга. Двух охранников хватит?

– Чего ты понял, тупой баран? – выругался темник. – Я же сказал – «один». Не хочу видеть ничьи рожи, и ваши – в первую очередь.

Похромал в сторону близкого берега.

Нукер посмотрел вслед, пробормотал:

– Что-то наш старик с утра сам не свой. Тяжёлый день.

* * *

Звёзды – это души воинов, навсегда ушедших на небесную охоту. Иногда они вспоминают и смотрят вниз: как там, на Земле? Не забыли ли о чести? Соблюдают ли обычаи? Помнят ли героев былых времён?

Одна из этих звёзд – урянхайский кузнец, мастер железа, отец великого полководца. Что думает он о сыне? Гордится его славой и доблестью или осуждающе качает головой, а мама гладит его по плечу, успокаивая?

Субэдэй вздохнул.

Тихо плескала вода неспешной реки, словно шептала слова утешения.

Темник достал Орхонский Меч: блеснуло лезвие в звёздном свете, будто вспомнило о своём небесном происхождении и обрадовалось старым друзьям. Задумчиво погладил пальцами клинок. Вздрогнул от нежданного голоса:

– И сидел багатур на берегу реки, и размышлял: что же делать ему с волшебным клинком?

Оглянулся. Разглядел в свете полной луны лицо, изуродованное страшными шрамами, кривой ухмыляющийся рот.

– Это ты, таёжный шаман? Зачем пришёл? Тебе удалось спасти свою жизнь, но везение иногда кончается.

– Не в моём случае, Субэдэй. Мне надо поговорить с тобой.

– Подожди, – спохватился темник, – ты же не знаешь нашего языка.

– Я понимаю речь птиц и зверей, слышу, о чём жалуется старый кедр, когда скрипит под ветром. Что мне язык монголов? Это нетрудно.

– У тебя странная особенность: просачиваться сквозь караулы, подобно ящерице, и появляться в неподходящее время. Как тебе это удаётся, таёжник?

– Для меня и моих друзей время всегда подходящее. Мир подобен столбу старой коновязи. Личинки древоточцев выедают невидимые снаружи ходы и могут высунуть свою голову в неожиданном месте. Можно, подобно этим личинкам, путешествовать во времени и пространстве, если умеешь найти прогрызенный ход.

– А не боитесь, что испорченный изнутри мир в конце концов рухнет, подобно подгнившим столбам коновязи? Так что тебе надо, колдун?

– Отдай мне Орхонский Меч. Ты всё равно не сумеешь им верно распорядиться.

Субэдэй усмехнулся:

– Сколько суеты вокруг него. Всем нужен кусок старого железа – гораздо больше, чем старый темник. Как тебя зовут?

– Называй меня Барсуком, багатур.

– Остроумно. Это потому, что твоё лицо разукрашено шрамами, как морда барсука – белыми полосами?

– Не поэтому. Неважно.

– И зачем таёжнику клинок? Подлесок сподручнее рубить топором. Или ты собираешься возглавить барсуков и покорить обидчиков-куниц? – рассмеялся темник. – Орхонский Меч – загадочная реликвия древней работы, дар богов.

– Да каких ещё богов, – разозлился вдруг шаман, – господи, как надоело это средневековое невежество! Ветер подул – это бог кашлянул, дождь полился – это бог поссал. Работа старая, да; подобные технологии, увы, давно утрачены. Но никакой это не меч, а анализатор вероятностей: золотой шарик навершия – аккумулятор, лезвие – приёмник сигналов. Рукоять… Да, вот самое загадочное – рукоять. В ней скрыт мощный компьютер, работающий на непонятных принципах. Прибор помогает выбирать из вероятностных линий, принимать верные решения, в том числе во время битвы. Его бы в хорошую лабораторию, да погонять на тестах!

Субэдэй не стал показывать изумления. Пробурчал:

– Ещё одно непонятное слово, Барсук, и я укорочу тебе язык этим самым клинком. Найди другого слушателя для своих неведомых заклинаний.

– Дремучий идиот.

– Не знаю, что означает последнее слово, но чувствую, что ты пытаешься меня оскорбить, шаман. Моё терпение кончается.

– «И вскипело сердце Субэдэя, измученное виной за убийство несчастного кузнеца и верного нукера, и объял его несправедливый гнев».

– Что?! Откуда ты знаешь про кузнеца?

Субэдэй начал подниматься, готовя клинок к удару, но шаман исчез: растворился в ночной тьме, которая поглотила его так же неожиданно, как и породила пять минут назад.

Темник ошарашенно оглядел пустой берег, залитый лунным светом. Пробормотал:

– Слишком много соблазнов вокруг него. Слишком много тайн. Хватит.

Размахнулся и швырнул меч. В последний раз сверкнуло лезвие, раздался всплеск – и чёрная вода тангутской реки поглотила артефакт.

Темник поковылял на свет костров.

Когда его шаги стихли, таёжник в чёрном балахоне выбрался из кустов тальника. Хмыкнул:

– «Откуда знаешь про кузнеца, откуда знаешь». Книжки надо читать, лапоть безграмотный. Бхогта-лама, «Сокровенные беседы», Жёлтая глава, «Про то, как темник Субэдэй утопил Орхонский Меч».

Достал из-за пазухи моток проволоки, смастерил рамку. Присоединил концы к чёрному кругляшу, надел на лоб обруч с фонариком, вставил наушники.

Зашёл в воду и начал водить рамкой над тёмной поверхностью, вслушиваясь в писк анализатора. Буркнул:

– Чёрт, хватило бы аккумулятора. Вот псих, далеко закинул.

Глава вторая

Острог на Тихоне

Июнь 1229 г., рубеж Добришского княжества

Скрипели длинные двуручные пилы, разрезающие брёвна вдоль, – будто ругались на разный манер. Стучали наперегонки топоры. Мужик обтёсывал бревно: из-под полукруглого лезвия курчавились стружки, обнажалась ярко-жёлтая древесина, а смолой пахло совершенно восхитительно.

Мальчик лет пяти переступил красными козловыми сапожками. Нагнулся, поднял жёлтый завиток, понюхал и улыбнулся.

– Ты чей будешь, богатырь? – подмигнул весёлый молодой парень в холщовой рубахе

– Тятин, – солидно ответил мальчонка.

– Что, хочешь на плотника выучиться, когда вырастешь?

– Не. Я как тятя буду.

– А чем отец занимается? Небось, по торговой части? Купец, богатый гость?

Мальчик наморщил лоб:

– Не. Он главный. На коне золотом, на Кояше.

И похвастался:

– Я Кояша кормил. Яблоком. Надо только на ладошке давать, а не в кулаке, а то он пальцы откусит.

– Так это княжич, что ли? – забеспокоился десятник. – Такой же рудый, будто костёр на головушке. Роман Дмитриевич, никак. А где няньки-мамки твои?

– Там, – мальчонка махнул в сторону княжеских шатров, – я от них убёг.

– Чего сбежал-то?

– Скучно. Тятя всё по крепости ходит, и дядька Жук с ним, и Сморода-боярин. А няньки глупые, ахают: «Надень овчину, от реки дует». Это летом-то! Дурные бабы. Будто я девчонка какая.

– Пойдем-ка, княжич, – строго сказал десятник и протянул широкую лапищу, – они там обыскались уже, небось.

Мальчик взял бородатого дядьку за руку и пошагал рядом. Дорога вышла долгая: то надо было сбить головку одуванчика, чтобы посмотреть, как ветер уносит лёгкие семена, то потрогать палкой отливающего синевой длинноусого жука.

Навстречу уже бежали две толстые тётки: раскрасневшиеся, хватающие воздух раззявленными ртами.

– Ваша потеря? – спросил десятник. – Что же так службу исполняете, полоротые.

Одна совсем запыхалась – только стояла, выпучив глаза да хлопая губами, будто рыба на берегу.

Вторая, помоложе да побойчее, упёрла руки в бока:

– Чего это «полоротые»? Иди ко мне, Ромушка, соколик наш ясный. Не обидели тебя?

– Не, – помотал головой мальчик, – я плотником теперь буду, чтобы стружки делать.

– Ты же князем хотел, как отец? – спросил десятник, улыбаясь в бороду.

– Ну, с утра побуду немножко князем, а потом плотником.

– Хватит болтать-то, – прикрикнула молодуха на десятника, – задурили ребятёнку голову.

Наклонилась, запричитала:

– Весь перемазался в смоле-то. Пошли, Ромушка, полдничать пора. Нечего с мужиками дружбу водить, с лапотниками.

– Эх, задрать бы тебе подол да всыпать, толстомясой, – усмехнулся десятник, – чтобы княжичей не теряла.

– Ишь ты, ловкий какой, подолы он задирать собрался. Иди, иди себе.

– До свидания, дяденька, – помахал ручонкой княжич, – я завтра приду.

* * *

Тихоня – речка скромная, это из прозвища ясно. Течёт себе, не спеша. Задумается о чём-то, запетляет. Потом очнётся – и вновь прямо бежит.

Гостеприимна и добра Тихоня: и юный ручей примет в свои прозрачные струи, и протоку из болота сарашей. Приходит на её берег всякий лесной зверь: и пугливый олень с грустными глазами, и гордый лось. Старая кабаниха приводит свой весёлый табор и внимательно вслушивается в шуршание камышей, пока полосатые малыши окунают пятачки в чистую воду – всем Тихоня рада, всех напоит, жажду утолит.

А в конце пути ждёт мать-река, имя которой Итиль, или Волга. Наша скромница присоединится незаметно, вольётся в могучий поток – и понесётся на полдень, неразличимая уже среди остальных.

Но в этот раз ждало Тихоню в месте обычной встречи с Волгой такое, что она чуть не побежала вспять от испуга.

Торопливо стучали топоры, громоздились свеженасыпанные земляные стены, толпились лодки; качались на волне крутобокие струги, а на них – чужеземцы в пёстрых одеждах, с сожжёнными нездешним солнцем лицами.

Князь Добришский задумал здесь ставить острог, а в нём – мытницу, собирать плату с гостей за проход по Тихоне вверх по течению. Три дня пути, устроенный стараниями князя волок, другие реки – и струги вновь окажутся в волжских водах, но уже за пределами земель Владимирского княжества. А там и до седого Волхова недалеко, до Великого Новгорода. И дальше купеческим кораблям дорога: через Нево-озеро – в море Варяжское, в богатые города.

Ох, хитёр Дмитрий! Многие новым путём пойдут: жаден великий князь Юрий Всеволодович, мыто втрое дерёт против добришского да иных иноземных купцов на запад не пускает, заставляет в Нижнем Новгороде товар продавать за бесценок и восвояси возвращаться. Многие ропщут: и персы, и булгары, и гости из Господина Великого Новгорода. Вот теперь наступит торговле облегчение, а казне Добриша – добрый прибыток!

Хитёр Дмитрий! И смел, да полководец знатный: в самых медвежьих углах земли русской слыхали про храброго Солнечного Витязя, что на Калке чести не уронил, а потом вместе с булгарами, черемисами да башкирами поганых татаровей в степь прогнал. Самого Субэдэя в плен взял, а с ним четыре тысячи захватчиков, что от двух туменов всего и уцелело, и на баранов их выменял – голова на голову. Вот смеху-то было!

И хитёр, и в воинском деле искушён. А дальновиден ли?

Грозен великий князь владимирский, обиду не простит. Да и рязанцам Добриш поперёк горла. Выстоит ли один маленький город против многих сильных?

Тихоня о том не знает. Её дело – гладкую спину под струги подставлять да княжеских коней чистой водой поить…

* * *

– Говорил же – в две сажени вал насыпать. Слышишь, боярин? – сердито сказал князь.

Ближний боярин Сморода у старшего брата, погибшего в битве на Калке, унаследовал и прозвище, и острый ум, и могучее чрево на толстых, как дубовые столбы, ногах, и должность. Только старший брат покойному князю Тимофею служил, а младший при Дмитрии подвизается.

– Сам мерял, княже. Две и есть.

– Смотри у меня. И с тыном отчего задержка?

– Я велел лес, что получше, на стройку причала отправлять. Вон кораблики толкутся, некоторые по три дня ждут.

– Вот это верно, – одобрил князь, – первым делом купцам удобство надо обеспечить, не обижать.

Жук скептически заметил:

– И две сажени низковато будет. Меня бы не остановило, коли взялся бы острог ваш брать. Да с доброй дружиной – враз бы взял.

– Развоевался он, ишь. Такой же твой острог, как наш. Чего это низковато? – набычился Сморода. – Со стороны реки – в самый раз. А с береговой стороны в будущем году ров выроем, как Дмитрий Тимофеевич велел. Хорошо выйдет, крепко.

– Ну, не киевские стены, прямо скажем.

– Слышь, умник, – взорвался боярин, – ты ещё скажи – не Царьград. Что можем, то и строим, по молодцу и меч: кому харалужный, кому ржавый, а тебе, трепло, лыковый. Иди вон, делом своим займись. Княжича нянчи.

– Чего расшумелся? Князь велел глянуть, как опытному воину, а ты бухтишь. Гляди, чрево своё не растряси, а то через край польётся.

Сморода побагровел и набрал было воздуха для ответа, но князь остановил:

– Но-но, хватит тут мне. Чисто петухи, сейчас бросятся. В одной лодке гребём. Что толкового скажешь, Жук?

– Вот туда, в угол, надо башенку поставить. Для лучников и караульных. Там река как на ладони, оттуда обзор хороший.

– Дело, – согласился князь, – заметь себе, боярин. Вечером в чертёж впиши.

Сморода хотел было возразить. Поглядел на место схождения крепостных фасов со стороны Волги и Тихони, про которое указал Жук. Крякнул и не стал спорить.

– Что там дальше у нас? – спросил Дмитрий.

– Новгородские купцы встречи просят. Ещё там чудак один, папежник, чернец фряжский. Пешком из самого Рима будто идёт. Ну, и просители всякие, – объяснил Сморода.

– Нигде от них не спрятаться, – вздохнул князь, – чего сюда припёрлись? Пусть в Добрише сидят, ждут. Или к княгине обращаются, если загорелось посерёдке, раз она на хозяйстве осталась, пока мы тут строимся. Анастасия их быстро образумит.

Жук засмеялся было, но прикрыл рот ладонью и сделал вид, что закашлялся. Сморода смущаться не стал, согласился:

– Это да. Анастасия Тимофеевна рассусоливать не будет – враз с княжеского двора погонит, если кто с пустым разговором придёт. Строга она, матушка наша. Вот бы и ты, князь…

Сказал – и осёкся: Жук так хлопнул боярина по спине, что тот чуть язык не прикусил. Сморода хотел было возмутиться на фамильярность, но передумал. И вправду, не стоит: и так уж сколько лет говорят, что в роду Тимоши Добришского все – блаженные да мягкие, один мужчина, и тот – княжна Анастасия… То есть, конечно, теперь уже княгиня. И Дмитрий, хоть покойному Тимофею не родной сын, а приёмный – тоже таков. В битве храбрый, да сердце доброе, не умеет просителям отказывать; а среди них всякие попадаются: есть и мошенники, и хитрецы, да и просто дураки.

– Тятя!

Прерывая неудобный разговор, подбежал княжич – так спешил, что уронил шапку. Дмитрий схватил первенца, поднял на руки. Улыбнулся счастливо:

– Ты откуда взялся, Роман Дмитрич?

– Как откуда? – удивился мальчонка. – Или ты не знаешь? Меня маманя родила.

Князь рассмеялся. Запыхавшаяся нянька виновато сказала:

– Прости, князь-батюшка, не удержать его. Всё к тебе просится, скучает. Не вели казнить, поддалася я на уговоры сыночка твоего, привела сюда.

Князь кивнул: всё нормально, мол. Поцеловал сына в розовую щёчку, спросил:

– Ну, чем занимался сегодня?

– Я с плотниками знаюсь теперь, – похвастался княжич, – сказали – возьмут меня в артель, только чуток подрасти надо. Буду тесать, и пилить, и топориком махать! Всё буду.

– Как же так? – удивился отец. – Ты же собирался витязем стать, чтобы змею горынычу головы срубить. Сколько у него голов, ну-ка? Вспоминай. Загибай пальчики. Один…

– Два, три, – быстро сказал Ромка, – четыре, шесть.

– Не спеши, торопыга. Пять-то пропустил.

Княжич нахмурился. Снова начал загибать пальцы, шептать про себя. Согласился:

– Да, тятя, пять-то первее будет, чем шесть. А потом семь. Семь голов у змея!

Наклонился, зашептал на ухо:

– Только можно я не буду ему все головы рубить? Вдруг у него детки есть, будут по отцу скучать. Оставлю немного, хорошо?

– Ладно, – согласился Дмитрий, – парочку голов оставь. Только строго накажи, чтобы он избы огнём не жёг, коров не ел, красных девиц не обижал.

– Он не будет! – пообещал княжич. – А ты тут крепость строишь?

– Острог.

– От ворогов?

– И от них тоже. И чтобы к нам гости со всех стран приезжали.

– Гости – это хорошо, – одобрил Роман, – гости всегда с гостинцами, потому их так и прозывают. А вот там что?

– Это река. Волга. Видишь, какая широкая?

– А за рекой?

– А за рекой Булгарское царство. Большое-большое. И сильное. Мастера у них хорошие, умелые. Вот сапожки твои они сшили.

– Молодцы. Сапожки у меня добрые, быстро бегают. А там кто живёт?

– Там мордва. Сарашам нашим дальние родственники. А вот там – рязанская земля. А выше по реке – владимирская, у них Юрий Всеволодович князем.

– Поедем к нему в гости? На Кояше верхом?

– Поедем, – сказал Дмитрий.

Усмехнулся невесело:

– Хорошо бы, конечно, верхом, а не с мешком на голове, лёжа в телеге.

– Витязи – они на конях скачут, – назидательно сказал Рома, – в телегах только бабы ездят.

– Это верно, княжич. Ну что, пойдём в шатёр? Только давай своими ножками, ты же большой уже.

– Был бы большой – плотники взяли бы в артель, а пока не берут, – вздохнул Роман.

И пошагал, сунув свою ладошку в тёплую отцовскую.

* * *

Распрощались с новгородскими купцами ласково: гости не поскупились на щедрые дары, особое восхищение добришевцев вызвал меч немецкой работы. Дмитрий не удержался, вытащил подарок из ножен. Встал посреди шатра, чтобы не задеть кого – и пошёл чертить круги и восьмёрки сверкающим лезвием.

– Добрый меч, по руке, – сказал довольно.

Так что деловой разговор прошёл легко: князь согласился дать скидку на добришевские товары – воск и пеньку, а новгородцы обещали увеличить число кораблей, идущих по новому пути, рекой Тихоней.

Сморода прикинул в уме, сколько монет это принесёт в казну, и аж зарумянился. Вопреки привычке, налил не медовухи, а дорогого заморского вина, махом осушил кубок и с удовольствием заел пирогом с вязигой. Наклонился к князю и прошептал:

– Понял, княже, зачем они про силу твоей дружины спрашивали?

– Чтобы разговор поддержать, – беззаботно ответил Дмитрий.

– А вот и нет. Присматриваются к тебе. Вот увидишь – пригласят на новгородское княжение. Ох, и заживём тогда!

– Скажешь тоже, – рассмеялся князь, – куда нам, у нас вся дружина – две сотни конных, да половцев полсотни.

– Им важнее, чтобы князь умный был да воинской доблестью прославленный. А дружину на их-то деньги можно любую собрать. Ты уж меня не забудь с собой взять, когда на стол в Великий Новгород поедешь.

– Так и быть, возьму, – улыбнулся Дмитрий, – чтобы они тебе в брюхо вместо вечевого колокола били. Звук-то не хуже выйдет, как думаешь?

– Смейся, смейся. Попомнишь ещё мои мудрые слова.

Дмитрий довольно поглаживал отделанные серебром ножны новенького меча, потому легко согласился принять фряжского чернеца. Переводить с латыни взялся иеромонах Филарет, постоянный спутник князя и будущий учитель княжича: сам Дмитрий язык порядочно подзабыл и не надеялся, что всё поймёт из сказанного гостем.

Папежник говорил долго и пространно, закатывал глаза и помогал руками; Филарет переводил, стараясь максимально передать интонацию; Сморода быстро задремал, лишь изредка всхрапывая и кивая – мол, согласен с оратором.

И Жук утерял нить длинной речи; зато его очень развлекало сходство двух служителей божьих, от чего дружинник прыскал в чёрную бороду. Монахи были похожи, словно единоутробные близнецы: оба в ветхих, но аккуратно заштопанных рясах; оба тощие, длинные, с желтоватой кожей, будто тонкие церковные свечки; только Филарет обладал редкой бородёнкой и сальными волосиками, а папежник был выбрит и сиял тонзурой, как блюдцем, на макушке.

Дмитрий тоже с трудом боролся с дремотой: из долгого повествования понял лишь, что итальянец не является официальным лицом, а путешествует для собственного развития и познания; он прочитал немало книг – все в своей монастырской библиотеке, и решил, что теперь настало время ему, вооружённому знаниями, сделать свой вклад в улучшение мира. Цель его – дойти до самого края мира, неся свет истинной веры дикарям…

– Смельчак этот папежник, – хмыкнул Жук, – до самого края он собрался. А если по дороге вогулы съедят? Они, говорят, любят мяском чужаков побаловаться. Если, конечно, булгары его раньше не выловят и в рабство не продадут.

Фрязин тем временем продолжал: он восторгается недавно избранным папой римским Григорием, расхваливает его достоинства и всячески поносит императора Священной Римской империи Фридриха Штауфена, который должного уважения папе не оказывает, клятвы нарушает и вообще светскую власть ставит выше церковной. Папа неоднократно отлучал императора от церкви, но Фридриху всё как с гуся вода: недавно самовольно прекратил крестовый поход в Святую землю из-за смехотворного повода – желудочной эпидемии…

Тут Жук не выдержал:

– Я тебе так скажу, чернец: с больным брюхом много не навоюешь. Прав этот ваш Фридрих: какие уж тут воинские подвиги, когда только и ищешь, под каким кустом присесть, чтобы посра… Тьфу ты. То есть опростаться. От поноса сил-то не прибавится!

Монах недовольно покачал головой:

– Все болезни – кара божья. Значит, император и его войско богохульничали, либо грешили иным способом, не соблюдали пост или недостаточно горячо молились, не проявляли должного уважения римской церкви и слугам её…

– Ну-у, запели иерихонские дудки, – разочарованно протянул Жук, – я ему про жизнь, а он мне про молитвы. Ладно, мели, Емеля, твоя неделя.

Папежник продолжил нудную лекцию: мол, из-за этой свары по всей Европе разброд и шатания: люди делятся на партии сторонников папы и императора и режут друг друга почём зря…

– Это всё очень познавательно, – не выдержал князь, – но абсолютно непонятно: нам-то эта история зачем? Где мы – и где эта ваша Палестина с обделавшимися крестоносцами. От меня-то ты чего хочешь, слуга божий?

Монах поджал бледные губы:

– Русский дюк должен понимать: поношение Святого Престола оскорбляет всех христиан, будь они в лоне римской церкви, или греческой, как вы, жители глухой окраины Европы. Вы обязаны помочь одёрнуть императора и привести его к покорности.

– Да ни фига мы не обязаны, – не выдержал князь, – в смысле: ничего мы не должны. Сами со своими проблемами разбирайтесь, у нас и своих хватает. Да если нас это вдруг коснулось бы – и что? Отправим нашу дружину, она порядок в Европе наведёт? Ну, конечно, Жук у нас – боец знатный, дюжину Фридриховых рыцарей прибьёт – так ведь, Жук?

– Легко, – оскалился дружинник, – даже две.

– Ну ладно, две дюжины – а с остальными что делать?

– Мне известно, – сказал монах, – что дюк Дмитрий имеет в верных друзьях царя Болгарии, далёкой страны за дремучими лесами. Говорят, войско болгар насчитывает сто тысяч сильных воинов, закованных в стальные латы. Пусть же дюк убедит друга исполнить долг христианина и привести своё войско в Европу, дабы поставить на место зарвавшегося императора Фридриха.

В шатре повисла тишина: слышно стало, как звенят цветы-колокольчики под лёгким ветром за полотняной стенкой шатра.

Сморода проснулся и выпучил глаза.

Жук спросил:

– Может, за лекарем сбегать? Голову-то напекло гостю. Зря он макушку себе выбрил.

– Так, стоп, – сказал Дмитрий, – ну, предположим, эмир Булгарский мне друг, и войска у него сто тысяч – хотя, конечно, меньше втрое. Скажи-ка, гость: какую, по-твоему, веру исповедуют наши заволжские соседи, что они должны всё бросить и побежать, задрав портки, папу вашего выручать?

– Ну как же?

Латинян оглядел собрание, почесал переносицу.

– Общеизвестно же: болгары приняли свет христианства триста пятьдесят лет назад, при царе Борисе. Это прочёл я в исторических хрониках…

Сморода икнул и захохотал. Жук гыкал, пытаясь кулаком заткнуть себе рот.

Даже Филарет сморщил постное лицо и хихикал мелко, будто горох сыпал на деревянный пол.

– Что вас так обрадовало? – мрачно спросил фряжский чернец.

– Нас неимоверно обрадовало твоё знание о недалёких соседях, путаник, – ответил Дмитрий, – это разные народы, хотя и произошли от одного корня. Ты про задунайских болгар, которые от Византии веру переняли. А наши булгары, что живут на Каме и Волге, действительно, приняли свет веры триста лет назад. Только – вот незадача! – исламской веры. Они, конечно, охотно могут прийти в Европу. Но вряд ли для того, чтобы спасти Святой Престол – боюсь, как бы не наоборот. Заставят вам весь Рим минаретами, строители они умелые.

Монах ещё сильнее побледнел, скрючился, спрятал дрожащие руки в рукавах рясы и вышел из шатра.

* * *

– Ну что, покончили с делами на сегодня? – Жук потянулся, хрустнул косточками. – Трапезничать пора. Бряхимовцы барана подарили, я велел зажарить. Разговеемся, княже?

Вывалились из шатра. Веселились, вспоминая про монаха-путаника. Гридень поклонился Дмитрию:

– Княже, там к тебе караванщик какой-то. С утра ждёт. Говорит, с важным посланием.

Князь увидел высоченного здоровяка с огромным мечом на поясе, в кожаном потёртом доспехе. Лицо чужака было чёрным от загара, обветренным.

– Здравствуй, гость, – кивнул Дмитрий, – с чем пожаловал?

Здоровяк почтительно поклонился. Спросил:

– Не признал меня, бек? Я алан, караваны охраняю. Дрались мы как-то с тобой в Шарукани. Ты ещё тогда рабом был, и звали тебя Ярило.

– Вспомнил! – Дмитрий улыбнулся. – Славные времена были. Шесть лет минуло. И откуда теперь, из кыпчакской степи? Или из Корсуни?

– Дальше бери, бек. Я нынче хорезмийскому купцу служу. Вот, привёл караван из Самарканда. Передохнём чуток да дальше двинемся – до Новгорода.

– Как там, в Хорезме?

– Плохо, бек, – алан поморщился, – цветущий край пустыней стал. Города в развалинах, поля не пшеницей – костями засеяны. Монголы народишко вырезали, некому мёртвых было хоронить. Долго ещё улус сына Чингисова, Джучи, в себя приходить будет.

Дмитрий помрачнел. Вновь вспомнил про угрозу с Востока. Да и не забывал никогда.

– Я к тебе, считай, как посланник монгольский явился, – усмехнулся алан, – видал?

Оттянул край кожаной свитки, достал деревянную табличку, подвешенную на шнурке. А на ней – рисунок: сокол распростёр крылья, и неведомые знаки, сплетённые в столбик – будто змея пружиной свилась, готовясь к нападению.

Князь потёр левую сторону груди – защемило вдруг. И давняя татуировка с атакующей коброй словно раскалилась, обожгла кожу.

Алан пояснил:

– Это пайцза, и надпись по-уйгурски: мол, всем монгольским караулам пропускать меня беспрепятственно и оказывать помощь, коли понадобится.

– И за что тебе такая честь?

– Из-за тебя, бек. Вызвал меня начальник монгольский, когда прознал, что иду с караваном на север. Вручил пайцзу, велел разыскать Солнечного Багатура, бека русского города Добриша, и передать тебе подарок.

Алан протянул князю футляр необычной формы, обтянутый дорогим китайским шёлком.

– От кого подарок?

– Не знаю, – пожал плечами караванщик, – сказали: мол, Солнечный Багатур сам догадается, если память ему не отшибло.

Дмитрий сломал печать, изукрашенную невиданными буквицами, похожими на раскинувших лапки букашек. Взялся за крышку.

– Погоди, княже, – Сморода вдруг побледнел, схватил Дмитрия за рукав, – погоди, не открывай. Вдруг там гадость какая?

– В смысле?

– Ну, колдовство монгольское. Отрава. Либо сколопендра ядовитая притаилась.

– Выдумщик ты, боярин. Не замечал в тебе такого.

Князь решительно сорвал крышку. Заглянул в тёмное нутро.

– Ну, чего там? – спросил Жук.

– Ничего. Пусто.

Дмитрий перевернул футляр. На землю выпала какая-то ерунда, похожая на обрывок верёвки.

Поднял с земли, пригляделся. Верёвка и есть, кожаная. Один конец обмотан завитком бараньей шерсти, и посредине – узел завязан.

– Брось, князь! – крикнул Сморода испуганно. – Порча шаманская!

Схватил высоченного алана за грудки, затряс:

– Ты чего приволок, ирод? Извести батюшку-князя хочешь? Отвечай! Или пятки калёным железом прижечь, чтобы язык развязался?

– Что дали, то и приволок, – хмуро ответил караванщик, – с меня какой спрос?

– Дай-ка мне, княже, – вдруг сказал Жук, – видал я такую приблуду.

Взял обрывок, разглядел внимательно. Потрогал бараний завиток, понюхал зачем-то. Объяснил:

– У неграмотных степняков такая встречается. Берешь, например, у соседа в долг скотину – и отдаёшь взамен верёвку, как расписку. Сколько голов – столько узелков. Если коней брал, то волосом из лошадиной гривы обматываешь.

– И что это значит? – спросил Сморода.

– Это значит, что наш князь какому-то степняку барана должен. Одного. Вот и напоминание о том, что долг пора отдавать.

– И кто же такое прислать мог? – удивился боярин.

– Не знаю, – пожал плечами Жук.

– Зато я знаю, – сказал Дмитрий, – есть один такой. Я его из плена отпустил, обменяв на барана.

Сморода охнул. Жук схватил бороду в кулак, протянул:

– Ну, дела. Не успокоился, значит, темник. Вернуться надумал.

Алан крутил головой, глядя то на вздыхающего боярина, то на терзающего подбородок воеводу, то на мрачного князя. Не понимал.

* * *

Старая сосна вздрогнула. Закачала ветвями, будто прощаясь с миром, осыпалась бурыми иголками, как слезами – и со стоном начала валиться на головы завизжавших от ужаса монголов. А следом за древесным патриархом падали и другие – подрубленные заранее ели и берёзы.

Истреблённый наполовину полк пеших черемисов воспрял, когда из-за поваленных деревьев появились сараши в доспехах из спин осетров и засыпали монгольских всадников дождём камышовых стрел; болотников вёл в бой широкоплечий бродник в потрёпанной зелёной шапке с длинным назатыльником.

– Хорь, брат! – выдохнул Дмитрий.

Попавший в ловушку тумен Субэдэя погибал: растерянные монголы вертелись волчками, отбиваясь от свирепых черемисов, окружавших со всех сторон, размахивающих окровавленными топорами – и падали наземь, изрубленные. Сараши выдёргивали степняков из сёдел палками с крючьями на конце – словно рыбачили.

Сам темник еле выбрался из кровавой замятни, окружённый верными нукерами. Хлеща плетью и крича проклятия, привёл в порядок остатки расстроенного тумена и повёл в новую атаку. Усилив последним резервом – тяжёлой конницей и кыпчаками – бросился на правый фланг союзного войска, где монголов ждал булгарский ак-булюк, ударный корпус.

Скрежетала сталь, ржали кони, кричали раненые, смертоносным роем жалили стрелы; шаг за шагом, отбиваясь, умирая, но уступая силе, поддавались конные ряды булгар.

Тамплиер Анри де ля Тур, измученный ожиданием, спросил:

– Не пора ли, дюк?

Дмитрий надел золочёный шлем. Похлопал Кояша по холке – золотой конь нетерпеливо переступил стройными ногами, всхрапнул. Добришский князь кивнул:

– Пора.

Взлетели сигнальные стрелы, трепеща шёлковыми лентами.

Дмитрий тронул пятками коня – тот сразу рванул, набирая скорость. Сзади загрохотали копыта пятитысячного отряда булгарских латников; зазвенела сталь, склонились тонкие пики, нащупывающие жалами жертвы.

Монголы завыли, ошарашенные атакой во фланг; торопливо разворачивали коней, чтобы встретить угрозу – и не успевали…

Вспыхивали молнии воздетых к небу клинков, грозно хрипел Кояш, грудью сбивающий степняков на низких лошадях; тамплиер ловко отбил летящее в грудь Дмитрия копьё и оскалился в страшной улыбке – белоснежной на чёрном от кровавых брызг лице.

Время свернулось петлёй, и не было конца битве – смерть хохотала, кричала, выла, скрежетала булатом и хлопала тетивой; булькала кровью, рвущейся из ран, и стонала последние слова деревенеющими губами умирающих.

Уже прорвался с горсткой бойцов хитрый Джебе-нойон и понёсся на восток, а следом за ним рванулись улюлюкающие башкирские сотни, поражающие беглецов в спину меткими стрелами; уже доблестная пехота Хоря замкнула кольцо окружения, и сдавленные в жуткой тесноте монголы гнулись, слабели.

Дмитрий ждал: не хватало чего-то важного, чем и должна была, наконец, закончиться эта страшная и славная битва. Битва, в которой они, четыре побратима, сражались рядом…

Да! Верный друг, кыпчак Азамат, приведёт сейчас Субэдэя – грозного пса Чингисхана, великого полководца, покорителя степи. Побратим Азамат приведёт его связанного, униженного, пленённого.

Дмитрий приготовил меч. Нет, в этот раз он не проявит глупого благородства, не обменяет пленных на баранов, а велит всех перерезать – чтобы не осталось в живых среди монголов тех, кто знает дорогу в русские земли…

А Субэдэя зарубит. Сам. Вот этой рукой.

И будут полыхать поминальные костры по всей заволжской степи, закоптив небо до черноты, и станут искры звёздами.

– Пожар! – заорал кто-то дурным голосом.

Огонь гудел, подбирался всё ближе; и между его жаркими языками Дмитрий видел страшное: уходила в ночь женщина, неся на руках двухлетнего белоголового мальчика.

Ярилов звал, умоляя: обернись, взгляни на меня. Но вой бушующего пламени заглушал отчаянный крик.

– Пожар! – вновь испуганный вопль.

Она уходила, исчезала, растворялась во мраке.

А где Ромка?

Страх за сына сковал, заморозил. Начал шарить в темноте: пальцы натыкались на какую-то ерунду – скользкие от крови рукояти мечей, кожаные тугие кошели… А искали – мягкие волосы на детской голове, рыжие и пахнущие солнцем. Сын, где ты?

– Тятя!

Сел. У постели стоял Ромка в белой рубашонке – перепуганный, бледный.

– Тятя, мне страшно. Там огонь.

Сквозь полотняные стенки шатра вспыхивали, росли оранжевые пятна.

Дмитрий обнял Ромку:

– Не бойся, сынок, это просто страшный сон. Сейчас мы с тобой проснёмся, и всё будет хорошо.

Ромка отстранился, упёрся руками в отцовскую грудь:

– Тятя, ну какой же сон? Кричали же.

И вновь – тот же испуганный рёв, теперь уже совсем близко:

– Пожар! Горим, православные!

Полог откинулся, возник чёрный силуэт караульного гридня:

– Княже, там причал горит. Тебя зовут.

* * *

Закопчённые дружинники баграми отрывали пылающие брёвна, швыряли в воду: река недовольно шипела, плевалась паром.

Отталкивали струги от причала; но пламя успело перекинуться на некоторые – теперь они плыли вниз по течению, полыхая, словно поминальные драккары викингов.

Перемазанный сажей Сморода, держа на весу обожжённую руку, сбивчиво объяснял:

– Это. Вроде вечером выгрузили с персидского корабля бочки, а в них – земляное масло. Оно и загорелось, говорят.

– Само, что ли, загорелось, – зло спросил Дмитрий, – с какого вдруг перепугу?

– Не знаю, княже.

Ярилов втянул запах горящей нефти. Сказал:

– Где караульный? Я велел ставить ночную стражу на причал.

– Не знаю. Спрошу сейчас.

Боярин потрусил к дружинникам, неловко переваливаясь на толстых ногах.

Князь не вытерпел, пошёл следом.

Сморода замер над распростёртым телом в кольчуге: голова запрокинута, горло рассечено чёрным разрезом.

– Вот. Этот в карауле стоял, на берегу нашли. Значит, не само загорелось. Красного петуха нам подпустили.

Дмитрий беспомощно посмотрел на догорающий причал. Две недели трудов – псу под хвост. И купцы теперь поостерегутся корабли приводить. Слух о том, что добришевцы не могут обеспечить безопасность, разлетится быстро.

– Так. Тело спрятать. Дружине не трепаться. Скажешь, что персы сами виноваты – опасный груз без присмотра оставили, никого не предупредив. Караульный, мол, шёл, решил посмотреть, что в бочках, факел уронил… Не знаю. Придумай что-нибудь.

– Так не поверят, княже, – виновато сказал Сморода.

– А ты скажи так, чтобы поверили! Персам из казны оплати сгоревшие товары. Вдвойне! Тогда промолчат. И всем купцам, кто сегодня корабли потерял.

– Это же какие расходы! – возмутился Сморода.

Дмитрий наклонился, зашипел в закопчённое лицо:

– Ты, толстый дурак, совсем от жадности сбрендил? Дальше брюха своего не видишь? Не пойдут караваны новым путём – в десять раз потеряем. В сто!

Сморода не обиделся: задумался на секунду, вздохнул:

– Оно верно, Дмитрий Тимофеевич. Твоя правда. Сделаю, как велено.

Князь смотрел на догорающий причал. Кто же такую подлость устроил?

Обернулся на шум: Жук в одном исподнем, зато обутый и с мечом в руке, тащил за шиворот человека со связанными руками. Подвёл, швырнул на землю, прижал сапогом.

– Вот, княже. Мои ребята его взяли. Он уже челнок на воду спустил, собака. Ещё бы минута – ушёл бы.

Пойманный поднял разбитое лицо. Сплюнул чёрным сгустком, скривился:

– Князь-батюшка, уйми ты своих псов. Я – приказчик суздальского купца, приплывал на новый городок посмотреть. Славно придумано, хорошо сделано. Передам хозяину – можно торговать, кораблики присылать…

– Врёт, гад, – уверенно сказал Жук, – приказчик он, как же. Отмахивался веслом ловко, что копьём. Нашему врезал так, что тот лежит в холодке, очухивается.

– Так я подумал: мол, тати напали. Ограбить меня, сироту бессильного, хотят, – запричитал суздалец.

– Оружие было при нём? – спросил Дмитрий.

– Да откуда, батюшка? – заскулил пленник. – Говорю же – безобидный я, торговец простой.

– Не было оружия, – неохотно подтвердил Жук, – на берегу пошарили, в челноке – пусто.

– Ошибка вышла у вас, преславные добришевцы! Нехорошо так-то, не по-христиански, слабого человека забижать…

– Заткнись, – сказал Дмитрий тихо, но так, что холодом обдало, – лучше поясни мне, слабый человек, ты чего же из самого Суздаля, в дальний опасный путь, и без оружия отправился, а? Ни дубины, ни кистеня? Где нож твой?

Пленник молчал.

– Нож твой где, спрашиваю? Веревку перерезать или весло подправить понадобится – ты чем это делать будешь? Зубами грызть?

– Так потерял я нож, батюшка. В воду выронил. Неуклюжий я, с детства падучей маюсь, – забормотал суздалец, – руки дрожат.

– Не выронил. Выбросил. Только сначала им нашего товарища зарезал, – сказал князь, – чтобы не мешал причал поджигать

– Наговариваете вы на меня, батюшка-князь. Нехорошо.

Дмитрий наклонился. Ткнул в черные пятна на рубахе:

– Это что у тебя? Масло земляное? Откуда?

Распрямился. Устало сказал Жуку:

– Всё, надоел он мне. Ты на кол сажать не разучился ещё? Не забыл, как делается?

– Помню, как же, – ухмыльнулся Жук, – персы научили, добрая забава. Сделаю мастерски: помрёт не сразу, дня три помучается. А то и четыре, если повезёт.

– Вот. Кол возьми потолще и конец закругли, чтобы не сразу до макушки прорвало.

– А как же. И маслицем смажу: поедет наш дружок медленно, да с удовольствием!

Суздалец крутил головой, глядя то на дружинника, то на князя: не шутят ли?

Понял: не шутят.

Запричитал:

– Всё расскажу, всё. На любые муки согласный: топите меня, голову рубите. Только не на кол.

– И ещё перекладинку можно сделать, небольшую, – мечтательно сказал князь, – на две ладони от кончика. Чтобы в брюхе зацепилась, за кишки.

– Хорошо придумано, княже, – одобрительно кивнул Жук, – жаль, слаб человек, нельзя дважды умучить. А то бы сварить его в котле.

– Ну, почему же нельзя? Можно. Недоварить если. Покипит пусть полчасика. Так только, чтобы покраснел, размягчился – и можно вынимать из котла.

– И тут уже – на кол! – подхватил Жук.

– Ироды! – завизжал суздалец. – Федька меня послал, Федька Кольцо. Слуга Юрия Всеволодовича, великого князя владимирского.

– Не понимаю я вас, – вступил в разговор Сморода, – почему в воде варить? В масле-то оно лучше, горячее! Я бочку масла не пожалею для такого случая. Ещё свинец можно расплавить – и в глотку ему, а после…

Пленник завыл. Вскочил на ноги и бросился на Дмитрия, метя головой в живот.

Молодой гридень, стоявший рядом с князем, среагировал мгновенно – шагнул навстречу и рубанул клинком.

Суздалец рухнул ничком, захлёбываясь кровью.

Дмитрий присел над дёргающимся в агонии телом. Сплюнул:

– Готов.

Зло сказал дружиннику:

– Куда полез? Кто тебя просил?

– Ну как же? – растерялся парень. – Тебя спасал, на помощь поспешил.

– Спешил он. Чип и Дейл, тля, – непонятно сказал Дмитрий, – и чего мне теперь? Кого Юрию Всеволодовичу предъявлять для доказательства?

– Да все мы хороши, – сказал Сморода, – довели суздальца. У него, видать, воображение богатое. А ты, гридень, всё верно сделал: князя спас, телом закрыл. Награду получишь.

Дмитрий разочарованно махнул рукой. Пошагал к берегу.

Жук схватил бороду в кулак. Пробормотал:

– Когда же владимирцы успокоятся да от нас отвяжутся?

– Когда-когда. Тогда, когда мы все сгорим синим пламенем, – сердито сказал боярин.

– И то верно, – вздохнул Жук.

* * *

Мягко шлёпают по лесной дороге копыта. Дремлют, покачиваются в сёдлах дружинники – третий день в пути, устали.

Лес переменчив: то светлый березняк, будто выбежали деревенские девки в белых сарафанах, в зелёных платочках, встречать добришевцев, да застеснялись в последний момент. Стоят, стройные, покачиваются, витязям кивают да в ладошки прыскают, смешливые. Перешёптываются: какой добрый молодец кому понравился.

А то черноствольные ели: высокие, до неба, свет закрывают. Тихо здесь, и ветер где-то вверху шумит, вниз спрыгнуть не решается. Мох бугрится, словно одеялом, еловые корни, укрывая; а по мху – кровавые капельки брусники, будто пробежал неведомый зверь, стрелой охотничьей раненный. Мрачно вокруг, загадочно.

Рома испуганно спросил:

– Тятя, а Баба Яга тут живёт?

– Она, сынок, у дороги-то не живёт, беспокойства не любит. Где-то в самой чаще избушка у неё.

– Значит, не съест нас?

– Конечно, не станет. За что нас есть?

– Ну-у, злая же она, – пояснил мальчик, – нянька рассказывала: мол, нечисть лесная, лешие да кикиморы, только и думают, как бы душу православную извести. А Баба Яга у них – за главную. Вот как маменька моя в Добрише, пока тебя в городе нету.

Дмитрий рассмеялся:

– Ты княгине Анастасии это не скажи. Вряд ли она сравнению обрадуется. А с нечистью тоже договариваться можно. Если её не обижать, не беспокоить – то и она вредить не будет.

Помолчал и добавил:

– Да. С лешим договориться можно, а вот с человеком – не всегда.

Ромка кивнул, соглашаясь. Сидел он впереди отцовского седла; качалась перед глазами золотая грива Кояша, убаюкивая. Рядом с отцом было спокойно, надёжно: Змей Горыныч да Соловей Разбойник напасть побоятся.

– А как я на свет появился, тятя? Нянька сказала, что меня в капусте нашли на огороде, только врёт. Откуда зимой огород?

– Ты же знаешь, что маменька родила. Сначала в животе маленького носила. Потом тебе надоело в темноте сидеть, ты и появился. Вот как брат твой, Антон. Только раньше на три года.

– Это понятно. А в животе я откуда взялся-то?

Дмитрий крякнул. Ответил не сразу:

– От нашей с княгиней нежности. Мы с маменькой тебя ждали, о тебе думали. Вот и намечтали, налюбили тебя.

– А вы всегда друг друга любили?

Князь растерянно почесал лоб.

Как тут расскажешь? Откуда начинать?

Со случайной встречи в лесу с худеньким отроком, оказавшимся переодетой княжной? С подлого убийства деда Романа, князя Тимофея?

Или раньше всё завязалось, с того, как Дмитрий стал воеводой добришской дружины. Как отчаянно бился на Калке, возглавив атаку обречённых на смерть.

Тогда придётся рассказать, что сам попал сюда случайно. И время это ему чужое. А какое – своё? Там, в будущем, никого не осталось. Родители погибли, когда Димке Ярилову было немного больше, чем княжичу – сейчас.

И выживать пришлось, как зверю степному, гонимому. На которого охоту устроили. То бежать, то огрызаться. Особо задуматься некогда было. Мотало, как тот корабль без руля и паруса – куда буря зашвырнёт, оттуда и выкарабкиваться.

А княгиня…

Сначала ведь не любовь была. Жалость к сироте, стремление защитить гонимую. Потом – уважение пришло, даже восхищение. Откуда в хрупкой девочке воля стальная, ум ясный? Поддержала его в самое трудное время. Князем настоящим стал благодаря ей: подсказывала, направляла, от ошибок уберегала, во всех делах – помощница и вдохновительница. И всё – деликатно, незаметно, чтобы мужское самолюбие не зацепить. Столько терпения, мудрости, нежности.

Князь улыбнулся. Лапушка моя, косы золотые, глаза небесные. Не храбрый воробышек, подросток неуклюжий: теперь – княгиня, хозяйка Добриша. Выступает, как лебедь белая плывёт. Головы у подданных сами склоняются в почтении. Сразу видна кровь Рюриковичей, правителей истинных, гордецов северных.

Кораблю нужна родная гавань, куда возвращаться после бурь, тяжких походов, кровавых абордажей. Борта от наросших ракушек почистить, такелаж обтянуть, сломанные ураганом мачты заменить. И – снова в путь, в стихию переменчивую, то тихую, то штормовую. Пробиваться сквозь тьму, карабкаться на волну, до неба громоздящуюся. И мечтать в том море о возвращении домой.

А дома – о море.

Усмехнулся Дмитрий. Нет конца этому походу. Пока силы имеются, пока рука крепка и конь послушен – тянет в дорогу. А смысл у дороги один – возвращение.

Кончился лес. Лошади повеселели, чувствуя близость родной конюшни, где конец пути, ячмень золотой и вода родниковая. Солнце выглянуло, погладило пальцами-лучами шлемы и кольчуги, натёрло до блеска. Город Добриш на холме, как игрушечный: невелик да уютен. Купол каменной церкви, медью крытый, сияет, словно второе солнышко.

А у дороги – княгиня стоит, держит за руку Антошку.

Выскочил из седла. Обнял, заглянул в глаза.

– Откуда узнала о приезде, Настенька? Гонца не слал, что сегодня будем.

Прижалась крепко. Прошептала:

– Чувствовала.

А про то, что неделю уже каждый день выходит встречать, потому что соскучилась страшно, говорить не стала.

Зачем?

Глава третья

К берегам Тавриды

Июль 1229 г., пролив Босфор

Золотые купола Святой Софии сияли, бросая вызов солнцу. Светило обиделось и спряталось горевать в редкое летом облако.

Любопытные волны Босфора сворачивали в узкую горловину Золотого Рога, гоня перед собой стаи жирных тунцов – и замирали, очарованные. Великий город, чудо из чудес, вставал перед ними, поражая и раня одновременно: здания и храмы ослепительной красоты перемежались чёрными проплешинами старых пожарищ…

Уже четверть века прошло с роковой весны 1204 года, когда толпы крестоносцев захватили и разграбили великий город, сердце Византии. Неделю пылала столица Ойкумены; горели дворцы и дома, торговые ряды и склады, набитые бесценными товарами. Белоснежный мрамор портиков обратился в известь, перегорев; алый порфир покрылся копотью; античные скульптуры утонули в пепле.

И лишь обгоревшая колонна Константина грозила небу чёрным пальцем, напоминая о недолговечности империй…

Винченцо, хозяин торгового корабля из Венеции, волнуясь, развернул свиток. Выдохнул радостно:

– Слава святому Антонию! Мы получили разрешение на рейс до Солдайи.

Капитан почтительно поинтересовался:

– Когда выходим, синьор Винченцо?

– Немедленно! Бог его знает, что придёт в голову этим воякам. Вдруг плата за проход проливов покажется им недостаточно чудовищной, и они вздумают её удвоить. И тогда никакой святой не поможет мне окупить расходы, даже если я докуплю товаров.

– Да куда ещё, – пробурчал седобородый капитан, – и так загружены по самое горлышко. Немедленно отплыть не получится: мне нужно три часа, чтобы дождаться навигатора из города, погрузить провиант на дорогу, предупредить пассажиров.

– Хорошо. Но ни минутой больше! – сказал возбуждённый венецианец и отправился в свою каморку на корме двухмачтового нефа. Там он спрятал в ларец разрешение на выход в Чёрное море, полученное от коменданта за немалую взятку. Достал письменный набор, счёты и приступил к волнительному процессу оценки ожидаемых барышей.

Щёлкали косточки абака; буквы торопливо ложились на жёлтый лист, подгоняя ряды неровных цифр. Винченцо перепроверил и в счастливом изнеможении выронил перо из натруженных пальцев. Слава святому Антонию! Выручки должно хватить на всё: возврат кредита, закупку новой партии товара, да и на тот симпатичный двухэтажный особняк в квартале Риальто… Крестоносцы по своим жадности, глупости и чванству затруднили проход через проливы из Средиземного моря, так что ни венецианцы, ни их вечные соперники – генуэзцы, несколько месяцев не приводили корабли в порты Тавриды. Винченцо станет первым за много дней; значит, можно будет не стесняться, называя цену для покупателей в Солдайе.

А если повторить рейс, да ещё разок… Так недолго стать членом Большого Совета, внести навечно свою фамилию в список богатейших семей Венеции! А там… Чем чёрт не шутит! Дож Республики святого Марко Винченцо Туффини – разве плохо звучит?

Вот он стоит на раззолоченной галере Бучинтаро. Обручальное кольцо падает в синюю волну Адриатики, навеки соединяя…

– Хозяин, капитан нижайше просит вас подойти.

– Ну, чего там ещё? – недовольно пробурчал Винченцо, мысленно снимая малиновую бархатную шапку в форме рога и плащ из золотой парчи. – Не дадут спокойно помечта… Э-э-э, помыслить.

– Это срочно, синьор.

У сходней корабля толпилась живописная группа: ободранные кожаные птериги, драные плащи, но оружие – в порядке: сарацинские и французские клинки, тяжёлые булавы на поясах.

– Вот, синьор, – сказал капитан, – лучшая охрана, что я смог разыскать в порту.

Вперёд выступил широкоплечий, длиннобородый вожак. Левая половина лица изуродована, будто смята страшным ударом; зато единственный глаз сверлил – словно тонкий клинок мизерикордии разыскивал сочленение в рыцарских латах.

– Нас дюжина, – прохрипел кривой, – и мы хотим по четыре золотых солида каждому.

– Что-о? – владелец нефа чуть не захлебнулся. – В этом чёртовом городе сгорел заодно и приют для сумасшедших?! Капитан! Откуда этот сброд, припёршийся к моему кораблю и требующий платы неизвестно за что?

– Синьор Винченцо, – капитан тронул венецианца за локоть, – это же наша стража. Путь в Тавриду опасен, черкесские и турецкие корсары лютуют…

– Да никакие пираты не сумеют так нагло меня обобрать! Ты посмотри на этих инвалидов: разве они способны дать защиту? Они от комара не смогут отбиться. Вот что это за карлик?

Невысокий черноволосый боец насупился:

– Синьор, я – Костас Первый Выстрел, меня знают по всему побережью от Триполи до Триполи. Подбросьте вверх серебряную сикву, и я попаду в неё из своего арбалета первым же болтом!

– Вот ещё, – рассмеялся венецианский купец, – не в моих привычках швыряться деньгами. Ну и бродячий цирк подобрался! Вам не хватает только безногого и бородатой женщины – и сможете давать концерты. А этот, ваш вожак, ещё и кривой. Собственный меч не найдёт на поясе с первого раза, вояка.

Одноглазый вспыхнул, заругался на малознакомом языке: проклятия сыпались, как плоды с дерева Иггдрасиль.

– Меня, потомка викингов, обозвали калекой! – одноглазый вспомнил, наконец, греческие слова. – Сейчас я вспорю тебе брюхо мечом, который якобы не способен найти.

Коллеги оттащили багрового вожака от греха подальше. Капитан проговорил тихо:

– Синьор, вам придётся извиниться и согласиться на их условия. Я не успею найти до отхода корабля других охранников.

– И не надо! Моя «Изабелла» уйдёт от любой пиратской погони. А уж если прижмёт, то ты и твой экипаж на что? Отобьёмся, с божьей помощью.

Капитан отвернулся и сплюнул в воду. Несостоявшиеся стражники, размахивая руками и ругаясь, отправились в сторону кабака. Когда отошли на приличное расстояние, низкорослый арбалетчик сказал:

– Есть у меня один знакомый сельджук. Он, конечно, нехристь, зато фелука у него отличная. Невелик кораблик, но быстрый и вёрткий, что твой стриж. Догоним эту «Изабеллу» в два счёта. А она – хо-хо, как же так? – без охраны. И набита товарами, как кошель на поясе патриция – золотыми.

– Комендант не даст добро на выход в море – возразил кто-то из соратников.

– А рыбакам разрешения и не требуется. Пошли за ставридой, обычное дело, – немедленно ответил стрелок.

– За пиратство – смертная казнь. Рискуем.

– Да мы всё время рискуем. Что драться с корсарами, что быть корсаром – плясать в обнимку со смертью. Какая разница?

Все ждали, что скажет потомок викингов. Вожак усмехнулся и заявил:

– Годится. При одном условии: голова этого венецианского хама войдёт в мою долю, какая положена пиратскому капитану.

Дюжина свежеиспечённых разбойников, радостно галдя, продолжила путь в кабак; но теперь чтобы не залить горе, а отпраздновать рождение шайки.

Тем временем неф «Изабелла» в спешке заканчивал последние приготовления и готовился отчалить.

– Этот корабль идёт в Солдайю?

На причале – три высокие фигуры в монашеских плащах из грубой шерсти. Старший сбросил капюшон: синие холодные глаза, аккуратная чёрная борода.

– И что? – буркнул капитан. – Пассажиров больше не берём, полна коробочка.

– Два солида. За каждого.

– Да хоть двадцать два. Некуда, говорю же.

– А? – Винченцо, уже было скрывшийся в кормовой каюте, вернулся, услышав о деньгах. – Что же ты грубишь нашим гостям, капитан? Приглашай на борт.

– Куда мне их? На палубе и так повернуться невозможно.

– Да хоть себе на голову. Зови, говорю.

Капитан пробормотал:

– Совсем обезумел от жадности, за медный грош сам утопится и нас утопит.

Махнул рукой монахам: поднимайтесь, мол. Пнул подвернувшегося матроса:

– Шевелись, рыбья еда. Убирай сходни, пока сюда не припёрся Ной со всем содержимым своего Ковчега: наш хозяин любого пустит за пригоршню мелочи.

Последние пассажиры долго искали свободный уголок на забитой товарами и людьми палубе. Нашли, когда неф уже покинул бухту Золотой Рог и повернул на восток, к выходу из Босфора.

Позади остались скалистые берега пролива; распахнулась лазурь морского простора, в которой давно не отражался флаг с золотым венецианским львом.

Нахальные константинопольские чайки долго летели за кормой, ныряли в пенный след, вновь взмывали в небо и кричали: то ли желали счастливого пути, то ли пророчили беду…

* * *

Рассвет залил расплавленным золотом гладкую поверхность Понта Эвксинского; море встречало путешественников доброжелательно, подмигивая мириадами солнечных бликов. Кормчий правил прямо на светило, на восток; ласковый зефир подгонял венецианский корабль, старательно надувая косые латинские паруса.

Даже ворчливый капитан успокоился: путешествие складывалось благополучно, ещё сутки попутного ветра – и на горизонте появятся зелёные горы Тавриды. Возился с новомодным прибором-компасом: плавающей в сосуде пробкой, которую проткнули железной иглой. И вполуха слушал байки трепача-кормчего:

– Это разве рейс для опытного моряка? Тьфу, прогулка для монашек. Вот когда я из Англии возил паломников на Святую землю, так пришлось всякого натерпеться. Дьявол так и норовил потопить нас. Ломал нам мачты в Бискайском заливе: страшный был шторм, двух ремесленников из Лондона смыло за борт. А как-то окружили нас рыбы-дельфины и стали петь колдовскую песню – «Отче наш» наоборот. От такого богохульства плывший с нами патер-ирландец покрылся волдырями да и сиганул за борт. А может, из-за белой горячки – пил он всю дорогу, уж больно морская болезнь его мучила. Неподалёку от Геркулесовых столпов погнались за нами сарацины, все уже ждали смерти и даже наш капитан отчаялся; но я вознёс молитву – и тут же галера поганых встала как вкопанная. В напрасной злобе визжали сарацины и взывали к своему ложному богу: из бортов их корабля вдруг проросли корни, наподобие древесных, а вёсла превратились в ветви и вцепились в морские волны. Так мы и спаслись, а всё благодаря моему самообладанию и знанию молитв. Когда паломники сходили на берег в Акко, то рыдали и благодарили Спасителя за то, что…

– …наконец-то избавил их от такого болтуна, как ты. Куда, чёрт косорукий? На два румба севернее, ровно держи руль.

Кормчий хотел было возразить, но увидел за кормой белое пятно далёкого паруса.

– А ведь нас преследуют, шкипер.

Капитан готов был разразиться богохульной тирадой по поводу выдумщика-кормчего, но вгляделся – и, чертыхаясь, поспешил к каюте хозяина. Заколотил кулаками в дверь:

– Синьор Винченцо! Скорее, вы должны это посмотреть. Похоже, у нас будут гости.

Заспанный хозяин выкарабкался из своей каморки. Постоял, вцепившись в борт. Буркнул:

– Подумаешь, какая-то фелука. Наверное, греческие рыбаки вышли на промысел, за уловом гоняются.

– Когда ловят рыбу, то забрасывают сети, а не летят сломя голову. Их улов – это мы!

Как назло, западный ветер ослабел: паруса «Изабеллы» обвисли бесполезными мешками, едва шевелясь. На фелуке же воспользовались вёслами: гребли неумело, но азартно, и расстояние между кораблями стремительно сокращалось.

– Ты же не хочешь сказать, что это пираты? – неуверенно спросил венецианец.

– А кто ещё? Ведь предупреждал: море кишит разбойниками. А у нас – полтора бойца, если вас считать за половину! Сберегли полсотни золотых, теперь потеряете корабль и весь груз. Не говоря уже такой мелочи, как наши головы, – зло сказал капитан.

– Сделай что-нибудь, шкипер! – завизжал Винченцо. – Должен быть выход.

Капитан оглядел забитую товаром и напуганными людьми палубу: все уже разглядели корабль преследователей и понимали, чем грозит погоня.

Набрал в грудь воздуха и зычно крикнул:

– Всё барахло – за борт! И живо. Надо облегчить «Изабеллу». Боцман, доставай вёсла из твиндека и неси оружие. Да шевелитесь, черти! Вы все уже покойники, можно и растрясти жир.

Капитан, показывая пример, схватил рулон драгоценной пурпурной ткани и выбросил за борт. Матросы и пассажиры забегали, засуетились, швыряя за борт винные бочки, ящики с венецианским стеклом и бесценными пряностями, тюки с вышитыми золотом бокассинами…

– Куда! – кричал хозяин, пытаясь мешать экипажу. – Разорить меня задумали, бандиты? Да вы хуже корсаров…

Капитан силой затащил Винченцо в каморку и запер его там, продолжая отдавать команды:

– Вы, двое – возьмите луки и поднимитесь на кормовую надстройку. Да правильным концом пускайте стрелы, бестолочи! Боцман, где пики?

Пираты увидели, как в волнах кувыркаются бочки и тонут ящики. Поняв, что добыча стремительно теряет ценность, завыли и навалились на вёсла. На носу фелуки стоял одноглазый широкоплечий вожак, держа в каждой руке по абордажному топору, и орал проклятия.

Невысокий арбалетчик Костас с третьего выстрела перебил фал на грот-мачте: парус упал вниз, накрывая кричащих от ужаса пассажиров нефа, но их быстро привёл в чувство боцман, пинками загоняя на вёсла:

– Гребите! Так, как никогда в жизни не гребли, другого раза не будет. Или хотите с колодкой на шее украсить собой невольничий рынок?

Капитан оглядел очищенную палубу, остался довольным. Увидел, как лохматый матрос пытается отобрать у старого еврея-пассажира тяжёлый кожаный мешок.

– Давай, иудино семя, – орал матрос, – всё за борт!

– Я умоляю вас, – еврей рухнул на колени, пытаясь поцеловать босые ноги матроса, – это величайшая драгоценность, принадлежащая моему народу. Её нельзя выбрасывать. Что угодно, только не это!

– Это твой ублюдок, христопродавец? – матрос схватил за шиворот худого чёрноглазого юношу. – Его предлагаешь за борт вместо своего вонючего мешка?

Старик распрямился. В глазах блеснули слёзы. Сказал тихо, но решительно:

– Да, синьор. Если вам угодно, можете утопить моего сына и меня, только не трогайте мешок.

Трое монахов, последними поднявшиеся на борт «Изабеллы», не принимали участия в суете: так и продолжали сидеть, опираясь спинами на мачту и вытянув ноги. Старший из них спокойно сказал:

– Сударь, оставьте в покое бедного иудея.

Матрос повернулся к чернецу и заорал:

– А вы чего расселись, слуги Христовы? Почему не на вёслах? Оглох, монашек? Оторви свою задницу, или она обессилела после любовных утех, какие приняты у вашего брата?

Старший монах, не вставая, ударил матроса каблуком в голень. Подтащил за лохмы, приставил к горлу внезапно появившийся в руке кинжал. Сказал тихо, но так, что у матросика все волосы зашевелились, включая те, что в ноздрях:

– Сударь, вы, кажется, изволили обвинить меня и моих товарищей в содомском грехе? Уверен: если вы лишитесь своей пустой головы, то это никак не скажется на ваших умственных способностях.

Матрос хрипел от ужаса, сучил босыми ногами по палубе и умоляюще смотрел на шкипера.

Капитан решил вмешаться:

– Думаю, мой человек погорячился и достоин прощения. У нас тут, знаете ли, небольшая неприятность: с минуты на минуту ждём нападения пиратов. Недолго и самообладание потерять.

Монах легко поднялся на ноги, следом – его спутники. Пнул матроса:

– В следующий раз, любезный, придерживайте язык, дабы его не лишиться. Ещё никто, нанёсший подобное оскорбление мне, потомку древнего бургундского рода, не оставался в живых. У вас есть шанс стать единственным исключением.

Повернулся к капитану:

– Да, вы правы. Нашему путешествию грозит задержка, которую я не могу себе позволить: в Солдайе меня ждёт встреча с побратимом Хорем, а потом – с королём степей, стремительным Азаматом. И наконец, с лучшим из живущих на земле – Солнечным Рыцарем, дюком русов. Будет невежливо с моей стороны заставлять их ждать.

Монах сбросил тёмный шерстяной плащ: сверкнул белизной хабит с красным крестом на груди. Звякнула кольчуга, взвизгнул покидающий ножны меч.

– Я – Анри де ля Тур, командор Ордена бедных рыцарей Иерусалимского храма. Капитан, в вашем распоряжении три лучших меча на тысячу лиг вокруг.

Тамплиеры шагнули к борту, ожидая приближения фелуки, уже ощетинившейся абордажными крюками.

Анри поднял над головой клинок и улыбнулся.

Июль 1229 г., город Добриш, Северо-Восточная Русь

Дмитрий поднял над головой клинок и улыбнулся:

– Ну, давай, молодые. Не робейте. Когда ещё придётся самого князя отлупить? Будет чем перед внуками своими бахвалиться.

Гридни смущались. Окружили Дмитрия, сжимая в руках толстые дрыны, но напасть не решались. Остальные дружинники столпились кругом, предвкушая развлечение.

– Слышь, воевода, – крикнул князь Жуку, – они у тебя всегда такие робкие?

Черноголовый Жук усмехнулся:

– Раньше не замечал. Просто тебя стесняются, княже.

Подошёл ближе, гаркнул:

– А ну, слушай приказ! Воинское учение – это вам не девкам подолы задирать, дело серьёзное. И перед вами сейчас не правитель Добриша милостью божьей, а ваш товарищ, такой же боец. И должны вы теперь нападать на него со всей яростью.

– А коли покалечим? – спросил самый здоровый и краснощёкий.

– Ты дотянись сначала, Аника-воин. Покалечит он, ишь, – рассмеялся Дмитрий, – того, кто меня первый дубиной достанет, награжу кошелём серебра. А тех, кто мяться будет, словно девица красная, велю в женское платье переодеть и так по Добришу водить для развлечения горожан. Вот тебе, бугай, бабья сорочица пойдёт. А щёки у тебя и так румяные, свёклу сбережём.

Здоровенный завыл и бросился на князя, выставив стежок, словно пику; ещё двое гридней последовали его примеру. Дмитрий ловко отбил мечом нападение, отскочил в сторону. Присел, пропуская над головой гудящий дрын, ударил дружинника по ноге клинком, повёрнутым плашмя. Крикнул:

– Считай, без ноги остался, увалень!

Парни пыхтели, пытаясь достать князя – тот ловко уворачивался, рубил по дубинам, отсекая куски. Сверкал княжеский меч, вскрикивали парни, получающие чувствительные удары и пинки. Набрасывались на Дмитрия и по одному, и всем гамузом, но достать князя не удавалось.

Наконец, умаялись. Тяжело пыхтя, отошли. Бросили дрыны на землю.

Здоровяк, потирая ушибленную спину, сказал:

– Ловок ты, Дмитрий Тимофеевич. А вот был бы у меня топорик, а не эта неуклюжая деревяха – поглядели бы тогда, кто кого.

Жук вмешался:

– Ты, молодой, за речью следи. Получил своё – отдыхай. А тебя, княже, прошу: надевай шлем в другой раз. Мало ли что.

– Ладно, ворчун. Поглядим.

Дмитрий отошёл, присел на пригорок рядом с восхищённым Ромкой.

– Как ты их, тятя! Всех победил. А я вырасту – смогу ли так же шибко?

– Шибче сможешь.

– Почему?

Дмитрий улыбнулся. Как объяснить мальцу, что сам впервые взял клинок в руки, когда было уже за двадцать, а с Романом Жук занимается чуть ли не с младенчества? И пусть меч у мальчугана пока игрушечный, деревянный, но упражнения – вполне взрослые, приучающие тело к верным движениям.

– Потому, сын, что дети должны быть лучше своих родителей. Иначе – зачем всё?

Ромка наморщил лоб. Не понял, но и переживать по этому поводу не стал. Промолвил:

– С мечом-то, тятя, я управлюсь. И из лука маленького тоже стрелять могу. А когда буду скакать, как ты на золотом Кояше?

– Чуток подрастёшь – будет и у тебя конь.

Жук присел рядом. Сорвал былинку, прикусил белыми зубами. Сказал:

– У половцев трёхлетние мальчонки верхом учатся. На барана садятся – и айда.

– Не хочу на барана, – возмутился Ромка, – на лошадку хочу, как витязь.

– Вот исполнится семь годков – тогда.

Ромка запыхтел, загибая пальцы. Было трудно: понадобились сразу оба кулачка. Закончил, расстроился:

– Два года ещё! Долгонько, тятя.

– Два года – это быстро, – ответил Дмитрий, – не заметишь, как пролетят.

Ромка долго обижаться не умеет ещё. Коли нет коня – сел на палку, поскакал, деревянным мечом сбивая головы одуванчикам, как тятя – монгольским ворогам.

Жук тем временем говорил князю:

– Как хочешь, Дмитрий Тимофеевич, а людей не хватает. Полсотни в новом остроге на Тихоне, так? На переволок я двадцать отправил. На трёх заставах – по три десятка. Добриш, считай, совсем без охраны остаётся. Некого уже на городские ворота ставить, мытарям в помощь.

– И что предлагаешь?

– Надо дружину добирать. Человек сто бы ещё.

– Так набирай. Клич только брось – из деревень желающих набежит.

– Тю, это разве бойцы? – скривился Жук. – Лапотники – они и есть лапотники. У тебя, княже, половецкий бек в друзьях. Пусть нам кого из своего куреня пришлёт к той полусотне, что уже в дружине имеется. Степняки – бойцы отличные. Говорят, у тебя и среди бродников знакомцы есть? Тоже знатные вояки.

– Хорь мне не знакомец. Выше бери – побратим кровный, – задумчиво сказал Дмитрий, – только давно известий от него нет. И бродники сгинули все, будто и не было такого народа. В торговых городах, Новгороде или Корсуни, дружину набрать нетрудно, но это ехать надо туда. А у нас и здесь дел по горло.

– Это точно, – Жук поднялся, отряхнул портки от налипших травинок. – Пойду, учение с гриднями продолжу. А то волю им дай – будут валяться на солнышке до конца света… Во, наступает уже.

– Что? – не понял Дмитрий.

– Конец света. Впервые вижу, чтобы твой ближний боярин так бегал, чрева богатого не жалея.

Князь пригляделся. По косогору топал ножищами багровый от натуги Сморода.

Долго хватал воздух раззявленным ртом. Наконец, отдышался и прохрипел:

– Беда, Дмитрий Тимофеевич. Караван на Тихоне побили, разграбили.

– Кто?!

Боярин виновато развёл руками:

– Не поверишь, княже. Друзья твои лучшие. Сараши.

Июль 1229 г., порт Солдайя, Крым

Хорошему купцу всё нипочём. С любой бедой справится. Проводника в безлюдной пустыне найдёт, а не найдёт – по наитию обнаружит занесённую песком тропу до оазиса. По запаху и цвету волн определит верное направление в морском просторе. От разбойников отобьётся, глупого властелина обаяет, жадного чиновника подкупит – и доставит товар. Свой барыш получит, невиданные редкости задёшево купит, да в обратный путь.

Чтобы вернуться когда-нибудь в эти чудесные места.

Вся Ойкумена перед ним. Новые города, шумные рынки, неизведанные пространства. Купцы – эритроциты цивилизации, красные кровяные тельца. Кислород новых знаний и нужных вещей разносят по телу человечества, добираясь до самых глухих уголков.

И город торговый – неистребим, живуч. Едва оправилась Солдайя от десанта сельджуков – заявились монголы. Стражу на стенах меткими стрелами проредили, ворота разбили, огромную контрибуцию наложили – и ушли.

А город поднялся вновь, отряхнулся. Ворота починил, места пожарищ на торгах продал: желающих строить лабазы, караван-сараи да таверны всегда хватает. И живёт: пыхтят меха кузниц, стучат молоточки медников, шумят разноязыкие рынки.

И порт в месте впадения реки Судак в бухту цветёт полосатыми парусами, пахнет рыбой, водорослями и пряностями. По скользким доскам шлёпают босые грузчики, скрипят калигами разморённые на солнце стражники, стучат высокими каблуками персидские купцы. И плещется море, облизывая зелёные брёвна причала.

В то утро публика столпилась, глядя из-под ладоней на редкую картину: в бухту входил двухмачтовый неф под красно-золотым венецианским флагом, таща на буксире фелуку. Рыбацкое судно болталось туда-сюда. Рыскало неуверенно, как кобель на поводке, ищущий на незнакомой улице забор, у которого можно задрать заднюю лапу.

Седобородый капитан подогнал неф к причалу по лихой дуге, пижоня и красуясь.

Кто-то узнал:

– Да это же «Изабелла» Винченцо Туффини! Готовьте кошельки, синьоры: будет славная торговля.

Сам хозяин выглядел помятым и явно не разделял оптимизма встречающих. Стоял у сходней и бурчал капитану:

– Ну, и чего мы сюда припёрлись? Чем я буду торговать? Хорошо, что твои вандалы не добрались до груза в твиндеке. Дюжина бочек вина да три десятка рулонов парчи: тьфу, слёзы, а не товар. И за трофейную фелуку выручим гроши.

– Следует радоваться, что мы живы, синьор Винченцо – усмехнулся капитан, – и то – благодаря случайности, милости Всевышнего и храбрости рыцарей-храмовников. А то стали бы главным блюдом на рыбьем пиршестве или лотом на аукционе рабов.

– Кстати! – щёлкнул пальцами хозяин. – Спасибо, что напомнил.

Подошёл к борту и крикнул:

– Нет ли среди почтенной публики продавцов с Нижнего рынка? Имеется, что предложить.

Пожилой брюхатый перс с выкрашенной хной бородой, завсегдатай рынка рабов, поднялся на борт и кивнул:

– Готов прицениться. Кто у тебя, фряг? Юные девочки? Или хорошие мастера, знающие ремесло?

– Отчаянные ребята, семь штук. Настоящие красавцы, силачи и воины. Было бы больше, да и этих с трудом успел спасти от мечей.

Итальянец выругался, поминая «ке куло», «мерда» и каких-то монахов, не способных вовремя остановиться.

Из твиндека поднялись связанные пираты-неудачники. Они щурились на солнце и морщились, трогая перевязанные окровавленными тряпками раны.

– Плохой товар, – покачал головой перс, – никуда не годный. Ещё и порченый. Вот этому полурослику и цена – половина. А что с этим плечистым? Его головой тесали камни? Или использовали вместо тарана, пробивая борт корабля?

– Ну ты, харя сарацинская, – пробурчал потомок викингов, пуча единственный глаз, – если бы не верёвки, я бы с тобой по-другому поговорил. Выдрал бы тебе бородёнку по одному волосу. Крашеный, как портовая шлюха, тьфу.

Работорговец опасливо отступил к борту и заметил:

– Говорю же – дурной товар. Куда они годны? Разве что гребцами к «синим платкам».

– Жизнь – нелепая штука, – усмехнулся капитан, – пираты станут гребцами у пиратов. Комедия, достойная пера Аристофана.

– Договоримся, уважаемый, – вкрадчиво сказал Винченцо.

Взял перса за рукав шёлкового халата и зашептал что-то на ухо.

– Синьор Туффини, вы же не собираетесь продавать в рабство этому краснобородому мусульманину собратьев по вере?

Венецианец обернулся. Перед ним стоял высокий тамплиер, за ним замерли неразговорчивые спутники; все трое вновь облачились в монашеские плащи, скрывающие принадлежность к ордену.

Анри продолжил:

– Разбойники, несомненно, заслужили осуждение. Но рабство противно Спасителю нашему. И тем более недостойно, когда работорговлей занимается христианин.

Винченцо озадаченно почесал нос, косясь на плащи, под которыми угадывались очертания длинных мечей. Думал недолго. Хитро улыбнулся:

– Благодарю вас, достойные синьоры. Без вашего мудрого совета я не справлюсь: я всего лишь невежественный торговец, не искушенный в теологических премудростях. Вот скажите, как мне поступить: по закону, то есть сдать этих несчастных капитану порта? Чтобы их немедленно вздёрнули на виселице, как морских разбойников? Или продать их? Жизнь раба – не сахар, но это – жизнь. Если убийство – тягчайший грех согласно скрижалям, дарованным Моисею Господом нашим, то не является ли обречение на убийство таким же ужасным грехом? Иуда не казнил Христа, но разве его прегрешение не внушает нам ужас?

Купец сложил ладони и смиренно посмотрел на француза.

Анри сверкнул синими глазами. Промолчал.

Потом достал горсть золотых монет.

– Я должен деньги за доставку до Солдайи, как и договаривались.

Винченцо радостно протянул ладонь, но тут вмешался капитан:

– Не вы должны платить. Это мы обязаны вам жизнями за избавление от корсаров.

Сердито посмотрел на венецианца:

– Вы ведь не пожалеете дюжины солидов на награду для наших спасителей?

Поскучневший купец буркнул:

– Разумеется.

Запустил пальцы в мошну на поясе, начал отсчитывать на ощупь.

Тамплиер усмехнулся:

– Не утруждайте себя. Шевалье сражается не ради дюжины солидов, а рассчитывая на иную награду.

– Побойтесь бога, – заныл Винченцо, – я и так понёс колоссальные убытки. Максимум, что я могу – пятнадцать монет, и ни золотым больше.

– Я имел в виду совсем иную награду, купец. Когда-нибудь, умирая от старости над набитыми барахлом сундуками, ты тоже задумаешься о ней. Но будет поздно. Вот твои деньги за наше плавание. А теперь скажи мне, торгаш, сколько ты хочешь выручить за пленных разбойников?

Винченцо удивился:

– Не думал, что вашего брата интересуют цены на рабов. Но у меня нет тайн: я хочу сто солидов за всех.

– Странное дело, – вмешался спутник Анри, – жизнь свою, экипажа и пассажиров ты оценил всего в пятнадцать.

– Подожди, сержант, – строго сказал тамплиер, – итак, сто монет?

– Максимум шестьдесят, – быстро сказал перс, – не стоят они больше.

– Я согласен, венецианец, – Анри кивнул, – сто золотых. Снимай с них верёвки.

– Эй, франк, – крикнул арбалетчик Костас, – для чего мы тебе? Чтобы повесить? Так любишь убийства, что денег не считаешь?

Тамплиер не обратил внимания на слова пирата-неудачника. Добавил металла в голос:

– Снимайте верёвки, я сказал.

– Деньги вперёд, – поспешил заметить Винченцо.

Анри достал из-под плаща увесистый кошель. Бросил венецианцу.

– Надо бы пересчитать, – пробормотал купец, но капитан уже разрезал верёвки пленным.

Перс сплюнул и пошёл к сходням, бормоча что-то про бестолковых конкурентов. Тамплиер обратился к разбойникам:

– Теперь вы свободны. Подумайте, каким путём идти. В следующий раз я не буду столь снисходителен. Идите и не грешите больше.

Одноглазый вожак хотел что-то сказать, но маленький арбалетчик вытолкал его с корабля, шепча:

– Быстрее уходим, друг, пока сумасшедший церковник не оправился от солнечного удара.

– Не понимаю я вас, синьор, – задумчиво сказал Винченцо, – ещё вчера вы беспощадно рубили этот сброд и пять трупов сбросили за борт. А сегодня – спасаете их никчёмные жизни. Правда, не понимаю.

– И не поймёшь, торгаш, – сказал Анри и пошагал к сходням.

* * *

Стражник задумчиво пожевал бороду. Покачал головой:

– Нет, монах. Не припомню такого, а я всех лихих ребят на побережье знаю: служба требует.

– Попробуй вспомнить, – настаивал храмовник, – крепкий, широкоплечий. Из бродников-русов. Ростом невелик, зато ловкий. В бою предпочитает саблю. Светловолосый. И прозвище его – Хорь.

– Не надо мне по третьему разу одно и то же повторять, – набычился стражник, – говорю же – нет такого. Ни в Херсонесе, ни в Кафе, ни у нас в Солдайе. Я бы знал.

Анри растерянно взглянул на собеседника. Вдруг хлопнул себя по лбу:

– Точно! Хорь был влюблён в Хасю, иудейку. А Юду знаешь, хозяина постоялого двора?

– А как же, – обрадовался стражник, – доброе пиво было в его таверне и девки неплохие. Звонкие, скажу тебе, девки. Вам-то, слугам божьим, оно без надобности, а женатому мужчине, знаешь ли, надо иногда отвлечься. Была там одна персиянка, Лейла. Жаркая, как аравийская пустыня! Груди, что холмы…

– Мне не интересны твои блудливые похождения, – поморщился монах, – о другом спрашивал.

– Да, – стражник с трудом вернулся в действительность, – отличный был хозяин, хоть и жидовин. Я тебе так скажу: пусть они нашего Христа распяли, но если пиво достойное и девки ласковые, то можно и забыть на время про предательство. Особенно – если девки…

– Подожди. Ты сказал про Юду «был». Почему?

– Так помер же он, – пожал плечами любвеобильный стражник, – уже лет пять как. А таверну перестроили, там кожи теперь дубят. Вонища на весь квартал. Всякий раз мимо иду – нос затыкаю, дышать невозможно. А ведь были времена! Никакой вони – только пиво. И Лейла пахла – так в раю, наверное, ангелы пахнут…

Разочарованный Анри вернулся к спутникам.

– Жаль. Хотелось товарища повидать. Столько с ним вместе пройдено трудных лиг, столько схваток – спина к спине! Неужели сгинул?

– Жизнь непредсказуема, – сказал сержант-тамплиер, – тем более, если ваш друг был человеком беспокойным. Но нам стоит задуматься о насущном: найти ночлег и решить, как будем добираться дальше.

– Придётся экономить, – вздохнул Анри, – наш дорожный бюджет потерпел катастрофу. Даже не знаю, как будем доставать коней.

– Разумеется, – пробормотал сержант, – никакой бюджет не выдержит, если оптом скупать разбойников и отпускать их на волю. Не стоило вчера останавливаться, когда мы перескочили на фелуку. Ещё минута абордажного боя – и были бы целы наши золотые.

– Что ты там ворчишь?

– Ничего, мессир командор. Так, мысли вслух. Говорю, что надо бы куда-нибудь приткнуться и перекусить хотя бы сухой лепёшкой.

Анри кивнул и задумчиво огляделся. Припортовая улица была набита кабаками на любой вкус и кошелёк, но надо было выбрать подешевле – из тех, где хозяева иногда разрешают гостям ночевать под столами за гроши.

Старик-еврей, тащивший с помощью сына тяжёлый кожаный мешок, остановился. Снял облезлую меховую шапку, вытер вспотевший лоб. Сказал:

– Благородные рыцари! Тогда, на корабле, я не успел поблагодарить вас за спасение драгоценностей нашего народа. Таки теперь хочу исправить это, поклониться вам.

Жидовин, кряхтя, согнул спину. Покосился на запыхавшегося сына, дёрнул за рукав, прошипел:

– Кланяйся господам, шлимазл.

Анри продолжал оглядываться. Махнул рукой:

– Иди с богом, старик. Я тебе не арон кодеш, чтобы мне кланяться.

– Точно, поклоны не нужны, – подхватил сержант, – а вот коврига хлеба и кувшин вина сгодились бы. Что там у тебя, в мешке? Случайно не буженина?

Иудей обрадовался:

– Так благородные господа голодны? Это же прекрасно!

– Не то слово, старик. Это просто великолепно. Жаль, что обычно такое счастье длится недолго: смерть от голода наступает недели через две.

– Ой-вэй, вы меня не так поняли. Я хотел сказать, что рад угостить вас и тем самым хотя бы капельку отплатить за помощь. Мы идём в харчевню нашего собрата, всеми уважаемого Хаима – именно к нему бежали мы из Рима, чтобы спасти реликвию. Ему расскажу я о вашей доброте и благородстве, столь редко свойственных вашему племени… Ой, что это я! Словом, там вы получите и хлеб, и жирного гуся, и пиво.

– Отличная идея! – воскликнул сержант. – А как насчёт ночлега?

– Хаим сдаёт номера постояльцам, а как же. Идёмте же скорее.

Крестоносцы переглянулись и отправились за стариком и его сыном, кряхтящим под тяжестью ноши.

– Я тебе точно говорю, у них в мешке каменные Моисеевы скрижали – видишь, как надрываются, – прошептал сержант на ухо третьему тамплиеру.

* * *

Таверна «Четыре короля» считается самой лучшей в Солдайе: народу в ней всегда битком. В большом зале – непрерывный гул, будто в сердце пчелиного улья; чадит кухня, в пылающем камине на вертеле крутится барашек, и запах жареного мяса заставляет рот заполняться тягучей слюной. В отдельных закутках важные купцы с унизанными перстнями пальцами проворачивают сделки; в дальних комнатах пары предаются продажной любви, давя исцарапанными от страсти спинами полчища обречённых клопов. На заднем дворе противно вопят верблюды и хрумкают ячменём кони купеческих караванов.

Плешивый в кипе сортировал клиентов. Посмотрев на облезлую меховую шапку старика-еврея, поморщился:

– Деньги-то у тебя есть хотя бы на кусок рыбы, что прёшься в солидное заведение?

– А как же! И на кусочек жареной рыбки, и на гуся, и на всё прочее, чтобы угостить этих гоев… э-э-э, гостей, что я привёл к вам.

Старик махнул рукой в сторону троицы в монашеских грубых плащах и продолжил:

– Прошу посадить их на самое лучшее место и немедленно принести яства и напитки. Я же должен первым делом увидеть почтенного Хаима, к которому, прослышав о его достоинствах, бегу из Италии, из самого Рима.

– Ишь ты, из самого Рима, – усмехнулся плешивый, – к нашему Хаиму постоянно толкутся нищеброды вроде тебя, так что придётся подождать очереди. Проходи туда, налево. Да мешок не волоки по полу, доски попортишь!

Кивнул монахам:

– А вас попрошу в большой зал, мальчик проводит до стола. У нас всегда свежее пиво, рыба утреннего улова, а барашек ещё вчера щипал травку. Я бы рассказал и про девок, что ждут клиентов в задних комнатах, но это явно не про вашего брата-монаха. Добро пожаловать.

– Неплохой кабак, – заметил сержант, усевшись на крепкую лавку, – судя по тому, как пахнут эти лужи на столе, пиво настоящее. И чад, кстати – скрывает от любопытных взглядов. Эй, мессир командор, вы меня слышите?

Анри молчал, уставившись на стенную роспись. Там, под надписью «Четыре короля», была изображена группа с пивными кружками в руках: черноволосый рыцарь-тамплиер, бритоголовый степняк, рыжий русич в золотом плаще и широкоплечий бродник в странной зелёной шапке с длинным назатыльником.

* * *

Посетители к главному авторитету в кагале Солдайи толпились вдоль стен. Кому повезло занять местечко – дремал на лавках.

Ставни были закрыты от жаркого июльского солнца, свечи нынче дороги, так что в комнате царил полумрак, и широкий силуэт Хаима лишь угадывался на фоне стены.

Только что счастливый представитель общины из Кафы получил деньги на восстановление сгоревшей после монгольского набега синагоги. Вознося хвалу щедрости единоверцев, гость отступал к двери – и едва не был затоптан здоровяком в драном кожухе.

Верзила стряхнул вцепившегося в рукав плешивого привратника, втянул воздух и гаркнул:

– Ну и дырища. Жидов, что крабов при отливе. Кто тут главный?

– Таки не надо делать шумно, – тихо сказал Хаим, – ждите очередь, имейте ваше терпение. Или у вас такой срочный вопрос? Были бы ваша жена, так я бы себе подумал, будто вы уже почти совсем родила.

– Я пришёл порешать за рыбу, и это сильно срочно.

– Это очень хорошо, что кто-то наконец-то пришёл порешать за рыбу. А то ей так трудно: говорить она не умеет, и никто не берётся за неё порешать. Но вы всё-таки постойте у стеночки, и ваш черёд обязательно придёт даже раньше, чем мессия.

Тихая речь подействовала на здоровяка успокаивающе, и он позволил плешивому оттащить себя в сторонку.

Вперёд выступил старик в ветхой меховой шапке. Его сопровождал юный сын, скрюченный под тяжестью мешка.

– Цадик Хаим, нас послал к тебе рабби Иохим из самого Рима. Беда свалилась на несчастные еврейские головы, будто до того нам было мало. Они избрали папой Григория, чтобы я вывихнул ногу, танцуя на его могиле.

– Что вы говорите! – покачал головой Хаим. – Как же они могли! Интересуюсь спросить: а кто избрал?

– Ну как, – растерялся старик, – разумеется, кардиналы. Избрали нового папу римского, который стал Григорием Девятым.

– Девятый – это, наверное, не сильно новый? Всё-таки до него имелось целых восемь, и это – только Григориев, а ведь были, наверное, и с другими именами. Это очень любопытно, но я таки не могу понять: какое отношение это радостное прискорбное событие имеет к евреям?

– Самое прямое. При папе обретается шмок Домнин, изгнанный из еврейской общины за сомнения в святости талмуда. И теперь Домнин, чтобы его носили на руках до самого кладбища, сделался христианином.

– Это не первый и не последний еврей, который сделался христианином или сыном их бога, неважно. И ты бежал из самого Рима, чтобы сообщить мне о таком пустяке?

Старик вздохнул:

– Это не пустяк, цадик Хаим, совсем не пустяк. Домнин заявил, что талмуд оскорбителен для христиан и должен быть уничтожен. Рабби Иохим уверен: пройдёт немного времени, и новый папа Григорий повелит отобрать наши священные книги и сжечь. Потому я и бежал так далеко, на край света. Здесь, в Солдайе, распоряжения папы не имеют такой силы, как в Риме или Париже. А в моём мешке – самая главная драгоценность евреев Рима, Равенны, Анконы и других городов. Свитки талмуда, которые от руки переписывались нашими предками на протяжении веков. Некоторые из них помнят Палестину. А может быть, даже Египетское пленение. Они не должны погибнуть.

Хаим поднялся и сказал:

– Ты сделал великое дело, старик. И сделал его верно. Я немедленно попрошу собрать кагал, чтобы решить, как лучше сберечь святыни, чудесно спасённые благодаря твоему мужеству. Думаю, на сегодня это – единственное дело, заслуживающее внимания.

Присутствующие зашумели, столпились вокруг гостя из Италии: каждый норовил высказать восхищение растерявшемуся от такого внимания старику. Многие начали пробираться на выход.

Верзила в кожухе очнулся:

– Как это – «на сегодня всё?». А как же за рыбу?

Врезался в толпу, как катран врывается в стаю тюльки, и начал пробиваться, раздавая тумаки и пинки. Добрался, упёрся гигантскими кулаками в столешницу и проревел в лицо Хаиму:

– Мне дела нет до богохульных книжонок, да и вообще, плевал я на ваше жидовское племя. Но за рыбу ты мне ответишь, и ответишь прямо сейчас! Какого хрена ты задрал цену и скупаешь весь утренний улов?

Иудей поморщился:

– Молодой человек, ну до чего же вы шумный. Ваша мама не оглохла, когда рожала такое чудо? А за цену на рыбу вы не волнуйтесь: она будет такая, какую я захочу. Это называется коммерция; впрочем, умоляю вас, не запоминайте это слово. Не дай бог, ваша голова заболит: слово для вас слишком длинное и может не поместиться в столь крохотном комочке соплей, который вы считаете своим мозгом.

Верзила замер на какое-то время, собрав на гладком лбу непривычные морщины. Потом сообразил. Выхватил из-за пазухи громадный нож и заорал:

– Так ты ещё и смеёшься надо мной, христопродавец! Убью, животное!

Хаим вдруг подлетел, словно распрямившаяся пружина: через секунду он уже стоял на столе, выбитый из руки громилы нож улетел в угол, а в горло упирался кривой сарацинский клинок:

– Ну ты, ушлёпок криворукий. Будешь размахивать в моём доме железякой – проглотишь её, не жуя. Понял, огрызок?

– По… Понял, уважаемый, – просипел верзила, косясь на сверкающее лезвие, – я пойду тихонько по своим делам, хорошо? И нашим всем передам: делать всё, как велит господин по имени Хаим.

– Вот именно, что Хаим, – иудей вздохнул, – всё разговоры разговариваю. Твоя башка давно валялась бы на полу и с удивлением взирала на твои же кишки, если бы меня звали, как прежде, Хо…

– Хорь!

Последнее крикнул высокий монах, идущий от двери.

Гордость кагала Солдайи пригляделся – и чуть не выронил клинок.

– Анрюха! Братишка!

Тамплиер обнял бывшего атамана бродников. Улыбнулся:

– Как всегда, с саблей в руке.

– Конечно, – рассмеялся Хаим-Хорь, – сабля всяко лучше, чем меч. Ну, ты помнишь.

Глава четвёртая

Снова вместе

Июль 1229 г., Добришское княжество, река Тихоня

– Вот здесь всё и было, княже. Из тех кустов стреляли, кормчего первым. Потом на челноках выскочили и добили оставшихся. Струг к берегу подтянули, хабар забрали и корабль подожгли. Не доглядели мы. Надо было хотя бы пяток ребят им дать, чтобы до переволока проводили. Да купцы отказались. Мол, места тут тихие.

Десятник добришской дружины виновато развёл руками.

Дмитрий поморщился: к гари примешивался тошнотворный запах разложения. Три дня уже, да на такой жаре…

Заставил себя – поднялся на борт уткнувшегося в песок полуобгоревшего остова. Трупы грабили основательно, до исподнего. На распухших полуголых телах, на чёрных потёках сидели синие мухи и даже не пытались улететь.

Весь борт и обугленная мачта были утыканы лёгкими камышовыми стрелами с наконечниками из рыбьей кости.

– Думаешь, сараши?

– Они, голубчики. Стрелы-то их, приметные. А потом на берегу два тела нашли. Показать?

– Пошли.

Князь спрыгнул на песок. Пытался отряхнуть плащ от жирных пятен копоти – измазался ещё больше. Посмотрел на чёрные ладони. Не отмыться…

Не отмыться теперь. Кто из гостей решится идти новым путем по Тихоне, если князь Добриша не в состоянии обеспечить безопасность и порядок на своей земле?

Когда подходили к камышам, спугнули ворону. Обожравшаяся птица тяжело прыгала по траве, долго не могла разбежаться, чтобы взлететь.

Светлые волосы, чёрные веснушки на побуревшей коже, сарашские полотняные рубахи.

– Даже трупы не забрали, ироды. Своих же бросили, гнить, – покачал головой десятник, – нехристи, одним словом.

– Вот именно, что нехристи, – пробормотал Дмитрий.

Что-то здесь не так. Нарочито, неправильно. У нападавших было достаточно времени, чтобы вынести с купеческого струга немалый запас товара – так почему не позаботились о погибших товарищах?

Сараши не оставляют своих мертвецов. Уносят в болото и там сжигают, на тайном островке, особым обычаем. Иначе неупокоенные будут приходить по ночам. Выть, требовать достойного погребения и терзать виновных в неуважении к смерти длинными отросшими ногтями.

Десятник вдруг подхватился, вытащил меч. Замер в боевой стойке, глядя на заросли ивняка.

Из кустов выбрался костистый старик в одежде из рыбьей кожи. Не обращая внимания на русичей, подошёл к телам, опустился перед ними на колени. Прошептал:

– Ай, пойсуке. Что же вы, ребятки? Зачем дали себя обмануть?

Прикрыв слезящиеся глаза, гладил длинными пальцами распухшие мёртвые лица. Наклонялся, целовал чёрные выклеванные глазницы.

– Пойдём, – тихо сказал Дмитрий десятнику, – пусть попрощается.

– Это тот самый? Хозяин иховый?

– Да. Не будем мешать.

Когда отошли подальше, десятник не выдержал, спросил:

– А не сбежит? Получается, он атаман разбойничий. Без его ведома разве сараши напали бы?

Дмитрий спросил про другое:

– Нашли, куда они добычу утащили?

– Да. На песке следов полно. Там, в рощице, на коней навьючили и ушли.

– На коней, говоришь?

– Знамо дело, не на горбу же переть. Следов полно от подков. Десятка три лошадей, не меньше. А что не так, княже?

– Всё не так. Болотники не умеют коней обиходить. Вообще. Подойти-то боятся. Они бы на челноки погрузили и рекой ушли, в топи свои.

– Это что значит? – удивился десятник. – Получается, не сараши пошалили? А кто тогда?

Дмитрий на это не ответил. Сказал:

– Купцов похороните по-человечески. Хватит им тут смердеть.

Дружиннику хотелось что-то спросить. Передумал, пошёл исполнять приказ.

Князь сел у костра. Прикрыв глаза, слушал, как стреляют сучки в огне, как шипят стекающие с медного котелка капли.

Шесть лет он здесь, в этом времени. Думал поначалу: вот она, настоящая жизнь. Возможность для свершений, правильных дел. И получалось ведь: сражался славно, князем стал по справедливости – за заслуги, не по крови. Друзей нашёл. Истинных, каких в прошлой жизни и не было.

Семью обрёл. Женщину – свою, любимую. Как подумает о Настеньке – сердце грохочет, словно подковы Кояша в галопе. А мальчишки? Сыновья, кровинки. Ромка – вылитый: даже ходит и говорит, отцовскую манеру повторяя. А Антошка на мать похож: волосёнки золотым пухом, глаза серые.

О чём ещё мечтать? Только об одном: сохранить, сберечь, защитить это всё – и Настин счастливый стон в темноте, и беззаботное детство сыновей.

Время жестокое. Своё отстаивать надо, зубы показывать. Драться за своё: город, княжество, безопасность и благополучие семьи. От рязанских притязаний на Добриш отобьёшься – глядь, спиной к Владимиру повернулся. А к Юрию Всеволодовичу спиной нельзя – живо петельку на горло накинет. И не потому, что душегуб – просто эпоха такая. Каждый – за себя.

Князья потому и не послушали, посмеялись, когда пытался рассказать им о грядущей опасности. Ну, поведай, прорицатель новоявленный, когда вернутся монголы? Тю, через четырнадцать лет? Точно знаешь? А сможешь угадать, какой масти жеребёнка моя кобыла принесёт? Да ты умом скорбный, Дмитрий Тимофеевич. Тут не знаешь, что завтра ждёт: пожар, недород, кубок с ядом от нетерпеливого наследничка. Ты сказки про далёкое будущее врёшь, а сам не можешь угадать, какая цена на борти осенью будет…

Монголы, похоже, раньше придут. Недаром Субэдэй привет передал, о долге напомнил. Ох, недаром. Кто его знает, какое это прошлое – точь-в-точь такое, как в университете учили, или совсем иное.

А ведь Дмитрий просто не хочет об этом думать. Гонит неприятные мысли. Другим занимается, вроде этого альтернативного торгового пути по реке Тихоне, в пику князю Владимирскому. Сколько уже людей из-за него погибло, проекта этого? К полусотне подбирается число…

Дмитрий услышал кряхтение, открыл глаза. Хозяин сарашей подошёл. Протянул дрожащие руки к костру, будто замёрз в разгар июльского дня. Словно постарел сразу на век.

– Прости, – сказал Дмитрий.

– Руки у них связаны были. Чёрные борозды на запястьях. И рёбра поломаны. Били их, мальчиков наших. Второй, что улыбчивый – правнук мой. Думал, когда-нибудь дело своё передам. Ругал всё его: больно уж смешливый.

Дмитрий вспомнил жуткие распухшие лица без глаз. Какой из них улыбчивый был? Вздрогнул, повторил:

– Прости. Намеренно всё так обставили: чтобы и Добриш обвинить в неспособности безопасность обеспечить, и с тобой навсегда рассорить. Из-за меня всё. Из-за острога на Тихоне. Надо к Юрию Всеволодовичу ехать. Повинюсь, велю закрыть новый путь. Да! Надо ехать.

Дмитрий вскочил, вдруг охваченный этой идеей. Хотел позвать десятника, чтобы немедленно седлали Кояша.

Хозяин сарашей схватил Ярилова за полу плаща, дёрнул с неожиданной силой – так, что князь потерял равновесие.

– Сядь, князь. Сперва меня выслушай, а потом решай, куда тебе скакать и зачем. Ты перед властителем владимирским повинишься – думаешь, он растрогается, тебя обнимет, братом назовёт? Помирится на веки вечные? Да ничего подобного. Решит: ага, слаб князь Дмитрий, зря я его столько лет под носом терплю, до сих пор стол не отобрал. И отберёт! А ты из его палат живым не выйдешь: отравят или ножик в бок воткнут. Чего с тобой церемониться, если ты слабак? Ты не задумывался, почему великий князь тебя до сих пор терпит? А, княже? Отвечай.

– Не знаю. Не думал об этом.

– А ты подумай! Как так получается: Юрий родных братьев не пожалел, когда за отцовское наследство, за княжеский престол сражался. На Рязань ходил, с новгородцами лаялся. Про земли, отобранные у мордвы и булгар, я и не говорю. А тебя не трогает.

– И почему?

– Да потому, что слава о тебе, как о храбром и необычайно везучем воителе, по всей Руси идёт. Юрий – человек весьма осторожный, об уважении к себе заботится, потому что всей Русью владеть мечтает. А тебя опасается: вдруг не выйдет сразу Добриш взять. Ты же и на Калке выжил, и Святополка казнил, и самого Субэдэя победил. Не одолеет сразу – другие князья за тебя вступятся. Недовольных да обиженных среди вашего брата всегда хватает. Потому и действует Юрий исподтишка, через тайных клевретов. Если ты сам явишься сдаваться, то лучше подарка ему не сделаешь. Оставишь Добриш без князя, Анастасию Тимофеевну без супруга, ребятишек своих без отца.

Дмитрий мрачно посмотрел на старика. Спросил:

– И как мне поступить?

– Ты князь, ты и думай. За многих в ответе, не только за себя. Чай, не мальчишка – на коне скакать да сабелькой помахивать. Муж уже, зрелый и мудрый.

– Не всегда мудрость приходит с возрастом – иногда возраст приходит один, – пробормотал Дмитрий.

– Что? – не расслышал Хозяин.

– Ничего. Спасибо тебе. И прости за твоих сарашат. Моя вина.

– Ты, князь, не винись. Ты лучше сделай так, чтобы их убийца наказан был за своё злодеяние.

– Убийцу ещё найти надо.

– Нет, – покачал головой старик, – ты его нашёл уже, по глазам вижу. Имя его знаешь.

Дмитрий помолчал. Кивнул:

– Знаю. Федька Кольцо, больше некому. Ответит жизнью своей поганой.

Поднялся. Пошагал на голоса дружинников.

Тихоня испуганно журчала под берегом, будто никак не могла забыть пережитого три дня назад ужаса.

Август 1229 г., Кыпчакская степь

– Поначалу совсем туго было. Премудрость эта иудейская, язык трудный, книги. Глаза ломало, а уж свечей сколько сжёг! Измучился, пока гиюр принял. Да куда деваться? Юде обещал, что в еврейство перейду, женюсь на Хасе по всем правилам. А обещание, данное умирающему, сам понимаешь – крепче булата. Хочешь не хочешь – исполняй. А хозяйство? Непростое это дело, оказывается. То рыбаки цены задерут, то жук ячмень попортит, то венецианцы с генуэзцами подерутся, таверну разгромят. Ну, с этими я живо справился: разок не вытерпел, достал из сундука, из-под Хасиного приданого, сабельку да оттянулся всласть. Намахался – как в прежние времена. С тех пор запомнили: у меня не забалуешь. Разбойники зауважали. Добычу подвозили, отдавали задарма. Вот они меня и… Эх. Как-то раз чувствую – всё. Кончился боец Хорь, а иудей Хаим так и не начался.

Бывший бродник вздохнул. Перекинул ногу через седло, сел боком, чтобы видеть лицо побратима.

– И что случилось потом, мон ами? – поинтересовался тамплиер.

– Да соблазнили меня «синие платки», пираты наши. Как-то ночью сбежал. С Хасей даже не попрощался. Как вор, понимаешь, тихонько, через собственный забор.

Хаим-Хорь неловко улыбнулся. Замолчал.

– Не томи, брат. Что же было дальше?

– Дальше… Да загулял я с разбойничками. До Трапезунда дошли, пожгли там деревеньки в округе. С черкесами задрались, потом помирились. А уж торговцев этих переловили да пограбили без счёта. Всё, как в угаре: пьянки да девки. А потом нарвались мы на засаду, подловили нас дромоны императора Комнина. Знаешь, что такое «греческий огонь»?

– Наслышан.

– Не знаешь ты ни хрена, франк, – Хоря передёрнуло, – страшное дело. Галера пылает, товарищи твои горят. Заживо! Орут. Гребцы-рабы рвутся, пытаются цепи оторвать. До сих пор крики эти в моих ушах. И запах. Вонь горелого мяса. Кто за борт вывалится – всё. Потому что море тоже горит.

Хорь помолчал, вспоминая.

– Словом, от нашей флотилии осталось два корабля. Ушли мы. Что от ребят обгоревших осталось – в мешки собрали да за борт. А меня решили капитаном избрать – мол, хоть в морском деле не смыслю ни черта, зато лихой да везучий – ни царапины, ни ожога. Я возгордился, конечно. А ночью понял, почему везучий. Знаешь, волны в борт плещут, звёзды огромные в них отражаются. Будто не по воде – по небу плывём. Я вроде задремал и увидел: Хася за меня молится. Каждую ночь. Не проклинает дурака – у смерти отсрочки просит, чтобы не забирала. Я, конечно, до рассвета не уснул. Утром сказал: спасибо, господа разбойники, за честь и доверие, но надо мне возвращаться. Знаешь, что удивительно: по башке не надавали, не обиделись. Видимо, у меня всё на роже было написано. Поняли. Подкинули до Кафы, где я коня купил – и всю ночь скакал. Загнал жеребца, жалко. В дом ввалился – а там Хасенька меня встречает: первенца баюкает, а живот уже на нос лезет, скоро второго рожать. Четыре года с той ночи прошло, а ведь ни разу не вспомнила, не попрекнула. Вот в Солдайе на каждом углу судачат, какой Хаим зажиточный, монеты мешками в подполе хранит. А моё богатство – она, жёнушка моя. Пять пудов чистого золота.

– И как же ты решился ехать со мной, брат Хаим?

– Ну, четыре года беспорочных. Пора уж и отвлечься на пару месяцев. Хася сказала: мол, за таким солидным господином отпустит меня со спокойным сердцем. Пока, мол, благородный Анри с вами, то я за вас, шлемазлов, не волнуюсь. Даже если вы там вместе с Димкой задумаете что-нибудь учудить – тамплиер вам спуску не даст, схватит за штаны в нужный момент. Вот такая у меня жёнушка! Чужому крестоносцу верит больше, чем родимому супругу. Говорю же – не Хася, а яхонт драгоценный.

Хорь рассмеялся.

– Слышь, Анрюха. Бросай ты своё лыцарство, обеты эти дурацкие, да айда на волю. Деваху тебе подберём послаще. У Хаси есть сестрёнка младшая – резвая да глазастая, что твоя кефаль. Обрезание тебе соорудим. Я протекцию у нашего рабби обеспечу: сделает в лучшем виде, с фестончиками. Он крестоносцев лю-ю-юбит, ха-ха-ха.

Де ля Тур смотрел, как Хорь веселится, едва не падая с коня. Поджав губы, заметил:

– Лишь то, что вы являетесь моим кровным побратимом и многодетным отцом семейства, спасает вас от вызова на поединок. Предложить мне, командору ордена рыцарей Христа, обратиться в иудейскую веру – это верх невежества и оскорбление не только меня, но и всего моего рода, известного своим благородством и верностью римской церкви со времён Пипина Короткого!

Хорь вывалился из седла, рухнул в дорожную пыль. Едва смог сказать между приступами хохота:

– Пипин… мы тебе… укорачивать не будем, так и быть.

Анри не выдержал – тоже засмеялся:

– Не могу я на тебя долго злиться, брат. Соскучился.

– А уж я как! Шесть лет – это долго, Анрюха. Давай-ка прибавим ходу, а то отстали.

Перешли с шага на широкую рысь. Впереди показался хвост маленького каравана: три вьючные лошади да спутники Анри, двое тамплиеров. Когда поднялись на холм, командор велел остановиться. Достал из седельной сумы карту, сверился с местностью. Что-то бормоча под нос, начал оглядываться.

Хорь, любуясь видом, сказал:

– По степи ещё скучал все эти годы. Простор, ветер, ковыль тебе кланяется – красота. В море тоже хорошо, оно на степь похоже. И чего мы водой не пошли, а? Как в прошлый раз, Сурожским морем да вверх по Дону. Быстрее бы добрались и безопаснее, чем через дикие земли половецкие. Может, объяснишь всё-таки?

– Вот туда нам надо, – Анри показал рукой, – ещё два льё, и заночуем. Брат мой, я ведь на службе, если ты не забыл. Маршрут – это часть служения, порученного мне великим магистром Пьером де Монтегю, а он выполняет волю самого папы Григория. Я давал клятву о сохранении тайны. И даже наша дружба не может быть оправданием для нарушения данного мной обета.

– Ладно, – проворчал Хорь, – подумаешь. Конечно, куда нам, бедным евреям, против благородных христианских рыцарей. Наше дело – пивом вас поить, в долг давать да кланяться.

Дал под бока коню и поскакал вниз по склону.

* * *

– Узнаёшь места?

– А как же, – кивнул Хорь, – погулял я тут, на волюшке-то. И с Плоскиней, ватаманом бродников, и со славным Тугором, беком Чатыйского куреня. Вон – дорога на Шарукань, город половецкий. Это холм с бабой каменной, у которого я впервые Дмитрия повстречал на исходе зимы шесть лет тому назад. Да и с тобой мы где-то тут познакомились, пару переходов на север пройти.

– Точно, побратим. Вот здесь – первая часть моего служения. Ты уж будь добр, ночью сиди в палатке, никуда не выходи.

– Да я спать буду, намаялся в пути-то, с непривычки. Давно столько в седле не был: спину ломит, ноги враскоряку.

– Вот и славно. Клятву с тебя брать не буду, чтобы не оскорблять недоверием.

Наскоро перекусили копчёным мясом и сухой рыбой. Коней расседлали, стреножили да оставили пастись. Тамплиеры сняли и выпотрошили перемётные сумы, разложили на земле какие-то странные штуковины. Достали толстенную инкунабулу чуть ли не в пуд весом, шелестели страницами. Тихо переговаривались то по-франкски, то на латыни, а то вообще на каком-то незнакомом языке – горловом, с обилием шипящих, от которых дрожь шла по коже.

Хорь вдруг увидел знакомое: медные листы, которые когда-то сберёг, предварительно выдрав из лазоревого сундука легендарного магистра Гуго де Пейна. Были те листы украшены хитрым шифром из мельчайших дырочек, и содержалась в них тайная премудрость ордена храмовников…

Прежний Хорь непременно бросился бы к побратиму, стал бы допытывать, что да как. Доставать шутками-прибаутками – может, и до драки бы дошло.

А степенный Хаим лишь улыбнулся суетности ложных учений и любви сынов человеческих к заблуждениям. И пошёл спать в полотняную палатку, напоследок полюбовавшись тёмным силуэтом каменного идола на фоне красного заката.

Быстро темнеющее небо погромыхивало, будто готовилось разродиться грозой, хотя было чистым, без облаков.

Хаим подивился такой странности. Положил седло под голову и заснул.

Август 1229 г., город Добриш

Лазутчики вернулись не все. Один так и сгинул без вести.

Собрались в караульной при княжеских палатах под утро. Жук сел на лавку, вытянул уставшие ноги.

– Значит, так. Из Владимира Федька Кольцо съехал, берлогу устроил себе на Оке. Вот тут.

Жук отломал кончик обгоревшей лучины, начертил угольком прямо на досках столешницы.

– Оттуда и до рязанской земли, и до нашего княжества недалеко. К мордве и булгарам тоже ходит грабить.

– Чего же не в столице? – удивился Сморода. – Получается – без пригляда, от Юрия Всеволодовича далеко.

– Всё верно, – заметил Ярилов, – места лесные, глухие. И, если что, всегда можно сказать: князь Владимирский не при делах, Федька сам шалит. Очень удобная дислокация для базы диверсантов.

– Что? – хором спросили соратники.

– Ничего, не обращайте внимания. Что ещё скажешь, Жук?

– Да целый острог у него там. Тын из брёвен, не перелезешь, осаду можно выдержать. Ночью караулы выставляет.

– Боится чего?

– Опасается. Многим крови попортил. Людей у него четыре десятка, ребятишки продувные, – сказал Жук.

– Сотню бойцов – и сжечь гнёздышко, – предложил Сморода.

– Ты, боярин, головой-то думай, – возразил Дмитрий, – с дружиной во владимирские владения вломиться – это война. Вот великий князь обрадуется такому поводу! Живо Добриш к рукам загребущим приберёт, отвечая на подлое нападение.

Жук схватил бороду в кулак. Спросил:

– И чего делать будем? Дожидаться, когда Федька нам Добриш подпалит с четырёх сторон?

– Думать, – ответил Дмитрий.

Встал, вышел.

Ночь заканчивалась, звёзды начинали бледнеть. Горожане досматривали самые сладкие, предрассветные сны. Дремали на насестах горластые петухи. Тихо.

Даже княжеский кобель непривычно молчал, не гремел цепью, не брехал, как обычно, от скуки.

Дмитрий сошёл с крыльца. Подошёл к будке любимца Шарика. Опустился рядом на корточки, запустил пальцы в густую шерсть. Замер от предчувствия.

Поднял ладонь к глазам – чёрная. И мокрая.

Вскочил на ноги, огляделся. Уловил движение у забора.

Вдруг услышал топот детских ног. Скрипнула дверь, и Ромка крикнул в ночь:

– Тятя! Тятя, они маму скрали!

Побежал к забору, вытаскивая меч – и споткнулся о что-то, растянулся.

– Ка… Караул! – запоздало у ворот.

Лихорадочно пощупал то, на что налетел: мягкое, мёртвое. Гридень из ночной охраны.

Крикнул:

– Ромка, в дом! Дверь закрой.

Вдруг ночь взорвалась: заполыхали факелы, выскочили из караульной Жук и Сморода.

Бросился к задней калитке: распахнута. Услышал топот копыт – удаляющийся, затихающий.

На земле белело что-то. Поднял: платок княгини. Вдохнул исчезающий запах.

Опустил бессильный меч.

И завыл.

Август 1229 г., Половецкая степь

Ночное небо будто готовилось к трудным родам: громыхало, ворочалось, внезапно вспыхивало зарницами, выхватывающими из тьмы фигуру древнего каменного идола. Балбал словно раскалялся изнутри холодным голубым пламенем, брызгая искрами грозовых разрядов.

Анри отошёл в сторону. Вонзил меч, опустился на колени. Склонил голову перед перекрестьем гарды.

Долго молился.

Соратники-тамплиеры поглядывали на командора, но присоединиться не решились. Продолжали выкладывать странный рисунок, используя разноцветный индийский порошок. Сержант пробормотал:

– Прости нас, Господи.

И вонзил поочередно пять деревянных распятий по углам получившейся фигуры – головами Христа вниз, в жирный степной чернозём.

– Прости нас, Господи, ибо не ради себя, а ради детей твоих неразумных, человеков, – подхватил Анри. Поднялся, вытащил меч, вытер краем плаща.

Третий тамплиер подсветил факелом пергамент. Выругался по-английски, сказал:

– Тут неясно: «…на тридцать льё к северо-западу от устья Танаиса в ночь мёртвой луны…» Так, не то. Вот: «…жертва – животное прегордое, без крыльев летающее, без плавников плавающее, без клыков смертельно опасное…» Я, наверное, плохо перевёл с санскрита. Это про кого?

Сержант давно уже зашёл со спины и приготовил клинок. Хмыкнул:

– Это про человека, недоучка.

И рубанул соратника – так, что обезглавленный труп рухнул ровно в центр ужасного чертежа. Чёрная кровь хлынула, брызнула на порошок: тот начал дымиться и искрить.

– Не смотрите так на меня, мой командор, – сержант отвёл глаза, – это было необходимо для ритуала. Видимо, великий магистр не всё вам рассказал. Не объяснил, почему третьим отправил с нами бастарда английского короля, сына чёрнокожей портовой шлюхи, зачатого в ночь мёртвой луны ровно двадцать четыре года назад. Вы не смеете меня осуждать.

– Я не осуждаю тебя, – с трудом произнёс Анри, – а прощаюсь. Магистр мне рассказал немного больше, чем тебе, потомку гэльского филида.

И ударил неуловимым движением – прямо в сердце.

Сержант покачнулся, выронил меч. Прижал руки к груди, изумлённо посмотрел на своего командора – и упал поперёк обезглавленного им тела товарища.

Небо только этого и ждало: разорвалось, загрохотало, обрушилось огнём на каменного идола. Вспышка отбросила Анри, швырнула на спину.

Оглохший от грома рыцарь лежал на спине и смотрел в извергающее молнии небо. Первые капли дождя упали на лицо и смешались со слезами.

– Лучше пять лет отшельничества и пять битв с сарацинами, чем такое, – кричал Анри небу, пытаясь перекрыть грохот, – великий магистр Пьер де Монтегю, надеюсь, хорошенько прежде подумал, чем решился, – но легче ли мне от этого станет, когда мы будем жариться на соседних сковородках в аду? Deus propitious esto mihi peccatori…

На месте трагедии вспыхнуло ослепительное пламя, с рёвом прыгнуло ввысь – и исчезло.

Анри подошёл к груде пепла, оставшейся от соратников. Пробормотал:

– Domini in requiem…

Перекрестился. Снял с пояса флягу. Глотнул, поморщился. Вылил несколько капель на дымящееся кострище.

Пепел зашевелился. Поднялась, села перемазанная фигура.

– Это чё, бухло? Зачем добро переводишь? Дай сюда.

Ошеломлённый Анри выронил флягу. Отскочил, начал дёргать рукоятку внезапно застрявшего в ножнах меча, крича:

– Изыди, сатана!

– Это старофранцузский, – определил пришелец, – скверно. А туда ли я прибыл? Мне вообще-то надо в Дешт-и-Кыпчак, в тринадцатый век. Ну, ладно, тюркский или славянский. Даже персидский, хрен с ним. Но старофранцузский! Во попадалово.

Поднял флягу. Покачал головой:

– Вот лошара безрукий, тарой швыряется. Половина вылилась.

Припал. Заходил кадык, как поршень. Выдохнул:

– Ну, не «ВСОП», конечно, но покатит. Говори, лягушатник, куда это я попал. Э-э-э, то есть: «Салю, месье. Парле ву рюс?» Хотя это было бы слишком хорошо.

– Я говорю по-русски, – с трудом ответил Анри.

– Вот и славненько. Тамплиер, что ли?

– Командор ордена Храма Анри де ля Тур.

– Значит, всё по плану. А то я уже переживать начал. Где тут мой рюкзачок? Ага, вот он. Будем знакомы, я – Барсук.

Анри глянул на изуродованное лицо, криво распоротый и грубо зашитый рот. Виду не показал, но протянутую руку пожал с внутренним содроганием.

* * *

Утром Хаим подивился:

– А где сержант и этот, третий?

– Я вместо них, – сказал незнакомец в чёрной хламиде с невиданным мешком за плечами, – Барсуком меня зовут.

Броднику новичок не понравился. Оглядел, хмыкнул:

– Ну и рожа. Будто ученик портного спьяну резал и шил, да руки дрожали.

Повернулся к тамплиеру:

– Не прогадал, Анри? Двух бойцов поменял на этого недомерка. На мой взгляд, гешефт сомнительный.

Тамплиер сказал тоскливо:

– Ни о чём не спрашивай, брат. Он теперь поедет с нами.

Барсук, кряхтя, забрался в седло не сразу: мерин косился, храпел и каждый раз отступал на шаг, стоило пришельцу всунуть ногу в стремя. Вздохнул:

– Ох, отвык я от этой забавы. Опять скакать да баранину жрать недоваренную, без соли. Везёт же другим: роскошь римских бань или массажистки в стовратных Фивах, а не темнота средневековая, где ночные горшки из окон льют. Вернусь – потребую перевода в другой департамент.

– Чего это он? – тихо спросил Хорь. – Бормочет невесть что. Головой стукнулся? Где такого взял?

Анри только рукой махнул.

Август 1229 г., река Волга

Туман навалился, словно ночной кошмар: будто пуховой подушкой придушили. Всё вокруг стало неверным, неясным, руку протяни – пальцев не разглядишь; лишь узкая полоска воды видна вдоль борта, а что там дальше – бог весть.

И слух обманывал: нежданный плеск, словно совсем рядом каменистый берег, неверное движение – и вылетит струг на отмель… Но ничего, проскочили и в этот раз.

Сморода пробурчал:

– Ни черта не видно, как под периной всё равно. Ты куда хоть правишь? Утопишь нас к чёрту.

– Тише, боярин. Туман звук то глушит, а то несёт, не угадаешь. Тут где-то застава рязанская, не услыхали бы, – прошептал кормчий. Рулевым веслом он работал, как резчик – стамеской: точно и ловко, вода завивалась пенистыми стружками вокруг лопасти.

– Крадёмся, как тати на чужой двор.

– А что, и есть чужой. Чай, Ингварь Рязанский нас не приглашал, – усмехнулся Жук, – не ворчи, боярин.

– Не нравится мне всё это. Ну ладно, к половцам идём, понятно, зачем: коней купить. А дальше что? Может, спросишь князя, чего всё-таки удумал? Пора бы уж и нам сказать.

– Сам спрашивай. Я стараюсь его не беспокоить лишний раз. Как княгиню скрали – почернел весь, только волос рыжий и остался.

– Да уж. Я тоже не буду. Все мы в той беде повинны, не усмотрели, – вздохнул Сморода.

На носу струга стоял Дмитрий, закутавшись в плащ. Смотрел бездумно, видя в белых бурунах одно – волну её волос, распущенных для сна. Не уберёг. Не смог любимую защитить – так зачем всё остальное тогда? Люди ходят, едят, смеются – зачем? Сыновьям не объяснить, что отец оказался не всесильным и мудрым властителем, а ничтожным слабаком, не способным семью от беды уберечь. Ромка-то видел, как Анастасию без сознания, с мешком на голове волокли. А Антошке и не расскажешь. Каждое утро бежит на крыльцо, маму встречать…

Когда на следующий день вернулся из неудавшейся погони Жук, развёл руками виновато, Дмитрий не ругал воеводу – ясно было, что безнадёжно всё. А вечером заявился посланник князя Владимирского. Мол, Юрий Всеволодович просил передать: давно не виделись, умных разговоров не говорили. Соскучился уже, приглашает приехать по-соседски, погостить.

И такая рожа была у посланника: гладкая, наглая. Едва сдержался, чтобы брюхо гостю не распороть. Топтать упавшее тело, потом собакам бросить останки.

Хорошо, что утерпел: какой с посла спрос? Уже было велел седлать Кояша, скакать немедленно во Владимир. Ясно ведь: будет шантажировать. Предложит княгиню на острог на Тихоне обменять. Заело великого князя, видать, всерьёз.

Готов был всё отдать за Настю – и новый путь по Тихоне, и Добриш, и стол княжеский. Да хоть правую руку – лишь бы вернуть её, златовласую, сероглазую, белокожую. Любимую.

Сидел в светлице в одном исподнем, на ложе супружеском, и выл. Рубил мечом доски половые. Холопы испуганные по всему дому разбежались, забились по закуткам.

А потом Ромка пришёл. Заглянул в родительскую спальню, куда детям входить запрещено вообще-то. И сказал:

– Тятя, а ты меня возьмешь?

Поднял бешеные глаза на первенца, успокоился немного. Спросил:

– Куда возьму, сын?

– На битву с Соловьём-Разбойником. Это ведь он маму в плен взял? Ты его только не сразу мечом руби, вели вперёд извиниться перед мамой.

Поднял Ромку на руки, прошептал:

– Хорошо, сыночек. Как ты велишь, так и сделаю.

– И Кояша не забудь прежде покормить, перед боем. Или я могу, яблоком, с ладошки. Я уже умею.

Нет.

Не будет Дмитрий Ярилов, князь Добриша, в ножки Юрию Всеволодовичу падать. Хочет разговора? Будет ему разговор. Приду к нему в каменные палаты во Владимире. А на поводке и в наморднике, как бешеную собаку, Федьку Кольцо приведу, пса его верного. А может, труп его притащу, к конскому хвосту привязанный – как повезёт тому Федьке. Или не повезёт.

И не один приду. С Анастасией Тимофеевной под руку.

Законной княгиней Добришской.

* * *

– Может, остаться нам?

Со струга уже кричали, но сотник добришской дружины отмахнулся: дайте с князем договорить.

– Мало вас, Дмитрий Тимофеевич. Всего-то трёх дружинников взяли, а у Федьки, говорят, сорок человек.

– Не переживай, – князь хлопнул сотника по плечу, – зато с нами Сморода. Он всех врагов чревом задавит, а кто упадёт – сапожищами затопчет. Так, боярин?

Сморода запыхтел, не ответил. Занят был: подтягивал ремешок, привязанный к рукояти тяжёлой булавы. Просунул толстую руку, взмахнул – остался довольным.

Жук хохотнул:

– Главное, со Смородой рядом не стоять, когда начнёт своей игрушкой махать. А то недолго под руку попасть горячую, неверную.

– И верно, воевода, не стой, – кивнул боярин, – в бою стоять невместно – живо башку твою пробьют бестолковую. Не я, так другой кто успеет.

– Тьфу на тебя, сглазишь, – сплюнул Жук.

Сотник улыбнулся через силу:

– И всё-таки, княже. Может, ещё хотя бы пяток бойцов? Лучших подберу.

– Нет. И так нас шестеро конных, а это много. Чем больше людей – тем заметнее, быстро весть до Владимира дойдёт. Да у Федьки Кольцо наверняка соглядатаи по всем перекрёсткам, живо донесут про незнакомых, но конных и оружных. Возвращайтесь в Добриш. Город на тебе, сотник. Поглядывай.

– Счастливо вам, Дмитрий Тимофеевич. Ждём с победой.

Сотник повернулся, пошагал к стругу.

* * *

Князь не торговался, чем очень огорчил бережливого Смороду. Пожилой кыпчак с сабельным шрамом поперёк щеки такому обстоятельству явно обрадовался:

– Ай, добрых коней тебе отдаю, урус. Плакать прямо хочу: как детей своих, растил, холил, ключевой водой поил, лучшим ячменём кормил.

– Да чего ты врёшь, меченый, – не выдержал боярин, – эта дохлятина ничего слаще соломы не видала. Вон, рёбра торчат: седло на неё положишь – рухнет под тяжестью.

– Ай, зачем так говоришь? – неодобрительно поцокал языком кыпчак. – Хорошая кобылка, резвая. Ты сам-то такой брюхатый, что никакой конь не подойдёт, любому хребет сломаешь. Тебе быка надо. Хочешь?

Жук расхохотался:

– Сморода у нас – большой человек, ему и скотина большая положена. Говорят, есть в жарких странах огромный зверь слон, у него второй хвост на морде. Слышь, степняк, а слон у тебя случайно не завалялся?

– Слона нет. Берите, что дают. Кобылка добрая, она мне жизнь спасла, когда была великая битва на Калке, там мне память на лице оставили. Ускакал от монголов, слава отцу небесному Тенгри. Продам кобылку – буду плакать, тосковать.

– Погоди, – сказал Дмитрий, – значит, рядом бились?

Половец пригляделся. Ахнул:

– Тебя, рыжий, знаю. Ты – Кояш-батыр, на золотом коне сражался. Так?

Не дожидаясь ответа, прокричал что-то по-кыпчакски: половцы засуетились, подхватили лошадей под уздцы, повели куда-то.

– Ты чего, старик? – ощерился Жук. – Договорились же. Нам кони нужны.

Кыпчак отмахнулся. Подошёл черноглазый мальчонка лет шести. Выслушал старика, вдруг поклонился Дмитрию до земли. Половец сказал:

– Сейчас других лошадок приведут. Самых лучших. И цена будет вполовину. А это – внук мой, Кояшем в твою честь назван. Если бы не твоя храбрость тогда, урус – не ушёл бы я с Калки. Спасибо тебе, что род мой сиротами не оставил.

– Тебе спасибо, друг.

Когда седлали купленных отборных скакунов, старик сказал:

– В степи говорят: вернулись монголы. Видели их уже на этом берегу Итиля. Пусть рука твоя будет тверда, Кояш-батыр. Ничего ещё не решено.

– Ничего ещё не решено, – тихо повторил Дмитрий.

Февраль 1229 г., город Каракорум, Великая Империя

У мужчины – свой путь.

По оврагам да буеракам, по поросшим тайгой сопкам. Через просторную, как душа сочинителя, степь.

У мужчины – свой дом. И это не каменный гроб городского дворца, и даже не лёгкая юрта, которая не врастает корнями в землю, всегда готовая сменить кочевье.

Дом мужчины – высокое седло. Его друг – верный конь. Его спутник – тугой лук. Его слова – меткие стрелы. Пропоют песню, разрывая оперением ветер – и поразят насмерть.

Негоже сабле в ножнах ржаветь. Не дело мужчине в дымной юрте сидеть, бабский трёп слушать.

Жизнь воина – охота да дорога, поход да битва. Смерть воина – это не старуха беззубая, с глазами слезящимися. Смерть его – молодая, неукротимая, дикая, как необъезженная кобылица. Хохочущая дева с мечом в руках, обладать которой – наслаждение.

Полтора года прошло с того чёрного дня, как рухнул сложивший крылья орёл, как ушёл Великий Хан к Отцу неба Тенгри. Развели костёр на горбу Млечного Пути, чай пьют, славное вспоминают. Смотрят на нас оттуда: ну, как? Есть ещё бойцы, или жиром все заплыли?

Как ни оттягивал хранитель отцовского престола Толуй, а пришлось собирать курултай. Со всех концов широко раскинувшейся Империи созвал он чингизидов-наследников, темников и нойонов, тысячников и беков. И свершилось: в год золотого быка на белой кошме трижды подняли третьего сына Чингисхана – Угэдэя.

Когда гости выпили первую пиалу архи, а рабы разнесли варёную баранину, новый Великий Хан сказал:

– Вижу вас, мои верные соратники, небесные орлы, стремительные соколы. Под отцовским знаменем Сульдэ покорили вы сотни племён, и теперь рядом скачут лучшие багатуры Великой Степи – монголы и уйгуры, татары и аланы, кыпчаки и туркмены. Вечен огонь в наших сердцах!

– Вечен огонь! – повторили нукеры и нойоны.

– Слышу я, как хрустят травой жеребята на берегу священного Керулена, как ревёт вода на перекатах Онона, как звенят тетивы ваших луков и уздечки ваших коней. Привольно багатуру, как ветру, в Диком Поле – и так же, как ветер, не ведает преград багатур. Вечен степной простор!

– Вечен простор! – повторили эхом соратники.

– Половину мира прошли вы с боями, но сделали лишь половину дела. Пора завершить начатое Чингисханом, увидеть берег последнего моря и омыть в нём копыта наших скакунов. Вечен наш поход!

– Вечен поход! – повторили багатуры и темники.

Великий Хан подозвал Субэдэя и сказал всем:

– Настало время напомнить Вселенной, кто её хозяин, потрясти мир топотом наших коней. Первым выступит Субэдэй-багатур, верный пёс Чингисхана и лучший полководец Угэдэя. Три тумена дам ему! Сначала пусть покорит он строптивых булгар и вероломных урусов, убивающих беззащитных послов. Пусть будет верной его рука, зоркими глаза и беспощадным сердце. Пусть пылают города упрямцев, пусть кровь их мужчин и слёзы их женщин могучим потоком затопят обречённые земли.

– Да будет так! – закричали все.

А Великий Хан наклонился к темнику и тихо сказал:

– И пусть тот поток смоет позор, и будут возвращены все долги.

Субэдэй сжал рукоять китайского меча и повторил:

– Да будет так.

Август 1229 г., Дешт-и-Кыпчак

Когда тают горные ледники – разливается равнинная река. Выбрасывает ручьи, как пальцы, щупает землю; стороной обходит крепкие камни, заполняет низины, множит и вновь сливает воедино многочисленные протоки. Пока не зальёт и не захватит всю степь.

Когда в поход идут тридцать тысяч всадников, каждый тумен выбирает свой путь. Вся степь внезапно оказывается заполненной тысячами воинов; ночью полыхают костры от края до края, и кажется, что не три тумена ведёт Субэдэй-багатур, а – миллион.

Куда ни глянь – монгольские отряды. На речных переправах они и горных перевалах, на узких таёжных тропах и широких степных дорогах.

Крепость встретят – оставят заслон, а сами дальше, загонять добычу, словно на ханской охоте. Неудержим и страшен поток раскалённой лавы, изливаемой вулканом, а тут таких потоков – десятки. Куда бежать?

Враг мечется, не понимая, откуда ждать удара. Бросается из стороны в сторону, как загнанный степными охотниками волк; скалит клыки и роняет слюну, топорщит шерсть на загривке, но в сердце его – ужас. А испуганный – обречён.

Каждая сотня и каждая тысяча знают лишь свой путь и свою цель. И только в шатре Субэдэя многоумные китайцы, макая кисточки в тушь, рисуют на бумажных свитках общую картину. И летят во все стороны посланники темника с приказами, составленными уйгурскими писарями.

На шее гонца бронзовая, а то и серебряная пайцза, под ним – лучший конь, и пришитые к одежде колокольчики далеко слышны: встречайте посланника, готовьте скакуна для смены!

Нохой из племени ойратов впервые пошёл в поход девять лет назад. С берегов родного Иртыша ушёл тощий подросток, а вернулся покоритель Мавераннахра, опытный боец-десятник, хозяин дюжины рабов.

Раны заживают, затягиваются шрамами – как затягиваются в памяти бессонные ночи, пыль и жажда афганских гор; жуть разгрома и бегства от хорезмийских сабель непокорного Джелал-ад-Дина после битвы при Семи ущельях… Остаются слава, долгие ночные рассказы у костра и золото, оттёртое от крови.

Но золото, взятое с боем, быстро кончается.

Вновь поход, и снова в седле. Тысячник сказал:

– Возьмёшь пять десятков бойцов и пойдёшь впереди, в пяти конных переходах. Через кыпчакскую степь, вдоль булгарских рубежей – на запад. Твой отец выбрал тебе имя Нохой, что означает «пёс», и это хорошо. Вынюхивай путь, как вынюхивает собака след загнанного зверя; примечай и запоминай всё: переправы и броды, места водопоя и солончаки, куда лучше не соваться. Перехватывай караваны: если нет пайцзы – значит, нет и охраны ни земной, ни небесной. Отправляй таких к нам – мы разберёмся, что делать. Тем, кто может быть полезен, сохраняй жизнь: проводникам и паромщикам, охотникам и купцам. Остальных же – убивай: ни к чему распространяться слухам о том, что мы пришли, раньше времени. Помни, Нохой: за неисполнение приказа – смерть. За исполнение – слава. Вернёшься, узнав всё нам необходимое – будешь избран сотником. Хорошие сотники всегда нужны войску.

Пять десятков бойцов у Нохоя, как пять растопыренных пальцев на руке, ищущей в темноте. Широкой дугой скачут: так, чтобы видеть соседний десяток и прийти на помощь, если понадобится. В каждом десятке – разных племён бойцы: есть тувинцы и урянхаи, найманы и кыргызы, а кыпчаков – больше всех. Только никому нет дела, на каком языке мать пела тебе колыбельную, из какого племени твой отец: все ныне равны, все – воины Великой Империи.

Нет теперь родства крови – есть братство меча. В бой идёт десяток и побеждает весь десяток – или весь гибнет. Один бежал с поля боя – казнят всех. Одного взяли в плен, а свои не выручили – казнят всех. Десяток теперь – твоя семья, боец; а ты – как ветка дерева, питаешь ствол солнечным светом и влагой росы. Но срубят дерево – и тебе не жить.

Три коня у Нохоя: один под седлом, второй под вьюком, а третий – без груза, чтобы быть свежим для боя.

Два саадака у Нохоя: два лука и два полных колчана. Трофейная персидская сабля у Нохоя и топор, аркан и нож.

Одно сердце у Нохоя. И одна голова. Их беречь надо. Им ещё сотнику принадлежать.

Поэтому суров Нохой к своему отряду, гонит вперёд без отдыха. Ценных пленников к дарге отправляет, остальным – головы рубит.

Глубоко в чужие земли забрался Нохой. Итиль переплыли, держась за гривы коней, привязав вьюки к надутым бурдюкам. Широкая река, сильная – четверо не выплыли.

Сыростью тянет от чёрных лесов на севере. Подумал Нохой да и повернул на север: посмотреть, что там и как. Как хороший охотничий пёс: кругами бегает, след добычи ищет.

Засвистели от соседнего десятка: разглядели костёр.

Значит, нашлась добыча.

* * *

Дмитрий гнал коня, будто убегал от погони; словно навис кто-то за плечами – чёрный, безглазый, раскинувший когтистые крылья. Только от себя не убежишь…

Летят серебристые волны ковыля, и омывает душу ветер, густо сотканный из ароматов степного разнотравья. Падает серая пена, и тяжело опадают бока запыхавшегося коня.

Князь увидел на горизонте тёмную стену леса. Опомнился, перевёл на шаг. Подождал, когда товарищи догонят. Посмотрел на невозмутимого Жука, на багрового от непривычно долгой скачки Смороду. Сказал:

– Передохнуть пора. Ищите место дневки.

Безымянная речушка делала петлю, облизывая холм. Тут и разбили бивуак. Гридни напоили коней, развели костёр.

Дмитрий сидел у огня. Обняв колени, смотрел на едва заметное в дневном свете пламя, а видел своё: ночные факелы, перемазанный землёй белый платок, золотые локоны в солнечных искрах…

Сморода кашлянул деликатно. Сказал:

– Надо будет к западу чуток забрать. У речушки-то наверняка рязанская застава.

– Да, – кивнул князь.

– До Федькиного острога два перехода, – заторопился Сморода, – следующая стоянка в лесу будет?

– Без разницы, – буркнул Дмитрий.

Сморода растерянно глянул на Жука. Воевода пришёл на помощь:

– Княже, ты бы объяснил, к чему готовиться. Мы с тобой куда угодно, хоть в омут башкой, хоть на рожон кишкой; да только непонятно, как ты мыслишь того Кольцо достать.

– Точно, – заторопился боярин, – сорок бойцов да тын высокий, не шутка. Мы с тобой до конца, бо слуги верные, но всё же: что ждёт-то нас?

Дмитрий вздохнул. Степная скачка будто проветрила голову, очистила душу. Сказал честно:

– Если вы думаете, что есть у меня хитрый замысел – так честно скажу: нет его. Сначала думал притвориться купеческим караваном со слабой охраной, чтобы Федьку выманить, но теперь понимаю – не то. Даже если в поле его людишек перебьём, ближе к княгине не станем. А теперь так считаю: на месте надо поглядеть. Провести рекогносцировку.

Боярин выпучил глаза.

– Осмотреться, словом, – поправился Ярилов, – и принять решение.

– И то верно, – легко согласился Жук, – на месте – оно завсегда яснее, что к чему. Когда я ещё черниговскому князю служил, ходили мы как-то Торжок брать, и такая вышла с этим городком история…

– Там конные, – перебил подбежавший гридень, – сюда скачут.

– Дозор рязанский? – вскинулся Дмитрий.

– Не, не похоже. Со стороны степи. Может, половцы какие заблудились?

Живо поднялись, разбирая оружие. Сморода пошёл за дружинником вниз по склону, помахивая тяжёлым шаром булавы. Дмитрий видел, как остановился небольшой отряд: трое конных, несколько вьючных лошадей. Один из гостей спешился. Что-то обсуждал со Смородой, размахивая руками – видать, дорогу спрашивал. Потом пошагал к костру. Был пришелец невысок, широкоплеч, шёл нарочито расслабленно, но была в этой походке готовность резко уйти в сторону, с линии стрельбы.

А ещё – всколыхнулось в памяти Ярилова что-то такое, радостное, похожее на детское предвкушение: сейчас войдёшь в гостиную, а там, под наряженной ёлкой – разноцветная коробка, перевязанная яркой лентой…

– Хорь! Братище! – крикнул князь.

И побежал вниз по склону, распахнув руки для объятия.

* * *

Уже выпили первую баклагу браги, и запасливый Сморода пошёл доставать из своего вьюка вторую; уже отхохотали над байками Хоря-Хаима и выслушали сдержанный рассказ Анри о путешествии из сирийского Акко, через Константинополь и до крымской Солдайи.

Третий, назвавшийся Барсуком, сидел тихо, не участвуя в бурном разговоре; только зыркал на Дмитрия из-под капюшона, словно иголки втыкал, и от этих взглядов становилось не по себе.

Про то, ради чего пустился в опасную дорогу, командор тамплиеров распространяться не стал. Упомянул только важное поручение великого магистра и перевёл разговор на другое. Ярилов не настаивал: посторонних у костра хватает. Захочет побратим – поведает позже. Заметил князь: изменился друг-рыцарь, горькие складки залегли у рта. И глаза усталые, поблёкшие, будто гнетёт его некая тяжесть, грызёт изнутри.

Вспомнил Дмитрий о своей беде – сам помрачнел. Скупо рассказал друзьям о злодействах Федьки Кольцо и соперничестве с Юрием Всеволодовичем, обернувшимся похищением Анастасии.

– Воистину, человеческая подлость не знает границ! – воскликнул тамплиер, раздувая тонкие крылья галльского носа. – Пусть бы этот гранд-дюк вызвал тебя, брат мой, на поединок или даже напал бы на Добриш; войны между владетельными сеньорами – обычное дело, и нередко споры о землях и караванных путях решаются мечом, но похищать жён – это низость, свойственная скорее берберским пиратам, нежели христианским правителям. Зло должно быть наказано, а подобная пакость – вдвойне. Встреча с гранд-дюком Владимира входит в мою миссию; но я немедленно после её исполнения швырну перчатку в лицо этого подонка и потребую сатисфакции!

– Погоди, Анрюха, – задумчиво сказал Хорь, – кипишь, как котелок с похлебкой, а тут не горячностью, а умом надо. Зарубить Юрия Всеволодовича недолго, да кто же тебе позволит его на поединок вызвать? Тут требуется другое – и княгиню спасти, и князю лица не потерять.

– Дело непростое, – вздохнул Сморода, – невозможное, надо сказать, дело.

Дмитрий улыбнулся впервые за много дней:

– А мы с побратимами только этим и занимались, что невозможное свершали. Теперь-то я уверен: справимся. Чудесным образом почти все здесь, лишь Азамата не хватает для полного набора.

– Вправду на сказку похоже, – заметил Жук, – вот так, на степном случайном шляхе вам встретиться – это как копьём копьё в полёте расщепить. Один раз на сто тысяч попыток – и то выйти не должно.

– Всё просто, – сказал Анри де ля Тур, – мир огромен, и разнообразных дорог в нём без числа, но благородные мужи ходят одними путями, так что встреча их – редкость, но возможная.

– Тихо! – до сих пор молчавший Барсук вдруг вскочил на ноги, вслушиваясь в вечернюю перекличку цикад. – Будто скачет кто?

– Не переживай, там гридни мои в карауле, ребята обученные, а если… – начал было Жук и осёкся: прилетевшая по крутой дуге стрела ударила в котелок, перевернула в костёр.

Зашипел, заклубился пар; и в этом тумане видел Дмитрий, как упал гридень, пригвождённый к земле вонзившимся между лопатками древком; как захрипел, схватился за лицо Хорь, и кровь побежала между его пальцами; как Сморода смотрел изумленно на торчащий из плеча оперённый черенок…

Стрелы сыпались, словно кто-то вывалил над приречным холмом бездонный колчан, и гремел над степью боевой монгольский клич:

– Урагшаа!

Август 1229 г., город Владимир, княжеские палаты

– Бомм!

Главный колокол Успенского собора подал густой бас – и сразу сорвались с луковок, заметались стаи голубей, словно осеняя белыми крыльями стольный город, желая ему мира и процветания.

– Бомм!

Ошарашенный городским размахом, выскочил из телеги пейзанин, сорвал войлочный колпак. Принялся истово креститься, жмурясь на сияющую маковку Золотых ворот, приняв по бестолковости за церковь белое великолепие въезда в лучшую часть города.

– Тю, деревня, – расхохотался пузатый купчина, – на ворота шапку ломает, будто тот баран.

И пошёл вдоль торговых рядов, прицениваясь к заморским товарам.

Великий князь подождал, пока холопы расстегнут бронзовую львиную морду запонки и снимут шитое серебром повседневное корзно. Сел на резное, фряжской работы, кресло, кивнул:

– Ну, чего там?

Боярин заторопился:

– Воевода доложил: не стала залесская мордва биться. Князь их мехами поклонился да сказал: впредь дань вдвое готов платить, просит милости твоей и покровительства.

– Вот и хорошо, и славно, – улыбнулся Юрий Всеволодович, – лучшая битва – это та, что выиграна бескровно, меч из ножен не вынимая.

Огладил пальцами аккуратную русую бороду с первыми нитями седины: сверкнул зелёным лучом крупный смарагд на перстне. Спросил:

– От Дмитрия Тимофеевича есть известия? Едет к нам?

– Нет, великий князь, – виновато ответил боярин, – может, ещё раз гонца послать? Вдруг не понял?

Юрий Всеволодович помрачнел, заиграл желваками. Буркнул:

– Всё он понял, гордец добришский. Ну ничего, подождём. Дольше будет упрямиться – дороже заплатит. Если всё у тебя, так ступай.

– Там к тебе, Юрий Игоревич, брат Ингваря Рязанского, просится.

– И чего ему надо, голытьбе?

– Не знаю, великий князь. Прогнать?

– Ладно уж, зови.

Тёзка выглядел не особо представительно: оторочка плаща меховая, да вытертая, сквозь позолоту на бляхах пояса предательски просвечивает медь. Развелось их, князей-изгоев, что рыбы в Клязьме, уделов на всех не хватает. Вот и бродят, неприкаянные да голодные, ищут, к какому щедрому родственнику в приживалы приткнуться.

– Чего хотел, Юрий Игоревич?

Рязанец мялся, поглядывал на лавку.

– Садись, – благосклонно кивнул, – говори уже, а то дел у меня много.

– Оно конечно, – шмыгнул тёзка, – у великого князя и дела такие же. Вот, пришёл поблагодарить за доброту твою. Не забуду, как ты меня из плена-то выпустил, как только батюшка твой преставился, а ты стол княжеский занял.

– Да это когда было, – усмехнулся Юрий Всеволодович, – пятнадцать лет, чай, прошло.

– Семнадцать, – быстро сказал рязанец, – вели гридню моему войти, у него ларец с подарком.

– Пускай.

Гридень был под стать хозяину: кособокий, шмыгливый, в коротенькой, не по росту, кольчуге.

Юрий Всеволодович открыл облупленный ларец, лениво поблагодарил (отметив про себя, что зеркальцо-то франкское с изъяном – у ручки завиток отколот; а кинжал не булатный – подделка).

Рязанец шикнул на гридня: тот неуклюже поклонился и боком поковылял из горницы, зацепив ножнами дверной косяк.

– Вот, великий князь, помня твою доброту, думаю: может, поможешь сироте ещё раз?

– Как я могу сиротству твоему помочь? – поднял брови Юрий Всеволодович. – Отца да мать твоих воскресить я не в силах, волшбой не владею. Да и жгут их на кострах, волхвов этих, и правильно делают.

Юрий Игоревич натужно захихикал, жмурясь – вот, мол, какой затейник великий князь! И шутит так, что животик надорвёшь. Вытер якобы выступившие от смеха слёзы, продолжил:

– Про другое сиротство я. Так ведь без удела и маюсь. Христом богом прошу: помоги, Юрий Всеволодович, занять хоть какой стол, пусть самый завалящий. А я уж отслужу.

– Так ко мне чего пришёл? Брата своего проси, Ингваря. У него рязанская земля обширная. Вон как нос задирает, всё в соперники мне набивается.

– Да какой он тебе соперник, великий князь! – закричал тёзка. – Куда ему против тебя. Глуп и жаден братец мой. Я ему говорю: ну ладно, Муром не прошу, так хоть Пронск уступи. А он смеётся: мол, предки наши княжеские столы не выпрашивали, а с мечом брали.

Юрий Всеволодович, собравшийся уже выгонять попрошайку, внезапно передумал. Пожевал губами и сказал:

– А ведь верно, с мечом. Знаешь город такой, Добриш?

– Как не знать, – рязанец поморщился, – там Дмитрий правит. Обманом стол занял. Кровь-то у него чья? Бродяга безродный, а не Рюрикович. Где такое видано, чтобы удел доставался приёмному сыну? Будто ни старшинства нет, ни лествицы.

– Верно, верно, – довольно кивал великий князь, – мудрые вещи говоришь, тёзка. Так вот, коли власть Дмитрия не по закону, так и город у него отнять силой – дело правильное и справедливое, так?

Рязанец скривился, будто пригоршню клюквы разжевал:

– Да как тут отнимешь? Дмитрий – полководец знаменитый, в военном деле искушённый. На Калке отличился, потом самого лучшего татарского воеводу бил, как его там. Сабантуя! А у меня ни войска, ни заслуг. Говорю же – сирота я, эх!

Слёзы потекли по щекам Юрия Игоревича, и в этот раз были они искренними.

Великий князь подошёл, наклонился к гостю, заговорил доверительно:

– Была бы воля – будет и дружина. Помогу тебе, тёзка, дело по справедливости решить. Ты, главное, меня не подведи.

– Правда? – обрадовался рязанец и попытался поцеловать Юрия Всеволодовича прямо в гигантский смарагд на пальце. – И когда?

– Не торопись, тёзка. Придёт день. Время – оно ведь такое: то застрянет, как муха в меду, а то несётся, словно степной пожар.

Август 1229 г., Дешт-и-Кыпчак

Время застыло, как рыба, вмёрзшая в лёд степной речушки, и не было конца этой жути: вот стрела с железным наконечником пробивает кольчугу гридня, и он валится навзничь; вот кричит что-то Жук, дёргая клинок из ножен; вот хрипит рассёдланная кобыла, встаёт на дыбы, получив две стрелы в круп. И медленно, едва-едва, вытекает кровь из разорванной щеки Хоря.

А потом наваждение кончилось, и закрутилось. Дмитрий кричал:

– Сесть! Всем на землю, не отсвечивайте.

Сам на карачках добрался до сваленной в кучу амуниции, вытащил свой меч, потом нащупал саадак, бросил Анри.

Хорь отмахнулся от охающего Смороды с тряпицей в руке:

– Отстань, боярин. Чего пристал с этой кровью – небось, вся не вытечет.

Встал на колено, пустил стрелу, потом вторую: нападающие под холмом были как на ладони, выцеливать – одно удовольствие. И хотя всадники не останавливались ни на миг, выстрелы Анри, бродника и Жука быстро нашли первые жертвы.

Монголы беспрерывно вопили, то ли пугая врагов, то ли подбадривая себя; отскакивали от подножия и вновь налетали, устроив бешеную карусель и стреляя, встав на стременах, но теперь их пальба была безрезультатной: бойцы Дмитрия береглись, часто меняли позицию, не давая атакующим прицелиться. Сам князь лишь бессильно сжимал рукоять меча: так и не смог овладеть луком в нужной мере, а колчаны пустели стремительно, и каждый оперённый снаряд был на вес золота.

Монголы поняли, наконец, что противник оказался упрямым и от одних воплей сдаваться не станет. Желая решить дело до скорой темноты, неохотно спешились: степнякам неуютно покидать седло, да и рукопашный бой они не любят. Неспешно двинулись вверх по крутому холму, готовя к бою сабли и топоры. Сморода обрадовался:

– Вот, другое дело. Теперь погуляем.

И пошёл, слегка согнув толстые ноги, помахивая страшным шипастым яблоком.

Дмитрий сразу наметил первую жертву – долговязого степняка с коротким копьём; уклонился от укола, рубанул по шее. Увидел отсверк клинка, отбил и ударил в брюхо второго, а уже налетали ещё двое.

Рядом бились Анри и Хорь, с хаканьем рубил татар длиннорукий Жук; вздымалась и крушила черепа тяжёлая булава Смороды…

Длилось всё три, от силы – пять минут, но казалось – вечность. И когда монголы отхлынули, побежали вниз, Дмитрий без сил опустился на землю, заполошно дыша.

– Догонять не будем? – поинтересовался Жук. Он, кажется, даже не запыхался.

– А чего за ними бегать, – хмыкнул Хорь, – сейчас сами вернутся. У меня двое. А у тебя как дела, крестоносец?

– Если не вспоминать поверженных мною из лука, а считать только настигнутых мечом, то четверо. Хотя благородному воину не пристало хвастаться победами, но я не мог не ответить на вопрос побратима, – пропыхтел командор тамплиеров. И не удержался: – А всё потому, что меч гораздо лучше, нежели сабля!

Хорь расхохотался:

– Ха-ха, ты неисправим, Анрюха. Сабля ни при чём: всё потому, что бедный многодетный еврей пренебрегал постоянными воинскими занятиями. Да и с кем там, в Солдайе, мне было состязаться? Не было хорошего напарника.

Сморода поморщился, потрогал кровящее плечо: монгольская сабля разорвала кольчугу, но глубоко не проникла.

– Чего кривишься, боярин? Перевязать? – спросил Жук.

– Попортили, чёртовы кочерыжки. И кольчугу, и кафтан.

– До чего же ты скареда, боярин, – рассмеялся воевода, – тебе какая разница: одёжа уже не твоя, а того косоглазого, что будет твой труп грабить.

– Ладно раньше времени каркать, – сказал Дмитрий.

Хотя понятно было – не выстоять.

– Урусут, сдавайся! – крикнули снизу, будто подслушав мрачные мысли князя.

Хорь-Хаим поднялся. Встал, подбоченясь, и крикнул:

– Вы чего пристали, чтоб вашего папу осёл полюбил? Вам что, немытым, степи мало? Сидели, кушали, никого не трогали – так нет, надо было наскочить, испортить приличным людям настроение, устроить тарарам и хипеж. Езжайте своей дорогой, а мы таки поедем своей, и ваша мама не будет плакать. Ну что ты там замолчал, будто вспомнил про маму и неприлично возбудился? Чёрт…

Хаим едва успел присесть: над головой просвистела стрела.

– Я таки не понимаю, как они ухитряются так хорошо стрелять, если всё время прижмурившись? Ладно, шутки шутками, но если меня тут убьют, то Хася мне устроит «ле гран скандаль», как говорят в Солдайе генуэзцы. Чего делать будем, князь?

– Помирать нам никак нельзя, – ответил Дмитрий, – пока Анастасию не спасём – никак. Думаю, до рассвета они больше не сунутся. Уходить будем, как стемнеет. С той стороны холма, что у реки, спустимся.

– Не выйдет, – покачал головой Жук, – я смотрел: там обрыв сажени четыре, а река мелкая, побьёмся. И лошадей покалечим, а пешими от верховых не уйти.

– Прорываться надо, – предложил Хорь, – силой.

– Не получится силой, – возразил Анри, – их осталось не менее трёх дюжин. Здесь, на холме, мы в выгодном положении, а на ровном месте они просто задавят нас числом.

– Неужто боишься, Анрюха?

– Ты прекрасно осведомлён, брат мой, что я боюсь лишь бесчестья. Но Дмитрий прав: мы не можем позволить себя убить, не выручив его супругу.

– Надо как-то их отвлечь, – задумчиво сказал Ярилов, – против такой толпы вшестером мы… Кстати! А где этот ваш Барсук? Как бой начался – я его и не видел.

Хорь и Анри переглянулись.

– Неужто сбежал?

Барсук появился неожиданно, будто из-под земли выбрался. Буркнул:

– Ну, чего шумите? Давно бы сбежал, коли было куда. Я эти ваши средневековые развлечения с сабельками терпеть ненавижу, не для того здесь.

Жук глянул на удивлённых товарищей и начал:

– Слышь, а ты странный…

– Какой есть, – перебил Барсук, не давая развить тему. – Дмитрий, у меня к тебе дело.

Отвёл князя в сторону:

– Ты сказал, монголов надо отвлечь? Я могу помочь.

– Каким образом?

– Прежде мне надо кое в чём убедиться. Твой дед был профессором истории в Питере?

– Да. Откуда ты… – Ярилов чуть не задохнулся от неожиданности.

– Потом, всё потом, – изуродованное лицо исказила гримаса; Дмитрий не сразу понял, что Барсук улыбается.

– Теперь по делу: помнишь, что такое «эрэсзэгэ “Заря”»?

– Ручная светозвуковая граната… Стоп. Кто ты такой?

– Говорю же – потом. У меня есть пара подобных штуковин. Брошу – отвлеку внимание караула, а вы уходите.

– А ты?

– За меня не переживай. Я тебя сам найду. Давай, полководец, готовь прорыв. И береги себя, ты мне живой нужен. У меня на тебя виды.

Барсук протянул ладонь. Дмитрий посмотрел в жуткое лицо, подавил отвращение и пожал руку.

– Успехов, князь.

– И тебе. Кем бы ты ни был.

* * *

Огромное пространство между Хвалынским морем, Итилем и Джаишем (башкиры называют эту реку Уралом) кипело, словно гигантский котёл: Великая Степь вновь породила несокрушимые орды, и не было избавления от пришельцев.

Горели кочевья саксинов, огузов и иных кыпчакских народов; перепуганные курени бросали скот и бежали на запад, мечтая спасти хотя бы свои жизни. Тех, кто пытался сражаться за родную землю, монгольская волна смывала, не замечая.

Были и те, кто без боя сдавался захватчикам, понимая бессмысленность сопротивления: беки и даже ханы ползли навстречу запылённым всадникам на коленях, надев на шею аркан в знак покорности. За эту верёвку их и притаскивали в ставку Субэдэя, где ждала одна награда – меч нукера, отрубающий голову с одного удара. Рядовых же кочевников благосклонно принимали в войско, распределяя по десяткам из проверенных бойцов – перевоспитывать.

Он вернулся: воплощение бога смерти, медноголовый пёс Чингисхана, великий полководец во главе железных туменов. В руке его – сверкающий меч возмездия, в сердце – холодное пламя мести.

Где степные акыны, которые сочиняли похабные песни про позор Субэдэя в Бараньей битве? Их синие отрубленные головы торчат на кольях, показывая вывалившиеся языки перекрёсткам дорог. Мухи теперь поют вместо них, жужжа над гниющей требухой, и могильные черви – их слушатели.

Ветер с востока уважительно гладит пять конских хвостов на бунчуке великого орхона Субэдэя, играет с шёлковым пологом богатого личного шатра. Там ждёт юная китайская принцесса, подарок темнику от нового великого хана: набелённые щёчки, крохотные ступни, нежное тело, алые губы, обещающие так много.

Зачем старому полководцу девка? Лучше бы великий хан дал ещё один тумен…

Принцесса не дождётся объятий. Этой ночью опять обречена скучать: Субэдэй собирает тысячников на совет. Первым будет говорить темник Кукдай, правая рука и ученик полководца. Молодой, толковый, всё верно излагает: сначала надо покорить кыпчаков в междуречье Итиля и Урала, потом разобраться с башкирами, уже после взяться за Булгарское царство. И только тогда, обеспечив тылы и надёжную связь с Каракорумом, идти на Русь. Может быть, через год…

Всегда невозмутимый Субэдэй вдруг вскакивает, выкрикивая гневные, несправедливые слова:

– Эти речи под стать сонной черепахе, но не стремительному беркуту. «Сначала это, потом то, через год». Наши враги передохнут от старости, ожидая: когда же туменбаши Кукдай соблаговолит победить нас? Там, за Итилем, за булгарскими землями, в сырых лесах, прячется шакал, которого глупцы обозвали Солнечным Багатуром. И мы должны найти его. Перевернуть Вселенную вверх дном, вытряхнуть, словно старый мешок из-под сгнившей муки – и найти!

Кукдай пришёл в себя. Спросил почтительно:

– И когда ты хочешь это сделать, дарга?

– Как можно скорее. Их земля – это не привольная степь, это леса и болота. Когда замёрзнут реки, они превратятся в надёжные дороги.

– Но холода совсем скоро, Субэдэй-багатур. Каких-то три месяца.

– Зима близко, – согласился темник. И повторил: – Зима близко. И пощады не будет.

* * *

Позади тоскливое ожидание предрассветного часа быка, когда лошади ложатся на землю, а часовым так сладко спится.

Осторожный спуск по крутой тропе, кони на поводу с обмотанными тряпками копытами и стянутыми мордами. Дрожь при шуршании камешков под ногами и вслушивание в темноту, едва разгоняемую цепочкой караульных костров… Ожидание.

Потом – две ослепительные вспышки подряд и жуткий грохот, от которых заложило уши, а в глазах долго ещё плавали сверкающие пятна. В седло – и вперёд; внезапно выросший перед конём ошалевший монгол, закрывающий ладонями лицо, удар мечом наугад – и ходу, ходу!

Бешеный галоп, ощущение полёта: неужели ушли?

И мороз понимания: не ушли. Вопли за спиной, топот копыт, свист стрел. От этих не уйдёшь: они годами тренировались загонять стада сайгаков на ханской охоте.

Развернулись цепью, охватывают с боков, не давая свернуть в неприметный овраг. Всё ближе и ближе. Вот уже первые стрелы засвистели.

Дмитрий нещадно нахлёстывал коня, умоляя:

– Давай, родимый, прибавь!

Кыпчакский жеребец распластался над степью, превратился в птицу, вырвался вперёд. Но не Кояш. Нет, не Кояш…

Серело небо, предвкушая рассвет; таяли последние звёзды, и вместе с ними таяла надежда. А ведь лес – вот он, совсем недалеко. Вдруг там застава рязанцев, которой вчера ещё боялись и не хотели, а сегодня: лишь бы была! Лишь бы выручили ребята. Потом разберёмся, отбрешемся, откупимся.

Встать на стременах, лечь на холку – чтобы облегчить скачку, вместе с конём – лететь, лететь к спасительной чёрной стене деревьев.

Вот и застава. Вернее, то, что от неё осталось: упавший тын, сгнившая солома на провалившейся крыше сторожки. Брошена, и давно. Чёрт…

Ярилов придержал коня, перешёл на рысь, оглянулся: Анри и Хорь рядом, Жук отстал, а последним – Сморода: его пузатый мерин явно выдохся под такой тяжестью.

Хаим заорал, перекрикивая ветер:

– Не уйдём, азохен вэй!

Анри поддержал:

– Я буду счастлив умереть в бою рядом с вами, братья!

Жук догнал. Сказал:

– Я остаюсь. Прощай, князь. И вы, франк и иудей, не поминайте лихом. Жаль, познакомились поздно, хорошие вы ребята.

– Отставить сопли, воевода, – возмутился Дмитрий, – попробуем. Кобыла у тебя хорошая.

Жук без слов показал: позади седла торчал обломок стрелы, кровь ручейками стекала по мокрой от пота шкуре.

– Всё, кончилась моя кобыла, а другую взять неоткуда. Да и Смороду одного бросать не дело. А вы пробуйте.

Развернулся, поехал навстречу монголам. Крикнул напоследок:

– Анастасии Тимофеевне поклон от меня.

Спешился. Погладил кобылу по морде. Мерин Смороды встал, отказываясь скакать дальше: бока его надувались и опадали, как кузнечные мехи. Боярин вывалился из седла, задрал правый рукав – чтобы сподручнее было махать булавой. Хмыкнул:

– А ты чего здесь, чёрт долговязый? Не взяли на пирушку?

– Да решил тебе сопли вытереть. Обидит ещё кто маленького.

Боярин хохотнул и тут же охнул: стрела ударила в толстую ногу.

Жук вытащил меч, крутанул над головой:

– Давай по одному, огрызки, не толпитесь.

Монголы окружали неспешно. Один крикнул что-то обидное, остальные захохотали. Луки убрали: видать, хотели взять живыми.

Жук зарычал, бросился на ближнего – тот едва успел отскочить, меч впустую рассёк воздух.

Воевода вновь поднял клинок и захрипел: горло охватила жёсткая петля аркана, в глазах потемнело.

Выронил меч, схватился за верёвку, развернулся.

Последнее, что видел – три маленькие фигурки, исчезающие за деревьями недалёкого леса.

Глава пятая

За княгиней

Сентябрь 1229 г., Владимирская земля

Начало сентября, как томная женщина: дни – тёплые, ночи – нежные, и кажется, что холода никогда не наступят. Берёзы меняют зелёные листья на золотые монеты; темнеет, наливается пьяным соком последняя клюква на болотных кочках, а боровики входят в самую силу, крепко утвердившись на грузных ножках.

Но бабье лето коротко, как и бабий век. Рыжая белка, лесная проказница, знает: зима близко, и спешит делать запасы. Разжилась аппетитным жёлудем, потащила в заранее присмотренное дупло, царапая коготками кору, огибая ствол по спирали. И – отпрыгнула испуганно, чуть не свалилась. Выронила добычу, заверещала сердито.

– Ладно, не шуми, – прошептал Дмитрий, – а я никому не скажу, где ты богатство своё прячешь.

Не к лицу владетельному князю на дереве, скрючившись, торчать – а что делать? Отсюда подворье Кольца – как на ладони, всё видно: как караул ставят, когда собак спускают, сколько построек и каких. У Дмитрия отряд невелик, тут уж не до субординации. Каждому приходится свои часы на наблюдательном посту отсиживать.

По стволу постучали три раза: вниз зовут.

Ярилов спускался, цепляясь за ветви. Ругался тихо, обдирая руки. Наконец, спрыгнул.

– Поешь, дюк.

Анри протянул сухую горбушку со шматом солонины. Хорь проворчал:

– Третьи сутки без горячего, хотя бы кипяточку похлебать. Лето на исходе, долго не протянем, мёрзнуть будем под утро.

– Это тебе не в жаркой Тавриде цикад слушать, когда только ночь приносит облегчение от дневной жары, – усмехнулся тамплиер, – а здесь костёр не разжечь, сам понимаешь. Или надо в лес подальше уходить, чтобы из острога огонь не заметили.

– Всё-таки неуютно мне в лесу, – поёжился Хорь, – в степи-то далеко видать, никакая тварь незаметно не подползёт. Вон кусты: может, там медведь какой прячется? Кинется – и сбежать не успеешь.

– Слышно было бы медведя, – усмехнулся князь, – и шум, и запах.

– Тебе-то хорошо, ты к лесам да болотам привык, – упирался Хорь, – а я как вспомню, что едва не потонул в сарашской трясине – дрожь берёт. Всё тут чужое мне, непонятное. Вот, к примеру, почему все сосны стоят пышные, зелёные, а та здоровенная – лысая? Иголок почти нет, и бурые они?

– Это и я понимаю, хотя ни в Бургундии, ни в Палестине нет таких густых лесов, – заметил Анри, – просто упомянутая тобой сосна – старая и больная, сердцевина сгнила. Годы дерева сочтены; первый же ураган может его повалить, причём прямо на постройки. Я удивлён беспечности предводителя разбойников: ведь так недалеко и до беды. Впрочем, фатализм и лень русов общеизвестны.

Командор тамплиеров глянул на Дмитрия и спохватился:

– О, я не хотел оскорбить весь ваш народ, дюк, обвиняя его в нежелании предусмотреть и предупредить беду.

– Да верно сказал: на авось надеемся, небосем прикрываемся, – вздохнул князь.

И сказал задумчиво:

– А ведь верно заметил, командор: сосна-то едва стоит. Плечиком поднажать – упадёт. Если заранее подрубить, конечно.

Анри, стараясь загладить неловкость, перевёл разговор:

– Так я и не понял, как ты рассчитываешь проникнуть внутрь, брат мой. Тын высок, охрана многочисленна. Ночью же нам помешают собаки. Можно, пожалуй, подбросить псам отравленного мяса – но часовых таким образом мы не отравим. Поджигать острог опрометчиво: пожар, несомненно, отвлечёт разбойников, но мы не знаем, в каком именно здании спрятана пленница, и можем повредить ей. В подобных обстоятельствах Фридрих Барбаросса брал дворец папы римского и применил такую военную хитрость: распорядился бросить в печные трубы зажжённые тряпки. Вонючий дым застиг охрану врасплох: растерянные, ослеплённые, задыхающиеся воины бежали из здания, а рыцари Фридриха предусмотрительно прикрыли лица мокрой тканью и тем самым проникли внутрь, не опасаясь задохнуться. Так им удалось захватить дворец и освободить заточённых в подземельях узников.

– Франк, где ты в наших избах трубы видел? – усмехнулся Хаим-Хорь. – Таки здесь обычная деревня, а не каменные палаты вашего папы. Топят по-чёрному, дым через дверь выходит. Ну, набросаем во двор горящей ветоши, проскочим как-то за забор, пока эти шлемазлы будут в дыму кашлять – а дальше что? Не знаем же, где княгиню прячут. Втроём-то долго искать будем. Что-то мне подсказывает, что у твоего Фридриха бойцов было немного больше, чем три.

Дмитрий в спор не вступал – обедал. Прожевал жёсткий кусок солонины, сказал:

– Всё, сворачиваемся. Ничего больше не высмотреть тут. Надо в село перебираться, там кабак у церкви, а завтра воскресенье. Федькины бойцы наверняка туда заходят. Может, раскрутим кого на разговор.

– Опасно, – поморщился Хорь, – больно наши рожи приметные. Вычислят чужаков. А кабатчик наверняка разбойнику доносит, что да как. Ой, глядите: белка!

Рыжий зверёк замер в пяти шагах, смотрел опасливо: не обидят ли?

Хорь бросил кусок хлеба: белка отбежала. Потом вернулась, обнюхала. Схватила подарок и порскнула по стволу, к дуплу – прятать.

Бывший бродник расплылся в улыбке:

– До чего хорошенькая! У нас этих зверей нет. Вот бы детишкам моим поиграть. А Хася таких сроду не видала, наверное.

И загрустил. Про семью вспомнил. Да и Дмитрий помрачнел. Сказал:

– Её в доме Кольца держат, видимо. Есть там клеть, пристроенная к задней стенке – из крепких брёвен, без окошек. В темноте сидит, бедная.

Анри хотел возразить: мол, откуда князь знает? Может, не в клети, а в сыром подполе. Если вообще жива…

Глянул на побратима – и не стал мрачные мысли озвучивать. Вместо этого предложил:

– Может, одному кому-то в село идти? Втроём опасно всё же.

– Я пойду, – сказал Хорь, – у тебя, Дмитрий, княжеское достоинство на лбу написано. А Анри вообще к нашим людям пускать нельзя. Сразу распознают иноземного лазутчика. Народ у нас внимательный. Бдит.

Никто и не возражал.

* * *

В деревянной церквушке ни протолкнуться, ни продохнуть: людей полна коробочка. Сегодня – день почитания Феодора-мученика. Сам именинник, Кольцо, заутреню отстоял, и десяток соратников с ним, рожи продувные. На почётном месте, поближе к алтарю; дорогущие свечки в толстых лапищах, едва от крови отмытых, а на красных мордах – елей и благодать, тьфу.

Федьку Кольцо Хорь представлял себе этаким Соловьём-Разбойником: матёрым, здоровенным, с чёрной бородищей до пояса. А оказалось: хлипкий, скользкий, что полудохлый гриб сморчок, который по самым сырым местам прячется; ножки тонюсенькие, что у того же сморчка. Бледный, словно опарыш, жидкая бородёнка свисает: и не разберёшь, то ли волосики, то ли сопли натекли. Подивился Хорь: и как такой дрыщ ухитрился злодействами прославиться? Отчего его лихие ребята слушаются? А ведь – подчиняются, и даже, пожалуй, боятся. И попик боится: голос срывает и всё на местного главного вора косится, как бы угодить. Со страху весь богослужебный чин перепутал (а может, и не со страху, а чтобы душегубцу польстить): где такое видано, чтобы сгинувшему от рук язычников-римлян бог знает когда святому «многая лета» провозглашать? Явно другого «Феодора» священник имел в виду, когда «благоденственное и мирное житие» желал.

Хорь в церковь не полез – толкался на паперти среди многочисленных нищих, набежавших со всей округи. Ещё в лесу так и задумал: переобулся в лапти, надел драное рубище из запасов Анри, подпоясался верёвкой, лицо грязью измазал. Да только плечи и под рубищем не спрячешь. Попрошайки, враз против конкурента объединившиеся, шипели:

– Не стыдно такому бугаю хлебушек у убогих отжимать? На тебе брёвна таскать надо!

Самый авторитетный, одноногий, с жуткой язвой на половину лица, не пожалел костыля: врезал деревяшкой Хорю по спине и завопил:

– Гонитя яво, православные! То хрюсь переодетый. Во какой здоровенный, плечищи развернул. Наел телеса-то на хозяйских караваях.

Хоря аж на пот пробило: никак, раскрыли его маскировку? Потом вспомнил: хрюсь – это беглый княжеский или боярский холоп. Таких никто не любит: живётся им хлопотно, зато сытно. А бегут, коли проворуются или ещё какой грех сотворят. Например, блуд с боярыней.

А калека на одной ноге ловко прыгает и продолжает костылём охаживать:

– Изыди, ирод окаянный!

Хорь едва сдержался: увечных бить воину не пристало. Сообразил: пустил слюну, лицо сделал глупое-преглупое. И загукал, пуская пузыри.

– Оставь его, Архипушко. Он, видать, блаженный, – заговорили нищие, – ладно, пусть уж с нами стоит. Федька сегодня добрый будет, всем хватит.

– Да уж, на именины щедро подаёт. А потом ещё и у дома столы накроет, прямо на улице.

Заговорили про Кольцо: мол, душегубец и вор, зато раз в году на милостыню не жадный. Видать, хочет через калек убогих в царствие небесное обманом просочиться. А ещё страсть, как любит рассказы про дальние странствия. Того, кто самую интересную историю поведает – в дом пригласит, брагой угостит и серебром наградит.

Не успел батюшка отмахать кадилом – народ повалил из душной рубленой церквушки на улицу. Федькины здоровяки грубо расталкивали толпу, освобождая путь вожаку. Кольцо подошёл к нищим, выстроившимся шеренгой, вопросил тонким голосом:

– Как поживаете, братики-сударики? Рады празднику?

– Слава богу, живём, Фёдор Фёдорович, – нестройно ответили попрошайки, – спасибо на добром слове. А тебя с именинами, будь здоров да богат.

Кольцо кивнул самому красномордому из своих: тот пошёл вдоль ряда, вынимая из мешка калачи и вручая каждому нищеброду. Вдруг случилась катавасия: одноногий Архипушко, ловко спрятав подарок за пазуху, тут же вцепился редкими зубами в калач соседа, норовя откусить побольше. Суматоху усугубил сам Фёдор, неосмотрительно бросив в толпу горсть редкого в этих местах серебра. Началась драка: к христарадникам присоединились и местные, пытаясь нащупать монетку, упавшую в грязь.

Разбойники, раздавая тумаки и затрещины, насилу вытащили Фёдора из свалки; слегка помятый именинник, не стесняясь, ругался словами, не очень подходящими к светлому празднику.

Но Хорь всего этого не видел: он давно уже выбрался из села и бросился в лес.

* * *

Если уж не везёт, так всю жизнь – Гнус это точно знает. Да и прозвище не фартовое: как с таким уважения добиться что у неверной воровской фортуны, что у коллег?

Родителей Гнус не помнит, совсем мальчонкой оказался у калик перехожих, бродил по дорогам, песни жалостливые пел. Как подрос, стал к ремеслу неподобающему пригоден – прибился к ворам, промышлял на рынках города Суздаля, кошели у зазевавшихся горожан с пояса срезал. Да только не шибко ловко: часто ловили и лупили. Один раз чуть не насмерть: свернули челюсть на сторону, голову пробили. Три дня валялся у ям с требухой, и как бродячие собаки не загрызли?

Челюсть срослась плохо: теперь парень говорит непонятно, гундит, слюнями брызгает. Оттого и Гнус.

Однако повезло, что в жизни Гнуса редкость: попал в шайку, которая на тысяцкого Фёдора Кольцо тайно старалась. Потом вслед за хозяином во Владимир перебрались, после – сюда, в места глухие. Село на тракте стоит, что соединяет волжский берег и стольный Владимир, по нему часто купцы ездят, но Кольцо грабить их не велит: лиса-хитрюга возле норы не охотится. Зато тайными лесными тропами в разные места добраться можно, и уж там погулять: и мордву пограбить, и булгарские караваны. Да и в Добришское княжество ходили с тайными заданиями от Фёдора, но туда парня не брали:

– Ты, Гнус, неловкий да некузявый, куда тебе. Ещё на соплю собственную наступишь, растянешься.

Вот и приходится больше по хозяйству, будто не разбойник лихой, а холоп дворовый: то дрова колоть, то воду таскать, то в ночной страже маяться.

И сегодня не повезло: праздник, именины самого ватамана. Товарищам – пить да гулять на радостях, а Гнусу – в караул.

Вздохнул. Подпоясался, нож на пояс повесил, дубинку сучковатую прихватил – да и пошёл знакомой тропой, острог снаружи обходить, приглядывать.

Только за угол завернул, чу: топориком кто-то стучит, совсем близко. Подошёл, видит: широкоплечий смерд возится с высокой сосной, что у самого тына стоит.

Гнус, хоть и не самый в шайке уважаемый, выпрямился: лапотники – они вообще не люди. Шикнул:

– Эй, деревня, чего тут делаешь?

Пейзанин ветхую зелёную шапку с длинным назатыльником скинул, поклонился в пояс, заскулил:

– Вы, господин разбойник, меня не бейте, не по своей воле. Фёдор Фёдорович велел деревце завалить, а то сгнило, как бы на дом не рухнуло. Я быстренько, и никакого вам беспокойства, а одно сплошное удовольствие, боярин.

Гнусу такое обращение понравилось. Сказал важно:

– Не суетись, смерд. Делай своё дело. Как закончишь – доложишь, я тут главный.

– Оно конечно, – пролепетал крестьянин и вновь принялся кланяться, – а как же? Службу понимаем, со всем нашим уважением.

Разбойник важно по тропинке пошагал, обходя тын с тыльной стороны. Вот уже и дорога, до села тут – полверсты. У ворот столы поставлены, а на них – всякая вкуснятина: пироги с потрохами, да с творогом, да с рыбой; гуси, целиком запечённые, и зайцы жареные, караваи горой, меды да брага. Гнус аромат втянул – враз слюной рот заполнился.

А в сторонке нищие толпятся, дюжины три. Да и сельчане, что победнее, отдельной кучкой. Ждут, когда благодетель выйдет.

Фёдор Фёдорович появился, наконец. Кивнул народу:

– С праздником, православные!

Забубнили невпопад:

– С именинами, Фёдор свет Фёдорович!

– Многая лета да крепкого здоровья!

– Чтобы только сегодня семечка в землю упала, из которого дуб вырастет, что на твой гроб пойдёт, – ляпнул тощий нищеброд.

Кольцо нахмурился: не любил про смерть. Но ритуал надо блюсти, теперь – очередь занимательных историй. Сказал:

– Везде ходите, всякое видали. Поведайте, что необычное в свете творится.

Началась толкотня: каждый норовил первым заготовленную сказку изложить, но всех тощий опередил:

– Вот я в Царьград ходил, о том речь пойдёт.

Все притихли, снедаемые кто ревностью, а кто и неподдельным любопытством; некоторые старцы даже ладони к ушам приставили, чтобы ни словечка не пропустить.

– Далёк путь, да тяжела дорога, – начал тощий бродяга, – через леса дремучие, воды бегучие. На горку тяжко, а под горку кувырком. Мимо стольного Владимира, да Новгорода Нижнего, да Волочка Верхнего. Ветром умываюся, пургой укрываюся, лапоточки сносил, ноженьки стесал до колен, да новые выросли.

– Врёшь, пёс шелудивый, – не вытерпел Архипушко, – не отрастают ноги-то!

И для убедительности продемонстрировал всем единственную конечность.

– Знать, неправедно живёшь, мало Богу молишься, – немедленно парировал тощий и продолжил: – И дошёл я, боярин Феодор, до самого Царьградского озера. Озеро то кругло да обширно, а по нему кораблики бегут: какие туда, а какие и оттуда. Взошёл я на кораблик, а там – чудеса! – ни души: вёсла сами гребут, парус сам на мачту взбегает, а ветер у каждого кораблика свой: в нужную сторону поддувает. Ну, доплыл я до острова, и ахнул: чудесный тот город Царьград. Стены из лучшего тёса, ворота лазоревым выкрашены, а у тех ворот стоит волшебный зверь верьблют. Крылья у него золотые, три хвоста медные, три рога железные, и вопрошает грозно…

– Опять врёт! – закричал кто-то из толпы. – Верблюд – животная басурманская, рогов у него нет, а есть мешки на спине, и в те мешки он сено про запас складывает. И не говорит он, а вопит противно да плюётся…

Все враз загалдели, вспоминая подробности про животное верблюда, но Кольцо поднял руку – и стихло сразу.

– Пусть рассказывает, – сказал главарь разбойников, – и что дальше там?

– Тёмные они людишки, – обиженно засопел тощий, – а зверя по-иному зовут, верьблютом, потому как выясняет у всех приходящих: крепки ли в вере православной? А кто верой слаб, глуп да «Отче наш» не знает – на того блюёт ядом и протыкает насмерть серебряным рогом!

– Дык рога же у него железные, – насмешливо заметил кто-то, – откуда серебряные взялись?

Тощий отмахнулся, заторопился, пока не перебили:

– Да. Проник я в тот город, а там – благодать: улицы караваями вымощены, коли проголодался – отломал и ешь. Палаты кругом каменные, и в каждой – по царю. Потому как Царьград: одни цари только там и живут.

– И что, ни купцов, ни ремесленников, никакого другого сословия в том городе нет? – удивлённо спросил Кольцо.

– Нет, – промямлил тощий, – Царьград же.

– Чудесный какой рассказ, – заметил именинник, – поучительный, а главное – правдивый.

– Ага, – обрадовался тощий, – а где награду-то получать?

– Погоди, правдолюбец, – ласково сказал Фёдор, – на один вопрос ответь мне: если в том городе одни цари проживают, то кто дерьмо убирает? Неужто тоже цари? По очереди?

Повисло молчание. Первым сообразил Архипушко, засмеялся тонко:

– И-и-и!

А уж следом захохотали остальные: и толстопузые разбойники, и поодаль стоящие крестьяне, и нищеброды – конкуренты тощего. Оттащили в толпу, давая подзатыльники:

– Заврался совсем, ботало коровье.

Следующей выступила вперёд баба: поперёк себя шире, лицо – будто сырое тесто, глазки бледные, как пожухлая голубика, а в руке – туесок, прикрытый платком. Зажурчала неожиданно тонким голоском:

– Ой, матушки, так спешила я, так спешила, чтобы тебе, сударь мой, историю поведать; моя повесть такая, что правдивей и не сыщешь, вот прямо сейчас вели: а поищите-ка правдивее, да хоть до конца света твои молодцы дойдут да всех поспрошают, да пусть и до самого Мурома, или даже дальше, через брод или мостик, и не добьются-то правды такой; а у любого в княжестве пытай – кто самый правдивый? – так всякий на меня укажет – Матрёна, мол, с самого детства ни разу не соврала, вот как младенцем рот раскрыла и заговорила, так и никогда слова ложного не произнесла, ни одной враки, вот те крест…

Фёдор, ошарашенный, даже отступил. Пробормотал:

– Во даёт баба. Ни разу не споткнулась. Сыпет, как из дырявого мешка.

– Да какая же я баба тебе, соколик ясный?

– А кто же? – удивился ватаман.

– Девица я, – заявила Матрёна, и рыхлые щёки залил несмелый румянец. Спохватилась и вновь затараторила: – Так о том и речь, касатик мой, что я – девушка невинная, и тут такое чудо со мной приключилось: шла через поле, да замаялась, устала, прилегла на минутку да и заснула; а во сне вижу – снизошло с неба облако златое, а из него – голос ангельский: готова ли, Матрёна? – а я завсегда готовая, ну и говорю, давай, мол; и пролилось то облако дождиком тёплым, солнечным; так вот, случилось чудо, понесла я и в назначенный срок родила; ну как – родила? породила; а ещё спустя небольшой месяц или год опять шла через то поле, да притомилась, устроилась в травушке-муравушке, и спустился на меня ворон чёрный, крыла раскинул; разомлела я да и затяжелела, а в нужное время от бремени разрешилась; а в другой раз выполз из норы змей – степной полоз, и…

Матрёна на миг остановилась – набрать воздуху для дальнейшего повествования. В наступившей паузе послышалось, как длинный рыжий бродяга шепчет своему носатому спутнику:

– Мифы Древней Греции. Вот тебе и Леда, и Даная в одном лице, глупом и круглом.

Но слов тех никто не понял.

Кольцо дёрнул себя за сиротскую бородёнку, очнулся:

– Погоди тарахтеть, девственница. И где плоды твоих странных беременностей?

– Здесь, – Матрёна содрала с корзинки платок, – гляди, касатик.

В толпе запыхтели: каждый норовил заглянуть в плетёный коробок. Там, на дне, лежали три куриных яйца: невеликих, испачканных.

– Вот они, детки мои, в невинности рождённые. А вылупятся – будут голуби белые, божьи птицы. Теперь давай мне обещанную награду, боярин, а то все кругом только и думают, что ложью уста свои поганят, лишь одна я правду-то тебе поведаю, а не кривду; давеча была я на погосте…

– Всё, хватит, – устало сказал Фёдор. Увидел Гнуса, проворчал: – Чего стоишь столбом? Убери её.

Гнус спохватился, начал отталкивать Матрёну. Баба продолжала бормотать что-то про погост и небывалый урожай репы в том году, но её уже оттеснили на задворки.

– Что же вы, странники божии, – укоризненно сказал Кольцо, – неужто никто меня сегодня не удивит поучительным, богоугодным, но при этом правдивым повествованием? Или действительно никто из вас дальше Мурома не ходил, ничего вкуснее брюквы не пробовал?

Вперёд рванулся было Архипушка, но долговязый аккуратно придержал его за рубище, и первым выступил спутник рыжего – черноволосый и носатый. Сказал с нездешним говором:

– Благородный дон Теодор, я – странствующий монах родом из далёкой Бургундии. В своих путешествиях видел я и синеву Средиземного моря, и жёлтые пески Аравии, и выжженную землю святой Палестины; спал в пустыне, укрываясь лишь звёздным небом, и замерзал в персидских горах на небывалой высоте, где так далеко от грешной земли, что даже дышится с трудом. Но я хочу рассказать тебе не правдивую повесть моих странствий, а подлинную историю двух разбойников, распятых вместе со Спасителем нашим, на соседних крестах. В Писании говорится, будто звали их Дисмас и Гестас; немало злодеяний совершили они, кровью невинных были испачканы листы их судьбы…

Фёдор слушал внимательно, задумчиво теребя бородку; и Дмитрий понял, что правильно просчитал психологию главаря похитителей княгини, придумав и заставив тамплиера заучить рассказ. Тем временем Анри продолжал:

– Известно нам, что Дисмас раскаялся и вслед за Иисусом проследовал в царствие небесное, а Гестас хулил Господа и за то был наказан. Но это – не вся история. В синайском монастыре обнаружил я древний манускрипт, написанный рукой апостола Фомы, в котором повествуется о жизни Гестаса; о том, как служил он властителям города Иерусалима и заведовал рынками, но был оболган и едва избежал казни…

Бывший тысяцкий прервал:

– Пойдём в мой дом, странник. Там ты расскажешь мне эту историю от начала до конца.

– Со мной мой спутник, сириец, – быстро сказал Анри и показал на Дмитрия, – разреши ему проследовать с нами.

– Хорошо, – согласился Кольцо, – а оставшиеся пусть вкушают хлеб и вино, празднуют день Фёдора-мученика и славят Господа нашего. Пошли.

Нищие загудели слова благодарности; крестьяне мелкими шажками приблизились к столам с угощениями, примеряясь к самым сладким кускам. Гнус по знаку старшего охранника отправился вслед за главарём и его гостями, а с ними – десяток приближённых. Остальные разбойники остались снаружи – якобы следить за порядком во время гуляния, а на самом деле – самим угоститься яствами и напитками.

Гнус вошёл в ворота последним, помог закрыть тяжёлые створки и задвинуть дубовый засов: хоть и праздник, а порядок есть порядок, нечего смердам подглядывать за внутренней жизнью острога. Потом заторопился за хозяином, уже подходящим к крыльцу: уж больно хотелось дослушать повесть про разбойника.

Спеша, невезучий Гнус споткнулся. Падая в лужу посреди двора, нечаянно схватился за плащ черноволосого рассказчика и сдёрнул его.

Под плащом оказалась кольчуга, а на спине сверкнул хитро подвешенный меч. Ошарашенный Гнус разглядел ещё и рукоять ножа в сапоге рыжего, завопил что есть мочи:

– Караул!

Хитроумный план рухнул, когда, казалось бы, всё уже получилось. Дмитрий выругался и выдернул нож из-за голенища.

Сентябрь 1229 г., город Добриш, княжеские палаты

– Не знаю я такой сказки, Ромушка. Как ты сказал? Про воина хилова?

– Да нет же, няня, про Ахилла! Какой же он хилый? Он самый храбрый был витязь греческий, князю Агамемнону служил!

– Ага. Мемену? Не, не ведаю. Кто же тебе такие страсти на ночь рассказывал?

– Маменька! Она и книжку читала, старец один слепой написал, не помню имя.

– Ай-яй-яй, – покачала головой нянька и вздохнула, – бедное дитя, всё перепутало. Как же слепой напишет книжку-то? Он, чай, и перо потеряет, и буквиц не разберёт. Чернильницу-то не нащупает, а нащупает – так перевернёт, коли увечный на глаза.

– Маменька так говорила! А она никогда не путает и не врёт!

– Конечно, конечно, – закивала нянька, – хочешь сказку про то, как гусыня деревянное яйцо снесла? Или про девочку с ноготок, что крота подземного ублажила?

– Не хочу! Хочу, чтобы маманя рассказала про славных богатырей Ахилла и Гектора. Когда уже тятя вернётся и маму привезёт?

Мальчик едва сдерживал слёзы. У служанки тоже губа задрожала: отвернулась к углу с образами, мелко закрестилась, шепча что-то про спасение невинных душ.

– Так когда?

– Скоро уже, дитя моё. Вот ложись спать, проснёшься – а вдруг и приехали князь наш и княгиня.

Ромка поверил. Быстро забрался в постель, укрылся, зажмурил глаза. Попросил:

– Няня, только ты огонь не туши! Страшно мне.

– Хорошо, Ромочка.

И запела:

Баю-баюшки-баю,

Роме песенку спою,

Утром солнышко взойдёт,

Весть о мамке принесёт…

Пела нянька, скрипел сверчок, лениво, по обязанности, лаяли сторожевые собаки. Сквозь зажмуренные веки красным пятнышком пробивался огонёк лучины; светец ронял угольки в чашку с водой, и они шипели – не сердито, как змеи, а просительно, будто прислонив палец к губам:

– Ш-ш-ш…

Мол, не шумите, дитё не будите.

Потом светлое пятнышко превратилось в крохотное, с детский кулачок, окошко под низким потолком. Со стены вдруг исчезла шкура медведя, добытого тятей в прошлом году, а сами брёвна стали тёмные, осклизлые, поросшие редким неряшливым мхом. Пол превратился в земляной, сырой, с кучей полусгнившей соломы вместо лежанки.

Спиной стояла худенькая женщина с драной рогожей на плечах; волосы спутанные, блеклые. Стояла и смотрела на светлое пятно, ползущее по грязной стене.

Солнечный зайчик неуверенно трогал бурые комки мха. Собрался с силами и перепрыгнул на голову женщины, стоявшей спиной: вспыхнули искорки в золотых волосах.

– Маменька! – понял вдруг Ромка.

Женщина вздрогнула; соскользнула с плеч ветхая рогожа, обнажив серую, в бурых пятнах, рубаху. Обернулась: лицо бледное, одни глаза. Прошептала:

– Ромочка, сыночек, кровинка моя…

Шагнула навстречу, неуверенно раскрывая объятия, и тут закричали с улицы:

– Караул!

Ромка всхлипнул и проснулся. Нянька так самозабвенно храпела, что испуганные сверчки притихли. Лучина догорела до смоляного сучка, затрещала и начала бросать в воду злые искры.

Сентябрь 1229 г., Великое княжество Владимирское

– Караул!

Криворожий бестолковый разбойник сидел в луже посреди двора и орал, брызгая слюной. Анри сорвал с подвески на спине меч, крутанул над головой – брызнули злые солнечные искры.

Дмитрий выхватил нож из-за голенища, прыгнул вперёд. Пинком опрокинул одного телохранителя; второго, который уже было развернулся, встретил прямым в челюсть; обхватил сзади хлипкого Фёдора, приставил к горлу нож. Заорал:

– Ну! Бросайте оружие на землю, или я ему башку отрежу!

Разбойники обступали со всех сторон, пыхтели, вытаскивая сабли и срывая с поясов кистени. Но не бросали – наоборот, готовились напасть.

Анри рыкнул, вонзил клинок в брюхо ближнему. Отскочил, ударил, выбивая клинок у второго, закричал:

– Отойдите, ублюдки!

Дмитрий ткнул главаря ножом в горло: неглубоко, но чтоб почуял. Потекла тонкой струйкой кровь; Кольцо дёрнулся, завизжал:

– Все назад, придурки!

Разбойники вздрогнули. Начали пятиться, образуя широкое кольцо. Заходясь в жутком лае, рвались с цепей здоровенные кобели; с улицы доносились тревожные крики – оставшиеся члены шайки почуяли недоброе, но оказались в дурацком положении, не способные прорваться в собственную крепость.

– И скажи, чтоб железяки положили.

Кольцо наклонил голову, как бы кивая в знак согласия – и резко ударил затылком в княжеский нос.

Дмитрий охнул, ослеп на миг. Наугад ударил ногой – и зацепил: отпрыгнувший было Фёдор грохнулся на землю.

– Стоять! – заорал князь шелохнувшимся разбойникам. Прижал коленом к земле извивающегося ватамана, врезал рукояткой ножа по голове, выключая на время.

– Сигнал! – напомнил Анри, стоящий с мечом наготове.

Дмитрий сунул пальцы в рот, пронзительно свистнул: коротко, длинно и снова коротко.

– Отдал бы ты Фёдора Фёдоровича, – мрачно сказал толстобрюхий разбойник, – не уйти вам. За воротами наших три десятка. А я за то обещаю убить быстро, без мучений. И чего решили…

Жирдяй не договорил: огромная сосна, стоящая у самого забора на тыльной стороне острога, вдруг вздрогнула, накренилась и страшно заскрипела, заглушая лай собак и всхлипывания захлёбывающегося в луже Фёдора. А потом начала падать: медленно, а после всё быстрее и быстрее. Подмяла крепкий тын, будто высохшую траву, и рухнула на главный терем, ломая толстые балки крыши.

Воздух потемнел от обломков и пыли; конёк, вырезанный искусно в виде конской головы, взлетел, будто принадлежал Пегасу; собаки заскулили и присели. Присели и разбойники, рефлекторно прикрывая головы.

Дмитрий, пользуясь суматохой, поднял невесомого вожака, встряхнул:

– Всего три пуда от силы, а одно дерьмо.

– Сзади! – крикнул Анри.

Князь едва успел уклониться: дубинка обрушилась на плечо, а не на затылок. Охнул, обернулся, перехватил повторный удар и выбил сучковатое орудие из неверных рук, но достать нападающего не успел: Гнус уже бежал к воротам, чтобы распахнуть створки перед бандитами, рвущимися на помощь снаружи.

Дмитрий бессильно выругался и опустил нож. Гнус схватился за тяжёлый засов; вздохнул, осел на колени. Попытался дотянуться до застрявшего под лопаткой оперённого черенка. Не смог. И умер.

Толстобрюхий зарычал, замахнулся кривой саблей. Внезапно вместо грозного рыка из раззявленного рта хлынула кровь. Помощник Кольца грохнулся, поднимая брызги грязи: стрела попала аккурат между затылком и толстой шеей.

Верхом на стволе упавшей на крышу сосны сидел Хорь, держа натянутый лук, и орал:

– А ну, покидали свои приблуды на землю, или живо стрелкой накормлю. Считаю до трёх, два уже было.

Ошарашенные разбойники побросали оружие. Дмитрий схватил Фёдора за жидкие волосёнки, дёрнул так, что тот заскулил. Князь приставил лезвие к носу главаря и крикнул:

– Ведите сюда пленницу, я начинаю от вашего атамана по куску отрезать. И быстро, пока Федька весь не кончился.

Двое сорвались, побежали в дом.

Кольцо усмехнулся, просипел:

– Дурак ты, добришский. А дальше-то что? За воротами мои ребята, вокруг земля владимирская, как отсюда выберешься?

– Не переживай, сморчок. Прямо в небо уйду и тебя с собой прихвачу.

– Меня в небо не пустят, – вздохнул атаман, – мне в другую сторону.

Князь едва удержался, чтобы не выпустить пленника и броситься к крыльцу: там появилась Анастасия. Бледная, худая, едва ступала босыми ногами, щурилась на свет. Разглядела, прошептала:

– Димушка, родной мой. А я ждала. Верила.

Князь крикнул Хорю:

– Давай!

Принял брошенную веревку с узлами, пихнул разбойника:

– Чего замер? Лезь наверх. Или тебя ножом в задницу поторопить?

Только после этого шагнул навстречу, подхватил княгиню. Вдохнул запах волос. Разглядел старые синяки, новые морщинки. Поцеловал коротко, легонько подтолкнул, подсадил:

– Забирайся на сосну, Настя, тут невысоко.

Полез следом. Отход прикрывал Анри, держа двумя руками меч. Тамплиер сказал:

– Прощайте, господа разбойники. Жаль, наше развлечение было недолгим, и я не успел познакомить всех вас с моим клинком. Счастливо оставаться.

Хорь уже ловко шёл по толстому стволу в сторону тына, покрикивая на пугливо хватающегося за ветки Кольцо:

– Пошевеливайся, огрызок. Не трясись, не упадёшь. Небось, гадости творил – так не боялся.

* * *

Лесная тропа для бешеной скачки не предназначена – узка. А что делать?

Мягко шлёпают по раскисшей земле копыта, всадники только успевают от низких ветвей уклоняться. Поворот, ещё один – и выскочили прямо на владимирский тракт, пришпорили.

Цепочкой вытянулся небольшой отряд; летит, разбрызгивая лужи. Обогнали крестьянский обоз: смерды придержали лошадёнок, повыскакивали из телег, на всякий случай ломая шапки, кланяясь в пояс.

Кольцо в седле вихляется: неудобно поводья держать в связанных руках. Дмитрий понял: свалится пленник, а он живым нужен. И сейчас, когда наверняка погоня на хвосте, и ещё больше – потом, когда до города Владимира доберёмся.

Махнул рукой: потише, мол. Перешли на рысь.

Сравнялся с конём княгини. Улыбнулся ласково, получил в ответ полный нежности взгляд.

Затяжной подъём, а там, за холмом – перекрёсток: к столичному тракту примыкает дорога из Заволжья, из булгарских земель. Лишь бы на заставу не нарваться, не вовремя она будет.

Хорь догнал, крикнул:

– Погоня за нами!

Обернулся Дмитрий, помрачнел: из леса вылетела кавалькада, дюжины две. Клевреты Фёдоровы: кони добрые, сабли острые, в чистом поле не отобьёшься. Донёсся далёкий крик: тоже увидели, добычу почуяли, как охотничьи псы. Неблизко ещё, но нагоняют. Князь зарычал, врезал под бока жеребцу, начал по бокам плетью охаживать.

Холм перевалили, а там, на перекрёстке – воинский лагерь: десяток шатров, кони пасутся, дружинники с копьями. Рогатки стоят – не объехать. Что за чёрт?

Дмитрий бессильно бросил поводья, перешёл на шаг.

Загнанный двухчасовой скачкой жеребец тяжело дышал, роняя пену с морды. Хорь пробормотал:

– Что за гевалт? Не могли Федькины разбойники нас опередить, предупредить владимирского князя.

– Словно Улисс со своими товарищами между Сциллой и Харибдой – впереди застава, сзади разбойники, – Анри погладил рукоять меча, – будем прорываться?

Князь посмотрел на бледную Анастасию, на ухмыляющегося главаря. Три меча против пятидесяти, пленник и измученная женщина в нагрузку – шансов ноль.

– Нет. Попробуем договориться.

Подъехали к рогатке. Вышел расхлябанный дружинник. Дожевав кусок, буркнул:

– Кто такие? Почему оружные? Подорожную покажи.

– Ты на посту стоишь или к девкам собрался, боец? – спросил Дмитрий. – Почему жрёшь во время службы? Старшего позови. И живо.

Вояка чуть не поперхнулся. Подтянул болтающийся меч, повернулся, крикнул:

– Боярина позовите! Тут передовые от булгар вроде.

Последний пассаж Ярилов не понял (почему от булгар?), но подтянулся, пытаясь придать лицу максимально деловое выражение.

Из шатра вышел крепкий бородатый дядька в добром пластинчатом доспехе, в богатом плаще. Хмуро глянул, спросил:

– Кто такие? Не похожи на послов.

– Сам-то кто таков? – строго спросил Дмитрий.

– Я-то Евпатий, боярин Ингваря Рязанского, здесь по его поручению и по приказу великого князя Владимирского. А ты кто? Да из седла-то вылези, повежливее себя веди.

Тут же подскочили воины, схватили коней под уздцы. Ярилов помедлил, потом спешился, вслед за ним – Хорь и Анри.

– Я – Дмитрий, князь Добришский.

– Ишь ты, князь, – хмыкнул боярин, – а чего не цесарь Царьградский? Ты себя-то видел, князь?

Ярилов чертыхнулся. Грязный, запылённый, плащ драный, сбруя на коне самая простая, половецкая. Не похож, конечно.

– Я тебе сейчас всё объясню…

– Тсс, тихо. Ты говорил, теперь моя очередь.

Евпатий подошёл, глянул. Усмехнулся:

– Князь, значит. Со свитой. Хиляк связанный – стало быть, боярин, двое разбойничьего вида – воеводы. А это, небось, княгиня твоя?

– Да. Анастасия Тимофеевна, княгиня Добриша.

– Разумеется, а кто же ещё? Сразу видно княгиню-то: одета, как девка беглая, а румянилась мхом болотным да золой печной, как оно у княгинь принято.

Дружинники заржали.

Наверное, ещё можно было как-то разобраться, но Анри взорвался:

– Недостойный хам, сейчас ты ответишь за оскорбление знатной дамы!

Потащил меч из ножен; Евпатий мигнул – зашедший сзади боец шарахнул тамплиера по затылку. Дмитрий схватился за клинок – и тут же почувствовал упёртое между лопаток копьё.

– Резвый ты какой, князь якобы Добришский. Ну ничего, и не таких резвых вешали. Связать их, – кивнул Евпатий, – потом разберёмся, не до них сейчас.

– Погоди, боярин, – закричал Кольцо, – я не с ними, меня обманом пленили, а они – разбойники. Пардус и медведь! Я великому князю служу. Слышишь, боярин? Ты меня должен немедленно, со всеми почестями, доставить к Юрию Всеволодовичу. Пардус и медведь!

– Да хоть баран и курица. Будешь шуметь – велю кляп в рот забить. А могу и башку отрубить – с почестями, а как же. И кого только на дороге не встретишь, а? Артель скоморохов, не иначе.

Пленникам скрутили руки и посадили посреди лагеря, спина к спине. Дружинники делали это без зла, с прибаутками насчёт шутов гороховых.

– Вот влипли-то, – сказал Хорь, – от одних разбойников ушли – к другим попали. Слышь, Федька, а что там про «пардуса и медведя» верещал?

Кольцо промолчал.

– Это его тайное слово, или секретный пароль по-нашему, – пояснил Анри, – что он якобы не бандит, а агент гранд-дюка. Известная хитрость в тайных делах.

И обратился к Ярилову:

– Брат мой, ты запомнил того, кто предательски ударил меня сзади? Как только мы освободимся, я вызову подлеца на поединок. Или нет, сначала я буду сражаться на мечах с этим военачальником, Евпатием. Он должен ответить за оскорбление дамы, каковое недостойно рыцаря.

Ярилов молчал. Настя была рядышком, положила ему голову на плечо; остальное – неожиданный плен, угроза казни, да хоть конец света, – были такой мелочью.

Никто и не обратил внимания, как на вершине холма появилась погоня разбойников. Увидели воинскую заставу, развернулись да и сгинули тихонько.

Глава шестая

Посольство

Сентябрь 1229 г., Булгарское царство

Пришёл 626-й год Хиджры – несчастливый год для Булгарского царства. После смерти мудрого старца Габдуллы Чельбира, собирателя земель и победителя грозных монгольских полчищ, на престол взошёл его младший брат Мир-Гази, но правил совсем недолго.

Чёрный орёл распростёр свои крылья над просторами Заволжья, покрыл тенью золотые пшеничные поля и светлые леса, зелёные степи и улицы Биляра и Булгара, Джукетау и Сувара; лишил спокойного рассудка мудрецов и поселил в сердцах достойных мужей смуту. Бывали трудные времена в истории народа, но не было более опасных; сыны знатных булгарских родов разбились на две враждующие партии, и каждая хотела видеть царём своего ставленника. Правду говорят: если Пророк (мир ему) хочет наказать человека, то покидает его, предоставляя возможность совершать безумства; так и сейчас, многие обулись в сапоги глупости и вступили на тропу безответственности, не думая о страшной беде, которая сгустила чёрные тучи угрозы вблизи булгарских границ.

Трон в Биляре занял законный наследник Алтынбек, сын Отяка и рязанской княжны Вышелюбы; но мрачные новости сопроводили это событие. Великим Ханом монголов был избран Угэдэй, и первое, что он сделал – направил на Запад своего лучшего полководца Субэдэя, наказав темнику отомстить Булгару за позор Бараньей битвы шестилетней давности. В том славном бою развенчана была ложная слава багатуров Чингисхана, якобы непобедимых; Великая Степь изрыгнула неисчислимые полчища, уничтожившие благословенные города Хорезма, покорившие кыпчаков и разгромившие урусов; но Великая Степь вновь поглотила остатки пришлого войска после того, как мудрый царь Габдулла вручил свои силы беку урусов Иджиму, прозванному Кояш-батыром. Этот кряшен, украшение своего народа, смог одолеть монгольскую силу; но теперь язычники возвращались, облачившись в доспехи гнева и преисполнившись местью.

Вновь пылала пожаром Дешт-и-Кыпчак, вновь захватчики бродили вдоль наших рубежей. Пока сторонники Гази-Бараджа, ставленника урусов, замышляли переворот, должный сместить с трона законного властителя, царь Алтынбек собрал имеющееся небольшое войско и бросился навстречу монгольским ордам. Помня о коварстве западных соседей, думая обезопасить Булгар от удара в спину и рассчитывая привлечь урусов, как союзников, против общего грозного врага, царь Алтынбек повелел спешно отправить посольство в Болдымир, к тамошнему улубию Гюрги, которого кряшены называют Юрием Всеволодовичем.

А выполнить это важное поручение предстояло сардару, не раз прославленному в боях, лучшему из кыпчаков, да прольёт Всевышний на него свою благодать, да укрепит руку и заострит ум.

Нелегка твоя миссия, посол. От того, как исполнишь её, зависит судьба Булгара, да и всей земли, свободной ещё от монгольских оков.

Справишься ли?

Сентябрь 1229 г., Владимирская земля

По трое в ряд, стремя к стремени, покачиваются в сёдлах алпары из курсыбая, конного булгарского войска. Тонкие копья, круглые щиты, звенящие кольчуги – сотня отборных бахадиров. Там, на крутых берегах Урала, сейчас их товарищи бьются с монгольской силой, каждый боец на счету. Но ничего не поделаешь – протокол: негоже послу эмира без конвоя.

А вот и он: словно врос в седло, будто так и родился верхом на коне, к походам да боям привычный. Знаменитый сардар, прославленный в Бараньей битве и прочих славных делах. Под ним – бесценный арабский скакун, над ним – зелёное знамя с огнекрылым зилантом-василиском, знак высокопоставленного булгарского вельможи.

Поднялись на холм, разглядели внизу шатры владимирцев. Подтянулись, выровнялись ряды бахадиров. Дремлющий сардар узкие глаза раскрыл, пришпорил. Подлетел к заставе, лихо осадил: жеребец затанцевал, перебирая тонкими ногами – залюбуешься!

Гридни подскочили, убрали рогатку. Навстречу вышел кряжистый бородач в наборном доспехе с серебряной насечкой:

– Добрая встреча да лёгкая дорога вельможе бряхимовского царя. Я – Евпатий, воевода рязанский. Провожу до стольного города Владимира, где Юрий Всеволодович и Ингварь Игоревич тебя ждут. А пока вели коней рассёдлывать, отдохнёте с дороги, а утром – в путь.

Посол булгарский молчал, глядя поверх головы воеводы на дорогу. Евпатий спохватился:

– Так он, басурманин, по-нашему не понимает. Позовите толмача!

– Нет, воевода, – покачал головой бряхимовец, – понимаю я язык. О другом думаю: нет времени у нас, каждый час дороже горсти дирхемов. Может, сразу поскачем? До заката время есть, немало успеем проехать, а там уж и заночуем.

– Как скажешь, – не стал спорить рязанец, – только лошади-то у вас усталые, видно же. Лучше уж с рассветом отправимся.

Булгарин нехотя кивнул. Ловко соскочил на землю, отдал коня подоспевшему нукеру. Пошёл к шатру боярина, слушая вежливую речь:

– Хлеб да соль наши отведаешь, о пути расскажешь, добро пожаловать…

Прошли мимо пленников: те сидели посреди лагеря прямо на земле, связанные. Посол спросил:

– Разбойники? И у вас шалят на дорогах?

– Да так, – нехотя ответил Евпатий, – пока не разобрались.

Один из разбойников вскинул рыжую голову. Поглядел и крикнул:

– Азамат! Откуда здесь?

Бряхимовский посол растерял вдруг всю солидность: бросился на крик, упал на колени в грязь, не жалея дорогих шаровар персидского шёлка, восклицая:

– Дмитрий, брат! Анри! Хорь, продувная рожа, и ты здесь!

Ошалевший Евпатий наблюдал за тем, как булгарский вельможа обнимается с грязными бродягами; сзади толпились не менее поражённые гридни и бахадиры.

Азамат спросил у воеводы:

– Что за повадки теперь в земле великого бека Гюрги? Князей вяжете, словно лихих людей?

– А что, и вправду князья? – почесал в затылке Евпатий. – Все до одного? И этот, тощий сморчок, тоже?

– Про него не ведаю. Остальных знаю: добришский князь Дмитрий, супруга его Анастасия. Это вот Хорь, бывший… э-э-э… Неважно.

– Действительно, неважно. Таки познакомимся заново: Хаим, скромный торговец из Солдайи.

– И рыцарь Анри де ля Тур.

– К вашим услугам, – кивнул тамплиер, – только не простой рыцарь, уже командор ордена Храма. С письмом для гранд-дюка Владимира от великого магистра.

– Ну дела, – поразился воевода, – а чего раньше не сказали?

– Мы пытались, – хмуро ответил Дмитрий, – да ты, боярин, не особо слушал. А это – Федька Кольцо, известный разбойник, нами пойманный. Его тоже во Владимире дожидаются. Палачи.

– Может, прикажешь их для начала развязать? – сказал посол эмира.

Евпатий дал знак дружинникам освободить пленников. Подозвал холопа и велел вполголоса:

– Скажи, чтобы в моём шатре ещё на четверых накрыли.

Сентябрь 1229 г., город Владимир, княжеские палаты

– Да погоди ты, не тарахти, – сердито сказал Юрий Всеволодович, – толком объясни: посол булгарский с письмом от великого магистра крестоносцев, поймавший разбойника Федьку Кольцо? На тебя брехун напал? Или ты медом хмельным с утра упился?

– Да нет же, великий князь, – заторопился писарь, – приехали-то вместе, а каждый по своим делам: вельможа от булгарского царя – как и ждали, для мирного договора. Письмо от магистра другой привёз, франк, весь такой из себя, прегордый. А Федьку князь Добришский споймал, Дмитрий Тимофеевич. Он с супругой пожаловал.

– И все – в один день? – хмыкнул Ингварь Рязанский. – Гляжу, у тебя тут, Юрий Всеволодович, прямо ярмарка сегодня. Выбирай любого гостя, не ошибёшься.

– Ещё раз повтори, – потребовал великий князь Владимирский, – Дмитрий Тимофеевич тоже здесь?

– Так говорю же: да. И княгиня при нём.

– Поди прочь.

– Кого звать-то первым? – растерянно спросил писарь.

– Изыди, сказал. Дай подумать.

Юрий Всеволодович тяжело поднялся, подошёл к окошку, забранному цветными фряжскими стёклами. Пробурчал:

– Ну, дела. Ещё и Федьку прихватил. Выкрутился опять, значит, князь Добришский.

В углу, на краешке лавки, сидел сиротливо приживальщик, Юрий Игоревич. Подал голос:

– Да какой же он князь? Стол обманом взял, не по праву. Где такое видано, чтобы приёмный сын наследовал, когда князей, природных Рюриковичей, без места полным-полно?

Ингварь Игоревич согласился:

– Прав, братец. Вот бы тебе тот стол и взять. А не у меня то Пронск, то Коломну выпрашивать…

– Погодите вы, торопыги, – прервал Юрий Всеволодович, – сначала разобраться надо.

Крикнул писаря и велел позвать посла от булгарского царя.

* * *

Даров эмир Алтынбек не пожалел: послал ларец, изукрашенный яхонтами и смарагдами, а посреди крышки – волшебный камень алатырь, с детский кулак величиной; и не пустой ларец, а набитый золотыми арабскими динарами. А, кроме того, серебряный кубок и блюдо под него, искусной работы, с изображениями сказочных цветов и зверей; два булатных клинка – заглядеться можно на узор, покрывающий грозную сталь; бесценный шёлк и рулоны персидского полотна и ещё всякого, по мелочи. Шесть здоровенных бахадиров вслед за послом вошли, едва дотащив подарки.

Оно и понятно: прижгло властителя Булгара. В царстве смута, Гази-Барадж на престол целится, а он – тайный ставленник владимирского князя (про что, конечно, Юрий Всеволодович никогда не признается); крестьяне – данники эмира, которых прозывают «игенчеями», бунтуют против непосильных налогов. Многие мордовские князья от Булгара отложились, признав власть кто Владимира, кто Рязани. А тут – новая беда: монгольские полчища у порога, вдоль границ бродят, каждый день – стычки. Того и гляди, всей силой кинутся…

Юрий Всеволодович слушал рассказ Азамата, едва довольную улыбку в бороде прятал. Как всё-таки хорошо, когда у соседа всё плохо! Это булгарской гордыне наказание: всё чванятся, пытаются силой и богатством хвалиться. Ну, и где та сила была, когда Юрий Всеволодович булгарский городок сжёг да вместо него Нижний Новгород поставил, а? Теперь никак Волгой мимо владимирских застав товар не протащить. Если только Дмитрий Добришский не нагадит…

Вспомнил великий князь про путь по реке Тихоне, помрачнел. Прервал посла:

– Известно мне про беды булгарские. От нас чего твой царь хочет?

Сардар подобрался, стал говорить кратко, по-военному.

– Первое. Эмир Алтынбек, да продлит Всевышний его счастливые годы, предлагает заключить мир с великим князем Владимирским и с князем Рязанским, чтобы не расходовать впустую наши силы, столь нужные против грозного врага. Второе: монголы – беда общая, что шесть лет назад вся русская земля узнала, потеряв на Калке двадцать князей и неисчислимое войско. Потому предлагает мой эмир наши старания объединить и просит на помощь прислать ваши дружины. Это всё.

– Совсем немного, – хмыкнул князь Рязанский, – бряхимовцам все обиды простить, наоборот – за них вступиться. А купцы ваши так и будут шастать, где хотят, и пошлину не платить. Жену, значит, отдай дяде, а сам иди к…

– Погоди, Ингварь Игоревич, – перебил Юрий Всеволодович, – спросить нашего гостя хочу. А взамен-то что?

– Мир между нами – это всем хорошо, не будем русским городам и землям угрозой. А враг у нас общий, потому и предлагаем вместе…

– Это я уже слышал. Только так не бывает, чтобы корову доить, да травой не кормить. Что готов царь твой взамен отдать? Мордву признать нашими данниками? Или городок какой подарить?

– О том не могу говорить, – мрачно сказал Азамат, – не поручал мне Алтынбек земли свои раздавать. Но пожелания ваши готов ему передать.

– Вот и передай, – обрадовался Ингварь, – что я рад буртасов под свою руку забрать, не только мордву. И от Булымского острога не откажусь…

– Не торопись, княже, – вновь перебил Юрий Всеволодович, – дело непростое. Думаю, надо своё посольство снарядить к булгарскому царю. Всё обстоятельно обсудить и договориться.

– И долго будете посольство снаряжать? – спросил Азамат. – Или дождётесь, когда монголы к вам придут, города пожгут, женщин и детей ваших в полон заберут?

– Не пугай, – вспыхнул Ингварь, – пуганые. Мы степняков всегда бивали.

– Ага. Особенно на Калке вы их бивали.

– Ну ты, косоглазый, – вскочил рязанец, – на Калке меня не было, потому три Мстислава и опозорились. Да и твои земляки только бегать с поля горазды, рожа ты половецкая.

Азамат схватился за рукоять сабли:

– Пошли, выясним, как кыпчаки от русичей бегают…

– Тихо, тихо, – вмешался Юрий Всеволодович, – сядь, Ингварь. Да и ты, бряхимовец, не забывайся. Чай, не драться сюда приехал, а договариваться. А посольство мы живо снарядим. Дмитрия Тимофеевича уговорим, князя Добришского: он и у нас уважаем, и в Бряхимове его помнят, покойного царя Габдуллы другом был, так? Его ваши визири послушают, найдут согласие. Верно?

Азамат кивнул:

– Конечно. Дмитрий мне – побратим, кровью о дружбе клялись. А в Булгаре Кояш-батыра помнят и любят.

– Вот и славно. А, чтобы время не терять, сейчас всё и обговорим.

И велел пригласить добришского правителя.

Сентябрь 1229 г., Дешт-и-Кыпчак, монгольская ставка

Неопытные волчата-подростки часто на таком попадаются: бросаются в погоню азартно, молодых лап не жалея, несутся бестолковой кучей за стадом джейранов да потявкивают от предвкушения. Только азарт – плохой союзник на охоте. За дыханием не следят, устают быстро и добычу упускают. А кому и рогами острыми в бок достанется или копытом раздвоенным по морде.

Старый волк так не поступает. Выследит добычу, найдёт след – и побежит рысью ровной, размеренной. Час будет бежать, два, сутки – пока запыхавшиеся антилопы не растеряют сил и упрямства, не склонят обречённые головы перед неизбежностью, утратив надежду.

Субэдэй злился: не заладился поход. Один тумен гоняется за бестолковыми саксинами по обоим берегам Итиля, второй завяз в боях с увёртливыми башкирами в междуречье Джаиха и Агидели, заблудился в лесистых холмах Предуралья. А постоянные мелкие стычки с отрядами Алтынбека успеха не дают – не удаётся через широкий Джаих перебраться, в булгарскую землю вгрызться, силы-то распылены. И винить некого, кроме себя: изменил привычному хладнокровию, дал чувствам победить мудрый расчёт. Будто не седобокий волк, а бестолковый щенок в курятнике: то на одну птицу бросится, то на другую, оглохший от истеричного кудахтанья, ослепший от крутящихся в воздухе перьев.

Месть! Вот что выжгло душу, затуманило разум, заставило сердце колотиться, будто перед первой в жизни женщиной. Хочет Субэдэй побыстрее все препятствия проломить, отбросить, чтобы наконец-то добраться до вожделенной добычи; чтобы с живого Кояш-батыра кожу собственноручно содрать, напиться местью, как родниковой водой, утолить огонь.

Слуги от Субэдэя прячутся, Кукдай растерянно противоречивые приказы исполняет, молчаливые нукеры мрачными тенями за спиной – будто воплощение упрёка.

– Отстаньте! – крикнул темник. – Дайте одному побыть, подумать.

Нукеры молча переглянулись. Опустились на землю, икры скрестили, затеяли игру в кости. А старый полководец, кряхтя, припадая на ноющую ногу, забрался на холм – в одиночестве ветром степным омыться, продышаться.

Там – балбал поваленный, древний. Чей он? Кто поставил, когда? Зачем? Неведомо. Веками по коридору между Хвалынским морем и Уральским хребтом идут и идут народы на закат, будто само солнце их в спины толкает, будто ветер с востока отрывает от земли предков и гонит, гонит… Несутся скакуны, скрипят колёса повозок, извергает искры горящая степь – и нет этому походу конца.

Но в этот раз – всё. Покорится неведомый Запад, падут на колени перед силой Империи народы степные и лесные, равнинные и горные, распахнутся ворота городов, и зашипит волна Последнего моря, подобострастно омывая копыта монгольских коней, словно кроткая наложница – уставшие стопы хозяина…

Субэдэй сел на нагретый камень, подставил лицо ласковому вечернему солнцу, задумался.

– Что, отдыхаешь, приятель?

Разгневанный темник оглянулся: кто посмел нарушить его одиночество? Увидел знакомую фигуру в чёрном балахоне, узнал уродливое лицо, перекошенное ужасной улыбкой.

– Опять ты. Я думал, тебя давно медведь в тайге задрал. Нет от тебя покоя нигде, шаман. И откуда ты берёшься?

– Я не таёжник, соврал в прошлый раз, – усмехнулся Барсук, – терпеть не могу ни лес, ни степь вашу дурацкую. Тошнит меня от дикой природы, дикого времени и диких людей, да ничего не поделаешь – служба. И говорил тебе: я, как тот древесный червь, знаю ходы в пространстве и времени. Где хочу – там и появляюсь.

– Где угодно? – удивился темник.

– Ну, не совсем так. Вернее, совсем не так, приврал для красоты, – признался Барсук, – только объяснять долго, да всё равно не поймёшь. У меня дело к тебе, темник. Дай мне тысячу всадников, и я тебе живого Алтынбека притащу на аркане. А уж он булгар к покорности приведёт, положит к твоим ногам. Ты ведь этого хочешь?

– Так ты не только шаман и червяк из гнилого бревна, но и полководец, – рассмеялся Субэдэй.

– Если бы я все свои специальности перечислил…

– Что?

– Эх, не темник ты, а темнота средневековая. Говорю, все бы свои умения назвал, да ты слов таких не знаешь. Зато знаешь, что я не вру. Дашь войско – вернусь с победой. Смотри, что у меня есть.

Барсук, ухмыляясь криво разрезанным ртом, вытащил из-за пазухи футляр. Раскрыл: блеснуло любопытное солнце на золотом шарике навершия, на причудливо изогнутом клинке…

– Орхонский Меч! – выдохнул Субэдэй. – Откуда у тебя?

– Где взял, там больше нет.

Темник поднялся, едва сдерживая гнев. Сказал грозно:

– Верни. Не тебе он принадлежит, но семени великого Чингисхана.

– Ой, кто бы говорил. Ты же сам его выбросил. Кроме того, в Каракоруме у хана Угэдэя такой же имеется, да? Вернее, подделка. Обман, тобой устроенный. Как будешь объяснять? И зачем нам скандал? К тому же ни ты, ни твои друзья с ним не управятся. Не вашего уровня техника. Я теперь не уверен, что и сам Чингисхан умел. Хотя… Талантливый был человек, даже гениальный. Может, интуитивно разобрался.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Элементарно, приятель. Использую по назначению: возьму твою тысячу всадников, поведу их в бой и разобью булгар к чертям собачьим. Это же Орхонский Меч, дарующий победу его владельцу в любой битве. Или ты забыл?

– Хорошо, – сказал темник, – мне действительно нужна победа над Булгаром. А что нужно тебе?

– Во-первых, полевые испытания устройства после временного перехода. Не морщи лоб, всё равно не въедешь. Во-вторых, мы об этом поговорим, когда я вернусь. Поверь, тебе моё предложение понравится.

Субэдэй-багатур посмотрел в темнеющее небо. Пробормотал что-то. Может, спрашивал совета у Небесного Отца? Наконец, согласился.

– Будет тебе тысяча. Смотри, шаман, не обмани. Ты меня знаешь: всё войско подниму, степь у тебя будет под ногами дымиться, но найду. И умирать ты будешь долго.

– Мы все когда-нибудь умрём, – усмехнулся Барсук, – только я – позже тебя. Лет так на восемьсот с хвостиком.

* * *

Как степной пожар, неудержим монгольский поток. Каждая сотня скачет отдельно, а кони подобраны по масти: в первой сотне – гнедые, во второй – вороные, и дальше: мышастые, саврасые, серые, соловые, игреневые, пегие, чубарые, каурые…

Ходко идут, но привалы чаще обычного: криворожий дарга, которого сам Субэдэй старшим назначил, к седлу мало привычен, устаёт быстро. И где видано, чтобы над тысячей всадников такого бестолкового ставили начальником?

Тысячник удивлён, но виду не подаёт: в монгольском войске приказы обсуждать не принято, а принято – исполнять. Не то живо переломят хребет, дабы позорно кровью мать-землю не пачкать: смерть почётная, да утешение слабое.

Новоиспечённый полководец велел идти коротким путём, к малой крепости – балику, где сам булгарский хан Алтынбек с главными силами: тремя тысячами всадников. Убиться этот Барсук задумал, не иначе. Никогда так монголы не воевали, чтобы глупо на превосходящие силы бросаться.

Тысячник до последнего думал, что дарга сделает, как обычно: отряду велит спрятаться, а сотню пошлёт, дабы врага выманить и на засаду навести. Но Барсук велел всей тысяче перед земляным валом балика выстроиться и из луков стрелять. А сам вынул странное оружие – то ли короткий кривой меч, то ли длинный кинжал – и что-то над ним бормочет. Говорили ведь про Барсука, будто сильный шаман.

Тысячник немного успокоился: Субэдэй-багатур лучше знает, кого полководцем назначать. Поэтому, хоть и скрепя сердце, выполнил приказ: скакать всей тысячей под земляную стену. Рванулись вперёд разноцветные сотни, через брод, разбрызгивая воду реки Урал…

А Барсук тем временем едва сдерживался: Орхонский Меч показывал ему абсолютно другое поле битвы. Откуда-то взялись расплывающиеся в жарком мареве зубчатые горы, грохотала медью пехотная фаланга, ощетинившаяся длинными пиками, а на левом крыле гарцевали совсем иные всадники: полуголые, чёрнокожие, без стремян, сидящие на леопардовых шкурах вместо сёдел. Шатались, приближаясь медленно, и от этого ещё страшнее, какие-то громадные силуэты, грозно сверкая белыми кривыми копьями. Нет, не копьями!

– Да это же бивни, – выдохнул Барсук, – мать моя-женщина, откуда тут слоны?

Яростно тёр золотой шарик, брал рукоятку и таким хватом, и этаким, вздымал клинок над головой и махал им – картина расплывалась, исчезала и вновь появлялась, но никак не соответствовала реальной.

По команде Барсука фаланга двинулась: сначала шагом, а потом всё быстрее и быстрее, переходя на бег, готовя страшный удар по вражескому войску, столпившемуся беспорядочной кучей. Торжествующий вой оповестил о близости победы.

А здесь, на реке Урал, в тринадцатом веке, доверенная ему тысяча погибала под градом стрел с земляного вала; наконец, вылетела конница булгар, сверкая кольчугами, грозно качая гусиными перьями на остроконечных шлемах – и врезалась в монгольский фланг, сминая его, перемалывая в труху…

Шаман бросил клинок на землю, принялся его топтать, изрыгая грязные нездешние слова. Увидел, как из кровавой воющей свалки вывернулся и рванул в его сторону всадник; было далеко, но пришелец как-то понял – это тысячник, и скачет он вовсе не для того, чтобы поблагодарить начальника за умелое руководство боем.

Барсук опомнился, поднял из пыли меч. Бросился к коню, невыносимо долго не мог попасть ногой в стремя; испуганный мерин хрипел и топтался, явно планируя смыться без неумелого седока. Барсук заорал:

– Да стой ты спокойно, скотина!

Вскочил в седло, оглянулся: тысячник лежал метрах в пятидесяти, утыканный стрелами, как подушечка для иголок. Барсук врезал под бока и чуть не вывалился из седла, когда мерин прыгнул вперёд; наклонился к холке и пробормотал:

– Чёрт, поломалась машинка. Видно, при темпоральном переходе настройки сбились. А ведь сработала под Волгоградом нормально, батальон аватаров за пять минут прихлопнули. Ладно, попробуем по-другому.

И понёсся на запад – совсем не в ту сторону, где была ставка Субэдэя.

Сентябрь 1229 г., город Владимир, палаты великого князя

Азамат жмурился от удовольствия, цокал языком, будто дочку за царя выдал.

– Вот это дело! Славно вышло, брат Дмитрий. Теперь быстро договоримся. Будем Субэдэя кучно бить: рязанцы и владимирцы за нас, как верные союзники. Только в этот раз на барана менять монгольского шакала не станем – башку отрубим, и всё.

– Не спеши, сардар: пока договор не подписан, остальное – пустые речи. И Юрий Всеволодович ничего толком не обещал, старый лис, – сказал Дмитрий. Выглядел он озабоченным и даже, пожалуй, расстроенным.

– А я верю, что всё получится. Эх, здорово! Снова плечом к плечу, вчетвером, как в Бараньей битве! Кто против побратимов устоит?

Радостный Азамат ушёл давать указания булгарской конвойной сотне: утром предстояло выступать в обратный путь, не мешкая.

Хорь сказал:

– Ладно, половец доволен, понять можно: возвращается к своему царю с ответным посольством, поручение исполнил. А меня лично зло берёт. Как Юрий сказал? «Федьку на цепь, да на хлеб и воду, судить будем за воровство и убийства». Как же, осудит он собственную собаку. Зря ты его отдал. Надо было по дороге придушить тихонько. Или голову отрезать, смолой приклеить обратно и сказать, что так и было.

– По-другому нельзя. Политика, – ответил князь коротко.

– Дюк Дмитрий прав, – вмешался Анри, – даже отъявленного бандита нельзя убивать без суда. Лишь тогда отсталые народы воспримут свет, когда поймут, что закон – превыше всего.

– Превыше справедливости? – прищурился Хорь.

– Иногда стоит пожертвовать частной справедливостью, дабы исполнить закон, ибо только он – абсолютен, – назидательно сказал Анри.

– Ой, не надо мне делать смешно! И кто это говорит? Главный задира от Бургундии до Сирии, который по любому поводу, а чаще без него, хватается за меч, чтобы наказать обидчика немедленно? – усмехнулся Хорь.

– Да, брат мой. Увы, я несовершенен, как и любой человек. И после горячо молюсь, искренне раскаиваясь в слабости и одержимости гневом, – смиренно сказал Анри.

– Хватит дурачком прикидываться, Анрюха. Будто тем, кого ты ненароком прибил в горячем порыве, на том свете легче от твоих молитв.

– Странны твои речи, – покачал головой тамплиер, – они были уместны в устах степного разбойника Хоря, но не правоверного иудея Хаима, отца многочисленных детей и гордости кагала Солдайи.

– Я вот тебе сейчас, как Хорь, врежу по башке, а потом, как Хаим, прочту поминальную молитву изкор над хладным телом!

– Попробуй.

– И попробую! Давно надо тебе нос укоротить, а то суёшь его всюду, где и собачий уд не бывал.

– Хватит, – устало сказал Дмитрий, – времени мало, давайте собираться в дорогу.

– Увы, я не смогу поехать с тобой, брат, – сказал командор, – мой путь – иной. Я обязан исполнить приказ великого магистра о переговорах с гранд-дюком, после отправиться в путешествие в дальние земли с миссией, о которой я умолчу. А сейчас у меня важная встреча.

– Да ты головушкой стукнулся, шмегеге! – вспыхнул Хорь. – Какой ещё магистр, какая встреча, когда товарищу нужна помощь! Подло бросать его нынче.

Анри ничего не ответил – вышел из горницы, отведённой гостям в палатах великого князя Владимирского.

– Странный он стал. Другой, – вздохнул Хорь.

– Все мы изменились. Иные заботы, иная жизнь.

– Я о другом. До сих пор не понимаю, что тогда в степи случилось: два тамплиера, спутники Анрюхи, исчезли ночью бесследно, а вместо них вдруг ниоткуда появился этот, с разорванной рожей. Барсук. А потом добрались мы до Шарукани. Помнишь её?

– Конечно. Там я коня Кояша получил в награду за победу в честной схватке. Необычный город.

– Нет города, ничего от него не осталось. Одни угольки, да кибиток десяток. Так вот, ночью Анри уходил куда-то со стоянки. Вернулся перед рассветом, весь в земле перемазанный, будто копал что-то. И свёрток с собой принёс. Ну, я пошутил: мол, клад нашёл, поделишься? Покажи хоть добычу. А он зыркнул злобно, словно кнутом ударил. Будто и не наш Анри, а чёрт какой-то.

– Каждый из нас теперь стал старше. И в другой ипостаси обретается, – задумчиво сказал Дмитрий.

Скрипнула дверь, вошла княгиня. Анастасию было не узнать: супруга Юрия Всеволодовича одарила её новым платьем. Шитый серебром пояс облегает талию, косы золотом сверкают, щёки нарумянены, глаза подведены – совсем чуть-чуть. И аромат иноземного масла, розового.

Дмитрий поднялся. От восхищения все слова пропали. Зато Хорь присвистнул:

– Ух ты! Царица из сказки. Жаль, тогда в Добрише не отбил. Повезло тебе, княже.

Анастасия улыбнулась, довольная произведённым впечатлением. Сказала:

– Ты, дядя Хорь, во мне девицу-то и не распознал, или забыл? А теперь чего уже, поздно.

Подошла близко, протянула узкие прохладные пальцы, коснулась ладоней молчащего Дмитрия. Спросила:

– Там холопы по двору бегают, с ног сбиваются. Утром в путь? Жаль, не увижу, как этого огрызка, Федьку, казнят. Я бы поглядела.

Ярилов сглотнул. Произнёс с трудом:

– Видишь ли, родная. Да, на рассвете я в путь вместе с Азаматом, но не в Добриш, а в Булгар. Послом от Юрия Всеволодовича и Ингваря к Алтынбеку.

– Да? Странно. Получается, что ты владимирскому князю служишь, который велел меня похитить?

– Подожди…

– Ладно. В Булгар так в Булгар. Это же ненадолго? А то я по мальчишкам соскучилась страшно.

– Ты не поняла. Ты едешь не в Булгар, а в Добриш, домой.

Анастасия удивлённо спросила:

– Одна? В Добриш? Через леса, через болота? Чем же я заслужила, что ты так избавиться от меня хочешь? Уже пожалел, что из плена спас?

– Ну что ты, любимая. Князья тебе охрану выделили из рязанских дружинников, и Юрий, младший брат рязанского Ингваря, с тобой поедет, чтобы дорогой чего не случилось.

Анастасия вырвала свои ладони из мужниных, отступила на шаг. Сверкнула серой сталью глаз:

– Ты, Дмитрий Тимофеевич, с ума сошёл. Они же все заодно, что рязанские, что владимирские. Враги они, неужто непонятно?! Хочешь, чтобы прирезали меня по дороге, пока ты в Булгаре с дружками своими развлекаешься?

– Не развлекаюсь, а тружусь. Ради будущего всей Руси. Отобьёмся вместе от монголов, и тогда…

– Да плевать я хотела на всю Русь! Нет до неё дела. Нет ничего, а есть мой Добриш, моя семья, мои дети, мой муж. Или уже не мой?

– Ну что ты глупости несёшь?

– Никуда не поеду. Не верю им, душегубам. Тебе на меня плевать, оно понятно, а я не могу сыновей сиротами оставить.

Анастасия содрала повязку, вышитую жемчугом, швырнула в угол – звякнуло жалобно оторвавшееся височное кольцо, брызнули жемчужины, а следом за ними – нежданные слёзы.

Дмитрий растерянно поглядел на Хоря: тот подскочил, пошёл к княгине, заговорил успокаивающе:

– Настасья свет Тимофеевна, не сердись и не переживай, я с тобой в Добриш поскачу. Делать мне особо нечего, всё равно бывший друг Андрюха предал, на магистра своего поганого променял. Мне-то веришь? Поедем потихоньку, через зелёные луга, через тихие леса; буду тебе сказки рассказывать, а ты меня – учить бою ножевому, хитрому. Как там его? Барбарискин?

– Берберийский, – улыбнулась княгиня. Достала из рукава платочек, принялась вытирать слёзы, – научу, дядя Хорь. Тебе верю, поеду с тобой.

– Ну вот и славно, вот и договорились, – ласково говорил Хорь, – а то чего вдруг – в слёзы? Анастасия, княгиня Добришская, не такова. Она в болоте тонула, и то не плакала. И когда храброй амазонкой по монголам из лука метко стреляла – не рыдала.

– Прости, – сказала Дмитрию, – устала я. Ты себе не представляешь, каково это – в заточении сидеть. И днём, и ночью одна мысль: как ты там? Жив ли? Как сыночки мои, кровиночки? Сыты ли, одеты, не обижает ли кто? Вот, вспомнила – и слёзы опять.

Анастасия всхлипнула, промокнула глаза платком.

– И ещё слизень этот, Федька. С такими предложениями лез – до сих пор на рвоту тянет. Вот потому и хочу увидеть, как Кольцо в петле болтается, а потом валяется в собственных испражнениях, язык вывалив. Представляешь, в наказание ведро поганое забирал, чтобы я прямо под себя… Не хочу вспоминать, а само всплывает. Может, и хорошо, что немного здесь побуду. На труп Федькин плюну. Завтра его вешают? Ну, чего молчишь?

Дмитрий кашлянул. Сказал:

– Видишь ли, родная, не будут его казнить пока. Юрий Всеволодович велел суд назначить, а уж потом, как приговорят…

– Что-о?!

Слёзы высохли мгновенно. Княгиня посмотрела на мужа брезгливо, будто увидела раздавленную колесом телеги лягушку.

– Что ты за человек, не пойму. Тебя мордой в дерьмо – а ты хлебаешь да нахваливаешь. Юрий столько горя принёс твоему княжеству и твоей семье, а ты ему служишь. Знала бы, что так сложится – сама Федьку бы прирезала по пути сюда, рука бы не дрогнула. Верно говорят: нет в Добрише мужчин, кроме княгини. И князя нет: так, пустышка. Ни крови Рюрика, ни чести его.

– Настя, это всё ради княжества, ради Руси…

– Пшел вон. Видеть тебя противно.

Княгиня выскочила из горницы. Хлопнула дверью так, что погасла лампадка под образами.

Хорь покачал головой. С трудом открыл перекосившуюся от удара дверь, пошёл следом за Анастасией.

Дмитрий остался один. Стоял молча, гонял желваки на щеках.

Глава седьмая

Предательство

Сентябрь 1229 г., Булгарское царство

В редких мордовских селениях возвращающееся булгарское посольство встречали неприветливо: хлеб для воинов и овёс для коней приходилось чуть ли не силой брать, местные старосты кривили рожи и врали про неурожай. Когда Азамат сказал про гнев эмира за такое неуважительное отношение к своему сардару, один мордовский князёк хмыкнул:

– Эмира, говоришь? Какого из них? Вы там сами разобраться не можете, кто главный. Ну ничего, придёт оросский царь из Булымера, наведёт порядок. А то от ваших податей продыху нет. То последний кусок отдай, то землю бросай, иди дорогу строить.

Азамат разгневался, велел портки содрать да всыпать князьку по заднице прямо на глазах у подданных.

Ехали дальше, встречали печальные следы недавней войны: разрушенные заставы, пепелища на месте сёл. Юрий Всеволодович разорил весь северо-восток в отместку за сожжённый Нижний Новгород, а тот построен был на месте отбитой у эмира крепости Ибрагим-Балик. Война вечная, правых нет. Сардар рассказывал:

– Еле отбились тогда. До сих пор на границе стычки бывают с владимирскими. Мир нужен, очень. А ещё лучше – союз.

Потом говорил о том, как всё разумно устроено в эмирате: купцам и ремесленникам почёт, охрана закона и власти. Государственным землепашцам, ак-чирмышам, лучшие земли отданы, за это они налоги платят, а как война – идут в ополчение, конные и оружные. Неплохие бойцы, хотя до курсыбая, постоянной армии, им далеко. Туда добровольцев набирают, профессионалов; каждый одвуконь, луком и саблей виртуозно владеет, многие в кольчугах. В Булгарском царстве народов немало: кыпчаки, мордва и черемисы, буртасы и башкиры; все – данники эмира, все войско дают.

– Если всё так хорошо устроено, государство крепкое – зачем Алтынбеку помощь?

Азамат вздохнул:

– Да свои же воду мутят. Бейлербеки, наместники, больше воли хотят, купцы и крестьяне – меньше налогов. Особенно те, что ислам не приняли, их-то двойными податями обложили. Недовольные всегда есть, а как беда нависнет вроде монгольского нашествия – они и вылезают на свет.

– Нет в мире совершенства, – сказал помрачневший Дмитрий.

Сардар глянул на товарища. Сказал тихо:

– Не переживай, всё уладится. Договор составим, князья и эмир подпишут, вернёшься домой. С Анастасией помиришься, а как иначе. Любите ведь друг друга, я же вижу. Просто сильные оба, с норовом, трудно вам уживаться – вот как Булгару с Владимиром.

– Если не хуже, – усмехнулся Ярилов. Только усмешка вышла грустная.

Гонца увидели издали: скакал, пути не разбирая. Подлетел, вывалился из седла. Прохрипел:

– Беда, сардар. Наши в западне, выручать надо. Привёз тебе чёрное известие от эмира, да укрепит Всемогущий его дух и насытит силой.

Сентябрь 1229 г., Добришское княжество

В родной земле и дышится легче. Это чужакам дорога лесная узка, еловый лес мрачностью пугает, сыростью по ночам продирает до костей. А Анастасии всё в радость: тощие болотные осины и густые березняки будто кивают, возвращению радуются. Перепуганный зайчонок путь пересёк, ускакал в кусты: рязанцы плюются на дурную примету, а княгиня хохочет: забавный зверёк, лапы выше ушей выбрасывает на бегу, а уши прижаты от страха. Солнечный луч сквозь листву продрался, в щёку поцеловал – и легче на душе. Скоро уже мальчишек своих встретит, обнимет, запах детский вдохнёт. А там и Димушка вернётся. После ссоры любовь – жарче, сладостнее.

Последний привал перед Добришем, один дневной переход остался. Разбили становище, шатры поставили. Юрий Игоревич, князь безместный, радуется чему-то, ходит гоголем. Не ко времени решил вдруг пир устроить.

– Приходи, княгиня. Меды будем пить, праздновать.

– Чего праздновать? Где видано, чтобы в походе хмельным баловаться?

– Так вот и отметим окончание пути. Завтра уже на месте будем, к вечеру, бог даст.

– Вот тогда и отпразднуем, князь. А завтра вставать до света.

– Что, не терпится в Добриш?

– Конечно. Соскучилась.

– Вот и мне не терпится.

Странно сказал. Подмигнул, рассмеялся. Чего его распирает так? И настроение как-то улетучилось, тревога сердце холодными пальцами тронула. Как там сыновья, Рома и Антошка маленький? Как Дмитрий?

Хотела с Хорем душу доброй беседой успокоить, да вовремя вспомнила: нынче пятница, до заката зажжёт огонь, будет в своей кибитке сидеть. Говорит, что с этими приключениями много заповедей иудейских нарушал, шаббат не соблюдал, священных книг не читал, пора возвращаться к привычной жизни.

Не стала старого друга беспокоить. Прилегла на конскую попону, а сон не идёт. Вместо него – забытье какое-то. Вот увидела, как ещё отроковицей над греческой комедией склонилась, читает про войну мышей и лягушек, хохочет. А тятя сидит напротив, жидкую бородёнку поглаживает, от счастья жмурится, что дочка у него такая умница. А то вдруг вспомнились ночи с Дмитрием: в жар бросило, щёки запылали. Ласков муж, да искушён. И руки его, сильные и нежные одновременно, и дыхание его, и крик…

Анастасия очнулась. Поднялась на лежанке, щёки потрогала – горячие. Усмехнулась над собой. Потянулась сладко – так, что косточки затрещали. Скорее бы уж князь из Булгара вернулся.

Встала, вышла наружу – охладиться немного, успокоиться. Лес, в темноте похожий на доброго огромного зверя, сонно шумит. Звёзды перемигиваются, над распалённой княгиней хихикают.

Шла назад мимо рязанского шатра – и замерла вдруг, будто нагайкой по лицу ударили.

– Да никуда она не денется. Откажется от беспородного муженька и за меня выйдет. Нет – так ей же хуже, в монастыре сгниёт. А щенков утопить велю.

Это Юрий Игоревич. Голос пьяный, возбуждённый. Про что говорит?

– Дрянь вы какую-то задумали. Почему мне раньше не сказали, ещё во Владимире? Я бы не поехал. Не хочу пачкаться, чтобы потом всю жизнь не отмыться было.

Княгиня и этот бас узнала: Евпатий Львович, боярин рязанский. Хоть не особо вежлив, в придворных хитростях не искушён, а сразу видно – хороший дядька. Сильный, надёжный.

Анастасия вдруг поняла: получается, что подслушивает. Стыдно, не по чину. Пошла дальше, что там Юрий пробормотал – не расслышала. И тут, как дубиной в спину огрели – Евпатий прорычал:

– Сказал – нет! И гневом великокняжеским меня не пугай. Уезжаю немедленно. Без меня как-нибудь.

Вылетел наружу, ругаясь. Пошагал к лошадям.

Анастасия, будто завороженная, за ним пошла. Только с рязанским шатром поравнялась – вывалился Юрий Игоревич. Глаза пьяные блуждают, в бороде то ли сопли застряли, то ли капуста. Увидел, захихикал:

– А, сама пришла! Говорил же – никуда не денешься. Пойдём, что ли.

Облапил, перегаром обдал.

У княгини горло перехватило от изумления. Уперлась руками в грудь рязанца, с трудом прошептала:

– Ты что, князь, дурных грибов объелся?

– Да ладно, не ломайся. Ты же сладкое любишь, сразу видно. Чем я твоего бродяги-самозванца хуже? И с жидом этим махаешься, все знают. Одним больше, одним меньше – какая разница? Тебе понравится.

Анастасия, наконец, пришла в себя. Врезала коленом в пах. Хоть и не шибко получилось (тесный шушпан помешал), но Юрий охнул, согнулся. Зашипел:

– Ах ты, сука. Не хочешь добром – возьму силой.

Завизжала сталь, блеснула в лунном свете. Княгиня отступила, выхватила нож – но куда им против сабли.

Уклонилась от удара, проскочила под рукой, полоснула – да только лезвие коротко, едва кожу порезала. Юрий взвизгнул, вновь завертел клинком; саблю в темноте было не разглядеть, лишь иногда месяц помогал отсверками.

Анастасия отступала, понимая, что обречена. Шаг, ещё шаг…

– А ну-ка.

Хорь отшвырнул княгиню. Бросился к рязанцу, перехватил руку, врезал кулаком: князь хрюкнул, выронил саблю, упал на колени. Закрыл лицо; между пальцами побежали тёмные струйки. Хорь подскочил, схватил за загривок, пригнул к земле:

– А ну, прощения проси у княгини. Живо, а то пришибу.

Рязанец, пуская кровавые пузыри, забормотал:

– Прости, Анастасия Тимофеевна, бес попутал. Не признал тебя: думал, девка из деревни в стан забрела. Чего хмельному не привидится. Прости…

– Бог простит.

Отдышалась. С гордо поднятой головой ушла в свой шатёр. И уже там дала волю: зарыдала беззвучно, зажав рот ладонями.

За полотняной стенкой сарашская топь сочувственно вздыхала, лопая пузыри болотного газа. А над шатром встал в караул полумесяц, грозя острыми рожками.

Сентябрь 1229 г., город Биляр, Булгарское царство

Отзвенели звуки вечернего намаза священной пятницы; город тонкими минаретами накалывает ранние звёзды, словно золотистых рыбок – острогой. Встал в караул полумесяц, грозя острыми рожками.

Столица теперь в Биляре: переехала из Булгара, подальше от русских набегов.

Визирь выслушал рассказ Азамата, погладил ухоженную бороду. Подозвал писаря, что-то ему шепнул; клерк испуганно покосился на сардара и его спутника, выскочил, затворив за собой дверь. Чиновник вздохнул и заговорил, не глядя в глаза:

– Где же войско взять? Эмир забрал три тысячи, ещё две ранее отправились на помощь саксинам, да и сгинули там, похоже – две недели нет известий.

– У тебя в городе ак-булюк, десять тысяч бойцов без дела, беляши жрут да на девок пялятся, – сказал Азамат.

– Видит Всевышний – здесь нужны. Гази-Барадж, да поразит его лихоманка, смущает людей, собирает недовольных, готовит нападение на столицу. Северные бейлики признали его царём Булгара. Где такое видано, чтобы были два наместника Милосердного на земле? Разве на небе два солнца? Если у коня вырастет вторая голова, то как он выберет верную дорогу? Ай, плохие времена настали, совсем плохие. Видит Пророк (мир ему), как страдает моё сердце царедворца. Не думал, что доживу до такого позора родной страны!

Визирь сморщился, выдавил мутную слезу.

– Времени нет на страдания. Дай половину ак-булюка, пойду выручать эмира.

За дверью послышались шаги, приглушенное звяканье железа. Ярилов напрягся, погладил рукоять меча. Визирь прислушался. Ухмыльнулся и быстро сказал:

– Пятьсот.

– Три тысячи.

– Шестьсот.

Азамат оскалился. Будто бы машинально вытащил тонкий кинжал, попробовал остроту ногтем.

– Знаешь, визирь, как я на рынке торгуюсь? Если продавец не хочет отдавать товар по справедливой цене, я ему для начала отрезаю половину бороды. Потом – левое ухо; два уха для проходимца – роскошь. Потом…

Чиновник вздрогнул, покосился на лезвие. Сказал:

– Тысячу латников дам. И ни одним больше. У меня за дверями – две дюжины бахадиров, а в городской тюрьме полно места. Соглашайся, сардар, это хорошее предложение.

Азамат сплюнул.

– Пошли, Дмитрий. Здесь воняет крысами.

Прошли через приёмную: визирь не соврал, там толпились бойцы в кольчугах, с короткими копьями, удобными для боя в тесных комнатах дворца. Проводили взглядами. Кто-то шепнул:

– Этот рыжий урус и есть тот самый Кояш-батыр, клянусь Всемогущим.

Когда вышли во двор, Азамат улыбнулся:

– Видишь, Дмитрий, помнят тебя в народе.

– Толку-то, – задумчиво сказал князь, – это тысячу в пять не превратит. Что делать будем?

– Не знаю, – вздохнул сардар, – но бросать в беде эмира нельзя, я клятву верности престолу давал. Поведу тысячу. Погибнем в бою – значит, такова моя судьба. Но долг я исполню. А ты поезжай домой. Что поделать, не вышло с договором, значит. Возвращайся, Добриш укрепляй, готовься к обороне.

– Ещё не хватало. Я тебя, брат, одного на смерть не отправлю. Вместе – так до конца. Да и монголы на Булгаре не остановятся, так что здесь – мой передовой рубеж.

Азамат обнял побратима. Сказал:

– Спасибо. Иди спать, завтра в поход.

Пошёл мимо конюшни: в темноте кони возились, переступали копытами, хрумкали сеном. Улыбнулся, вспомнив: Ромка боязливо протягивает ладошку с яблоком, Кояш берёт осторожно мягкими губами, хрустит. Кивает, тряся золотой гривой, благодарит; а сын смеётся заливисто – так только дети умеют, искренне. И княгиня рядом стоит, с Антошкой на руках, улыбается; и солнечные лучики запутались в её косах, играя. Любимая моя, Настенька…

– Настя! – крикнул кто-то в темноте. – На вечорку придёшь?

Что за ерунда? Дмитрий удивился: будто не в столице Булгара, а на улице русской деревеньки. Неужто послышалось?

– Нет, братец ругаться будет, – ответил совсем рядом нежный голос, – до завтра уже.

В световую полосу от факела вступила девушка: тонкая, гибкая, в отороченном мехом булгарском кафтане, в принятой у местных тюбетейке с серебряным шитьём. Улыбнулась князю:

– Хэерле кич, абый.

– Добрый вечер, девица красная, – растерянно ответил Дмитрий, – вот тебе и Настя.

Девушка рассмеялась, ответила по-русски:

– Меня зовут Айназа, почти как «Настя» по-вашему.

И исчезла в темноте.

У дверей дремал караульный. Услышал князя – выпрямился, браво стукнул копьём: бдим, мол.

Дмитрий прошёл внутрь, сел на лежанку. Плошка нещадно коптила, наполняя комнату вонью горелого жира. Так к утру совсем нечем станет дышать.

Князь поднялся, чтобы затушить огонь, и вздрогнул: в углу качнулся тёмный силуэт. Схватился за меч и услышал:

– Стоп, сержант Ярилов, свои. Это я, Барсук.

Сентябрь 1229 г., крепость Каргалы, слияние рек Урала и Сакмары

Алтынбек, царь Булгара милостью Создателя, закончил вечерний намаз. Поднялся с колен, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стряхнуть усталость. Спросил:

– Есть новости?

– Новые костры по всей восточной стороне. Видимо, ещё прибыли войска.

– Это хорошо, – задумчиво сказал эмир, – пока монголы топчутся под стенами крепости – они не топчут землю Булгара.

Начальник тысячи алпаров неуверенно кивнул в знак согласия. Он не скажет вслух того, за что себя давно клянёт эмир: поход в степь стал грубой ошибкой.

Надо было остановиться сразу после того, как разгромили монгольскую тысячу под стенами балика. Но лёгкая победа вскружила голову: сначала гнали остатки татарского отряда, добивая в спину; потом обезумевшие беглецы вывели на своё становище – и там случилась славная сеча. Настоящая бойня: монголы не ожидали нападения, считая, что уже стали полновластными хозяевами Дешт-и-Кыпчак. Многих поразили булгарские стрелы; сотни захватчиков остались лежать в степи, устроив пиршество для стервятников.

Так и домчались до осаждённой месяц назад крепости Каргалы, что стоит там, где речка Сакмара впадает в могучий Урал. Порубили захваченных врасплох монголов, выручили окружённых товарищей. Надо было сразу уходить в Булгар, но Алтынбек проявил непростительную беспечность, опьянённый успехами. Забыл, что побеждённые – всего лишь малая часть гигантской орды…

А через три дня появился темник Кукдай и перекрыл обратный путь на север. Тогда ещё можно было прорваться, но Алтынбек похвалялся:

– Глупые степняки! Думают, будто могут сдержать меня своими заставами. Да пусть собирают последние силы, что у них остались: мы, как волчья стая, бросимся и перережем всё баранье стадо! Это гораздо веселее, чем гоняться за ними по степи, как за трусливыми зайцами.

Через неделю сам Субэдэй привёл тумен, освободившийся после разгрома саксинов. Ловушка захлопнулась: три тысячи алпаров были окружены впятеро превосходящими силами. Монголы не шли на штурм: зачем тратить силы и трясти дерево, если созревший плод сам упадёт на землю? Лишь посылали лучников, которые обстреливали крепость; уставшие монгольские сотни с опустевшими колчанами сменялись новыми, и весь день на Каргалы сыпался железный дождь, убивая и раня защитников. Лишь ночь приносила облегчение; и только ночью булгары пробирались к берегу и набирали воду для людей и коней в кожаные вёдра…

– Как думаешь, Азамат получил известие?

– Я отправил трёх гонцов разными путями, – ответил тысячник, – хоть один должен был добраться.

– Тогда где ответ?

– Наверное, посланники сардара не могут пробраться в крепость. Монголы перекрыли все тропы.

– Сын осла! – закричал эмир. – Мне не нужны посланники с писульками, мне нужен другой ответ: мой стальной корпус, мой ак-булюк! Где этот паршивец, лентяй Азамат? Надувается кумысом в неге и безопасности, да лопнет его брюхо?! Хватает за мясистые прелести развратных девок в притонах Биляра вместо того, чтобы схватить за горло язычника Субэдэя? Видит Всемогущий: доброта и терпение мои не бесконечны!

Тысячник молчал, пережидая припадок несправедливого гнева. Когда эмир немного успокоился, сказал:

– Корма для лошадей осталось на три дня. Потом придётся их резать.

– Твоя башка пуста, как казан голодающего нищего! Если останемся без коней – как вернёмся в Булгар? Поплетёмся пешком через степь? Как будем преследовать разбитых монголов? Бежать и кричать: «Постой, друг, я не могу угнаться за тобой, чтобы разрубить надвое»?

Тысячник буркнул:

– Пойду, проверю караулы.

– Иди. Может, какая-то от тебя будет польза. С дурака – хотя бы кожа на барабан.

Алтынбек сердито сопел и смотрел в ночь, где сотни костров горели, словно глаза готовых к броску хищников.

Сентябрь 1229 г., город Биляр

Огонёк в плошке с жиром растерянно моргал, будто поражённый услышанным.

– Откуда ты про меня знаешь?

– Всё оставляет следы. Даже невысказанные мысли изменяют то, что в твоё время называли ноосферой, Ярилов. А уж о документах и постах в соцсетях я и не говорю. Тем более – об искажениях хроноткани, которое неизбежно при проникновении в иные исторические эпохи.

– В моё время? То есть ты из другого?

– Я родился в две тысячи третьем, младше тебя на десять лет, хотя сейчас биологически старше на пятнадцать. Да, моё время – другое. Совсем. Мы долго искали тебя.

– «Мы»?

– Да. Мы, путешественники во времени. Мой орден возник настолько давно, что об этом нет смысла говорить. Наша миссия – выпрямлять путь человечества. Если в какой-то момент оно свернуло не туда и поэтому может погибнуть на неверной тропе – мы возвращаемся на роковой перекрёсток и тащим цивилизацию на правильную дорогу. Ты даже не представляешь, сколько раз нам приходилось это делать.

Князь хмыкнул:

– Слишком бредово, чтобы поверить. Впрочем, ты здесь – значит, я не сплю. Да и сам проходил этой дорогой.

Дмитрий вспомнил: жаркое лето, лагерь второй роты недалеко от Ростова-на-Дону, ночная гроза и освещённая вспышками молний древняя каменная баба, плюющаяся сиреневыми искрами. Невыносимый холод перехода и морозная степь. Там впервые он повстречал Хоря и Азамата, и знакомство начиналось печально…

– Так зачем ты пришёл ко мне?

Вместо ответа Барсук протянул руку и схватил Дмитрия за левое запястье. Нащупал браслет, подарок змея Курата, кивнул:

– Не снимаешь, и молодец. Поэтому ты продержался целых шесть лет: браслет мешает тебя обнаружить. Обычно они приходят сразу.

– Кто?

– Хроналексы. Наши извечные враги. Уроды, слуги дьявола, пытающиеся нам мешать.

– Да, один такой за мной гонялся, поранил какой-то костяной дрянью. Меня друзья спасли – Хорь, Анри и Азамат. Еле выкарабкался.

– Эта костяная дрянь – мощнейший артефакт. И куда делся дрот?

– Не знаю. Наверное, тамплиер его уничтожил.

– Будем надеяться. Дрот сделан из бедренной кости хроналекса, должен был ликвидировать тебя и навсегда закрыть портал между эпохами, созданный с помощью твоего прадеда. В генах рода Яриловых зашиты коды, позволяющие творить самые разные вещи.

– Например?

– Многое. Открывать порталы, хотя это требует больших энергетических затрат и специальных магических ритуалов.

– Я скорее материалист, – усмехнулся Дмитрий, – в колдовство не очень верю.

– Когда-то люди считали заурядную грозу результатом божьего гнева, пока не открыли атмосферное электричество. Умения путешественников во времени, как и наших вечных врагов, имеют в основе законы физики и естественные свойства континуума. Просто некоторые из них мы ещё не осознали, а может быть, и не сможем этого сделать никогда. Что не мешает ими пользоваться. Средневековый кузнец понятия не имеет о химических формулах и кристаллической решётке, что не мешает ему получать булат.

– Ты сказал, что Яриловы могут многое.

– Да. Открывать новые точки темпоральных переходов, проникать в них, когда угодно. Порталы – штука непредсказуемая: обычные люди тоже могут в них попадать, но совершенно случайно, и в каком времени появятся – непредсказуемо. Это как дверь с дерьмовым характером: распахивается, когда хочет. Мы тоже умеем её открывать, но для этого каждый раз требуется подбирать ключи и покупать билет. Очень дорого покупать. А у тебя абонемент. Вечный. Все твои возможности толком неизвестны. Вот я и пришёл, чтобы проверить одну из них.

Барсук замолчал.

Дмитрий не выдержал:

– Ты так и будешь выдавать порциями, как сливной бачок? Чего молчишь? Водичку копишь?

– Прежде покажи мне её.

– Кого?

– Змею. Покажи мне татуировку.

Ярилов усмехнулся. Стащил кафтан, потом рубаху.

– Любуйся.

Барсук торопливо схватил плошку; чертыхнулся, когда горячий жир плеснул через край. Поднёс поближе. Разглядывал рисунок готовой к атаке кобры на фоне солнечного диска.

– Хороша. Как живая. Отличный мастер делал. Я про него наслышан.

Протянул пальцы – Ярилов отшатнулся:

– Но-но. Щупать меня не надо, приятель, я тебе не девка. Глазами смотри, а конечности при себе держи.

– Да ладно, – ухмыльнулся пришелец, – ты не в моём вкусе, не переживай. Что же, можем попробовать.

Взял рюкзак, вытащил из него футляр. Раскрыл и осторожно достал клинок:

– Это Орхонский Меч. Удивительная штука, технология изготовления утрачена пятьдесят тысяч лет назад. Очень своенравная. Мои коллеги охотятся за мечом давно. Он пропал, когда Александр Македонский сбежал вместе с Неархом от придурков-диадохов. А мне удалось вернуть клинок.

– Чего? Ерунду говоришь. Македонский умер внезапной смертью, а Неарху досталось после раздела империи какое-то царство, где он и правил.

– Ну-ну, – хмыкнул Барсук, – умер, и похоронили его. Ты ещё скажи, что Сципион Африканский был римлянином.

– А кем же?

– Соратником Муссолини, членом партии с двадцатого года. Его мои коллеги забросили для гарантированного обеспечения расцвета Рима. Был вариант истории, в котором победил Карфаген. Невесёлый получился расклад.

Дмитрий смотрел на пришельца: тот говорил вполне серьёзно. Спохватился:

– Погоди-ка. То есть вы на фашистов работали?

– Долго рассказывать, – нехотя сказал Барсук, – словом, приходится сотрудничать с разными политическими силами. Ну, и все мы люди: некоторые из моих коллег не сумели соблюсти политический нейтралитет. Да и взгляды на то, что для человечества правильно, а что – нет, различаются.

– Так это же бардак! Одному нравится Рим, другому – Карфаген, и что тогда? История по пять раз меняться будет?

Барсук пожевал губы. Ответил не сразу:

– Толком и неизвестно, к чему приводит вмешательство. Может, есть где-то в параллельном времени планета Земля, версия два-ноль, где Гиперборея не погибла, а американские повстанцы проиграли войну Англии и остались послушной колонией вроде Канады. Не хочу об этом. Давай-ка лучше займёмся делом здесь и сейчас. Возьми меч. Да не бойся, не укусит.

Дмитрий погладил золотой шарик навершия. Взялся за рукоять, поднял недлинный клинок. Крутанул и усмехнулся:

– М-да, много таким не навоюешь. Разве капусту рубить на засолку.

– Погоди-ка! Видишь? – воскликнул Барсук.

– Что?

Пришелец прижал пальцами фитиль, погасил плошку – комната погрузилась во тьму.

И в этой черноте клинок засветился – сначала слабо, едва заметно. Потом всё ярче, набирая силу, и вот уже на него стало больно смотреть.

– Сбавь-ка, ослепнем, – поморщился Барсук.

– А где тут регулировка яркости?

– В твоей голове. Просто попроси его.

Ярилов зажмурился.

Клинок померк и теперь горел ровным приятным светом.

– Отлично, заработало, – выдохнул Барсук, – а я уже боялся, что накрылось оборудование. Значит, всё-таки сбились настройки при хронопереходе, а теперь восстановились под твоим воздействием. Ну-ка, я попробую.

Дмитрий нехотя отдал меч. Пришелец обхватил рукоять – и лезвие немедленно погасло.

– Чёрт, ты чего сделал? – разозлился Барсук.

– Ничего. Тебе отдал. Сам же говоришь – на нём выключателя нет, только в голове.

– На, ещё раз попробуй.

Дмитрий в кромешной тьме нащупал клинок – тот немедленно засветился.

– Ладно. Значит, в нынешних обстоятельствах он решил слушаться только тебя. Говорю же – капризный, как звездулька гипервидения.

– Кто?

– А, забей. Это из моего времени. Что же, теперь следующий этап. Ты держишь в руках, наверное, самое мощное оружие в истории человечества. Меч способен получать любую информацию, анализировать её и помогает полководцу принимать верное решение. Проще говоря, с этой мандулой в руках можно со взводом переть на батальон – и победить.

– Что-то не верится.

– А ты поход Александра Македонского вспомни, и сразу поверится. Он с ним в руках полмира взял. Он бы и весь мир взял, по крайней мере, Индию с Китаем, если бы не застрял на Цейлоне. А там влюбился в местную девицу, Неарх его приревновал… Печальная история, словом. Теперь попробуй следующее: вы там собрались Алтынбека выручать, если я ничего не путаю. Вот и выясни, как у него дела. Может, ему давно башку срубили, и спасать уже некого.

– А как мне это сделать?

– Не спрашивай. Пробуй.

Ярилов вновь зажмурился. И ахнул:

– Ё-моё, как объёмная карта. Это что? Ага, укрепление. Река какая-то… Так. Почти три тысячи, в окружении. А вокруг – противник. Ну они и влипли.

– Что, безнадёжно?

– Дай сообразить. Слушай, а эта штука здорово мозги прочищает!

– Не отвлекайся, – ревниво сказал Барсук, – думай давай, Кутузов.

Сентябрь 1229 г., город Добриш

– И где твоя голова была, а? Кто же сушёную рыбу в один чулан с душицей кладёт?

Ключница виновато развела руками:

– Прости, матушка. Закрутилась совсем. Как тебя разбойники скрали, так горевала я, так горевала – весь ум-то и вылетел.

– Вот собирай свой ум и обратно запихивай. С вареньем как? Медный взяла чан, не перепутала?

– Как можно, Анастасия Тимофеевна? В медном, в медном. С рассвету варим. Завтра дворовых девок снова на болото погоню, за клюквой.

– Хорошо. Не будет ягоды хватать – скажи, сарашей попросим.

– Ягоды хватит, матушка. Вот грибов бы сушёных у болотников попросить, а? Славно было бы.

– Ладно.

Княгиня пошла дальше по подворью. Домашние хлопоты не казались теперь докучными: как славно, после плена-то, хозяйством заняться.

У конюшни встретила Хоря: тот шёл с младшим Антошкой на плечах и держал первенца за руку.

– Маменька, маменька! А Кояш дядю Хоря признал! Заржал ему даже. Поздоровался, головой кивал, – сообщил Ромка.

– Конечно. Кояш – конь воспитанный. Вот и ты, Роман Дмитриевич, должен со всеми здороваться, даже с незнакомыми, – сказал Хорь, – ну что, Антон, своими ножками пойдёшь? Взрослый уже мужчина, витязь почти.

Опустил младшего на землю, хлопнул по попе.

Ромка рассмеялся:

– Да какой из него витязь, дядя Хорь? Он давеча описался. Разве же витязи писаются?

– Бывают такие дела, что не только обмочиться можно, а что и похуже, – серьёзно ответил Хорь, – ладно, бегите играть. Да приглядывай за братом, ты же старший.

Посмотрел вслед мальчишкам, вздохнул:

– По своим скучаю – сил нет.

– Собираешься домой, – погрустнела княгиня, – Дмитрия не дождёшься?

– Не переживай, Анастасия, обязательно дождусь, тебя наедине с рязанцами не оставлю. Вот они, кстати, загостились. Обратно-то собираются?

– Каждый день спрашиваю. Накладно этакую ораву кормить, здоровенные ребята. А Юрий Игоревич всё отшучивается. Не понимаю, дел у него нет, что ли?

– Да откуда? Княжества своего не имеет, брат родной на порог не пускает. У князя Владимирского в приживальщиках, думаю, несладко живётся. А в Добрише у него друг завёлся.

– Это кто же, любопытно?

– Так иерей ваш, отец Никодим. Всё ходят под ручку, шепчутся.

– Может, о духовном, – предположила Анастасия. Виду не подала, но известие ей не понравилось.

– Ага. Юрию только о духовном и заботиться остаётся, пока башку не отбили. Нарвётся он, точно тебе говорю, княгиня. Желаний и гордыни хоть отбавляй, да применить негде. А тысяцкий чего народ созывает на площадь после обедни?

– Ну, мало ли, какие там дела. Я в его городские хлопоты не лезу, – сказала Анастасия и отправилась в дом.

К Хорю подошли три рязанских гридня. Один открыл было рот, да будто слова в глотке застряли.

– Калитку захлопни, а то залетит что непотребное. Чего краснеешь, будто девица красная, в первый раз уд потрогавшая?

– Дядя Хорь, а ты вправду в Бараньей битве участвовал? – наконец решился спросить.

– И не просто участвовал, а воеводой был, – гордо сказал Хорь и заломил невиданную шапку с длинным назатыльником, – черемисов да сарашей в бой водил.

– А расскажи, как оно было?

– Ну, внимайте, сопляки…

Княгиня дальше не слышала. Настроение испортилось, что-то было не так. Предчувствие недоброе. Как там Дмитрий? Давно известий нет.

Подошла к своей горнице, насторожилась: за дверью послышался то ли стон, то ли всхлип. Неужто девка комнатная с каким холопом в хозяйской комнате балуется? Ну, получат сейчас!

Распахнула дверь – и замерла. Ключница лежал ничком на полу; подол задрался неприлично и обнажил толстые ноги, подогнутые странно, как у неживой. Комнатную девку, половчанку, здоровенный гридень-рязанец держал, обхватив со спины и зажав рот лапищей. Княгиня рванулась вперёд, заготовив гневную речь – сзади захлопнулась дверь, кто-то крепко ухватил за локти, обдав густым чесночным смрадом.

– Ну, здравствуй, Анастасия Тимофеевна, – сказал Юрий Рязанский. Он вальяжно развалился на резном княжеском кресле, которое выносили в большую палату по важным случаям, – поговорить хочу.

– Скажи своему придурку, чтобы меня отпустил и впредь не лапал. И девку мою не троньте! – ледяным голосом произнесла княгиня. – Да живее. А то охолощу, ты меня знаешь.

Юрий ласково сказал:

– Нет, княгинюшка. Холопка твоя враз караул закричит, а ты уж больно ловка ножиком махать. И то, и другое нам без надобности.

Подскочил ещё один рязанец, нащупал и сорвал с пояса Анастасии нож в вышитом бисером чехле.

– Чего ты хочешь?

– Вот, верный разговор. Главное ведь – чего я хочу. А хочу я, княгиня, справедливость восстановить.

– Это какую ещё?

– Порушенную. Добриш твой в беззаконии живёт уже седьмой год, подчиняясь бродяге безродному, обманом на престол пролезшему. А это не дело. Стол должен достойному принадлежать.

– Уж не тебе ли, гунявому? – усмехнулась Анастасия.

– А хотя бы и мне. Я – законный сын князя, и внук князя, и правнук. Рюриковичи мы. А Димка кто?

– Он тебе не Димка, а Дмитрий Тимофеевич, приёмный сын князя Тимофея Добришского и мой венчанный супруг.

– Во! Он – Тимофея сын, ты – Тимофея дочь. Это что, кровосмесительная связь получается? Ай-яй-яй, – покачал головой Юрий, куражась, – прямо Содом и даже Гоморра какая-то. Может, у вас тут принято мужу с мужем возлежать? Или, прости господи, с коровой?

Рязанцы заржали. Половчанка, воспользовавшись моментом, укусила руку, затыкающую рот – гридень охнул. Вырвалась, бросилась к окну, распахнула ставни и закричала:

– Караул! Спасайте кня…

Топор обрушился на затылок девки. Лопнул череп, полетела окровавленная костяная крошка пополам с брызгами.

Анастасия ударила каблуком сапожка по стопе рязанца – тот заверещал, но жертву не выпустил. Сдавил рот и нос.

Княгиня била наугад, попадала по охающим телам. Но в глазах быстро темнело. И, наконец, померкло совсем.

* * *

– …каждый второй черемис погиб от сабель и стрел татарских. Но не уступили силе монгольской: Дмитрий Тимофеевич придумал хитрость такую, крючки на древке. Вот ими конных за шиворот хватали и из седла выдёргивали, как мальчишки карасей удочкой таскают.

Рязанцы рассмеялись:

– Здорово, дядя Хорь! Славно вы тогда порыбачили.

– Погоди, не перебивай. А потом…

В княжеских палатах с треском распахнулись ставни, появилась половчанка, служанка Анастасии. Крикнула что-то, не разобрать – и голова её лопнула, как раздавленная в пальцах клюква.

Хорь подскочил, и тут же рязанцы навалились на него: двое схватили за руки, третий выхватил меч.

Присел, рванул вниз повисших на плечах: гридни стукнулись головами, ослабили хватку. Вывернулся, ударил третьего в челюсть, перехватил запястье – из свалки выбрался с трофейным мечом в руке. Прохрипел:

– Что удумали, ушлёпки?

Со всех концов двора бежали рязанцы: кто в дом, кто – в толпу, сгрудившуюся вокруг Хоря.

Крутился, отбивая удары, да прозевал: еле успел отшатнуться, рязанская сабля отхватила кончик носа. Потемнело в глазах от боли. Отмахнулся мечом, отрубил обидчику кисть вместе с саблей, ухмыльнулся:

– Такого красавчика попортили, ублюдки!

И запел старую считалку:

Когда по морде втащили палкой –

Не плачь, не бойся – держи дыхалку…

Он рубил, отскакивал, уворачивался от ударов, а в голове – одно: «Это что же такое?!» И ещё: «Где княгиня и мальчишки?»

Болталась правая рука, перебитая топором – перебросил меч в левую. Крикнул:

– Десницу вы мою попробовали, так получите и шую!

Любая драка, любая свалка:

Держись, десантник! Держи дыхалку…

Кровь заливала глаза – своя и чужая, не разобрать.

Пробился, вскочил на крыльцо, закричал:

– Настя, держись, я иду!

Дверь распахнулась – из дома вывалилась толпа, в шлемах и кольчугах. Готовились, значит, заранее.

– Шмоки позорные! – заорал Хорь и бросился на гридней. Передние рванулись в стороны в ужасе; шагнул, ещё немного – и знакомые коридоры княжеских палат; но между лопаток вонзился дротик. Хорь раззявил рот, пытаясь вдохнуть – не получилось.

Ткнул наугад – попал: завизжали. Ещё раз ударил – мимо, клинок распорол пустоту. Споткнулся, упал на доски крыльца.

Рязанцы налетели, рубили упавшего, толкаясь: каждый хотел внести свою лепту, избавиться от ужаса перед легендарным жидовином. Лезвия кромсали, отрывали куски тела – уже бездвижного.

Хорь увидел: ярко-синее небо, вёсла расплескивают бирюзу, скрипят снасти. Хася, брюхатая, стоит на берегу, смотрит из-под руки; двое держатся за её подол, а старшенькие – отдельно, сами.

Улыбнулся и умер.

* * *

Юрий Игоревич сидел на княжеском кресле, утверждённом посреди палаты; рядом – отец Никодим, иерей добришский, сморщивший личико в елейной улыбке. Вокруг толпились рязанские дружинники – грязные, перемазанные кровью. Воевода, заменивший уехавшего Евпатия Львовича, закончил доклад на ухо: добришские дружинники кто перебит, кто пленён, а кто и на рязанскую сторону переметнулся; конь золотой, Кояш, гридней раскидал да убёг, не смогли взять; тысяцкий народишко собрал, чтобы о смене власти объявить, только тебя ждут; потери считают; а этих пока не нашли, но весь город вверх дном перевернули и найдут обязательно.

Юрий Рязанский поморщился, заелозил на кресле.

Княгиня гордо выпрямилась, усмехнулась:

– Красавец. Сел на чужое, словно муха на калач. Задницу-то не печёт?

Вмешался поп:

– Зря ты так, смирение жёнам больше к лицу. Уйми гордыню-то.

Анастасия фыркнула, будто комара сдувая. Сказала рязанцу:

– Вели своему пёсику в рясе не тявкать. Переметнулся-то быстро как, а? Будто мочало на ветру, а не слуга Господа.

– Потому как верное моё дело, – заявил Юрий, – и престол Добришский теперь мой: так оно и по лествице правильно, и по божьему закону, и по человеческому. И тебе говорю: хватит кривиться-то. Признай правоту и выходи замуж за меня. Тогда останешься княгиней Добриша, а нет – продам в неволю. Давеча персидские купцы приходили, просили помощи, а то Димка твой торговлю рабами в княжестве запретил. Станешь наложницей басурманина какого-нибудь, упрямица.

– Где же видано, чтобы мужняя жена замуж выходила?

– Мужняя – нет. А вдова – свободно. Сгинул проходимец в Булгаре, труп его вороны растащили, есть свидетели. Так что соглашайся. И сыновей твоих приму, как своих, сиротами не останутся.

Анастасия напряглась, придержала рвущиеся слова о брехливых собаках. О другом сказала:

– Хочу Антона и Романа увидеть. Прямо сейчас. Вели привести.

Юрий ответить не успел – влез торопливый воевода:

– А вот как споймаем, так тут же и приведём!

Рязанец сплюнул, сверкнул взглядом на боярина. Анастасия облегчённо рассмеялась:

– Нашёлся, ловец. Ты хозяйство лови своё, когда по малой нужде пойдёшь, чтобы не опозориться. А князь Дмитрий Тимофеевич жив.

– Откуда знаешь? Продам-ка я тебя персам всё-таки, если по-доброму не хочешь. Только сначала сам потешусь да дружине позволю.

Анастасия сделал три шага вперёд – дальше не пустили гридни, перегородив путь скрещёнными копьями. Положила тонкие пальцы на копейное древко, погладила двусмысленно. Вдохнула глубоко, приподняв грудь. Посмотрела на рязанца пристально. Губы алые облизала, сказала с придыханием:

– Откуда про мужа знаю? Чувствую. Я ведь такая, чувственная. Особенная. Не для каждого.

Юрий покраснел, отвёл взгляд. Сказал тихо:

– Да, всем ты хороша. И умна, и красива. Снишься ты мне, княгиня. Волосы особенно. Когда распустишь – наверное, чистая русалка. Жаль, не видел.

– Так в чём дело? Показать недолго. Если эти дуболомы мешать не будут.

Юрий цыкнул: гридни убрали копья. Княгиня сделала ещё шаг – последний. Подняла руки, скинула плат с головы. Вытащила заколку из рыбьего зуба – косы золотые заиграли, падая, зазмеились по плечам.

Юрий смотрел на солнечные волны, замерев.

Княгиня улыбнулась и ударила заколкой в левую сторону груди рязанца. Юрий вскрикнул; хрустнула кость, ломаясь о кольчугу под кафтаном; выдохнул гридень, рубя саблей по лебединой шее.

Кровь хлынула на сапоги нового князя Добришского: тот бросился вон из чужого трона, завопил.

Анастасия что-то шептала, но лишь кровавые пузыри лопались на алых губах…

Глава восьмая

Сардар эмира

Сентябрь 1229 г., севернее реки Урал, окрестности крепости Каргалы

– …Димушка, любимый мой.

Ярилов сел на нехитрой походной лежанке – попона поверх охапки сена. Тряхнул головой. Слова княгини прервали сон, прозвучали явственно – будто на ухо шептала. То ли звала, то ли прощения просила.

Встал. Плеснул в лицо из ковша, смывая наваждение: истосковался, скорее бы с делами разобраться, да домой, Добришем володеть. Натянул кольчугу, гремя железом, затянул пояс с тяжёлым мечом. Вышел под предрассветное небо: звёзды бледнели, прощаясь.

Азамат встретил у костра:

– Сам поднялся? Я уж хотел за тобой посылать. Вернулись лазутчики. Всё, как ты сказал: в два кольца вокруг крепости стоят, не прорвать. Не вижу, как справляться будем: с тысячей против пятнадцати. Не получится

– Если глупо в лоб переть – конечно, не получится. А если с умом, то может выйти. Как с лодками?

– Все челны по деревням собрали. Рыбаки тебя проклинают: у них самая путина, перед зимой рыба нажирается, а теперь они без запасов. Голода боятся.

– Впроголодь прожить можно, а с отрубленной монголами головой – вряд ли. Перетерпят рыбаки. А с соломой что? С лошадьми?

– Всё, как ты велел. Приготовлено.

– Теперь одно осталось: весточку Алтынбеку передать. Чтобы сделал всё согласно замыслу. Не упрётся? Говорят, он своенравный да самолюбивый, слушать никого не хочет.

– Был такой, – кивнул кыпчак, – да, думаю, поменялся. Три недели в осаде кого хочешь охолонят.

– Верю, – сказал Дмитрий. Сел на седло у костра, принял плошку. Подул, отхлебнул варева. Скривился:

– Это что? Горчит.

– И хорошо, – улыбнулся Азамат, – на степных травах отвар. Багатура бодрит, дух перед боем поднимает. А то ты смурной какой-то. Устал?

– Да о своих всё думаю. О жене, о сыновьях. Соскучился сильно. И как ты без семьи?

– Да что же вы все женить меня хотите? – рассмеялся Азамат. – То Хорь покою не давал, то ты теперь. Один Анри, молодец, не мучил: у них в Ордене ни с бабами, ни о бабах и говорить не принято. Алтынбека, даст Всемогущий, выручим – так и он старую песню заведёт, тоже ему не нравится, что холостякую. Сестру выдать за меня мечтает. Сестра у него в Биляре есть, Айназа.

– Как? – удивился Дмитрий.

– Айназа, «нежная, как Луна» по-булгарски. Её в русском квартале Биляра любят, часто туда ходит. Русичи «Настей» называют. А что?

– Ничего, вспомнилось кое-что. Так женись. Брак с принцессой Булгара – о чём ещё мечтать?

– Да ну. Успею ещё. Да и какая у меня может быть семейная жизнь? Годами из седла не вылезаю. Ладно, не о том сейчас думать надо. Когда начнём?

– Хорошо бы завтра ночью. У осаждённых кони слабеют от бескормицы, тянуть нельзя. Но надо наверняка знать, что эмир наше послание получит.

– Получил уже, надеюсь.

– А как узнаем?

– Полудня дождись, брат. Тогда выясним.

* * *

– Ещё раз пойдёшь? Рассветает скоро, опасно.

– Пойду. Вода нужна.

Алпар сложил кожаные вёдра, затолкал за пояс – руки должны быть свободны. Поправил кинжал. Пробрался между кольями частокола, сбежал вниз по земляному склону.

Вода близко, рукой подать – да эти шаги смертью пахнут. Буквально: третий день приятель из сотни на берегу лежит, пробитый монгольскими стрелами, раздуло труп на солнце.

Пригнувшись, добрался до реки. Всплеск заставил оглянуться: по течению плыла какая-то коряга. Вдруг от неё отделился кусок, отправился к берегу.

Нет, не кусок! Голова. Лазутчик монгольский. Булгарин неслышно вытащил кинжал, приготовился. Дождался, когда полуголый человек выбрался на песок.

– Брр, холодна водица, – прошептал пловец по-булгарски, стаскивая мокрое исподнее. И выругался – монголы так не умеют.

Алпар усмехнулся, спрятал кинжал. Сказал:

– Странное время и место для купания, друг.

Пловец в рубахе, облепившей голову, замер.

– Кто здесь?

– Свои. Я – бахадир Алтынбека. А ты?

Человек облегчённо выдохнул. Содрал, наконец, рубаху.

– Я с посланием эмиру от сардара Азамата и Иджим-бека. Пошли скорее, пока не околел.

– Погоди, воды наберу.

Когда поднимались незаметной тропкой на земляной вал, расплёскивая воду из кожаных вёдер, алпар сказал:

– Азамата знаю, ходил с ним на мордву. А Иджим – это кто? Кряшен?

– Да, он урус. Но – хороший урус, правильный. Выручит вас, если сделаете, как в послании сказано. Надо только не забыть сигнал подать, что я добрался: в полдень два костра развести на восточной стороне.

* * *

Ночь холодна. Первый месяц осени заканчивается, а первая часть пути до сих не пройдена. Застряли перед булгарскими рубежами, упёрлись, как бурный ручей в крепкую бобровую плотину. На северо-востоке, в междуречье Агидели и Урала, башкиры треплют третий тумен Субэдэя: на открытый бой не идут, прячутся по горам и перелескам, изводят внезапными наскоками. Надо туда хотя бы Кукдая послать, что ли: полководец молодой, да толковый, должен справиться. Тут, под осаждённой крепостью, и без него всё понятно: неделя, ну две – Алтынбек сдастся. Тогда и Булгар покорится. А дальше ясно: на Русь пойдём.

Субэдэй выругался: тут неделя, там две. Время утекает и не возвращается никогда, за всё золота мира не купить и мгновение. А зима близко.

Гонцы давно во все концы Дешт-и-Кыпчака разнесли повеление темника: поймать шамана по имени Барсук, человека с разорванным лицом. За обман, за гибель тысячи всадников будет предан казни страшной и долгой. Каждую секунду будет умирать, молить о смерти, как избавлении от страданий – но не придёт избавление. Месть Субэдэя страшна. Урусам и булгарам ещё предстоит узнать об этом.

Только за одно можно Барсуку спасибо сказать: если бы не та безумная атака на булгарский балик – не бросился бы легкомысленный царь в дерзкий рейд по тылам монгольским, не сидел бы он сейчас в крепости, крепко окружённой. Та тысяча погибших окупилась многократно. Темник это понимает, да не скажет никому. Но благодарным быть умеет: так и быть, сократит страдания пойманного Барсука на минуту. Или на две.

Субэдэй ухмыльнулся. Старый волк умеет ждать, умеет загонять добычу – так, что сама ложится на землю, словно измотанный преследованием джейран, и ждёт, закрыв глаза, когда стальная челюсть сдавит горло.

– Дарга! – крикнули снаружи. – Дарга, тревога: булгары напали.

Бросился из шатра: мальчик, предназначенный для того, чтобы отбрасывать полог перед орхоном, растерялся, промедлил. Запутался в ткани Субэдэй; зарычал, выхватил кинжал, распорол шёлк, а заодно – живот бестолкового слуги. Наступил на скрюченное тельце, выбрался наружу.

Запыхавшийся тысячник докладывал:

– Тысяч пять или больше, в темноте не понять. Напали из степи, с севера.

Темник услышал крики: там, на внешнем кольце окружения, его бойцы бросались от костров, искали в темноте своих коней.

– Пять тысяч? Или у твоих караульных в глазах двоится от страха, или булгары привели чуть ли не всё войско, что у них осталось. Это, может, и хорошо. Не придётся маяться с ними под стенами Биляра.

Тут же за спиной послышались тревожные вопли; Субэдэй развернулся, увидел, как северный фас крепости осветился вдруг факелами.

– Алтынбек ворота открыл! Идут на прорыв.

– Сговорились, значит, – процедил темник, – с двух сторон бьют, хотят нас между молотом и наковальней зажать и расплющить. Не выйдет.

Сказал подоспевшему Кукдаю:

– Бери шесть тысяч, отражай нападение Алтынбека из крепости. Я с остальными встречу тех, кто прорывается с севера.

Кукдай кивнул; закричал, подзывая нукеров.

Субэдэй быстро раздал указания, отправляя гонцов к тысячникам. Найдут ли в темноте?

Кряхтя, забрался в седло. Старый мерин, не дожидаясь удара плетью, сам неспешно потрусил на крики и неверный огонь костров наружного кольца осады – давно угадывал желания хозяина и без рывков поводьями.

Субэдэй посмотрел на светлеющее небо. Хорошо, что булгары напали под утро: времени у них совсем немного. Скоро рассветёт, и преимущество ночной атаки растает, как ночная тьма.

Всё ближе линия схватки: там клубились едва различимые в темноте монгольские сотни, стреляющие из луков почти наугад, на звук.

– Прорываются!

Послышался топот копыт несущегося намётом всадника; телохранители тут же окружили темника стальным кольцом защиты, выхватили сабли. Вот он!

Нукер с хеканьем рубанул по силуэту и чуть не вывалился из седла: тело врага поддалось на удивление легко, разлетелось в прах, будто принадлежало не воину, а привидению из тумана. Из неба, крутясь, опустилось что-то на плечо – невесомое, зыбкое.

Субэдэй взял осторожно пальцами, поднёс к слезящимся глазам, понюхал.

– Солома! Я, лучший полководец Империи, успешно отбил нападение соломенного войска.

И захохотал.

От этого хохота мерин испуганно прижал уши, а нукеры поёжились, будто на шею опустилась холодная сталь палаческого меча.

* * *

Тот, кто выбирал место для Каргалы, мудрым был человеком и умелым воякой. Крепость будто в треугольнике: с юго-запада – широкий Урал несёт бурые воды, недоступные для врага; с юго-востока – река Сакмара. Уже, чем батюшка Урал, но глубокая, без бродов. А вплавь противнику не дадут перебраться лучники на земляных стенах с частоколом.

С севера через степь змеится дорога из Булгарского эмирата; тут и единственные ворота в крепость, защищённые деревянными башнями.

Но Субэдэй преимущества превратил в ловушку: вдоль непреодолимых рек – только редкая завеса, а почти всё монгольское войско с северной стороны встало двойным крепким кольцом. Снаружи не прорвать, изнутри не вырваться – капкан стальной, надёжный.

Двое татарских караульных у костра на берегу Сакмары грелись: ночь холодная, а по берегу чего ходить, лягушек пугать? Чай, начальство не узнает.

Под утро запылали огни на стенах крепости, донёсся неясный вой.

Караульный вскочил, вглядываясь:

– Неужто булгары балуют?

– Побалуют и перестанут, – спокойно сказал тот, что постарше, – у Субэдэя не разгуляешься.

Небо начало светлеть, плескалась редкая рыба в речной волне. Старший велел:

– Воды принеси. Казанок пустой уже.

Караульный спустился с низкого берега, ругаясь на скользкую глину. Туман полз над рекой, клубясь странными фигурами, донося странные звуки, заглушавшие крики боя у крепости. И чего вдруг рыба так разгулялась этим утром?

Из тумана показалось странное, чёрное. Широченный то ли плот, то ли корабль, и силуэты с шестами.

Открыл рот от удивления. В этот рот стрела и залетела, кроша зубы и ломая шейные позвонки.

Связанные борт о борт пять челноков неуклюже пристали к берегу. Булгары выскочили: двое побежали на свет костра, и вскоре оттуда донёсся сдавленный стон второго караульного; остальные потянули толстые верёвки. Обмотали несколько раз вокруг крепкого тополя. Пошли помогать товарищам: те уже подогнали следующую связку лодок. Закрепили и эту.

Работали споро, недаром Иджим-бек тренировал три ночи подряд, гонял до седьмого пота: каждый знал, куда верёвочную петлю набрасывать и как шестами тяжёлые суда направлять.

Заскрипели тележные колёса: подъехал обоз. Быстро сгрузили вязки хвороста, понесли набрасывать на мост из лодок. Сверху положили стволы лесного молодняка: доски были бы лучше, да где столько взять? Скрепили.

Пока Субэдэй отражал атаку соломенных чучел, посаженных на подменных и собранных со всей округи лошадей, а Кукдай терпеливо ждал вылазки войск эмира из Каргалы, здесь наводили переправу. Когда наплавной мост был готов, выстрелили огненной стрелой в небо. В крепости разглядели сигнал в речном тумане, ответили факелом – поняли, мол.

Рухнул на земляной вал заранее подрубленный широкий пролёт частокола – и задрожал под копытами булгарских коней. Доскакали до моста, спешились, пошли осторожно по двое в ряд, ведя на поводу лошадей. Скакуны испуганно косились на белые речные буруны, пробующие на прочность внезапную преграду; неуверенно переступали по разъезжающейся поверхности – но шли.

– Медленно, чёрт, – сказал Дмитрий, глядя на переправу, – медленно. Светлеет, туман уходит. Сейчас монголы поймут, что их провели, начнут вынюхивать. Засекут.

Азамат глянул на друга. Подскакал к реке, завёл коня по брюхо. Течение было не шибко сильным. Крикнул:

– Давайте! Переплывайте на конях, мост не даст унести.

Алпары эмира поняли: часть всадников бросилась в реку выше по течению, вдоль изгибающегося змеёй моста. Дело пошло гораздо веселее.

Выбирались на берег, искали своих, строились сотнями. На белом жеребце, окружённый закованными в сталь латниками-джурами, поднялся на низкий берег эмир.

Азамат выскочил из седла, следом за ним – Дмитрий. Поклонились.

Алтынбек чуть помедлил, тоже спустился на землю. Подошёл, обнял Азамата за плечи:

– Спасибо, сардар. Булгар твоего подвига не забудет.

– Ему спасибо скажи, эмир. Дмитрий всё и придумал.

Алтынбек оглядел русича. Кивнул:

– Да, таким себе и представлял Кояш-батыра, победителя в Бараньей битве. Спасибо, Иджим-бек. Чем отблагодарить тебя, какую награду хочешь за спасение жизни правителя Булгара?

– Потом поговорим, эмир. Когда уйдём отсюда.

– Теперь-то уйдём. Оставили Субэдэя, старого шакала, в дураках, – рассмеялся Алтынбек.

Словно в ответ на его смех с того берега закричали: с севера скакали монголы, спохватившиеся наконец-то.

Булгары заторопились; теснились те, кто шёл по мосту, некоторые соскальзывали в реку. Новые и новые всадники бросались в тёмную воду.

Булгарский арьергард сдерживал монголов яростной стрельбой, пока товарищи перерубали толстые верёвки. Потом бросились в Сакмару; с левого берега их прикрывали из луков.

Обрадованная река навалилась на чужеродное сооружение, обрубленное с одного конца, потащила мост вниз по течению, растаскивая на части.

Стих топот копыт последних булгарских сотен.

И выл от злости Субэдэй, хлеща кнутом невинную Сакмару.

Октябрь 1229 г., город Биляр, дворец эмира

– Доволен, брат? Алтынбек на всё согласился? Не мог, думаю, своему спасителю отказать.

– Пожалуй, да. Первый шаг сделан. Юрий Владимирский и Ингварь Рязанский обрадуются и тому, что эмир уступил им земли мордвы, и тому, что булгарские караваны теперь пойдут через Нижний. А свой острог на Тихоне я сам велю разрушить, когда вернусь. Так что монополия владимирцев на северный торговый путь обеспечена. Мир подписан на шесть лет, осталось привести сюда дружины русичей для помощи против монголов – но это уже второй шаг.

– Было бы совсем хорошо, – сказал Азамат, – но и то, что можно не опасаться удара в спину, здорово. С рубежей каждый день – дурные известия. Стычки постоянные, то в одном месте сунутся, то в другом. Слабину ищут. Алтынбек торопит меня выступать, даёт восемь тысяч бойцов.

– Так это же хорошо.

– Мало, брат. У Субэдэя два тумена. Хорошо, что пока башкиры бьются, а то было бы все три. Не удержать мне границу. Так что ты там не затягивай, договаривайся с князьями о помощи. Хотя мало мне верится в неё: Юрий Всеволодович всегда нам врагом был, да и с Ингварем мы дрались не раз.

– Теперь один у нас враг. Один на всех, зато такой, что хватит надолго. До весны бы продержаться, в распутицу монголы на Русь не полезут.

– Ладно, – вздохнул Азамат, – пойду собираться. Поцелуй Настю и мальчишек. И Хорю приглашение от меня. Вдруг надумает на обратном пути в Булгар заехать? Хотя… Не в военном лагере же мне его встречать-угощать. Просто привет передай и пожелание здоровья всему семейству. Сколько там хорят у него? Пятеро?

– Или шестеро, если Хася уже родила. Передам привет, не переживай. Утром приду тебя провожать. До завтра.

– До завтра, брат.

У двери встретил десятник, приставленный приказом эмира к русскому князю порученцем. Сказал:

– Иджим-бек, там к тебе урусут. Вестник.

– От Юрия Всеволодовича?

– Нет. Сам всё скажет.

Странно. Десятник отвёл глаза, не захотел дальше говорить.

Прошёл в свою комнату. Гонец поднялся навстречу: дружинник добришский, из молодых, малознакомый. Лицо измождённое, кольчуга рваная, руку неловко к боку прижимает. Сердце замерло, пропустило удар.

Гонец поклонился. Сказал, не поднимая глаз:

– Дурную весть я привёз, князь. Хуже и не бывает. Не уберегли мы княгиню, и побратима твоего, и город…

Выслушал, каменея, рассказ о случившемся. Опустился на лежанку без сил. Спросил:

– Что с сыновьями?

– Где Роман и Антон, неведомо. Тела не нашли, в плену у Юрия Рязанского их нет. Сгинули бесследно. И ещё. Властители владимирский и рязанский по всем городам письма разослали. Мол, ты не князь вовсе, а обманщик и вор. Велено тебя схватить и на суд Юрия Всеволодовича представить. Большую награду золотом положили. Нельзя тебе на Русь возвращаться, на первой заставе схватят.

Дмитрий произнёс с трудом:

– Иди. Отдохни с дороги. Скажи моему булгарину, чтобы накормил и место нашёл для ночлега.

Гридень постоял. Хотел что-то сказать. Махнул здоровой рукой бессильно, вышел.

Когда дверь затворилась, Дмитрий завыл. Страшно, без слёз.

За окном сука бросила вылизывать своих детей. Отозвалась, задрав морду к безучастному ночному светилу цвета Настиных глаз.

Два щенка, испугавшись, быстро поползли в темноту.

* * *

И был яркий сентябрьский день, и было всё хорошо: мальчишки играли. Старший расставлял липовые баклуши и объяснял:

– Ты, Антошка, не гляди, что это деревяшки. Это витязи перед битвой, на конях да с копьями. Вот передовой полк, вот засадный. А это – полк левого крыла.

Антон схватил чурбачок, стал разглядывать. Не нашёл ни крыла, ни коня, скуксился, приготовился реветь: обманули.

И дядя Хорь рассказывал что-то хохочущим рязанцам, а мама, уходя в дом, обернулась с крыльца и улыбнулась ласково.

А потом завертелось. Страшно кричали люди; мелькнуло в куче неузнаваемое, окровавленное лицо дяди Хоря с отрубленным носом.

Ромка схватил ревущего Антошку за руку, потащил прочь. Везде шла драка: рязанцы по двое-трое наскакивали на добришевцев, рубили. Летели кровавые брызги, скрежетало железо, хрипели люди…

Пролезли в знакомую дырку под плетнём: её прокопал ещё кобель Шарик, исчезнувший в ту страшную ночь, когда маму украли. Антошка вспомнил, захныкал:

– Маменька где моя? Маменька!

– Хватит реветь, как девчонка.

Роман дал подзатыльник: несильно, для порядка. Самому хотелось свернуться калачиком да зарыдать, но нельзя: за брата отвечаешь.

Неслись вдоль каких-то домов, вниз, к рынку. На перекрёстке их увидали всадники, начали разворачивать коней. Ромка охнул, стал колотить кулачками в калитку:

– Пустите! Убивают!

Не открыли.

Начал толкать доски – одна поддалась. Пропихнул Антошку, пролез сам, обдираясь, занозя живот. Пробежали огородом, тут братик сомлел: подогнулись ножки, упал в ботву.

Схватил на руки, потащил – тяжёленький! Выскочили на соседнюю улицу, и там – топот копыт! Роман опустился бессильно, закрыл лицо руками, слёзы брызнули.

Топот стих. Конь дыхнул прямо в лицо. Ромка открыл глаза. Закричал:

– Кояш, родненький!

Золотой конь повернулся боком: садись, мол. Да куда там! Кояш огромный, до гривы-то не дотянуться.

Жеребец подтолкнул мордой, направляя. Собрались с силами, побежали дальше. Из переулка вывернулся дядька: морда страшная, глаза красные, в руке – топор. Заорал:

– Вот мальцы княжеские! Хватай!

Кояш всхрапнул, ударил дядьку широченной грудью – того отбросило, повалило вместе с забором. Затих.

Вот уже рынок рядом. Конь подтолкнул пацанов к телегам: прячьтесь мол. А сам поскакал к городским воротам.

Ромка долго не раздумывал: увидал крытую повозку с высокими колёсами, расписанную невиданными цветами и птицами, под пологом – сено. Залезли под сено, а там – сундуки да ящики. Еле уместились. Ромка закидал братика и сам прикрылся. Нащупал рот Антошки да ладошкой прикрыл, чтобы плача не было слышно.

Умаялись сильно. Пригрелись и уснули.

* * *

Привиделось чудовищное: будто маменька лежит на полу, вывернув голову; волосы распущенные разметались, лицо серое; и шепчет, зовёт, а вместо слов – пузыри кровавые лопаются.

Ромка проснулся, закричал от ужаса. Тут же скрип колёс стих, повозка остановилась.

Кто-то принялся по сену шарить, бормоча непонятное. Вытащил мальчишек, встряхнул, спросил грозно:

– Э, шайтана дети, воровать залезли?

– Нет, дяденька, – всхлипнул Ромка, – мы испугались да в сене спрятались. Из Добриша мы.

Подумал и добавил:

– Вот те крест! – и перекрестился, как маменька учила.

А Антошка пустые ладошки показывал: мол, и не скрали ничего.

Подошёл толстяк: борода красным крашена и завита, как шкура у ягнёнка, а халат богатый, шёлковый; сам важный – огромным чревом колышет, словно пропавший боярин Сморода. Закричал:

– Почему обоз остановил? Что тут у тебя, харя кыпчакская, опять колесо соскочило?

Возница, как мог, объяснил. Оба по-русски говорили плохо, но общались на нём – видать, друг друга языков не знали.

Толстяк наклонился – от бороды запахло вкусно, как из маменькиных коробочек с притираниями – и спросил:

– Из Добриша? Чьи?

Ромка вспомнил, как жуткий дядька с топором искал «мальцов княжеских». Пальцы незаметно крестиком сложил и соврал:

– Дружинника дети, Жука. Он в походе сгинул. Убёгли из дому: мачеха злая замучила.

Про злую мачеху нянька сказку рассказывала, страшную.

Толстый запустил пальцы в красную бороду, задумался. Потом улыбнулся притворно:

– Ну и правильно, что убежали. Будете у меня жить, в Сугдее. Голодные?

– Ага, – кивнул Ромка, – с утра не евши.

– Накорми, – кивнул перс кыпчаку, – и давай, давай. Нельзя стоять, ехать надо, а то до зимы в Биляр не доберёмся.

Возница дал лепёшку и рыбы кусок. Ромка по-честному лепёшку разломил, отдал брату половину. Кыпчак вздохнул, в повозку подсадил, протянул кожух:

– Укрывайся, холодно ночью. Эх, мескен малайлар. Сирота добришская. Меня Рамилем зовут. Вот такие же у меня были, как вы, только дочки.

Ромка хотел было сказать, что так не бывает: девчонки – они девчонки и есть, куда им да мальчишек-то. Но промолчал. А Рамиль снова вздохнул:

– Были, да. Только померли прошлый год от лихорадки.

Скривился, будто незрелое яблоко надкусил. Отвернулся, разобрал поводья. Хлестнул лошадей и запел песню – долгую, протяжную, словно степная дорога.

Октябрь 1229 г., город Биляр

Дмитрий всю ночь бродил, не помня себя. Вздыхали под сапогами доски билярских мостовых, лаяли во дворах собаки, почуяв чужака. Плакали проснувшиеся в своих зыбках младенцы, и сонные матери утешали их, сунув грудь. Серебристая луна смотрела равнодушно, бросала под ноги чёрные тени – бездонные, как река Стикс.

Утыкался в какие-то заборы, блуждал в переулках. Заполыхали факелы, звякнуло железо: встретился ночной караул. Что-то выспрашивали, глядя в закаменевшее лицо. Махнули рукой, отстали.

Очнулся у церкви: видно, забрёл в русский квартал. Дёрнул дверь – оказалась открыта, старенький батюшка забыл запереть. Пахло деревом, смолой, воском. По ночному времени было пусто и темно, только догорала лампадка под чёрной иконой в ладонь с образом Богородицы. Упал на колени, да не молился – забыл слова. Лишь спрашивал: за что?

Очнулся. Вышел: луна растворялась в посветлевшем небе. Запели азан муэдзины, призывая к первому намазу; город просыпался, громыхал воротами, скрипел колёсами спешащих на рынок телег.

Захлопал крыльями белый голубь. Переступил лапками, покачал головой, будто осуждая. Дмитрий порылся за пазухой, обнаружил полгорсти крошек пополам с мусором, бросил. Голубь кивнул и бодро застучал клювом по доскам.

Надо вернуться на Русь. Чтобы отомстить. Чтобы разыскать сыновей. Но не бродягой вернуться с котомкой за плечами, обходящим стороной заставы и города, а – сильным князем во главе войска.

Войско можно взять только в одном месте – у эмира. Значит, попроситься к нему в услужение. Хоть тысячей командовать, хоть сотней; хоть рядовым всадником пойти. Драться, выслуживаться, терпеть – ради мести, ради мальчишек. А там поглядим, кто истинный князь Добриша.

Спохватился: войско сегодня уходит! Пошёл быстрым шагом в сторону дворца Алтынбека, потом побежал. На перекрёстке болтали, смеялись две девицы: одна в русском сарафане и накидке, отороченной беличьим мехом, вторая – высокая, гибкая булгарка, смутно знакомая. Чуть не сшиб в спешке, извинился на бегу.

– Гляди, Настя, какой красавчик. Куда несёшься, витязь? Может, от счастья своего бежишь, – рассмеялась русская.

А булгарка промолчала. Улыбнулась только.

* * *

– Любого коня выбирай, Иджим-бек, – конюх поклонился, – эмир сказал – вся его конюшня в твоём распоряжении. Вот, смотри, серая в яблоках: лёгконогая, стремительная, как вихрь степной. От жеребца-текинца. И зовут её поэтому Ветерок. А вот, гляди, какой красавец! Танцор, а не конь. На таком по билярским улицам проедешь – все девицы твои. Кличут его…

– Мне не красоваться, – перебил Дмитрий, – мне нужен товарищ для похода и боя. Выносливый, понятливый, верный. Сам-то воевал?

Конюх подтянулся, ответил:

– А как же? И на огузов ходил взбунтовавшихся, и с аланами на Кавказе дрался. На Русь, уж извини.

– Вот. Значит, понимаешь.

– Погляди на эту. Вороная, как ночь, и пятно на лбу, будто луна светит. Потому и зовут её Айтен, «лунная ночь». Норовистая только, но с хорошим всадником договорится.

Ярилов подошёл. Погладил по морде. Кобыла взмахнула длиннющими ресницами, вздохнула. Положила морду на плечо человеку.

– Ай, смотри! Сама тебя выбрала.

– Кояш-солнце у меня был, и где теперь – неизвестно. Ну что же, теперь пусть будет Айтен-луна. Готовьте к походу. Я через час приду.

Вышел во двор, отправился в горницу – забрать нехитрые пожитки. Караульный поклонился, попросил:

– Бек, разреши мне с тобой в поход идти. Надоело при дворце торчать, воину не пристало в тепле спать.

– Да пожалуйста. Только выходим через час, собраться и попрощаться успеешь? Семейный?

– Спасибо! – обрадовался караульный. – У бахадира какие сборы? Меч на поясе, пламя в сердце, ветер в голове, ха-ха. Побегу. А семья… Да надоела уже семья. То жена пилит, то дети в соплях.

– Ну-ну, – грустно улыбнулся Дмитрий.

Толкнул дверь, наклонился под низкой для него притолокой.

– Поздравляю. Впервые в истории Булгарского царства такое, чтобы кряшен-урус сардаром стал.

Ярилов вздрогнул. Поморщился:

– Бросай свою дурную привычку, Барсук. Появляешься всегда неожиданно, словно домовой какой. Как-нибудь с испугу шарахну тебе мечом по башке – не обижайся потом. Что ты караульному наплёл, что он тебя в мою горницу пустил?

– Без башки обижаться трудно. Нечем, – оскалился в своей жуткой усмешке пришелец, – а караульный меня и не видел. Есть такая штука, называется «перенесение концентрации внимания и искажение восприятия». В местные времена называется «глаза отвести». А пришёл я вовремя, ещё час – и ищи тебя.

– А чего искать, я не прячусь. Где становище войска на юге – по-моему, каждый мальчишка в Булгаре знает.

– Нельзя мне на юг, – поморщился Барсук, – меня по всей степи ищейки Субэдэя разыскивают. А он к разговору со мной пока не готов. Велит кожу содрать, и все дела, а я в таких обстоятельствах вряд ли смогу составить с ним полноценный диалог. Без кожи, оно, знаешь, неловко как-то.

– Так ты с Субэдэем знаешься?

– Как и со многими иными деятелями данной исторической эпохи. Ты ещё не забыл, что я – Играющий со Временем? Но пока всё идёт по плану. Ты молодец. Многое сделал, чтобы я смог с темником монгольским плодотворно встретиться, и ещё сделаешь. А то он пока к разговору не готов, злой на меня слишком.

– Не понимаю, о чём ты.

– И не должен. Как Орхонский Меч? Не подвёл? Ловко ты Алтынбека и его отряд из окружения вывел, практически без потерь.

– А, так ты Меч забрать пришёл? А если не отдам?

– Если бы надо было – забрал бы. Ты всё равно всех нюансов инструкции по эксплуатации не знаешь. Например, как заряжать аккумулятор. Но пока пусть у тебя побудет. Чем больше ты урону Субэдэю нанесёшь, тем мне лучше.

– Правильно. Пока мы его здесь сдерживаем – он на Русь не бросится.

– Это всё тактика, – скривился Барсук, – а меня интересует стратегия. Не стычки на рубежах какого-то там Булгара, а ситуация в мировом масштабе. Но об этом рано с тобой говорить, как и с монгольским орхоном. Оба не созрели пока.

Дмитрий поморщился: упоминание его и темника в одном ряду не понравилось. Но сказал другое:

– Рано – значит, не будем. У меня свои дела. Невесёлые, если хуже не сказать.

– Знаю. И сочувствую, – тихо промолвил Барсук, – и уже ищу твоих сыновей.

– Они живы? – чуть не задохнулся князь.

– Скорее всего, да. Есть у нас технологии… Словом, я тебя тоже не просто так обнаружил. Вы, Яриловы, искажаете ткань пространства-времени. Так что найти можно, но это непросто.

Ярилов схватил Барсука за грудки, встряхнул:

– Слушай, мальчишек надо обязательно найти. Это единственное, что у меня осталось, что держит на плаву, не даёт свихнуться. Всё для тебя сделаю – только разыщи детей.

Барсук сказал:

– Не тряси меня, душу вытряхнешь. Попробуем. Удачи тебе, увидимся.

Пошёл к двери. Дмитрий крикнул в спину:

– Слышишь? Всё сделаю. Лишь бы сыновья были живы.

Барсук притворил дверь. Хмыкнул про себя:

– Конечно, сделаешь, куда ты денешься. И сопляки твои пока живы, потому что мне нужны.

* * *

Краснобородый перс радовался: торговля шла бойко, почти весь товар ушёл по хорошей цене. Хоть и война, а рынки Биляра полны народом: кипят, бурлят, зазывают, торгуются и ругаются на разных языках. Привязал к поясу полную мошну серебра, пошёл гостинцы выбирать. Двух возниц взял, чтобы тяжести таскали; ещё Рамиль упросил мальчишек приблудных захватить: мол, любопытно им. Носится с ними, как с родными.

Ромка только и успевал удивляться: вот сидят медники, стучат молоточками, и из медного листа возникает, как по волшебству, чудесное блюдо, украшенное пышными цветами. А вот сапоги висят парами на длинных жердях, самые разные: с высокими голенищами – для охотников и верховых; мягкие, с тонкой подошвой – старикам услада; изящные, на каблучках – мечта красавиц всей Европы, от Любека до Генуи.

Антошке, чтобы не ныл, купил варёное в меду яблоко (Рамиль сунул горсть меди и подмигнул: гуляйте, мол). Братик весь в сладком перемазался, мордашка грязная счастьем светится. А Роман огонь увидал, потащил за руку младшего – смотреть. Кузня чадит, грохочет: сквозь распахнутые двери видно, как пылает пламя, калится в горне железный прут. Вот кузнец подхватил клещами, бросил на наковальню – брызнули искры. Бьёт молоточком два раза, указывает – куда; а здоровенный молотобоец, голый по пояс, бухает кувалдой – бамм!

Потом надолго застряли в оружейных рядах: перс морщился, ругая кинжалы – этот короток, этот тяжёл, а этот – не по руке. Отходил от прилавка: торговец бросался за ним, хватал за рукав, клялся Аллахом, тащил назад. И так – раза четыре.

Ромка любовался на мечи и сабли, на чеканы и копейные наконечники: грозная сталь сияла на осеннем солнце, красовалась. Кольчуги разного плетения, длинные – по колено, и короткие, едва ниже пояса. Отдельно висел полный доспех: грудная и наспинная пластины с тонкой гравировкой арабскими буквицами, похожими на изящных змеек, поножи и наручи. Стоил он баснословных денег: многие подходили, цокали восхищённо, гладили полированную сталь, да не покупали.

Вдруг Ромка увидел странное, не подходящее к месту: скрученные калачом деревяшки, оклеенные рогом и костью. Подивился:

– Дяденька, ты чего продаёшь-то?

Торговец сначала не понял. Потом разобрался, захохотал:

– Эх ты, аника-воин! Это же луки булгарские, самые лучшие. Их в обратную сторону распрямляют, когда тетиву натягивают. Ничего лучше нет: сильно бьют, далеко, на пятьсот шагов.

Рамиль вмешался:

– Чего врешь, язык твой змеиный, как у бабы дурной, раздвоенный? На триста от силы.

Поспорили, чуть не подрались.

Перс вернулся, закричал:

– Где вас носит, отрыжка ифрита? Я, что ли, тяжести таскать должен? Идём, я там полотно фряжское присмотрел.

Пошли в полотняные ряды.

А после затрубили рога, загремели барабаны: народ бросил торговаться и выбирать, побежал к дороге.

Ромка поначалу растерялся, едва успел Антошку выдернуть, а то растоптали бы. Потом следом рванул.

А там уже не пробиться, стеной стоят, не пускают поглядеть. Но княжич сообразил: опустился на четвереньки, крикнул братцу: «Не отставай!» – и ловко пополз между штанами и подолами, наверху только и успевали охать. Пробрались в первый ряд, и вовремя: войско идёт, монголов бить. Треплет ветер стяги – алые, изумрудные, багряные, жёлтые, а на них – огнедышащие змеи, царящие ночью мудрые совы и невиданные крылатые пардусы. У витязей на копьях – тоже флажки, поменьше, конечно. На круглых щитах – гуси-лебеди, белые крылья сложили, длинные шеи выгнули, клювом врагу грозят. Сияют шлемы с личинами, сверкают кольчуги и панцири, ветер играет оперениями стрел и лебедиными перьями на остроконечных шлемах, гремит сталь уздечек, кони приплясывают – красотища!

Впереди – богатырь огромный, на белом жеребце, главное знамя держит в толстых ручищах. А за ним – воеводы. В толпе зашумели:

– Вот он, сардар Азамат! А что с ним за рыжий рядом? Сияет, аж глазам больно.

– Эх ты, село. Это же сам Иджим-бек, он же Кояш-батыр, победитель Субэдэя и в Бараньей битве, и под крепостью Каргалы. Это он эмира выручил, и за то ему Алтынбек плащ даровал, золотом расшитый, да назначил сардаром. Теперь монголам крышка, будут всей ордой в джаханнаме гореть синим пламенем.

Ромка услыхал. Замерло вдруг сердечко. Вгляделся, узнал…

– Тятя! Тятенька!

Бросился к всаднику в золотом плаще.

– Инян кутэ!

Бахадир нагнулся, вырвал за шкирку из-под копыт:

– Ты чего творишь, заморыш? Убиться захотел? Чей это?

Сквозь толпу пробился Рамиль, закричал:

– Прости его, господин! У мальчика отец, урусут-дружинник, в походе сгинул. Вот он и сам не свой, другого за папу принял. Я ему теперь – единственная родня.

Бахадир помрачнел. Поставил Романа на землю, буркнул:

– Сирота, значит. Следи за ним получше, и вознаградит тебя Всевышний за благородство. А по заднице всё-таки всыпь, чтобы впредь под копыта не бросался.

Ак-булюк, стальной корпус, гордость Булгара, шёл и шёл нескончаемым потоком под грохот барабанов.

Мальчик рыдал, рвался, кричал про отца. В штанину вцепился Антошка, ревел в голос. Рамиль обхватил, прижал, гладил по голове, успокаивал:

– Эх, сирота добришская, как же так…

Протрубили в последний раз трубы, и всадники скрылись за поворотом.

Глава девятая

Битва на Сакмаре

Весна 1232 г., Булгарская граница

Четыре сестры танцуют вечно, сменяя друг друга, и улыбаются тебе, темник. Круг, ещё круг. Вот уже волосы твои поседели, ноги выгнуло болью, сны – коротки и неглубоки.

Ушёл надёжный друг, хитроумный Джэбэ-нойон. Некому теперь прикрыть спину, некому лихой атакой выручить, ударить врага во фланг. Да, есть Кукдай, есть и другие: богата Империя славными полководцами, крепка их воля и остёр, как наконечник стрелы, ум. Но всё не то, не те…

Улетел, расправив сильные крылья, великий орёл; гостит в небесной юрте у отца Тенгри Тэмуджин: сидят у костра на подушках чёрного бархата, вышитых звёздами, пьют чай, обсуждают земные дела. И тебя, темник, тоже. Глядят сверху, изредка хвалят, а сейчас, верно, качают головой. Осуждают.

А может, и нет никаких четырёх юных дев, танцующих для тебя, старый волк. А есть лишь одна, сменяющая одежды: белую снежную шубу на короткую зелёную накидку из молодой поросли; синее покрывало июльского жаркого неба на золотой халат богатой осени. И не дева уже, а молодящаяся старуха: прячет морщины щёк под китайскими румянами, красит седину персидской хной. Но истлевают её одежды, и скоро в руках появится странная штука, любимая земледельческими народами: изогнутый клинок без рукояти, криво приделанный к древку…

Десять раз сменили друг друга. Два с половиной года прошло. Это много…

– Два с половиной года – это много. Неужели мы застряли на булгарской границе надолго? Этак я увижу Последнее море тридцатилетним стариком, – улыбнулся хан.

Сын Джучи и наследник его улуса совсем не похож на деда, Потрясателя Вселенной. Да, властен, да, умён; но рядом с Тэмуджином было, словно у подножия могучего вулкана, сжигающего небо своим неистовым огнём, и неизвестно, на кого хлынет раскалённая лава – на твоих врагов или на тебя. А рядом с Бату-ханом тепло, как возле очага в юрте посреди зимней степи. Может, не зря твердят завистники, что Джучи, которого мать родила после меркитского плена, вовсе не Чингисовой крови? Тоже не был похож на Тэмуджина…

Субэдэй провёл ладонью по лицу, отгоняя неуместные мысли. Согласился:

– Долго, хан. Но булгары отбиваются отчаянно и с высоким искусством.

И начал рассказывать про засеки и земляные валы вдоль рек Урала и Сока; про передовые балики – небольшие укрепления, в которых – малые, в пару десятков всадников, отряды, днём и ночью охраняющие оборонительную линию конными караулами. Про то, как заставы мгновенно сообщают о появлении монгольских войск, используя костры с дымами разного цвета, и тем самым называют не только место возможного прорыва, но и число монгольских войск.

– А ещё – невиданное у нас: медные зеркала, которые в солнечный день на большое расстояние передают сведения. Их хитрым образом поворачивают, чередуя короткие и длинные вспышки. Таким образом, булгарский полководец всегда знает, где мы и что готовимся делать. И своевременно упреждает наши удары, приводя к месту прорыва резерв, который он держит в глубине булгарской земли.

– Понятно, – кивнул Бату, – именно поэтому он всего лишь с десятком тысяч воинов успешно сражается против трёх туменов, уступая нам втрое.

– У него ещё есть силы, – недовольно пробурчал Субэдэй, – ополчение, отряды из бейликов. Башкиры и буртасы, прирождённые воины…

– Всё равно, успешно и грамотно воюет, – восхитился Бату, – как его зовут? Кто он, этот умелый военачальник?

– Иджим, урусут на службе булгарского эмира, – нехотя сказал темник.

– Подожди, – щёлкнул пальцами Бату, – я слышал и иное прозвище. Да, точно! Кояш-батыр! Это же он прославился в сражении на Калке, в Бараньей битве и вывел Алтынбека из осаждённой крепости?

Субэдэй потемнел. Склонил голову, чтобы чингизид не увидел запылавших ненавистью глаз, ответил тихо:

– Ничто не укроется от твоего острого ума, хан. Да, так и есть. Эта степная гадюка, забравшаяся в сапог, эта заноза в седле постоянно болтается под ногами и портит всё дело.

В шатёр вошёл нукер в чёрных доспехах (подражание хишигтэну Великого), поклонился:

– Разреши вызвать темника, хан? Там важное сообщение.

– Говори здесь.

– Перебежчик, один из тысячников ак-булюка. Пленные подтвердили – не врёт, и вправду служил эмиру.

– И что хочет?

– Мести, – усмехнулся нукер, – его обидел Иджим-бек, обошёл наградой. Говорит, что знает, как прорвать рубеж и побить булгарское войско.

– Как я вовремя приехал к тебе, темник! Месть – это хорошо, – обрадовался Бату, – месть движет людьми гораздо лучше, чем любовь, преданность и даже зависть. Не так ли, Субэдэй, мудрый учитель мой?

Темник быстро взглянул на хана: не в его ли юрту стрела? Поклонился:

– Я счастлив, у меня прекрасный ученик, да продлятся бесконечно годы твоего правления, Бату-хан, внук Великого и сын Мудрого.

* * *

Субэдэй был против спешки: кони ещё не отъелись на весенних травах богатых заливных лугов в пойме Сакмары. Надо бы дождаться возвращения лазутчиков, которые должны выяснить, где стоит Иджим-бек с основным войском.

Перебежчик настаивал:

– Собака Иджим в лагере, где ему ещё быть? Надо спешить, пока он не догадался о прорехе, проскочить, словно быстрый окунь сквозь прохудившуюся сеть.

– Мне больше нравится сравнение с могучим тайменем или острозубой щукой, – улыбнулся молодой хан, – но булгарин прав: чего ждать? Кони станут круглобокими лишь к концу лета, не тянуть же так долго. Расправиться с Иджимом, напасть внезапно, пока его силы в одном месте. Потом мощным ударом взять их города, и зимой можно выступать на Русь. Здорово я придумал?

– Хороший замысел, – сдержанно согласился темник, – но нельзя лезть в лисью нору за щенятами, не убедившись, что это – не берлога медведя.

– Ты мудр и осторожен, мой учитель. Но не стала ли твоя осторожность излишней после досадных неудач в сражениях с Кояш-батыром? – усмехнулся Бату.

Субэдэй поклонился:

– Будь по-твоему, хан. Но я настаиваю: ты не должен идти в передовом кошуне. Место властителя – далеко от битвы, так учил Тэмуджин. И я буду рядом с тобой, мне так спокойнее.

– Хорошо, темник, – согласился хан, – ну, что там, булгарин? Говори.

Бывший тысячник эмира махнул рукой, показывая:

– Здесь поросшая лесом низина, не видная с соседних застав. А через реку – брод. По низине мы пройдём далеко на север незамеченными, а оттуда уже направимся к лагерю Иджима. И дело будет сделано!

– Да, – согласился Бату, – поймать булгар в чистом поле – половина победы, учитывая двойное превосходство в силах.

– Слишком хорошее место для прорыва, – недоверчиво сказал Субэдэй, – почему за полтора года войны булгары не закрыли его?

– Мне скажи спасибо, орхон, – усмехнулся булгарин, – собака-урусут отстранил меня от командования тысячей и отправил с заданием, недостойным потомка первых визирей царей Булгара: я должен был проехать вдоль рубежей и найти слабые места. Вот я и исполнил приказание.

Предатель захихикал.

– Да! Точно исполнил приказание и обнаружил слабое место, дыру. Но сообщил о ней не выскочке-кряшену, а вам.

– И будешь вознаграждён, – подхватил хан, – какую ты хочешь награду?

– Голову урусута, – быстро сказал перебежчик, – которую я отрублю с превеликим наслаждением вот этой самой рукой!

Субэдэй вздрогнул. Возразил:

– Не спеши. Сначала надо его поймать, а там решим, кто будет казнить Иджима.

– Только не подеритесь за эту награду, – рассмеялся Бату, – в крайнем случае, бросите жребий.

Нукер подошёл, поклонился:

– Вернулся лазутчик из булгарского лагеря.

– Зови.

Забрызганный по уши весенней грязью багатур сообщил:

– Всё булгарское войско на обычной стоянке. Я неслышной мышью подобрался к самым караульным постам. Всю ночь там горели костры – тысяча, не меньше.

– Костры разжечь – дело нехитрое. Внутрь пробирался? – строго спросил Субэдэй.

– Нет, дарга, – честно ответил лазутчик, – это невозможно: вокруг посты, и становище окружёно насыпью с частоколом. Светились огни и доносилось ржание многих коней. Они там, где ещё им быть? Так думаю.

Темник схватил багатура за шиворот, зашипел:

– Думать – не твоя забота, боец. Надо было убедиться…

– Отпусти его, темник, – вступился хан, – ты излишне строг. Иди, храбрец, отдыхай, тебя ждёт награда. Ну что же, всё ясно. Приказываю: выступить немедленно.

– Отлично! – воскликнул булгарский предатель и рухнул на колени. – Преклоняюсь перед настоящим властителем, внуком Великого.

– Льстец, – усмехнулся Бату, – знаешь, как мой дед угощал льстецов? Расплавленным свинцом, залитым в глотку.

И пошёл к своему коню, окружённый свитой.

Побледневшего от такой отповеди булгарина Субэдэй схватил за плечо и тихо произнёс:

– А ты поедешь рядом со мной, говорливый. Если что-то пойдёт не так – я лично начну отрезать от тебя куски поменьше, чтобы ты подольше мучился.

Кивнул двум нукерам:

– Глаз с него не спускать!

Потом подозвал Кукдая:

– Пойдёшь сзади, на расстоянии десяти полётов стрелы. Ни одним шагом ближе! Сигналы те же, что обычно. И не вздумай вступать в бой, пока не получишь приказ от меня лично.

– Я исполню твою волю, орхон, – поклонился темник, – но как же…

– От меня лично! – повторил Субэдэй.

Кукдай кивнул и повторил:

– Я не буду выполнять ничьих приказов, кроме твоих. Я не буду вступать в бой. Даже если небо рухнет мне на голову, а из-под седла полезут демоны ада.

* * *

Чахлый перелесок не был препятствием: лошади передового кошуна бодро шлёпали широкими копытами по весенней грязи. Разведчики прислушивались к пению птиц, внимательно осматривали молодой лес: всё спокойно.

Начальник кошуна выбрасывал щупальца конных десятков в стороны от дороги: багатуры осматривали склоны, но не обнаружили ничего подозрительного – ни свежего кострища, ни чужих следов.

Когда последний всадник кошуна скрылся из глаз, Субэдэй подал сигнал: первый тумен главного войска отправился на булгарский берег. Брызги Сакмары взлетали в воздух, сияя, словно драгоценные камешки; и сияли улыбками воины: наконец-то закончится эта надоевшая война, когда враг утекает между пальцев, как вода, избегая сражения. Сотни шли тройным потоком – ширина низины позволяла.

Спустя два часа Бату оглянулся и сказал недовольно:

– Где второй тумен? Я не вижу его. Еле плетётся, будто едет верхом на баранах, цепляясь гуталами за землю.

Подозвал нукера, велел поторопить Кукдая. Субэдэй промолчал.

А спустя ещё полчаса примчался посыльный от начальника передового отряда: преодолели низину и вышли в степь. Дорога чиста, врага нигде не видно.

– Прекрасно! А ты волновался и не верил, темник, – рассмеялся Бату, – стоило мне приехать – и сразу наступает завершение долгой войны, тянущейся бесконечно, словно кишки из распоротого брюха коровы.

Субэдэй не успел ответить: раздался пронзительный рёв чужого рога, и следом за ним засвистели стрелы.

Монголы растерянно крутились волчком, не понимая, как избежать угрозы: стрелы летели, казалось, со всех сторон, сыпались из потемневшего неба, из-за тонких стволов молодого леса, из кустов, которыми поросли склоны…

Субэдэй встал на стременах: кричал, призывая тысячников атаковать скаты, но его не слышали – всё заглушали вопли багатуров, ржание коней, хрипы умирающих. Нукеры немедленно окружили хана плотным кольцом, подняли маленькие щиты – но и в этом кольце слышались стоны тех, в кого угодила булгарская стрела.

Субэдэй поднял коня на дыбы, бросился вдоль колонны, нещадно хлеща плетью всех, попадавшихся под руку.

– Строиться! Ждать нападения.

Монголы приходили себя: разыскивали свои десятки и сотни, стреляли наугад в ответ на стальную лавину стрел.

Субэдэй вернулся к Бату. Нукеры уже выдрали из седла перебежчика, стянули верёвками локти.

Темник спустился на землю. Подскочил, схватил булгарина за волосы, повернул к себе:

– Ты затащил нас в ловушку! Зачем?! Ты что, не понимал, что обречён?

И ударил рукоятью сабли прямо в усмехающееся лицо.

Булгарин выплюнул обломок зуба. Расхохотался, разбрызгивая кровь из разбитых губ.

– Дурак ты, темник! Никогда не победить тебе Булгар. Потому что мы любим его. Потому что каждый готов стать шахидом ради Отечества. Потому что у нас есть Иджим-бек, да дарует ему Всевышний долгие годы и новые победы!

– Ты умрёшь.

– Прекрасно! И увижусь, наконец, с женой и детьми, которых убили твои звери, когда взяли Саксин. Скажи, что тебе сделали младенцы? Кто дал право твоим ублюдкам убивать и насиловать? Я был на пепелище и нашёл жену, приколотую четырьмя ножами к полу прямо сквозь тело. Растянутую, как овечья шкура для просушки, чтобы твоим нелюдям было удобнее развлекаться. Я предстану перед Аллахом не с пустыми руками: тысячи твоих бойцов отправятся в вечное пламя Джаханнама ещё до заката, а ты следом…

Субэдэй ударил саблей; ещё раз и ещё, пока голова булгарина не исчезла. Нукеры морщились и отворачивались, забрызганные окровавленными ошмётками.

– Жаль, что ты не дал ему договорить. Это было любопытно, – заметил Бату.

Вновь заревели булгарские рога.

– Сейчас станет ещё любопытнее, хан, – ответил запыхавшийся темник.

На восточном склоне, более низком, сверкнула сталью стена ак-булюка: тысячи скакавших плотно, стремя в стремя, бахадиров. Набирая скорость, врезались в нестройные монгольские ряды внешней колонны, опрокинули копейным ударом. Засверкали сабли, падающие из неба подобно молниям возмездия.

Субэдэй повернулся к нукеру:

– Сигнал! Сигнал Кукдаю, сын черепахи.

Нукер откинулся в седле, лёг на круп коня и выпустил в зенит две стрелы подряд с белой и красной шёлковыми лентами – личный шифр Субэдэя.

– Все назад, к реке! – проревел темник.

Личная охрана Бату сообразила первой: подсадили хана в седло, рванули на юг, к спасительному броду через Сакмару.

Субэдэй отдал последние распоряжения и поскакал следом. За его спиной началась резня: сгрудившиеся монголы отступали под натиском булгарских латников, поддаваясь, как гнилое мясо под ножом мясника. Кто-то пытался прорваться на противоположный, более крутой склон низины, но там лес был гуще, а из-за деревьев без промаха били луки спешенной башкирской конницы.

Кукдай пришёл вовремя: его тумен ударил булгар во фланг, смял, не дал закончить разгром. Ак-булюк бросил избиение первого тумена и попытался развернуться навстречу внезапному нападению, однако теперь поросшая перелеском низина была против него, мешая перестроить фронт.

Ещё грохотала битва, ещё вспыхивали жаркие схватки, но было ясно: монголы ускользнули из ловушки, где должны были погибнуть все до единого.

Рога заревели отбой: булгарские латники медленно отступали вверх по склону, резкими выпадами сдерживая Кукдая; но и монголы неохотно лезли на верную смерть, под удары копий и сабель. Битва завершилась сама собой: булгары ушли, а монголы стали обходить поле сражения, чтобы добить раненых врагов; но на одного оставленного в низине булгарина приходилось по десять умирающих степняков…

Когда перешли вброд Сакмару, Бату вытер пот со лба и сказал:

– Теперь я понимаю, почему Кукдай отстал так сильно. Это ты ему велел, мой мудрый учитель. Оставил про запас.

– Да, – ответил Субэдэй, – мой отец всегда говорил: «Два колчана лучше, чем один, ровно в два раза».

– И не возразишь, – улыбнулся Бату, – прости меня, темник.

– За что, хан?

– За легкомыслие. За то, что поверил перебежчику и не слушал твоих мудрых возражений. Я слишком рано посчитал себя непобедимым полководцем и мудрым правителем.

Субэдэй поклонился:

– Поздравляю тебя, мой хан. Ты сделал ещё один шаг к вершине. Ибо только истинно великий не боится признавать своих ошибок.

* * *

Чавкала под копытами пропитанная водой, готовая родить земля; первые цветы робко проклевывались из бутонов, высовывая жёлтые язычки, пробуя весеннее солнце на вкус.

– Славная победа, Дмитрий, – сказал Азамат, – сам Искандер Двурогий позавидовал бы тебе. Мы потеряли меньше тысячи, а монголы, пожалуй, вчетверо.

– Это не победа, – поморщился Ярилов, – я не могу себе позволить размен «один к четырём», слишком неравны силы. Это – ещё один шаг к общему поражению. Вот если бы удалось взять в плен Субэдэя и Батыя… А так – очередная стычка, ничего не решившая.

– Странно звучат твои слова в день триумфа, – заметил Азамат, – мало кто их поймёт.

– Их никто не поймёт. Поэтому говорю только тебе, старому другу. Впереди – трудная война, и нам не удалось закончить её сегодня.

– Умей радоваться сегодня, завтра может не наступить.

Не договорили: нахлёстывая коня нагайкой, подлетел начальник башкирского алая. Крикнул:

– Я увожу своих людей!

– Что значит – «увожу»? Тут что, вечеринка? – возмутился Азамат.

– У нас беда. Третий тумен Субэдэя… Монголы нашли тайное становище, где мы прятали семьи. Говорят, вырезали почти всех, уцелевшие разбежались по лесам. Мы уходим – хоронить мёртвых, искать живых и мстить.

Развернулся, бросил коня с места в галоп. Азамат недовольно сказал:

– Надо доложить эмиру, пусть велит примерно наказать его. А башкир прикажи задержать – они нужны для войны. Сейчас я…

– Не стоит, – придержал побратима Дмитрий, – я их понимаю. Меня ты не смог бы остановить в подобном случае.

Кыпчак поморщился. Сказал:

– Ты старший, тебе решать. Ладно, всё равно устроим пиршество, когда вернёмся в становище. Чтобы порадоваться победе и погоревать о погибших. В первую голову – о славном тысячнике, сыне древнего рода, пожертвовавшем своей жизнью ради Булгара. Он мечтал воссоединиться с семьёй: совершим общий намаз, чтобы мечта его сбылась.

– Я его понимаю, – задумчиво сказал Дмитрий, – жаль, что вера моя не настолько крепка. И христианину никто не гарантирует рая, даже если пал в бою за правое дело. Наверное, это прекрасно: быть уверенным в том, что соединишься с любимыми после смерти.

– Э-э-э, брат. Мне не нравятся твои мысли. Ещё не добыта руда, из которой отольют заготовку для меча, коим снесут наши головы. Не надо желать смерти: Всевышнему виднее, когда прислать её.

– Это так. Но иногда я так сильно тоскую, что… Не могу простить себе смерть Анастасии: ведь мог уберечь, мог предусмотреть. И только то, что сыновья мои, возможно, ещё живы, удерживает от… Ладно.

– От чего? – осторожно спросил Азамат.

Дмитрий улыбнулся через силу:

– От принятия ислама, а ты что подумал? Вы точно знаете: павшие за веру попадают в рай наверняка. Мне такого никто не обещает. Вот и остаётся надеяться только на очередное внезапное появление Барсука. Никогда не думал, что буду тосковать по его уродливой роже. Вдруг ему удалось разыскать Антона и Романа?

1235 г. Булгарский эмират: то, что от него осталось

Вольный ветер пронёсся над Тимеровским хребтом, хранящим у своего сердца могилы героев, павших в битве с монгольскими ордами; над нарядными берёзовыми рощами, пропитанными светом и запахом земляники. Вспенил синие воды Белой реки – Агидель, запутался в камышах, выискивая ствол, подходящий для флейты-курая. На нём сыграет ветер мелодию, споёт песню.

Песню о просторах Предуралья, о зелёных холмах, о храбрых башкирских батырах, которых не смогли одолеть в открытом бою силой – но поставили на колени коварством.

Кто сказал, что ветер нельзя поймать? Поднимись на вершину горы, достань лёгкую камышовую дудку – ветер сам заберётся в неё.

Кто сказал, что степной корсак хитёр и неуловим? Найди нору, достань лисят и приготовься: перепуганная мать сама прибежит на плач детёнышей.

Летом 1232 года башкирский иль покорился, не в силах далее сопротивляться, не желая больше хоронить своих детей. Башкиры признали себя частью улуса Джучи, склонили головы перед молодым ханом Бату.

Один за другим пали южные бейлики Булгарского эмирата. Субэдэй уже намеревался праздновать победу, но поспешил: эмир Алтынбек подпоясался поясом стойкости и обнажил меч храбрости, велев собрать ополчение по всем городам, всем сёлам Булгара; его непобедимые сардары Иджим-бек и Азамат за время меньшее, чем нужно, чтобы вызрел овёс, обучили новое войско, превратив крестьян в умелых бахадиров, способных дать отпор врагу.

Иджим-бек распорядился выстроить новый оборонительный вал по реке Черемшан; стонали столетние дубы, когда рубили их, чтобы сделать засеки на пути монгольской силы.

Нахлынули орды степняков – и опять разбились о булгарскую решимость, как морские волны разбиваются о каменный утёс. Вновь водил в бой отряды алпаров неистовый Азамат; вновь во главе стального ак-булюка скакал на вороной кобыле Кояш-батыр, Солнечный Витязь в золотом плаще. Таяли силы монголов, как тает снег на южном склоне холма весной; но иссякали силы Булгара, как иссякает вода в сожжённом солнцем арыке.

Всё реже случались бои; всё реже хлопала тетива и встречалась сталь со сталью. И, наконец, установилось равновесие: два пахлавана выдохлись, так и не выяснив, кто сильнее и больше достоин победы. Разошлись и сели на землю, отдыхая и внимательно следя друг за другом.

Бату-хан уехал в Каракорум, забрав с собой Субэдэя – будто бы для того, чтобы просить о помощи всей огромной Империи, потому что сил одного улуса Джучи не хватило для победы.

Азамат вернулся в Биляр, где наконец состоялась его свадьба с сестрой эмира – красавицей Айназой.

Вернулся в Биляр и Иджим-бек. Многие приглашали его на празднества, желая лицезреть великого военачальника, трижды победившего легендарного Субэдэя. Но Иджим отказывался и от приглашений, и от богатых подарков. Дом, пожалованный ему эмиром, пустовал; кряшен жил в маленькой комнате царского дворца и вёл замкнутую жизнь. Днём он сидел на лежанке и смотрел, как пробиваются сквозь ставни золотые косы солнечных лучей; ночью выходил на заваленный снегом двор. Молчал и ждал.

Чего он ждал? Может, тайного знака, нарисованного россыпями звёзд?

А может быть, урусут ждал появления шамана в чёрном балахоне, изуродованного пришельца с новостями о двух мальчиках – Антоне и Романе.

Планета закончила свой виток и без передышки бросилась в 1235 год.

Глава десятая

Восток и Запад

Весна 1235 г. Город Сугдея, Таврида

Зимой Сугдея – скучная, чёрно-белая. Неистовое море грохочет, пытается сбить с неба низкие тучи пенными волнами, нещадно топит корабли. Зимой нет дураков рисковать своей жизнью и имуществом, сражаться с яростью стихии. Лишь редкие сухопутные караваны добираются до города, оживляя рынок на несколько дней. Но вот распроданы товары: китайский шёлк и индийский кашемир, пряности и украшения, хлопковые ткани и персидское оружие; поселились на складах местных купцов, ожидая весны, чтобы отправиться дальше – в Булгар, русские города, в порты Средиземного моря. И снова – сонное время, лишь злая буря швыряет холодные волны, омывающие пустые причалы.

Зима – время чтения и учёбы, потом не до того будет. Работы немного: дров принести, воды натаскать, сходить с кухаркой на рынок, помочь с тяжёлыми корзинами. Поэтому Роман зиму любит, в отличие от своих ровесников, которые скучают, ждут тёплого времени.

А у Антона и Романа время появляется к учёному греку сбегать, владеющему самой богатой библиотекой в Сугдее – тот не жадничает, разрешает читать любопытным мальчишкам. Одно плохо: день зимой короток, в темноте буквы не разобрать, а масло для светильника денег стоит.

Старый кыпчак тоже рад: каждое утро гоняет братьев до мокрого исподнего, заставляет сабельным боем заниматься. Рамиль-абый («дядя», значит) в юности изрядно погулял, с половецкими отрядами доходил до Венгрии, тамошних рыцарей бил. Служил и болгарскому царю, и булгарскому эмиру. После уже остепенился, женился, нанялся к толстому персу в возницы и охранники караванов. А потом был в Сугдее мор: чёрная болезнь пришла, жуткая. Взрослых не трогала, только детей. Не щадила ни рыбацкие хижины, ни богатые купеческие дома. Днём и ночью везли гробики и небольшие свёртки на кладбища: греческое и иудейское, исламское и римское…

Рамиль остался без двух дочек. А жена его, Халима, от того умом тронулась: улыбается только. И молчит. Забыла, как говорить.

Перс верного слугу пожалел, разрешил убогой остаться в доме, и не прогадал: шума от Халимы намного меньше, чем от прочих служанок, а работу делает споро. Так и живут.

Рамиль братьев до света поднимает, в любую погоду – хоть мерзкий дождь, хоть мокрый снег. Говорит, что настоящему багатуру всё нипочём; а холодно не бывает, пока сердце бьётся и горячая кровь в жилах бурлит. Гоняет, заставляет в гору бегать; а то и в море плавать, среди громадных волн. Антону, как младшему, даёт послабление, да не особое.

Учит и из лука стрелять, и копьем работать, а саблями – в двух руках сразу. Древнее это умение, тайное. Говорит, что только его кыпчакский род таким владеет. Выдумывает, конечно.

Ещё Рамиль хотел мальчишек в веру свою обратить, магометанскую, да перс не разрешил.

Но это всё – зимой. Летом не всякий день получается: тогда много работы и в хозяйской лавке на рынке, и по дому.

Поначалу Роман каждого купца-русича вопросами изводил: не бывал ли тот в Добрише? Не знает ли о князе Дмитрии Тимофеевиче? Те только плечами пожимали: слыхали, мол, о какой-то замятне в маленьком княжестве, где теперь правит Юрий Игоревич, брат рязанского Ингваря.

Один лишь раз человек в подбитом белками плаще, в богато украшенном поясе схватил Романа за плечо, спросил строго:

– А тебе зачем, холоп? Димка тот назван вором и лиходеем, обманщиком. Ищут его по всем городам Руси, и награда положена Юрием Владимирским за его голову великая.

Роман тогда перепугался. Вырвался из цепких рук, убежал, спрятался на хозяйском дворе, под огромными глиняными кувшинами для вина. Стыдно признаться, плакал.

Больше об отце не спрашивал. С годами стал образ забываться что тяти, что маменьки: только руки ласковые, да запах, да слова отдельные.

А Антошка и этого не помнил – совсем мальцом был, когда из Добриша бежали.

Так и жили: ни рабы, ни вольные; ни сироты, ни родительские. От зимы до зимы.

Весна 1235 г., город Каракорум, Монголия

Ветру покой неизвестен: всегда он в делах, в заботах. То тучи гоняет туда, где земля ждёт дождя, то трясёт таёжные кедры, стряхивает зрелые шишки, чтобы всякому зверю и человеку было из чего запасы на зиму делать. В пустыне барханы лепит – песчинка к песчинке; в море трудится, паруса надувает, подгоняет кораблики.

Но лучше всего ветру в привольной степи. Нет тут ему ни препятствий, ни особых трудов. Летит, свободный и радостный, расчёсывая седые травы, как гриву любимого коня.

Домчался до Хангайского хребта – и замер, ошеломлённый, не узнал места. На берегу задумчивого Орхона вырос город невиданный: огромный, с чудесными дворцами, пышными садами, радужными фонтанами. Откуда взялся? Может, мираж?

Разогнался, ушибся о каменную стену дворца «Десяти тысяч лет благоденствия» – и заскулил. Уполз, обиженный, обратно в степь.

Хан Угэдэй, сын Непобедимого, так сказал:

– Монголы веками кочевали, искали своё место. Где конь прошёл – там граница; где лёгкая юрта встала – там и Родина. А теперь мы – Империя, великое государство великих людей. Столица нужна, да такая, чтобы послы стран дальних и вассалы стран ближних приходили и восхищались, поражались нашему могуществу, богатству и великолепию.

Пылят дороги, свистят плети – это со всех концов Империи гонят пленников в новую столицу. Лучших мастеров: плотников и каменщиков, оружейников и ювелиров. Китайцев и тангутов, хорезмийцев и армян, русичей и арабов…

Не все дойдут: девять из десяти умрут в дороге от побоев, голода, жаркого солнца и неистовых морозов. Но и тех, кто выживет, хватит, чтобы возвести величайший город на Земле. Столицу, достойную Империи.

И каждому младшему чингизиду Угэдэй наказал построить свой дворец в Каракоруме. Не важно, что живут все по своим улусам, – зато столицу украсили.

Привезённые землепашцы разбудили спящую тысячелетиями землю: разорвали чёрное тело плугами, засеяли семенами. Рабы-садоводы вырастили невиданные деревья и цветы.

Не бывало раньше такого в монгольской степи!

И потом – не будет.

Но сейчас – есть.

Любуется Великий Хан на плод мечтаний своих. Говорит: а вот бы ещё канал от Орхона прокопать. А на каждом углу каменную черепаху поставить, символ вечности нашей империи. И серебряный фонтан в виде дерева, а в нём спрятать четыре трубы, и чтобы текли из тех труб разные напитки, радующие душу мужчины: вино, кумыс, хмельной мёд и рисовое пиво. А каждую крышу медными листами покрыть, а лучше – посеребрёнными. Или даже позолоченными!

Приближённый писарь-уйгур поклонился и сказал:

– Воля твоя крепка, как гранитная скала, Великий Хан. Одно слово твоё посылает на смерть десятки тысяч багатуров; солнце и луна глядят на тебя с завистью, Великий Хан, не обладая и сотой долей твоих достоинств. Но извини: не будет ни золотых крыш, ни серебряных. Даже медных не будет.

– Как? – закричал Угэдэй.

– А вот так, – отвечал уйгур, – казна пуста.

Сын Чингисхана в гневе расколотил десять бесценных фарфоровых ваз в рост человека и прогнал пинками десять юных принцесс, украшений своих народов: не видать вам ханского ложа, пока с ханскими делами не разберусь!

– Сотни народов покорили мы! Тысячи городов разорили мы! Нескончаемым потоком шли возы в мою столицу, каждый был запряжён шестёркой быков, и каждый был забит золотом и серебром доверху. Где это всё?

Уйгур взял Угэдэя за рукав шёлкового халата, украшенного золотыми драконами (а каждого дракона, сменяя друг друга, сто дней вышивали десять девственниц), и подвёл к окну дворца «Десяти тысяч лет благоденствия».

– Смотри, – сказал уйгур, – видишь улицы, мощённые камнем, привезённым из каменоломен за тысячу ли отсюда? Видишь играющие на солнце фонтаны, воду для которых день и ночь качают сотни рабов? Видишь бесконечные кварталы оружейников, медников, портных и ювелиров? Видишь кумирни и мечети, церкви христиан и дацаны? Вот где твоя казна.

Задумался Угэдэй. Сказал:

– Мало городов разграбили, мало стран покорили. Надо ещё. Где там Батый, мой племянник? Он обещал расширить свой улус на запад, дойти до Последнего моря. Где там Субэдэй, великий полководец моего отца? Он обещал за год захватить Булгар и Русь, за второй – все закатные страны. Где моя доля добычи, как Великого Хана? Прошло уже шесть лет, а сын Джучи и старый темник всё ещё топчутся на рубежах ничтожного эмирата, столица которого меньше, чем одна моя конюшня.

И повелел Великий Хан созвать Великий Курултай.

* * *

Бородатый несторианский священник и тощий мулла в высоком белом тюрбане спорили горячо, призывая в свидетели пророков и цитируя наперебой священные книги. Зуд дискуссии застал их прямо на перекрёстке: и теперь размахивающую руками парочку обтекал поток запылённых рабочих, возвращающихся со строительства внешней стены Каракорума; торговцев кизяком, толкающих свои неаппетитные тележки; перемазанных глиной гончаров и закопчённых углежогов. Мусульманский и несторианский кварталы располагались близко от ремесленных, и нередко служители разноимённых богов жаловались на чад кузниц и грохот оружейных мастерских, но просьбы их оставались без ответа: железное оружие Империи пока что нужнее, чем духовное.

Мулла, исчерпав аргументы, хотел уже обратиться за помощью к небесам, но вовремя углядел в толпе высокого синеглазого европейца в монашеском рубище: ухватил его за рукав и закричал:

– Ты очень вовремя пришёл, Анри! Представляешь, этот бородатый невежа даже не слыхал про шестой аргумент Платона! Ну хоть ты скажи ему.

– Не слыхал. Не знаю и знать не хочу, – пробурчал несторианец, – ибо Платон ваш – язычник. И Демокрит язычник, а Заратустра – вообще исчадие ада. И не надо призывать на помощь приверженца Рима и, страшно сказать, слугу самого папы, тьфу.

И плюнул, попав в лицо плетущемуся мимо каменотёсу, обсыпанному мраморной пылью по макушку.

– Вообще-то я шёл по своим делам и намереваюсь делать это впредь, – ответил тамплиер и отодрал впившиеся в рукав скрюченные пальцы хаджи.

– И куда же ты идёшь? – прищурился мулла.

Тамплиер вздохнул. Врать он так и не научился, а правду говорить не хотелось. Наконец, сообразил:

– Туда, – махнул неопределённо рукой и пошагал, немного раскачиваясь при ходьбе, как все кавалеристы.

Мулла понял, что помощи не получит, и попробовал с другого конца:

– Но ты же не будешь возражать, уважаемый, что ангелы даже не имели имён, пока их назвал Адам – первый человек…

Анри де ля Тур дальше не слушал. Надоело: и эти бесплодные споры изнывающих от скуки представителей конфессий Империи, и этот странный город-переросток, внезапно выросший посреди бесплодной и безлюдной степи, и бесконечное ожидание. Но, кажется, дело сдвигается с мёртвой точки. Недаром его вызвали во дворец Великого Хана после стольких месяцев ожидания именно сейчас, когда в разгаре Великий Курултай. Ещё немного, и всё станет известно.

Командор ордена Храма невольно ускорил шаги, рискуя прийти раньше назначенного времени, но такая несдержанность была простительна: долгая подготовка, трудное обучение, два года тяжёлого путешествия через половину мира – всё это, наконец, могло получить оправдание и смысл.

Чтобы срезать, он пошёл через маленький рынок, где торговали съестным: его сразу окутала дикая смесь ароматов многонациональной столицы, где индийские пряности продают в двух шагах от кипящих в масле древесных грибов, и всё это покрывает запах жаренной с чесноком баранины.

Его хватали за одежду зазывалы, предлагая отведать буузы, медовый щербет и тайный корень из амурской тайги, варёнеый в медвежьей моче, – волшебное снадобье для укрепления мужской силы. Анри отмахивался, отшучивался и неумолимо двигался к цели, когда его окликнули:

– Шевалье де ля Тур, а вот неугодно чашечку арабского кофе? Только вы, проживший среди сарацинов так долго, способны оценить всё богатство вкуса божественного напитка.

Анри замер, не сразу сообразив, что его поразило. Конечно! Окликнули-то на французском – языке, который он не слышал шесть лет.

Оглянулся: под навесом сидел человек в балахоне и кивал. Подошёл, заглянул под капюшон. Вскрикнул:

– Барсук! Вот это встреча.

– Не надо так орать, – прошипел человек с вечной улыбкой, – я намерен сохранять инкогнито. И перейдём на русский – мне так удобнее, а шансов, что нас поймут, ноль.

Анри сел на предложенный вместо стула обрубок, принял крохотную чашку с напитком. Вдохнул аромат и зажмурился. Увидел белые стены далёкого города Акко в Сирии, ощутил прохладу каменного портика в доме Великого магистра…

– Неплохо, да?

– Великолепно. Откуда ты взялся, Бар…

– Тсс, называя меня просто – «друг».

– Откуда ты взялся, друг? И почему так поздно? Я ждал тебя раньше года этак на три-четыре.

– Обстоятельства. Чёртовы неудачники застряли на булгарской границе, чему немало способствовал наш общий знакомец.

– М-м-м. Кого ты имеешь в виду? Субэдэя? Я встречался с ним лишь единожды, и то при неприятных для него обстоятельствах: когда темника меняли на барана.

– Дмитрия твоего.

– О! Дюк жив? Это прекрасно. А как дела у моего старинного друга Хоря, вернее, у Хаима? Я так и не смог определиться, как его теперь называть.

– Теперь никак. Убили его.

Тамплиер подавился кофе. Долго откашливался. Мрачно сказал:

– Это ужасно. Мы расстались плохо, и теперь меня будет снедать чувство вины.

– Сейчас не до рефлексий, нестандартных для крестоносца, привыкшего убивать врагов и терять товарищей. Если коротко: у меня не получился контакт с Субэдэем, но это, может, и к лучшему. И задержка к лучшему. Теперь Угэдэй выделит в распоряжение Бату огромные силы со всей Империи: десять туменов или даже двенадцать. Так что всё идёт в соответствии с нашими планами.

– С твоими планами, приятель. С твоими. Не забывай – у меня совсем иная миссия. Просто мы временно стали союзниками, Барсук.

– Я же просил не называть имени.

– А чего ты боишься?

– Субэдэй в Каракоруме. Он очень зол на меня, а быть разрубленным на куски диким степняком не входит в мои планы.

– Странно, – усмехнулся тамплиер, – я был уверен, что ты неуязвим в нашем времени.

– Любая защита имеет слабые места. Мы, например, были крайне разочарованы, когда выяснилось, что жилет класса «гранит», способный держать выстрел крупнокалиберного пулемёта, можно проткнуть обыкновенным гвоздём – он раздвигает пластины, оказывается. Впрочем, – вдруг спохватился Барсук, – забудь, это я так, болтаю.

Тамплиер не понял про «крупно-чего-то-там», но слова Барсука на всякий случай несколько раз повторил про себя, чтобы запомнить.

– Итак, – напомнил Анри, – поспеши, я не хочу опоздать на тайную встречу с ханом Угэдэем.

– Итак, – подхватил Барсук, – ты расскажешь ему об императоре Священной Римской империи Фридрихе, который просто жаждет соединить усилия с великим монгольским ханом в благородном деле покорения Европы. Вернее, объединения в единый – как они там его называют? Улус? – да, улус. Фридрих предоставит своё войско и влияние ради победы монголов и признает верховную власть над собой чингизида. Например, Бату, или ещё кого-нибудь, кого соблаговолит назначить Угэдэй. Монголы, в свою очередь, помогут свергнуть папу Григория. И назначить на его место правильного человека. Или вообще упразднить папский престол, что мне лично нравится больше. Но, но, не морщись, тамплиер!

– Это не в интересах ордена. Орден подчиняется Риму.

– Будете подчиняться Фридриху, какая разница? Или, вообще, напрямую Угэдэю. А Фридрих просит одного – автономии в делах Европы, где он станет единоличным хозяином. По-моему, очень стройная концепция. И вписывается в монгольский менталитет: наверху – Великий Хан, под ним – чингизиды, властители улусов, ниже – местные правители. Прекрасно, на мой вкус.

Барсук радостно потёр ладони и вновь улыбнулся. Спросил:

– Чего ты кривишься, рыцарь?

– Давно не видел твоего лица, отвык. И привыкать что-то не хочется. Что же, не я разрабатывал и согласовывал план, моё дело – исполнять волю Великого магистра. Осталось всего ничего – захватить Булгар, Русь, Венгрию, Польшу, Германию, Францию, Италию… Словом – всю Европу. Огромную и развитую территорию с могучим войском.

– Да нет у вас никакого войска, тамплиер. Есть куча недисциплинированных баронов, епископов, дожей и прочих князей, каждый из которых распоряжается сотней чванливых рыцарей и думает только о себе. Нет у вас ни наций, ни нормальных государств, и долго ещё не будет. Вам нужна железная рука. Вот вы её и получите.

– Не дай Бог дожить, – пробормотал Анри.

– Что? – не расслышал Барсук.

– Ничего. Я пошёл, опаздывать нельзя. Мы увидимся после переговоров с Угэдэем?

– Нет. У меня другие планы.

– Прекрасно, ты поднял мне настроение. Искренне желаю тебе сегодня встретиться с Субэдэем. Лицом к лицу, или как там у тебя это называется.

Теперь наступила очередь Барсука поперхнуться кофе. Пришелец вылил чашку на балахон, долго откашливался. Просипел:

– Ты давно не практиковался в русском языке, поэтому перепутал. Хотел, видимо, сказать: «желаю НЕ встретиться с Субэдэем»?

– Я сказал именно то, что собирался. Удачи.

Высокая фигура исчезла в толпе.

Барсук поглубже натянул капюшон и пробормотал:

– Да. Удача понадобится всем нам.

Июнь 1236 г., город Сугдея, Таврида

Очередную чёрно-белую зиму сменило цветное лето: синее море, синее небо, синие горы под сиреневым закатом и новые баллады о «синих платках» – легендарных пиратах. В порту – разноцветные паруса, разноцветные одежды и разноязыкая речь; скользкие от пахучей требухи причалы рыбацких фелук и разбегающиеся из-под босых ног сборщиков мидий крабы; зелёные бороды водорослей и жёлтые волосы девчонки-соседки, которая подсматривает из-за забора за тем, как голые по пояс Антон и Ромка крутят тяжёлые деревянные сабли, и хихикает о чём-то своём.

В этом году Роману двенадцать лет: совсем взрослый, пора идти в подмастерья или помощники приказчика, выбирать ремесло. Самому бы, конечно, лучше всего в охранники купеческих караванов, но не возьмут – рано ещё. А Антошка мечтает корабельным мальчиком, юнгой, и всё брата подбивает, но Роман не хочет: ну его, никакого интереса – палубу драить и быть на побегушках, прислугой за всё.

Персу, конечно, решать. Он – хозяин судьбы братьев. Скоро вернётся с караваном, ушёл в Венгрию, и Рамиль с ним. А сегодня Роман на рынке, кухарке помогает. Корзины, полные снеди, тащит, а кухарка ещё к рыбакам хочет – куда? В зубы разве что, руки-то все заняты.

Пошли к рыбацкому причалу; встретили по дороге еврейскую семью: толстая мама, в чёрной вдовьей одежде, с грустным лицом, и дети с соломенными волосами – целая орава. Стоит, неохотно торгуется:

– Что вы мне говорите за этих курей? Они у вас худые, как каторжники из-под серебряных рудников. Признайтесь честно: вы им не скрутили головы, они просто умерли от голода.

– Ай, да посмотрите же получше, госпожа Хася, это же не куры, а гиганты, настоящие Голиафы, либо мне никогда не увидать своего мужа, чтобы его распёрло от вчерашнего пива! Ой-вэй! Зачем вы плачете, госпожа Хася? Или я не того сказала?

Мальчишки пробежали стайкой, крича:

– Там настоящий дромон из Трапезунда! И воины на борту, с мечами.

Роману интересно: боевой же корабль. Такие редко в Сугдею заходят. Отпросился у кухарки: она всё равно пока со всеми рыбаками не поругается по очереди – не купит ничего. Составил корзины на мокрые доски и побежал смотреть.

Дромон – огромный, длинный, нос загнут высоко, и глаза нарисованы, чтобы дорогу в волнах находил, на камни не налетел. Сияют грозной медью сифоны: из них страшный греческий огонь изливается, который море поджигает. Стоит у сходней караульный солдат: доспех из железных кругляшей, нашитых на кожу, и шлем сверкает – глядеть больно. А рядом толстый дядька, за хозяйство отвечает: смотрит, как рабы на борт затаскивают связки сушёной рыбы, рогожи, набитые хлебами, и записывает. Тут же и профос, корабельный палач, который гребцов хлещет, чтобы шибче гребли: высокий, чернявый, с кнутом из сыромятной кожи через плечо. У обоих железные кольца на шеях: значит, тоже рабы, но доверенные, из выслужившихся. Таких через десять лет на волю отпускают – если доживут, конечно. Не сгинут в пучине морской, не погибнут в бою.

Вдруг один из рабов поскользнулся на сходне, уронил амфору с маслом да разбил. Профос сразу сдёрнул кнут да как врезал неуклюжему! И закричал:

– Ты чего творишь, дохлятина, маму твою этак и по-другому! Ты погляди на этого ушлёпка, Сморода.

И толстый за ним:

– Да чтобы тебя подняло и пополам разорвало, доходяга! За это масло можно десяток таких выменять, как ты. Жук, врежь ему ещё раз.

Публика на причале обрадовалась скандалу, зашумела. Только что дальше было, Ромка не видел – побежал к кухарке во весь дух. Чуть не опоздал: она уже сторговалась и смотрела по сторонам, помощника выискивала.

До дому едва дотащились с пожитками. Ромка Антошке начал в лицах рассказывать, что на трапезундском дромоне произошло, и вдруг сообразил: дядьки ругались-то по-русски! И где-то он эти прозвища слышал, Жук и Сморода. Вот только где? Так и не вспомнил.

А потом перс вернулся из поездки, и стало совсем не до того.

* * *

Хозяина было не узнать: мрачный, прежде ухоженная борода заброшена. Даже похудел, кажется. Еле спасся: когда возвращался из Венгрии, предупреждали о блуждающих по степи шайках половцев, согнанных со своих пастбищ монголами и оставшихся без скота. Наводнили степь беженцы из-за Волги: злые, голодные, беспощадные.

Но перс всегда был жаден: даже кости после разделки курицы для пилава запрещал собакам отдавать, велел размалывать и добавлять в кулеш, которым слуг и рабов кормили. Потому собаки у перса самые худющие в городе: гавкнет – и падает без сил.

Вот и сэкономил на охране. До Днепра не дошли: налетели разбойники, отбили половину каравана. И весь бы забрали, да Рамиль сначала троих из лука положил, а потом выскочил с двумя саблями, пошёл рубить…

Половцы от греха подальше убрались. Но успели издали Рамиля стрелами утыкать. Схоронили там же, у дороги. До заката, как принято у мусульман.

Роман историю услышал – онемел. Еле слёзы сдержал. А Антон и не сдерживал. Ладно, он младший, ему можно.

Вся дворня рыдала в голос. А жена Рамиля, Халима (теперь вдова уже) будто закаменела: стоит, молчит, как всегда. Не плачет.

Перс ругался чёрными словами, что разорён теперь: половину-то товара разбойники всё же успели забрать. Однако двух новых охранников привёл в дом. Один – невысокий, плечистый, подвижный, с арбалетом не расстаётся, а зовут его Костас. Громко хвалился, что лучший стрелок на всё побережье: мол, чайке, которая на том берегу Сурожского моря перья чистит, в глаз болтом с первого раза попадёт. Врёт: тем болтом чайку на части разорвёт, одни пёрышки полетят. Не разберёшь, в глаз попал или в гузку.

А второй молчит больше. Здоровенный, борода в косички заплетена, и кривой: всего один глаз. Но так единственным оком взглянет – страшно становится. Костас его «Викингом» зовёт. И вправду, похож. Точно нечто разбойничье в нём есть.

Перс надулся с горя вином, которое вообще-то ему по вере нельзя. Кричал, что зря доходный промысел бросил семь лет назад: были, мол, времена, в золоте купался, а теперь – пшик, а не доходы. А лучше всего при монголах торговалось: товару было – завались, сотнями из степи таскал.

Роман храбрости набрался, спросил:

– А чем торговал, господин?

Перс захохотал. Сказал, что «мясом». Хороший товар, мол, хоть и хлопотно с ним, аж до Калки приходилось добираться, зато доходно. Любое мясо можно продавать, лишь бы не единоверцев. И посмотрел на Романа – нехорошо так. Будто оценивающе.

Роман удивился: разве же от мяса бывает большая прибыль? И зачем в далёкие походы ходить – полно на рынке и баранины, и птицы, и говядины. Но вслух спрашивать не стал.

А потом какой-то араб, что ли, пришёл: подтянутый, с сельджукским кылычем на поясе. Загорелый, шрам от сабельного удара на щеке. Начали с персом шептаться и на Ромку поглядывать. Потом перс крикнул:

– Чего уши развесили? А ну, идите все спать.

И слуг прогнал. Ромка спросил у кухарки, что давно в доме служила:

– Вправду хозяин мясо продавал?

Она руками всплеснула, сказала:

– Это они так людей называют. Рабами он торговал. Грех ведь страшный. Он всё говорил: мол, иноверцами можно. Язычниками там, христианами, иудеями. Да только неправда это.

Заохала, махнула рукой, пошла к себе. А Ромка – к себе в закуток, где Антошка уже посапывал давно.

Ночью пришла Халима, разбудила Романа. Знаками показывает: пойдём, мол, только тихо. Ромка хотел старые разбитые сапоги натянуть – не разрешила. Так и пошёл босиком.

Повела в чистую половину, господскую. Из-за двери – полоска света, и пьяный разговор: перс с этим арабом чернявым о чём-то договаривается:

– Отличный товар, и всего сто монет за двоих. Красная цена им, конечно, двести, но уж больно деньги нужны.

– Дорого. Да и тощие какие-то.

– Зато жилистые! Самое для тебя то, что надо: покойник с ними занимался, воинскому искусству учил. Саблями машут – залюбуешься.

Пока по-персидски говорили, Роман всё понимал. Вернее, слова-то отдельно понимал, а о чём разговор – не очень. Но затем араб на своём заговорил, а с этим языком у Ромки хуже: через слово неясно. Какие-то «мамлюки», «фурусия» и другие непонятные слова. Потом перс сказал:

– Девяносто монет – и по рукам! Последняя моя цена за мясо. И забирай обоих братцев хоть утром.

Ромку как ледяной водой окатило. Это же перс его с Антошкой продаёт!

Звякнул кувшин, хозяин заругался:

– Тьфу ты, вино кончилось.

И заорал:

– Халима! Дура немая, иди сюда.

Халима Романа толкнула: беги, мол. Подождала и открыла дверь, вошла с поклоном.

Ромка прибежал в свою каморку, начал братца трясти:

– Антошка, просыпайся! Беда. Бежать надо.

Тот со сна не понимает:

– Куда бежать, на горку? Так Рамиля нет больше, некому заставлять. Дай поспать, а?

Еле растолкал. Схватил мешок, по дороге на кухню заглянул, стащил лепёшку со стола. Прежде, чем из дому выйти, в окно выглянул, и правильно сделал: у ворот факелы горят, и там эти двое стоят, новые охранники. Выругался и повёл Антошку через заднюю дверь, где калитка в заборе, в переулок выходит. В темноте запыхтел кто-то, сунулся мокрым носом в ладонь: Черныш, пёс караульный, их на ночь с цепи спускают. И тут же Звёздочка прибежала, обрадовалась: хвостом себя по бокам хлещет, вкусненькое выпрашивает. Они всегда голодные, рёбра сквозь шкуру просвечивают.

Ромка руку в мешок сунул, отломил собакам по кусочку от лепёшки – зачавкали. Братья пошли на цыпочках к калитке, дёрнули – заперта! Ромка нащупал замок, подивился: откуда вдруг? После сообразил: через забор надо. Там поленница сложена, можно забраться.

Повёл братца к поленнице. Сам залез осторожно, подпрыгнул, зацепился за край глиняной стены. Подтянулся, лёг животом. Потом развернулся, прошептал:

– Антошка, забирайся.

– Высоко, – испуганно сказал брат, – не допрыгну я.

– Допрыгнешь. Я вот руку протяну.

Антошка начал на поленницу лезть – и ногой медный таз зацепил. Таз покрутился – да и упал, загремел на всю округу:

– Бамм!

Тут же собаки залаяли наперегонки, пламя за углом заметалось!

Ромка закричал:

– Живее давай, рохля!

Антошка испугался, прыгнул на поленницу – а она поехала, рассыпалась с грохотом. Свалился вниз.

А из-за угла уже неслись грек и викинг с факелами, стучали сапожищами.

Антошка крикнул:

– Беги! Беги, братик!

Ромка неловко повернулся – и свалился со стены. Хорошо хоть, что наружу.

Побежал. В переулке темно, мусор навален – два раза падал. Выскочил на улицу, понёсся вниз, к морю. Сзади огни мечутся, плечистый грек рычит:

– Стой! Стой, щенок, ноги переломаю.

Прыгал через заборы, проскочил через сад квартального муллы. Вылетел недалеко от порта.

И воткнулся прямо в человека – тот в темноте стоял, в чёрном балахоне, и не разглядишь. Ромка упал, человек охнул – видно, хорошо ему в чрево врезался.

Человек схватил железной рукой, наклонился. Спросил по-русски:

– Как зовут?

Ромка от неожиданности онемел.

– Романом?

Кивнул. Человек хмыкнул:

– Отлично, отлично. Пошли.

Схватил и потащил – не вырваться. Только не к дому перса повёл – совсем в другую сторону. Ромка в себя пришёл, спросил:

– Дядя, ты откуда знаешь, как меня зовут?

– Я всё знаю. Например, что ты из Добриша, а отец твой – князь Дмитрий Тимофеевич. Так?

Аж дыхание перехватило. Не сразу и пискнул:

– Так.

– Поэтому слушайся меня, и всё будет хорошо.

Пошли по портовой улице, мимо караульных: те у костра грелись, в кости играли. На идущих даже не оглянулись.

– А тебя как зовут, дядя?

Человек остановился. Повернулся так, что свет костра на лицо попал.

Ромка посмотрел в это лицо – и закричал от ужаса: всё в страшных шрамах, рот распорот к ушам и грубо зашит.

А стражники даже не шелохнулись.

Человек улыбнулся, от чего стало совсем невмоготу. И сказал:

– Не ори. Тебя никто не услышит.

* * *

Очнулся Ромка в подвале. Стены каменные, серые, под низким потолком – окно крохотное, кошка не пролезет. И шум оттуда: люди ходят, колёса скрипят. Утро уже или даже день. Рубаха на груди разорвана, и кожу жжёт.

Поднялся с лежанки, огляделся. Комната пустая, ни лавки, ни сундука, лишь в углу – таз с водой. И дверь крепкая. Подошёл на цыпочках, прислушался: за дверью тихо. Дёрнул – заперто.

Отчего же вся грудь горит? Потёр, скосил глаза – и вскрикнул. Подбежал к тазу – не ахти какое зеркало, но разглядел: татуировка. Невиданная змея, скрутившаяся кольцами на фоне солнечного диска. Пасть распахнута, раздвоенное жало торчит, глаза злобой горят – как живая. Страсть!

Вспомнил про то, что ночью было – едва не завыл. Где братик теперь, что с ним? Чего этому уроду с распоротым ртом надо?

Подошёл к окну, заглянул, узнал улицу, что к порту ведёт. И вдруг увидел: стоят Костас и Викинг, по сторонам оглядываются. За Ромкой пришли! Этот, в балахоне, с ними заодно.

И тут загрохотал засов. Ромка к двери вернулся. Собрался, как кыпчак учил: «Представь себя стрелой, вложенной в натянутый лук. Тетива звенит, рога дрожат. Вперёд!»

Дверь распахнулась – Роман прыгнул, ударил головой в тёмный силуэт. Барсук охнул, отлетел к стене. Ромка бежал по каким-то коридорам, уклонялся от встречных людей, сворачивал, куда надо – будто вёл кто. Выскочил на улицу, прямо на охранников перса – те только охнули. Бросился бежать, как по лесному бездорожью: здесь увернуться, там подпрыгнуть, тут под телегой проскочить. Сзади кричали.

Перелез через забор между портовыми складами, дальше – упёрся в глухую стену. Развернулся, за угол шмыгнул – схватили за шиворот.

– Куда? Гляди, Сморода, какой резвый. Небось, воришка рыночный.

– Отпусти его Христа ради, Жук.

Ромка разглядел. Вспомнил и закричал:

– Дядя Жук, это же я, Ромка! Князя Дмитрия сын! Вы меня нянчили с младенчества.

Бывший воевода, а ныне раб императора Трапезунда, недоверчиво хмыкнул:

– Да ну. Не похож. Хотя – рыжий, как отец. Побожись.

Ромка быстро перекрестился, схватился за шею – нет креста! Что за ерунда, вчера ещё был.

Бывший боярин сказал:

– А ну-ка, скажи, малец, как любимого княжеского коня звали?

– Кояш. По-половецки – «солнце». Он золотой масти был.

Жук покачал головой:

– Это многие знать могли. Лучше ответь: как княжескую стряпуху звали и её сына?

– Маланья. А дочку – Варей, не было у стряпухи сыновей. А кобеля любимого – Шарик, только он пропал в ту ночь, когда маменьку разбойники скрали. Да я это, я, Ромка!

Жук крякнул. Подошёл, обнял.

– Ну здравствуй, княжич. Давненько не встречались.

* * *

– И чем мы ему поможем? Сами – рабы. Кстати, на дромон пора. Отплывать скоро. Хватятся, объявят беглыми – хлопот не оберёшься.

– Всё верно, Сморода. Только не бросать же княжича не растерзание. Давай хотя бы в порт проводим. Там спрятаться легче, народу много.

Роман посмотрел на отцовских верных слуг. Спросил:

– А вы сколько рабами? Шесть лет?

– Семь.

– Вам до свободы три года?

Сморода усмехнулся:

– Осенью обещали отпустить. За заслуги. Мы же на черкесских пиратов ходили, в бою отличились.

– И тогда в Добриш?

Сморода промолчал. Жук ответил:

– Нет. Та жизнь прошла, не вернуть. У нас домики в Трапезунде, семьи. Мы и сейчас почти вольные. Только осталось ошейник снять, и заживём.

Роман сказал:

– Не надо вам вмешиваться. Всё равно меня не выручите, а себе навредите. Я сам как-нибудь.

– Идём, – вздохнул Сморода, – хоть проводим. Умный юноша растёт, в отца.

Молча пошли. Не успели вновь сродниться – а расставаться приходится. Вот и последний поворот на пристань.

– Стоять!

Костас наводил арбалет, Викинг доставал меч. За слугами перса маячили городские стражники: хозяин, видать, все связи поднял, чтобы поймать мальчишку.

Жук насупился:

– Ты, огрызок, не кричи. А то кричалка треснет.

– Раб! Закрой рот. Тут Сугдея, а твой хозяин, судя по железке на шее, не местный. Заступаться за тебя некому, живо на виселице вздёрнут за укрывательство беглого. Подняли руки и отошли в сторонку.

– Ладно, поняли, – миролюбиво ответил Жук. Показал открытые ладони, отступил.

Костас забросил арбалет за спину, протянул руку к Роману:

– Быстро бегаешь, засранец. Ну ничего, я тебя…

Не договорил – Сморода с неимоверной для его комплекции ловкостью прыгнул, сбил грека с ног, навалился, прижал к земле. Жук уже держал Викинга за руку с мечом и бил кулачищем в голову – второй раз, третий. Охранник закатил глаза, но всё не падал.

Стражники справились с изумлением, выхватили мечи, пошли к дерущимся.

Сморода заорал:

– Ромка, что стоишь столбом, балда? Беги!

И снова – сумасшедший слалом по скользким доскам пристани. Сердце, казалось, лупило уже в горле, перекрывая воздух.

Увидел изрядно побитый волнами борт нефа под красным флагом с золотым львом. Бросился к сходне – и с размаху наступил на сапог.

– Куда?

Седобородый схватил Ромку за шиворот.

– Синьор, вам нужен юнга?

– Интересный способ наниматься на службу – наступив предварительно на застарелую мозоль капитана. Что умеешь?

– Драться на саблях и мечах, стрелять из лука и арбалета, колоть дрова, мыть посуду…

– Какие языки знаешь?

– Итальянский, греческий, половецкий, персидский. Арабский немного. Да, русский ещё!

– Неплохо.

– Я вырос в Сугдее, синьор.

– Два сольдо в день. Стол за счёт компании. И чтобы у меня! – капитан погрозил кулаком. – Выдеру сам, боцману не доверю. Добро пожаловать на борт «Изабеллы», не самого нового, но самого первого корабля в компании благородного синьора Винченцо Туффини.

– Спасибо, синьор капитан!

– Скажи спасибо вот этим, – капитан кивнул на сгрудившихся в десятке шагов городских стражников, – терпеть не могу, когда кто-нибудь гоняется за юными мальчиками. Это неестественно.

– Отдайте сопляка! – крикнул стражник.

– Желаете дипломатического скандала? – холодно осведомился капитан. – Юноша зачислен в экипаж корабля, находящегося под защитой венецианского флага. Пусть староста вашей деревни, или как там называется эта дыра, напишет ноту протеста дожу Республики Святого Марка.

Капитан повернулся к улыбающемуся Роману:

– Ну, чего встал? Вперёд, помогай сниматься с якоря. Порт назначения – Константинополь.

Неф отвалил от пристани, расправил паруса, поймал ветер – и ходко пошёл на запад.

Стражники давно отправились в сторону дома перса, помогая идти изрядно помятым Костасу и Викингу.

На берегу замер человек в чёрном балахоне. Пробурчал:

– Чёртовы Яриловы, испортят любой гениальный план. И кого теперь предъявлять старшему?

Август 1236 г., окрестности города Биляра

Вокруг Биляра вырастало уже третье кольцо земляных валов. Работали круглые сутки: ночью – при свете костров, днём – под жарким солнцем или под дождём, как повезёт. Каждый городской квартал и каждое пригородное село выделяли работников согласно указу эмира, но многие приходили добровольно, заперев лавки и бросив свои дома.

Целые рощи были вырублены и превращены в частоколы и деревянные стены. Рыли волчьи ямы, обильно утыкая дно острыми кольями; озёра смолы кипели в сотнях котлов, готовые обрушиться на головы захватчиков. Стрельники, кузнецы, оружейники спали прямо в мастерских и кузницах, наскоро закусывали принесённой жёнами едой – и вновь принимались за работу, пополняя запасы стрел, мечей и копий.

Город готовился к отражению штурма, хотя каждый в душе понимал: удержать столицу не удастся, если только не произойдёт чуда…

Шли и шли бесконечные монгольские орды, друг за другом, тысяча за тысячей; дрожала под копытами коней Великая Степь от Байкала до великой реки Итиль, будто сам ад сотрясал поверхность Земли, готовясь прорваться наружу гибельным пламенем, извергнуть сонмы демонов, чтобы навсегда погубить человечество.

Двенадцать туменов из четырёх улусов, возглавляемых одиннадцатью царевичами-чингизидами, внуками Великого – вся сила Империи клубилась сейчас перед последними рубежами Булгара на реке Черемшан, словно грозовые тучи, готовые обрушиться огненным дождём.

Дмитрий не спал двое суток, объезжая строительство укреплений, и сейчас задремал в седле; чуткая Айтен ступала осторожно, чтобы не потревожить забытье хозяина.

Сначала привиделось Ярилову темное душное помещение; белоголовый мальчишка на грязной соломе и злой то ли перс, то ли сарацин с палкой в руке:

– Как тебя зовут?

– Антоном.

На мальчишку обрушились удары:

– Выродок, сын змеи и шайтана, да разорвутся твои кишки! Повторяй: «Меня зовут Аскар, я – будущий мамлюк, раб султана Египта». Ну? Кто ты?

– Я – Антон, сын русского князя…

Снова засвистела палка в руках злющего; Ярилов вздрогнул, очнулся. Равномерно шагала кобыла, поскрипывало седло.

Вновь забылся.

Теперь снилось Дмитрию, как разливаются золотые струи волос по обнажённым плечам, как разрумянившаяся княгиня просит:

– Не смотри так. У меня от твоего взгляда всё внутри кипит.

А потом – как идут по лугу его мальчишки: Роман ведёт Антошку за руку, отмахивается прутом от назойливых слепней и что-то поясняет брату, а тот кивает, соглашаясь. Но вдруг упала чёрная тень: Ромка задрал голову, увидел, испугался. Прошептал:

– Птицы…

А потом закричал голосом нукера:

– Птицы! Гляди, Иджим-бек!

Дмитрий очнулся. В небе метались тысячи ворон, пронзительно крича, будто искали разом потерянных птенцов; это было похоже на чёрную метель, если только бывает чёрный снег. И если случается метель летом…

Потом разом повернули на юг – и исчезли.

– Из столицы улетают. Прощаются с городом. Знают, что обречён.

Дмитрий прикрикнул:

– Ты бахадир или баба базарная? Если струсил – так завернись в саван и ложись помирать. Только не забудь прежде снять кольчугу, отдать саадак и меч. В Биляре полно двенадцатилетних мальчишек, мечтающих встать на его стены, да оружия на всех не хватает.

– Прости, сардар, – склонил голову нукер, – жутко стало. Ни в одном бою такого не было со мной, ты же знаешь.

Хорошо, что показались шатры становища: продолжать неприятный разговор не было желания.

* * *

Запылённый Азамат подлетел, осадил коня. Сказал:

– Сегодня гонял алай чирмышей, приучал к конному строю. Перепутались, как юбки у гулящей девки. Ещё учить и учить.

– Если это вообще пригодится, – мрачно сказал Дмитрий, – когда будем гореть в Биляре – конный строй вряд ли понадобится.

– Многообещающе, – хмыкнул Азамат, – чего такой квёлый, брат?

Дмитрий хотел сказать, что сегодня день рождения Романа, первенца. И что прошло семь лет, но преступление так и осталось без воздаяния… Но промолчал.

– Устал, – решил кыпчак, – давай, отсыпайся, сегодня я один справлюсь. А завтра, с рассвета, поможешь мне.

Развернул коня, понёсся в полку новобранцев. Всё лето прожили в становище, принимая и обучая ополченцев.

Дмитрий остановился у коновязи. Погладил кобылу по морде, потрогал белую звезду во лбу. Передал поводья нукеру, пошёл к своему полотняному дому. У полога стоял ординарец-десятник. Сказал, поклонившись:

– С возвращением. У тебя гость, сардар. Я отпустил караульных, никто не помешает.

И фамильярно подмигнул. У Дмитрия забилось сердце: неужели наконец-то Барсук? С новостями о сыновьях?

Рванулся внутрь, на ходу расстёгивая пояс с мечом. Глаза не сразу привыкли после яркого света, и когда приблизился тёмный силуэт – отшатнулся.

– Чего ты испугался, милый? – серебряный голос рассыпался смешками, подпевая зазвеневшим украшениям. – Неужели я так подурнела от жизни в степи?

Айназа положила руки на плечи, посмотрела в лицо, будто впитывая образ. Потом прижалась – горячая, близкая.

– От тебя дымом пахнет и конским потом. Пыльной дорогой и полынью.

– Извини, некогда было помыться, – буркнул князь.

Отстранился. Расстегнул плащ, бросил в угол. Начал сдирать кольчугу, звякающую кольцами.

– Я люблю твой запах. Люблю всё, что связано с тобой.

Дмитрий напился холодной воды из ковша. Посмотрел на жену побратима, сказал:

– Ты зря пришла. И так разговоры ходят в становище, что сардары живут на одну постель. Да и вообще.

– Пусть ходят любые разговоры. Глупые, несчастливые людишки просто завидуют нашей любви.

Дмитрий вздохнул. Всё равно придётся сказать, какой смысл оттягивать?

– Послушай, мы совершили ошибку. Моя вина. И не стоит её усугублять. Больше не приходи ко мне. Ты – несвободна.

– А ты? Ты – свободен?

Промолчал. Айназа заговорила певуче, будто курай запел над просторами Камы:

– Думаю о тебе – каждое мгновение. Благодарю Всемогущего за то, что наградил, позволил жить в одно время с тобой…

Ярилов вздрогнул: зачем про время? Догадывается или просто так? Молодая женщина продолжала:

– Ночи с тобой коротки, как глоток. Дни без тебя тянутся, как века. Я вся таю, словно масло у огня, когда ты рядом. Пальцы твои лепят из меня, что хотят, будто я глина, а ты – гончар. Не злись и не упрямься, иди ко мне. Я излечу твои раны, батыр. Я поцелуями выпью тоску твою…

Вновь подошла. Помогла снять рубаху. Погладила татуировку, прошептала:

– Здравствуй, змейка, я скучала.

Дмитрий прикрыл глаза. Плыл по реке, степные цветы сверкали на берегах кровавыми каплями, солнечные зайчики прыгали по волнам…

– Настя…

Зачем надушила золотые волосы? Обычно ты пахнешь чистой росой, подснежником, свежим снегом. А сейчас аромат горячий, терпкий, как степной ветер. И глаза не серые, словно низкое осеннее небо, а – жёлтые, будто камень алатырь в звенящих подвесках…

– Называй меня Настей, мне нравится.

Очнулся. Оттолкнул. Схватил пропотевшую рубаху с лежанки, начал торопливо надевать. Загремел железом, застёгивая пояс с мечом.

– Что случилось, любимый?

– У меня дела.

– Надолго?

– Навсегда. У меня всегда будут другие дела, другие мысли, другая жизнь.

– Я буду ждать.

– Нет. Сейчас ты уйдёшь и больше никогда не появишься.

– Она умерла! Слышишь? Она давно умерла и не вернётся.

– Зря ты это сказала.

Вышел, оставляя за спиной плачущую женщину с распущенными волосами цвета степного ковыля.

* * *

– Коня мне.

– Твою кобылу повели на водопой, Иджим-бек.

– Любого.

– Сейчас. Куда поскачем, сардар?

– Ты – никуда. Я один.

Вскочил в седло, пришпорил. Гнал игреневого жеребца нещадно, выбивая бешеной скачкой дурные мысли, забывая запах сандала и звон серебра…

Возвращался шагом, бросив поводья: жеребец надувал бока, успокаивая дыхание. Гремел уздечкой, выискивая травинки, срывал их мягкими губами.

Вот и любимый холм в излучине Черемшана. Вид отсюда потрясающий: зелёные просторы, островерхие перелески, подобные спинным гребням уснувшего дракона.

Достал кинжал, бездумно ковырял чернозём, пачкая драгоценный булат. Семь лет походов, боёв, рейдов по заснеженной степи – зачем? Эмират усыхает, как Аральское море. Разбили морду монгольскому зверю – и только разозлили: он вернулся, усилившийся впятеро. Сыновья исчезли. А пролитая в княжеских палатах Добриша кровь давно высохла, обратилась в прах, так и не отомщённая…

Поздно уловил движение за спиной. Начал подниматься, когда в затылок ударила стрела с затупленным наконечником – чтобы не убить, а лишь оглушить.

Август 1236 г., севернее Яффы, Средиземное море

– Берберы!

Седобородый капитан заорал:

– Живее! Вёсла из твиндека. Придётся поработать, рабы божьи, иначе станете просто рабами.

Испуганные паломники вытягивали шеи, высматривая пиратский корабль. Хищный чёрный силуэт с двумя косыми парусами скользил стремительно, будто не касаясь воды. Тонкие паучьи лапки вёсел качались, словно приветливо махали: «Куда вы? Подождите нас!»

Капитан вырвал рулевое весло у перепуганного кормчего, довернул под ветер:

– Так держать!

«Изабелла» заскрипела всем своим деревянным телом, пытаясь набрать скорость. Пилигримы неумело гребли невпопад, бледные от ужаса. Всё ближе чёрный силуэт, и неслось над синей беспечной водой жуткое «Аллаху акбар!».

– Не уйдём.

Капитан прорычал:

– Живее, железо на палубу.

Матросы подавали из трюма связки копий, абордажные топоры, кривые сарацинские сабли. Боцман выбрал палицу по руке, прищурился:

– Будет потеха. Обидно: до Яффы рукой подать, палестинский берег видно. Ну что, паломнички, не видать вам гроба Господнего? Всё, путешествие закончено, начинается вечеринка с танцами. Не забывайте свои вещи на борту нашего корабля.

– Юнга!

– Есть, синьор капитан!

Рыжеволосый мальчишка лет двенадцати подскочил к мачте. Закинул за спину тяжёлый арбалет и туго набитый болтами колчан, ловко полез в воронье гнездо.

Капитан выковырял из-под вышитого воротника камичи мешочек с землёй, собственноручно собранной в Иерусалиме. Поцеловал, прошептал:

– Да пребудет с нами Дева Мария.

Роман послюнявил палец, пощупал ветер. Положил ложе арбалета на плетёный край и прицелился.

* * *

Белый флаг с красным крестом, изрядно потрёпанный морскими ветрами, едва колыхался от лёгкого бриза. Равномерно опускались тяжёлые вёсла, разбивали синее зеркало: оно бурлило, сердясь, и мгновенно заращивало шрамы, чтобы получить очередной удар.

Рыцарь в белом хабите стоял у борта, жмурился на сверкающую поверхность – а видел другое: белый мрамор внутреннего двора, зелёные тени кипарисов; слышал нежное журчание фонтана и скрипучую речь понтифика:

– Что же, если христианский император не слушает голос Священного Престола – значит, не грех принять помощь императора язычников. Пусть монголы приходят и объединят Европу. Я скорее объявлю крестовый поход против безбожника Фридриха Гогенштауфена, чем против Угэдэя. Единая Европа под сенью католического Рима – что может быть лучше? Папа, наместник Великого Хана на Западе – почему нет? Монголы благосклонно относятся ко всем религиям; но символ их тенгрианства – крест, в чём я вижу великий знак. В наших силах сделать так, чтобы христианство стало первым из равных. Обратим того же Батыя в истинную веру – половину дела сделаем. А раскольники-несторианцы давно удобряют почву. Иди, тамплиер, и передай моё благословение Великому магистру.

– Командор!

Анри очнулся. Вопросительно посмотрел на капитана.

– Командор, вперёдсмотрящий видел берберский корабль. Миль двенадцать на юг.

– Бог с ними. Всех не переловим.

Вдруг замер, будто услышал что-то.

– Погоди, капитан. Вели принести блюдо. Да руками не трогайте, через платок!

Серебряную тарелку с уродливым, странным орнаментом командор поставил на палубу. Вынул короткий кинжал с костяной ручкой, изрезанной чужими письменами. Чиркнул жалом по левому запястью: капля крови упала на поверхность блюда, зашипела, почернела. И толчками поползла к краю, указывая направление.

Капитан отвернулся: ритуал вызвал у него приступ ужаса, лицо посерело; будто черная неведомая тварь пронеслась над палубой и накрыла её на мгновение тенью кожистых крыльев.

– Не может быть, – прошептал командор, – не может быть.

И закричал:

– Немедленно! Изменить курс. И прибавить ход. Живее!

Глухо зарокотал барабан, всё увеличивая темп; профос пошёл по проходу между лавками, нещадно лупя гребцов кнутом по вздрагивающим плечам:

– А ну, проснитесь, рыбий корм! Налегли, не отлынивай!

Галера под флагом храмовников развернулась и понеслась к месту схватки берберов с венецианским торговым нефом.

Август 1236 г., окрестности города Биляра

Ледяная вода хлынула на лицо, заставила очнуться.

– Привет, Ярилов.

Дмитрий открыл глаза. Сел – и едва сдержал стон: затылок ломило, в глазах плавали кровавые пятна. Повозка покачивалась, скрипели колёса. Прямо напротив – уродливая ухмылка Барсука.

– Это ты меня по башке? Зачем? И руки развяжи. Куда мы едем?

Дмитрий протянул стянутые верёвкой запястья.

– Мы едем в ставку Бату-хана.

– Что?!

Ярилов попытался вскочить, но свалился на бок, ударился головой о деревянную дугу кибитки. Всё-таки застонал.

– Вот именно, – ухмыльнулся пришелец, – а ты ещё спрашиваешь, зачем тебя оглушили. Ты же нервный, сержант. Сначала – в морду даёшь, потом разговариваешь. Совсем от рук отбился, одичал. Вот что с человеком средневековье делает! Видел бы тебя дедушка-профессор.

– Развяжи, сказал. По-хорошему прошу.

– Если пообещаешь сначала выслушать, а потом кидаться на людей.

– Обещаю. Ну!

Барсук разрезал верёвки, спрятал нож. Протянул флягу:

– Выпей. Прочисти мозги.

Дмитрий глотнул и закашлялся. Просипел:

– Ничего себе. Что за гадость?

– Не гадость, – назидательно сказал Барсук, – а эликсир для бойцов осназа. В ваше время такое делать не умеют. Сто граммов – и будешь порхать трое суток без сна. Ну что? Полегчало? Способен внимать?

– Ты нашёл моих сыновей?

– Всё в порядке, сержант.

Дмитрий задохнулся. Схватил Барсука, тряхнул – и про себя отметил, что под балахоном будто не человеческое тело, а стальная кираса.

– Где они? Говори!

– Всё по порядку, Ярилов. И руки убери. Вот так, умничка. Вообще, слушай меня, и всё будет хорошо.

– Короче.

– Коротко не выйдет, разговор долгий.

За стенкой кибитки послышался топот копыт – с десяток всадников, не меньше. Крикнули по-кыпчакски:

– Взяли?

– Да, везём, – ответил возница.

– Отлично. Хан ждёт.

Ярилов начал лихорадочно хлопать ладонями по сену, устилающему кибитку. Барсук спросил:

– Это ищешь?

Барсук продемонстрировал пояс с длинным мечом и небольшим орхонским клинком.

– Получишь позже. Но сначала выслушаешь.

И начал рассказывать.

* * *

– Ты вовремя свалил, Ярилов. С две тысячи восемнадцатого года началось такое, что лучше и не жить в подобные времена, а сразу – башкой в стенку. Началось мгновенно и везде, мир изменился за одну ночь. Они готовились долго, десятилетиями, зато продумали всё. Встали электростанции: оказалось, что без электричества мы – беспомощные младенцы. Ни связи, ни воды, ни управления. Любимые начальники добирались до своих персональных самолётов – но садиться было некуда, аэропорты умерли. А нынешние пилоты не то, что по звёздам – по пачке «Беломора» сориентироваться не способны. Люди дрались на заправках, сначала битами, потом в ход пошёл короткоствол… А толку? Без энергии насосы не работают. Разбивали крышки цистерн, черпали бензин тем, что было под рукой – пластиковыми бутылками, бумажными стаканчиками, горстями. Лишь бы уехать. А на выезде – пробки, заторы, блокпосты. Стрельба. Повылезали какие-то ушлые спортсмены, отставные вояки, бородатые с солнцеворотами на лбу. Первым делом разнесли отделения полиции и оружейные магазины, так что аргументов хватало. Сначала грабили банки, но потом догадались, что деньги – дерьмо, бумага. Гораздо ценнее бутылка обыкновенной воды или шоколадный батончик. Разграбили магазины: дураки тащили компьютеры, умные – консервы. После начался второй этап – но далеко не последний. Оказывается, водородная бомба не нужна: пробирка с гадостью на водоочистной станции или самопальное взрывное устройство в промышленном холодильнике гораздо эффективнее. Аммиаком не подышишь. Как и хлором. И эпидемии жуткие: язвы по всему телу, люди гнили заживо. Бродили, вытянув руки, словно зомби из второсортных сериалов, и воняли, подвывая от нестерпимой боли – а языки и глаза сгнивали в первую очередь.

А потом появились они. Те, кто безропотно подметал, таскал, спал вповалку рядом с крысами. Ты не представляешь, насколько их оказалось много. И у них было готово всё необходимое: «калашниковы», ножи, башканы районов и эмиры областей.

Мне было восемнадцать. Из города я выбрался – не спрашивай, как. Потом воевал. Долго. Сам не знаю, за кого: все были против всех. Попал в плен. Знаешь, как называется то, что у меня с лицом? «Улыбка горца». Привет от весёлых ребят. Потом у меня была возможность сделать операцию, сменить кожу не лице. Но я не стал. Знаешь, почему?

– Ну?

– Чтобы не забыть. Никогда не забыть. Чтобы если вдруг покажется, что устал, захочется всё бросить – достаточно найти таз с водой и посмотреться в него. И сразу бодренько продолжаешь выполнять задание.

– Чьё задание?

– Вот. Мы подошли к главному. Мне было тридцать, когда взяли к себе Играющие со Временем. Отслеживали меня годами, прикидывали – сгожусь ли? Потому что ставки не просто высоки: есть всего одна ставка – существование человеческой цивилизации. Рулетка крутится, шарик скачет. И очень скоро он остановится, но любое число станет проигрышным. Пока этого не произошло – мы пытаемся нащупать тот узел, тот перекрёсток, где свернули не туда. Чудом сохранившийся дата-центр работал несколько лет: его кормили вагонами данных, забивали всё, что можно. Сначала – за двадцатый век. Потом – всё, что было в печатных архивах. Потом и то, что писалось от руки на пергаменте. В ход пошли мифы, сказки и устные предания. Один раз мне пришлось уходить с рюкзаком, набитым древними магнитофонными бобинами. Меня прикрывала группа – и вся погибла. А на бобинах – записи суфийских песен, сделанные энтузиастом-самоучкой в таджикском Памире в шестидесятые. Вот так-то.

– Знаешь, это всё очень похоже на дерьмовую фантастику, что продают в мягких обложках. Причём тут я?

– Это не фантастика, к сожалению. Реальность. Для меня, для миллиардов погибших и миллионов выживших. Для тех, кто держит оборону на Таймыре и доедает последних крыс в метро Нью-Йорка. А ты… Ты – один из немногих, кто реально изменил историю. И единственный, до кого мы смогли дотянуться. Найти, нащупать. Раскопать эпопею рода Яриловых: все архивы были уничтожены ещё при Хрущове, оказывается. Постарались сопернички, чтобы им бабы не давали.

– Какие ещё сопернички?

– Друганы твои. Хроналексы. Которые тебя чуть костяшкой не прикололи, а потом найти не смогли благодаря браслетику. Кстати, ты уверен, что твой тамплиер тогда, в Шарукани, уничтожил дрот?

– Ты уже во второй раз спрашиваешь. Конечно, уничтожил. Он же мой побратим.

– Ну-ну.

– Слушай, Барсук. Если ты рассчитываешь на мою помощь, то зря. У вас там сбой в программе. С чего ты взял, что я поменял историю? Прошлое не изменить.

– Посмотри вокруг. Что ты видишь?

– Грязную кибитку и твою жуткую рожу.

– Нет. Ты видишь НАСТОЯЩЕЕ. Понимаешь, сержант? Нет никакого прошлого и нет никакого будущего. Только – настоящее. Почему тебя в школе учили, что монголы пришли в 1223 году, навешали люлей трём Мстиславам на Калке и свалили? И вернулись только в тридцать седьмом, через четырнадцать с половиной лет. Почему они не объединились с Булгаром и не взяли Русь тогда же? Беззащитную, обезглавленную? Почему Субэдэй в двадцать девятом, семь лет назад, с тремя туменами не разгромил летом Булгар и не припёрся во Владимир той же зимой, а? Отвечай, Ярилов.

– Хрен его знает. Потому что потому, исторический процесс так сложился.

– Ты! Ты его так сложил, сержант. Ты не дал Булгару соединиться с монголами тринадцать лет назад. Ты держишь оборону уже семь лет здесь, в эмирате. А есть совсем другой вариант истории, Ярилов. В нём наша страна утратила самобытность, стала полукитайской – полумусульманской. Живёт совсем иначе и называется по-другому.

– И как?

– «Ордусь» она называется.

– Да ну, ерунда.

– Не ерунда, Ярилов. Смотри.

Барсук раскрыл рюкзак. Достал газету, сунул Дмитрию. Заголовок из иероглифов, под ним расшифровка – «Цуань Жибао. Официальный орган Управления внешней охраны, седьмое сентября 2017 года». Фотография на развороте: женщина в рогатой шапке. И подпись: «Принцесса Джу Ли с инспекцией в Александрии Невской».

– Это так твой родной город у них называется. А правит китайская династия.

– Барсук, дай мне хороший принтер и полчаса – я тебе ещё не то напечатаю.

Пришелец вздохнул. Впервые он не улыбался, и лицо его не выглядело физиономией злого клоуна из «Бэтмена» – скорее, он был похож на Пьеро. Сказал тихо:

– Увы, друг мой. Всё обстоит именно так, как я говорю. Там, через восемь веков, человечество гибнет. Практически уже – всё. Ты – наша последняя надежда. Ты обязан исполнить предназначение.

– Какое?

– Великое. Ты должен пойти вместе с Бату-ханом и Субэдэем в Европу. Покорить её. Объединить императорский и папский престолы. Фридрих нас уже ждёт с нетерпением. Как только доберёмся до Рима – он признает верховенство Каракорума и присоединит свои войска к нашим в обмен на его всевластие в автономной стране к западу от Дуная. Возьмёшь всю Европу, от Биляра до Лиссабона. А дальше – поход в Аравию, Египет, Северную Африку. Представляешь? Даже завидую: ты войдёшь в ещё не написанные учебники как величайший полководец человеческой истории наравне с Аттилой и Наполеоном. Огромная единая держава от Тихого океана до Атлантического, от Мурмана до Индии. Мир для человечества на тысячелетия, общие законы, процветание торговли, науки, ремёсел. И тогда совместными усилиями вы уничтожите все предпосылки, сейчас вырвете с корнем заразу, которая погубит нас потом. Так говорят расчёты. Ты сделаешь это. Иначе нам крышка.

– С чего вдруг Батый будет меня слушать?

– У него есть приказ Угэдэя. Да и мы с ним изрядно поработали. Впрочем, он и сам мечтает заполучить лучшего в истории полководца, который к тому же единственный, кто способен владеть Орхонским Мечом.

– Дерьмо этот твой меч. Давно вырубился. Засаду на Сакмаре я устроил без его помощи, да и все эти годы отбиваюсь сам.

– Не вздумай сказать об этом монголам. Они – люди тёмные, безоговорочно верят в древние артефакты и преклоняются перед людьми, умеющими с ними обращаться. Да и Субэдэю будет не в пример легче считать, что его трижды победил не сопляк-самоучка, а владелец Орхонского Меча. Аккумулятор я заряжу. Ведь штука полезная, согласись. Сражаться против всей Европы с его помощью будет гораздо веселее.

– Ну ладно, с Батыем понятно. А Субэдэй? Он меня ненавидит ещё с Бараньей битвы, да и с тебя собирался шкуру содрать, если я ничего не путаю.

– Субэдэй уже смирился. Он мечтает исполнить волю Тэмуджина, дойти до Последнего моря. Ты ему нужен как соратник в общем деле.

– Ещё нюанс. Что же мне, бросить своих? Сдать Булгар? А потом идти на Русь? Я не могу предать свою страну.

– Какую ещё страну, Ярилов? Уже нет Киевской Руси и пока нет России – есть набор разрозненных, вечно скандалящих княжеств. Есть князья, готовые перегрызть друг другу горло за пошлины и уделы. Или ты забыл о том, кто похищал твою жену? Или про того, кто убил её?

Дмитрий помрачнел. Потом сказал:

– Всё равно, выглядит дерьмово. Одно дело – своими руками придушить Юрия, усевшегося в Добрише…

– Он уже год как сидит в Рязани. Ингварь умер, брат его сменил, а Добриш теперь – провинция Рязанского княжества.

– Не перебивай. Без разницы. Повторяю: одно дело – личная месть, и совсем другое – привести на Русь врагов. Смерть, кровь… Меня проклянут.

– Кровь, говоришь. Забыл уже про Анастасию, да? Другую бабу нашёл?

Дмитрий дёрнулся, как от удара. Сказал тихо:

– Заткнись. Юрий далеко, а ты – близко. Пришибу.

– Ладно, ладно, – пробормотал Барсук, отодвигаясь, – без нервов только.

– И всё же. Если я откажусь?

Барсук вновь полез в рюкзак. Достал что-то и протянул на ладони:

– Не откажешься, сержант. Просто не сможешь. Есть у меня заложник.

Дмитрий взял кипарисовый крестик на кожаном шнурке. Повернул и разглядел надпись. «Роман». Крестильный крест старшего сына.

Ярилов замолчал. Прикрыв глаза, гладил деревянное перекрестье, нюхал пропитанную потом кожу. Будто пытался разглядеть: как там он? Здоров ли? Жив ли?

До ставки Бату-хана ехали молча.

Август 1236 г., севернее Яффы, Средиземное море

Фелука берберов вгрызлась в борт «Изабеллы» когтистыми баграми. На палубу с воем валилась толпа полуголых пиратов с обнажёнными саблями – и не было спасения.

Боцман отмахивался палицей: черепа трескались, как гнилые орехи, но на месте убитых вставали новые. Проткнули копьём – боцман рычал, отбивался, размахивал руками и был похож на большого жука, насаженного на булавку равнодушным энтомологом и безуспешно сучащего лапками.

Седобородый капитан орудовал тонким мечом изящно, будто вилкой на приёме во Дворце Дожей. Прижался к борту спиной, чтобы не подошли сзади; присел, уклоняясь от сверкнувшего на солнце клинка, пронзил сарацина, поклонился:

– Синьор, благодарю вас за танец. Следующий!

Роман стрелял редко и наверняка: берёг болты. Его заметили с фелуки, начали палить из луков: стрелы пробивали корзину и застревали, бессильно грозя жалами.

Теперь выцеливать времени не было: появился из корзины, выстрелил – юркнул обратно, пока лучники с фелуки не спохватились.

Пощупал колчан: осталось три болта. Плохо.

Ногу вставил в стремя арбалета. Рыча от напряжения, откинулся всем телом, потянул тетиву – щёлкнул фиксатор. Вынырнул, увидел: боцман лежит отдельно, его голова – отдельно. Выстрел: болт пробил бритую макушку здоровяка с топором. Раз.

Щелчок. Выдохнул, поднялся: капитан упал, над ним сгрудилась толпа, вздымающая сабли. Отправил снаряд в широкую спину, блестящую от пота. Два.

Мачта задрожала. Посмотрел сквозь прутья: гости. Двое с клинками в зубах, лезут быстро. Опытные.

Щелчок. Положил в ложбину последний болт. Нащупал на поясе нож. Прикрыл глаза, перекрестился. Прошептал, как маменька учила:

– Отче наш, иже еси…

Обидно вот так – всего два месяца юнгой, только во вкус вошёл. Ладно.

Внизу вдруг заорали. Началась какая-то суета. Глянул в щель: двое спрыгнули с мачты, побежали. Берберы, толкаясь, забирались на борт, перепрыгивали обратно на фелуку. Десятки скрученных верёвками паломников лежали на палубе, боясь шелохнуться.

С севера неслась боевая галера с развевающимся белым флагом, а на ней – красный крест.

Не бывало и не будет картины краше!

Пираты отталкивались баграми, торопливо разбирали вёсла, с криками тянули канаты – поднимали паруса. Отвалили от правого борта.

И через мгновение затрещал левый борт, принимая огромную галеру. На скользкую от крови палубу спрыгнул высокий тамплиер в белом хабите, за ним посыпались братья-рыцари, сержанты и пехотинцы, гремя оружием и сверкая шлемами.

Юнга перевалился через край корзины, спустился вниз. Высокий потрогал ногой бугая с пробитой болтом макушкой. Увидел в руках Романа арбалет, спросил:

– Твоя работа?

– Да, синьор.

Тамплиер махнул рукой: на палубе лежали берберы в живописных позах, и из многих торчали толстые короткие древки.

– И эти?

– Да.

– Чем ты занимался на корабле?

– Был юнгой, синьор.

– То есть убирал дерьмо, драил палубу и получал подзатыльники от боцмана?

– Что-то вроде этого, синьор рыцарь.

– У меня есть предложение получше. Хочешь стать моим оруженосцем? Я – командор Ордена Храма.

Роман не смог сдержать улыбки:

– Буду счастлив, синьор!

– Вот и славно.

Спустя три часа в бухту Яффы вошла истерзанная «Изабелла»: её тащил на буксире боевой корабль под флагом тамплиеров.

Закатное солнце осветило толпящихся на палубе галеры счастливых пилигримов в грубых рубищах и две фигуры на носу: высокую – в белом хабите, и пониже, рыжеволосую.

Глава одиннадцатая

Нашествие

Осень 1236 г., город Биляр, Булгарское царство

Хуже нет для полководца, когда при войске полным-полно особ высокой крови.

Одиннадцать царевичей-чингизидов ругались на военном совете, перебивая друг друга, стремясь поразить кузенов красноречием, доказать своё превосходство в умении вести войну и брать неприступные крепости.

Бату-хан числился вождём похода, так как Великий Курултай постановил главной целью войны приращение улуса Джучи на запад, а остальные улусы лишь выделяли войска.

Но Гуюк считал себя главным из принцев: ведь именно он – старший сын Великого Хана Угэдэя. Гуюк надсмехался:

– Наш мальчик так и не смог справиться с какими-то булгарами, хотя его тумены топтались на рубежах этой ничтожной страны целых семь лет. И даже старый мудрый пёс Субэдэй ничего не смог поделать. Наверное, он всё-таки больше старый, чем мудрый!

Бату не спорил, улыбался и молчал. Гуюк старше всего на три года, но пусть говорит, что хочет: его армия сражается здесь за интересы улуса Бату. Такова истина: меч тяжёл, стрелы легки, а речи пусты – как пуст мешок из-под съеденного в позапрошлом году хуруда.

Гуюк продолжал:

– Надо немедленно ударить по воротам первой стены, иначе для чего нам эти китайские бездельники с их осадными машинами? Проникнуть между валами и сбить из луков всю охрану внешнего кольца. Даже с этого холма, где расположена ставка братца Бату, видно: ворота хлипкие, свалятся от кашля простуженного барана. А внутри нам будет, где разгуляться. И не придётся спешиваться и ползти на стены подобно вшам по дохлой собаке.

Чингизиды одобрительно закивали: настоящий монгол не любит покидать седла. А ещё он не любит рукопашной: зачем приближаться к врагу на опасное расстояние, если можно издали поразить его стрелой.

В огромном шатре Бату нашлось место и для тех, кто непосредственно планирует войну и ведёт бойцов на битву: нойонам – темникам, интендантам – черби, а также юртчи – офицерам штаба, мозга армии. На почётном месте сидел, конечно, сам Субэдэй-багатур; за его спиной – темник Кукдай, и уж совсем в тени – остальные. Среди них выделялся высокий рыжий урусут, лицо которого выглядело так, будто он каждое мгновение преодолевает жестокую внутреннюю боль.

Рыжий юртчи сказал по-кыпчакски:

– Ворота специально сделаны для приманки именно в этом месте. Проникшие через них попадут в ловушку. Только прежде потеряют много людей в волчьих ямах.

Гуюку начали переводить, но тот нетерпеливо закричал:

– С каких это пор на совете высших командиров разрешено тявкать всякой мелюзге, даже не знающей моего языка? Когда в небо взлетает сокол – куропатки испуганно прячутся в траве. Пока не закончили говорить чингизиды, прочим стоит зашить рты костяной иглой!

Субэдэй, сидевший сразу за Бату, наклонился вперёд и сказал тихо:

– Я бы сам с удовольствием вырвал этому красноволосому язык вместе с требухой, но сейчас его лучше выслушать. Он строил эту крепость и знает её лучше всех, мой хан.

Бату повернулся вполоборота и прошептал:

– Когда неразумному ребёнку говорят не играть с углями, а он всё равно лезет в костёр, то один ожог будет полезнее тысячи слов. Пусть мой двоюродный братец обожжётся сам.

Гуюк тем временем продолжал похваляться:

– Я с одним своим туменом возьму эту груду мусора за два дня, если никто не будет мешать!

Бату-хан не стал возражать. Лишь улыбнулся.

* * *

– Крак!

Тяжёлый камень угодил прямо в середину дубовых ворот, хрустнувших, как орех под копытом аргамака.

Следующие два попадания из катапульты оказались роковыми: створка разломилась пополам и упала, открыв проход.

Гуюк радостно завизжал, словно мальчишка, удачно бросивший биток при игре в бабки.

– Вперёд! Покажем всем, кто – гордость войска Империи!

Кыргызы передовой тысячи завыли, рванулись к крепости. Они же первыми и угодили в прикрытые ветвями ямы, а на дне – хищные колья, пробивающие насквозь от брюха коня до макушки всадника…

Но кто считает потери, когда Биляр – вот он! – перед тобой. Прорвались сквозь разбитые ворота, растеклись рекой между внешним и вторым кольцами стен. Бросились влево, поскакали, нахлёстывая коней. Упёрлись в тупик, закричали: но развернуться было невозможно – сзади напирали новые и новые сотни, забирающиеся в ловушку: внешние стены Биляра образовали лабиринт, из которого невозможно вырваться.

Булгары стреляли неспешно, экономили стрелы – и каждая находила цель. Монголы, зажатые между высокими валами, сталкивались, падали, вопили; будто бурлил котёл с варевом, в которое щедро сыпалась стальная приправа.

– Неплохо придумано, урусут, – ухмыльнулся Батый, наблюдающий за гибелью бойцов Гуюка с высокого холма, – и много у тебя подобных сюрпризов заготовлено?

– Немало, – буркнул мрачный юртчи.

– Молодец. Я рад, что ты на нашей стороне. Вам будет, чем обменяться с Субэдэем – он тоже умелец удивлять врага неожиданностями.

– Между нами возможен один обмен: мой меч на его рыжую голову, – разозлился Субэдэй, – я ничего не забыл.

– Не стоит, мой учитель – сказал хан темнику, – гнев – никудышный советчик. Надо уметь прощать врагов: они становятся верными товарищами, знающими друг друга лучше, чем муж знает жену. Уверен, вы подружитесь.

– Никогда, – хором сказали монгольский нойон и русский князь.

* * *

Сорок пять дней и ночей длилась осада. Бой не стихал и на мгновение: сменяли друг друга монгольские сотни, обстреливающие стены; рылись подкопы, грохотали китайские осадные орудия, забрасывающие город глиняными ядрами, камнями и горшками, пылающими адской секретной смесью. Скрежетала сталь и умножались потери: но на месте убитого врага вставали трое новых, а защитникам Биляра неоткуда было ждать подмоги.

Монголы с трудом взяли внешний вал, тысячами жизней заплатили за второй.

Женщины и подростки Биляра взяли луки и встали на стены, заменяя павших алпаров. Полуслепые старики не надеялись на слезящиеся глаза и ослабевшие руки, не способные натянуть тетиву – и потому готовили ножи и топоры, чтобы умереть в рукопашной, но забрать с собой хотя бы одного степняка. Малые дети бродили среди горящих развалин, собирая стрелы, обильно усыпавшие мостовые города, и несли их защитникам крепости.

Долго держалось внутреннее кольцо стен – но наступил день, когда кончились силы, вытекла вся кровь из раны, и рука напрасно шарила в опустевшем колчане… Захватчики ворвались в город.

Бой вспыхнул на улицах – и быстро превратился в бойню; пылали дощатые мостовые, становясь погребальным костром для тысяч убитых, замученных, зарезанных; в каждом доме и каждом дворе кипели отчаянные схватки, но на одного горожанина, будь он младенцем или старухой, приходилось по пять монгольских багатуров, и итог был неизбежен…

На площади перед горящей цитаделью монголы начали заранее торжествовать победу; опьянённые кровью, кричали они:

– Ещё один город, ещё одно царство пало к ногам нашим; возьмём же последнее убежище булгар, насладимся царскими жёнами и дочерями, захватим тонконогих коней; притащим на аркане самого эмира и бросим к шатру Бату-хана!

В это мгновение распахнулись ворота цитадели: булгары не пожелали ждать смерти, а сами пошли в последнюю атаку. Впереди скакал невиданный воин: в золотом плаще, в сверкающем позолотой шлеме с забралом, защищающем лицо, он рубил сверкающим в отблесках пожаров клинком – словно ангел возмездия с огненным мечом.

Ошеломлённые монголы заорали, подались назад, крича:

– Кояш-батыр вернулся! Смерть нам!

Страх был столь велик, а отчаянный натиск столь силён, что храбрецы, быть может, вырвались бы из пылающего города и скрылись в непроходимых лесах – но тут в дело вступил Субэдэй. Он хлестал плетью, плашмя бил китайским длинным мечом паникующих и рычал:

– Трусливые бараны! Повернитесь и сражайтесь, или умрёте раньше, чем булгарские безумцы!

И бросил в бой личную охрану Бату: нукеров в доспехах из связанных шнурами железных пластин, неуязвимых для стрел. Они копейным ударом остановили натиск и длинными мечами довершили дело: булгары сопротивлялись отчаянно, но их было мало. Слишком мало…

Золотого всадника вырвали из седла, навалились, обезоружили. Уложили лицом в пропитанную кровью грязь и уселись сверху, ожидая, когда придёт хан.

– Переверните его, – велел Бату, – очень интересно взглянуть на новоявленного Кояш-батыра. Признайся, Иджим-бек: ты, ко всему прочему, ещё и шаман, умеешь раздваиваться?

Стоящий позади хана высокий рыжеволосый юртчи промолчал; а распалённый схваткой Субэдэй-багатур поднял меч и сказал:

– Сейчас посмотрим, сколько здесь Солнечных Багатуров, или это лишь глупая сказка для утешения неудачников.

Пленного подняли. Содрали золотой плащ, сняли с головы позолоченный шлем: показалось перемазанное кровью и копотью лицо кыпчака.

– Самозванец, – усмехнулся Бату, – убейте его.

– Подождите! – крикнул юртчи. – Это лучший сардар эмира. Я поговорю с ним.

– Попробуй, – разрешил хан.

Дмитрий шагнул вперёд, посмотрел в грязное лицо друга. Тихо произнёс:

– Ну здравствуй, брат.

– А я не верил, – усмехнулся Азамат, – побил даже одного, когда тот заявил, что наша надежда, храбрый Иджим-бек, предал Булгар и сбежал к монголам. Искали тебя везде, мечтая найти живым – чтобы обнять, раненым – чтобы вылечить, мёртвым – чтобы оплакать и похоронить с воинскими почестями. А ты, оказывается, теперь при татарском обозе. Догрызаешь объедки, которыми пренебрёг даже старая собака Субэдэй.

– Я узнал тебя, – вмешался темник, – ты был нукером у моего друга Джэбэ, а потом командовал кыпчаками. И предал нас в Бараньей битве, дерьмо шакала. Сам, своими руками тебя…

Шагнул вперёд, поднимая меч. Бату-хан остановил:

– Подожди, орхон. Это всё очень любопытно.

Дмитрий сказал:

– Брат, я объясню. У меня не было выхода…

– Выход есть всегда, – перебил сардар, – ворота вашего рая, которые охраняет бородатый ключарь – один из них. Умереть честно – единственно верный выбор воина. Но ты перепутал выход с вонючей дырой в отхожем месте. Что же, это было ясно давно. С тех пор, когда ты начал спать с женой лучшего друга.

– Ты догадался…

– Хотя и говорят, что муж остаётся в неведении, даже когда начинает цепляться рогами за притолоку, я знал про измену всегда. Достаточно было увидеть ваши покрасневшие рожи, когда вы оказывались вдруг в одном помещении. Но я любил вас обоих и терпел. Что ты знаешь о позоре, монгольская шавка? Что ты знаешь о верности? Кому я это говорю…

– Прости меня, брат.

– Прекрати называть меня братом! – закричал Азамат. – Я проклинаю то мгновение, когда поклялся в вечной дружбе. Моя кровь, перемешанная с твоей, теперь отравлена и жжёт изнутри, как жидкое дерьмо шайтана. Поскорее бы мне отрубили голову, чтобы жидкость вытекла наконец и не поганила моё тело. Хорошо, что Айназа умерла, так и не узнав, какое ничтожество она любила.

– Умерла?

– Да. Погибла на стене цитадели с луком в руках, как и многие женщины Биляра. Они-то знают о гордости и чести, в отличие от тебя.

– Азамат…

– Заткнись. Надоел. Подумай лучше, нужен ли твоим сыновьям отец-предатель.

Азамат шагнул к Батыю, и мгновенно в его грудь упёрся меч нукера. Сказал:

– Хан, я слышал о тебе, как о мудром правителе, который способен оценить хорошего противника. Я был хорошим врагом для тебя?

– Отличным, – кивнул Бату.

– Тогда ты исполнишь мою просьбу?

– Говори, сардар. Проси, что хочешь: жизнь, свободу, коня. А лучше – место рядом со мной. Мне нужны такие бойцы, и если ты…

– Нет, – невежливо перебил кыпчак, – я прошу об одном: вели убить меня прямо сейчас. Я не могу смотреть, как горит покорённый Биляр, и я не хочу находиться в одном мире с этой рыжеволосой шлюхой: её вонь невыносима. Убейте меня!

Бату посмотрел в пылающие чёрным огнём глаза сардара. Кивнул.

Нукер умело ударил в сердце: Азамат умер быстро и без мучений.

Бату наклонился. Поднял золотой плащ, перемазанный кровью кыпчака, протянул Дмитрию:

– Он твой. С этого мгновения носи его, не снимая.

– Нет, – отшатнулся Ярилов.

– Да, – холодно улыбнулся Бату, – привыкай: в моём улусе приказы исполняются беспрекословно. Носи его, чтобы все знали: Солнечный Багатур – в наших рядах. И чтобы Субэдэй не слишком задирал нос, видя перед собой напоминание о его поражениях.

Бату пошёл, сапогом отодвигая с пути умирающих. Субэдэй положил руку на плечо Ярилову. Тихо сказал:

– Добро пожаловать к нам, Иджим. К тем, кто переступил через себя ради великой цели.

Темник давно ушёл. Стонали раненые, трещали пожары: огонь пожирал остатки столицы погибшего великого царства. Солнце в ужасе скрылось в облаках чёрного дыма, чтобы не видеть, как человек в забрызганном кровью золотом плаще молча стоит над трупом бывшего брата.

1237 г., Восточная Европа

Мелочей не бывает.

У багатура должная быть при себе костяная игла и моток крепких ниток, шило и куски кожи – вдруг понадобится ремонт? Два лука и два колчана. Три коня, а лучше – пять. Кожаный панцирь, прикрывающий грудь, и железный шлем. Кожаный мешок для пожитков; его можно надуть и пересечь реку, держась за гриву коня. Аркан и котелок нужны тебе, боец, не меньше, чем топор и нож. Некоторые щеголяют с трофейными мечами и саблями, но это – баловство; впрочем, воины Империи из кыпчаков и аланов, туркменов и чжурчженей умело пользуются этим оружием.

Если поход долог, то багатуру не нужна юрта: небо ему крышей, седло – постелью; можно спать на ходу, верхом на неутомимом коне, а ветер споёт колыбельную.

Если нет времени на охоту, то верный скакун и здесь выручит: надрежь жилу на шее и выпей немного горячей крови: это поддержит силы. Если нет времени на привал и костёр, то нарежь сырое мясо полосками и положи под седло: за день скачки оно размягчится и пропитается солёным лошадиным потом.

Если едущий впереди тебя обронил вещь, то немедленно подними её и верни товарищу: он выручит тебя в другой раз, а за пренебрежение к беде соратника тебя выпорет палкой десятник. Иглу потерял или забыл моток верёвки – тоже получишь положенные десять ударов. А оскорбишь муллу или бородатого папаза, жреца любой религии, то тут палкой не обойдётся: голову тебе с плеч, багатур. Или ограбишь кого-нибудь до того, как разрешат начальники: грабёж – это тоже искусство, и нельзя творить его как вздумается.

В этом великая мудрость Ясы: не рассуждай, боец. Делай, что прикажут, боец. Пусть думают сотник, и тысячник, и твой темник: они достигли вершин, пройдя тысячи огненных вёрст и не раз победив в бою. Они ведут отряды, каждый – своим путём, по заранее разведанному маршруту, указанному умниками-юртчи. А те опросили сотни купцов, отправили десятки лазутчиков, ночи корпели над картами и записями, чтобы наметить: здесь – переправа, здесь – водопой, а тут – привал после стремительного похода и место сбора тумена перед тем, как напасть на город.

Враг обречён. Мечется он, растерянный, не понимая: откуда ждать удара? Заперся в крепости? Заслон обложит и будет дожидаться запряжённых десятками быков тяжёлых повозок, в которых – детали грозных метательных машин и дремлющие китайские инженеры. А остальное монгольское войско понесётся дальше, громить суетящиеся в неведении разрозненные отряды.

Оглянись вокруг, враг: в твоих рядах – монгольские лазутчики. Они всё прознают, все посчитают и сообщат юртчи. Будут нашёптывать соседскому князю: да ну, не надо помогать, всё само рассосётся, пограбят да вернутся в своё Дикое Поле. А сосед и рад твоей беде, твоему поражению, не понимая: он – следующий!

А когда начнётся бой – лазутчики будут метаться и кричать, сея панику:

– Погибель наша пришла, братцы! Спасайся, кто может, православные!

И побегут первыми, увлекая за собой остальных.

И выхода – нет. Нет спасения.

Двенадцать туменов отдохнули после трудной булгарской войны, откормили коней. Дождались, когда замёрзнут реки, превратившись в надёжные дороги, чтобы не блуждать в русских чащобах и коварных топях.

И обрушились на Русь.

Декабрь 1237 г., город Рязань

Четыре дня идёт непрерывный обстрел. Четыре ночи не спят рязанцы на стенах, ожидая штурма, прячась от монгольских луков, изредка стреляя в ответ, не давая слишком близко подобраться. Монголы, как всегда, меняют лучников, давая им отдохнуть; осаждённых, как всегда, подменить некому. Дремлют прямо на постах, плавают в полубреду, и уже не понимают: это сон? Или в действительности стучат топоры, растут на глазах невиданные китайские механизмы, которые погубят город? Один гридень заснул от усталости, свалился в котёл с кипятком, сварился заживо…

Юрий Игоревич обходит дружинников, наспех вооружённых горожан, крестьян с вилами, едва успевших сбежать под защиту стен. Подбадривает:

– Не трусь! Гляди соколом! Нам чуток продержаться, помощь идёт. Близко уже.

При виде князя подтягиваются, крестятся, отвечают:

– Оно так, батюшка. Ничего. Даст бог, отобьёмся.

По окрестностям рыщут багатуры: каждый должен отловить в лесах, в подполах сгоревших сёл по десятку пленных для хашара. Хашар погонят на стены города впереди монгольских отрядов, с лестницами и заступами: пусть готовят штурм, срывают земляной вал; пусть защитники тратят на них внимание и стрелы; пусть русские убивают русских.

На четвёртый день китайцы доложили: всё готово. Можно начинать.

* * *

– Завидую тебе, урусут, – сказал Субэдэй, – твоя месть близка. Что может быть слаще: увидишь, как рушится жизнь твоего кровного врага, как горит его город, как умирают его подданные. Забрать коней, овладеть женой, зарезать сына; прежде, чем пронзить мечом, заглянуть в полные ужаса и позднего раскаяния глаза… Завидую.

Дмитрий не ответил темнику. Вместо этого сказал Бату:

– Хан, позволь мне уговорить Юрия сдаться. Зачем нам тратить силы, а ему – умирать? Договоримся по-хорошему.

– Я посылал к нему посольство. Он повёл себя высокомерно, ты же знаешь.

– И всё же. Я попробую.

– Учись, мой учитель, – сказал Батый Субэдэю, – Иджим ведёт себя, как настоящий вождь: рассуждает разумно, и месть не сводит его с ума, не застилает глаза кровавой пеленой.

– Ну-ну, – хмыкнул темник.

Отрок выглянул в бойницу надвратной башни. Растормошил храпящего дружинника:

– Просыпайся, дядя Архип! Там идёт кто-то.

Пожилой боец встрепенулся, утёр натёкшую на бороду слюну. Спросил:

– Татары? Много?

– Нет. Один всего.

Пожилой удивился. Сделал знак лучникам: погодите, мол. Глянул. Протянул:

– И вправду, один. Погоди-ка, встречал я его, что ли? И где? Не на Калке ли?

Высокий воин в золотом плаще подошёл, не спеша, к воротам. Крикнул:

– Я – Солнечный Витязь, князь Дмитрий Добришский. Пустите, поговорить с Юрием Игоревичем надо.

– Врёшь, лазутчик татарский. Я Солнечного Витязя сам видал, тот рудый.

Высокий развязал подбородные заявязки, снял шишак. Холодный ветер набросился на рыжие кудри, принялся трепать.

В башне спорили:

– Прежде князю надо сказать.

– Да он один, какой вред? Может, помощь привёл. Наш ведь витязь, Солнечный!

Скрипнула створка, приоткрылась на две ладони.

– Заходи.

* * *

Юрий Рязанский, морщась, баюкал пораненную в недавней битве на реке Воронеж руку. Спросил:

– Зачем пришёл? Думал, ты сгинул давно.

Ярилов молчал. Смотрел на уставшее лицо, красные от бессонницы глаза человека, который виновен в смерти Анастасии, пропаже Романа и Антона. Меч забрали гридни – стояли за спиной, пыхтели настороженно. Да это не препятствие.

Броситься, вгрызться зубами в ненавистное лицо. Рвать мясо. Бить, душить, ломать рёбра – хоть всей рязанской дружиной пусть кидаются. Не оттащат, пока не загрызу насмерть.

Юрий почувствовал. Отшатнулся:

– Но-но, тихо. Пикнуть не успеешь – прирежем. Чего хотел?

Дмитрий разжал кулаки. Произнёс:

– Слушай меня, подлец. Если сдашься – спасёшь себя и людей. Иначе – погубишь Рязань. Монголы уничтожают непокорные города, вырезают всех до последнего младенца.

Юрий усмехнулся:

– Что творится, а? Дмитрий Тимофеевич, лучший полководец Руси, победитель Субэдэя, предлагает на колени перед дикарями-безбожниками встать. И кому? Мне, ничтожному подлецу. И кто? Сам Солнечный Витязь, о котором до сих пор былинники сказки сочиняют. А теперь ты слушай меня: никогда. Никогда православный князь не покорится язычникам. Лучше мы все сдохнем здесь, погибнем в пламени домов своих, но зато не будем вечно гореть в геенне огненной. Так что придётся там тебе одному кости свои поганые греть, предатель.

Дмитрий рванулся – гридни повисли на плечах. Крикнул:

– Убийца! Подонок! Дерьмом собственным захлебнёшься, доберусь до тебя…

Рязанец побледнел. Тихо сказал:

– Да, я не святой. И корыстен, и властолюбив. И часть греха за смерть Анастасии – на мне, за что каялся, и епитимью себе выпросил у епископа, и церковь поставил Святой Великомученице Анастасии Узорешительнице. Да только это – разное: ради стола княжеского на подлость пойти или отечество своё предать, врага страшного в свой дом через чёрный ход притащить.

– Вы не продержитесь и сутки.

– Да знаю я, – тоскливо сказал Юрий, – всё знаю. Ни один на помощь не пришёл. Юрий Владимирский даже не ответил на просьбу. Надеется, что отсидится в сторонке, что монголы до него не доберутся. В Чернигов посольство отправил, лучшего боярина – Евпатия Львовича. Знаешь, что Михаил Черниговский ответил? «Где вы были, когда я на Калке с татарами бился? Вы мне тогда не помогли, так и я сейчас пальцем ради Рязани не шевельну». Понимаешь? Не осознаёт, что не моя судьба сейчас решается, не княжества моего – всей Руси судьба. Тоже думает, что до него ход не дойдёт. Дойдёт! Попомни моё слово: я умру сейчас, а он – потом, и тоже от руки татарской.

Дмитрий молчал. Гридни пыхтели, держа за руки.

– Отпустите его, – махнул рукой Юрий, – он себя уже так наказал, что никто лучше не накажет.

Дружинники отошли. Подали пояс с двумя мечами. Юрий сказал:

– Прощай, князь. И прости. Я уже понял: зло возвращается. Да поздно понял.

* * *

Весь день скрипели вороты монгольских самострелов; оглушительно хлопала тетива толщиной в руку, круша стены заострёнными брёвнами. Молчаливые силачи, вытирая обильный пот, сбросили тулупы на снег; туда же полетели мокрые насквозь рубахи. Голые по пояс, не замечая мороза, вновь хватались за деревянные рукояти, тянули; скрипело дерево, звенели от напряжения рога арбалета. Китаец осторожно взял круглый глиняный сосуд, наполненный секретным составом из нефти и серы, туго обтянутый несколькими слоями бечёвки, пропитанной смолой. Положил в желоб, поднёс факел: оплётка загорелась, задымила. Заорал:

– Давай!

Помощник ударил по спусковому рычагу: завизжала освобождённая тетива, заскользил по смазанному жиром желобу снаряд.

– Шшуух!

Полетело, кувыркаясь, дымящееся ядро. Звонко лопнуло, ударившись в деревянную стену башни; выплеснулась смесь, вспыхнула, вгрызаясь в брёвна. В башне забегали, начали лить воду; но нефтяное пламя не гасло – наоборот, ещё больше расползалось по стене.

– Шшуух!

Рядом взорвался огнём очередной снаряд. Высунулся из бойницы отрок с деревянной бадьёй; хлопнула тетива – парень повис вниз головой со стрелой в горле.

Огненные снаряды перелетали через стену; сначала пожары тушили, но скоро не стало ни воды, ни сил; очаги разгорались, увеличивались, соединялись, выбрасывая в небо жирный чад и снопы искр; и, в конце концов, весь город превратился в один огромный костёр.

Солнце покинуло небо, не в силах видеть этот ужас, вытолкнуло вместо себя луну; но никто и не заметил, что пришла зимняя ночь – было светло и жарко от пожаров, как летним днём.

Батый решил не ждать утра и дал команду на штурм.

Подгоняемый копьями, вперёд пошёл хашар из пленных, заполняя трупами многочисленные проломы в стенах; а следом в город ворвалась монгольская конница.

Рязань погибла.

* * *

Тысячник подбежал к Бату:

– Хан, нам не хватает людей! Багатуры валятся с ног. Пленных ведут и ведут, сабли уже затупились.

– Чего ты хочешь?

– Вели перераспределить урусов, пусть и другие тысячи поработают.

– Ладно.

Тысячник благодарно оскалился, побежал к своим.

Полуголые люди со зверски скрученными руками ждали своей очереди. Их подводили, ставили на колени в бесконечные неровные ряды. Тыкали жалом сабли в затылок: наклонись. Вдоль шеренги шёл вспотевший багатур и рубил: голова отлетала, катясь и подпрыгивая. Тело выстреливало в небо дымящимся фонтаном и падало. Ещё шаг – удар: сивый бородатый шар, закатив глаза, скачет капустным кочаном. Ещё шаг – удар: косы разлетаются, сметая снег. Ещё шаг…

В этом конвейере самым жутким были не последнее бульканье из перерубленной шеи, не потоки чёрной крови, смывающей снег до дымящейся, оттаивающей посреди зимы земли. А – равнодушие, с которым делали рутинную работы монголы.

Новые ряды вставали на колени. Одни багатуры отходили, отдуваясь, размахивая натруженной рукой – на их место вставали следующие. Потом возвращались отдохнувшие.

Визжали точильные бруски; сабли быстро тупились, зазубренные о шейные позвонки.

Сотник уже не кричал: охрип. Рукой показывал: следующие.

Шаг – удар. Шаг – удар.

Бату повернулся к Субэдэю:

– Вообще-то это не очень разумно.

– Что? – не понял темник.

– Рубить головы. Оружие стачивается. Люди устают, а утром в поход. Надо придумать что-нибудь более эффективное.

– Я подумаю.

– Ага. И юртчи своих подключи, высоколобых. Кстати, а где Иджим?

– Не видел. Прикажу найти.

– Ладно, надо хоть немного поспать. Пошли. Очень длинный день.

– У нас впереди ещё немало длинных дней, хан. В этой стране полно городов, и каждый набит урусами. Ещё рубить и рубить.

* * *

Женщина была в одной сорочке. Дмитрий бессильно опустился на колени, одёрнул подол, прикрывая посиневшие голые ноги. Золотые распущенные волосы разметались по снегу, перемешанному с бурыми запёкшимися комками; к груди прижался ребёнок, почти младенец. Рядом лежал, уткнувшись матери в бок, второй – чуть постарше.

«Им же холодно», – вдруг понял Ярилов.

Сбросил золотой плащ, прикрыл. Расправил подбитые мехом полы. Пошатываясь, пошёл дальше.

Один конец бревна догорал; красные огоньки подмигивали, прощаясь. И гасли. Сел на второй конец: звякнули мечи, мешая. Вытащил из ножен короткое изогнутое лезвие с золотым шариком на рукояти. Посмотрел. Вдруг закричал:

– Ты во всём виновен, железка орхонская!

Бросил на землю, затоптал. Расстегнул пояс с длинным боевым мечом, отбросил. Пошёл дальше.

– Эй, православный!

Остановился, не понимая. Переспросил:

– Ты меня?

– А кого же ещё, мил человек? – закивал старичок, перемазанный в саже. – Тут больше и нет никого живого. А мёртвых-то полно.

– Чего тебе?

– Помог бы. А то я уж не молоденький. Руки отваливаются.

И показал на раскоп.

– Так-то землю не взять, каменная, – захихикал старичок и подмигнул, – так я под кострищем ковыряю. Здеся оттаяло чуток, можно.

Дмитрий молча отобрал заступ, ударил – земля захрустела, поддаваясь. Копал яростно, всю душу вкладывал.

– Ты не особо шибко, слышь. Не глубоко. На локоть – и хватит. А то до скончания времён не управимся. Чай, и так сойдёт, лишь бы в землю, – сказал старичок, – ну ладно, работай пока, а я подтаскивать буду.

Потом укладывали.

– Головой полагается на заход, – пояснял старичок, – я тут тем, у кого отрубленные, подбирал подходящие. Обычно недалеко отлетают-то. Ну, уж если перепутал, пусть не обижаются: чего не бывает по запарке. Там разберутся. Поменяются, если что.

И захихикал.

Руки складывали на груди и связывали бечёвкой. Клубок быстро кончился. Старичок растерянно почесал в затылке:

– Нет ли верёвочки какой?

Ярилов сказал:

– Погоди.

Содрал через голову кольчугу. Снял кафтан, потом – исподнюю рубаху тонкого полотна. Начал рвать на полоски.

– Сойдёт?

– Ага. Ты одёжу-то накинь, замёрзнешь.

– Ладно.

Потом снова копали. Укладывали, присыпали. Старик орудовал заступом, Дмитрий – прямо горстями брал промёрзшие серые катышки пополам с угольками и пропитанными бурой кровью ледышками. Почему-то особенно страшно приходилось с лицами, Ярилов оттягивал это до последнего момента. Но всё-таки – надо. Осторожно, чтобы не разбудить, сыпал из сложенных ладоней: на старые и молодые, красивые и изуродованные сабельными ударами. Шептал извинения и переходил к следующим.

– Ну, на сегодня хватит, – сказал, наконец, старичок, щурясь на диск цвета свернувшейся крови, едва видный за дымом, – темнеет уже. С рассвета продолжим. Пошли, что ли.

– Я тут побуду ещё немного, – сказал Ярилов.

– Ладно. Там, в перелеске, землянка моя. Приходи. Я пока печку растоплю, ночью морозно будет. Помянем, у меня брага имеется. Ты хоть прикройся, вот рогожка тебе. А то замёрзнешь, мне тебя, такого длинного, и не зарыть.

Захихикал. И ушёл, поскрипывая онучами по снегу.

* * *

Сотник ругался:

– Уже закат, и где искать этого юртчи? Сказали: живого или мёртвого, так тут одни мёртвые. Если каждого смотреть – до весны не закончим.

– А чего смотреть? – удивился боец, коренной монгол с Селенги. – Эти длинноносые – все на одно лицо, как отличить?

– Волосы у него красные. И одет, как подобает нойону. Не спутаешь, словом.

Селенгинец пожал плечами. Повернул коня, поехал, наклоняясь низко, чуть не вываливаясь из седла, чтобы получше разглядеть; мерин испуганно всхрапывал и переступал осторожно, чтобы не задеть трупы. Потом багатур увидел силуэт на фоне снега. Крикнул:

– Эге-гей!

Человек даже не шелохнулся. Сидел над свежевскопанной землёй, бормотал что-то.

Монгол подъехал. Приказал:

– Волосы покажи, урусут!

Не услышал. Либо глухой, либо пьяный.

Вытащил зазвеневший на морозе меч. Поддел рогожу, отбросил в сторону. Не тот: голова белая, а у юртчи должна быть рыжая. Плюнул, развернулся, хлестнул мерина плетью. Проскакал, увидел вдруг, как блеснул последний закатный луч золотой искрой. Спешился, расковырял гуталом мёрзлую землю. Вытащил необычный клинок с жёлтым шариком на рукоятке. Почесал в затылке. Сунул за пазуху халата, вернулся в седло и поскакал к сотнику.

Давно стих топот копыт, а седоголовый так и сидел над свежей братской могилой, шептал. То ли прощался, то ли просил прощения.

Или это – одно и то же?

Глава двенадцатая

Последнее море

Сентябрь 1241 г., Господин Великий Новгород

Прохладный ветер с озера Ильмень налетел. Играл с полосатыми парусами приставших к Торговой стороне кораблей; из любопытства раскручивал повисшие на мачтах разноцветные флаги, рассматривал картинки: волшебных зверей, всадников, башни и ключи. Удивлялся.

Никольский собор басовито загудел звонницами. Церковь Параскевы Пятницы взревновала, ответила бронзовыми колоколами, купленными в Неметчине в складчину «заморскими купцами» – теми богатыми новгородцами, чьи кораблики бегают по Ганзейским портам, добираются до Англии и Средиземноморья.

В спор вмешалась сама Святая София с противоположного берега, перепела всех: вот так надо, молодёжь!

Торжище шумело, заманивало редкостями. Ряды стоят тесно, народ толпится – воришкам раздолье. Срезал кошель с пояса, юркнул между лавками – ищи его.

Тут же, недалеко – кабаки: отдохнуть торговому люду после трудного дня, о делах потолковать. Вот и новый, недавно совсем открытый, с иноземным названием «таверна». И вывеска имеется на трёх языках: «Четыре короля». Немцы, франки, фряги, которых в Новгороде Великом, что ворон над колокольней, очень новый кабак любят: там и блюда по привычным рецептам можно заказать, и вина на любой вкус: бургундские и рейнские, испанские и итальянские. Хозяин заведения приехал издалека: то ли из Константинополя, то ли из Сугдеи крымской. Молодой совсем, а расторопный, живо дело наладил; потому и посетителей всегда полно.

А в большом зале, над пылающим камином – и вовсе невиданное для Новгорода: огромная доска, а на ней красками – четыре витязя. Стоят, обнявшись, будто братья, и все разные: один рыжий да высокий, другой пониже и широкоплеч; третий – восточного вида, в халате и с кривой саблей у пояса. А с последним всё понятно: рыцарь с тамплиерскими знаками.

Местный купчина кружкой показал:

– Срамота! Крестоносца посреди Великого Новгорода намалевали. Надо старосте Славенского конца жалобу написать. А смолчит – так я до тысяцкого дойду! Эти рыцари всё лезут и лезут, Копорье взяли, Псковом володеют. Им по зубам дал на Неве молодой князь Александр – нет, опять лезут! А тут немцев рисуют, понимаешь. Срамота!

– Так это не ливонец, а храмовник изображён, – пояснил кто-то, – совсем другой орден.

– Какая разница? – возмутился купец. – Все они – одна шайка, папежники.

Схватил шапку, пошёл прочь, ругаясь.

– Обратите внимание, панове, – сказал поляк из Любека, – что для русичей мы все – одно и то же. Они не отличают бюргера из Магдебурга от венецианского купца и заржавевшего в прусских болотах тевтонца от прожаренного палестинским солнцем тамплиера.

– А чем мы лучше, уважаемый? – вступился за местных торговец из Ревеля. – Неужто вы понимаете различие между киевлянином и новгородцем? Или, скажем, рязанцем?

– Новгород – это совсем другое дело, – вмешался странствующий монах-доминиканец, – порт, открытый всему миру, подобный Вавилону библейскому. И недаром Новгород чудом спасся от монгольского нашествия: варвары были всего в сотне вёрст, когда внезапно отказались от нападения и повернули назад. А о прочих русских городах можно и не говорить: их уже и нет, пожалуй. Безбожные татары разрушили страну схизматиков, и я не особо переживаю по этому случаю.

– В этом и беда, – вздохнул торговец, – что против страшной угрозы с Востока мы не объединились всей Европой от Булгара до Лиссабона, и теперь дела наши печальны. Скоро лохматые монгольские лошадки будут пастись под стенами Парижа и испражняться на белый римский мрамор. В споре Востока и Запада, несомненно, победит Восток.

Все заговорили разом: и про соперничество между императором Фридрихом и папой Григорием, разрывающим мир надвое; и про очередную резню, устроенную гвельфами гибеллинам в Италии; поляк чуть не плакал, рассказывая о гибели цвета польского рыцарства в битве под Легницей и о страданиях жителей Кракова, захваченного дикими ордами…

Оружейник из Стокгольма, пытаясь отвлечь компанию от печальных разговоров, подозвал мальчишку-подавальщика, заказал ещё три кувшина крепкого пива и спросил, кивая на стену:

– Скажи мне, отрок, что символизирует сия фреска?

– Фреска – она прямо по штукатурке, – проявил неожиданную осведомлённость новгородец, – а это по дереву, значит – панно. Это копия с картины, которая у нашего хозяина в Сугдее висит, в отцовском доме. Означает союз храбрых королей, одолевших в битве татарского вельможу Субэдэя.

Свей отпустил мальчишку за пивом и вздохнул:

– Фантазия, значит. Воплощение мечты о победе над варварами.

– Вот чего не отнять у восточных народов, так это умения сочинять героические сказки, – заметил монах, – я из любопытства собираю таковые и записываю. Сейчас я представлю благородному собранию некоторые из них.

Пилигрим достал из котомки ворох пергаментов, пододвинул ближе светильник и начал:

– Вот, например, весьма любопытная легенда о Шевалье дю Солей, Рыцаре Солнца на коне необычайной соловой масти, в золочёных доспехах и накидке из золотой парчи. Он избегает гибели в сражении на Калке, громит татар в битве за Итилем. Потом появляется в осаждённом булгарском городе, едва не убивает короля монголов и скрывается в азиатских степях, размахивая сверкающим мечом.

– Как увлекательно! – воскликнул гость из Ревеля. – Думается, что в основе сей сказки лежит сюжет об архангеле Михаиле с огненным мечом, предназначенным для наказания безбожников, к коим, несомненно, относятся татарские орды. Здесь в ходу библейские истории, но переложенные на местный манер. Мне, например, приходилось слышать сказку о бывшем разбойнике Теодоре Кольцо, который был грозой Владимирского герцогства. После того, как степные варвары разрушили многие города русичей и превратили их страну в выжженную пустыню, разбойник Теодор собрал отряд из отчаянных людей и стал нападать на татарские обозы, убивать их чиновников и фуражиров, что с успехом проделывает до сих пор. Согласитесь: очень напоминает описанного в Новом Завете раскаявшегося разбойника, сопровождавшего самого Сына Божьего!

– О да, – закивал доминиканец, – есть ещё одна былина о мстителе, избивающем язычников, сенешале рязанского дюка Евпатии. Вот, извольте, я прочту.

Сидевший в тёмном углу странник очнулся от дремоты. Откинул капюшон, обнажив седовласую голову, и прислушался.

– Путь их лежал тайными лесными тропами, засыпанными глубоким снегом…

Январь 1238 г., Рязанское княжество

Путь их лежал тайными лесными тропами, засыпанными глубоким снегом: на торных дорогах велика была опасность встретить монгольские передовые сотни. Воевода гнал свой маленький отряд без отдыха, одолев путь из Чернигова за немыслимо короткий срок, но всё равно – не успел. Весть о разгроме застала в двух переходах от города…

Кони покрылись кружалом, валил пар: морозило крепко. На шум вышли к дороге два седовласых: один постарше, маленький, непрестанно хихикающий, а второй – высокий, с широкими плечами и осанкой воина, мрачный и молчаливый. Евпатий Львович придержал коня, спросил:

– Как там Рязань?

– Какая ещё Рязань, – захихикал старичок, – нет такой теперь. Вчера хоть дым шёл, а теперь и он вышел, и угли остыли, снегом занесённые.

– А люди?

– Вот людей полнёхонько. Там, на поле. На версту на полдень да на полверсты на восход.

Рязанский воевода насупился: не понял. В голове пронеслась картина: горожане в поле, ждут, глядят из-под ладоней: не идёт ли подмога? Спросил:

– Что, стоят?

– Чего им стоять? Настоялись уже, чай. И на стенах, и перед смертью, саблей по шее ожидаючи. Лежат, сердешные. Все, как один, лежат. Отдыхают. Ждут, когда воевода Евпатий Коловрат с великим войском на подмогу придёт, а в войске том – медведь на коте верхом да тараканов дюжина: в горшки стучат, на войну едут, хи-хи-хи!

– Да ты глумишься! – закричал боярин и потянулся к поясу с мечом.

– Не надо, – тихо сказал второй седоголовый, до сих пор молчавший, – прости его, Евпатий Львович. Он умом тронулся. Как три дня, с рассвета до ночи, таскали, копали да хоронили – ещё держался, а вечор дочь его родную нашли. Живот распорот, а внутри – дитё неродившееся, крохотное, как кутёнок. Внук его, выходит. Вот он и того. Всё хихикает.

– Ясно, – буркнул боярин, – можно ему даже позавидовать. Я бы тоже с ума сошёл да веселился, но не могу – жжёт внутри, страсть. А ты сам кто? Зовут как?

– Да и никто, человек божий, – ответил высокий, – а называй, как хочешь. Можно Ярилой.

– Со мной пойдёшь? Вижу, дюж ты, хоть и седой. А мне люди очень нужны. Каждый – наперечёт. Хочу собрать всех, кто в живых остался, татар догнать да наподдать напоследок, чтобы запомнили навсегда и внукам передали: была такая Рязань, да вся вышла.

– Отчего же не пойти? Пойду, коли коня дашь, а то пешком не угонюсь.

– Будет тебе конь, – обрадовался воевода. Рявкнул на гридня: – Ну, замёрз, что ли? Вьюки сними с подменного мерина, освободи для пожилого человека.

Высокий ловко заскочил в седло, разобрал поводья. По посадке было видно: бывалый всадник, не землепашец какой. Сказал:

– Ну, не сильно пожилой, хотя и пожил, конечно.

– Видел я тебя раньше? Встречались? – спросил Евпатий.

– Может, и встречались. Разве всё упомнишь?

– И то верно. Ну что, побежали, Ярило?

– Давай. А меч дашь, воевода?

– Найдём.

Тронулись, поехали. У дороги остался хихикающий старичок, напевающий странное:

Нынче сильно заскучал:

Мне сыночек нужен стал,

В поле снежное пойду,

Тельце детское найду,

Пусть без головы и гол,

Руки отрубил монгол,

Мы споём с сыночком, спляшем,

Гроб – как дом в семействе нашем…

Эхма!

Содрал шапку, бросил на снег и задёргался, пошёл выделывать коленца дрожащими ногами – будто детская игрушка на бечёвке.

* * *

Не повезло: тумен Гуюка, не оправившийся толком после булгарского похода и пополненный новичками, в штурме Рязани опять понёс потери и потому теперь плёлся в тылу, охраняя большой обоз с китайскими осадными машинами. А тысяча, в которой Шейбан служит, – так вообще, самая последняя. Еле ползёт по разбитой дороге, вместо деревень – чёрные кострища: ни пограбить, ни повеселиться. Более везучие товарищи по ледяным рекам да по трактам скачут, города штурмуют, тороки серебром набивают, славу багатурскую добывают. А тут – тоска.

Встали на дневку. Кони принялись раскапывать копытами глубокий снег, искать прошлогоднюю листву да жухлую траву. Шейбан у костра, тулуп бараний, лицо жиром намазал, а всё равно – поддувает. Хорошо хоть, небо чистое, без пурги.

Тут же десятник старую хакасскую сказку вспомнил: про всадников метели. Мол, когда-то злые люди обманом на одно становище напали, всех вырезали. А убитые теперь мстят: когда налетит западный ветер, принесёт белую пургу, то скачут в снежных зарядах страшные воины: лица белые, а в глазах – месть пылает, словно угли костра. Убивают всех, кто на пути попался, не разбираются.

Шейбан поёжился: уж больно ярко десятник рассказывал, страшно. Встал, отошёл от костра – нужду малую справить. Только начал жёлтые узоры вырисовывать – взорвались кусты у опушки вскипевшим снегом, вздрогнули – и полетели из леса всадники. Ни крика, ни воплей устрашающих: лишь дыхание коней да сверкание обнажённых клинков. Шейбан даже хозяйство заправить не успел – упал на испорченный им же снег с рассечённой головой, добавил к жёлтому красного, да только некому было всего разноцветья картины оценить: десятник уже лежал лицом в костре, горели его волосы, а всадники рубили всех в лагере, многие и из кибиток выскочить не успели.

Рязанцы делали свою работу молча, сосредоточенно, не отвлекаясь на мелочи вроде пробившей рукав кожуха монгольской стрелы. Ярило пронёсся сквозь всё становище, вернулся назад – два раза собрал жатву. Тех, кто успел вскочить в седло, сняли из луков; тех, кто побежал по глубокому, по пояс, снегу, Ярило догонял и рубил по затылку – и тоже молча, берёг силы на важное.

Собрались в центре разорённого становища: рязанцы ходили, добивали раненых. Евпатий спросил:

– Что скажешь?

– Неплохо. Вели саадаки собрать, а то луков мало у нас. Передохнём маленько – и дальше, пока они не очухались.

Воевода давно понял: непростой человек Ярило. Военное дело знает назубок, а уж насчёт особенностей устройства монгольского войска ему и равных нет. Потому к советам прислушивался. Спросил:

– Думаешь, и следующий налёт получится?

– Рейд по тылам дезорганизованного противника является одним из самых эффективных видов разведывательно-диверсионной деятельности.

– Это что сейчас было? Заклинание говорил?

– Не обращай внимания, Евпатий Львович. Так, вспомнилось, – сказал высокий.

И улыбнулся: впервые за много месяцев.

* * *

То, что происходило в последнюю неделю, очень походило на панику и сильно нервировало хана Бату: в тылу великого войска бесчинствовал отряд русичей примерно в семнадцать сотен всадников. Каждый день приносил дурные вести: опять напали на становище, убили четыре сотни человек; дотла сожгли ценный обоз; поймали двухтысячный кошун на марше и вырубили весь.

Больше всего опять пострадал невезучий тумен Гуюка. Двоюродный братец исходил на крик:

– Мой отец, Великий Хан Угэдэй непременно узнает о том, что творится в твоём войске, Бату! Где такое видано: что ни рассвет – то новости про нападения урусов. И это называется «великий поход»?! Мы только начали войну в этой стране и не можем позволить себе нести такие потери! Подобного беспорядка не увидишь и в постели распутной девки после бурной ночи!

– Беспорядок – в твоём тумене, Гуюк-хан, – буркнул Субэдэй-багатур, – думают, что война уже выиграна. Засыпают у костров вместо того, чтобы всю ночь ходить вокруг становища, караулить. А начальник твоего вырезанного кошуна даже не отправил боковые дозоры для защиты от нападения с флангов.

– Бату, надень намордник своему старому псу, – завизжал Гуюк, – я требую немедленного уничтожения рязанцев!

Бату вздохнул. И велел вернуть отряды, далеко проникшие в русские земли, под Владимир, Коломну и прочие города.

– Гуюк прав. Сначала выковыряем занозу из задницы и лишь потом отправимся дальше. Хоть это и затянет поход.

Январь 1238 г., Суздальская земля

На этот раз обложили всерьёз.

Монголы предусмотрительно обеспечили десятикратное превосходство, не пожалев двух туменов для того, чтобы покончить с дружиной Евпатия Львовича.

Окружили со всех сторон и обстреливали из луков, избегая смертоносной рукопашной: выучили наизусть, что мечи рязанцев страшнее кары небесной, а в ближнем бою бойцы Коловрата непобедимы.

Ярило несколько раз водил отборные сотни: кони зарывались в снег по грудь, атака вязла; пользуясь задержкой, монголы оставляли заслон – его Ярило со своими бойцами вырубал целиком, но основные силы отходили, прекращая на время обстрел; а потом возвращались и возобновляли стрельбу.

– Что скажешь, друг?

– Дождёмся ночи. И прорвёмся, – ответил Ярило, – раненых придётся оставить.

Евпатий Львович мрачно кивнул:

– Ладно. Лишь бы до заката продержаться.

Монголы понимали это не хуже русичей. И бросили в бой тяжёлую конницу.

Латники скакали плотными рядами, выставив длинные пики; закрытые по ноздри бронёй кони были неуязвимы для стрел. Ярило бился жестоко, забрызганный кровью по макушку; широкоплечий Коловрат с хеканьем обрушивал топор, рубя монголов до седла. Коней выбили: русичи давно уже сражались в пешем строю, но монголам от этого было не легче. Они давили и давили; рязанцы только плотнее сжимали стремительно редеющие ряды, но не поддавались.

Снег под ногами превратился в бурую кашу; в поле образовался чёрный круг, в центре которого сгрудились рязанцы. Ярило давно потерял шлем, порубленная кольчуга свисала клочьями; уже третий щит разлетелся на куски под ударом монгольского палаша. Ярило вырвал из тела мёртвого товарища кривую саблю, взял её в левую руку. Саблей работал, как щитом – принимал удары, мечом бил сам – наверняка. Пробормотал:

– Что лучше: меч или сабля?

И рассмеялся чему-то своему.

Евпатий покосился на товарища. Из-за пробитого копьём бока нормально говорить не мог – только хрипел:

– Э, ты не свихнулся ли? Потерпи, немного осталось.

– И снова бой, покой нам только снится, – сказал Ярило. Поймал саблей выпад, развернулся и рубанул монгола по шее – латник рухнул ничком.

Бату испугался, что останется без гвардии, и отозвал тяжёлую конницу. Отправил посланника:

– Хан говорит: вы обречены, сопротивление бессмысленно и лишь приведёт к новым смертям. Так чего вы хотите?

Коловрат, прижимая к левому боку локоть, прохрипел:

– Передай своему хану: вся наша жизнь осталась там, под окровавленным пеплом Рязани. Так что мы хотим одного – умереть.

Солнце всё никак не уходило; будто замерло на небе, не в силах оторваться от эпической картины смерти и подвига. Ярило понял: ночь не спасёт. Не уйти: коней нет, переранены все.

Из отряда в тысячу семьсот человек в живых осталось меньше сотни. Сгрудились тесной дружиной вокруг рязанского воеводы.

И были они подобны стальному ядру на булаве: нерушимому, смертельно опасному.

Когда монголы выкатили на прямую наводку тяжёлые баллисты, предназначенные для сокрушения крепостных стен, Евпатий Львович сказал:

– Татары считают, что мы – башни крепостные. И ведь правы: человек прочнее камня, коли крепок дух его. Это была славная битва. Нам не стыдно будет взглянуть в глаза жёнам и детям нашим там, на небесах.

Бату-хан подозвал китайского начальника осадных машин и приказал:

– Начинайте.

Август 1241 г., город Великий Новгород, таверна «Четыре короля»

За время чтения пергамента слушателей стало гораздо больше: многие подсели ближе и едва дышали, чтобы не пропустить ни слова удивительной истории о мести и героизме.

Доминиканец закончил. Вытер неожиданную слезу, глотнул пива, чтобы смочить натруженное горло.

– Да, – задумчиво сказал поляк, – если бы каждый поступил со своей жизнью так же, как эти рязанские рыцари, то татары не шастали бы сейчас от Польши и до Венгрии. А что произошло дальше? Они все погибли?

Монах пожал плечами:

– Говорят, будто выжило пять или шесть человек. Король монголов воздал им почести, отпустил невредимыми и разрешил похоронить героя Коловрата по христианскому обычаю. Но я не верю в это: ведь Восток и Запад – это как разные миры. Известно ли татарам понятие чести?

Зашумели, заспорили: кто-то соглашался с тем, что безбожники-степняки неотличимы от диких зверей; кто-то возражал, что такое вполне возможно, и монголам знакомы слова «рыцарство» и «долг».

Один новгородский приказчик даже заявил:

– Когда татары захватят Европу – а этого, поверьте, ждать недолго – то объединят наконец-то Восток и Запад под властью единого монарха. Каждая религия будет пользоваться равными правами, торговля и ремёсла расцветут под защитой крепких законов. Нивы заколосятся, дороги построятся, и наступит новый Золотой Век!

– Про «единого монарха» вы сказали, юноша. А как же насчёт папы римского? – удивился монах.

– Вот пусть и занимается духовными делами, зачем ему светская власть? Я бы лучше поговорил о единстве Востока и Запада: некоторые считают его невозможным и даже Русь отделяют от Европы. Был я недавно в Далмации, в городе Сплите, и встретил там служащих венецианскому богатому купцу двух юношей, родных братьев. Очень умны, образованы, знают множество восточных и западных языков. И при этом обходительны, прекрасно воспитаны – словом, настоящее украшение итальянской молодёжи. Как же я был удивлён, узнав, что Антон и Роман – а их зовут именно так – родом из Руси, из какого-то маленького городка. Они попали в Далмацию загадочным образом; значит, если русича достойно воспитать, одеть в европейские одежды, обучить манерам и языкам, то отличить его от европейца совершенно невозможно!

– А если корове отрубить рога и прибить подковы, то выйдет лошадь, – мрачно сказал доминиканец, – странный разговор.

Приказчик пожал плечами. Расплатился и вышел из таверны.

Седоволосый странник, внимательно слушавший весь этот разговор из своего тёмного угла, накинул капюшон и отправился вслед за новгородцем. Догнал на улице, остановил:

– Погоди. Ты говорил о плавании в Сплит.

– Ну и что? Я и вправду там был, мой хозяин торгует фряжскими товарами.

Седой волновался, хотя заметить это было трудно: по всему было видно, что он – человек бывалый.

– Ты сказал, что ребят зовут Антон и Роман. Как они выглядят? Сколько им лет?

Приказчик оглядел незнакомца: плащ старенький, заштопанный, на ногах – хоть и сапоги, а не онучи, но стоптанные, ношеные. Лишь необычный бронзовый браслет на левой руке, а так-то по всем признакам – нищеброд.

– Почему я должен отвечать на твои вопросы? Вдруг ты мошенник и воспользуешься этими знаниями во вред нашим фряжским друзьям? Ты, небось, нищий бродяга, так зачем тебе знать про далёкие страны и живущих там людей?

Седовласый протянул серебряную монету:

– Я настаиваю.

– Маловато будет, – нагло сказал приказчик.

Седовласый оглянулся по сторонам. Улыбнулся и без замаха ударил новгородца в живот. Придержал, чтобы задыхающийся приказчик не упал. Тихо сказал:

– Ты всяко ответишь на вопросы. Только от тебя зависит, станешь ли ты после допроса калекой – мне всё равно. Выбирай.

– Да, – просипел приказчик, – старший юноша, Роман – рыжий, на вид ему семнадцать. Второй, Антон, русоволос, и он младше примерно на три года.

– Из какого они города?

– Не помню точно. Плохиш. Нет! Добряк, что ли. Или Добриш.

– Как зовут фряга, которому они служат?

– Винченцо. Синьор Винченцо Туффини.

– На.

Бродяга подкинул вторую серебрушку, которую новгородец тут же ловко поймал, и быстро пошёл в сторону пристани.

– Эй, – крикнул приказчик, – надеюсь, ты их не убьёшь при встрече?

Седовласый обернулся, рассмеялся счастливо:

– Нет. Я их расцелую, можешь быть уверен.

Когда драчливый незнакомец скрылся из глаз, приказчик пошёл в Никольскую церковь. Купил свечу. Постоял у иконы Николая-угодника, перекрестился. Сзади подошёл человек, тихо спросил:

– Ну как?

– Это было непросто, – ответил приказчик, не оборачиваясь, – едва опознал. Во-первых, он седой, а не рыжий.

– С ума сойти, – пробормотал человек, – потрепало, видать, нашего сержанта.

– Но на рассказ о мальчишках он купился сразу. И да, браслет тот самый, как ты описывал.

– Молодец. Держи.

Приказчик взвесил кошель на ладони. Сказал:

– Добавить бы. Он меня чуть не пришиб.

Человек вышел из тени, улыбнулся заштопанным ртом. Взял новгородца двумя пальцами за кадык, произнёс:

– Жадность тебя погубит когда-нибудь.

Когда приказчик откашлялся, то просипел:

– Да что за день такой: каждый норовит больно сделать.

– Прекрасный день, – рассмеялся Барсук.

Февраль 1242 г., город Венеция

После того, как пересчитали золотые, Туффини велел унести ларец и сказал:

– С вами приятно иметь дело, синьор Барсук. Итак, задаток получен. Что дальше?

– В начале апреля вы пригоните флот в далматинский Сплит. Рассчитывайте на тридцать тысяч всадников. Перевезёте их в порт Пескара, который предусмотрительно занят войсками Фридриха. А оттуда мы уже пойдём на Рим, пускать престол римского папы на растопку.

– Политика меня не интересует, – поморщился Винченцо, – только бизнес. Итак, по три золотых за человека и пять – за коня. Итого…

– Подождите, Винченцо, – возмутился пришелец, – когда мы договаривались пять лет назад, расценки были совсем другими!

– Вот именно! Вы сами сказали: пять лет назад. Обстоятельства существенно изменились. Вы должны были привести монголов в Далмацию ещё в тридцать девятом, а теперь на дворе – сорок второй год.

– Но у меня был форс-мажор: исчез человек, который… Впрочем, это неважно. Мы нашли его, он скоро будет в моём распоряжении.

Венецианец поднял указательный палец:

– Да-да! Ваши проблемы меня не интересуют. Таким образом, вы должны доплатить ещё пятьдесят тысяч в качестве задатка.

– Это грабёж! Доиграетесь, что я буду договариваться с генуэзцами.

– Да хоть с берберами.

– А это мысль!

– Несомненно, синьор Барсук. Берберы с удовольствием примут ваших монголов на борт, а потом привезут в Алжир и продадут всех в рабство. А бестолковые генуэзцы вас утопят и утонут сами. Ваше умение вести переговоры восхищает. Всё, я сказал последнее слово.

Барсук запыхтел:

– У меня нет такой суммы немедленно. Может, вексель? Например, подписанный самим императором Фридрихом?

– Я вас умоляю! Откуда у него деньги? Он и так в долгах по ноздри.

– Как только он станет ханом европейского улуса, золота у него будет…

– Если мы сейчас не договоримся, – перебил Туффини, – то никакие монголы не появятся в Италии и никто не станет ханом никакого улуса.

– Мы можем пойти и через Альпы.

– Да идите вы, куда хотите. Заодно отдадите почести костям слонов Ганнибала, они там до сих пор валяются. Ради Святого Марка, избавьте меня от ваших военно-географических ребусов.

– Ладно, – сдался Барсук, – я найду деньги.

– Вот это правильный разговор.

– А пока в качестве части оплаты передам вам уникальный документ.

Пришелец положил перед венецианцем большой лист необычайно гладкого и ровного пергамента.

– Полюбуйтесь.

– Что это? Моя врождённая интуиция подсказывает, что это не деньги.

– Это карта земного шара. Настоящая, а не те школярские рисунки, какими пользуются ваши капитаны. Здесь изображены три материка, которые ещё не открыты. Вы станете безумно богаты. «Император обеих Америк Винченцо Первый». Звучит, а?

– Оставьте, я посмотрю.

– Она бесценна!

– Конечно, конечно. Я посмотрю и назову цену. Извините, не смею больше задерживать, у меня переговоры насчёт закупки ливанского кедра.

Барсук вышел из кабинета. Буркнул:

– Ему про мировое господство, а он про дерево. Пиноккио, мать его.

Синьор Туффини внимательно осмотрел карту. Хмыкнул:

– Ну и бред. Этот Барсук явно не в себе. Видимо, уродство нанесло непоправимый вред его несчастной душе.

Винченцо вызвал секретаря. Свернул карту, брезгливо взял двумя пальцами, протянул:

– Вот это через нашего агента подсуньте генуэзцам. Они обожают завиральные идеи, им точно придётся по душе. Может, поплывут искать эту сказочную Америку и наконец перестанут болтаться у меня под ногами в Эвксинском море.

– Будет сделано, синьор.

– Дальше, пишем письмо. Епископу Рима, викарию Христа, преемнику князя апостолов и так далее. Я, Винченцо Туффини, скромный венецианский мореплаватель и торговец, будучи верным слугой Вашего Святейшества, сообщаю о предательстве, задуманном императором Фридрихом Гогенштауфеном…

Секретарь писал, макая перо в серебряную чернильницу. Винченцо подошёл к окну, перекрестился на купола собора святого Марка и пробормотал:

– Мировое господство, как же. Папу они собрались свергать, а несчастные пятьдесят тысяч золотых найти не могут.

Март 1242 г., город Сплит

Любой венецианец, иллириец или уроженец Рагузы вам скажет: самое синее на свете море – Адриатика. Ласкова и спокойна, и даже зимние шторма её – как гнев милой девушки: нахмурится, топнет каблучком – а спустя мгновение забыла причину обиды. Вновь улыбается миру, разгладив складки ультрамаринового платья, играя с солнечными зайчиками.

Последнее море на долгом пути ганзейского когга встретило корабль теплым попутным ветром и запахом весеннего цветения. У борта стоял седоголовый странник в выгоревшем плаще и стоптанных сапогах, ждал швартовки. Когда сходня скрипнула о причал города Сплита – нетерпеливо оттолкнул матроса, сбежал на берег. Оглянулся по сторонам. Увидел чиновника таможни: надутого, багрового от собственной значимости. Спросил, запинаясь:

– Синьор, будьте так любезны: где находятся склады компании торговца Винченцо Туффини?

– Там, – неопределённо махнул таможенник, – проходи, не препятствуй государственным органам.

Седой продрался сквозь оживлённую толпу на причале. Свернул туда, куда показывал чиновник – в тёмный проход между глухими стенами. Оглянулся по сторонам, нахмурился: куда теперь?

Вдруг услышал молящий крик:

– Саве! Саве за име бога!

Неуверенно шагнул на зов. Пошёл быстрее, потом побежал.

За углом увидел: спиной золотоволосая девушка, отбивается от трёх брюнетов, а те уже слюни пускают от близости добычи.

– Руки убрали!

Один повернулся к Дмитрию, сверкнул ножом в кулаке:

– То ние твоя ствар. Излази!

Седой ударил сапогом по колену, добавил по загривку. Второй размахнулся дубинкой – ушёл в сторону, поймал руку на излом. Третий отскочил, прижался спиной к стене.

– Девушка, с вами всё хорошо?

Златовласка обернулась – и оказалась усачом в парике.

– Све е добро, – ответил усач и ударил Ярилова прямо в отвалившуюся от изумления челюсть.

* * *

Белёный потолок качался, будто парус корабля над головой. Сквозь ставни доносилась музыка близкого порта: игривый плеск Адриатики, скрип такелажа и ругань грузчиков.

– Давай, сержант. Хватит валяться.

Ярилов разглядел ухмылку. Простонал:

– Барсук, что за игры опять? Мне не до тебя, я сыновей ищу.

– Ищите и обрящете. Но сперва поговорим.

Дмитрий попытался сесть – и понял, что руки и ноги туго связаны.

– Что за ерунда? Развяжи.

– Сначала обсудим условия нашего сотрудничества.

– Всё, никакого сотрудничества. Ты и так меня в жуткое дерьмо загнал своими прожектами.

– И тем не менее.

Барсук подошёл к Дмитрию. Разорвал рубаху на груди, обнажив татуировку. Потом достал изогнутый короткий клинок, коснулся: Дмитрий едва не вскрикнул. Грудь загорелась нестерпимо, заныли рёбра; показалось, что кобра раскручивает кольца, отрываясь от кожи. Лезвие Орхонского Меча тоже отозвалось, засияло тусклым синеватым светом.

– Узнал, – удовлетворённо сказал Барсук, – соскучился: ишь, искрит. Да и змейка узнала. Прямо жуть берёт: а ну кинется?

– Я не буду работать на тебя, даже не начинай. Без меня свои авантюры проворачивай. Тошнит от тебя.

– А уж меня как! Я бы давно велел тебя утопить, украсив шею железякой пуда в два, чтобы наверняка не выплыл. Но без тебя не выйдет, увы. И дело даже не в том, что из-за отсутствия гарантий победы в виде властителя Орхонского Меча среди монгольских принцев раздрай. Гуюк и Мункэ уже ушли, забрав свои тумены, орда ослаблена вдвое. А в том дело, что чётко сказано: «На поле под Пизой сошлись в последней битве войска, верные понтифику, и соперники его – монголы и император. И была сеча: чаша весов колебалась, никто не хотел уступать, но всё решил белоголовый король, владеющий Орхонским Мечом, и принёс победу». Наши спецы не сильны в алтайском диалекте старомонгольского, поэтому я поначалу решил, что перевод неточный. Либо имеются в виду не волосы на голове, а перья, украшающие шлем: например, лебединые, принятые у булгар. А оно вон как оказалось! Ты же теперь не рыжий, а как раз белоголовый.

– И где это написано?

– Бхогта-лама, «Сокровенные беседы», Серебряная глава. Так что, дружок, никуда нам друг от друга не деться. По крайней мере, в ближайшие полгода.

– Ничем ты меня не заставишь, Барсук. Я ведь всё потерял: любимую, Родину, честь. Даже имя. Я сам пытался умереть, но пока не вышло. Враги хлипкие попадались. Так что не затягивай. Убивай.

– А если я предложу тебе сына?

– Не верю. Ты в прошлый раз Романа обещал – и что?

– Ну, в этот раз у меня не крестик на верёвочке, а более серьёзный аргумент. Выгляни на улицу.

– Верёвки сначала перережь.

– Точно! – хлопнул себя по лбу Барсук. – Забыл, что ты связан. Так, парни, поставьте его. Путы пока снимать не будем, а то ещё драться начнёт.

Знакомые уже брюнеты со следами недавней встречи на лицах подошли, подняли Дмитрия, поставили перед окном, придерживая под локти, чтобы не упал.

Разглядел не сразу: искал ведь пятилетнего рыжего пацанёнка в красных сапожках. А увидел семнадцатилетнего высокого молодого мужчину в чёрном плаще с тамплиерским знаком на плече, стоящего на причале совсем близко – в двадцати локтях. Не поверил, зажмурился. Вновь открыл глаза. Закричал:

– Ромка! Сы…

Брюнет заткнул рот Дмитрию волосатой рукой, оттащил. Усадил на стул спиной к окну.

– Говорю же – не раньше, чем договоримся, – сказал Барсук, – убедился, что всё в порядке? Твоё семя, ни с кем не перепутаешь. Я даже дам поговорить полчасика. Потом Роман будет в надёжном месте, чтобы ты не взбрыкнул. Всё поставлено на карту: монголы уже взяли Загреб. Батый начинает марш из Венгрии. Первые тридцать тысяч всадников будут тут через две недели. А потом… Эх.

Барсук расцвёл жуткой улыбкой.

Ярилов сидел, закрыв глаза. Вспоминал.

Горькие слова Азамата и залитый его кровью золотой плащ.

Танцующего на снегу сумасшедшего рязанского старика.

Ту тайную встречу с Батыем в ста верстах от Новгорода и золотого Кояша, несущегося сквозь паникующее монгольское становище возле озера Селигер…

И бесконечные пожарища, бесчисленные могилы по всей Восточной Европе, от Камы до Дуная, от Вислы до Савы.

– Нет.

Барсук повернулся. Переспросил:

– Я ослышался. Что ты сказал?

– Нет.

– Вот, я же говорил, – крикнул Барсук на брюнетов, – полегче, в голову не бейте. Человек пожилой, психически изношенный!

Брюнеты забормотали оправдания. Пришелец повернулся к Ярилову:

– Повторяю медленно и чётко, специально для умственно отсталых и контуженых: ты идёшь с нами на Рим, потом берём всю Европу – и получаешь взамен детей. И валишь, куда угодно. Сицилию тебе подарим. Америку… Нет, Америка занята. Во, Австралию! Хочешь Австралию?

– Нет.

– Ты что, не любишь своих сыновей?

– Очень люблю. И страшно тоскую. Но пусть лучше у них будет мёртвый отец, которым они гордятся, чем живой, но предатель и трус. Нет.

Барсук помолчал. Потом сказал:

– Может, и к лучшему. Надоели твои капризы.

Подошёл, взял Ярилова за запястье. Достал из-под балахона странное устройство. Приложил к бронзовому браслету: тот мгновенно заискрил, засветился сиреневым. Дмитрий вздрогнул и поморщился: левую руку пронзила боль, словно прилично ударило током. Браслет щёлкнул и развалился на две части.

– Ну вот. Браслетик у нас есть, змею мы уже набили. А новый кандидат на управление Орхонским Мечом под окошком стоит, дожидается. Как хорошо, что ты, Ярилов, вовремя озаботился потомством, причём именно мужского пола.

Дмитрий понял. Закричал:

– Нет!

Качнулся вперёд, пытаясь достать Барсука хотя бы зубами; ударился во что-то твёрдое под балахоном пришельца, рухнул вместе со стулом. Ушибся головой о каменный пол. Кажется, потерял на миг сознание. Пришёл в себя, услышал:

– …лодку надо, в бухту отгрести и там топить, – это сказал Барсук.

– Сделаем, хозяин, – с мягким акцентом: наверное, один из брюнетов.

– Впрочем, можно просто тут оставить. Без браслета хроналексы его живо найдут и сами прикончат.

За дверью послышался шум.

Потом были какие-то сдавленные хрипы; брюнет упал, перегородив половину панорамы. Дмитрий вывернул голову: очень трудно смотреть снизу, лёжа на боку, когда голова гудит и в глазах плавают кровавые пятна.

У двери стоял высокий носатый рыцарь в белом хабите с красным крестом.

– Командор, ты зачем здесь? – удивился Барсук. – Мы же договаривались, ты обещал…

– Ничего я тебе не обещал, ублюдок.

Скрежет, как от гвоздя по стеклу.

Барсук взвизгнул и рухнул прямо перед лицом Ярилова. Глаза Барсука стекленели, из уголка разорванного рта выглянула и медленно стекла капелька крови. Синеющие губы прошептали странное:

– Аллаху акбар…

Тамплиер подошёл, крякнул, поднял стул вместе со связанным Дмитрием.

– Брат, – чуть не задохнулся Ярилов, – как вовремя! Откуда ты взялся? Представляешь: там, на улице, Ромка! Большой совсем. Развяжи меня скорее.

Анри не ответил: он удивлённо осматривал окровавленный штырь, похожий на толстое шило. Произнёс:

– Надо же! Получилось. Этого урода ни дамасским клинком, ни болтом из крепостного арбалета было не взять. А грошовый стилет, которым пользуются местные разбойники…

– Анри! Ну ты чего? Развяжи, говорю. А за то, что пришил Барсука – спасибо.

Тамплиер поднял второй стул, утвердил напротив, сел. Сказал:

– Едва успели. Ещё немного – и конец миру.

Ярилов уже понял, что побратим почему-то не спешит его развязывать. Решил пока об этом не думать. Согласился:

– Да, он что-то говорил про гибель мира. Того, что будет через восемьсот лет, откуда меня сюда принесло.

– Нет, там как раз всё в порядке. Он лгал. Силы, за которые старается Барсук, проигрывают по всем фронтам. Потому его и закинули сюда, чтобы повернуть историю на другой путь. Мы нашли письменный договор между Фридрихом и начальством Барсука. Император поклялся немедленно после воцарения над Европой принять ислам. Такие дела.

– Погоди, как же? Он же наоборот рассказывал. По крайней мере, я так понял: они там еле отбиваются от южан…

– И это – ложь. Знаешь, откуда прозвище «Барсук»?

– Ну, зверь такой.

– Нет. Бармак Сугыш – «Перст сражающегося». Так у них называется стратегическая разведка. Сокращённо и получается «Барсук». А шрамы на лице – последствия ритуала «Возрождение ифрита». Потому и папский престол мечтал уничтожить, чтобы выбить из-под католической веры основание.

– Откуда тебе это известно? И ты освободишь меня наконец?

Тамплиер промолчал. Наклонился, поднял половинки бронзового браслета. Прошептал:

– Вот и последнее препятствие устранено. Дрот сработает.

– Что? – не расслышал Ярилов.

– Видишь ли, брат мой. Все опасности, которые нам с таким трудом удалось избежать, возникли лишь после твоего появления. И пока ты существуешь – они могут вернуться. Мне очень жаль, поверь. Но долг – превыше всего. Я исполню присягу.

Анри достал из-за пазухи серую заострённую кость. Ярилов узнал: таким дротом его пытался убить Хранитель Времени в Шарукани почти двадцать лет назад. И именно Анри спас тогда…

– Именно я спас тебя тогда, Дмитрий. Был уверен, что ты не сделаешь ничего дурного, и закопал дрот в степи. Хорошо, что отметил место. Ты представляешь опасность: это не твоя вина, как не виноват лежащий на крыше камень в том, что он может упасть и убить. Но во избежание страшных последствий камень лучше убрать. Прощай, брат.

Тамплиер ударил костяным острием в сердце. Ярилов улыбнулся облегчённо, будто наконец-то освободился от жуткого груза.

В небе без единого облака пророкотал гром.

Дмитрий вздохнул и закрыл глаза. Кожа его стремительно начала бледнеть, пока не стала абсолютно белой, как свежий ноябрьский снег. Струи крови из раны посветлели и превратились в прозрачные ручейки. Дрот треснул – и рассыпался. Со стула срывались чистые капли и падали на каменный пол, звеня, как весенняя капель где-нибудь под Рязанью. Анри горько вздохнул. Поднялся. Вытащил меч, отсалютовал над пустым рубищем и валяющимися под стулом стоптанными сапогами.

Вышел на улицу. Оруженосец увидел, нахмурился:

– Вы опоздали, синьор, что совсем на вас не похоже.

– Пришлось немного задержаться, Роман. Зато завершил тяжёлое, но нужное дело. Даже два.

– Поздравляю вас, командор. Давайте поторопимся, корабль в Яффу отходит совсем скоро.

Пошагали. Оруженосец на ходу рассказывал, что даже задремал во время ожидания и ему послышался голос отца, с которым они расстались тринадцать лет назад.

– Скучаешь по нему?

– Да. Хотя даже забыл, как он выглядит. Только руки, запах. И волосы: рыжие, сверкающие на солнце.

– Твой отец был достойным человеком, настоящим рыцарем. Таким можно гордиться.

– Почему «был»? Может, он ещё жив.

– Да, Роман, ты прав. Твой отец жив, даже не сомневайся. Просто он жив не здесь.

Командор ордена Храма и его оруженосец скрылись в шумной портовой толпе.

Синие волны Последнего моря шипели на нагретых весенним солнцем камнях и слушали, как ветер поёт про героев, походы и верность долгу.

Эпилог

Сентябрь 1242 г., Великая Степь

Белые облака спешили на запад, словно бесчисленные стада овец – в свою кошару с алыми стенами заката.

Кони ступали тихо, и нукеры отстали, чтобы не мешать сокровенному разговору. Хан и его верный полководец ехали стремя в стремя.

– Знаешь, нойон, я часто вспоминаю слова Иджима, сказанные при тайной встрече под Новгородом.

– Может, зря мы его послушали? – прищурился Субэдэй. – И надо было взять последний город урусутов?

– Нет, он был прав. Пора взрослеть, становиться настоящей Империей. Превращаться из жестокого и бестолкового подростка в зрелого и рачительного мужа. Нельзя своей же рукой сжигать города, которые принесут доходы стократно, если останутся процветающими. И нельзя истреблять людей, которые и есть главное богатство государства.

Поднялись на холм: внизу изгибалась синяя лента Итиля; желтеющие в предвкушении осени луга сверкали тёмным золотом, и паслись в них кони, блестя сытыми боками.

– Красивая земля, – сказал хан, – я не видел лучше. Здесь я поставлю столицу. А страну назову в честь мудрого и храброго Кояш-батыра: Солнечной Ордой.

– Солнце – оно на небе, далеко, – промолвил Субэдэй-багатур, – а мы – люди обычные. На земле рождаемся, на земле сражаемся, трудимся и умираем.

– Да, ты прав, – согласился Бату-хан, – тогда – Золотой Ордой.

Светило вышло из-за облака и вспыхнуло в последний раз, прощаясь до следующего дня; лучи осветили темнеющий небосклон, словно солнечный всадник на золотом коне проскакал по синей степи.

И исчез.

Навсегда.

Санкт-Петербург, июнь – сентябрь 2017 г.

Content

Тимур Максютов
Нашествие

Пролог, написанный авансом

Глава первая Когда иссохнет Океан

Глава вторая Острог на Тихоне

Глава третья К берегам Тавриды

Глава четвёртая Снова вместе

Глава пятая За княгиней

Глава шестая Посольство

Глава седьмая Предательство

Глава восьмая Сардар эмира

Глава девятая Битва на Сакмаре

Глава десятая Восток и Запад

Глава одиннадцатая Нашествие

Глава двенадцатая Последнее море

Эпилог