Лихтикман Анна

Поезд пишет пароходу

* * *

Моим родителям и брату, с любовью

* * *

Этот февраль солнечный. Каждый день шелестит и слепит, дразня периферийное зрение, словно комок магнитофонной ленты, зацепившейся за куст. По утрам я выбираюсь из своей конуры и брожу по городу, взбудораженный и счастливый. Я вдыхаю запахи кофе и омлета из чужих окон, запахи прирученной оранжерейной земли из магазина цветов и еще чего-то: наивного, милого — так пахнет на ладони оранжевая метка божьей коровки. Но я всегда упускаю час, когда день надламывается и я внезапно оказываюсь в совсем другом городе: голодном, спешащем, неприятно, по-муравьиному, деловитом. Мне следовало бы заранее позаботиться об убежище. Найти какое-нибудь тихое кафе и пересидеть всю эту суету там. Но, похоже, в городе таких нет. Из открытых дверей одинаково пахнет разогретой едой и доносится звяканье посуды, тонущее в такой же, как еда, многократно разогретой музыке. Иногда я наконец нахожу, что ищу, — тишину и белоснежную флотилию столиков в углу. Но когда уже прикидываю, где бы там устроиться, то встречаюсь взглядом с хозяйкой, и столько в этом взгляде любопытства, жадного и простого, как рев бегемота, что я, не замедляя шага, прохожу мимо. Постепенно во мне накапливается усталость, которая к вечеру превращается в боль. Это боль бездомности, и каморка, в которую я возвращаюсь по вечерам, ничем тут не помогает. Теперь, когда у меня нет ни мебели, ни утвари, я остро чувствую вес того, что ношу в себе, так бывает, когда зависаешь на полустанке с кучей вещей.

Как-то раз, устав бродить, я сел за столик в маленькой пиццерии, пододвинул к себе картонку из-под пиццы, неожиданно чистую и приятно-твердую, и написал: «Начинаю эту историю не без тайного трепета, ибо…»

Я всегда любил начала. Не припомню ни одного бездарного. Возможно, начало — это детство книги, время, когда феи приносят свои дары к изголовью колыбели. Но все-таки какую смелость нужно иметь, чтобы выплывать в открытые воды романа. Я почти физически ощутил это пароходное движение — неуклюжий мучительный разворот в крохотной бухте. Кажется, стоит лишь выбраться туда, на простор, и дальше все пойдет само собой.

Я вновь вышел на улицу и направился в магазин канцтоваров. Купить ежедневник и писать туда? Это защитило бы меня от любопытных взглядов. Сидит себе человек, планирует свой день. Я раскрыл несколько — наугад, но все они были расчерчены с такой угодливой агрессивностью, словно хотели сказать: «Седьмого января у тебя десять дел и восьмого десять, а вот девятого — выходной, — теперь тебе полагается отдыхать, расслабься уж так и быть, бедолага». Если бы я и принялся записывать туда свои мысли, это выглядело бы как война карикатурного мятежного духа с таким же карикатурным писчебумажным диктатом. Не удержавшись, я взял в руки и прелестный молескин, обтянутый голубым шелком, на котором лениво извивались викторианские сорняки. Такой мне не подходил, но как приятно было провести пальцем по золотому обрезу. Я обошел уже все полки, все еще не понимая, что ищу. Нужно было либо уходить ни с чем, либо покупать обыкновенную ученическую тетрадку и смириться с мыслью, что писать мне будет так же тяжело и неудобно, как неудобно делать все остальное: разнашивать новую обувь, влезать в слипшиеся, пересохшие на бельевой веревке джинсы — так же неудобно, как жить. И тут я заметил бумажные блоки — листы, попросту склеенные по корешку, но не имеющие обложки. Вот они мне подходили. Отсутствие обложки как-то успокаивало: в обложке слишком много торжественности. Некоторые из блоков были цветными. Я перебирал их, пока мне не попался синий. Это довольно нелепая штука — темно-синяя бумага для письма. Но не более нелепая, чем взрослый человек, озабоченный тем, чтобы кто-то не заглянул ему через плечо и не прочел его опусы. Я направился к кассе. «А ручку вам какую?» — спросил продавец. Я ожидал этого вопроса и уже заранее ликовал, зная ответ: «Ручку? Конечно же, темно-синюю!»

11/02/2010

Стелла

Это что-то новенькое

Я отодвигаю штору и прохожу в темноту зала. Сильвия сидит на сцене с голой грудью, а Ицхак Зобак водит по ее левой груди указкой. От неожиданности я роняю палку, но, к счастью, она падает на мягкое покрытие, и никто из зрителей не оборачивается. Я прислоняюсь к стене и начинаю думать. Возможно ли, что за те полдня, которые я провела в своей комнате, мир мог измениться до неузнаваемости? Наверняка произошли какие-то неизвестные только мне события планетарного масштаба, благодаря которым человечество сделало несколько гигантских шагов к бесстыдству. Я вполне могу себе это представить. Я могу представить себе все что угодно, но вовсе не потому, что за свою жизнь успела так уж много повидать. «У тебя старые глаза», — говорила мне мама, когда я была еще маленькой девочкой. И вот сейчас мои старые глаза видят что-то невообразимое. Может быть, пока моего появления никто не заметил, стоит отрулить обратно, в коридор, а затем запереться у себя и послушать новости? Но я решаю дождаться конца лекции. Зобак кладет руку Сильвии на грудь и произносит: «Вот так, не спеша, словно пересыпаешь песок. Но в случаях, когда мышечная ткань плотная, этот метод не годится, и больше подходят круговые движения, как я уже показал раньше». Затем он берет Сильвию за плечи и сдирает с нее кожу. Две увесистые груди вместе с кожей шлепаются Сильвии на колени и начинают сползать на пол. Она подхватывает муляж за лямки, встает, стряхивая ниточки со свитера, и передает грудь Зобаку, словно тяжелый рюкзак. «Поможешь потом донести это до машины? Я даже в армии таких тяжестей не таскал», — говорит он ей, картинно сгибаясь под весом «рюкзака». В зале поощрительно, но жидковато хихикают — всем понятно, что сейчас прозвучала одна из постоянных шуточек доктора Зобака, домашняя заготовка, которую он, как и грязноватый муляж, таскает по своим оздоровительным лекциям.

Я пока не пропустила ни одной, но хожу сюда вовсе не ради его наставлений и глупых шуточек. Этот небольшой зрительный зал для меня — полигон. Я шаг за шагом отвоевываю территорию, которая еще недавно была для меня недоступной.

Зобак выступает здесь каждую неделю, видимо, пансионат закупил у него оптом целый цикл. Иногда ему по дружбе ассистирует Сарит, здешний психолог, но чаще, как сегодня, медсестра Сильвия. На своей первой лекции доктор заявил, что будет считать свою работу успешной, если каждый из нас научится спокойно произносить слова: «какать», «писать», «сношение» и «рак». Он сказал, что попытка заменить эти слова другими приводит к отрыву от внутренней жизни тела. «А можно, я буду говорить "трахаться"?» — спросил его тогда Лиор Штуль. Его за глаза называют «агентом». Он якобы служил когда-то в «Моссаде». Правда это или нет, я не знаю. Факт, что ходит он гоголем, и рядом с ним всегда какая-нибудь дамочка. Иногда даже не одна. Сейчас он тоже сидит в окружении «маргариток» — так я называю про себя его подружек. Несколько седых голов и одна рыжеватая: это его компания, они каждую ночь играют в столовой в преферанс. Но доктора Зобака тогда было не так просто смутить: «Нет, — сказал он, — "трахаться" не подходит. Слово не должно нести агрессивной коннотации». Лиор пытался еще что-то возразить, но куда ему было до доктора, тот словно включил дополнительную мощность (видимо, он включал ее всегда, когда бравые типы вроде Лиора ему возражали). Теперь он говорил намного громче: «Потому что какать, писать и болеть раком — это нормально, — вещал он с интонациями пророка, передающего народу откровение. — Нормально, милые вы мои!»

Невероятно забавной была та первая лекция. Я едва удержалась, чтобы не описать ее всю Голди, но получилось бы чересчур громоздко и не по делу.

Здесь принято слегка презирать Зобака: говорить, что его лекции слишком популистские, и что посещать их стоит исключительно для развлечения. Но некоторые при этом добавляют, что он какой-никакой, а дипломированный врач, так что можно, в конце концов, и послушать, что он там говорит, если игнорировать тупые шутки. Зобак же упорно продолжает так шутить, потому что видит перед собой полные залы — замкнутый круг. Впрочем, даже здешняя директриса Мирьям сказала недавно при мне: «Он не на должном уровне, не для нашей публики, хотя, с другой стороны…» Она так и не договорила, что «с другой стороны», но я, кажется, поняла. В «Золотом чемпионе» живут обеспеченные и образованные люди, но, пока мы здесь ставим любительские спектакли и совершенствуемся в бридже, откуда-то, с другой стороны, к нам подступает простота. Телу, решившему выжить любой ценой, плевать на красоту формулировок, оно презирает эвфемизмы. Уродливая простота старости и смерти — она где-то близко, как река, что чинно протекает сквозь город, но в любой момент может вырваться из гранитных берегов и затопить все. Нет больше ленивых изгибов, сообщающих имперскую величавость городским видам. Теперь это река-погромщик, и в ее мутных потоках вплывает на шутовском троне атаман Альцгеймер в слюнявчике, залитом манной кашей, и с треснутым моноклем в глазнице. Взрезаются перины, выкидываются на всеобщее обозрение многолетние страхи и семейные тайны; хрупкие, как фарфор, хрустят под ногами домашние прозвища… Говорят, бывшие солдаты, побывавшие в серьезных переделках, спустя десятилетия узнают друг друга по взгляду, описать который невозможно. Таким обмениваются иногда и здесь, в «Чемпионе»: «Хватит ли у тебя сил выстоять со мной, подпирая ворота, когда с той, другой стороны, в них будет ломиться пьяная банда Простоты?»

Но, кажется, я слишком драматизирую. Зобак всего лишь зашибает деньгу, когда в обнимку с боевой подругой — резиновой грудью — разъезжает по таким местам, как наш «Чемпион». Наконец он сходит со сцены. «Постойте, не расходитесь, — кричат в зал Мирьям и Сарит, — мы должны обсудить несколько организационных вопросов».

В своем письме Голди я подробно описала здешний актовый зал, ведь культурные мероприятия — важнейшая составляющая жизни пожилых людей. Разумеется, там упомянуты ступеньки, нарушающие элементарные представления о безопасности. Когда свет в зрительном зале гаснет, их почти не видно, и запросто можно споткнуться.

Я прохожу к середине зала и присаживаюсь с краю. Прямо передо мной сидит Цви Аврумкин в своей шляпе. Она из великолепного фетра сложного зеленого цвета, и в комплекте с розовыми ушами (сияюще чистыми, покрытыми нежным девичьим пухом) вызывает у меня неожиданный тактильный аппетит. (Так, бывает, хочется потрогать мох или снег.) По правде говоря, мне тяжело касаться предметов, находящихся вне моей комнаты. Я превозмогаю себя даже перед тем, как сесть на стул в столовой, обитый чуть белесым, как обложенный язык, красным плюшем. Так что шляпа Цви — приятное исключение из правил. Я вдруг замечаю, что эта шляпа начинает подрагивать, как петушиный гребешок. Тем временем Мирьям говорит что-то про ремонт бассейна, новое расписание кружков и борьбу с вредной плесенью в комнатах. Едва заведующая замолкает, как шляпа Цви уплывает вверх — он встает.

— Я хотел бы поднять здесь один очень важный вопрос.

Несколько серых маргариток в переднем ряду переглядываются. Мирьям и Сарит приветливо кивают Цви, но их глаза затуманиваются, словно затягиваются тончайшей пленкой, по которой так легко узнать врачей и соцработников. Возможно, где-то, в глубине их тела, работает особая железа, которая выбрасывает гормон гериатрического терпения. Сейчас оно им понадобится. По правде говоря, Цви стоило бы перейти отсюда в настоящий дом престарелых, где за ним бы присматривали. На этой неделе он уже дважды возвращался в пансионат на полицейской машине, потому что забывал дорогу. Есть у него и другие странности, к счастью, более безобидные, чем бродяжничество: он создает футуристические натюрморты из еды. Что ни день, уборщица со скорбным видом выносит из его комнаты башню из дюжины йогуртов, на вершине которой громоздится ком перепутанных спагетти, а рядом бутылка молока, из которой торчит морковка с нанизанными на нее ломтиками селедки.

Цви наконец встает, дожидается, пока станет тихо, и произносит:

— Я должен рассказать всем… — он слегка задыхается, у него одышка. — Я должен сообщить, что здесь происходит нехорошее.

— Вы о чем это? — спрашивает директриса Мирьям.

— У меня постоянно пропадают вещи!

— Расскажите, что у вас пропало.

— Фотографии у меня пропали! Такого еще не было, это что-то новенькое, да!

Пленка, туманящая взгляды Мирьям и Сарит, становится еще заметней. Видимо, они представляют себе, как Аврумкин крошит фотографии в недоеденный суп или выкидывает их из окна.

— Но здание охраняется круглые сутки, — говорит Сарит. — Скорее всего, ваши фотографии найдутся, Цви. Я вот иногда — не поверите — все утро ишу очки.

Про очки она говорит с особым выражением доверительной радушной простоты. Такие фразы приберегают для финала политики, когда встречаются с народом. Но Цви не так-то легко утихомирить, к тому же сейчас он выглядит на удивление трезво, словно никогда в жизни не выкладывал из еды абсурдные натюрморты. Он продолжает настаивать на своем.

— Происходит нехорошее… Безобразие…

— В ближайшие месяцы все корпуса «Чемпиона» будут оборудованы камерами слежения в целях безопасности, — вступает Мирьям.

Известие о камерах в коридорах веселит компанию преферансистов с Лиором во главе. Они толкают друг друга в бок, хихикают и вспоминают какие-то перебежки по коридору. Бедного Цви уже никто не слушает, и он опускается на место. Конец спектакля.

В театре зрители всегда разделяются на две категории: одни едва могут дождаться, когда прозвучит финальная реплика, и кидаются к выходу, словно их здесь силой удерживали. Другие — наоборот: хлопают до посинения и лезут на сцену. Эти уверены, что леди Макбет зачахнет без их упревшего в целлофане букета и уродливой чеканки.

Еще недавно я тихонько выходила из зала до того, как зажгли свет, но вовсе не потому, что спешила. Весь этот концертный ритуал, начиная от неспешного фланирования по фойе и заканчивая прощальными аплодисментами, был для меня невыносим. Но еженедельные упражнения помогли. Теперь я ничем не отличаюсь от обычного зрителя, который сидит на своем месте и прикидывает, стоит ли ему пробираться к выходу или подождать, пока толпа рассосется.

Но сегодня мне придется карабкаться на сцену, словно это я ретивый зритель с букетом. Я хочу сообщить директрисе, что уезжаю, и назначить время приема в бухгалтерии, чтобы утрясти дела с выпиской из пансионата.

Мирьям и Сарит окружены плотным кольцом.

— Когда начинается курс лепки?

— В моей комнате протекает труба.

— Весь балкон мне загадили ее голуби.

— Нужны микрофоны для проведения юбилея.

Сарит и Мирьям держат круговую оборону и пока неплохо справляются. Вот к ним протискивается Ципора — моя знакомая, которая давно стала бы подругой, подпусти я ее чуть поближе. Она, похоже, прибежала сюда прямо из торгового центра: на ее руки нанизано по несколько пакетов из модных бутиков. Сегодня же вечером она побежит все менять, продавцы уже знают ее как облупленную. Ципора меняет все, что позволяется. Мне рассказали, что она постоянно переезжает из квартиры в квартиру, а когда это невозможно — меняет мебель. Жилые единицы здесь освобождаются не то чтобы очень часто, все-таки «Чемпион» не дом престарелых, а пансион для пожилых. При этом освобождение помещений бывает двух видов: простое и «печальное». Простое — это когда кто-то уезжает жить в другое место, а печальное — это понятно что. Разумеется, простое освобождение квартиры очень ценится. Для тех, кто недоволен своей, это возможность что-то изменить, и тут, разумеется, Ципора в первых рядах — она всегда недовольна. Сейчас она утверждает, что птицы мешают ей спать и непрерывно гадят, и что ей грозит голубиное бешенство, если она немедленно не переедет в крайнюю квартиру в левом крыле. «Нет, — отвечает ей Сильвия, — квартира уже занята, туда на днях вселяется новый жилец». «У нас будет новенький!» — вторит ей Сарит, и лица у обеих вдруг делаются нежными и загадочными. Это выражение может означать только одно: в пансионате поселится кто-то умеренно-знаменитый (настоящие звезды устраиваются где-то в других местах). «Кто же это, кто?» — спрашивают все. «Кто-то из кино, как и Стелла», — говорит вдруг Мирьям. Все смотрят на меня. Смотрят, потому что Цви у нас Моряк, Лиор — Агент, а я… Я — Актриса, — хотя никто не спрашивал меня напрямую, где и как я играла, как, впрочем, не спрашивают Моряка, на каких судах он ходил, и Агента, в каких странах он шпионил. Кто же это? — Теперь уже и мне интересно. Поломавшись для усиления эффекта, Мирьям наконец произносит: «Это Гидон Кит».

Похоже, мне не стоит торопиться съезжать. В бухгалтерию я, пожалуй, пойду, но только для того, чтобы оплатить еще месяц пребывания в пансионате. И надо бы уточнить часы приема у Сарит. У меня как раз закончилось снотворное.

— Вы же, наверное, с ним знакомы, Стелла? — спрашивает Мирьям. — Все снова смотрят на меня.

— Да, мы изредка пересекались. — Пусть понимают это как хотят, формулировка достаточно туманна.

— Так вот, он решил пожить в Иерусалиме.

Это «пожить в Иерусалиме» Мирьям произносит нарочито небрежно, словно торопливо латает небольшую брешь. Все, кто это слышит сейчас, возможно, думают об одном и том же: Кит для нашего заведения слишком крупная рыба. Видимо, последние два развода здорово опустошили его кошелек. Я чувствую, что должна что-то сказать, и наконец придумываю что. «Судьба», — говорю я значительно и при этом понимающе киваю. Это звучит нормально, здесь у нас часто произносят слово «судьба».

…

«Золотые холмы», «Золотые дни», «Золотая долина» — так обычно называют пансионаты для пожилых. Эти помпезные названия подкреплены еще и жуткими интерьерами. Причина здесь не в отсутствии вкуса. Пуфы и фальшивая бронза — то же самое, что и розово-перламутровые туфли сутенера: это указатели. Не увидь вы их, засомневались бы, стоит ли поселяться здесь. Плывущим по реке старости необходимо видеть на берегах позолоченные вазы — так они знают, что не сбились с курса.

Холл «Золотого чемпиона» — не исключение. Ячеистый коричневый потолок и мраморный пол (красновато-коричневый, похожий на срез окорока), словно пытаются отменить безумную и смелую архитектуру корпусов, которые и сейчас смотрятся слишком современно. Эти здания похожи на клочья смятой бумаги, брошенные разбушевавшимся великаном на самое дно долины. Вокруг корпусов — парк пансионата с аккуратными, вымощенными белым камнем дорожками. Парк ухожен лишь в центральной части, а к краям постепенно переходит в дикие пустоши, окруженные свалками строительного хлама и старыми ступенчатыми террасами, засаженными оливами.

Мне повезло. В моей квартирке нет особых архитектурных выбрыков. Только скошенный потолок в ванной да окна в виде сот, к которым, впрочем, быстро привыкаешь. Окно было первым, что бросилось в глаза, когда мне отперли мою будущую комнату. Прямо под ним был разбит палисадник, сбоку виднелся синий забор корта, а над всем этим парил Иерусалим, сияющий, как рафинад, рассыпанный по холмам. Посреди пустой комнаты в пыльном солнечном квадрате стоял мраморный пюпитр. Почему-то именно этот, неожиданный здесь, предмет вызвал во мне прилив острого счастья. Позже пюпитр забрали, оказалось, он был сломан, и завхоз его склеил, а пустую комнату использовал, чтобы никто не двигал его, пока не высохнет клей.

Я вселялась сюда лишь с парой чемоданов и потому ожидала неприятных расспросов. Но оказалось, что именно так выглядит типичный здешний новенький. Здесь часто селятся вдовцы и вдовы, ошарашенные неожиданной пустотой, образовавшейся вокруг. Не в силах разобрать вещи умершего, они попросту не находят другого способа отделить себя от застывшей жизни в опустевшей квартире, кроме как собрать самое необходимое и перебраться сюда, в «Чемпион», в такую же, как моя, светлую пустую комнату. Так космонавты отдаляются от космической станции на крохотном шаттле. Старая квартира — семейное гнездо — первое время остается запертой и нетронутой. Там хранится мебель, ковры и фотографии. Потом вещи заталкиваются в одну из комнат, в то время как остальные две — сдаются. Потом оказывается, что сдавать только две комнаты — невыгодно. Вещи перевозятся на платный склад либо в пристройку в доме детей старика. Сколько времени нужно, чтобы космонавт почувствовал, что его дом уже не там, на станции, а здесь, в шаттле? — Возможно, не так уж и много.

Мага

Будни агента Киви

Агент Киви. Это прозвище появилось у нее лет в двенадцать. Оно, кажется, было из какого-то забытого фильма. Когда на бат-мицву ей подарили детскую энциклопедию, она первым делом нашла эту птицу и очень расстроилась. Она представляла себе тропическую изумрудную пташку: что-то вроде нектарницы или колибри, а оказалось, что киви — серый бесформенный комок и длинный клюв, который торчит обыденно и уныло, как вязальный крючок, из клубка серых ниток. Птица выглядела классическим неудачником. С тех пор она никогда не забывает ту птицу, и ей всякий раз приходится делать усилие и вспоминать, что она не агент Киви. У нее красивое имя: Мага.

Ее отец, Гидон Кит, часто говорил, что ход мысли сценариста похож на ход мысли преступника. Автор — единственный, кто знает, куда ведут запутанные линии сюжета, он должен быть расчетлив и аккуратен и не оставлять следов.

— Чехов говорил о ружье, которое должно выстрелить в третьем акте, — вещал Кит, подбегая к доске и тут же отскакивая от нее. — Все помнят о ружье, которое висит на стене, но забывают о трости, которую герой берет с собой, когда выходит из дому.

(Отца тогда пригласили прочесть лекцию студентам, а в садике у Маги был карантин, и отец взял ее с собой. Ей тогда было лет пять или шесть.)

— Предположим, что в одной руке у героя плащ, а в другой — трость, — продолжал Кит. — Предположим, он встречает знакомого и приподнимает шляпу. Окей, но как он это делает, если обе руки заняты? — Отец делал паузу, и маленькая Мага, сидевшая в углу, ждала, пока смех докатится откуда-то с задних рядов, как невысокая, ровная волна.

— Итак, помним о заряженном ружье, но и о палке не забываем. Мелочи, детали — не расслабляемся, держим их в голове, иначе…

— Так значит, фильм — это преступление? — это спросил студент с красивой бородкой.

— Разумеется, фильм — преступление! Ты забрал у зрителя полтора часа его жизни. Если ты облажаешься, тебе этого не простят.

Ее отец женился на матери лишь к сорока годам, и, когда он приходил за Магой в садик, а позже в школу, его принимали за молодого дедушку.

Когда она чуть подросла, они с отцом стали ходить в старый кинотеатр «Кипарис», которого давно уже не существует. Тогда, в 94-м, кинотеатр находился в старом здании с округлым, похожим на бульдожью морду, фасадом. Маге даже казалось, что иногда эта морда выглядела веселей, но чаще она была грустной. Наверное, потому, что тогда решалась судьба кинотеатра. Отец считал, что засилье видео либо окончательно его угробит, либо, наоборот, сделает культовым местом. Но прошло несколько лет, и место стало вовсе не культовым, а совсем нехорошим. Там устроили не то игорный дом, не то бордель. В конце концов здание перестроили до неузнаваемости: вычистили труху, как гниль из больного зуба, и теперь там торговый центр. Но до этой перестройки, в годы, когда дом-бульдог еще не пустился на старости лет во все тяжкие, а просто стоял без дела, Мага изредка проходила мимо. Ее удивляло, что одна деталь от бывшего кинотеатра все же сохранилась: бархатная штора на боковой двери. Похоже, это была именно та штора, которая слегка задевала ее щеку, когда они с отцом выходили из зала после сеанса.

…

— Он совсем не заботится о тебе! Он водит тебя на взрослые фильмы, которые интересны ему самому! — говорила мама. Это было правдой. Родители теперь были в разводе, и они с отцом, встречаясь лишь по выходным, иногда шли в «Кипарис». Цунами видео уже затопило весь мир, шелестя пленками дешевых кассет, но здесь это никак не ощущалось. В «Кипарисе» показывали качественное широкоформатное кино.

Первые кадры… Они врываются в твою жизнь, как грабители. Они говорят громко и требовательно. Они раздражают. Ты сопротивляешься этой яркости, громкости, резкости, но почему-то не уходишь. А потом все исчезает. Остается лишь чужая история, которая теперь тебе интересна, и ты добровольно отдаешь все, что у тебя в карманах.

Когда фильм заканчивался, зрители выходили через боковую дверь. Это было несправедливо. Их тихонько выпускали сразу же на улицу — из бархатной коробочки кинозала прямо на тротуар, словно бедных родственников или попрошаек. Как ослеплял солнечный свет! Как резали уши автомобильные гудки! Они шли понурой колонной, почти не переговариваясь, и с каждым шагом фильм расплескивался — с этим ничего нельзя было поделать. Дойдя до угла здания, они вдруг замечали другую колонну. На входе в кинотеатр стояли веселые нарядные люди. Они собирались войти в фойе «Кипариса». Через несколько минут начнется новый сеанс, и все повторится. Веселая очередь с любопытством посматривала на выходящих, пытаясь по их лицам понять, хорош ли фильм, и те приосанивались. Они делали непроницаемые лица. Они не хотели разбалтывать ничего. Они уже были сообщниками.

Когда она пошла изучать веб-дизайн, а вовсе не кино, как многие ожидали, отец ее похвалил, но что-то в его похвале ее уязвило. Непонятно было, рад ли он тому, что она идет по собственному пути, или тому, что теперь не должен за нее отвечать.

…

Денег, отложенных на ее учебу, хватало на университет и на оплату съемной квартирки, но на жизнь уже не оставалось ни шекеля. В первые годы она успела сменить пару работ: зимой устраивалась куда-нибудь официанткой, а на летних каникулах вела кружки в детском лагере в их же кампусе. Но вот на третьем курсе с зимней работой как-то разладилось. Она никак не могла войти в ритм. Подработки постоянно срывались.

В один из дней она шла по Яффо, поглядывая на двери кафе, где часто вывешивались объявления о поиске официанток, и неожиданно встретила Зива, старого друга отца. Зив был не похож на остальных отцовских друзей. Он не имел никакого отношения к богеме; в последние годы он заведовал одним из отделений полиции. Мага увидела, как сильно он изменился. Зив уже почти не отличался от стариков, сидящих в эти часы за столиками уличных ресторанчиков. Куртка и джинсы словно умышленно отстают от текущей моды на несколько тактов, в руке — сложенная газета.

Зив сообщил, что уже полгода как вышел на пенсию, жена со скуки выучилась на консультанта по фен-шую, но клиентов пока нет, и она взялась перестраивать их собственную квартиру.

— Сейчас там вскрыли пол. В моей комнате — Буря в пустыне[1], вот я и сбегаю. А ты чем занимаешься?

Мага рассказала, что ищет работу.

— Официанткой? Тебе это подходит?

Мага пожала плечами:

— Я и квартиры иногда убираю. Что я могу поделать… Нужны деньги.

— Но неужели…

Мага догадалась, что он хотел спросить: «Неужели отец не мог подыскать тебе работу получше?» Мага не разговаривала с отцом уже несколько лет, но не объяснять же все это Зиву. Впрочем, он и сам, кажется, откуда-то знал.

— А давай-ка я спрошу в одном учреждении? — сказал Зив. — Может, тебе и найдется работа преподавателя.

Мага с радостью согласилась, и они распрощались. Она стояла одна на широкой улице, плавно уходящей вверх, и смотрела, как квадратная фигура Зива удаляется. Вокруг были деревья и дома; на них словно навели резкость. Странный эффект, наблюдаемый в зимнем Иерусалиме, который так отчетливо виден, так бел и пуст, для того, кто оказался на этих улицах в одиночестве.

Даниэль

Лотерея

Полицейские продвигались вперед черной гроздью, словно сцепленные чем-то невидимым, и мне ничего не оставалось, кроме как сделать беззаботный вид и идти прямо на них. В городе было напряженно, ожидались теракты, и наряды полиции дежурили на каждом углу, а я этого не учел. Выглядел я, конечно же, подозрительно. Я два дня не мылся, на лице — щетина, а на руке — синяк от капельницы, обведенный черной рамкой грязи, налипшей на остатках больничной клейкой ленты. Стоило полицейским попросить меня снять куртку… Да что там — им достаточно всего лишь увидеть мои зрачки, чтобы понять, что я их клиент. Пусть я и не террорист, но если они проверят данные и выяснят, при каких обстоятельствах я попал в больницу, то передадут меня соседнему отделу. Я шел, глядя себе под ноги, чтобы выражение пешей скуки на моем лице было более убедительным.

«Золотой чемпион», который я наметил себе целью, был уже недалеко. Я решил идти туда, потому что смутно помнил, что видел там не то павильоны, не то беседки, которые сошли бы мне сейчас для ночевки. Я приблизился к спуску в долину, где был расположен пансионат.

Вниз вел серпантин, огибавший террасы, на которых росли старые оливы. Наконец я ступил на дорожку пансионатского парка. Я не помнил, в какой его части располагались павильоны и сарайчики, которые когда-то здесь приметил. Пришлось просто идти наугад. Я шел быстро, ведь здесь уже можно было встретить охранника.

— Молодой человек! — Я замер, но сразу успокоился. Голос пожилой женщины, которая обращалась ко мне на русском, не нес никакой угрозы: наоборот — домашний, немного беспомощный, он был противоположным полюсом всего, чего я сейчас опасался. Я поднял глаза. Балкон, на котором стояла женщина, утопал в зелени, скрывшей всю остальную постройку, — похоже, это был банкетный зал — его я не заметил за зарослями. Теперь я увидел и железную лесенку, ведущую, видимо, на ресторанную кухню. Женщина с сигареткой стояла на первой площадке. Ее прическа напоминала свежестриженный газон, на который пролили оранжевую краску. Одета она была нарядно: в черную атласную рубаху с китайской вышивкой на необъятном бюсте. Я стоял, не зная, что ответить, но, похоже, она и не ждала ответа. — Молодой человек, миленький, помогите нам. Тут буквально пара минут. Нам сюда, видите, ящик подвезли, а мне самой не дотащить.

Убегать не стоило. Я поднял ящик и понес по лесенке, стараясь двигаться так, чтобы куртка не распахивалась и скрывала замызганную футболку. Потом мы долго шли по узкому коридору. На спине у нее было вышито огромное павлинье перо, которое смотрело на меня как круглый глаз: недоуменно и недоверчиво, словно зная обо мне все. Но вот мы оказались в служебной проходной комнатке. В приоткрытую дверь виднелся банкетный зал, где, похоже, начинался праздник. За столиком, заваленным обрезками стеблей и целлофана и заставленным салатницами, сидела еще одна дама. У нее была такая же короткая стрижка, как и у первой, но похожая уже не на окрашенный, а на выжженный газон. Она плакала. Я поставил ящик и пошел было к двери, но Рыжий газон кивнула мне на пустой стул. Мне некуда было спешить, к тому же, в глубине души я считал, что человек, отделенный от всех, к кому он мог бы вернуться, заслуживает чудесного шанса, как минимум одного. Не стоит отбегать от двери, которая приоткрылась навстречу. Я сел. Рыжая тоже подсела к столику боком, вздохнув, пододвинула к себе большое керамическое блюдо с фруктовым салатом и принялась есть, рассеянно подцепляя кусочки вилкой и покачивая ногой в бархатной туфельке.

— Я выкладываюсь! — вдруг произнесла Выжженный Газон голосом, гундосым от слез. — Я выкладываюсь, а они говорят, что я выделываюсь!

— Ну что вы, Миррочка! Кто же мог такое сказать! Мы же все видим, как вы жертвуете, и очень ценим, — сказала рыжая, печально разглядывая кусочек яблока на кончике вилки.

— Леночка, разве мне это надо? Только мне? Вот скажите, разве никто не знал, что реплики не написаны? Я ведь не напрашивалась, они сами просили. Почему я должна за всеми бегать? А шторы? А эти ящики? Почему я должна обо всем сама?

— Вы совершенно правы, Миррочка, — утешала Рыжий Газон. — В следующий раз не будем собирать деньги и заказывать. Сами все сделаем. Вы ведь такой хороший человек, все мы с удовольствием. Хотите… — Она отодвинула салат и вдруг просияла: — Хотите, я для вас селедку приготовлю?

— А реплики? — плакала Выжженный газон. — Что теперь с репликами будет? Мы же вдвоем должны были вести лотерею, я и он. Вот же, я выучила. — Она достала из сумочки смятый лист. — Я вот тут говорю: «А знаете ли вы, что в переводе с итальянского слово "лото" означает "судьба"?» А он отвечает: «Известно, что итальянцы немного суеверны, и потому…» — Она махнула рукой и опять заплакала. — Я что, сама буду себя спрашивать и сама отвечать? Как дура?

— Миррочка, а давайте так сделаем. Вы будете говорить, а молодой человек, вот, станет просто вынимать шарики с номерами, — сказала рыжая. — Это даже интересно получится. Так и скажем, что он здесь случайно. Он как бы — судьба.

— Судьба? — переспросила черная растерянно. Она уставилась на меня, потом как-то по-мальчишески шмыгнула носом. — А он что, так и останется в этой куртке?

…

«Номер четыре! Проходите на сцену! Дайте-ка нам на вас взглянуть, четверочка!» — голос Мирры, все еще осипший, усиленный микрофоном, едва не сбивал меня с ног. Вначале я, словно во сне, вынимал из огромной бутафорской шляпы шарики с номерами, но потом взбодрился. Обед, которым меня от души накормили в подсобке при кухне, превратился в пульсирующую энергию. Я уже давно заметил: стоит хорошо поесть, как туман болезненной странности, окутывающий мой мир, улетучивается без следа. Разве все не происходит само собой, так почему бы не расслабиться и не поддаться потоку?

Я представил себе, как сюда случайно заходит кто-то из моих бывших коллег по ивент-агентству и ему открывается печальное и поучительное зрелище. Парень, который два года назад организовывал самый элитарный из израильских фестивалей, теперь проводит клоунскую лотерею на чьем-то юбилее. Мысль об этом привела меня в восторг. Я с трудом сдерживался, чтобы не выхватить микрофон и самому не заговорить как ярмарочный зазывала. На сцену один за другим выходили стариканы и уходили в легком недоумении, вертя в руках плюшевые игрушки, веера и крохотные гитары. Видимо, накануне сюда перекочевал весь ассортимент китайского магазина. И все-таки я знал, что энергия, которая, казалось, бьется в кончики пальцев, может иссякнуть в любой момент, надо было немедленно ее использовать.

Только окончился розыгрыш лотереи, я выскользнул из зала. Теперь мой первоначальный план изменился. Раз уж судьба заманила меня в корпус пансионата, то стоит поискать убежище здесь. Нужно всего лишь найти подсобку, где можно было бы спрятаться на ночь. Я прошел по коридору, потом свернул в другой. Эта часть корпуса уже была жилой. Угрюмый вестибюль напоминал гостиничный холл. Что-то тараканье было и в деревянной обшивке стен, и в ужасных картинах, намалеванных коричневой слякотью. В углу стоял автомат с едой, заполненный шоколадками лишь двух видов: красными и желтыми, словно здесь играли две футбольные команды. Я направился вперед по коридору, похожему на интерфейс устаревшей стрелялки. На ковре бесконечно повторялся оранжевый узор, словно компьютер вновь и вновь генерировал одну и ту же кучку сухих листьев.

Я шел быстро, надеясь на вдохновение и кураж, которые помогали мне там, в зале, но они уже растаяли без следа. Вдруг за углом послышались шаги, торопливые и молодые, а главное, и это мне очень не понравилось, — неприятно-административные. Что говорить, если меня спросят, кого я ищу? Паника мешала мне придумать легенду. По обе стороны от меня были двери, ведущие в квартиры стариков. Я добежал до одной, которая показалась мне грязноватой и заброшенной. Может, это уже не квартира, а та самая кладовка уборщицы? Я рванул дверь на себя.

Внутри было совсем темно и пахло не как в служебном помещении, но и не как в жилом, чем-то смутно-знакомым, что я не мог вспомнить. Несколько секунд я стоял в темноте крохотной прихожей и прислушивался. Шаги в коридоре тревожили меня больше, чем мысль о том, что у комнаты, скрытой за плотной шторой, возможно, есть хозяин. Наконец шаги снаружи затихли, можно было выходить, но я медлил. Интересно, кто все-таки здесь живет? Я сделал два шажка вперед, к шторе, и попытался осторожно ее отодвинуть, как вдруг она рухнула вместе с карнизом. Алюминиевые кольца запрыгали по полу, и я стоял среди них, не в силах оторвать глаз от старухи, которая сидела в кресле в углу, освещенном настольной лампой. Она была маленькой и хрупкой. Узкое личико, серая волна волос, взмывшая и оцепеневшая от лака — старуха смотрела на меня одновременно бездумно и пытливо. Мне пришло в голову, что такое выражение лица бывает у некоторых цветов. А может, дело было в россыпи пигментных пятен на ее лице и руках, и это они делали старуху похожей на орхидею? Что делать, если сейчас она закричит? Но ведь я могу одним движением смять ее в рябой ком, смять, как старую газету! Эта мысль напугала меня так, что я застыл. Мне показалось, что если не двигаться и остановить время, то она отменится, словно ее и не было. Последнее из алюминиевых колец подкатилось ко мне, и мы со старухой, словно завороженные, смотрели, как оно звенит и бьется у самого моего ботинка. А потом я бросился вон.

Стелла

Как использовать призрака с максимальной пользой

Кабинет нашей психологини Сарит расположен на втором этаже. Гиблое место, ноги бы моей там не было, если бы не необходимость в снотворном. Все-таки получить его тут же, в аптеке, не выходя из здания, — большой соблазн.

Всю вчерашнюю ночь я не могла заснуть. Вначале собиралась пойти на юбилей, на который была приглашена по чистой случайности. Это был почти междусобойчик, «русская фракция» — как называют их здесь, но я стараюсь ходить на такие праздники; это для меня что-то вроде упражнений. Я оделась и накрасилась, но вдруг почувствовала, что не могу заставить себя выйти. Тогда я уселась в кресло и просидела там весь вечер. Заснуть все равно не получилось бы: музыка и вопли ведущей, проводившей какую-то лотерею, сотрясали наш корпус. Я уселась было писать Голди о проблемах звукоизоляции в здании, но пол и стены дрожали, и я почувствовала себя ковбоем, который пытается усидеть на норовистом бычке — пришлось отложить ручку. Шум и тишина — с ними все не так просто, как кажется. Многие из моих соседей по «Чемпиону» пришли жить сюда как раз для того, чтобы слышать чье-то покашливание за стенкой и голоса в коридоре.

— Заходите, Стелла! — Сарит что-то пишет, склонившись над журналом. — Так-так, какое у нас сегодня число? — Ее ручка на миг замирает над листом.

— Второе февраля две тысячи десятого года, вторник. Впрочем, дата прямо перед вами, на экране.

Сарит поднимает на меня глаза и улыбается. Она признает, что я распознала ее уловку. Сарит спрашивает дату, чтобы проверить, в уме ли ее очередной престарелый пациент. Лично мне кажется, что это довольно зыбкий критерий вменяемости, ну да ладно, ее дело.

Теперь она отмечает что-то в компьютере, а я рассматриваю россыпь мелких сувениров на ближней полке. Почему-то они напоминают мне сельское кладбище, увиденное когда-то в Румынии. В тех подновленных к весне могилках было что-то игрушечное. Иногда мне хочется спросить Сарит, зачем ей маятник без часов, который раскачивается в стеклянном цилиндре, словно донорское сердце, готовое к пересадке, или штопор в виде грека, танцующего сиртаки, но я стараюсь просто скользить по ним взглядом, ни на чем не останавливаясь.

— Ну и как у вас дела? — улыбается она, пересаживаясь в кресло.

Мне совершенно не о чем говорить с Сарит. Все, что мне от нее нужно, это снотворное. Вот уже месяц прошел, как я пью голубые шарики, а толку от них никакого.

— Мне нужно другое снотворное, посильнее, — говорю я.

— Неужели «Сонсон» совсем не помогает?

— Помогает, но недостаточно. Я долго ворочаюсь.

— Вы просто медленно засыпаете, но вы можете вставать чуть попозже.

Я начинаю злиться. Ночь — это единственное, что у меня есть. Время свободы, когда мои суставы не скрючены, и у меня ничего не болит. Время бесценного телесного благополучия. Мне жаль каждой секунды, что отбирает у меня бессонница.

— А сны вы видите?

Разумеется, вижу, но разговоры о снах навевают на меня скуку. Не могу поверить, что господа Фрейд и Юнг все еще в моде. Возможно, еще пара лет — и все эти теории об архетипах и компенсациях будут отменены и в конце концов попадут за стекло музейных витрин. Обветшалые экспонаты — они будут выглядеть так же наивно, как перстни с серебряным когтем для кровопускания, в которое так истово верили средневековые врачи. К счастью, Сарит сразу переходит к делу:

— Поменять «Сонсон»? Но ведь еще и месяца не прошло, Стелла. Ваш организм должен привыкнуть. Видите ли, я против наращивания оборотов. Думаю, разумней будет подождать.

Я не хочу ждать, но просить Сарит бесполезно. Она уже приняла решение, а значит, мне предстоят бессонные метания по нагретой постели. Я с удовольствием засела бы сейчас за отчет для Голди и написала бы целую главу о произволе здешних психологов, об их косности и бюрократизме, но я не сумасшедшая. Бессмысленно жаловаться в отчете на Сарит. В таких местах, как «Чемпион», психологи — как рыбки в аквариуме: неизменны и безлики: исчезнет одна — тут же появится другая.

Но на этот раз я подготовилась к беседе и продумала, что делать, если она откажется поменять таблетки. Здесь, в пансионате, многие читают вкладыши, как утренние газеты, и я не исключение. Я внимательно прочла инструкцию к «Сонсону» — все, что касается побочных явлений. Там написано, что в отдельных случаях препарат может вызвать галлюцинации. Теперь у меня есть козырь.

— Я бы подождала, Сарит, — говорю я со всей учтивостью, на которую способна, — но знаете, этот «Сонсон» как-то странно действует. У меня от него, кажется, в глазах рябит.

Я нарочно даю неточные определения, чтобы ее не насторожил язык медицинских терминов.

— Сегодня утром, — продолжаю я, — открываю глаза, а все окно словно в червячках. (По моим расчетам, Сарит должна сделать стойку на слово «червячки», ведь они — классика галлюцинаций. Но она, кажется, не впечатлена. Придется пускать в ход тяжелую артиллерию.) — К тому же я стала очень раздражительна из-за того, что не высыпаюсь. Посетители меня утомляют.

— Какие еще посетители, Стелла? (Ну наконец-то она забеспокоилась.)

— Разные люди. Вчера вот, например, зашел незнакомый юноша.

— А как он выглядел?

— Легкая куртка. Джинсы… Но он возник в комнате так внезапно. Я испугалась. (Увы, я не знаю, должна ли качественная галлюцинация сопровождаться шумом и стоит ли упоминать о сорванной гардине. Может быть, видения, наоборот, — беззвучные и плавные?)

— Видимо, этот юноша пришел кого-то навестить и ошибся дверью, — говорит Сарит, любезно улыбаясь. — Поверьте, Стелла, беспокоиться не стоит. «Чемпион» хорошо охраняется. — По тонкой пленке гериатрической лжи в глазах Сарит я вижу, что она заглотила наживку.

— Знаете, давайте и в самом деле откажемся от «Сонсона», — вдруг говорит она бодро, — попробуем перейти на «Нифил». — Сарит вновь садится к столу и принимается выстукивать рецепт на компьютере.

«Конечно давай. Умница!» — думаю я, глядя, как она склоняется к принтеру за рецептом. Я уже готова уйти, но Сарит не спешит меня отпускать.

— Скажите, Стелла, а этот молодой человек… Он что-то говорил? Объяснял, что ему нужно?

— Да нет, он, кажется, очень растерялся. А еще мне показалось… Я ведь могу быть с вами откровенной, вы не сочтете меня за ненормальную, не так ли? Мне показалось, что в какой-то момент он был готов меня убить.

Мага

Будни агента Киви

Зив позвонил через неделю.

— Кажется, я что-то нашел. Скажи только, у тебя ведь есть опыт преподавания?

— Конечно есть, я каждое лето преподаю детям.

— А что, если это будут не дети, а старики? Нужен кто-то, кто будет вести компьютерные курсы.

— Можно попробовать. А где это?

— Есть такой пансионат «Золотой чемпион», слышала? Я знаком с тамошним руководством. «Чемпион» относится к моему отделению. Относился, — поправился Зив и смутился. — В общем, я с ними поговорил. Тебя приглашают на собеседование.

…

Мага видела пансионат лишь издали, когда проходила там или проезжала. До собеседования оставалось еще два дня, но ей почему-то захотелось уже сейчас рассмотреть этот архитектурный курьез повнимательнее. Она решила изменить обычный маршрут утренней пробежки, вспомнив, что пансионат окружает чудесный парк, почему бы ей не побегать там?

Мага добежала до того места, где открывался вид на долину, и остановилась на самом верхнем витке серпантина, ведущего к «Чемпиону». Корпуса пансионата были видны отсюда как на ладони. Интересно, кому пришло в голову поселить здесь стариков? Она наблюдала, как к одному из корпусов подруливает мебельный фургон. Вот он въехал на стоянку, освещенную утренним солнцем, вот из машины вышел грузчик, затем — другой. Они все не начинали работать и были похожи на актеров, которые разминаются перед спектаклем, прогуливаясь по сцене. Мага любила смотреть на людей, когда они вот такие — крошечные. Из фургона вышел третий человек. Он двигался иначе, чем первые два: рывками, как аквариумная рыбка, которая тычется носом в декоративную скалу и тут же отплывает назад. Он отошел от фургона, снова подошел, отскочил — круглый и легкий. Так двигался единственный человек в этом городе: ее отец.

…

— Вы посылаете меня туда, чтобы помирить с папочкой? — пока она бежала от парка обратно, к дому, в голове сложилось много едких фраз, которые она скажет Зиву, но сейчас всплыла эта.

— Тебя? Помирить? С Китом? С чего ты взяла? — голос Зива в трубке был неподдельно удивленным.

— Отец переселяется в этот ваш «Отель десять негритят».

— Кит переезжает в «Чемпион»? Я не знал. Правда, не знал. А что, ему больше жить негде?

Мага могла лишь предполагать, какие финансовые перипетии начинались всякий раз, когда очередная женушка подавала на развод. Ангел мщения с серебряными веками, над которыми подрагивают черные страусовые перья, она представлялась ей, окруженная адвокатами и возникающая с первым ударом театрального грома. Видение, кажется, посетило и Зива. Они помолчали.

— Простите, — сказала Мага. — Просто поверить не могла, что бывают такие совпадения.

— Ладно уж, я понимаю. И хочу заодно кое в чем признаться. Есть причины, по которым мне хотелось бы, чтобы ты оказалась в «Чемпионе». Давай-ка встретимся, и я объясню.

…

— Да уж, не знал, что Кит вселяется туда, — сказал Зив, когда они уселись за столик в кафе. — Как я могу заставлять тебя с ним мириться, если я сам с ним не в контакте?

Не в контакте? Мага не удивилась. В последние годы Кит успел дать несколько больших интервью, в которых бодро рассуждал о политике и наговорил такую кучу эксцентричной взаимоисключающей ерунды, что многие из друзей молодости перестали с ним здороваться.

— Так что за тайные причины, о которых вы говорили?

— Тут вот какое дело. — Зив дождался, пока официантка отойдет от их столика. — Хотя нет…. Знаешь что, скажи вначале, что ты думаешь о «Чемпионе»? Если уж ты была там сегодня — поделись впечатлением. Как он тебе, на свежий взгляд?

Мага пожимает плечами:

— Все эти заросли, парк… Таких зданий немного: вроде не так уж далеко от центра, а стоит особняком.

— Это точно, — кивает Зив. — Охранять такое здание — та еще головная боль. Его же можно захватить, как крепость. Глупая была затея, устраивать там гостиницу для дипломатов.

— Каких еще дипломатов?

— Как, ты не знала? Корпуса строились как гостиничный комплекс для нескольких посольств, но потом, после того как стало модно захватывать самолеты и гостиницы с большим числом заложников, наши резко раздумали размещать посольские семьи в одном месте. Пытались сделать из «Чемпиона» просто гостиницу, но и это не пошло, не знаю, кстати, почему. И тогда уже додумались устроить там жилой комплекс для стариков. Тихо, удобные дорожки в парке, пологие спуски. В общем, большие квартиры перестроили в однокомнатные. Дикие они, правда, получились. Такая уж мода была в архитектуре, а старикам отдуваться: у кого-то стена наклонная, у кого-то окно круглое, вот у пенсионеров крыша и едет раньше времени. Странное, вообще-то, место.

Зив замолчал. Мага ждала.

— Хочу рассказать тебе одну историю, и ты поймешь, почему я делюсь этим с тобой, а не с кем-нибудь другим. Это касается одной давней дружбы: нашей с твоим отцом и еще с одним парнем. Он был архитектор, его звали Герц.

Даниэль

Кит и Конусы

Здесь была даже техническая раковина. Пустив воду тонкой струйкой, чтобы не шуметь, я умылся и помыл наконец сальные волосы раствором для мытья полов с лавандовым запахом. Я неплохо выспался в подсобке. Нашел ее сразу же, как только сбежал от той изумленной бабки. В шкафу нашлась целая упаковка новых тряпок, вчера я разложил их на полу. Места хватило как раз, чтобы лечь, касаясь ногами двери. Одеялом мне послужил кусок одноразовой скатерти, который я отмотал от огромного рулона уже среди ночи, когда замерз. Наутро оказалось, что она красная с золотыми звездами.

Теперь можно было бы и выйти — я умирал от голода. Если не роскошествовать, то на еду мне должно было пока хватать. Но я побоялся отправиться в продуктовый прямо сейчас: нужно быть осторожным. Было все еще слишком рано. Лучше бы подождать, пока утро войдет в силу, и появятся посторонние: посетители и посыльные, — тогда можно будет преспокойно пройти мимо охранника к выходу. Уборщики могли прийти с минуты на минуту, поэтому я тихонько перешел из подсобки в закуток рядом с пожарной лестницей и осторожно выглянул в окно. У корпуса стоял грузовик, похожий на перевозку мебели. Его как раз начали разгружать: в вестибюле были слышны голоса рабочих. Мне повезло: суета началась рано, и не нужно было больше ждать — я мог смело спускаться. Я вышел в вестибюль, оттуда во двор — никто меня не остановил. Не меняя темпа, я обошел грузовик и чуть не налетел на человека, следящего за разгрузкой. Я не поверил своим глазам: передо мной стоял Кит, словно перенесенный сюда, на автостоянку, из прошлого. Непонятно было, помнит ли он меня, узнает или нет. Я решил на всякий случай кивнуть ему и идти дальше, как вдруг увидел, что он улыбается и подмигивает.

«Переезжать нужно ночью», — объявил он так естественно, словно мы продолжали давний разговор. — Видел это позорище? — Он кивнул на ящики, которые уже выгрузили из контейнера. В цитадели из картонных коробок не было ничего позорного. Наоборот: все они были аккуратно запечатаны и снабжены логотипом фирмы перевозок — это выглядело даже весьма стильно. Но я почему-то сразу понял, что он хотел сказать. (Наверное, потому что у Кита всегда был удивительный дар: напрямую, без обиняков, обращаться именно к своему зрителю.) И также спокойно, словно говорил со старым другом, он продолжал: «Видел? Вот она, человеческая жизнь. Вот такой ширины — вот такой вышины! Куб. Физический объект. Ты учил физику?» Он смотрел на меня приветливо, но я понял, что он меня не узнает. Я учился на литературоведческом, но когда-то брал у Кита курс сценарного мастерства. Разумеется, он меня не помнил и сейчас обращался ко мне просто как к прохожему, условному студенту, хотя университет я давно закончил.

Встретить его именно сейчас было невероятной удачей. Может, попросить, чтобы он помог мне с работой? Но как к нему обратиться? Напомнить, что я бывший его студент, или рассказать о том, что я был в команде организаторов Фестиваля? С тех пор как я у него учился, он успел снять еще пару фильмов, еще раз жениться, вляпаться в историю с наркотиками и вновь развестись.

…

Кит руководил разгрузкой весьма бодро. За время, что я его не видел, он здорово растолстел, но двигался плавно, с комичной важностью, как плывет, касаясь тротуара, сбежавший с вечеринки розовый воздушный шарик. Он подбежал было к рабочему, выгружающему из кузова тяжелый ящик, но не успел: тот с размаху опустил ящик на асфальт.

— Давайте-давайте, швыряйте колонки, я себе новые куплю! — Кит страдальчески закатил глаза, призывая меня в свидетели, потом схватился за ящик сам. Это был мой шанс: ему, похоже, нужен был и помощник, и зритель.

— Давайте я это понесу, я умею обращаться с техникой. — Кит взглянул на меня уже повнимательнее. Как и все знаменитые люди, он пытался понять узнаю я его или нет, и я решил не скрывать, что узнал. — Не поднимайте это сами, ящик слишком тяжелый, и, кроме того, моя бабушка не простит, если не возьму у вас автограф.

Кит усмехнулся и передал мне ящик.

Ему и в самом деле не стоило таскать тяжести, пару лет назад он чуть не умер. Он тогда пробыл в коме несколько недель. Газеты публиковали едва ли не ежедневные сводки о его состоянии. Последняя жена регулярно отчитывалась о монологах, которые произносила над постелью больного. Но он не возвращался, и близкие все искали, чем бы приманить его из глубины. Постойте, а что он еще любит? Может, попробовать музыку? Все знали, что Кит обожает оперу. Но до музыки не дошло. Кто-то принес в палату горячую пиццу, и безжизненная груда плоти, опутанная трубками и проводами, всколыхнулась. Вот так вот все оказалось просто. Пицца, а вовсе не любимая лунная тарантелла! Газетчики рыскали, желая выяснить, откуда именно пришло исцеление, и сразу несколько самых наглых из владельцев пиццерий попытались назвать свои забегаловки его именем. А он уже опять был на экране. Пожимал руки, улыбался, затянутый во фрак, выплывал на сцену на церемониях награждения. Не потому ли Киту так стыдно сейчас за свои ящики, что он помнит тишину, которая окружала его тогда в больнице, пока у него не было ничего, даже собственного тела? Но чего именно он стыдится теперь? Того, что башня из ящиков слишком велика или оскорбительно мала? Или того, что она вообще существует?

Я перенес в его пустую комнату музыкальный центр и компьютер, а когда вышел из корпуса, он уже махал мне, как старому приятелю, и доставал из кармана сигареты. Мы присели на бордюр. Я лихорадочно прикидывал, как бы завести разговор о работе. Никогда у меня не получались такие вещи, а время, между тем, уходило. Еще несколько минут, и роль случайного свидетеля, отведенная мне Китом, закончится. Чао, эпизодический персонаж, ты был славным парнем, а теперь вали из кадра.

— Чудное здание, — сказал я, указывая на корпус пансионата.

— Ох, и не говори. А знал бы ты, как это все проектировалось!

Ура, наш разговор не сворачивался, Киту явно хотелось потрындеть. Я изобразил учтивое любопытство. Буду слушать, сколько понадобится, даже если сдохну от голода.

— Архитектор такой был, Герц, — продолжил Кит. — Он давно умер. Мы дружили, так что макет этого здания я в руках держал. Можешь себе представить? Но вначале там была совсем другая идея: конусы. Все получилось, когда Шоши села на тот макет.

— Как села?

— С треском, вот как! — Кит засмеялся и затрясся, как раздолбанная телефонная будка, в которую откуда-то позвонили. — Мы с Герцем были тогда совсем молодые, вместе снимали квартиру, — вновь заговорил он. — В старом доме, арабская застройка. Одна огромная комната. Ну как огромная — высокая. Почти в два этажа, зимой было не протопить. А летом хорошо, летом никакой жары. Мебели у нас почти не было. Герцу так нравилось, он иначе не мог сосредоточиться. Говорил: в доме должны быть только стены, пол и потолок. Я спрашиваю: «А дверь?» — «Нет, — говорит, — дверь — это уже мебель».

Кит замолчал. Мы курили и наблюдали за тем, как монолит Китовой жизни постепенно перетекает в здание.

— Ну, матрацы-то у нас, конечно, имелись, — продолжал он, встрепенувшись. — Вернее, старые тюфяки прямо на полу. Так вот, приходит ко мне эта шлюха Шоши. Она была злющая. Мощная такая деваха, а волосы — знаешь, такие — черный дым, и колючие, как сахарная вата. И пахли так же — горелым и сладким. И не без закидонов притом. Не могла ничего в грязной комнате. Если видит, что грязно, — хватает, что под руку попадется — наволочку, рубашку новую, представь, — ей не важно — два часа ночи, четыре, — начинает пыль вытирать. Ну вот, пришла она как-то. Руки в боки: «Развели тут балаган!» Я понимаю, что лучше с ней не препираться, убрал только подальше все ценное из одежды. В общем, Шоши сметает мусор в кучу, я ей помогаю, чтобы не злить. «А теперь дидактический перекур, — говорит (это она у одного профессора набралась таких словечек, любила блеснуть). — Принеси-ка мне шипучку с сиропом, мамми», — и как плюхнется жопой на матрац. А там макет Герца сохнет. Треск того картона до сих пор помню.

— А Герц?

— А Герц пришел к ночи. Шоши к тому времени уже смылась, так что отвечать пришлось мне одному. Я вышел на улицу его встречать. Думаю: на людях он меня не убьет хотя бы. Говорю: «Ты только не волнуйся, Герц, дружище. Так, мол, и так. Давай я все починю. Скажи мне только, что куда, а я хоть всю ночь буду клеить». Герц едва дослушал и бегом к нам наверх. Я выждал минут десять, чтобы дать ему остыть. Поднимаюсь к нам, захожу и дверь оставляю открытой, чтобы убежать, если этот псих на меня накинется, — все-таки он столько вечеров на этот чертов макет угробил. Захожу, а Герц смотрит на сломанный макет и улыбается. «Ну и жопа, — говорит, — у нашей Шоши! Я всегда в нее верил». И преспокойно садится клеить все заново.

Кит достал новую сигарету. Теперь мы молча следили за разгрузкой. Крытый кузов грузовика, еще недавно заполненный ящиками, опустел уже на треть. Мне пришло в голову, что он как раз размером с небольшую комнату. Сколько квартир вмещается за день в это небольшое пространство? «Да какая разница! Что со мной будет? Где мне теперь жить?» — зазвучал у меня в голове тоскливый голос, который почти не смолкал со вчерашнего дня.

Кит тоже сидел задумавшись. Я отчетливо понял, что он болтает со мной, чтобы подольше оставаться здесь, на улице. Ему страшно входить в свою новую комнату, и он хочет оттянуть этот момент настолько, насколько получится.

— После этого Герц работал еще несколько месяцев, — продолжал он. — Хмырь один дал ему место в своей автомастерской, так что макет он доделал там, а у нас в комнате только чертил. Работал он теперь только по ночам, так что мы не виделись почти. Встану, бывало, утром и вижу на полу лишь чашки и пепельницы, как кратеры кофейные и табачные. Так она выглядела, планета Герца, на которую он улетал по ночам. Потом уже я увидел, как именно он переделал свой проект. От прошлой задумки не осталось и следа. Конусов не осталось. Теперь это можно было скорей назвать «Комки». Это ведь скомканная бумага, видишь. — Кит указал на корпус у меня за спиной. — А знаешь, откуда этот комок сюда прикатился?

— Нет, — я помотал головой.

— Герц мне рассказывал, как когда-то учился рисовать у одного русского. Так этот его учитель как-то раз решил, что Герц чересчур зазнался, и дал ему задание: нарисовать комок бумаги. То есть нет, все было не так. Он, этот психованный чувак, просто схватил кусок ватмана, скомкал его и запустил им в Герца. Герц говорил мне, что тот, кто сумеет хорошо нарисовать скомканный лист, сумеет все, так что я лишь увидел эти корпуса-комки — сразу понял, что Герц отвечает на вызов. И вот, видишь, построили! — Кит так и светился, словно это он спроектировал «Чемпион». — Здесь должен был быть гостиничный центр для иностранных делегаций, которые будут к нам приезжать. Так все легко пошло у Герца с этим проектом: быстро утвердили, и уже в 73-м году, кажется, закончили строить. А ведь ему всего тридцать пять было.

— А вы так и жили по-прежнему в той комнате?

— Нет, конечно. У обоих деньги пошли, сняли что-то каждый себе. Другой бы сидел и работал, а он… Он, в общем-то, и работал, просто по-своему. Все пытался как-то почувствовать город. Да пожалуйста, кто мешает — выходи на улицу, чувствуй на здоровье. Нет, ему мало. То уши, бывает, заткнет, так, что ничего не слышит и ходит по улицам в своей космической тишине, пока его не сбивает несчастный бедолага на мопеде. То станет у стены, распластается по камню, как ящерица, и выгорает под солнцем. Очень любил камень. Стал ходить на каменоломню, говорил, там все начинается, настройка оркестра. Ты был на каменоломне? Там же дикий грохот! Он весь белый ходил и счастливый, от того, что купается в этой белой пыли, как воробей.

— А как Герц умер? — спросил я.

— Подсел на героин. Все у меня на глазах происходило, а что я мог сделать? Если уж на то пошло, женщина его могла, наверное, больше, чем я. Всегда так кажется, когда у друга женщина. Она тогда у него появилась, англичанка: Зои, певица.

Кит выпустил дым и смотрел на сигарету в своей руке с легким недоумением, как смотрят на самокрутку с дурью. Старая привычка. Я и не сомневался, что в одном из его ящиков в «Чемпион» вплывает сейчас шкатулка с травой.

— Конечно, все смолили, — сказал вдруг Кит, словно отвечая мне. — И я, и Герц, и его шикса Зои. Но Герц-то на этом не остановился, двинулся дальше, к героину, и тогда она от него ушла.

Как-то раз звонит мне Герц среди ночи, просит приехать. Приехал к нему, а его трясет. Говорит, что трава ему как тоннель пробила, и он четко видит, что в чертежах ошибка. Что, мол, где-то там, в проекте, есть неучтенное пространство, он о нем вроде как забыл. А строительство уже развернулось вовсю. Я говорю: «Герц, ты в своем уме вообще? Ладно ты, дурья башка, мог бы и забыть или недосчитать чего. Ну так инженеры-то на что?» Инженеров на проекте было сразу несколько, опытные мужики, они со стройки не вылезали. Но Герц знай твердит свое, про ошибку, и успокоился, только когда я его посадил в машину и повез сюда. А здесь были тогда лишь старые террасы, да оливы, и внизу эта вот стройка. Ни электричества, ничего. Знаешь, какое небо за городом, когда ему не мешают фонари? Как серый шелк. И ветер нежный, горячий, словно отглаженным шелком по лицу. Герц сразу очухался. Посидели, помолчали, да и поехали обратно.

Я вдруг представил себе, что эти двое, Кит и Герц, могли сидеть тогда на этом самом месте, где сейчас сидим мы. Видимо, тогда только строили первый корпус, и не было и намека на автомобильную стоянку.

— А больше он про ту ошибку не говорил? — спросил я.

— Вначале мне показалось — успокоился. Но через пару лет, когда он уже глубоко сидел, опять про нее вспомнил. Как начнется отходняк, так и твердит про ошибку. Он называл это «пузырек». Я вначале не понял, что за пузырек, думал, он боится, что ему воздух в вену попадет. Он вен боялся, всего, что происходит в венах. Катетеры, капельницы — даже слышать про это не мог. Потому и не кололся никогда. Но если человек хочет себя угробить, то найдет способ. Подогревал что-то, глотал эту жижу, нюхал всякое дешевое дерьмо, пока не донюхался до первой больницы. Я тогда пришел его навестить. Смотрю, он капельницами и катетерами опутан, как священное дерево талисманами, но ничего, терпит. Я наклонился к нему, а он узнал меня и опять твердит про тот забытый воздух. Я его спрашиваю: «Какой воздух? Где? В капельнице, в шприце?» А он говорит: «Да нет. Там, в гостинице, пузырек. Пустое пространство». «Ну и ладно! — говорю ему. — Ну допустим, что с того? Здание от этого не рухнет». Успокаиваю его, а он уже спит. И с тех пор пошло: как ломка, так и говорит про пузырек. Достал он меня тогда, честно говоря.

Кит вдруг замолчал. Он давно докурил и теперь крутил окурок в пальцах, словно тренировал ловкость рук для карточных фокусов. Он встал и потянулся:

— Заболтался я. И сигареты, гляди-ка, кончились, — у него был напряженный насмешливый голос человека, который жалеет, что сказал слишком много. — Не знаешь, где здесь киоск?

Я встал так резко, что в глазах потемнело, — все-таки голод давал о себе знать. Я не мог ждать, пока темнота рассеется, и стал говорить сквозь эту клубящуюся завесу и звон в ушах, который делал мой голос странным.

— Киоск тут близко, сразу за парком, там газеты и сигареты. Через дорогу торговый центр. Направо лавка: овощи и фрукты. Остальное — у меня. Первоклассная трава без химикатов. Не придется искать нового дилера или запасаться впрок. У вас уже была история с полицией, вам лучше не держать запасы у себя. А я гарантирую регулярные поставки. Никто теперь не сможет вас подставить, пусть хоть всю квартиру перероют.

Кит уставился на меня, разинув рот. Затем его искреннее удивление сменилось наигранным: он шутовски поднял брови и улыбнулся — ему нужно было еще пару секунд, чтобы все взвесить.

— Ну и сколько ты берешь?

— Нисколько. Не деньгами. Мне нужны те неучтенные метры в здании. Мне нужен Пузырек.

Стелла

«Сольферино»

— Как всегда? — спрашивает маникюрша, протягивая руку к полочке с лаками. Она уже помнит мои предпочтения.

— Да, как всегда. Сольферино. — Я в последнее время полюбила этот оттенок: ярко-красный, самый красный из всех возможных.

Протягивая руку маникюрше, я чувствую себя так, словно сую ее в пасть крокодилу. Что будет, если она заметит? Но это напряжение, длящееся все время, пока моя рука освещена яркой лампой, мне необходимо, как наркотик.

Девица ничего не замечает. Она немного рассеянна, как все туповатые люди. Как полицейские, которые могут задержать тебя в любую секунду, как чиновники, которые смотрят на твой паспорт, устало щурясь, — этот рассеянный взгляд становится в один момент твердым, как дуло между лопаток: «Простите, позвольте взглянуть на ваши документы еще раз». Моя рука, освещенная косметической лампой, вот-вот начнет мелко дрожать, а это совершенно недопустимо. И тут на помощь мне приходит, как ни странно, клоун Зобак. Я вспоминаю одну из его лекций, где он учил бороться с паническими атаками, направляя в разные места тела покой и свет. Я убеждаю собственные пальцы в том, что буду любить их вечно, — хорошо, что никто не слышит этот беззвучный бред.

Спустя четверть часа я смотрю на свою кисть — она похожа на большую пеструю морскую звезду, украшенную маникюром.

— Очень красиво, красивая рука, — говорит маникюрша. Мне хочется возразить, что красивая рука — это что-то другое. Красивые руки были у моей матери. Они мягко светились, как зимний день сквозь окно, заклеенное калькой. Иногда я перехватывала чей-то взгляд, направленный на маму. Особенно запомнился один мальчик, он во все глаза пялился на ее руки, и я поняла, что он мучительно бьется над загадкой этого мягкого свечения. «Всегда будут рождаться люди, чья кожа по-особому отражает свет», — вспомнились мне слова из какого-то рассказа про театр. Произнеси я эти слова вслух, утешили бы они того мальчика?

Я спохватываюсь, что уже пару секунд разглядываю свою кисть, косметички улыбаются, а знакомая мне девица — студентка киношколы — снимает. Она затеяла какой-то документальный проект, шастает со своей камерой, где ей вздумается, и ни у кого не хватает духу сообщить ей, что здесь, в общем-то, приватное пространство.

Иногда я вижу, как она сидит на газоне в компании друзей-студентов, показывает отснятый материал и комментирует, глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Предполагаю, что там, в камере, — хроники «Чемпиона»: трогательный рассказ о старости, в котором стерва-Стелла будет изображать выжившую из ума кинодиву. Когда она снимает, вот как сейчас, я словно слышу лязг монтажных ножниц в ее киношной головке и злюсь опять, конечно, злюсь. «Хочешь сделать кино о стариках? Попробуй для начала рассказать о знакомом старике без улыбки, — хочу я сказать ей. — И не маши так руками. А лучше, знаешь что, поезжай куда-нибудь, сними джунгли, Марианскую впадину — о них и рассказывай потом своим дружкам». Нет, ничего подобного я, разумеется, не говорю. Потому что сразу представляю, как она вставляет эту фразу в конец своего фильма. Вот в чем беда: пока включена камера, все, что бы вы ни сделали, может быть использовано против вас. Ну, или как минимум отнято у вас навсегда. Наверное, поэтому от нее все здесь убегают. Те, кто еще может убежать.

«Красивая рука», — повторяет дура-маникюрша. В кабинете душно, мне чудится, что здесь пахнет пудрой и кровью, как во время дворцового переворота. Мои новые ногти тоже улыбаются одинаково и непроницаемо, словно гвардейцы в алых масках. Увы, пока лак не высох окончательно, я не могу уйти. Девица со своей камерой заходит справа. Правый профиль у меня — проблемный, к тому же сегодня я красилась наспех. В таких случаях лучше говорить не умолкая. Когда ты говоришь, тебя слушают, а не рассматривают.

— Странные вещи здесь у нас происходят, — говорю я, — слышали, кто-то в «Чемпионе» крадет фотографии? Интересно, кому могли понадобиться стариковские семейные снимки?

— Это кто-то наследство делит. Конкурентов, видать, боится, — говорит маникюрша.

— Ну зачем же сразу делит, — возражает косметичка. — Может, кто-то кого-то ищет. Потерялись во время войны.

Девица из киношколы вдруг опускает камеру и смотрит на меня. Неужели что-то пронюхала? Может, потому она так ко мне и прилепилась? Нет, в глазах у нее появляется уже знакомое мне выражение. Такое мне не раз приходилось здесь видеть, когда кто-то из молодых являлся навестить родственника. Особенно если чей-то внучок или племянница помогали кому-нибудь старому и беспомощному. «Я хороший, я делаю доброе дело», — написано в такие моменты у них на физиономии.

— Не беспокойтесь, — говорит девица, краснея. — Со следующей недели во всех коридорах будут установлены камеры. — Она скромно опускает глазки. Когда директриса на собрании говорила про камеры, я сочла это пустым обещанием, но, оказывается, это не так. До меня начинает кое-что доходить. Я вспоминаю, что слышала, как зовут эту студентку: Уриэлла. А еще кто-то говорил, что она родом из очень богатой семьи. Наверняка камеры — дар «Чемпиону». Возможно, она даже выкроила эту сумму из собственных карманных денег и теперь не поедет в Исландию или Новую Зеландию.

— Ах, милая, — говорю я, прижимая свежеокрашенную руку к сердцу. — Это замечательно. Огромное вам спасибо!

Значит, вскоре везде будут развешаны камеры. Надо будет добавить это в письмо Голди. Камеры — это, безусловно, новый уровень безопасности. Я оставляю деньги на мраморной столешнице и выхожу на улицу.

Моя любимая скамья, к счастью, пуста. Я сажусь и прикрываю глаза.

Когда я была маленькой, мама иногда оставляла меня в театральной костюмерной у своей подруги-портнихи. Я играла там прямо на полу. Моей любимой книгой в тот год был потрепанный каталог цветов, неизвестно как оказавшийся в этом бедном маленьком театре, где костюмы шили из старой простыни, а потом красили вручную. Мареновый, кардинал, бисмарк-фуриозо, шарлах — читала мне вслух костюмерша, водя пальцем по красным квадратам. Тогда я больше всего любила шарлах. Я подносила страницу к глазам; казалось, вот-вот смогу рассмотреть там что-то, словно шарлах был воздухом, в котором жил неизвестный мне народ. Я нюхала страницу, но она пахла скучно: лежалым журналом. Загадка цвета оставалась непостижимой. Как же я обрадовалась, когда в соседней комнате, гримерной, обнаружила точно такие цветные квадраты, но их можно было пощупать и понюхать. Бледно-лиловый оставлял на руке пыльцу, словно крылья бабочки. Он был слишком сухим и сразу осыпался. А вот зеленовато-золотой оказался жирным и охотно намазывался. Я возила пальцем по квадрату, пока в середине не появилось круглое черное озерцо: дно коробки. Такие же были в соседних отделениях: розовых и бежевых — эти меня не интересовали, в них не было никакой загадки. Но вот красный… Он был на ощупь таким, каким и должен быть, и пятно, которое он оставлял на пальце, было бархатистым, как лепесток шиповника. Я подцепила квадрат ногтем, и он мягко разломился на несколько островов. Один из них упал на стол, превратившись в горку красного порошка, в который так сладко было погружать палец.

Ту коробку с гримом негодующая гримерша отдала маме, потребовав, чтобы она немедленно купила новую. С тех пор игрушки меня не интересовали. У меня были чудесные цветные знамена, можно было выбрать любое, наугад, и получить новое гражданство и новое лицо. И новую судьбу.

Даниэль

Дверь — это уже мебель

Иногда я думаю, что случилось чудо, и Пузырек — вовсе не архитектурный брак, а та самая комната, которую в этом городе, словно сумасшедший каменотес, выдолбило мое отчаяние. Когда я сбежал из больницы, идти мне было некуда, разве что к родителям. Но возвращаться туда, когда тебе за тридцать, казалось немыслимым. Я не жил там уже десять лет, и в моей комнате теперь стоял велотренажер.

Хотя банковская карта и была со мной, денег там оставалось совсем немного, и спускать их на хостел было бы глупо. Да и как бы я устроился туда без документов? Они остались на съемной квартире, а туда возвращаться я тоже не хотел. В тот первый день мне казалось, что меня вот-вот остановит полиция, и я должен буду отвечать на вопросы: кто я такой? Где живу, где работаю?

Но лишь только у меня появилось убежище, как оказалось, что жизнь моя почти устроена, как это ни дико звучит. Надо только перенести сюда траву, я даже присмотрел, где ее можно спрятать. В двух шагах от Пузырька находится что-то вроде свалки бетонных блоков. Ее облюбовали даманы. Днем они греются на солнце, а ближе к ночи прячутся в расщелины этих искусственных скал. Я задумал спрятать траву в металлическую канистру и засунуть в одну из таких расщелин.

«Пузырек» оказался забытым пространством, которое образовалось в хозяйственной части постройки. Пробраться сюда можно было прямо с улицы. Никому не приходило в голову протиснуться в щель между стенами соседних блоков и нырнуть под перекрытие первого этажа. Вход был прикрыт старыми фанерными декорациями, которые хранились здесь, видимо, с незапамятных времен. Первую неделю я потратил на то, чтобы изучить расписание главного завхоза и нескольких рабочих. Кроме них и редких машин, привозивших им что-то по хозяйственным нуждам, в этот угол никто не заглядывал. Сидя в Пузырьке и чутко прислушиваясь, я ненавидел их смех и те небрежные реплики, которыми они обменивались. Когда же они внезапно замолкали, мне казалось, что кто-то из них крадется к моему убежищу, обмениваясь с другими немыми знаками. Я замирал, мне казалось, что вот-вот я буду обнаружен. Но, обвыкшись, я понял, что это вряд ли произойдет. За это время «Чемпион» словно провернулся в моем сознании и стал передо мной той стороной, с которой он видится этим людям. Получалось, что для них Пузырька как бы не существует: они стремились к другому внутреннему дворику, где удобно было скрываться от начальства.

Я научился мыться в подсобках, отчего стал добродетельно благоухать лавандой (использую мыло для рук, которое хранится там, в канистрах), обзавелся термосом, чашкой и ложкой. Я знаю, когда на аллеях парка безлюдно, а когда не стоит вылезать. Но главное: теперь я не боюсь гулять по городу; я такой же, как и все, мне есть куда вернуться. Вечером я не спешу скользнуть в свою нору, а иду к бетонной свалке. Я взбираюсь наверх, стараясь не задеть скрюченные пальцы арматуры. Даманы, которые там резвятся, постепенно ко мне привыкли; их часовые уже не издают сигнальный свист при моем приближении. Я сижу там, пока не стемнеет, иногда записываю, что в голову придет, а потом иду к себе.

Стены и потолок тут из бетонных плит, которые даже не штукатурили. Когда я прикасаюсь к ним, на ладони остается пыль. Это не домашняя пыль от осыпавшейся человеческой жизни, с ее жиром и копотью. Пыль здесь сухая, степная, из частиц бетона, песка и земли. Я перетащил сюда несколько списанных матов, которые валялись на задворках здешнего спортзала, и теперь не мерзну на полу. Укрываюсь старыми одеялами, взятыми на складе у синагоги. Термос, чашка, ложка, одеяла — больше у меня ничего нет. Впрочем, неправда, у меня есть блок синей бумаги, который я исписываю синей ручкой. А еще у меня есть время, а это не так-то мало. Прежде чем улечься на маты, я проверяю, прочно ли стоят листы фанеры, прикрывающие вход. «Дверь — это уже мебель», — вспоминаю я слова Герца и улыбаюсь.

…

Страх накидывается на меня перед рассветом. Я просыпаюсь с колотящимся сердцем и лежу в темноте, стараясь глубоко дышать. Почему я здесь? Почему ничего не предпринимаю? Неужели я всю жизнь теперь буду жить вот так, скрываясь как преступник? Я вспоминаю лицо Пчелки на больничной подушке — первое, что увидел тогда, открыв глаза. Мы лежали на соседних койках, и я слышал, как врачи сказали, что теперь он дышит сам. Дождавшись, когда они уйдут, я откинул простыню и встал было, но голова закружилась. Стало ясно, что безопаснее будет, если я проползу эти несколько метров до его кровати. На мне была моя одежда, значит, со мной все обошлось, а вот Пчелка был в больничной распашонке. Я начал подниматься на ноги, используя в качестве опоры его капельницу. Казалось, вот-вот он откроет один глаз и расхохочется. Согласен, стоящее было бы зрелище: сэр Даниэль кряхтит и ползает на карачках. Но он все еще спал, и я наконец встал над его кроватью и увидел его лицо, и, если бы не понимал, что нужно смываться, стоял бы там до сих пор и смотрел. Я не мог вспомнить, были ли у него прыщи или раздражения от бритья, но точно знал, что еще вчера его лицо было нормальным, человеческим, а не таким… Каким? Умытым? Ясным? А еще, казалось, что ему невозможно теперь навредить. Я смотрел на него долго, понимая, что у меня появилось что-то вроде религии. Если теперь я встречу на улице тех блаженненьких, кто разносит брошюрки и задает для затравки вопросы вроде: «Знаете ли вы, зачем мы живем?» или «Как сделать так, чтобы все были счастливы?», — я скажу: «Конечно, знаю! Нам нужно попытаться добыть вот это». И если они вежливо попросят, чтобы я объяснил им, хотя бы неточно и отдаленно, что я имею в виду, — я произнесу лишь одно слово, да, неточное, но наиболее близкое к тому, что я видел:

«Тишина».

Я забыл, что она у меня когда-то была, и, пока не увидел спящего Пчелку, не понимал, что мне так трудно живется, потому что я уже три года живу без тишины.

Я могу рассказать, что произошло: три года назад умерла Ноа. Это все.

Синим на синем

Ее отец с тех пор полностью изменился. Отсидев шиву[2], он так и не сбрил бороду и не снял кипу. Наверное, он и от меня ожидал чего-то подобного, он очень удивился, когда я, лишь только закончился срок съема квартиры, немедленно нашел работу в Тель-Авиве и уехал.

Я устроился копирайтером в ивент-агентство, в конце концов, она ведь хотела именно этого: чтобы я придумывал. Она любила меня придумывающим, все подбивала сесть и писать роман, а мне скучно было писать, когда рядом она. Она любила книги, прочла их намного больше, чем я, — плохих и хороших, иногда совсем неожиданных. Рассказала мне как-то, что в отрочестве читала Паустовского в переводе на иврит. Она называла его Пау Стовски, но помнила оттуда все: войну, теплушки, черную оспу. Мой роман был долгосрочным планом, а пока что она постоянно требовала, чтобы я давал всему имена, словно она Бог, а я Адам. «Как называется этот камень?» (Мы валяемся на пляже, и она мешает мне читать.) «Как назовем эту слепенькую машинку?» (Мы тогда купили старый «фольсваген» с подбитой фарой.) «Как называть эту кошку?» (Размахивая пакетом по пути к мусорному контейнеру.)

А потом я назвал ее.

У нее была компания друзей еще из гимназии. Они любили ролевые игры, всю эту беготню по лесу с картонными мечами. Когда игры вышли из моды, они изредка, по старой памяти, устраивали сборища где-нибудь за городом. Я оказался там случайно, за компанию, но выбраться из леса было не так-то просто. Приятель, с которым я приехал на машине, переоделся в колдуна и был теперь окружен кольцом юных ведьм. Он избегал моего взгляда, как ребенок, который опасается, что взрослые выдернут его из игры в самый интересный момент. Я скучал и чувствовал себя круглым идиотом, пока мне не подыскали теплое местечко в средневековой тюрьме, где можно было пересидеть весь этот ужас. Ноа спрыгнула ко мне в яму, где я валялся на дерюгах и разгадывал кроссворд. В руках у нее была бутылка с ослепительно-зеленой жидкостью — это она пыталась сварганить модную тогда «Цокотуху». Бутылку мы отдали незнакомым добродетельным ящерам, чтобы не освобождали нас еще хотя бы часик. Зелье, видимо, на них подействовало: последняя атака под Масольером давно прошумела где-то там, наверху, а нас никто и не думал вызволять. Мы тогда проболтали полночи.

Вскоре мы сняли микроскопическую, но при этом многоэтажную квартирку, состоявшую лишь из белой лестницы и двух прилегающих к ней скошенных пространств. Третий этаж был представлен крохотным туалетом. Принять душ можно было, только сидя на унитазе. Безумные пропорции нашего жилья очень меня радовали, хотя квартирка стоила прилично. Именно тогда мне впервые показалось, что я перехитрил всех: злобных училок, жлобоватых наших соседей, каких-то условных родственниц-теток, которые словно знали обо всем, что ждет меня в жизни, и не сомневались, что жизнь эта будет именно такой, как они ее себе представляют. Они прикидывали, как я буду белить двушку на проспекте Строителей, а потом застеклять балкон и ходить в один из трех институтов, которые были в нашем городе: в «маш», «мед» или «пед». А я — вот он я — прыгаю по жердочкам в этом вывернутом наизнанку теремке.

Лестница была нашей мебелью: столом и креслами, книжными полками и гладильной доской. Она же была нашими стенами и потолком. Зеркало там повесить было негде. Когда Ноа красилась или причесывалась, она вначале торжественно вручала мне зеркало, а потом отступала на шаг — и тут уже не могла удержаться от смеха. Наверное, я и в самом деле выглядел забавно. «У всех кариатид и атлантов вид либо несчастный, либо коварный», — говорила она. Как-то раз я решил устроить ей сюрприз: купил большое зеркало и придумал-таки, куда его присобачить. «Значит, теперь ты не будешь смотреть, как я крашусь?» «Ну уж нет! — спохватился я (и в самом деле жалко было терять этот ритуал). Я схватил второе зеркало, маленькое, и опустил пониже: — Я всегда буду тут, чтобы ты могла преспокойно рассмотреть, хорошо ли сидят штаны на попе». Она вдруг расхохоталась. «Ты не заметил разве, что я редко ношу джинсы, и меня не волнует, как они сидят? Но у тебя когда-то была подружка, которая в этом неплохо разбиралась, так ведь? Вы жили вместе, не отпирайся!» Так оно и было, но я не хотел об этом рассказывать. Мне и в голову не приходило, что у женщин такие разные привычки. Я покраснел, но она смеялась так беззаботно, что я вдруг почувствовал, что счастлив несомненно и глубоко именно теперь. За все эти пару месяцев мы и ни разу не поссорились, но сейчас на меня накатило что-то вроде озарения. Я наконец поверил, что все получится. «Мы будем жить легко, — понял я. — Не будет ревности, поджатых губ и недомолвок. Мы будем счастливы». Ноа уже была серьезна — собирала волосы в хвост и закалывала его заколкой.

— Рыжая Йидель, — сказал я вдруг.

— Что-что? Как ты сказал?

— Йидель.

Йидель — так звали мою прабабку. Ее, кстати, прабабушкой не называли, только изредка, когда мама перечисляла всех живых родичей. Обычно ее просто называли по имени. Она гостила у нас две недели.

Мне было восемь, когда я увидел ее впервые. Нас отпустили из школы раньше, потому что умер Черненко. Мама, открывшая дверь, заговорила со мной шепотом. Вначале я решил, что дело в той государственной смерти. Люди на улице, которые мне встречались по пути домой, выглядели такими же: торжественными и притихшими. Но оказалось, что мама говорит тихо вовсе не из-за траура. Она завела меня на кухню и уже там объяснила, что бабушка здесь и что сейчас она спит. Брат пришел из школы еще раньше и теперь сидел в большой комнате и читал книжку, несколько картинно, как мне показалось. Поздоровался он со мной тоже как-то по-новому — чинно. Кажется, начиналась какая-то другая жизнь.

Дверь в спальню была приоткрыта, оттуда раздавался храп. Я подошел поближе и увидел в щель огромную корявую ступню, похожую на рельефные модели материков из кабинета географии. Это был незнакомый материк, с вулканами опухших суставов, вздувшимися синеватыми хребтами вен и растрескавшейся пустыней на подошве. Я разглядывал мозоль на большом пальце — она была желтой и полупрозрачной, как канифоль. Никогда еще не видел, чтобы кожа была такой. И тут я заметил, что по этой ноге ползет прусак. Он полз как раз по той задубевшей коже, наверное, поэтому Йидель его не чувствовала. Я следил, как зачарованный, за тем, как прусак огибает большой палец и ползет уже по ступне — бабушка даже не шевельнулась.

Есть моменты, они могут быть совсем мимолетными, — доли секунды — когда ты словно спускаешься в подвал на одну ступеньку. Ты все еще наверху, лишь на шаг ниже. Лишь чуть-чуть дальше теперь светлый дверной проем за спиной, чуть приблизилась темнота, чуть ощутимей запах земли, кошек и мерзлой картошки, но ты знаешь: ступить вот так же назад не получится уже никогда.

В нашей квартире появился новый запах: пряный и темный. Вначале я решил, что это просто пахнет еда, которую бабушка привезла нам в подарок: моченый арбуз и штрудель. Арбуз был странный на вкус, словно газированный, а штрудель меня пугал: он был почти черный, с синим изюмом и смуглыми поджаренными орехами. Но еду мы, в конце концов, съели, а запах остался.

Когда прабабушка хотела приласкать меня, то подманивала пальцем, улыбаясь странной улыбкой: сладкой и скорбной одновременно. Теперь я понимаю, что это была еврейская улыбка, а тогда не понимал — ни одна из знакомых мне старух так не улыбалась. Я подходил, и она вкладывала мне в руку пару орехов или железный рубль. Орехи меня возмущали (тоже мне, лакомство), а рубль глубоко озадачивал — я не знал, что с ним делать, и отдавал маме.

В ту зиму у меня появился враг: красномордый мальчишка из соседнего дома. Он возникал на моем пути в школу, всегда неожиданно, а спустя минуту я уже собирал вещи, вытряхнутые в снег из портфеля. Иногда он вначале здоровался со мной, да так весело и простодушно, что я отвечал, надеясь на чудо (могло же ему надоесть меня задирать), а кончалось это все тем же. Как-то раз, в тот самый момент, когда он распотрошил мой портфель, из подъезда вышла его мамаша. Она прошлась по утрамбованному снегу, брезгливо отодвинув сапогом порванную тетрадь, и сказала мне: «А он такой, он злой, ты его зря не дразни!»

И вот теперь бабушка водила меня в школу. Каждый день я должен был выбирать одно из двух унижений: либо выпотрошенный портфель и шапку, вывалянную в рыхлом мартовском снегу (всего-навсего снег, но почему-то сколько ни стряхивал его, — очиститься от этих позорных пятен было невозможно), либо Йидель, в седовато-синем пальто, потертом, как старая кулиса. Йидель и ее безумные меховые вишенки, прицепленные к старому каракулевому берету. Йидель и ее улыбка, а главное — ее запах.

— Йидель — это что? — тормошила меня Ноа.

— Так звали мою бабку, королеву эльфов.

Как я мог назвать эту девочку Йидель? Может быть, сам того не понимая, я просто надеялся на целительную силу тех первых дней в нашей квартире-лестнице и нарочно притащил сюда темное имя из прошлого? Как самоучка-алхимик, торопясь, кидает в чан медную утварь, в надежде добыть золото, так и я спешил переплавить сразу все позоры моего детства.

«Рыжая Йидель», — Ноа теперь требовала, чтобы я называл ее только так. Мы привыкли к нашему жилью и уже не набивали синяки на лестнице. Хозяин, видимо, ожидал, что мы съедем в первые же недели, и очень удивился, когда мы заявили, что подписываем договор на весь год. Придя к нам с бумагами, он все медлил, осматривался и, казалось, едва сдерживался, чтобы не заглянуть под кровать в поисках причины нашей готовности платить за такое нелепое жилье. Он бы не нашел ничего, как и я теперь ищу и не нахожу, не могу подобрать этому имени. Где он, золотистый, тягучий раствор, скреплявший те зимние дни так, что они выстраивались один за другим, словно позвонки? Мы боялись это потерять и потому не отходили далеко от дома. Много часов мы провели лежа, обнявшись, на матраце под лестницей, в дреме и тихих разговорах, наблюдая, как февральское солнце, словно в поисках удачного кадра, выделяет желтым квадратом стул с брошенной одеждой, стопку книг, раскрошенную булку и остатки джема в банке.

Прожив так еще три месяца, я почувствовал, что наша жизнь достаточно прочна и не рассыплется, если мы ненадолго разомкнем объятия. Мама с отчимом уже давно упрекали меня, что я не появляюсь у них. Я поехал туда один. Ноа сказала, что пока съездит к своим, она тоже давно не виделась с родителями.

…

Мама открыла мне дверь, и на меня выплыло кухонное облако, пахнущее выпечкой и корицей. Моя мать верила в корицу. Посторонний не понял бы, в чем тут дело, и приписал бы это увлечению кулинарными передачами. Но я-то помнил все. Помнил, как мама, улыбаясь зло и почти торжествующе, рассказывает нам с братом о том, как отец, за пару месяцев до ухода, повадился добавлять корицу в кофе. Ей, говорила мама, вначале это новшество даже понравилось, и в этом месте мне становилось нестерпимо ее жаль, потому что я уже слышал эту историю, и не раз. Добавлять корицу в кофе научила отца «та женщина», но мама этого еще не знала и впустила в наш дом чужой злой аромат, как впускают в крепостные ворота бродячего факира — глотателя огня, который ночью подожжет город. Мама опять вышла замуж, потом мы переехали в Израиль, но обида никуда не делась. Я всегда видел ее, как инфракрасная камера — оранжевое пятно.

Вот и сейчас мы, все втроем, сидели за столом, отчим нахваливал пирог, а мне кусок в горло не лез. Вот как это случается каждый раз! Из пирога вместе с коричным ароматом вылетела история об отце. Сколько я уже таких знал! Я давно мог бы сложить их в единый образ, и пусть он был бы нелеп, как фантастические люди Арчимбольдо, сложенные из овощей или рыб, — он бы существовал. Но в каждом из маминых рассказов, даже самом невинном, всегда был спрятан еще и тайный лазутчик. Его цель: вывернуть наизнанку те несколько жалких воспоминаний, которые у меня есть. Рано или поздно я обнаруживал диверсанта и не верил уже ничему.

Я с трудом досидел до конца чаепития, для приличия посмотрел с ними телевизор несколько минут и объявил, что у меня глаза слипаются. Заснул я и в самом деле мгновенно.

Утром я не сразу понял, где нахожусь, — не хватало привычного косого потолка над головой. Я улыбнулся, подумав, что Ноа, наверное, тоже сейчас лежит на своей подростковой кровати в родительском доме и удивляется нормальности интерьера. Внезапно у меня заколотилось сердце: а вдруг она никуда не уехала, ни к каким родителям, а изменяет мне сейчас в нашей же квартирке под скошенным потолком? Глупости. И все-таки завтрак я отсидел с трудом и вскоре засобирался домой.

За время пути я полностью успокоился, и когда подходил к нашему дому, то так радовался, что мне вновь захотелось пережить страх ее измены, теперь уже понарошку. Но стоило лишь представить это, как меня вновь затопил настоящий ужас. Я взбежал по ступенькам, отпер дверь, не позвонив, в суеверной надежде, что именно так, не оставляя себе возможности к отступлению, желая знать всю правду (да, всю, — я уже рассуждал и дышал как обманутый), я вызову жалость судьбы, и измена — я в ней уже почти не сомневался — каким-то чудом будет отменена.

Ноа стояла у самых дверей и распаковывала дорожную сумку, выкладывая из нее заботливо упакованные банки. Мне стало стыдно.

Я так устал, что не мог стоять, и опустился на ступеньки нашей чудо-лестницы.

— Ты что? — Она положила руку мне на волосы. Она делала так впервые, и это мне не понравилось. Почему вдруг именно сейчас? Этот жест показался мне неуклюжим и чужим. Неужели она принесла его от родителей вместе с домашними консервами, так же, как я принес мамину ревность, меховые вишенки и черный штрудель?

— Что с тобой? — Она все держала руку у меня на макушке, а я вдруг почувствовал, что волосы под ее рукой как-то слишком легко примялись, видимо, я потихоньку лысею, мама всегда с тревогой смотрела на мою макушку, напоминая нам с братом, что отец облысел уже к тридцати. Я вывернулся из-под ее руки:

— Не надо, пожалуйста, не делай так больше никогда, Ноа.

— Ноа?! А почему вдруг Ноа? Разве я не Йидель?

— Не стоит, Ноа, я подумал — то было нехорошее имя.

— Но оно мне нравится, ты говорил, оно эльфийское!

— Не эльфийское, а еврейское. Просто я вдруг вспомнил, что так звали одну нашу соседку. Больная бабка, к тому же у нее был цистит, от нее часто пахло мочой.

Иногда я думаю, как бы сложилась наша жизнь, если бы мы просто остались вдвоем? Если бы застыли, не расцепляя объятий, и продолжали бы лежать, давая дням проплывать по простыне солнечными квадратами. Если бы забыли навсегда всех родных и друзей, а потом и весь этот мир? Если бы назвали его заново, по-своему — как далеко убежали бы мы вверх, по нашей домашней лестнице? И кем бы мы оказались на последней ступеньке, богами или чудовищами?

Теперь уже не узнать, потому что все пошло по-другому. Мы все делали правильно: приглашали в гости друзей, учились, работали, ссорились. Ездили навещать родителей. После ссор обычно ездили вместе, а когда все шло хорошо, и мы чувствовали, что нам ничего не угрожает, отправлялись навещать родных поодиночке. В одну из таких поездок она и умерла. Никто не знал, что у нее была редкая болезнь сердца. Врачи сказали: непонятно, как она прожила до двадцати восьми.

Стелла

Здравствуй, дорогой Голди!

Не думай, пожалуйста, что я совсем из ума выжила и вместо обещанных отчетов принялась слать тебе обыкновенные письма. Я пишу это, сидя на своей любимой скамье, установленной на самой верхней из террас парка. Здесь проходит маршрут бегунов. То и дело кто-нибудь из них останавливается, чтобы передохнуть и полюбоваться видом на долину, а я тихонько разглядываю его. Спортивная форма с цветными нашивками и большие солнечные очки делают спортсмена похожим на большого кузнечика. Спустя пару минут он уже бежит дальше, а я вновь берусь за ручку. Вначале я замираю у каждого слова, но постепенно вхожу в темп. Я тоже бегу, Голди, бегу, как все эти красивые сильные люди. Я привыкла к своей ежедневной пробежке так же, как и они.

Недавно в мою комнату по ошибке влетел какой-то странный тип. Возможно, просто перепутал двери. Он зацепил и сорвал тяжелую штору, прикрывающую вход. Я решила все-таки попросить консьержа, который в этот час уже дежурил на входе, прибить карниз на место. Шалом живо заинтересовался происшествием: «Вы не видели его раньше? Как это все произошло?» Мало того, он потребовал, чтобы я написала жалобу. В пансионате, мол, уже замечены случаи воровства, пора об этом заявить. Я высказала предположение, что, возможно, парень просто студент-волонтер, который ошибся дверью, но Шалом продолжал гнуть свою линию. Кажется, просто хотел, чтобы ему добавили часов к смене. Что ж, мне не жалко, с консьержами стоит дружить. Я написала жалобу. Вообрази же мое удивление, дорогой Голди, когда неделю спустя я вновь увидела «вора». Я гуляла и дошла до свалки бетонных блоков, чтобы полюбоваться закатом, и вдруг заметила его. Теперь-то я не сомневаюсь, что молодой человек не из наших студентов. Мою догадку подтверждала еда, разложенная рядом с ним на газете: два бутерброда и помидор. Студенты часто перекусывают на ходу либо торчат в кафетерии, а здесь, на бетонных блоках, происходила настоящая трапеза, пусть и скромная. Я всегда отличу человека, который ест на работе, от мирно ужинающего на собственной кухне. Но где в таком случае его спальня и гостиная?

Думаю, мне стоит заканчивать, пока письмо не стало походить на опусы профессиональной сплетницы.

Всего наилучшего.

Стелла

Мага

Будни агента Киви

Когда Мага была маленькой, ей представлялось, что воспоминания человека складываются во что-то вроде каталога или альбома с фотографиями. Теперь она видит, что это совсем не так. В ее памяти постоянно что-то изменяется: одни воспоминания вдруг съеживаются, как шерстяной свитер, постиранный в неправильном режиме, другие — наоборот, расширяются. А бывает, в ее памяти образуется полость, и она долго ищет, чем заполнить это пустое пространство. Иногда находит, а иногда — нет. Мага помнит Зива с детства как близкого друга отца, а вот никакого архитектора Герца, хоть убей, не припоминает. Это неудивительно, ведь тот умер молодым. В тот вечер в кафе Зив рассказал Маге историю, о которой отец никогда не вспоминал.

— Их называли «три мушкетера». И в самом деле это звучало как клички: Кит и Герц — короткие еврейские фамилии, и он — Зив — пусть не фамилия, а имя, но так уж повелось: Кит, Зив и Герц. Они выросли в одном мошаве[3], с тех пор у них «чешется кровь».

— Как это? — не поняла Мага.

— А ты когда-нибудь заходила в заросли сабрес[4]? — спросил Зив.

Все трое были новичками в мошаве и сделали то, чего не сделал бы ни один местный мальчишка: забрели прямо в середину гряды кактусов, которые зеленели на окраине: подумаешь, колючки. Но колючки-то видны, а там, на кактусах, были миллионы крохотных волосков, острых как стекло. Потом уже, освоившись на новом месте, мальчишки не раз собирали сладкие плоды, вооружившись палкой с привязанной к ней консервной банкой, и следили за направлением ветра, чтобы вновь не стать мишенью для тысячи невидимых стрел. А в тот, первый, раз они капитулировали. Со всех ног бежали к дому, тело горело. Мать Зива долго поливала их из шланга, терла мочалкой, но стеклянные волоски, видимо, проникли под кожу. Еще целые сутки спустя где-нибудь под мышкой или на затылке словно электричеством пронзало. Они на всю жизнь запомнили «чесотку в крови».

А потом они нашли ту пещеру. Им тогда уже около двадцати было. Они нашли ее в одном из походов. Накануне прошли ливни, на одном из склонов отвалился большой кусок глины, и они увидели темнеющую щель. Пролезть и кошка не смогла бы, но они вооружились кольями, расшатали пару камней, выковыряли их, и тогда уже пролезли. Это была просторная полость, величиной с классную комнату, она вела в другую — поменьше. В жизни ни один из них не находил такого сокровища.

— Надо рассказать об этом, — предложил Зив.

— Давайте молчать. Это будет нашим местом, — сказал Герц.

Конечно же, Зив рассказал. «Я никогда об этом не жалел. Там спустя пару лет проходили бои. Там же мог укрыться целый отряд и выскочить на наших, как джинн из бутылки».

— А что сказал Герц? — спросила Мага.

— Он злился. Сказал, что я убиваю все тайны. Сказал, что такие, как я, вечно все портят.

— А Кит?

— А Кит был где-то между нами.

Зив замолчал и принялся разглаживать салфетку, словно решил добиться того, чтобы она стала как новая. Мага его не торопила и дождалась, пока он продолжил.

— У Герца был нюх на пещеры. Он множество их облазил, но это уже без меня, Кит рассказывал. Тянуло его вгрызаться в землю: раскопки, каменоломни… А уж когда его гостиницу стали строить, то он так и норовил прыгнуть в котлован и вываляться в глине. Как охотничья борзая — они иногда так пьянеют от запаха земли. Борзые-то не от самой почвы дуреют. Они чувствуют, что с ней произошло, кто на ней был. Так, видимо, и Герц. Как-то раз, помню, зашли с ним в сувенирную лавку к одному арабу. А тот торжественно преподносит нам чудесную древнюю амфору, вот, мол, археологическая находка, продаю только вам, потому что уважаю. По мне, так очень убедительно выглядела та штука, но Герц повертел ее в руках и говорит: «зиюф[5]».

Зив усмехнулся: «Так и слышу, как Герц произносит это свое "зиюф": как птица чирикает — беззаботно, легко. А араб тот здоровенный, мог бы нас одной левой. Меня лишь одно успокаивало, не станет он затевать драку прямо здесь, в лавке, где полно безделушек на полках. В общем, хозяин пока держится, хоть и злится, говорит: "Помилуйте, мой господин, как можно, вы только посмотрите, это же древняя терракота". А Герц опять высвистывает свое "зиюф" — соловей долбаный. И тут лавочник этот, вместо того чтобы наорать на нас, да и прогнать к чертям, аккуратненько так ставит свою поддельную амфору обратно на полку и уходит куда-то за занавеску. Мы стоим, ждем — он выносит маленький невзрачный горшочек. Вот, мол, если амфоры вам не интересны, посмотрите-ка на это. (Как будто там все дело было в форме, а не в том, что он жулик.) Герц берет эту штуку в руки, и говорит: "А вот это настоящее". А араб — тот давай брататься с ним: "Вот молодец, — говорит, — я тоже знал, что это — настоящее, а не дерьмо, как весь остальной хлам, но немного сомневался, а ты с ходу понимаешь"».

Я потом спрашиваю его: «Ты как это все определил?»

А он: «Очень просто. По запаху. Тот горшок пах землей». Ну да… Если бы все было так просто.

— Это все как-то связано с «Чемпионом»? — спросила Мага. — Думаете, Герц и там нашел подземелье во время строительства?

— Мы тогда уже не очень-то дружили. Знаешь, как это бывает, когда двое заодно, а третий побоку? Так и у нас получилось. Вот я и думаю, что, если мне только казалось, будто они что-то скрывают, Герц и Кит? Может, это вроде как ревность. После истории с той пещерой мы с Герцем уже не были друзьями — просто приятелями. А с твоим отцом они еще крепче сдружились.

Потом я вообще отошел от них. Они — художники, а я, ну сама понимаешь, как это выглядело в 70-е, быть полицейским. Когда мне дали этот участок, было забавно. Герца уже сто лет как нет, Киту все до высокой башни, один я наблюдаю за этим диким зданием, словно все так и задумано. Я ведь все эти страсти с пещерами сто лет не вспоминал, пока в прошлом году наша секретарша, хохмы ради, не показала письмо «какого-то психа» — так она сказала. Видимо, кто-то из «Чемпиона» писал. Полный бред то ли про подземные ходы, то ли про подземелья… Тут-то я и вспомнил, как Герц перед смертью все говорил о пустом пространстве в своем проекте. Он называл это особым словом. То ли полость… Нет. Никак не вспомню. Но твердил беспрерывно про что-то под землей. «О чем это он?» — спрашиваю, бывало, Кита. А Кит мне объясняет, что это такие, мол, наркоманские штуки, вроде паранойи. И добавляет: «Но ты, конечно, можешь пойти и донести куда надо». Я его тогда простил. Он же не в себе был, очень любил Герца. «Можешь пойти и донести!» С чего мне было доносить?

А потом я выхожу на пенсию. Решаю на старости лет перечитать Агнона, и вдруг как кольнуло: «Меда слаще, зефира нежней…»[6] — помнишь, откуда это?

— Сказка про козочку?

Мага помнила эту сказку. У старика была козочка. Однажды коза пропала. Он искал ее везде и, измучившись вконец, попросил сына, чтобы тот ему помог. Мальчик в конце концов обнаружил беглянку в овраге, за околицей. Она преспокойно стояла в кустах, но вдруг исчезла. Он раздвинул ветки и увидел, что козочка стоит в небольшой пещере. Шагнул к ней — она отступила. Еще несколько шагов, и еще — теперь уже козочка не пятилась, а вела его вперед — пещера все не кончалась. Мальчик с козочкой долго шли по подземному ходу, пока наконец не увидели свет в проеме скалы. Они вышли наружу — над их головами было незнакомое синее небо, а впереди, на холме, — белый город. Оказывается, подземный ход привел их в Иерусалим. Навстречу путникам вышли люди, они приглашали мальчика в свои дома и угощали его от души. Прожив так неделю, сын старика спохватился наконец, что, ослепленный чудом, совсем забыл об отце, который остался в местечке. Он написал ему письмо: «Привяжи веревку к хвосту нашей козочки и ступай за ней. Она приведет тебя ко мне, в Страну Израиля». Сын вложил листок животному в ухо, привел козочку к пещере и приказал идти обратно, в местечко. Старик сидел в своей лачуге и оплакивал мальчика, но внезапно услышал звон знакомого колокольчика. Он вышел во двор. Там преспокойно стояла козочка. «Мой сын погиб во цвете лет, а ты жуешь траву как ни в чем не бывало!» — вскричал старик и зарезал ее.

— Ну да. Это ее молоко было «меда слаще, зефира нежней». Так вот, я вспомнил, что эти слова слышал от Герца тогда же, когда он бредил. Сказку эту каждый школьник знает, но я уже не мог перестать думать. Хорошенькие дела, если едва ли не в центре Иерусалима стоит здание, в которое ведет подземный ход неизвестно откуда, и здание это можно удерживать как крепость много дней и ставить любые условия. В общем, я попросил секретаршу по старой дружбе сообщать мне, если в отделение будут поступать странные жалобы. Совсем уж идиотские записки она просто мне отдавала, вместо того чтобы выкидывать. Теперь у меня небольшая коллекция, — Зив указал рукой куда-то под стол, где стоял его портфель. — Я тебе потом покажу. Теперь ты понимаешь, что я не могу поделиться этим ни с кем? Все, что у меня есть, это бред архитектора-наркомана и бредовые письма стариков. Вот, почитай. — Зив выложил на стол тонкую пачку листов.

«…требую немедленно вернуть мне пропавшие фотографии…»

«…земная гравитация тоже имеет предел терпения… хоп, и все…»

«…потому что средняя температура в действительности гораздо выше, чем нам сообщают, и это нарушает элементарные нормы…»

Это был и в самом деле невнятный бред, жалобы на все и ни на что. Перед ней лежали письма старых людей, которых мало-помалу одолевала деменция. Многие были написаны дрожащим почерком, на замусоленных листах, некоторые — на обратной стороне рекламных флаеров. Отец в последние годы тоже повадился скреплять документы бельевыми прищепками и собирать конверты из-под рекламных листовок. У него весь ящик в письменном столе был ими забит. Говорил, что на них удобно писать списки покупок. Что с ними всеми происходит в старости? Откуда эти новые привычки, отороченные яркой тесьмой безумия?

— Десять лет руководил отделением, мог найти повод, чтобы исследовать парк, — сказал Зив со вздохом. — А теперь, вздумай я этим заняться, придется рассказывать, что собираюсь искать подземный ход. Не хочу на старости лет выглядеть идиотом. Эх, посмотреть бы поближе на всех этих жалобщиков, поговорить с ними. Может, кто-нибудь из них видел что-то необычное в парке. Теперь ты понимаешь, почему мне хотелось бы, чтобы ты там работала?

— Для этого вы меня туда посылаете? Хотите, чтобы я обыскала парк «Чемпиона»? — Мага старалась, чтобы ее голос звучал естественно, потому что идея Зива о подземном ходе кажется ей немного детской.

— Сейчас дожди. На откосах скользко, слякоть. Странно будет выглядеть, если ты начнешь там лазать. А что если вход не в парке, вообще не на улице? Когда будешь вхожа в пансионат, то запросто сможешь бродить по территории, может и высмотришь чего. «Чемпион» постоянно инспектируют: то пожарную безопасность проверяют, то охрану корпусов, но никто и никогда не искал там подземный ход.

Стелла

Семейные фото и хорошее настроение

С тех пор как технические объявления стали помещать в рамки, похожие на траурные, их стали охотней читать. Кажется, это новый стратегический ход здешней дирекции, ведь народ в пансионате ленивый, и многих не выманить из комнаты. Я раздумываю, писать ли об этом Голди. Стоит ли сообщать о милых домашних хитростях, которые никому не мешают? Или мешают? Я перечитываю объявление в рамке:

«Открывается ознакомительный курс компьютерной графики. Первое занятие в среду. Тема: создание коллажа. Приносите старые журналы, семейные фото и хорошее настроение!»

Я выбрала этот кружок, хотя здесь есть и другие. Например, «Клуб любителей бега». Там собрались наиболее бодрые из обитателей «Чемпиона». Я уже пару раз сталкивалась с ними, гуляя по парку. Разодетые в дорогие спортивные костюмы ярких цветов, они напоминают стайку тропических рыбок, плывущую между голых февральских деревьев. Издали на это приятно посмотреть. Еще здесь есть кулинарный кружок, который начинается с того, что все покупают по сковородке вок. Судя по голливудским фильмам, романтические отношения после шестидесяти немыслимы без сковородки вок. Говорят, что на первые занятия является весь мужской состав «Чемпиона». Бедняги послушно подкидывают на адовом пламени капусту и шампиньоны, пока всех не затошнит от запаха кунжутного масла. Есть еще преферансисты во главе с Лиором. Эти просто сдружились, и потому их компания самая веселая. Им многие завидуют и распускают о них дурацкие слухи. Одна безумная старуха, вернувшись из очередного маразматического вояжа, рассказывала, что под одним из корпусов расположен огромный зал, где преферансисты устраивают оргии. Глупости, конечно. Я недавно спустилась в подвал, чтобы и о нем написать. Сомневаюсь, что там мог бы быть зал для оргий. Похоже, единственная мрачная тайна подвала — это вредная плесень, и Голди, разумеется, о ней уже уведомлён.

На столе в компьютерном классе разложены ножницы, клей, цветная бумага.

Мага — преподавательница курса — принялась было показывать нам, что можно сделать с фотографиями на компьютере, но выяснилось, что многие здесь и мышку держать не умеют, так что первое занятие превратилось в обыкновенный урок коллажа.

— Ой, что же вы делаете, Стелла?! — Она стоит прямо надо мной. А что я такого делаю? Спокойно вырезаю из цветной фотографии парня в академической шапочке и мантии. «Вы, видимо, пропустили мои объяснения, — говорит Мага. — Мы не работаем с самими снимками, мы вначале создаем копию. Я сканирую ваши фотографии и распечатываю на принтере, а вы вырезаете и клеите». Я пожимаю плечами. По-моему, и так сойдет. «Неужели вам не жаль ваших семейных снимков?» — удивляется Мага. Жаль ли мне красноглазых дипломированных родственников бедного Цви Аврумкина? Нет, совсем не жаль. Они — седьмая вода на киселе. Я изъяла у него лишь небольшой пакет с сослуживцами и дальними родичами — что же мне еще оставалось делать, если в таких местах, как «Чемпион», ты выглядишь странно, если в комоде у тебя нет ни одной фотографии. Но к альбомам, где были дети и внуки Цви, я даже не прикасалась. Бакалавра я собираюсь разместить на фоне букета, вырезанного из объявления о вчерашнем юбилее.

— Это ваш внук, Стелла? — Мага указывает на чужого бакалавра, которого я наклеиваю прямо на чужой букет.

— О нет, это мой внучатый племянник. Приехал на Песах из Новой Зеландии. — Я вдруг замечаю, что на фото, прямо на первом плане, стоит ханукальный светильник, не стоило, пожалуй, упоминать Песах. Но Мага, к счастью, уже отходит от моего стола.

Даниэль

Сны Красной коровы

В первые дни шивы я жил у ее родителей. Они были судорожно-бодры, словно намеревались вот-вот вступить в тяжбу с некой могущественной корпорацией и надеялись на победу. На пятый день мне показалось, что я стал там лишним. Наши общие друзья уже не приходили, и квартира была наполнена незнакомыми людьми: родительскими соседями и сослуживцами. Я вышел на улицу и впервые за несколько дней оказался один. Прошел несколько шагов — и вдруг почувствовал почти физическую боль в животе. Она требовала какого-то особого положения тела, но я не представлял, как его найти. Боль расширялась внутри, и мне казалось, что она вот-вот поднимет меня над городом, как теплый воздух поднимает вверх китайский бумажный шар. Передо мной стоял оранжевый лотерейный киоск. Я до сих пор уверен, что если бы я тогда заполнил таблицу, то непременно выиграл бы миллион, потому что редко человек бывает так пуст, так вместителен для того, что принято называть словом «судьба». Не знаю, почему я тогда не купил билет. Возможно, уже ценил то ощущение легкости и вседозволенности, которое давала пустота. Пройдя пару остановок, я столкнулся со старым знакомым. От кого-то он знал, что со мной случилось.

— И что теперь? Ты останешься здесь?

— Нет, хочу уехать, — ответил я почти по инерции, словно некие законы жанра требовали такого ответа.

— В Тель-Авив?

— Да, а куда же еще, — с удивлением услышал я собственный голос.

— А что с работой?

Я в последние пару лет зарабатывал переводами и редактурой текстов для одной хайтековской фирмы, поэтому сказал, что, видимо, и дальше буду работать на дому.

— Тогда тебе не стоит уезжать, — сказал он, — в Тель-Авиве ты весь свой заработок спустишь на квартплату. Знаешь, если уж что-то менять, то радикально. Попробуй позвонить вот этим. — Он протянул мне визитку.

«Красная корова» — было написано на лаково-красной карточке.

— Это что?

— Ивент-агентство.

— А я-то тут при чем?

— При том, что ты как минимум гуманитарий. И потом, ты ведь брал, кажется, курсы на сценарном? Тебе может это быть интересно. Это они каждый год организовывают «Киномон».

— «Киномон»? Кинофестиваль?

— Ага. Позвони им. Они там реально зажигают, старик.

Спустя неделю я стоял в вестибюле одного из небоскребов в районе тель-авивской биржи и тупо пялился на стальной пюпитр, установленный возле лифта. На пюпитре двумя рядами выстроились кнопки. «Видимо, что-то вроде электронного гида по зданию», — решил я и нажал на одну из них. Но на экране рядом с кнопкой не высветилось никакой информации. Пожав плечами, я вошел в лифт, который тут же сомкнул створки и понес меня с неожиданной прытью. Видимо, кто-то еще его вызвал — возможно, кто-то на верхних этажах. Я кинулся нажимать одиннадцатый этаж, где располагался офис агентства, и вдруг увидел, что кнопок нет. Их не было ни на стенах, ни на двери. Все поверхности — идеально гладкие. Ничего, что напоминало бы панель управления. Холодная волна прошла по позвоночнику, я стал глотать воздух. Что это за стальная коробка, которую невозможно остановить? Может, это грузовой лифт, а может, и вообще не лифт? Почему я не посмотрел, куда захожу! Паника уже плескалась у меня в животе, но лифт (конечно же, лифт, ни на что другое он не был похож) все нес и нес меня вверх, и я внезапно успокоился. Я больше не метался от стены к стене. Я не мог ничего изменить и отдался уже знакомому чувству абсолютной, почти восторженной пустоты. Разве не эта пустота поднимала меня вверх сейчас?

Первое, что я увидел, когда растворились двери, был большой вазон с каким-то чахлым растением. Рядом стояла девушка и поливала цветок из пластикового стаканчика. К вазону была прикреплена табличка: «Я вам не пепельница!»

— Бесполезно, — сказала она, увидев, что я читаю надпись. — Пиши не пиши, а они курят. А пепел сюда стряхивают.

— А это какой этаж? — спросил я. От запаха холодного пепла, смешанного с запахом тепличного чернозема, меня затошнило.

— Одиннадцатый, — ответила она. — Вижу, вы совсем запутались с теми кнопками.

— Я их просто не нашел.

— Не нашли, потому что там их нет. Они на пульте перед входом в лифт. Видели в вестибюле стальной такой пюпитр — вот там. Нажимаешь на номер этажа, а потом заходишь в кабину и едешь. На всем Ближнем Востоке такое пока что только у нас. А вам какой этаж нужен?

— Как раз вот этот!

— А, так вы, наверное, на собеседование. Я вас провожу.

Девушка оказалась секретаршей агентства. Ее стол занимал едва ли не треть свободного пространства холла «Красной коровы» и выглядел так, словно кто-то решил скрестить рояль и лыжный трамплин.

— Он вас ждет, идите за мной, — сказала секретарша. Мы вошли в коридор — под ногами пружинил ковролин, сизовато-розовый, как коровий язык. Я все дальше заходил в утробу неизвестного существа, я вновь не управлял ничем.

Кабинет директора агентства был довольно скромным. Прямо напротив входа — огромное окно, откуда были видны бело-серые тель-авивские крыши. Они казались заплатами на старой рубахе, разложенной сушиться у моря. Амос Айзенберг напоминал армейских командиров, которых я уже успел подзабыть. Бритая голова, манера говорить короткими предложениями. У него были странные ресницы, светло-желтые и такие густые, словно в них застряла шелуха. Больше всего Амоса интересовало, какие языки я знаю.

— Французский, английский, испанский, русский — это отлично! — сказал он. — Нам, кроме прочего, нужен человек, который сможет вести деловую переписку. А откуда у вас такое богатство?

Я сказал, что учился в двух хороших школах, а языки даются мне легко.

— Вам сразу же дадут пару писем на перевод, но это так, для затравки. Будете потихоньку входить в курс дела, участвовать в совещаниях — и вскоре начнете разбираться во всем. По правде говоря, мы все тут сейчас не работаем — мы спим каждый в своей капсуле. Вот через несколько месяцев прилетим на пустую планету, и тогда нужно будет быстро, очень быстро построить город. Строили когда-нибудь что-то в безвоздушном пространстве? — Амос улыбнулся и добавил: — Готовьтесь пока, потому что в последние три недели перед дедлайном все на этом этаже ссут кровью.

Его слова так меня впечатлили, что с этой минуты и до последнего дня «Красная Корова» представлялась мне космическим кораблем, везущим первопроходцев на далекую планету, которую предстоит колонизировать. Пока же члены экипажа спали, каждый в своей ячейке. Спали и видели сны.

Самые интересные сны были у Ирис, она разрабатывала главную концепцию фестиваля. В этом году весь мир посмотрел блокбастер про Летучего Голландца, и решено было, что главной темой «Киномона 2008» станет море. Подготовка была в самом начале. Ирис делала что-то вроде презентации, в которой одна за другой всплывали картинки и фотографии. Я увидел ее еще тогда, в первый день, когда шел по коридору к кабинету Амоса, мимо ячеек, где сидели работники агентства. Она была похожа на одного из ангелов с картины Верроккьо «Крещение Христа». Того, который повернут в профиль. Ирис сидела у монитора с прямой спиной, словно за старинным клавесином, и стучала по клавиатуре.

Тропические бабочки, огромная луна, резная шкатулка-череп из сандалового дерева, розовая обезьянка… Я не мог поверить, что эти примитивные, набившие оскомину образы будут когда-нибудь так меня волновать. Скорее всего, на меня действовали не они, а что-то, что рождала сама их последовательность, — неуловимое, частью чего мне хотелось немедленно стать. Мне не раз довелось бывать в музеях, но я не помнил за собой такой странной чувствительности к красоте, которая сейчас едва не доводила меня до слез. Видимо, пустое пространство, которое выжгла внутри боль, принимало лишь такую вот искусственную жизнь, пережеванную Красной коровой, — так тяжело больным дают протертую пищу. В первые недели я любил изредка останавливаться за спиной Ирис и смотреть на картины с изображением Летучего Голландца или на дефиле манекенщиц в африканских тюрбанах. Когда она поворачивала голову, я извинялся: многие не терпят, когда у них стоят за спиной, — но она улыбалась.

— Правда же, красиво?

— Зашибись…

На совещаниях я присутствовал поначалу почти как зритель, и потому эти посиделки казались мне особенно уютными. На целый час был официально открыт доступ к директорскому кофейному автомату, чьи хромированные рычаги напоминали навороченный «Харлей». Мы усаживались за овальный стол, на который выставлялись теплые питы, сыр и оливки — секретарша приносила все это откуда-то снизу, с подножья нашего небоскреба.

«Начнем с невозможного», — объявлял Амос. Это была первая часть поговорки, которую знали здесь все: «Начнем с невозможного и будем двигаться вперед, пока не упремся в бюджет».

Потом выключался свет, и Ирис показывала нам свой сон.

Нежно-лимонная вода отмели и яркая синева глубины, башмачок из акульих зубов, пиратские флаги, мушкеты и астролябии и опять море. Просто море.

Не знаю, когда я чувствовал себя счастливее: в те несколько минут, пока мелькали эти слайды, или в те секунды, до и после презентации, когда мы сидели в темноте, наполненной запахом кофе и новой мебели. Когда свет включали, я чувствовал себя так, словно наконец-то удачно выспался. Я действительно отдыхал лишь в те короткие мгновения, потому что мой ночной сон был непрочен, как марлевая занавеска в лазарете, он пропускал тревожные сквозняки болезни и смерти.

— С добрым утром, страна! — громко произносил Амос. — А теперь — быстро, ребята, — мозговой штурм. Все предлагаем идеи. И договоримся, у нас никаких границ. Начнем с невозможного.

Начнем с невозможного. Ноа жива. Приходит из супера с покупками и рассказывает, что в отделе хозтоваров к ней пристала девица — представитель фирмы, специализирующейся на чистящих средствах.

— Представляешь, она хотела подарить мне набор тряпочек. Они были разных цветов, и толстенькие такие, прошитые. Но вначале она спрашивала разное и все вписывала в анкету. Кто у нас моет посуду, каким видом мыла, разбавляем ли мы мыло водой. Ты представь, я ответила на все ее долбаные вопросы, и она уже дала мне эти крутые ортопедические тряпки, и тут вдруг она просит прислать ей через месяц использованный экземпляр, да еще отзыв вдобавок. А я ей говорю, что ненавижу писать письма и отправлять бандероли, так что вряд ли пришлю. И тогда она, представляешь, думает несколько секунд, а потом тупо забирает тряпки обратно!

Ноа выкладывает из пакета продукты: молоко, шоколад, консервы. Останется ли со мной это воспоминание? А может, оно уже тает, истирается, как непрочная ткань? Может быть, некоторые детали я уже выдумал?

— Зачем ты это взял? — передо мной стоял Ури — копирайтер, который тоже вышел на кухню. — Зачем тебе тряпка? Чашку хочешь помыть?

Я увидел, что стою на офисной кухне и держу в одной руке чашку, а в другой — розовую тряпку.

— Здесь даже уборщица чашки не моет, — сказал Ури. — Она загружает их в машину. Брось, не возись с этим.

Чашки и в самом деле каждое утро оказывались вымытыми и стояли рядком на полке в кухне, хотя накануне все оставляли их прямо на столах. Там были разномастные кружки, принесенные из дому, — они принадлежали среднему сословию работников агентства: графикам, аниматорам и копирайтерам. Высшая каста — несколько человек, из которых я был знаком только с Ирис, — пользовалась японскими чашками, купленными самим Амосом в Нью-Йорке у какого-то великого керамиста. Плебс пил из бумажных стаканчиков.

С Ури, парнем лет тридцати семи, невысоким, но крепким, как французский крестьянин, мы быстро подружились. Мы тихонько курили, стряхивая пепел в вазон и стараясь не замечать вопля «Я вам не пепельница!», который секретарша писала все более крупным шрифтом. Он с удовольствием рассказывал о былой службе в танковых частях, но мрачнел, когда говорил о своей нынешней жизни. Месяц назад они с женой взяли ипотеку, чтобы купить коттедж в Хадере, и им от этого было не по себе.

В перерыв мы спускались вниз, развеяться. Узкая улочка, на которой всего год назад вырос наш небоскреб, казалось, до сих пор не замечала этого громадного здания. Так аборигены поначалу не видели кораблей Колумба, потому что их сознание просто не было к этому готово. Здесь стояли двухэтажные развалюхи, а в полутемных лавчонках сухощавые дедки чинили велосипеды. Как-то раз, выйдя на улицу, мы увидели, как на другой стороне два эритрейца пытаются втащить в подъезд старый диван. Еще несколько таких же черных парней ободряли их с балкона, заваленного хламом. Ури некоторое время разглядывал их, задрав вверх свою большую голову, а потом поежился:

— Господи, как они так живут? По восемь человек в маленькой квартире, йоу… Не понимаю, как они не свихнутся.

— А в армии как живут, в казарме?

— Армия — другое дело. Я помню, как это выдержал. Я тогда просто сказал себе: «Приготовься, это будут хреновые три года».

— А эти просто сказали себе: «Приготовься, это будет хреновая инкарнация».

Я не приглашал никого в свою новую квартиру, чтобы у гостей не возник подобный вопрос: «Господи, как ты так живешь?» Я до сих пор не разобрал вещи, и у стены громоздились ящики. Я уходил из дома утром, а возвращаясь, сразу валился в постель. Брал работу на выходные. Вне агентства я просто не существовал, и если «Красная корова» была космическим кораблем, везущим солдат на новую планету, то я был из них самым преданным и бескорыстным.

…

Бывали дни, когда Ури почти заболевал от напряжения из-за своей ипотеки: мог целый день зависать на телефоне, уточняя условия соглашений с банком, а потом, словно спохватившись, всматривался в лица наших двух секретарш, то и дело бегающих туда-сюда с бумагами. Одна из них — кургузая тетка — всегда выходила из кабинета Амоса, согнувшись и растирая себе плечи, как бывает выбегают из холодной воды.

— Что там? Что-то происходит? — обеспокоенно спрашивал Ури.

— Происходит! Брррррр! Там у него Северный полюс, я замерзла.

Холод, по ее словам, струился из-под двери Амоса, и, стелясь над полом, как туман из знаменитого фильма ужасов, проникал в приемную, медленно окутывая ее ноги. Как-то раз я заметил, что она сидит за столом в толстых шерстяных носках.

…

На второй месяц полета к пустой планете «Красная корова» совершила успешную стыковку с продюсерским центром «Маджента». Теперь наши совещания выглядели немного по-другому.

К нам зачастили двое: веселый дядька, всегда одетый в детскую футболку с картинкой на круглом животике (он был декоратором), и высокая девица в черных, низко сидящих брючках, из которых неизменно торчали полоски стрингов. Мы с Ури между собой называли ее Пупок.

— Давайте развесим везде канаты и веревочные лестницы, — говорила Ирис.

— О-БАЛ-ДЕН-НО! — произносила Пупок с очень серьезным и потрясенным видом.

— Только вот боюсь, не будет ли это смотреться дешево, как в детской передаче на первом канале, — рассуждала Ирис.

— Думаю, они будут выглядеть красиво, если сделаем их, скажем… ярко-синими! — говорил коренастый.

— А-ФИ-ГЕН-НО! — произносила Пупок.

— Может, запустим туда попугая, кричащего «Пиастры»?

— Нет, он будет гадить.

— Тогда давайте сделаем так: гимнастка в птичьих перьях будет работать на канатах, она как бы будет попугай.

— О-БАЛ-ДЕН-НО!

Несколько дней мы всерьез рассматривали идею огромного аквариума, где будут плавать рыбы и гигантские черепахи. Но Амос в конце концов от нее отказался. Рассказал нам, как на биеннале в Венеции один художник задумал выставить плывущего слона. Сделали гигантский аквариум, но слон не хотел плавать. Его пытались мотивировать, кидая в воду половинки арбузов, но все бесполезно.

— А жаль, хорошая была идея, — мечтательно добавил он. — Вы видели плавающего слона? Словно медленно идет в воде — потрясающее зрелище. — Амос с улыбкой уставился куда-то вдаль, словно там сейчас проплывал слон. В этот момент я случайно заметил взгляд Ирис, направленный на него, и все понял. Она, видимо, давно уже любила Амоса.

Теперь я по-новому все увидел. Когда мы неопасно шутили на кухне над директорскими причудами, по ней ничего не было заметно: и голос ее не менялся, и шутила она не меньше нашего, но изменялось лишь одно: дыхание. В нем появлялся едва заметный сбой. «Неровно дышит» — удивительно точное выражение.

…

Амос вернулся из заграничной поездки, и теперь мы сползались на кухню, на традиционную дегустацию бельгийского шоколада из дьюти-фри. Когда я зашел, он показывал всем небольшую яркую коробку. Директор часто привозил разные дизайнерские штуки для офиса и демонстрировал нам Суперточилку для карандашей или Суперкастрюльку для варки спаржи, которую, впрочем, никто никогда не собирался варить.

— Открой! — Амос протянул коробку Ирис. Она открыла, достала оттуда что-то завернутое в бумагу и развернула. Показался странный предмет, сделанный, кажется, из полупрозрачного мягкого силикона ярко-зеленого цвета и напоминающий по форме обкатанный морем несимметричный камень.

— Ой… Это что?

— Потрогай!

Ирис стала было вынимать странный предмет из упаковки, но он вдруг выскользнул у нее из рук и, подпрыгнув, упал на стол. Она попыталась взять его снова, но зеленая штучка выскользнула опять.

— Да что с тобой сегодня? — сказал Амос. — Просто возьми его. Ну!

Я протянул руку, чтобы подать ей странный предмет, но у меня тоже ничего не вышло.

— Ладно уж, открою вам секрет, — сказал Амос. — Это Бесполезная Неуловимая Фигня. Ее невозможно взять в руки, если не захватишь с нужной стороны. Она из особого пластика; там они как-то рассчитали упругость и фактуру, чтобы выскальзывало. Дизайнерская шутка.

Потом Амосу позвонили, и он ушел, а мы втроем все еще пытались ухватить тот кусочек. Ури поддел его картонкой и бросил мне, я поймал в подставленную горсть. Мы перебрасывали эту штуку один другому, словно горячую картофелину. «Лови!» — я, словно бывалый теннисист, сделал плоскую подачу в сторону Ирис. Предмет отскочил в угол, куда-то между столом и холодильником. Мы полезли под стол, стали его искать, шаря руками по полу. И тут я увидел, что Ирис плачет.

…

— О-БАЛ-ДЕН-НО!

Я вздрогнул и обернулся. Я даже не заметил, как сзади подошли Амос и Пупок (лиловые стринги, сиреневые брючки). С утра, по просьбе Ирис, я искал в сети подборки старинных гравюр с кораблями. Планировалось увеличить их и напечатать на огромных полотнищах-парусах, которые решено было развесить в холле. Пупок поощрительно улыбалась осьминогу на моем экране, он обхватил своими щупальцами нежный и хрупкий парусник.

— У Даниэля множество прекрасных идей, — сказал Амос. — Одна из наших площадок будет на пляже. Представляешь, он придумал устроить там альтернативную красную дорожку. Постелим ковер прямо на молу; можно будет пройти до конца и прыгнуть в воду. Народ, надеюсь, будет фотографироваться. Вот это, я понимаю, — праздник!

— А-ФИ-ГЕН-НО!

Я ни разу не видел, чтобы Амос водил кого-то по агентству, показывая все наши чудеса.

— Почему он показывает ей все, словно она какой-нибудь деловой партнер? — спросил я Ури, когда мы, как всегда, вышли на перерыв.

— Потому что она уже-таки партнер, хоть и не совсем деловой, — заржал он.

— Бедняга Ирис, — сказал я, но вдруг спохватился, что обсуждаю с Ури то, что случайно подсмотрел. Ури откинулся на спинку скамейки и потянулся — он, кажется, и сам все замечал.

— Бедняга Ирис, — повторил он. — Впрочем, она будет не первой, кого прожевала Корова.

— А тебя корова уже прожевала?

— Смеешься? Уже давно. Мы сейчас конференцию организовываем для специалистов по идиш. Я представил себе, что это будут такие старички-боровички из университетов. Наконец-то милые спокойные заказчики. Уговорил только Амоса нанять человека, чтобы проверял нам весь контент, чтобы ни одной ошибки, чтобы наши девки не напортачили с текстами. Мне уже этот идиш снился, а накатило-то совсем с другой стороны.

— А что случилось?

— Они просили задник, на котором будет карта Израиля. Вот поверь моему опыту: попросят тебя делать что-то с картой, отбивайся до последнего. Идишисты-то оказались со взглядами. Наши все больше правые, а импортные, из разных американских университетов, — левые. Мы сделали официальную карту, ну такую, ты знаешь, — где территории выкушены. Показываем макет одному старичку — он за сердце хватается, будто мы не Западный Берег отрезали, а сердце ему вырвали. Ладно, ладно, жалко, что ли, — сделали сильный неделимый Израиль нежно-голубого цвета — и получили письмо протеста из Колумбийского Университета.

— А карту нельзя не рисовать?

— Карту они все хотят, и правые и левые, — очень любят нашу страну.

— Что же будешь делать?

— Уже сделали. Приклеили туда девушку. Заслоняет грудью Западный Берег. Карта как бы за ней. Ни у кого никаких вопросов — все довольны. Блондинка.

Ури замолчал, а спустя некоторое время добавил:

— Пеплом красной коровы будут очищаться, когда придет Машиах, слышал, наверное? Там, в святых книгах, есть куча признаков, по которым отличают истинного мессию от ложного. Так вот, знаешь, как мы поймем, что этот чувак — настоящий? Он не наймет нас с тобой организовывать ему пресс-конференцию.

— Интересно, а на свадьбе она тоже будет в этих… подтяжках? Урн изобразил, как натягивает невидимые стринги до самых плеч. Мы с Офиром, графиком из производственного отдела, захохотали, но вдруг увидели Ирис, стоявшую в дверях кухни. Она прошла мимо нас к столу, поставила на него коробку со свежими кексами, бутылку колы, и лишь после этого подняла голову.

— Вот, угощайтесь, народ. Это вроде как отходная. Я ухожу.

— Совсем обалдела? — Ури уставился на нее, все еще придерживая воображаемые подтяжки у подбородка. Потом стал доставать сигарету из пачки. — Ты не можешь сейчас уйти. Амос тебя не отпустит.

— Уже отпустил.

— Он будет тебе мстить. Ты не найдешь работу.

— Уже написал рекомендательные письма. Счастливые люди — великодушны, разве не знал?

На следующий день утром Амос вызвал нас с Ури в свой кабинет. Он и в самом деле выглядел счастливым.

— Итак, Ирис от нас уходит, к сожалению, — сказал он, когда мы с Ури пришли в его кабинет. — Хорошая новость в том, что она бросает нас не в середине, а почти в начале. Вы можете начать все с чистого листа — время еще есть. Она лишь набросала очертания города, а теперь я хочу увидеть каждый дом. К следующей встрече я жду от вас двоих не просто картинок. Расскажете мне, что, как и из чего вы будете строить. Поехали.

Амос снова уехал за границу, но на следующей неделе планировал вернуться. Во вторник мы с Ури должны были представить ему свою концепцию фестиваля. Я сидел у компьютера, забивая в поиск все, что в голову придет.

На море-океане, на острове Буяне… Острова? — Нет, идем дальше. Огни Эльма — (белые как бельма) — нет. Пираты, ну да, пираты, ну и что? Русалки? — Нет, это совсем банально. Ничего нового мне в голову не приходило. Все уже наши находки были неплохими, но не соединялись во что-то цельное, а это значило, что главной концепции у нас нет.

Каждый день я вновь и вновь пересматривал все презентации Ирис. Не хотелось, чтобы ее сны пропали без следа. Из всех найденных ею образов меня больше всего волновали старинные гравюры. Наверное, потому, что я помогал ей находить их в сети. Мне нравились испанские каравеллы и ветра, изображенные в виде одутловатых младенцев, прилежно дующих в паруса, и длинные лодки, в которых тесно, как семена в стручке, сидят туземцы. А с какой неумелой честностью, с каким удивлением люди средневековья рисовали пальму и ананас — «тысячеглазый плод», который, казалось, отвечал художнику таким же удивленным взглядом. Эти картинки странно на меня действовали. Все, что со мной приключилось, и особенно пережитая недавно смерть, представлялось мне словно нарисованным этой же рукой. Таковы были и все происходящие вокруг истории: любовь Амоса к Пупку, любовь Ирис к Амосу — разве они не были по-детски просты? Не случайно все наши сценарии давно уже написаны. Это не мы проживаем истории — это гигантская карусель человеческих мифов поворачивается, скрипя, на ярмарочной площади, а мы лишь выбираем, на какую из раскрашенных лошадок садиться.

В один из дней, устав от беспрерывных поисков идеи, я пошел в отсек, где сидел Ури, чтобы раньше обычного позвать его обедать. Неожиданно я столкнулся с ним у самого входа. Я решил было, что он как раз собирался идти за мной, но он вдруг смутился:

— Прости, брат. Сегодня у меня дела. Обедай уж без меня.

Я пошел в ближайшую забегаловку и, пока ждал своей очереди, глядел в окно, где знакомые уже гастарбайтеры волокли к своему подъезду матрац. Он был обит тканью старомодной расцветки, изображающей голубые волны. Глазам непривычно было видеть, как квадратный кусок моря передвигался по улице на человеческих ногах.

— Куда ты? Дешевле не найдешь! — кричал мне возмущенный фалафельщик, но я уже выбегал из его ларька. Главная Концепция сложилась в моей голове.

Наше море из крашеной фанеры будут приводить в движение допотопные механизмы. Картонные Солнце и Луна будут подниматься и опускаться на старинных лебедках. Амос в любом случае собирался использовать балет и театр пантомимы на наружных площадках. Но ведь и церемония награждения может сопровождаться короткими сценками. Знаменитый блокбастер про Летучего Голландца уже задрал всех эффектными морскими панорамами, сделанными по последнему слову техники в трехмерке. И вот, вместо той компьютерной воды, пусть посмотрят на румяное шекспировское море с механической изнанкой, которое не хуже настоящего перемелет в крошку торговые корабли, а заодно и зазевавшегося рабочего сцены.

Я выбрал самый короткий путь, ведущий обратно в агентство, и когда проходил мимо невзрачного старого дома, вдруг увидел Ури, выходящего из подъезда. Я хотел было окликнуть его, но тут вспомнил, как мне рассказывали, что где-то здесь находится бордель. Я сделал вид, что не заметил его, и пошел дальше, но он догнал меня, заглянул в лицо.

— Эй, ты что подумал, чувак? — Я молчал, не зная, что сказать.

— Я тебе скажу, что я там делал. Это не то чтобы секрет… Вот, — он показал пакет, в котором было что-то прямоугольное.

— Клавиатура?

— Ага. Я свою залил кофе, но никто не заметил. Ну и цены у Apple, сдохнуть можно. Чертовы снобы!

Я вспомнил, что и в самом деле видел на доме небольшую вывеску эппловского магазина.

— Ты купил клаву в агентство за свои деньги? Но почему?

— Я второй раз за год заливаю. Стаканчик, сука, бракованный: прямо сложился в руках.

— Господи, да заведи уже себе нормальную чашку!

Он посмотрел на меня, как смотрят, когда твердо решают пропустить свою реплику, но потом все-таки заговорил:

— Меня в агентство два года назад взяли на испытательный срок, так я и пил из этих стаканчиков. А теперь вроде укрепился, но чашку никак не могу принести. Все мне кажется, что как только принесу ее из дому, так меня и уволят. Прямо какая-то идея фикс — самому стыдно. Вот это уже секрет. Никому не рассказывай.

…

В тот день я так и не поделился с Ури своей идеей. Он был совсем убитым, да и мне хотелось собрать вначале побольше материала. Но на следующее утро я показал ему все, что нашел: и гравюры, и старинные декорации, и неуклюжие механизмы, приводящие их в движение.

— Театральность? Ну ничего. Неплохо.

— Ты уверен?

— Вполне. Если только балет и пантомима не заломят цену.

Что-то в его тоне мне не понравилось.

— Постой, я дурак. Даже не спросил, какие идеи появились у тебя. Мы же работаем вместе.

— А, ну да. Это в общем-то я и собирался тебе сказать. Дело в том, что у меня нет идей. Я уже третью ночь не могу уснуть без снотворного. Просыпаюсь в четыре и считаю, сколько дней осталось до встречи с Амосом. Сказать тебе правду? Мне осточертело придумывать. Вчера я увидел, как Адель заклеивает конверты с пригласительными. Там была сотня конвертов — она чертыхалась, что ей скучно, — а я ей завидовал. Я хочу покоя. Хочу сам покрасить коттедж. И забор. Хочу красить его долго-долго. Хочу полностью забывать об агентстве, только лишь завожу машину, чтобы ехать домой. Максимум — изредка придумывать, что нарисовать на лого для чокнутых идишистов, или слоган для клуба вязальщиц, и если можно, то в нормальные сроки. Я понял это только сейчас, фестиваль не для меня.

…

Мою концепцию фестиваля утвердил Союз Кинематографистов, и теперь оставалось лишь ее воплотить. Мы составили список танцевальных коллективов. Увы, он был очень коротким. Хороших балетных ансамблей было лишь два: группа Абулафии и балет Штерна. Потом оказалось, что Штерн уезжает на гастроли.

— Только бы Абулафия не оборзел и не запросил слишком много, — говорил Амос, назначая с ним встречу.

Я просмотрел в Интернете фрагменты их спектаклей — это было великолепно. Если только Абулафия пройдет в наш бюджет, то у нас будет балет! Двадцать идеальных тел, которые понесут море на себе. Понесут в буквальном смысле. Накануне мне пришло в голову, что старинные механизмы — валики и шестеренки, создающие ощущение средневекового театра, — могут появляться на сцене лишь изредка, а море мы создадим из танцовщиков. Они будут нести в руках картонные волны, поднимая их и опуская, или колыхать длинные полоски ткани. Абулафия — отличный балетмейстер, он придумает тысячу разных морей.

В день, когда он пришел на встречу с Амосом, я пару раз выдумывал предлоги, чтобы пройти мимо директорского кабинета и заглянуть в огромное окно, выходящее в коридор. Амос что-то говорил, а Абулафия, похожий на изящный черный иероглиф, сидел в кресле и спокойно слушал, склонив голову, которая выглядела огромной, — из-за дредов.

— Уперся рогом, — объявил Амос, когда тот ушел. — Говорит, что они там ставят большой спектакль, и если уж отвлекаться, то за деньги. Как будто я ему опилки предлагаю. Я просил его подумать, но чувствую — откажет. Ищем альтернативу.

Альтернативой были несколько любительских танцевальных групп, состоящих из акселераток допризывного возраста, неуклюжих и старательных. У меня сердце сжималось при мысли о том, как они будут выглядеть на сцене. Похоже, все мои идеи теперь пропадут из-за того, что с балетом не складывается.

— А ты позови ваших, — сказал мне вдруг Ури.

— Каких это «наших»?

— Ну ваших, русских.

Слова Ури решили все. Я вдруг вспомнил, что видел где-то в газетах рекламу русского балета, который как раз сейчас должен быть в Израиле на гастролях. Зачем искать среди любителей, если можно еще попытаться найти профессионалов? Я побежал к Амосу.

— Русские? Это идея. Уболтай их, и все получится.

— Я? Я должен их уболтать?

— Ну да. Вы же все — одна мафия.

…

Гастроли студии Полины Малевич начались два дня назад. На афише возле театра я еще раз увидел ее лицо, знакомое по газетной рекламе. На вид ей было лет сорок, а может, и все пятьдесят. Полина была похожа на в меру воинственного грифа. Накануне я посмотрел всю «Тщетную предосторожность», где она танцевала Лизу. С моей стороны это было скорее религиозное действие, чем подготовка к беседе. Я не представлял, чем этот старый балет мог мне сейчас помочь. Амос советовал использовать самую примитивную лесть, но я никогда так не умел. Если начну с комплиментов, то запутаюсь в собственных ногах, как тот деревенский парень в балете, в сцене свадьбы.

Я поднимался по широкой лестнице, ведущей в репетиционные залы театра. Откуда-то сверху доносились голоса; навстречу мне плыли волокна сигаретного дыма.

Всю лестничную площадку занимал огромный розовый скорпион с задранным вверх острым хвостом. Он был живым! Хвост был направлен в потолок, но медленно разгибался и одновременно поднимался все выше. Я замер. Скорпион вдруг повернул ко мне сразу два человеческих лица, и тут же стал двоими: парнем и девушкой в розовых трико. Теперь я понял, что парень сидел на табурете, положив мускулистые ноги на подоконник. Он курил и читал журнал, а девушка опиралась руками о его плечи, как о балетный станок, и делала балетную растяжку: нога поднята вверх, носок розовой пуанты торчит, словно острое жало.

— Простите, — я сам не знал толком, за что извиняюсь. Наверное, за ужас, написанный у меня на лице.

— О! Он по-русски говорит? — обрадовался парень. — Вот у него и спроси.

— А вы же местный, да? — обратилась ко мне девушка. — Не подскажете, где здесь у вас можно крестик освятить?

Я ходил по коридорам, но никак не мог отыскать Полину. Люди, которые мне теперь попадались, видимо, были не из балета, и никто из них не знал, где она сейчас. Наконец я нагнал в коридоре маленькую женщину в джинсовом жилете, но когда уже открыл было рот, чтобы к ней обратиться, она вдруг подошла к одной из дверей, за которой был слышен шум голосов, рванула дверь на себя и заглянула в комнату:

— Мальчишки, Кротов, Тищенко, вот только выйдите мне еще раз на сцену без грима. Ноги поотрываю!.. — Она закрыла дверь и вопросительно посмотрела на меня: — Что-то ищете?

Я открыл рот во второй раз, но тут из-за двери раздался взрыв хохота.

— Что и требовалось доказать! — сказала женщина со скорбным торжеством, прислушиваясь к смеху. — Так чем могу помочь? — Она наконец полностью повернулась ко мне.

— Я ищу Полину.

— Она на сцене.

— Выступает? Сейчас?

— Да нет, они там репетируют.

— А как туда пройти, за кулисы?

Она посмотрела на меня почти с нежностью. И тогда-то я и узнал, что нет никакого «за кулисами». Есть сцена, ее освещенная часть, открытая зрителю, и темная, где стены даже не оштукатурены, словно это пространство специально сделали таким неуютным и временным.

За всю свою жизнь я не узнал о театре так много, как в тот первый день. Полину Малевич я увидел сразу. Она молча наблюдала за тем, как худой длинноволосый парень проводил репетицию. Чтобы подойти к ней, мне пришлось пробираться сквозь лежбище танцоров, которые расположились тут же. Позже, раз за разом оказываясь в театре, я привык к этой манере балетных растягиваться на полу при первой же возможности. Но в тот день все для меня было внове. И то, как они лежали там вповалку, и то, как отдыхающие артисты смотрели на танцующих: они улыбались, словно видели репетицию впервые. Но больше всего меня удивил тогда балетный топот — страшный, татарский, — от которого пружинили доски сцены.

Я обходил чьи-то ноги и раскиданную одежду, словно шел по пляжу. Полина смотрела прямо на меня, дороги назад не было.

…

— Гляди-ка, Димочка, у них тоже денег нет. Ну что за напасть, а? — сказала Полина, когда мы уселись, наконец, в театральном кафетерии. Я только что изложил суть дела и пожаловался на бюджет.

— Мы подумаем, — сказал Дима, тот длинноволосый парень, который проводил репетицию. Вблизи он оказался пятидесятилетним. Я ликовал. Первую часть переговоров я явно не провалил, а дальше пусть их охмуряет Амос.

Все и в самом деле устроилось. Балет Полины Малевич вскоре подписал с нами контракт. Все те две недели, что длились их гастроли, мы встречались и разговаривали. Дима тут же принялся придумывать короткие сценки, которые должны будут предварять номинации на церемонии награждения. Он понимал меня с полуслова, и это меня радовало и немного задевало: все мои идеи были, несомненно, давно известны театру.

Потом балет Лизы Малевич уехал обратно в Москву. Было условлено, что они будут присылать нам видео с репетиций, а приедут уже перед началом фестиваля. Пока же мы занимались организацией фестивальных площадок.

Когда я учился на своем литературоведческом факультете, когда брал курс сценарного мастерства у Кита, то старался смотреть на вещи трезво. Самое большее, на что я мог надеяться, это что сниму когда-нибудь скромный, но умный документальный фильм простой видеокамерой. Разумеется, зарабатывать я намеревался переводами или редактурой. Мне даже в голову не приходило, что это компромисс. Такой уж мне представлялась взрослая жизнь. И вот оказалось, что кому-то нужна вся моя фантазия и все, даже немного детские, идеи. «Начнем с невозможного». Я не мог поверить, что все эти взрослые люди воспринимают меня всерьез. Все казалось, что вот-вот кто-нибудь рассмеется, как мама, когда изображала дракона, которого я, отважный рыцарь, пытался побороть. Рассмеется, откинет с головы капюшон старой зеленой кофты и скажет: «Ну все. Поиграли и хватит». Но никто не смеялся.

Я продолжал придумывать, и город на пустой планете — тот, о котором говорил мне когда-то Амос, — потихоньку строился. Я предлагал, чтобы на церемонии награждения имена призеров вынимались не из конвертов, а из бутылок, покрытых прилипшими ракушками, — и Амос делал знак секретарше это записать. На молу всерьез собирались устроить пародийную красную дорожку, об этом велись переговоры с мэрией. Гимнастка, которая по моей задумке должна была изображать пиратского попугая, кувыркающегося на трапециях в фойе, приходила подписать контракт, и в каком-то специальном ателье уже шился для нее костюм из лазоревых перьев.

Мага

«Вся эта электроника»

Ее удивило то, как чинно, как невозмутимо старики прохаживались среди корпусов, подошедших бы больше музею современного искусства, а не пансионату для пожилых. Мага пришла на целый час раньше назначенного времени. Она решила прогуляться и не заметила, как оказалась на задворках, где задние дворы переходили один в другой, подобно анфиладе комнат. В одном она увидела прислоненные к стене декорации, в другом — таком хитро выкроенном, словно это домашняя портниха разложила на столе клин пестрого ситца, — все было устлано упавшими листьями и расставлены кошачьи миски. Видимо, животные разгуливали здесь так же спокойно, как и люди. Когда она спустилась вниз, к свалке разбитых бетонных блоков, с торчащими пучками арматуры, то обнаружила там играющих даманов. На пологих стенах корпусов грелись на солнце ящерицы, а вдалеке две породистые собаки носились по газону, легкие, как клочья белого дыма.

…

Американка Дэби притащила на первый урок маленький кактус, чтобы поглощал радиацию, которую излучает «вся эта электроника». Ципора желала научиться отыскивать в «Ютьюбе» любимые песни. Стелла тоже хотела послушать клип и все прислоняла ухо к монитору, хотя Мага сто раз объясняла, что звук идет не оттуда, а из колонок.

Перед Магой была невозделанная целина. «Не требуйте от них многого, — посоветовала ей директриса перед уроком. — Это ведь не университет, а пансионат для пожилых, здесь все немного снижают планку». Но Мага не хотела начинать этот первый урок с азов: со скучных упражнений, развивающих умение двигать мышкой. Она решила показать старикам возможности компьютера. Мага предполагала, что им будет интересно составлять виртуальные коллажи из семейных фотографий. Но это позже, когда они немного освоятся. Пока же она будет сканировать их фотографии сама и распечатывать на принтере. Между делом, она все-таки решила рассказать им, как можно изменить фотографию при помощи фильтров.

— А там есть такой фильтр, который делает все объемным? — спросил ее высокий худой старик, на котором пиджак висел как на вешалке.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, когда к тебе подсоединяют провода и ты входишь в воспоминания.

Старик, похоже, видел фильм про виртуальную реальность.

— Для этого нужен не фильтр, а целая программа, и одним нажатием кнопки тут не отделаешься, — объяснила Мага. — Нужны специалисты: программисты, аниматоры, видеомонтажеры. Очень дорогой процесс.

— Значит, сколько бы я ни учился у вас, я не смогу сделать ничего объемным?

— Нет, к сожалению, но зато…

Старик аккуратно собрал свои фотографии в папочку, и, стараясь ступать негромко, вышел из класса, осторожно прикрыв за собой дверь.

Когда урок закончился, она в бессилии опустилась на стул. Нужно было собрать обрезки бумаги и выключить компьютеры, но Мага так устала, что не могла двинуться. Но что ее так утомило, ведь урок прошёл неплохо? Видимо дело в том, что весь урок она ожидала, что дверь откроется и на пороге появится Кит. А почему бы и нет? Мага слышала от кого-то из общих знакомых, что он купил компьютер. Небось разбирается своими силами, тыкает одним пальцем в клавиатуру, зависает над каждым меню. Ну и пусть. Мага заставила себя собрать обрезки, вышла из класса и направилась к выходу. На одной из стен в вестибюле ей бросилась в глаза большая доска: «Распределение по кружкам». Интересно, отец удостоил своим вниманием хоть один из них? Она принялась читать списки: Кружок кулинарии, кружок керамики, хор — ну уж нет, петь в хоре отец не пойдет. Клуб книги. Вот это уже ближе. Мага прочла все фамилии в списке — отца там не было. Да нет, конечно же, не пойдет он ни в какой кружок. Он и без этого найдет, кому травить байки и строить глазки: официантке, кассирше в супере, медсестре, пока она делает ему укол. И все-таки она продолжала читать. Клуб любителей природы, клуб любителей бега… Что?! — Мага не верила своим глазам. Фамилия отца была там, среди бегунов. Кит всю жизнь ненавидел спорт, что же случилось? Неужели последний сердечный приступ так его напугал? Да нет, это вряд ли. У нее возникла одна догадка. Она нашла фамилию тренера бегунов: Данон, а потом прошла еще несколько шагов вдоль стены к стенду «Наши преподаватели». Так и есть: тренер Хагит Данон оказалась веселой бабенкой лет сорока. Всего тридцать лет разницы — старовата, пожалуй, для папы. Ну что ж, это пансионат для пожилых, как сказала директриса, — здесь все потихоньку снижают планку.

Даниэль

Черный обелиск

Пакеты я нащупал сразу же, как только снял решетку потолочного кондиционера.

— Может, вам фонарик принести? — спрашивала симпатичная девчонка, которую не уродовала даже фирменная кепка с логотипом «Ложе».

— Нет, принесите только тряпку и немного воды, я сейчас решетку прочищу, — сказал я, стараясь подражать манере рабочих-ремонтников. Я надеялся, что выгляжу убедительно. На мне был синий комбинезон, который я откопал в подсобке «Чемпиона» — ценнейшая вещь, когда надо куда-нибудь пройти. За последние дни я уже несколько раз видел эту новую продавщицу издали, сквозь витрину, когда, накинув капюшон, проходил мимо, словно случайный прохожий. Я не сомневался в том, что Пчелку уволят после того, что мы учинили здесь в ту ночь.

Я был так благодарен судьбе за то, что пакеты на месте, что решил и в самом деле прочистить ей кондиционер. Я помнил, как душно здесь в жару, и знал, что прижимистый хозяин никогда не позовет настоящего мастера. Пока продавщица ходила за тряпкой, пакеты скользнули мне за пазуху. Я стоял на лесенке посреди освещенного магазина в обнимку с тюком марихуаны и не боялся ничего. Удивительно, сколько уверенности дает человеку дом, пусть это и жалкая каморка, неучтенный пузырек воздуха, забытый в недрах старого здания. Но в любом случае мне не стоило здесь задерживаться. Хозяин мог появиться в любой момент. Я все-таки прочистил несколько секций кондиционера: те, что над прилавком, и в углу, где выставленные на продажу кровати образуют уютный закуток. Я знал то, чего новая продавщица не знала. Ей не повысят зарплату, как обещали, и скоро ей надоест стараться. Она переберется в тот угол и полюбит валяться там, на новых матрацах, не снимая обуви, в ожидании редких покупателей. Вот тогда-то и вспомнит с благодарностью странного мастера, прочистившего решетки. Я оглядел магазин. Что-то здесь сильно изменилось. И как я только сразу не заметил: исчез Черный Обелиск — так мы с Пчелкой называли огромный раскладной диван, похожий на катафалк арабской принцессы. Это было пухлое чудище весом с тонну, на гнутых позолоченных ножках, с черным, расшитым золотом покрывалом. Обелиск никогда не продавался.

— Тут, кажется, был когда-то огромный такой черный диван, — сказал я небрежно, когда продавщица подошла ко мне опять.

— Был да сплыл. Я его вчера продала! — Она так и светилась от гордости.

Весь последний месяц мы с Пчелкой хранили траву в Обелиске. Когда в тот вечер он позвонил и сказал, что зайдет сюда с приятелем, я, по какому-то странному наитию, перепрятал пакеты в кондиционер, словно знал, что потом уже не смогу это сделать. А наутро очнулся в больнице. Я вспомнил тот вечер: как мы выпиваем, потом глотаем по невзрачной таблетке, потом еще по одной, и Пчелка орет, что его приятель принес нам ерунду, что это плацебо для торчков, а на нормальных людей оно не действует, и что таблетки наверняка из цветного мела, и что он мечтает уверовать в вещество, но не может. Потом я вижу, что он как-то нехорошо тихо спит, и выползаю на улицу, не потому что ищу помощи, а просто боюсь облевать матрацы.

Поначалу я начисто забыл о том, что перепрятал пакеты, и когда очнулся в больнице, был уверен, что их нашли, и сейчас за дверью палаты дежурит полицейский. Лишь отлежавшись пару дней в Пузырьке, я успокоился: каким бы бомжем я ни выглядел, пока трава в тайнике, а не на мне, с меня взятки гладки.

Пчелка просиживал в «Ложе» целыми днями, и бывало, что я, устав сидеть за компьютером, выходил развеяться и навещал его на посту. В такие дни мы валялись в дальнем углу магазина на упругих новых кроватях, травили байки и соревновались, кто из нас больше не продаст. Пчелка говорил, что хозяин никогда его не уволит, потому что ему плевать на продажи, и все, чего он хочет, — это просто болтать с приятелями-таксистами в ресторане под вывеской «Хая и Сима. Хумус и тхина» и показывать всем фотографии, на которых он стоит в обнимку с министрами и футболистами. Когда к нам заходил покупатель, мы со скуки и ради адреналина устраивали что-то вроде турнира. Пчелка убеждал клиента испытать Обелиск. Когда диван раскладывался, под чехлом можно было нащупать пакеты, поэтому я не должен был этого допустить и всеми силами отвлекал покупателя от опасного эксперимента. Потом мы менялись местами.

Я распрощался с продавщицей и вышел. Я шагал по улице, и теперь у меня были веские основания избегать встречи с полицией. Пакеты покалывали живот.

Это Пчелка когда-то посоветовал разложить траву по пакетам. Я рассказал ему про нее не сразу. Тогда я только-только переехал в Иерусалим, уйдя из рекламы, и снял комнату в квартире, где он жил. Я перевез туда траву вместе с другими вещами, сложил ее в две наволочки и держал у себя в шкафу. Узнав о ней, Пчелка сказал то, что я и сам знал: лучше бы мне побыстрей от нее избавиться. Например, найти приличного человека (приличного!), которому можно было бы все это сбыть. А потом вложить деньги в банк. Но у нас не было приличных криминальных знакомств, и Пчелка решил действовать. С тем типом, якобы толкавшим дурь, он познакомился в одной компании и позвонил мне прямо с вечеринки. Судя по голосу, он уже нехило поддал.

— Приезжай сюда. Есть покупатель.

— Ты хочешь, чтобы я приперся с травой в незнакомый дом? Может, я уж лучше сразу подъеду в ближайшее отделение? Сейчас, только наручники надену — и мигом.

— Да нет, конечно, дурья ты башка. Привези чуть-чуть, на пробу.

— Но я даже не знаю толком, сколько денег требовать!

— Он сказал, он должен сначала посмотреть. Может, там дрова.

— Постой, ты что, уже рассказал ему? Ты рассказал ему все?!

Пчелка смутился:

— Я думал, ты обрадуешься.

Пару секунд я колебался: а что, если люди так и богатеют: не пропускают случайно подвернувшиеся возможности? «Не-е-е-ет» — завопила внутри меня сотня голосов, — так люди не богатеют. Так они погибают или попадают в тюрьму.

— Никуда я не поеду, — сказал я. А тому типу скажи, что ты ошибся. Скажи, что я трепло, наговорил тебе всякого спьяну, и что ничего у меня нет.

Он вернулся протрезвевший и злой.

— Выкинь уже это все к чертям собачьим, — сказал он, кивая в сторону шкафа, где лежала «подушка», — или давай запремся здесь и будем курить, пока не сдохнем.

Ни я, ни Пчелка не любили курить.

Наутро, протрезвев окончательно, он признал, что сделал неимоверную глупость. «Чертовски паршиво, — сказал Пчелка, — что незнакомый хмырь теперь знает про траву». В тот же день мы перенесли все в магазин и спрятали в «Черном Обелиске».

Это я придумал щекочущую нервы игру с «продажей» дивана, когда случайный посетитель мог нащупать пакеты. Так я пытался скрыть от Пчелки свой страх. Потому что вскоре после той вечеринки я стал ощущать пристальный взгляд, направленный откуда-то, словно из воздуха, в нашу сторону. Я понимал, что это паранойя, но ничего не мог поделать. Вспоминались старые бандитские фильмы: носки черных ботинок, выглядывающие из-под шторы, черные фургоны с выключенными фарами. Я жалел, что так и не узнал, как выглядит тот тип, с которым Пчелка разговаривал на вечеринке. Может быть, увидев его пьяную физиономию, я сразу понял бы, на что он способен, а на что нет. Так что я даже обрадовался, когда Пчелка сообщил, что парень набивается к нему в друзья и собирается прийти в гости. Конечно же, этот тип не поверил в то, что никакой травы нет, и хотел взглянуть на меня. А я хотел взглянуть на него.

Мы договорились, что он придет к нам домой около восьми вечера. В тот день я закончил работу намного раньше обычного и бездумно блуждал по сети, как вдруг позвонил Пчелка.

— А что пить будем?

— Ты же вроде собирался купить.

— Они сегодня рано закрываются, я не успею.

— Тогда я куплю.

— Не-не-не, ты всякую гнусь покупаешь. (Это было правдой, я не разбирался в спиртном.) Давай так. Приходи в магазин, замени меня здесь на полчаса, а я сбегаю.

Покупателей в этот час в «Ложе» не намечалось. Пчелка убежал за выпивкой, а я улегся на самый удобный из матрацев с подвернувшимся под руку журналом. Минут через десять он неожиданно позвонил.

— Слушай, такое дело. Мы тут случайно встретились, придем вместе. Сейчас здесь, в магазине, бухло покупаем. Тебе пиво брать?

— Бери, если хочешь, — ответил я, а когда нажал на отбой, то вдруг задумался. Мне показалось, что Пчелка позвонил по надуманной причине только для того, чтобы их приход не выглядел странным. А что, если все наоборот, и он хочет меня предупредить? Я встал, запер магазин, и, отыскав в диване все спрятанные там пакеты, переложил их в одну из потолочных секций. Я не мог бы объяснить тогда, почему это сделал. Знал ли я, что мы не пойдем домой и останемся выпивать тут же, в «Ложе», что тот тип растает в воздухе, а мы, обдолбанные, этого даже не заметим? Что из магазина нас увезут на скорой, а Обелиск вскоре продадут? Нет, конечно, — откуда мне было знать.

…

С тех пор как я поселился в Пузырьке, я каждый день собирался позвонить Пчелке, да так и не решился. Я чувствовал себя виноватым, ведь он привел того типа для меня, и для меня выпивал с ним, закусывая таблетками. Так он, видимо, понимал построение доверительных отношений в криминальных кругах. Он чуть не умер ради моей удачной сделки, а я? Я перепрятал траву. Я вновь и вновь репетировал свои оправдания, ведь рано или поздно мне придется их произнести. В тот вечер, когда мы напились, я боялся, что Пчелка вполне может опять проговориться, а тот мутный тип вполне может сунуть пакеты за пазуху и уйти, пока мы, обдолбанные, сидим с глупыми улыбками. Случись такое, это было бы только полбеды. Сейчас меня пугало другое, и этого я уже не могу сказать ни Пчелке, ни кому-то еще: время от времени я задумывался бы, случайно ли нас ограбили. И нас ли ограбили, или только меня. Но стоило лишь этой мысли прийти мне в голову, как я вспоминал его лицо на больничной подушке. Он ведь почти светился, как какой-то старый буддист; разве у предателей бывают такие лица? И тогда выходило все наоборот: это я бросил его на произвол судьбы.

Я наконец добрался до «Чемпиона» и решил больше не терзать себя. Теперь надо только понадежней спрятать пакеты.

Стелла

Перенести Калифорнию

Здравствуй, дорогой Голди!

Мне кажется, я не совсем подхожу для миссии, которую на себя взяла. Наиболее ценную информацию обычно получаешь из разговоров с людьми, а я слишком уж люблю одиночество. Я занята разрешением тысячи маленьких и бесполезных тайн, которые «Чемпион» дарит каждому, кто готов остановиться и посмотреть вокруг. Кто оставил вон у того куста круглый аквариум, наполненный бумажными журавликами? Кто вырастил герань в старой ванне, стоящей на одной из старых террас? Где живет бездомный, которого я встречаю изредка в дальних уголках парка? Вчера я вновь видела его ужинающим там же, на бетонной свалке. Когда я подошла, он уже сворачивал газету — видимо, только что доел свои бутерброды. Я думала, что он встанет и уйдет, но он достал из-за пазухи синюю тетрадь и принялся что-то записывать. Вначале мне показалось, что он пишет на самой обложке синего цвета, но когда он перевернул страницу, она оказалась точно такой же. Ну и чудак! Вот с кем я могла бы обменяться гипотезами по поводу аквариума с журавликами и герани в ванне. В последнее время я редко вижу людей, которые что-то пишут. Как наивно, почти беспомощно мы выглядим за этим занятием, дорогой Голди. Сегодня, когда любой ребенок держит в руках телефон с хорошей камерой, кому нужны мы, летописцы — тихие свидетели, чьи слова не подтверждены ни единым кадром? Мне кажется, мы похожи на призраков: так же, как они, легки и любопытны, и так же невидимы.

— Доброе утро! Я не помешал? — Я захлопываю блокнот с недописанным письмом и поднимаю голову. Прямо передо мной стоит Гидон Кит собственной персоной. Он в модном спортивном костюме желтого цвета. Неужели занимался бегом? Невероятно.

— Пойдете сегодня на лекцию? — спрашивает он, протягивая мне буклет.

— На лекцию Зобака? Поэма о диабете или описание похождений раздраженного кишечника?

— «Жизнь желудка», — объявляет Кит.

— Ага, значит, на этот раз желудок!

— Напрасно иронизируете. Зобак, конечно, забавный, но дает дельные советы. Я взялся кое-что выполнять и похудел на четыре килограмма.

— Мне нечего возразить на столь серьезный довод.

— Мне кажется, или мы и в самом деле где-то встречались? — Кит явно хочет сесть и смотрит на мою палку так, словно она должна смутиться и уступить ему место. Я отодвигаю ее, помедлив лишь долю секунды, но чувствую, как эта самая доля падает на чашу весов, словно крохотная гиря, и раздутое Китовое самомнение становиться легче на целый грамм.

Я знала, что вот-вот встречу его в парке или в столовой, и все-таки мне тяжело говорить с ним беззаботно. Кит усаживается рядом и внезапно закатывает рукав спортивной куртки. Он показывает мне руку, белую и беззащитную, как очищенный банан.

— Вот, полюбуйтесь! — Над локтем у Кита сочный свежий синяк. — Стукнулся о косяк в ванной, — сообщает он доверительно. Я любезно и сочувственно улыбаюсь. Я тоже в первые недели набила себе немало синяков. О безумной архитектуре «Чемпиона» и ее вопиющем неудобстве я написала Голди в первом же отчете.

— Вроде обустроился, а к этому все не привыкну. Чертовы кривые косяки и шестиугольные комнаты, чертов модернизм, чертов Герц!

— Герц — это кто?

— Не кто, а что. Герц — это явление, ну и мой друг заодно. Герц все это спроектировал, вот этот модернистский… бред. Наклонные стены, дверные проемы под немыслимым углом… Когда набьете очередную шишку, будете знать, кому сказать спасибо. Впрочем, вы не сможете, парень давно умер.

Я смеюсь — все-таки в обаянии Киту не откажешь. Даже теперь, когда от него несет каким-то лекарством. Аромат дорогого одеколона лишь едва пробивается сквозь этот аптечный запах, словно крики запертого заложника.

— Мы думали, что никогда не постареем, Герц и я, — добавляет он вдруг тихо. — Герц твердо знал, что и дальше будет карабкаться по своим конструктивистским лестницам.

— А вы?

— А я… Хотите правду? Я думал так из-за музыки.

— Музыки? Какой?

— Вот «Отель Калифорния», например. Я помню, как впервые услышал эту песню в семьдесят шестом. Я тогда подумал: «Ну как такое может быть, старик, любящий «Калифорнию», я еще ни одного такого не видел».

Мы смеемся, и он продолжает:

— Ей-Богу, казалось, что только лишь разлюблю это, так старость на меня и накинется. Я не знал, что все работает наоборот.

— Наоборот? Это как?

— Да элементарно же! Вот мы с вами — первые люди на земном шаре, кто стареет вместе с «Калифорнией». То есть это не мы с ней, а она с нами: это мы продели ее в себя, как нитку в иголку, и тянем, тянем за собой, в старость, в нашу… в нашу смерть, в будущее. Теперь это уже не музыка хиппарей, а просто человеческая музыка. Помните анекдот про «передать соль»? Кто знает, может, для того я и жил, чтобы перетащить на себе «Калифорнию». Но что тогда делать вот с этим? — Кит кивает на корпуса за нашей спиной. — Чертов укурок Герц придумал такое, что не пролазит в игольное ушко. Знаете, как вначале назывался этот проект? «Конусы»! Конусы, а вовсе никакой не «Чемпион». Это потом Герц изменил идею: поменял конусы на комки, правда, как видите, не менее дикие, а заказчики поменяли название. Но все равно, главное осталось: весь этот белый абсурд. Не знаю, чего он ожидал от будущего, чего мы ожидали. Это было задумано как гостиница для всяких международных делегаций и шишек-дипломатов. Можете себе представить их здесь? Вот и я не могу. А теперь скажите, каких гостей собирался разместить здесь Герц, — инопланетян? Нет, я точно помню, он не верил в пришельцев, тогда чего он ожидал от нас? Видимо, он думал, что мы как-то так изменимся, что еще пара лет, и скошенные стены будут нам в самый раз. Но мы не изменились. И теперь каждый раз, когда я стукаюсь о потолок в своей треугольной ванной, думаю только об этом: «Получай, Кит, получай, дурья башка. Надо было быть смелее. Надо было либо перевернуть этот мир с ног на голову, либо умереть молодым».

…

Кит уже давно ушел, а я все продолжала там сидеть. Еще один золотой февральский день позади, зима заканчивается, а я так не хочу, чтобы наступало лето. Но тут я вспоминаю, как в конце лета боялась, что зима окажется слишком дождливой или бессмысленно сухой. Лишь недавно мне пришло в голову, как это глупо: я всегда настороже, словно туповатый рыцарь, который ищет своего врага, чтобы сразиться с ним, но вдруг неожиданно находит его умирающим. «Видишь, я умираю, я ухожу — тебе не с кем воевать», — говорят мне зима и лето, и я чувствую себя не то брошенной, не то одураченной: мир вновь оказался уязвимей и слабей меня.

«Видишь, я умираю, я ухожу», — мне показалось, что и Кит хотел сказать мне именно это. Да нет, конечно, — он не мог меня узнать. Сомневаюсь, что он вообще меня видит. А ведь правда: он говорил со мной, словно со зрителем своих фильмов. Зрителем безымянным и безликим. Я — скрип кресел и покашливание по ту сторону экрана, я — темнота партера. И дело тут не в его звездной болезни, а в моей старости. Да, пора уже это признать: чтобы стать призраком, стать невидимой, иногда достаточно всего лишь постареть.

Мага

Не прикасаться

Пару лет назад Мага вытащила отца из комы. Она навестила его в больнице лишь несколько раз. Не спать же там, в палате, свернувшись калачиком на раскладушке вместе с очередной его кралей. В отделении все смотрели на нее, словно чего-то ждали. «Попытайтесь с ним говорить», — она вспомнила, как врач советует это родственникам в каком-то фильме. Неплохо бы спросить вначале: «Вы с ним разговаривали раньше?»

Он общался с ней записками. Любую чепуховую писульку он выводил четким чертежным почерком на маленьких аккуратных стикерах — они тогда только появились. Но когда дело касалось кино, он оказывался еще более жутким аккуратистом. Никогда она не видела жирного следа от пальца на черном корпусе его камеры. Казалось, все эти его предметы невозможно залапать, как невозможно оставить след на черном сияющем боку огромной рыбины, на миг мелькнувшем над волной. Но почему именно к этой нетронутой черной поверхности всегда так хочется прикоснуться?

Не трогать! Реактивы.

Не прикасаться. Окрашено.

Он иногда красил черным какой-нибудь из домашних предметов: низкую скамеечку, на которую собирался поставить софит, или маленький столик. Маге казалось, что так он навсегда забирает домашние вещи в свой киношный мир.

Не двигать!

Не открывать!

Не шуметь. Идет запись.

После газетной шумихи, связанной с очередным романом со студенткой по имени Джулия, Мага избегала встреч с ним. Все вокруг шутили, что Кит — престарелый Ромео, и Маге было противно. Но после той истории с комой он и сам перестал звонить.

Сердечный приступ случился с ним в медовый месяц, когда газеты, наконец, отшумели, и Кит ушел из университета, чтобы зайти на новый виток сибаритства. Мать позвонила Маге и рассказала, в какой больнице он лежит. Когда Мага отворила дверь в палату, то увидела только голову и плечи — остальное было прикрыто простыней, под которой угадывались датчики. Его голова показалась ей огромной, а белые плечи были для нее новостью. Оказывается, она никогда их не видела. Потом уже ей пришло в голову, что она в жизни не видела существа более голого, чем ее отец в тот день в больнице. Он всегда фотографировался в черной футболке, как все киношники, и потому запомнился ей таким. Джулия (она, разумеется, тоже была черной футболке) сидела тут же, у постели, и когда вошла Мага, деликатно слиняла. Видимо, хотела дать ей возможность произнести идиотский монолог, обращенный к неподвижному телу, вроде тех, о которых сама отчитывалась в газетах. Девица торчала там, в коридоре, и когда Мага выходила из палаты, уставилась на нее так, словно ждала новостей. Маге захотелось сунуть ей коробку с пиццей, которая была у нее в руках. Она пересилила себя и прошла мимо, а выйдя из корпуса, смяла коробку, а потом — тяжелую и теплую, словно щенок, — запихнула в урну.

Вечером из отделения позвонили:

— Мага? Не хотим чересчур вас обнадеживать, но приборы зафиксировали мозговую деятельность. Похоже, это произошло как раз во время вашего визита. Вы с ним говорили?

После его выздоровления они и не виделись-то толком.

— Неужели он даже не сказал тебе спасибо? — спросил Бени, парень, с которым она тогда жила.

(Они сидели на кухне, ели спагетти, запивая их пивом, и пялились в телевизор, когда на экране неожиданно возник Кит, дающий очередное скандальное интервью.)

— Сказал спасибо, не сказал, — какая разница. Передай-ка пармезан.

В последние годы они с отцом почти не виделись. Даже если и встречались на каких-нибудь родственных сборищах, то с трудом могли обмолвиться двумя словами. Так было до того дня, когда она увидела его в окне первого этажа на одной из центральных улиц.

Это произошло полгода назад, когда он уже успел развестись с Джулией и переехать в отдельную квартиру. В один прекрасный день туда ворвалась полиция с обыском. Наркотики отец никогда не прятал, и на него наконец-то завели уголовное дело. Этим все и кончилось, но вот газеты развопились. Магу тогда черт понес на одну модную выставку — это было, конечно, глупостью. Лишь зайдя в фойе, она ощутила, что на нее смотрят и перешептываются. Она хотела было уже бежать оттуда, но подошел кто-то из друзей, они разговорились. Потом Мага выпила один за другим пару бокалов вина и почувствовала, что ее отпускает. Она неплохо провела вечер, и, выйдя из галереи и простившись с друзьями на углу, решила идти домой пешком. Она шла по узкой улочке, мимо уютных кафе и крохотных магазинчиков, восхищавших ее всегда своей нерентабельностью, и рассматривала витрины, когда вдруг увидела отца. Он сидел у стола, за неплотно придвинутой ширмой. Мага сразу узнала его спину, знакомую и незнакомую одновременно. Рыхлые бледные плечи, несколько блеклых родимых пятен. Как он оказался здесь голышом? Она подняла глаза на вывеску: Тату-салон.

В здравом уме она никогда бы так не поступила, но пара бокалов натощак ударили ей в голову. Может же она хоть раз сказать все, что о нем думает! Зачем он сюда поперся? Рисовать похабную картинку на рыхлом бицепсе или прокалывать мочку, чтобы очаровать очередную дуру? Похудел бы лучше! Белый живот нависает над джинсами, как оплывший портик имперского здания, — смотреть противно. Он может хоть раз подумать не о своем эксцентричном имидже, а о близких, которым предстоит все это расхлебывать? Хватит уже делать из себя посмешище. Она распахнула дверь и вбежала внутрь, натолкнувшись на кресло-кушетку, на котором валялась скомканная салфетка. Видимо, процедура была окончена. Отец сидел у стола на маленьком вертящемся стульчике, а верткая тату-брюнетка выписывала ему квитанцию. Он обернулся на звук хлопнувшей двери — Мага никогда не забудет, как он поворачивался, прокручиваясь на стуле. Часть груди была выбрита, словно кто-то широким жестом расчистил свободное место — и вот перед глазами предстала вся татуировка. Вначале Мага видит что-то вытянутое, сине-красное, но постепенно различает на покрасневшей коже синюю надпись, сделанную строгим чертежным шрифтом:

«Не реанимировать».

Даниэль

Синим на синем

Я не помню его лица, а его фотографий у нас не было. Мама сказала, что выкинула их вместе с кольцом, «Но разве можно выкинуть все?» — спрашивал я себя. Наверняка он остался где-то на групповых снимках, на заднем плане. А может, наоборот — на переднем. Когда мы ищем любимое лицо на групповых снимках, то ожидаем встретить его где-то на периферии, в дальнем углу. Этому учит нас опыт любви: когда-то мы выделили одно лицо из тысяч других, и теперь вновь хотим маленького чуда: увидеть родное в океане чужого. Поэтому так удивляет, когда находишь любимое лицо сразу: в самом центре. Мы чувствуем себя ограбленными: у нас отобрали радость узнавания, медленное движение навстречу. И уж совсем странно обнаружить того, кого любишь, среди людей-виньеток. В пору молодости моих родителей такие композиции все еще были в моде. Двое ложились на пол, симметрично облокотившись на локти. Я вглядывался. Как изощренный сыщик, я искал отца, спрятанного на виду, среди этих возлежащих; среди веселых инженеров с прямоугольной шевелюрой, которые, словно кариатиды, поддерживали ватманский лист с названием конструкторского бюро, среди загорелых туристов, среди дурашливых студентов.

…

Я окончил первый класс. В тот год мама сама (все подчеркивали это «сама») сделала ремонт. На самом деле не сама, конечно. Приходила Валя, мамина подруга. Валя белила потолок, потому что мама боялась лезть на лестницу. Потом они курили на кухне и болтали. Я что-то рисовал, сидя у себя, и навострил уши, когда Валя попросила маму дать ей отросток каланхоэ. Мама уже хотела срезать, я слышал, как заскрипел табурет, когда она потянулась к подоконнику, но Валя вдруг замахала руками:

— Стой, стой! Погоди. Ты не режь сейчас, так оно у меня расти не будет. Вот докурим, ты выйдешь, а я вроде как украду его, — ты мне ножик только оставь. Говорят, краденое хорошо растет.

Я встал и подошел к кухонной двери, чтобы побольше узнать о том, как Валя собирается красть.

— А куда он хочет уехать, в Америку, или в Израиль? — спросила вдруг Валя. — Она произносила «Израиль» — не так, как говорили у нас дома.

— Не знаю, к чертовой матери, в Вену, в Америку.

— А Даник знает?

Я вдруг понял, о ком они говорят, — об отце. Мама, видимо, помотала головой, а может, беззвучно приказала Вале говорить тише. Я замер.

— А тебя не вызывали куда-нибудь, — Валя сделала паузу, — туда?

— А с чего бы это меня должны были вызывать? — спросила мама.

— Ну мало ли… Может, он вообще… шпион. У нас на заводе рассказывали: шпионам сейчас даже стараться особо не надо. Вышел на улицу с газетой, встал в условное место, под спутник, а спутник тот читает газету. Даже мелкий шрифт читает.

— Ну какой из него шпион, Валя! Ты как маленькая.

— Да, конечно, никакой, и все-таки… Вот как подумаю, ведь столько раз сидел рядом, как ты сейчас, потрогать могла за свитер, а сейчас он в этом свитере, может, на Монмартре. Ты передачу ту смотрела «Люди с двойным дном. Хроники одного предательства»?

— Валя, Монмартр в Париже!

Но Валю было не сбить, она увлеклась картиной, которая ей, кажется, очень нравилась:

— Бредет один, среди каменных джунглей… Куда ему теперь? А ты не боишься, что он Даника увезет?

— Как увезет?

— Украдет.

— Украдет? — мамин голос звучал удивленно.

— Ну, заманит. Купит ему джинсы или, не знаю, — значок с кока-колой, жвачек — и увезет.

— Какие джинсы, Валя, ему же только девять.

— А мой уже требует! — засмеялась Валя. — Они заговорили о джинсах, и я тихонько отошел.

Я как раз посмотрел недавно фильм про шпионов. Они не становились под спутник, чтобы передать донесение, они показывали друг другу половинки разорванной фотографии. Я попытался представить, как мой отец в ярком иностранном свитере показывает кому-то клочок бумаги. У меня ничего не получилось. Когда я думал об отце, мне представлялся лишь силуэт: аккуратная черная фигурка на молу. Одинокая мужская фигура, в куртке и брюках-клеш, таких же заостренных, как очертания катеров, стоящих на рейде, и красный огонек сигареты. Вот к отцу приближается человек, подходит совсем близко — их головы сближаются, угловатые ладони прикрывают огонь, который вспыхивает, освещая лица. Я часто репетировал этот жест: опускал голову, подносил к лицу согнутые ладони, и пытался при этом увидеть себя в зеркале. Это было тяжело, зато мне хорошо удавалась следующая стадия, когда я, отступив на шаг, медленно, с достоинством кивал. (Ответный кивок отца был слабым, как эхо, — эти пропорции между кивками всегда соблюдались.) Затем я медленно удалялся с собственной красной светящейся точкой. Я не знал тогда, что угловатый сгиб ладоней, который так меня пленил, сдвинутые головы, кивок — все это исчезнет навсегда. Те советские сигареты плохо раскуривались, их надо было беречь от ветра, те мужчины не имели при себе зажигалок.

Мог ли я видеть отца, стоящего на причале, и если мог, то где? В Ялте, в Одессе? В Ялту мы поехали в то же лето, сразу после ремонта.

…

Пароходы вблизи всегда поражают. Они оказываются намного больше, чем ожидаешь, и еще чуть больше. Но люди, гулявшие в тот день в порту, казалось, совсем не удивлялись, а может — удивлялись, но скрывали это, как и я.

Мы с двоюродным братом Леней в первый раз оказались в порту без взрослых. Нам разрешили это только потому, что мама и тетя чувствовали себя немного виноватыми перед нами: они достали билеты на фестиваль французских фильмов, а с детьми туда не пускали.

Тот кораблик был маленький. Желто-синий, яркий и лаковый, как игральная карта, он был пришвартован вплотную к набережной, на которой собралась уже небольшая толпа. Все смотрели на длинноволосого человека в красной нейлоновой рубахе, который сидел на палубе, на опрокинутой канистре, пил пиво из банки и вертел колесико транзистора. Иностранный! Иностранное! Мы с братом не знали, на что раньше смотреть: на банку, на транзистор или на самого человека — ведь он мог вот-вот встать и уйти. Время от времени что-то цветное мелькало в проеме, ведущем внутрь, — все сразу же смотрели туда и иногда успевали разглядеть еще кого-нибудь, с ведром или с ящиком.

Но вот показался еще один человек. Он вышел из бархатной темноты проема и остановился у поручней. Это был чернявый коротышка с уставшим желтым лицом и небольшим пузиком над аккуратными ножками в синих брюках. Человек начал что-то говорить — я не мог понять, на каком языке, мне показалось, что это был не английский — его бы я узнал.

— Прогоняет, — пояснил Ленька. — Дорогие товарищи, нечего здесь толпиться, идите себе, куда шли, — проговорил брат гнусавым голосом, которым мы часто передразнивали радио.

Он ошибся — никто нас не прогонял, наоборот.

— Это капитан. Капитан! — заговорили в толпе. — Слышите, сказал: «Капитан приветствует.»

Капитан без кителя? Без фуражки? Такого не может быть. Мы с Леней переглянулись. Но не успели мы как следует удивиться, как человек опять заговорил, делая резкие жесты руками.

— Пускают! Пускают на корабль! Можно зайти и посмотреть, как там внутри, — перевел кто-то слова капитана.

Ну это уж и вовсе показалось невероятным. С чего бы волшебным иностранцам нас пускать? Человек вдруг сильней замахал руками.

— Очередь, — догадалась толпа. — Можно внутрь, но только по очереди.

Но в очередь никто не становился, толпа лишь немного изменила форму, как свернувшаяся медуза. Мы с Леней топтались сбоку, вяло надеясь, что произойдет чудо и нас тоже пропустят, хотя мы и без родителей, как вдруг к нам подбежали две незнакомые тетки. Сейчас я понимаю, что это были никакие не тетки, а, видимо, совсем молодые женщины, обе — в модных тогда платьях-марлевках и босоножках на высоких каблуках. Они были похожи, как сестры, и обе одновременно похожи на певицу Софию Ротару.

— Мальчики, — заговорили тетки, — а давайте пройдем вместе. Там пускают только с детьми. Давайте сделаем вид, будто вы — наши дети.

Почему только с детьми, мы тогда не стали спрашивать. Наверное, решили, что это условие — просто еще одно из правил взрослого мира, которое мы поймем, когда вырастем. Но вот я вырос — и так и не понял почему. Иностранцы на корабле боялись портовой шпаны и потому пускали только солидных и семейных? Или, может, они опасались, что кто-то захочет спрятаться на их судне и уплыть за границу? Или, может, и правда любили детей и хотели, чтобы мы запомнили их чудной кораблик? Я уже много лет верчу эту историю в голове и так и эдак, а ответа не нахожу.

Софии Ротару взяли каждого из нас за руку и подвели к самой корме. Никогда еще я не стоял так близко от железного тела корабля. Я чувствовал запах разогретой масляной краски от кормы, на которой подрагивали золотые пауки водяных бликов. А теперь — вперед. Софии Ротару, смеясь, перешагивали на кораблик и протягивали нам руки. Легко сказать, они-то — перешагивали, а нам пришлось перепрыгивать широкую полосу черной воды. Я оказался на железном полу, выкрашенном желтой краской, и сразу почувствовал ногами водную ненадежность. Пути назад не было. Ведомые капитаном, мы спустились вниз по железной лесенке. Теперь мы шли по длинному и узкому коридору.

Вдруг я осознал, что никто-никто из близких не знает, где мы находимся. Что мы скажем маме и тете, если, выйдя из кинотеатра, они не найдут нас на набережной? Скажем, что были на экскурсии по иностранному кораблю. Но пока что никакой экскурсии не было. Мы просто шли за капитаном, который больше был похож на сторожа. Сейчас я видел только его затылок и руки, сложенные за спиной. Пальцы у него тоже были желтоватые, и в этих желтых и неровных, похожих на стручки арахиса, пальцах покачивался ключ с брелоком. Я присмотрелся — это был красный брелок с надписью «Кока-Кола». «Шпион… Заманит значком, кока-колой», — вспомнил я слова Вали. А здесь — брелок с кока-колой. Нет, никто нас не заманивал, я был уверен. Просто сюда пускали только с детьми. А где они, кстати, дети? Следом за арахисовым капитаном по коридорчику шли только мы с Софиями Ротару да еще несколько человек. Детей среди них не было. Самыми молодыми были парень и девушка — хиппи, но какие же это дети? Я оглянулся на Леньку, и тут же споткнулся об что-то, и чудом не упал.

— Ты чего?! — Ленька толкал меня вперед. — Давай не тормози. «Я не успел разглядеть, что это была за штука, о которую я споткнулся, как вдруг меня осенило: люк! Это кораблик с двойным дном, возможно, мы пройдем еще чуть дальше, а потом попросту провалимся. Этот кораблик прислал отец — человек с двойным дном, шпион. Теперь он стоит на каком-нибудь причале, курит и ждет.

— Заснул, что ли? — Ленька снова толкал меня вперед. — Интересно, где у них тут радиорубка? А еще должны быть кубрики, кают-компания — я читал, — разглагольствовал Леня, а я глаз не мог оторвать от пола.

Возможно, настоящий люк — невидим. Ступим на какую-нибудь плиту, а она ррраз — и перевернется, и мы упадем в трюм. Я пытался почувствовать пустоту под ногами, но ощущал только гулкость железного пола, теперь она неприятно отдавала в ступни. И тут я увидел впереди еще один люк — вот это уж точно он.

— Эй, ну что же ты плетешься!? — подгонял Ленька (остальные уже дошли до конца коридора и свернули за угол; они ничего не услышат — пронеслось в голове).

— Я не плетусь, — сказал я и не узнал свой голос — он был звонким и ломким. — Видишь люк? Кто наступит — тот козел! — Я опять не узнал свой голос. У него появилось муторное обморочное эхо — так бывает, когда слышишь себя во сне. Потом я разбежался и перепрыгнул. Леня перепрыгнул тоже. Мы повернули за угол, поднялись по лесенке, жмурясь от солнечного света, вновь ступили на желтый пол палубы. (Других посетителей мы уже не встретили, и две Софии Ротару тоже куда-то исчезли, то ли вышли раньше, то ли — кто знает? — может, их-то как раз и похитили.) Коротышка щелкнул арахисовыми пальцами, улыбнулся — мы перепрыгнули на набережную, на надежный теплый асфальт.

Все детство я вспоминал этот случай. Может, будь на моем месте другой мальчик — посмелее и поглупее — он не испугался бы, а обрадовался? Может, он затаился бы там, на корабле, и отправился в настоящее плавание? Может, проплыв полсвета, судно остановилось бы у ночного причала, на котором курил отец? Нет, конечно же, нет, — я не верил в сказки, не верю и сейчас. Сейчас я досадую на другое. Когда мы проходили там, по узкому коридору, одна из дверей была приоткрыта. В каюте был занавешен иллюминатор, и электрический свет внутри полностью отрицал солнечный день снаружи. Все это мелькнуло лишь на секунду, мы уже шли дальше — но отпечаталось в памяти навсегда. Ярко-синий цвет стен каюты, китель, наброшенный на спинку стула (капитан — да — там все-таки был настоящий капитан, на том корабле!), письменный стол, заваленный бумагами, а на нем — неожиданное: деньги. На столе лежала распадающаяся пачка иностранных купюр, пугающих нарядным, сине-радужным отливом, словно шейка колибри. Тогда я увидел все это мимоходом, думая только о том, как бы не провалиться в люк, а сейчас мне так хотелось бы вновь заглянуть в ту дверь! Кто все-таки был капитаном? Из какой страны был кораблик, и что происходило в каюте с синими стенами? Мне так жаль этой упущенной комнаты, так жаль той тайны, которая мне не досталась!

Стелла

Люди, у которых отобрали прошлое, не собираются в группы, чтобы совместными усилиями нанять адвоката, и ни одно агентство еще не придумало, как застраховать воспоминание, а ведь иногда это — единственный твой капитал.

Можно-ли сделать небывшее — бывшим? — мне встречался где-то такой вопрос, но меня волнует другой: Как сделать бывшее — бывшим, существовавшим на самом деле? Как отвоевать свое прошлое? Оно начисто лишилось плоти, и я, словно уэлсовский невидимка, торопливо опускаю случайно задранную штанину, чтобы никто не увидел пустоту над дорогим ботинком. Пустой комод, в котором лишь несколько краденных фотографий — вот и вся моя жгучая тайна. Можно ли наказывать голодную лису, которая пробралась на склад с едой?

В «Чемпионе», как и во многих подобных местах, работает проект «Доку»: Доку — от слова «документ». Каждому пенсионеру дарят ангела, который записывает его воспоминания. Обычно это студенты-волонтеры, которые изучают журналистику или кино. Они приходят в пансионат с видеокамерой, и старики рассказывают им о своей жизни. Мне предложили такого, и я отказалась. Сказала, что не хочу, чтобы раз в неделю в моей комнате появлялись чужие люди. (Некоторые здесь шутят, что «Доку» — это от слова «докучать», и я с ними согласна.)

В своем отчете Голди я попыталась объективно рассмотреть всю пользу и вред этой затеи. Возможно, кому-то проект помогает, но не тому, кто хочет тишины и покоя. Не мне. Но тот, кто отказывается от помощи ангела, получает демона — Уриэллу.

Она всегда появляется, обвешанная фотоаппаратурой, — из-за этого ее левое плечо ниже правого. Она одета как попало, в вытянутые свитера и джинсы, висящие мешком на вялой заднице, но она — настоящая иерусалимская принцесса[7], наследница старинного рода, а значит, будет маячить в «Чемпионе», пока ей не надоест.

Тем более теперь, когда ее семья пожертвовала деньги на камеры. По поводу этого щедрого дара прояснились кое-какие нюансы. Камеры — не только гуманитарный проект. Уриэлла намерена использовать кое-что из записей в своем фильме. Я слышала, как она кокетничает с офицером безопасности, и он обещает отдавать ей материал. «Но что интересного в том, как кто-нибудь из нас прошаркает по коридору? — недоумевала я. Я ошибалась. Несколько секунд некачественного мутноватого видео, снятого такой камерой, вскоре были показаны у нас в клубе на большом экране, и даже я не смогла удержатся от слез, когда увидела эти кадры. Фрагмент показали на вечере памяти Агента, в последний день шивы. Лиор ушел быстро. Еще недавно он отпускал шуточки на общем собрании, но когда я встретила его на прошлой неделе, оказалось, что он еле передвигается, опираясь на ходунок. Он все еще верховодил в компании преферансистов. Поздними вечерами из клуба, где они заседали, слышались его резкие возгласы. Это он, кстати, ввел в той компании картежников железные правила: у каждого участника есть право раз в неделю рассказать про одного из своих внуков и про одну болезнь — не больше. Сам Лиор этим правом никогда не пользовался. И вот теперь мы смотрели на экран, на котором он медленно шел в клуб, толкая перед собой железные воротца. Эта медлительность была почти торжественной, со спины он был похож на огромного слона. Он уходил. Дети и внуки Агента (их оказалось, кстати, около дюжины) долго благодарили дирекцию за эти последние кадры, но каково было нам? После того как я увидела запись, я стала чувствовать взгляды камер, проходя по коридору. Они словно маленькие кобры с немигающим зеленым глазом. Да, именно я, «Актриса», боюсь камер, потому что знаю о разрушительной силе тени, некстати упавшей на щеку, или о сюрпризах неудачных ракурсов. И главное: неизвестно, чьи руки будут потом монтировать кадры. Мое настоящее, которое каждую секунду становится прошлым, теперь беззащитно.

Поначалу Уриэлла не снимала, а просто приставала ко всем с интервью, вооруженная обыкновенным телефоном. Тогда она еще не таскалась с камерами, и от нее еще не научились убегать. Я видела, как она то и дело подлавливает кого-нибудь и включает свою адову машинку. Я скучаю по магнитофонам. По тем временам, когда бобины вращались с легким жужжанием, и говоривший чувствовал, как его голос, его летопись наматывается на невидимую ось. Тогда этот вкрадчивый шелест даже многих пугал и настораживал. Нет, остерегаться стоит сейчас, когда дыхание летописцев стало неслышным. Телефон небрежно брошен на стол — не поймешь, когда он записывает, а когда — нет. Впрочем, Уриэлла всегда честно предупреждает, что задаст пару вопросов для своего фильма. При этом она строго глядит в глаза собеседнику, постукивая себя по губам шариковой ручкой. Боже, зачем этой дуре ручка, если все записывается на телефон? Думаю, она изображает эдакую матерую журналистку из телевизора.

В последнее время она ластилась ко мне, как кошка. Помогала донести до комнаты сумку, когда я возвращалась из лавки, выхватывала у меня из рук палку, пока я ковыряла ключом в замке. О, как она вытягивала шею, чтобы заглянуть в комнату, а я ликовала: плотная штора в проеме двери надежно закрывала обзор. Отдельное удовольствие я испытывала оттого, что вешать такую штору на дверь я научилась именно у тех, на кого Уриэлла мечтала походить: у киношников. В киношколе, где работала моя мать, такие вот плотные черные полотнища прикрывали вход в студию.

Мне был знаком и взгляд Уриэллы — профессиональный взгляд оператора, но когда она смотрела на меня, было в ее глазах еще кое-что. Она впивалась в каждую из моих морщин, но словно продолжала искать дальше, и наконец я поняла, что она ищет: историю. Смешные случаи, романы, вскользь упомянутые афоризмы, услышанные от именитых современников, курьезы, закулисные байки — старые актрисы умеют иногда выложить их на стол, словно изящные мелкие вещицы из сумочки. Но Уриэлле нужно не это. Ей нужна история, которая, словно гиря, ляжет на чашу весов и уравновесит мои морщины — на меньшее Уриэлла не согласна.

Старуха на фото — это всегда нонсенс. Если старое лицо и возникнет где-нибудь на фотовыставке, то будет смотреться там как пейзаж. Овраги и рытвины морщин, сама их подробность выдают ужас фотографа, детское замирание восторга перед разрушительной силой стихии. Совсем другое дело — фото старухи, венчающее подробную газетную статью о ее жизни. У этой счастливицы есть право голоса, и ее морщины никогда уже не будут пустыней, пересеченной оврагами. Уриэлла не могла решить, делать из меня портрет или пейзаж, и потому вначале вела себя надменно, как чиновник, ожидающий взятки. Но я не спешила нести ей свою историю, и она сломалась.

«Никогда не фотографируйся, если ты в плохом настроении или устала, — говорила моя мама. — Никогда не храни неудачные фотографии». Сейчас я бы добавила к этому еще одну заповедь: не позволяй никому рассказывать за тебя твою историю. Уриэлла словно чувствует это и так и норовит пробраться поближе и поймать меня в объектив. Так уж работают инстинкты хищника: стоит ему увидеть, как что-то метнулось в кустах, — и он кидается в погоню.

Стелла

Кино, коммерция, кино

Вокруг нас происходят тысячи историй — это банальное утверждение, оно вряд ли кого-нибудь удивит. Но как это волнует, когда вдруг вообразишь, что сейчас, вот в этот момент, возможно, начинается или заканчивается чья-то история.

Это воспоминание — то немногое, чем я все еще владею. Иногда мне кажется, что оно выцвело, словно старая фотография, а иногда я думаю, что это яркое солнце того лета выбеливало все, сглаживая детали, и осталась только белая дорога, белое от жары небо и две фигуры в белых платьях.

Мы с мамой стоим на обочине и ждем, что кто-нибудь нас подвезет. Моя мать еще не знает, что начинается история, которая продлится лишь несколько летних месяцев, а потом — умрет, но спустя десятилетия вдруг снова воскреснет.

В тот год мы оказались на мели. Маленький театр-варьете, для которого мама постоянно перешивала костюмы, внезапно распался, а в школе искусств, где она подрабатывала натурщицей, спустя пару месяцев должны были начаться каникулы. Был у мамы еще один вид заработка, но этот уж и вовсе редкий: изредка она снималась в каком-нибудь фильме в эпизодах. Зато, если фильм был студенческим, то ее приглашали на главную роль. Вначале я была слишком мала, чтобы понять те фильмы; запомнились лишь первые кадры, которые мельтешат, словно ночная бабочка, настойчиво бьющая в стекло серыми крыльями.

Теперь-то я знаю, что Эстер Долев, моя мама, принадлежала к особой касте актеров, которые, как маленькие планеты, крутятся на периферии мира кино, и соскочить с этой несчастливой орбиты им так и не удается. Мама рассказывала мне, как упорно работала над дикцией, считая ее своей главной проблемой. Как-то раз она поехала в Хайфу на несколько дней, чтобы брать там уроки сценической речи, и упустила уникальную возможность попробоваться на главную роль в фильме, где героиня не произносила ни слова: она была немой от рождения. Почему ей не везло? Никто еще не мог ответить на этот вопрос. «Всегда будут рождаться люди, чья кожа особым образом отражает свет». Такова была и моя мама, я помню, что даже незнакомые люди, не знающие о ее принадлежности к миру кино, часто подходили к ней прямо на улице, приглашая на съемки. Но для того, чтобы получить главную роль в настоящем фильме, этого света почему-то недоставало. Во многих студенческих фильмах мама снялась бесплатно. «Это шанс, Мушка, — говорила она. — На показы приходят настоящие режиссеры, так они увидят мою работу». Кроме того, кто-нибудь из студентов сам мог через несколько лет стать настоящим режиссером и пригласить маму на главную роль — это вслух не говорилось, но витало над каждой съемочной площадкой. Лишь став взрослой, я поняла, сколько горечи крылось за этой надеждой. В фильмах студентов киношколы мама обычно была лирической героиней. Поначалу эти юные режиссеры были ее сверстниками, потом разница в возрасте увеличилась. Они по-прежнему были студентами, а мама старела. Она не выглядела на свои годы, а играла при этом лучше девиц с актерского отделения, поэтому приглашали ее. Но когда те начинающие режиссеры стали по-настоящему знамениты, то сняли в своих фильмах молодых актрис — худых, модных, мальчишески-дерзких.

Понимала ли сама мама, что происходит? Даже если и понимала, — что она могла изменить?

Мы привыкли к тому, что работа ей всегда находилась. Наша квартирка обычно была завалена кипами костюмов и реквизита, который мама подновляла. Но вот театр закрылся.

— Так мы совсем обнищаем, Мушка, — сказала она мне как-то.

Мы прожили еще месяц — не голодный, не страшный, но какой-то солнечно-пустой, почти пьянящий этой пустотой и белой летней ленью. Мама искала работу. Как-то раз она вернулась из лавки, и рассказала, что ей дали адрес старой дамы, которая ищет компаньонку.

— А что делают компаньонки?

— Гуляют, читают старушкам, если они плохо видят. Эта старушка живет в собственном доме. Думаю, нам с тобой найдется там место.

Мы стояли на шоссе. Белые домики сияли вдали, на горе, — игрушечные, недоступные. Зеленый грузовик уже подползал туда — он двигался медленно, как задумчивый жук, быстрее не позволяла грунтовая дорога. Звук мотора едва доносился, но я-то знала, что он сейчас ревет, под колесами хрустят мелкие камушки, а другие — отлетают в стороны, как острые брызги. Наконец рядом с нами остановилась какая-то колымага, ветер трепал брезент, укрывающий кузов. Мы нырнули в кабину и теперь уже сами медленно ползли, страдая от рева мотора и каменного скрежета. Когда грунтовая дорога все-таки кончилась, мне показалось, что автомобиль вздохнул с облегчением; теперь он скользил легко.

— Вам куда? — спросил повеселевший водитель.

Мама достала из сумки адрес:

— Улица Хашмаль, 12. Знаете?

— Да я нездешний, ничего здесь не знаю. Я приехал вещи перевозить, тут одни выезжают. Давайте у них и спросим.

Мы подъехали к двухэтажному дому, увитому плющом. У калитки стояла высокая женщина в черных очках. Она приветственно махнула рукой, показала, где лучше остановиться, и вдруг заметила нас.

— Это кто? — строго спросила она водителя. Я пыталась рассмотреть ее глаза за стеклами очков, но мне все не удавалось.

— Подобрал по пути. Ищут улицу Хашмаль, — не знаете, где это?

— Нет, не знаю, — женщина пожала плечами и отвернулась. Видно было, что она врет, просто не хочет разговаривать, что-то объяснять — не хочет никого видеть. На этот раз я уловила за очками неуловимый мгновенный промельк, словно ветка коснулась ночного окна. Я тогда не поверила себе, я не могла поверить, что в ту долю секунды, пока длился за темными стеклами взмах ресниц, уже знала о ней очень много. О том, например, что вот здесь, у этого мебельного фургончика, завершается ее история. Машина должна была приехать пустой и увезти ее одну, увезти навсегда, а мы — невесть откуда взявшиеся — помеха, песчинка, случайно попавшая в кровоток ее жизни — мешаем полноте завершения. Женщина явно ждала, когда мы уйдем. Белая покатая спина в вырезе сарафана и озерцо розовой сыпи над лопатками — такой мне запомнилась Малка, бывшая жена Итамара. Самого Итамара мы тогда не увидели.

Мы побродили по выбеленным солнцем улочкам и, наконец, нашли что искали. Старая дама жила в маленьком домике. Внутри было темно и пахло чистотой. Старуха предложила нам сесть, но когда я опустилась на диван, то по ее взгляду почувствовала, что ей дико и непривычно видеть у себя совершенно чужих людей.

— Но как же вы будете жить здесь с девочкой? — спросила она. Мама пожала плечами:

— Мы можем спать на одной кровати, а мешать она не будет, она тихая.

— Но если она будет здесь жить, то к ней будут приходить подружки, а я не выношу шума.

…

— Может, нужно было объяснить ей, что у меня нет подружек? — спросила я маму, когда мы вновь очутились на залитой солнцем улице.

— Вот увидишь, Мушка, этим летом они у тебя появятся!

— Но я не хочу, мне с ними скучно.

— А если они разрешат тебе их загримировать?

— Все равно скучно, они все хотят быть принцессами.

— А если мы купим тебе огромный набор грима и сделаем театр?

— Огромную коробку? Большую, как дом? А на какие деньги?

Мама погрустнела, и мне стало стыдно. Мы вышли к дороге, чтобы вновь остановить попутку, и простояли там минут сорок — никто не проехал.

Итамар — мы тогда не знали, что это Итамар, — подкатил к нам на велосипеде.

— В ближайшие два часа вы попутки не дождетесь. Мертвый час.

Он был в льняном белом костюме и при этом — в старых сандалиях. Одна штанина у него была закатана, и была видна нога на педали. Она была словно разрисована китайской тушью — так четко смотрелись на коже черные змейки волос. Пока они с мамой обменивались легкими, как бадминтонный воланчик, фразами, я рассматривала Итамара. Все в нем было как-то слишком. Слишком черная борода, слишком четко очерченная, слишком блестящие глаза. Потом я привыкну к нему, как привыкаешь к черной бусине, которая выкатилась невесть откуда, но тогда он казался мне классическим бездельником. К тому же он был невысоким и хрупким — тогда я считала, что мужчине таким быть неприлично, и радовалась тому, что никто не видит нас рядом с ним на этой пустой обочине.

— Это будет ужасно, — вдруг сказал он.

— Что ужасно? — спросила мама

— Лимонад скиснет.

Мама вопросительно улыбалась, ждала, и он продолжил:

— Если я приглашу вас с дочкой к себе, пересидеть зной, то вы, конечно же, откажетесь, потому что ходить в гости к незнакомцам не принято. От скуки и огорчения я приготовлю лимонад, но забуду о нем, потому что буду пить вино — сегодня очень грустный день. Таким образом, мы приходим к утверждению: лимонад — скиснет. — Он картинно взмахнул длинными ресницами, изображая поэтическую грусть.

Мама рассмеялась:

— Ну хорошо, а где вы живете?

— Да в двух шагах отсюда.

Так мы вновь оказались возле дома, увитого плющом.

— Постойте, разве не к вам сегодня приезжала перевозка? — спросила мама.

— К моей жене. Сегодня она уехала навсегда.

— И уже спустя пару часов вы…

— Послушайте, она уехала давно, полгода назад. Сегодня вернулась лишь забрать вещи. И кстати, разве вас не успокаивает тот факт, что как минимум одна особа вырвалась живой из страшной обители Синей Бороды?

Нас встретила большая овчарка с таким выражением материнской заботы на лице, что стало неудобно за легкомысленную болтовню. Мы стояли посреди большого двора, по обе стороны от которого, вплотную друг к другу, теснились сараи. Итамар провел нас к большому столу под старым эвкалиптом.

— Итак, лимонад?

Сладкие воды того лета — я помню их вкус до сих пор. Знаменитый Итамаров лимонад был зеленым. Итамар мелко-мелко крошил туда мяту, стуча по доске мясницким резаком, которого я боялась. Зато как он светился в стакане, словно море в светлую лунную ночь — сходство довершал ломтик лимона, тонущий в зеленой глубине, как яркий тропический месяц. Совсем другой субстанцией был квас. Вначале Итамар освоил обычный, хлебный; он научился его готовить у русского инженера Изи, но творчески переосмыслил рецепт и вот уже чередовал попеременно лимонно-изюмный и — это уже была и вовсе фантастика — розовый, с добавлением клубничного сиропа. Но это все будет позже, а в тот день, сидя в тени эвкалипта и болтая, мы не заметили, как прошло два часа. Мама встала, подошла к кусту шиповника, под которым дремала Пальма Сиона (так звали овчарку), и почесала собаке жесткий загривок.

«Она хочет прикоснуться к его волосам, — вдруг ясно поняла я, — но не запустить в них руку, а прижать и почувствовать, как они пружинят под ладонью».

— Нам пора, — сказала мама. — Теперь-то уже не мертвый час, попутки появятся.

— Постойте! — Итамар вскочил, чуть не опрокинув свой стакан. — Погодите, вам еще что-то покажу. Сейчас, я быстро… Ключи возьму в доме, вы только не уходите. Спустя пару секунд он появился с огромной связкой ключей. «И в самом деле, словно Синяя Борода», — подумала я. Мы вновь вышли во двор, где ряд одноэтажных построек напоминал короткую улицу. Итамар подошел к огромным деревянным ящикам, стоявшим у одной из пристроек, и отпер один. Мы заглянули внутрь. Вначале мне показалось, что ящик наполнен винными пробками, но потом я разглядела, что это деревянные детальки. Он зачерпнул горсть, поднес поближе, чтобы мы разглядели:

— Вот в этом ящике верблюды, бегемоты и зебры, в следующем — слоны и жирафы. Здесь весь Ноев Ковчег, его нужно только собрать. — Теперь уже я тоже видела и детали самого ковчега, и части, из которых можно было составить животных.

— Я сдаю некоторые помещения под склады. Беру совсем немного, терплю и жду, если какой-нибудь шахер-махер задерживает с оплатой, но я не Иисус Христос. Это вот осталось от одной артели. Вложили деньги, наделали игрушек, собирались продавать как сувениры паломникам, и с тех пор вот уже два года — ни слуху, ни духу. Я ждал, потом думал раздарить это детишкам, а потом смотрю: я ведь и сам могу теперь продавать Ковчег. Артели давно и след простыл, зачем добру пропадать?

Я погрузила руку в ящик. Деревянные детали мягко постукивали, из ящика пахло деревом и лаком.

— Оставайтесь здесь вместе с девочкой. С меня — жилье и стол, а когда продадим ковчеги, разделим деньги. Возможно, потом наймем еще работников. Мне нужен кто-то, как вы, — разумная женщина, которая вела бы это дело. Вы ведь разумная?

Потом Итамар открыл нам еще пару сарайчиков: в одном стеклянные банки, похожие на цитадель из голубоватых кирпичей, в другом — там приятно пахло машинным маслом — какой-то сельскохозяйственный инвентарь. Эти съемщики, видимо, исправно платили. Некоторые двери он не открыл, мы вскоре поняли почему: там жили постояльцы. В квадратной пристройке из железных листов — инженер Изя, сорокалетний холостяк с мамой, грузной и умной Симой. В кирпичном сарайчике — Мила Чижевская, полька, крупная женщина, чем-то неуловимо похожая на бывшую Итамарову жену, с такой же покатой тюленьей спиной. По утрам она выходила из своего сарайчика в купальнике и полчаса стояла неподвижно, ловя солнечные лучи, но все равно никак не могла загореть. Имелись и другие съемщики, которых пока не было видно. Все постояльцы Итамара были недавно прибывшими либо осколками семей, либо одиночками. Изя с мамой приехал из России, а Мила Чижевская — прямо из Варшавы. Дружные и благополучные семейства, приезжая сюда, шли, видимо, другим путем, а эти — слишком легкие — лишь неслись вперед, пока, наконец, словно тополиный пух в каком-нибудь закутке, не оседали во дворе Итамара. Исключение составляло лишь семейство Месилати — эти были старожилами. Они снимали самую большую постройку — оштукатуренный барак. В правой половине барака они жили, а в левой держали фирму вывесок. Но это все мы узнали позже, а тогда — стояли в теплой пыли и смотрели, как Итамар отпирает дверь в еще одну пристройку. Там пахло досками и мышами. Затвердевшая от пыли и солнца газовая занавеска вяло качнулась нам навстречу. Итамар содрал ее с окна:

— Только лишь полы вымыть, а кровати я вам раздобуду. Ну, так как, остаетесь?

…

Не знаю, собирался ли Итамар в самом деле создавать артель, но она образовалась сама. Спустя пару недель за столом под старым эвкалиптом сидело уже несколько человек. Поздним утром все становилось рябым от бликов. По столу аккуратными кучками были разложены звериные туловища, рожки и лапы, выглядевшие как шарики, конусы и призмы — мы нанизывали их на резинки. Иногда трудно было разобраться в этих деревянных фигурах и понять, где чья лапа.

— Посмотрите, — говорила Мила Чижевская, — я, кажется, что-то напутала. — Туловище гепарда в ее руках собралось было сужаться к хвосту, но вдруг передумало и стало вновь расширяться; казалось, гепарда нарядили в цирковую юбочку.

Нанизав на резинку все составные части, мы слегка растягивали готовую игрушку, проверяя, не лопнет ли связка. Перетянешь — и резинка больно бьет по пальцам, а в руках, где только что был крокодил или зебра, вдруг внезапно — лишь пара деревянных конусов; остальное — цилиндрики, шарики — скачет с веселым стуком по столу, падает вниз, катится в траву.

— Мышиная коммерция, — презрительно говорил инженер Изя и носком ботинка подталкивал укатившийся шарик обратно, к столу. Однако спустя пару дней именно он притащил откуда-то толстые рейки, несколько метров старой маскировочной сетки и стал строить навес над нашим рабочим столом.

— Эй, иди-ка сюда, бизнесмен, — окликал он Итамара. — Подержи здесь, пока я закреплю.

У этих двоих была странная дружба, какая бывает иногда между хозяином и работником. Непонятно было, кто кому подчиняется.

— Это сейчас он, вишь, рейку держит, словно она его укусит, — говорил нам Изя, — а посмотрели бы вы на него год назад! Итамар-строитель! Камни ворочал, спал в обнимку с ведром цемента. Давай, покажи им свои мозоли, или они уже отпали от твоих барских ручек, Ротшильд? — Итамар лишь счастливо скалился, ничего не опровергая. Так мы узнали о неизвестной нам ипостаси Итамара.

— Если привыкаешь строить, то не можешь остановиться, — сказал он нам, когда мы вечером сидели под новым навесом и пили его знаменитый зеленый лимонад. — Дело не в деньгах, — не знаю, как это объяснить. Ну вот я, например, когда всё это сооружал, то думал почему-то о самолетах, которые пролетают над моим домом. Ведь каждый летчик, когда идет на посадку или взлетает, видит, не может не видеть зеленую крышу, которую мы стелили с Изей.

— А лучше бы ты о деньгах думал, — ворчал Изя. — Тогда и жена, может быть, не ушла бы.

— Я все делал правильно. Только лишь строил что-нибудь — сразу искал съемщика.

— А на вырученные деньги опять строил что-нибудь, — подхватывал Изя.

Сколько бы я ни всматривалась в Итамара, я никак не могла представить его строителем. Зато отлично представляла себе, как он выезжает на своем драндулете в город, заходит в вестибюль дорогого отеля, и, сев в плетеное кресло, ожидает, когда подойдет приезжий бизнесмен, с которым у него назначена встреча.

По вечерам, когда под навесом зажигалась лампочка и на свет начинали сползаться и слетаться диковинные существа, большие и малые, Итамар устраивался за столом с листком бумаги и пытался написать рекламное объявление, которое собирался послать в газету.

— «Ноев Ковчег для детей и взрослых», — лихо выписывал он, но тут же начинал сомневаться. — Или наоборот: «Ковчег Ноя с людьми и животными»? Ладно, над названием нужно будет подумать, идем дальше. «Чудесная детская забава…» Стоп, или «Игрушечный ковчег»? Ладно, над этим тоже подумаем. «Игрушка помогает развитию у детей…» — он на минуту задумывался, и тогда вступали мы:

— Водобоязни!

— Богобоязни!

— Кругозора!

— Страсти к коллекционированию!

— Сострадания ко всему живому!

Худо-бедно — объявление дописалось. Итамар особенно гордился последней фразой: «Этот чудесный сувенир украсит каждый еврейский дом!» Было сделано несколько копий, и одну из них, вправленную в изящную кожаную папку, Итамар брал с собой на деловые встречи. В эти дни он облачался в белые льняные брюки, белую рубашку и надевал перстень с квадратным камнем, похожим на черно-синее звездное небо в окне.

Итамар мечтал встретить бизнесмена, или, как называл это Изя, «большого хозяйчика», который будет продавать Ковчег за границей.

— Чтобы разбогатеть, нужно найти только один раз, но правильного человека, — повторял Итамар.

— Все ты перепутал, — ворчал Изя. — Это я тебе говорил: «Чтобы разбогатеть, нужно украсть только один раз, но удачно».

Но до сих пор все, кто проявлял интерес к делу, оказывались довольно сомнительными типами.

…В тот вечер Итамар, как всегда, остановил машину у эвкалипта, как всегда, спрыгнул на мягкую землю, подняв небольшое облачко пыли. Пальма Сиона подбежала было, но замялась и отступила в нерешительности. Теперь-то уж и мы заметили: в кабине сидел кто-то еще. Потом этот человек вышел, и мы разглядели его: коренастый, с рыжим ежиком на голове и рябоватым розовым лицом. Он был похож на чистого упитанного щенка.

— Миллионера он, что ли, сюда привез? — спросила Сима.

— Нет, — покачал головой Изя. — Никакой он не миллионер. Зуб даю, он такой же шлаперник[8], как и мы с Итамаром.

Мы увидели, что рыжий человек выгружает из машины картонный ящик, на вид объемный, но не тяжелый, а Итамар ему помогает.

«Мне знаком этот блеск в глазах, — тихо сказал Изя, кивая на Итамара. — Знаете, что он означает? Что предприятие "Ковчег и прочие ко-ко-ко" только что закончило свое существование!»

Итамар и рыжий незнакомец зашли к нам, под навес, и поставили ящик на стол.

— Этот человек делает лампы! — объявил Итамар.

— Ночники, — поправил его рыжий, любезно улыбаясь. — Я делаю ночники для детей.

— Простите, ну конечно же — ночники. А знаете, как зовут этого человека? — спросил Итамар нас. Мы молчали, откуда нам было знать.

— Его зовут Мордехай Лихтер. Вы только подумайте, «лихтер» — означает «свет»! — Итамар победно оглядел нас, давая нам время оценить это невероятное совпадение.

— Бдящие ночники «Недремлющий Страж Израиля»! — провозгласил он, сияя. — Это уже я придумал, правда, красиво?! — Незнакомец благодарно крякнул, мы молчали.

Суть новшества состояла вот в чем. На колпаке из тонкого матового стекла было нарисовано лицо с закрытыми глазами — Страж Израиля спал. Но стоило включить ночник, и сквозь колпак начинали просвечивать два темных кружка, наклеенные с внутренней стороны, — зрачки. Теперь Страж Израиля бодрствовал и охранял детский сон. Мордехай рассказал нам, что запатентовал эту находку и намерен выпускать Стража целыми сериями.

— Вы только представьте себе, — разглагольствовал Итамар, — ведь на абажуре может быть нарисовано любое лицо. Любое! Для девочек можно делать розовые абажуры с портретами киноактеров, а для мальчиков — с портретами спортсменов. Можно изготовить серию с Мудрецами Торы и серию с великими мыслителями. Днем они будут спать, а по ночам — открывать глаза.

— Лев Толстой и Эдисон охраняют детский сон, — пробормотал Изя.

— Сейчас я покажу вам, как это выглядит, — сказал Итамар, схватив один из абажуров. Он вскочил на табурет и принялся прилаживать его к лампочке, висевшей над столом. Свет тревожно заметался. Наконец Итмар прикрепил к лампочке стеклянный колпак бледно-лимонного цвета, на котором даже не было никакого лица, одни лишь только глаза. Пока Итамар держал колпак в руках, густые черные ресницы были опущены, но когда внутри оказалась лампочка, глаза распахнулись — они были миндалевидные, с маслянистой восточной тяжестью во взгляде. Страж Израиля изумленно взглянул на наш огромный стол, заваленный недостроенным ковчегом и частями животных, на нас самих: Итамара, рыжего Мордехая Лихтера, Изю, на меня, маму, старую Симу и Милу Чижевскую, потом, словно не выдержав изумления, он налился оранжевым светом, вдруг ярко вспыхнул и погас. Вокруг разлилась тьма.

— Лампочка перегорела? — спросила мама.

— Ох, хорошо, если только лампочка, а не вся проводка, — заволновалась умная Сима. — Ох, не надо было ему туда лезть.

Она оказалась права.

Ошарашенные, мы потихоньку закопошились и стали пробираться к своим жилищам в кромешной тьме, окликая друг друга сдавленными голосами. Вспоминали, что где-то здесь есть керосинка, но керосина-то все равно не было. Похоже, стоило попросту идти спать. Изя с Итамаром изготовили по факелу — они решили во что бы то ни стало починить проводку прямо сейчас. Рыжий Мордехай Лихтер пытался им помогать; ни он сам, ни Итамар еще не знали, что только что закончилось очередное увлечение Итамара — наверное, самое короткое из всех, — а заодно и самое короткое в Израиле партнерство, и что наутро Лихтер уедет со своими ночниками, но еще раньше, сегодня же ночью, когда свет вновь появится, это будет другой свет и другие мы.

Наконец они объявили, что скрепили провода. Теперь не хватало только лампочки взамен перегоревшей.

— Найдите хоть какую-нибудь, маленькую — неужели ни у кого нет? — вопрошал Изя. Но запасных лампочек не нашлось.

— Склад! — вдруг вспомнил Изя. — Итамар, помнишь, ты говорил, что в том низеньком сарае кто-то хранил у тебя электрическое оборудование?

— Ну да, оно и сейчас там, только…

— Что «только»? Они когда тебе в последний раз платили аренду? Молчишь? Ясно: год назад. Эти шаромыжники ничуть не лучше тех, из артели. Ладно, давай ключи, уверен, что уж какая-нибудь лампочка там найдется.

Вещи, сложенные в сарае, были тщательно прикрыты брезентом. Изя стащил его вниз, и мы увидели треножники, тележки, черные кубы, — смутно напоминавшие мне что-то, что я не могла вспомнить.

— Постой-постой, — сказал Изя. — Эти твои неплательщики — они кто?

— Даже не знаю толком… Какая-то компания, — неохотно ответил Итамар.

— Ну вот и отлично. Ого, смотри, у них целых два прожектора! А ну, подержи-ка факел.

Мы втащили прожектор под навес и включили. Сноп света выхватил дальний угол стола, всегда полутемный и потому поразивший непривычной оперной яркостью, затем мазнул по кусту жасмина, растущему во дворе, тот тоже выглядел, словно захваченный врасплох. Изя поворачивал прожектор на шарнирах:

— Ишь, как качественно сработано, резьба — прямо ювелирная!

Итамар закуривал, и его дым, казалось, спешил поскорее попасть в конус желтого света.

— Ну и мощность, — не унимался Изя. — А пойдем посмотрим, что у них еще есть?

— Завтра посмотрим, — сказал Итамар.

…

Когда я вышла во двор, было уже позднее утро. Я прошла мимо куста роз, который млел в ореоле движения и жужжания (в этот час двор Итамара начинал гудеть, тикать и трещать), и услышала веселые голоса, доносившиеся из-под навеса, с места наших сборищ. Я подошла поближе — оттуда раздавался еще не знакомый мне необычный звук, словно там стрекотал невиданно большой кузнечик. Изя стоял у треноги, на которой была черная кинокамера с комичными, как у Микки Мауса, круглыми ушами, словно стянутыми к самой макушке. Стрекотание доносилось оттуда. Изя направлял камеру на маму, а она сидела, облокотившись на стол, и говорила:

— Свет — это очень важно. Можно так осветить человека, что у него будет чернота под носом — словно усы.

Увидев меня, Изя замахал рукой:

— Отойди, ты в кадре.

Я вышла из-под навеса и увидела, что сюда от сарая, словно цепочка муравьев, протягивается небольшое шествие — каждый нес что-то в руках: Сима — свернутые кабели, Мила Чижевская — странный серебряный ящик, смуглые девчонки из семейства Месилати все вместе тащили что-то напоминающее оцепеневшую конечность богомола — видимо, кронштейн.

— Мы будем делать фильм! — кричали они. — Мы будем сниматься в кино!

Фильм назывался «Будни агента Киви» — это я помню, но вот о чем он был? Сейчас мне кажется, что я никогда не знала этого точно. Поначалу Итамар с Изей просто увлеклись, изучая, как работает камера, потом стали снимать короткие сценки, а потом, думаю, Итамар сам с удивлением обнаружил, что его слушаются актеры и статисты, и даже Изя не насмешничает по своему обыкновению, а ждет его команд. Пришел день, и оказалось, что у фильма есть начало, середина и конец, и что он снят на первоклассной аппаратуре и качественной пленке.

И все-таки, о чем он был? Каким он был?

Когда я пытаюсь вспомнить, то всплывают лишь отдельные эпизоды. Кто-то за кем-то гонится. Оба они — и догоняющий и убегающий — выглядят одинаково глупо. Мама учит Итамара давать пощечину. Он смущается и никак не может ударить ее по щеке. Он не знает секрета театральной пощечины, который известен любому актерскому ребенку: нужно делать так, чтобы удар приходился на челюстную кость — тогда получается и звонко, и не больно.

Сколько раз здесь, в «Чемпионе», я слышала, как люди вновь и вновь тасуют одни и те же воспоминания. Почему именно эти? Что такого важного в сломанной ручке бидона, которую заменили веревкой, или в том, как бабушка, словно детскую ладошку держа меж двух своих, протирала тряпкой листья фикуса? Какая фигура образуется, если соединить эти события? Диалоги, которые я запомнила, были лишены ярких деталей, за которые так любит цепляться память. Они могли бы быть в любом фильме.

— Когда ты уезжаешь?

— Завтра.

— Но ты же понимаешь, что это навсегда, надолго?

Я помню, как трудно оказалось снять простую сцену, в которой официант подносил маме спичку и она закуривала. В первый раз спичка не зажглась, во второй — погасла раньше, чем полагалось, в третий — обожгла ему пальцы.

Я не помню фильм, но зато помню его изнанку, с перепутанными, перекрученными и оборванными нитями, с проводкой, которая с тех пор обрывалась еще много раз (мы привыкли смотреть под ноги, чтобы не наступить на электрические шнуры — они извивались в траве, как змеи), с запахами жести, резины и пыли, перегретой софитами, с профессиональным оператором — так длинно его называли, пока он не появился, а когда приехал, оказалось, что его фамилия Шац, и что он — маленький и длиннорукий — похож на рыжего паучка. «Шац, зовите меня просто Шац». С деньгами. Деньгами! Заплаченными и не заплаченными, теми, которые Итамар надеялся получить от съемщиков, и теми, которые сам платил настоящим киношникам; они приезжали в нашу глушь что-нибудь наладить. С неожиданной красивой властностью, которая в нем появилась, когда он произносил: «Замерла!» или «Отходи. Медленно!» С чем-то единодушным, похожим на преступный сговор, что помогало нам отодвигать в сторону все, что не было фильмом.

Бедные деревянные зверушки, так и не спасенные Ковчегом, пылились в ящиках — никто не вспоминал теперь ни о них, ни о часах работы, потраченных на эту затею. В один прекрасный день сундуки с деталями исчезли — сарай понадобился для съемок.

Соседи Итамара каждый день строчили жалобы в местное отделение полиции, пока у нас во дворе не появлялся взмокший полицейский Коби с зажатой под мышкой фуражкой. (Шум, какой еще шум? Проходите вот сюда, в тень.) Коби останавливался посреди двора, слушал, как жужжат пчелы над розовым кустом и скрипит эвкалипт. (Вы присаживайтесь. Вам лимонаду налить?) Коби клал фуражку на стол, и в нее немедленно падал злой гудящий жук.

Я помню, как спрашивала маму:

— Это будет хороший фильм?

— Сейчас трудно сказать, Мушка, сценарий вроде крепенький. Осветитель и оператор — настоящие мастера. Очень даже приличное оборудование.

После того как материал отснят, его просматривает режиссер и монтирует. Лишние кадры вырезаются обыкновенными ножницами, а потом пленка склеивается — все это когда-то рассказала мне мама. Потом фильм озвучивают, добавляют к нему шумы, пишут для него музыку. И вот когда все это сделано, появляется еще что-то. Это что-то находится между кадров. Вот тогда и становится ясно, получился фильм или нет.

…

К вечеру сворачивали кабели и садились в раздолбанный Итамаров драндулет. Это был старый грузовик желтого цвета в коричневых пятнах ржавчины. Шумные дети из семейства Месилати прозвали его «Джирафа», потому что у грузовика имелась лестница, которая не до конца складывалась и торчала над кабиной. Джирафа была нагрета за день солнцем и пахла дымящейся резиной, и оттого весь наполнявший ее пыльный хлам казался чистым, словно прокаленным. Итамар сидел за рулем, а место рядом с ним было занято бесформенной кипой реквизита, которая грозила вот-вот обрушиться. Мы с мамой сидели сзади, под ногами у нас перекатывались бутылки, перегоревшие лампы, жестянки. Мы ехали мимо черных пардесов[9], мимо ночных полей, и сворачивали в неправильном месте, и въезжали по ошибке куда-то не туда, и неуклюже разворачивались, и едва не сбивали ветхую ограду курятника, и под квохкот и клекот мучительно медленно выбирались, пока в домике неподалеку загорался свет, и мама говорила, что мы доиграемся, и что еще немного, и какой-нибудь ретивый киббуцник нас пристрелит, но наконец мы выруливали на дорогу, и мчали в сосредоточенной тишине, почти бестелесные, словно и правда погибли там, на задворках чужой деревни.

…

Осенние праздники были уже давно позади, но о том, что прошло лето, мы узнали, только когда оказались в Иерусалиме. Мама хотела повидаться со старой подругой, которая приехала туда на пару дней. Итамар высадил нас на центральной улице, и оказалось, что мамин белый сарафан и мое платье — нелепы, словно мы пытались прикрыться помятыми лепестками. Дул холодный ветер. Все вокруг были в плащах. Ветер так трепал подолы, словно стремился нам что-то доказать, и мы едва ли не вбежали в холл маленькой гостиницы.

Мне до сих пор кажется, что все закончилось именно в тот день, а не месяцем позже, как то было на самом деле. А еще мне кажется, что там, во дворе Итамара, до сих пор июль, и Пальма Сиона дремлет под кустом, бесстыдно развалившись в монистах из бликов на розовом животе, а рядом с ее хвостом проходит муравьиная тропа, которая тянется дальше, еще дальше — к пристройке, где притихло голосистое семейство Месилати, убаюканное полуденным стрекотом, а оттуда к веранде, а потом — через весь двор Итамара, к его старому драндулету.

Та осенняя поездка в Иерусалим с Итамаром была последней. Через пару дней во дворе возник незнакомый нам старик и потребовал, чтобы ему немедленно отдали его машину. Вскоре Джирафа покинула двор, оставив на земле прощальную колею, похожую на жалкую извиняющуюся улыбку.

— Но грузовик ведь ничего не стоит, он на ладно дышит, — говорила Мила Чижевская Изе. (Бедняжка Мила все пыталась, как бы невзначай, щегольнуть какой-нибудь пословицей, но при этом так удачно ее коверкала, что мы надолго запоминали именно ее вариант.) Изя молча складывал на столе башенку из спичек.

— Старик тоже на ладно дышал, — усмехнулся он мрачно, — а видишь вон, какой бодрый.

Так мы узнали о том, что грузовик никогда не принадлежал Итамару. Оказалось, что пару лет назад старик-сосед заболел, и перед тем, как дочка увезла его к себе, попросил Итамара, чтобы тот присмотрел за его грузовиком. Возможно, первое время Джирафа и правда стояла на заднем дворе, но спустя пару недель Итамар уже разъезжал на ней вовсю.

Иногда я мысленно делаю ревизию предметов, которые нас тогда окружали, и понимаю, что все они, возможно, были «из сарая» — так деликатно именовались вещи, которые Итамар брал себе, когда хозяин давно не появлялся и не платил аренду. Да что там вообще ему принадлежало? Возможно, только дом с пристройками, да мягкая красная земля.

— Нежирная земля, видите? — так говорила тогда старая Сима, перетирая в шишковатых пальцах щепоть и предъявляя нам.

— А где жирная? — спрашивали мы, но она только махала безнадежно рукой и шла, переваливаясь, к своей пристройке

Немного той земли надуло в футляр от солнечных очков, который мама забыла когда-то во дворе. Запертая, она потускнела и превратилась в серый порошок, который я тоже иногда перетираю в пальцах и подношу к глазам. «Нежирная земля, видите?» — Мне некому это сказать.

Тогда мы думали, что будем изредка приезжать к Итамару. Тогда мы были уверены, что увидим фильм. Разумеется, увидим — рано или поздно Итамар пригласит нас на просмотр. Некоторые расставания судьба обставляет удивительно милосердно, словно вкалывая морфий. Мы забыли о главном в Итамаре: о той отчужденности, с которой он смотрел на свои увлечения, отойдя от них лишь на шаг. Вначале до нас доходили известия, что он показывал фильм комиссии, решающей, пускать ли фильмы в прокат. Мы знали, что быстро такие вещи не делаются, и запаслись терпением. А потом жизнь шагнула куда-то дальше. Нам приносили реквизит на починку, где-то открыли новый театр, которому был срочно нужен костюмер, — то лето отходило от нас, медленно разгоняясь, как пригородный поезд, — и мы перестали ждать. Потом от знакомого оператора мы узнали, что Итамар продал все свое хозяйство: дом и склады. А через пару лет мы услышали от кого-то, что он, а вместе с ним и Изя с Симой уехали в Канаду и даже вроде занялись там каким-то бизнесом.

Мага

Находки

Мага с грустью думала о том, что пока ничем не помогла Зиву, который на нее понадеялся. Ей трудно было всерьез отнестись к его подозрениям, и потому она чувствовала себя предателем. Впрочем, кое-что она выяснила. Она почти не сомневалась, что некоторые из писем, которые дал ей тогда Зив, писал Цви Аврумкин, или Моряк, как его здесь называли. Но что с того? Несчастный старик еле соображает и полон смутной тревоги — обычная вещь здесь, в пансионате. Дожди, кажется, шли на убыль, теперь можно было бы и поискать подземный ход. В один из сухих дней Мага по пути с урока свернула на боковую аллею, ведущую к хозяйственным пристройкам. Она шла вперед, прикидывая, достаточно ли высохла глина на косогорах и не заскользит ли она, если полезет туда, как вдруг увидела фигуру, мелькнувшую вдали на изгибе аллеи. Сомнений не было — впереди шагал Кит. Мага пошла за ним, сохраняя расстояние и стараясь ступать тихо, пока аллея не свернула к хозяйственным пристройкам.

Что отцу могло там понадобиться? А вдруг у него свидание? Неужели он еще не успокоился? Кит прошел мимо складов и остановился на небольшой площадке, переходящей в пологий склон. Тут была свалка бетонных блоков — Мага запомнила ее еще в самый первый раз, когда заметила на ней резвящихся даманов. Отец закурил — до Маги тут же долетел запах самокрутки с травой. Стоя в кустах, она наблюдала, как отец разглядывает холмы, выпуская дым. Она уже решила было, что Кит ходит сюда подымить в одиночестве, как вдруг, откуда ни возьмись, рядом с ним возникла мужская фигура. Парень словно вырос из-под земли. Судя по виду, он мог быть одним из студентов, которые ошивались в «Чемпионе», но те сновали по территории с сумками, камерами и микрофонами, а этот был налегке. Впрочем, не совсем налегке: засунув руку в карман, он вытащил оттуда небольшой сверток и протянул Киту. Дилер? Вопрос только, что в пакете. Впрочем, какая разница. Ей захотелось тут же повернуться и уйти, не крадучись, а наступая на сухие ветки так, чтобы они трещали на весь парк. Какое ей в сущности дело? Пусть дымит, нажирается, развратничает. Но она простояла там все время, пока курильщики не начали прощаться. Странно, но она так и не увидела, чтобы отец передавал парню деньги. Дождавшись, когда они разойдутся, она вышла из кустов и медленно побрела обратно, мимо складов и павильонов, как вдруг перед ней выросла нелепая фигура. Аврумкин! Что он здесь делает?

— Добрый вечер, Цви. Гуляете? — спросила Мага, пытаясь изобразить улыбку.

— Я исследую, исследую. Все очень ненадежно.

— Что ненадежно?

— Это может произойти очень легко: хлоп, и все.

— Что может произойти, Цви?

Он посмотрел на нее неожиданно умным и цепким взглядом, потом махнул рукой и побрел дальше.

Мага почувствовала, что устала. У нее нет ни обаяния, ни хитрости, чтобы разговорить старика. Да ладно, пошло все к черту. Довольно тайн. Сколько лет уже она идет по следу отца, и каждый раз заново открывает, что он просто чучело, набитое коноплей. Хватит с нее открытий. Она ускорила шаг, как вдруг увидела, что на камне под соснами что-то белеет. Две булки и яблоко, скрепленные шашлычными палочками; на яблоко с воткнутыми в него спичками насажен банан. Видимо, Аврумкин только что сидел здесь и мастерил очередной маразматический натюрморт, впрочем, нет, не натюрморт. Больше всего это похоже на…

…

— Макет?! — Голос Зива впервые за последний месяц звучал заинтересованно. Мага позвонила ему уже из дому, хотела еще раз все обдумать.

— Да, я когда-то видела выставку работ студентов-архитекторов. Там эти шашлычные палочки использовались почти в каждой работе. Да и откуда у моряка такие способности к моделированию?

— К тому же мы совсем не уверены, что Цви — моряк, — подхватил Зив.

— До сих пор не поняла, по какому принципу здесь подбирают прозвища. Может, он попросту носил фуражку, или рассказывал, что любит море.

— Ладно, попрошу ребят из отделения поискать Аврумкина в базах данных. Дурак я был, раз давно этого не сделал, ведь ты говорила, что это он, скорее всего, писал те записки. Так что, ты сказала, он тебе сегодня втолковывал?

«Все очень ненадежно. Это может произойти очень легко: хлоп, и все». Я не понимала, о чем он, а теперь, кажется, понимаю. Если он и правда архитектор, то «ненадежно» — это, наверное, про конструкцию здания, а «хлоп» — это…

— Обрушение?

…

Одни из них верили в то, что люди очень скоро изменятся и захотят жить в тех невероятных пространствах, которые они создавали. Другие — легко смирялись с тем, что их макеты никогда не воплотят. Они даже гордились этим: свободой, которая есть лишь в бесполезном. И те и другие создавали волшебство. Здание, походящее на несколько сцепленных снежинок, на клубок змей-лестниц, на продавца воздушных шаров.

Цви Авраами был из тех, кто считал, что стремление влиться в действительность вредит художнику. Даже бумажные макеты казались ему слишком бытовыми. Он подчеркивал невозможность осуществления своих проектов, выбирая в качестве материалов самые хрупкие и недолговечные: кальку, бумажные салфетки, иногда рыбью чешую или листья.

Все это Мага прочла в статье про концептуальную архитектуру, которую теперь читал Зив.

— Я знаю, что тогда все, кто приехал в Израиль, меняли галутные фамилии[10] на ивритские, но почему Цви Авраами к старости вновь стал Аврумкиным? — спросила она Зива, когда тот наконец повернулся к ней.

— Может, потому, что с годами человеку все важнее быть самим собой? Половина из стариковских чудачеств объясняется просто: тебе, в сущности, наплевать, как ты выглядишь. — Зив отвечал рассеянно, что-то обдумывая. — Ты знаешь, мне кажется, я помню этого Авраами. Он был учителем Герца. У него была забавная манера преподавания. Сминал лист бумаги в комок и требовал, чтобы это рисовали. Герц потом и сам этим забавлялся. А потом — плохо помню, что там между ними было, но он возражал против строительства комплекса по этому проекту Герца.

— Но гостиницу построили, и он под старость поселился здесь. Почему?

— В первые годы сюда съезжались архитекторы, посмотреть на эти комки, — сказал Зив, — но сейчас-то зачем? Возможно, он все еще хочет доказать, что в расчетах была ошибка, и есть шанс, что он прав, хоть и свихнулся. Герц ведь тоже бредил перед смертью о каком-то забытом пространстве, об ошибке. Правильней всего было бы сейчас обратиться в мэрию, в Министерство строительства, но это волокита. Пока они раскрутятся да пришлют в «Чемпион» комиссию, сто лет пройдет. Я должен подсуетиться, чтобы придумать что-то раньше, чем здание обвалится.

…

Мага не могла заснуть. Она ведь не сказала Зиву ни слова про того парня и не собирается о нем рассказывать. Но разве так не лучше для Зива? Зачем ему, бывшему следователю, знать, что старый друг смолит на пару с собственным дилером? Впрочем, был ли там акт торговли? Она не видела, чтобы деньги переходили из рук в руки. Может, этот парень давно знаком с отцом, или его бывший студент? В семидесятых, рассказывают, студенты с профессорами прямо в аудиториях дымили и разговаривали подушам. Наконец Мага поняла, что мешает ей заснуть. Это вовсе не угрызения совести, а зависть. Перед глазами вновь возникли те две фигуры. Она видела их лишь со спины, но как спокойно они там стояли, обмениваясь короткими репликами. Вот какие собеседники нравятся отцу. Он никуда не спешил, не тяготился беседой — с ней он давно так не разговаривал. И все только потому, что она не дымит как паровоз? Или все дело в том, что новый приятель снабжает отца травой? Теперь Маге захотелось, чтобы парень оказался самым заурядным наркоманом, хотя с виду он им не был.

Она едва дождалась утра, и, обувшись в кроссовки, побежала к «Чемпиону», как уже делала однажды. Ее тянуло к тому месту. Глупо она себя повела вчера: психанула и ушла. И это вместо того, чтобы изучить там все как следует. Кто знает, может, где-то рядом тайник, может, эти двое вообще подельники? Она быстро оказалась на задворках пансионата, у свалки бетонных блоков. Мага перескакивала с блока на блок, спускаясь все ниже по склону и стараясь не зацепиться за торчащую из бетона арматуру. В нескольких шагах от нее сидел даман, очерченный золотым контуром. Утреннее солнце блестело и на скрюченной проволоке, и на осколках бутылки, превращая их в сказочное сокровище, и совсем уж слепило, отражаясь от жестянки, торчавшей из-под нагромождения бетонных обломков. Это была металлическая канистра, и, судя по тому, как она лежала, кто-то втиснул ее в проем. Мага вытащила канистру — в ней что-то шуршало. Она отвинтила крышку и заглянула внутрь. В нос ударил маслянистый травяной запах. Там были узкие пакеты, перетянутые резинками. Сомнений не было: она нашла тайник. Мага вернула находку на место. Парень, видимо, не особо опытный, раз прячет свой товар почти на виду. Впрочем, заметила бы она канистру, если бы не солнечный луч?

Мага поднялась по склону и побрела обратно, к корпусам. Было еще очень рано, и на аллеях не оказалось ни души. Она проходила мимо хозяйственного двора и уже собиралась выйти на центральную аллею, как вдруг увидела мужскую фигуру в проеме между корпусами. Это был вчерашний парень, он стоял к ней спиной и приставлял к стене листы фанеры. Мага прошла мимо, не замедляя шага, и шмыгнула за угол корпуса. Может быть, парень попросту разнорабочий? Отец всегда водил дружбу то с плотниками из декорационного цеха, то с уборщиками. Нет, Мага вспомнила его напряженную спину в то время, как он из последних сил старался удержать фанерный щит, чтобы поставить его на землю бесшумно. Хозяйственные рабочие так не делают. Что же там спрятано, что может быть, что-нибудь еще более важное, чем канистра с травой? Она чутко вслушивалась и различила звук отдаляющихся шагов. Выждав еще немного, Мага потихоньку вновь подошла к тому закоулку.

В этом месте корпуса пансионата почти сходились, оставляя узкую щель. В сером мертвом дворике, образованном несколькими глухими стенами, стояли лишь старые декорации, прислоненные к стене. Мага быстро узнала фанерные щиты, которые двигал тот парень. Она отодвинула их один за другим; под перекрытием первого этажа виднелся широкий проем. Мага заглянула внутрь. Поначалу она ничего не увидела: глаза не привыкли к темноте. Она втянула носом воздух — подвальной затхлостью не пахло. Пахло бетоном, нагретым солнцем, и степной травой. Мага пригнулась под балкой и оказалась внутри; здесь было не так уж темно, как показалось вначале. Она различила в полутьме старые маты и одеяла. Еще пара одеял аккуратно сложены, а на них несколько футболок и свитер. В углу стоит термос, упаковка печенья, несколько супов в пакетах, кружка. Это не тайник, а человеческое жилье. Уже понимая, что ничего нового не найдет, она все-таки пошарила рукой по одеялу и вдруг наткнулась на что-то, похожее на журнал. Она вытащила его наружу: нет, не журнал — листы, скрепленные по краю, — на таких студенты конспектируют лекции. Мага поднесла их к самым глазам, но ничего было не разобрать. Сунув листы за пазуху, она выбралась наружу. Это было что-то вроде дневника, написанного синими чернилами на синих листах. Она поняла, что даже здесь, на свету, не прочтет и пары страниц: буквы почти сливались с фоном. Забрать с собой? Но тогда хозяин догадается, что его рассекретили. Если бы только можно было быстро сфотографировать листы прямо здесь! Мага вспомнила про класс, где вела уроки. Там неплохой сканер, а ключи от класса при ней.

…

— Мага? Что вы здесь делаете в такую рань?

— Просто вспомнила, что оставила в компьютере что-то важное, — сказала Мага, улыбаясь. Но Шалом продолжал стоять в дверях. Ему явно не нравились внеурочные вторжения на его территорию.

— Все-все, уже ухожу. — Мага торопливо нажала кнопку «отправить» и бросилась было к двери, но вспомнила, что забыла дневник в сканере. Она вернулась, вытащила дневник и сунула под мышку. Уже запирая дверь, она спохватилась, что, возможно, в компьютере осталась пара открытых файлов. Хотела было снова вернуться, но Шалом явно злился, что она так долго возится. Мага вспомнила, что компьютер сам отключится через несколько минут. К тому же нужно было спешить обратно, пока хозяин дневника не вернулся.

Все прошло успешно, она вернула тетрадь на место, а потом поставила фанерные щиты в той же последовательности, что и раньше. Придя домой, она перебросила сканы в фотошоп и увеличила контрастность. Синее на синем теперь читалось легко.

Синим на синем

Первый месяц после фестиваля напоминал день после новогодней вечеринки — холодный и серый. Все ходили по офису, как прибитые. На глаза попадался то яркий фестивальный плакат, то чья-то щегольская визитка, которая теперь казалась устаревшей: позвонишь — а там никого нет. Время от времени в газете или в сети появлялся новый отзыв о «Киномоне 2008». Большинство из них были положительными, и их Амос зачитывал, как нечто само собой разумеющееся. Отмечалось, что организаторы фестиваля использовали много удачных находок. Но было и несколько критических заметок, где нас упрекали в ошибках, их Амос приносил мне лично и клал передо мной на стол, никак не комментируя.

Мне показалось, что «Красная корова» меня предала. Я отдал агентству все свои силы, я вложил в Фестиваль все лучшее, что у меня было, — и где благодарность?

Зарплату мне не повысили ни на шекель, словно я был обыкновенный стажер. Но угнетало не это. Меня словно резко остановили в середине дистанции. Не надо было больше ничего придумывать, прикидывать, пробивать — и я почувствовал ту же пустоту, которую ощутил в первый день, когда вышел на улицу после шивы. Но только теперь эта пустота ощущалась, как наказание за что-то, — я толком не понимал, за что.

Я уволился и устроился в другое рекламное бюро. На новом месте я не сдружился ни с кем, но со всеми сохранял хорошие отношения. Лучше всего я ладил там с секретаршей — длинной флегматичной девицей, которая устроилась на работу сразу после школы. Она разгуливала по офису босиком — ей вообще было на все начихать — в этом мы были похожи. Зато она оказалась настоящим мастером сетевого поиска. С виду ленивая и медлительная, она напоминала хамелеона, выбрасывающего свой длинный язык так быстро, что глаз не мог это засечь.

— Как-как ты сказал? — спрашивала она рассеяно, а затем прокручивалась на стуле и шлепала к принтеру. Я повторял запрос, но она уже протягивала мне отпечатанный лист. Как-то раз, в конце дня, я попросил ее что-то найти в сети. Она, как всегда, сделала это за секунду.

— Скажи, ты все что угодно можешь оттуда вытащить?

— Давай это выясним, — равнодушно сказала секретарша. Она, кажется, уже забыла о компьютере, и, сидя в позе мальчика, вынимающего занозу, отдирала от пятки прилипший к ней кусочек клейкой ленты.

— Эдуард Кантор, — вдруг сказал я. — Таких, наверное, тысяча найдется, но тот, что мне нужен, — родом из Кишинева. Примерно пятьдесят семь лет. Работал конструктором на заводе в Перми, потом уехал куда-то в Прибалтику вроде, потом — в Израиль. Ну как, слабо?

Поворот стула, мгновенный хищный выброс невидимого языка куда-то туда, в мировое пространство, затем росчерк ручки, и вот у меня в руках желтый квадратик с адресом.

— «Улица Афарсемон, 58, квартира 21. Раанана», — прочел я вслух. — Этого не может быть!

— Почему? — она отодрала наконец ленту и уставилась на меня.

— Потому что это невозможно найти так быстро.

Она пожала плечами:

— Этот Э-ду-ард — твой родственник? Ну хочешь, я поищу помедленнее? Но учти, результат будет тот же.

Желтый квадратик с адресом отца пролежал у меня в столе несколько месяцев, но в конце концов я решился.

…

Э-ду-ард, какое же тяжелое имя. Как неудобно было произносить его каждый раз — словно кубик Рубика крутишь туда-сюда. Я не мог называть его папой или отцом, так что в конце концов вылупилось «ты». С Милой было намного легче. Я сразу понял, что она не «та женщина», которая околдовала когда-то отца запахом корицы, и мог не чувствовать себя предателем. Она была офтальмологом и, узнав, что я целыми днями сижу за компьютером, даже настояла, чтобы я пришел к ней на прием. Там, на столе, стояла сложная конструкция, похожая на средневековые пыточные приспособления. На этом устройстве, кажется, проверялось глазное дно. Я послушно вставил подбородок в специальную чашечку, Мила закрепила обруч, придерживающий лоб, потом опустила на глаза тяжелую рамку, куда вставлялись линзы — голова теперь была надежно упакована, словно хрустальное яйцо, которое собирались перевозить в тряском грузовике, и я ощутил неожиданный комфорт. Она пододвинула свой стул, и вдруг прямо передо мной возникло ее лицо — огромное и белое. Ее нос и губы выглядели как незнакомые предметы. Особенно странно почему-то отсюда смотрелись уши. Люди, когда они так сближают лица, обязаны либо целоваться, либо… я глупо заулыбался.

— Хочется взять меня за уши и потянуть туда-сюда? — спросила она, смеясь.

— Да. Откуда вы знаете?!

— Так говорят некоторые. Погоди-ка, я посмотрю правый.

Мое зрение оказалось вполне приличным.

Так в моей жизни появились отец, Мила и их сын, Арик — вундеркинд, который уже второй год учился в Америке по программе для одаренных старшеклассников. Удивительно, что острый человечек, курящий на молу, никуда при этом не исчез. Он никак не связывался с медлительным программистом Эдуардом, делающим в своей квартире бесконечный ремонт.

…

Я ночевал у них, и мне приснилось, что она жива, что я встречаю ее на улице. На ней модная юбка колоколом, из тех, что появились недавно. В руках — необычная узкая черная книга, присмотревшись, я вижу, что это меню из знакомого кафе. Этого не может быть, — говорю я, — я ведь помню, ты умерла.

— Так бывает, бывает… — отвечает она и объясняет, что существуют дополнительные условия, при которых такое возможно (она произносит длинное слово, не то медицинский термин, не то просто невнятную канцелярщину — тогда, во сне, слово казалось наполненным смыслом). Мало-помалу я начинаю ей верить, только удивляюсь, что мог не знать таких важных и при этом известных всем вещей. Я продолжаю выспрашивать:

— «Врачи тебя тогда оживили? Завели сердце? И тут же мне становится стыдно своей мелочности. Она здесь, это несомненно, — я чувствую ее запах. И тогда я плачу. Я хочу поскорее увести ее в нашу квартирку, состоящую из лестниц, только боюсь, что она скажет — ей туда нельзя, но она легко соглашается. Мы идем домой по белому слепящему городу. Тротуары отражают солнце, как рыбья чешуя. Наконец мы заходим в темный подъезд, начинаем подниматься по ступенькам, и вдруг что-то бросается мне под ноги. Крыса? Кошка? В страхе я отбрасываю это ногой, явственно чувствуя чей-то раздутый бок. Слышен стук — это падает на пол остывающая грелка, которую отец дал мне перед сном. С соседней кровати слышится дыхание Арика, который приехал к родителям на каникулы.

Потом я сидел на кухне и смотрел, как закипевший чайник выдыхает облачко пара на стену, покрытую черным кафелем, и как влажное озерцо постепенно съеживается и исчезает.

— Ты почему не спишь? — Отец стоял в дверях и беззащитно щурился от яркого света. Он был в трусах и майке. Я не знал, что ответить, поэтому просто кивнул ему. — А давай-ка я тоже с тобой чаю, сейчас. Только штаны надену.

Он уже ушел было одеваться, но тут же возвратился.

— Прости, а можно тебя попросить?

— Да, конечно. Что?

— Посмотри, пожалуйста, мою ногу. Я, понимаешь, в зеркале не вижу, там темно, а без зеркала разглядеть не могу, — он смутился. — Мне живот мешает. Заслоняет.

Он поставил на табуретку ногу, она была удивительно детская, пухлая, с голубыми прожилками.

— Там сосуды, видишь, пятном таким, розочкой? Оно синее или бурое?

— Синее.

Он почему-то обрадовался:

— Раз так, сейчас оденусь — и выпьем! Милке только не говори, что я спрашивал. — Он вернулся в спортивных штанах и с двумя фужерами, достал из холодильника бутылку.

— Как твой ремонт? — спросил я, отпив пару глотков.

— Думаю еще одну антресоль здесь сделать. У нас на старой квартире была огромная. Мы туда все складывали. Она шла почти по всему потолку. Когда загружаешь, так проталкиваешь вещи шваброй, а доставать потом как, знаешь?

— Нет. А как?

— Ребенком!

Вино было хорошее, но я почувствовал, что, когда глотаю, у меня покалывает в горле, словно ангина начинается.

— Рассказать, как это делалось? — продолжал отец. — Мы Арика туда подсаживали, на антресоль, и он полз. Полз, бедняга, в темноте. Там даже на четвереньки не встать. Но он молодец. Координация, все такое.

Он наполнил мой бокал снова, теперь мне было тепло и весело. Показалось, что у розетки в стене смешная рожица, а ромашки на кухонной клеенке складываются в мандалу, о чем я, конечно же, сообщил отцу.

Мандала?! На клеенке?! Ну ты хорош уже! Вот что значит человек искусства, чего только вы не видите! А хочешь, я тебе покажу мандалу? — Он ушел куда-то и вернулся с большим пакетом из «Машбира»[11].

— Это что? — Я испугался, что сейчас покраснею, как рак. Отец, оказывается, помнил, что скоро мой день рождения.

— Посмотри.

Пакет похрустывал, словно там были сухие водоросли. Я заглянул — какие-то листья, веточки — я все еще не верил тому, что вижу, хотя в лицо уже пахнуло чем-то знакомым. Изредка я бывал в компаниях, где передавали друг другу самокрутку с травой.

— Дурь? Откуда?

— От верблюда! Нашлось, когда переезжали. — Отец захохотал.

— Арик на антресолях нашел?

— Да нет, ты что. Арик об этом не знает, — зашептал отец, — он у нас совсем домашний. Даже удивляюсь, живет сейчас в Нью-Йорке, в кампусе, а вся эта грязь к нему не липнет. И Мила не знает. Это я нашел. На антресолях, это правда, но уже здесь, на новой квартире. Месяц назад мы сюда только переехали. Там за фанерой был тайник, вот прежние жильцы и забыли. Те еще типы, наверное.

— Да, интересно, — сказал я.

— Интересно — не то слово. Прикинь, сколько это посылочка стоит! Что мне с ней делать, ума не приложу. Держать в доме боюсь, выкинуть жалко.

Вдруг послышались шаги, и в дверях возник Арик. Он щурился от яркого света точно так же, как недавно это делал отец.

— Что у вас тут за посиделки?

Я еще раньше опустил руку с пакетом под стол, потому что отец сделал страшные глаза. Арик прошаркал к крану и стал наливать воду в стакан.

— Что это там у тебя, Дэни? — Он опустил стакан, глядя на меня доверчивым и абсолютно бессмысленным взглядом сонного барашка.

— Так… разные вещи…

— Дэни здесь у нас замерз. А я вам обоим говорил, что тут не топят, и вы будете вскакивать среди ночи, — спокойно сказал отец. — Но, к счастью, Дэни вспомнил, что взял с собой свитер. (Мама кое в чем была права, врать отец умел.) — Ну что, спать, спать по палатам пионерам и вожатым? — отец бодро выдвигал нас обоих из освещенной кухни в темную прихожую, делая мне знак, чтобы я не отдавал ему пакет сейчас.

Я вспомнил о пакете на следующий день. Ночью я сунул его под кровать, потому что опасался, что проснусь поздно, и его увидят Арик или Мила. Я планировал утром незаметно отдать пакет отцу, но тот уже ушел на работу. Я не знал, куда можно спрятать траву в чужой квартире, и мне показалось, что самым правильным будет забрать ее с собой. Но лишь выйдя из их квартиры, я сразу же позвонил отцу.

— Мне пришлось унести это. Я должен тебе отдать.

— А?! Что отдать?! — не понял он.

— Ну, тот пакет.

— Ах, ну да, точно. Я и забыл начисто. Нет, знаешь, не надо, не приноси его. Просто выкини.

Мне показалось, что его голос звучит неуверенно.

— А тебе разве не жалко выкидывать? Это ведь прилично стоит.

— Ну так а что теперь делать… Выбрось и забудь.

Я не мог выбросить и забыть, потому что, по моим предположениям, в пакете было целое состояние, но разузнать точные расценки тоже не стремился. Когда я их узнаю, мне будет слишком тяжело выполнить отцовское требование. Я решил пока засунуть пакет в шкаф и ничего не предпринимать. Но что я отвечу, когда он спросит, избавился ли я от пакета? Я не смог бы смотреть ему в глаза и обманывать. Ну так не буду обманывать. Начнет дознаваться, требовать, чтобы я выкинул, — тут же и выкину, — решил я твердо. Но когда я в следующий раз пришел в гости, он не упомянул о траве, словно ее и не было. Я ждал, но он так и не спросил. А когда Арик, совсем по другому поводу, поинтересовался, люблю ли я курить, и я ответил, что да, иногда курю, мне показалось, будто что-то мелькнуло у отца в глазах. Мне хотелось рассказать ему, что я научился курить, просто курить табак только для того, чтобы иметь возможность слушать, как великий Гидон Кит трындит про Идеальный Сценарий. Самые крышесносные вещи он сообщал вскользь, дымя в конце коридора, и приходилось нырять туда, в сизое облако, которое его окружало. Мой сценарий был бы о поездах и пароходах — гигантских игрушках моего детства, которые переговариваются басовитыми гудками. Мой сценарий был бы о мужчинах, которые подходят друг к другу на молу и делят огонь, прикрывая его ладонями.

Мы никогда больше не вспоминали о пакете — ни я, ни отец.

…

Каждый день я с трудом заставлял себя ковылять в офис. Мне часто вспоминались слова Ури про то, как ему надоело выдумывать, но он проработал копирайтером лет пять, а я выдохся сразу же. Вскоре я уволился снова и решил больше никогда не иметь дело ни с ивент-агентствами, ни с рекламой. Я уехал в Иерусалим, намереваясь вновь зарабатывать переводами и редактурой. Работая на дому, я получал теперь намного меньше, зато был свободен. Моим соседом по квартире оказался Пчелка — так мы с ним и познакомились.

Трава, сложенная в наволочки, переехала со мной. Когда мы с Пчелкой стали друзьями, а не просто соседями, я показал ему «подушки», ничего не объясняя. Откуда? От верблюда. Где взял — там больше нет. Пчелка был не обидчив и не любопытен. Пакеты были неприкосновенным запасом, отложенным на черный день. Теперь, благодаря пакетам, я получал один за другим золотые февральские дни в тихом убежище, где не было ничего лишнего. Пчелка бы только порадовался, что наше богатство не пропало, но я боялся столкнуться с ним на улице. Я все вспоминал его лицо, когда он спал там, в больнице, ту новую тишину. Теперь, в сени этой тишины, мне легче было бы рассказать, откуда у меня появилась трава, и, одновременно — жгуче-стыдно объяснить, почему я ее перепрятал. Но что я в конце концов знал о нем? Люди — очень странные корабли, которые приплывают к тебе неизвестно откуда. Можно отважиться, и ступить на незнакомую палубу, но я не могу не думать о люке, ведущем в трюм.

Мага читала откуда-то с середины, это, конечно, неправильно, но остановиться и вернуться к началу она не могла. Вдруг зазвонил телефон, это был Зив.

— Я уже нашел парочку инженеров-строителей. Они говорят, что им недостаточно будет посмотреть снаружи и в коридорах. Возможно, придется заглянуть в некоторые из квартир. Поговорил с их заведующей. Здание, кстати, сто лет не проверяли, но она очень боится, что пойдут нехорошие слухи о том, что пансионат разрушается. В таких местах бывает, что из-за дурацких сплетен начинается цепная реакция. Целые районы так погубили. Она говорит, этой гостинице никогда не доверяли, а если уж пойдут разговоры про аварийное состояние… Не за то ей деньги платят, чтобы она снижала стоимость «Чемпиона». Она сказала, что предпочла бы уж дождаться комиссии, но я надавил, и она согласилась. Чтобы никого не пугать, предлагает сделать это уже завтра. Там у них как раз какой-то День здоровья будет проходить во дворе, а инженеры тем временем тихонько посмотрят, что им надо.

— Да, хорошая идея, — ответила Мага.

— Прости, ты, видимо, чем-то занята?

«Занята немного, читаю дневник наркодилера». — Нет, она этого не сказала.

Стелла

Игра «Время»

Я вышла на прогулку еще до завтрака. Проходя по коридору, заметила, что дверь в компьютерный класс приоткрыта, я заглянула — там никого не было. Лишь светился один из мониторов. Странно, ведь в это время класс обычно закрыт. Я подошла к столу. На экране передо мной был синий лист из какой-то тетради, написанный синей ручкой, а за ним еще два. Читать было очень тяжело, но я прочла все. Я помнила, кто в пансионате пишет на синей бумаге, но кто переснимал дневник? Сам ли автор, или, может, это сделал кто-то другой? Мне некогда было над этим думать, пока я читала, я словно чувствовала, что времени у меня немного. Так оно и оказалось: экран неожиданно погас. Выбило пробки? Нет, это дежурный, Шалом, зашел и нажал на кнопку, выключающую электричество в классе. Только лишь сделав это, он разглядел меня за столом.

— Ох, простите, Стелла, я вас не заметил. Что вы здесь делаете в такую рань? Я должен запереть комнату.

Я хотела попросить, чтобы он разрешил мне вновь включить компьютер и посидеть здесь еще немного, но вдруг мне в голову пришла странная мысль. Разве я не получила сейчас нежданный подарок: ответ на вопрос, который терзал меня уже два года, и, заодно, все необходимые зацепки? Начни я сейчас суетиться и пытаться узнать больше, не собьет ли это торжественную поступь судьбы? Я давно чувствовала, что заигралась и пора заканчивать, но все текло, как текло, и я не знала, как остановиться. Прогулки в парке «Чемпиона», книги из местной библиотеки, чашка горячего молока с взбитой пеной, в которой спрятано горькое кофейное зерно, — я не могла придумать причину, чтобы все это оставить. Но теперь было ясно: мое пребывание здесь приходит к завершению.

…

Обычно мой день начинается с того, что я подхожу к зеркалу и улыбаюсь. Шире, еще шире — чтобы четче обозначились носогубные складки. Затем я наношу карандашом две первые морщины. Потом изображаю удивление — так становится видно, где рисовать борозды на лбу. Гримироваться под старуху еще в детстве научила меня мама. Еще тогда я узнала, что если подрисовать вниз внешние углы глаз, то глаза станут старше, а брови и ресницы нужно обесцвечивать неравномерно, чтобы выглядели естественно. Еще в детстве я слышала, как кто-то из маминых театральных приятелей сказал, что «все эти штучки» работают лишь издали: вблизи обман будет заметен. Это здорово меня раззадорило. Сколько старух с тех пор я примерила — трудно подсчитать, и убедилась в том, что во многом тот мамин знакомый был прав. Обман будет заметен, если кто-то окажется слишком близко. К счастью, у меня есть палка: с ее помощью мне удается очерчивать вокруг себя невидимую границу. Мамины темные очки сохранились и теперь выглядят супермодными. Я надеваю их, когда лень возиться с гримом над веками. Сеть тонких морщинок на перламутровой, как рыбье брюшко, старческой коже приходится имитировать, а это сложная задача. Шляпа, очки и подушечка, которая крепится под платьем и делает спину покатой — без этого не обойтись, зато все остальное — чистая живопись. И игра, — как же без этого.

Больше всего я люблю работать над руками. Я делаю их пестрыми, почти нарядными. Но вершина моего мастерства — не морщины и не веснушки, а темные пигментные пятна: одно на лице и несколько помельче — пониже локтя. Они чуть поднимаются над кожей бархатными коричневыми островками. Пятна мне необходимы. Чей-то взгляд они притягивают, а потом — запирают, словно цветок-мухоловка — зачарованную букашку. А кого-то, наоборот, отталкивают так, что человек вообще меня не рассматривает. Я не хочу, чтобы собеседник вглядывался в глаза и веки за полутемными очками, или вдруг разглядел бы сквозь волосы мое ухо — новенькое и голенькое, как купальщик, выскочивший из речки в прибрежный кустарник. Шляпа, палка, шелковый шарф, пестренький летящий крепдешин, дымчатые очки — эх, Стелла, возможно, мы и не придумали ничего нового и использовали штампы, но полутона подвластны только великим, а мы — любители.

Стелла еще нелюдимее, чем я сама, и я боюсь, что некоторые ее привычки уже стали моими. Я бываю на людях лишь пару часов в день. Дольше не выдержала бы ни я, ни мой сложный грим. Я уже привыкла садиться против света, и главное — не подпускать никого слишком близко. Единственное исключение — маникюрша. Каждую неделю я кладу свою руку, это живописное произведение, на ее стол, под яркую лампу. Сама не понимаю, зачем мне эта еженедельная встряска, но страшно горжусь результатом: меня все еще не поймали, и на руке появляются пять алых знамен победы.

Я проверила тайник в пуфе — все на месте: деньги, документы и письма. Всего-то два письма: от Итамара и из Союза Кинематографистов. Первое, написанное спустя пятнадцать лет, после того как мы уехали из его усадьбы, я помнила почти наизусть. Я нашла его, роясь в маминых ящиках, когда она лежала в больнице. Я тогда искала документы медицинской страховки. Получив это письмо, мама мне его не показала, и я поняла почему: к письму прилагался чек на ее имя, и она, видимо, так и не решила, обналичивать его или нет.

Здравствуй, Эстер!

Очень давно я слышал хасидскую притчу про нищего, который хотел принести жертву в Храм, но не было у него ни быка, ни козленка, ни птицы. Даже меры пшеницы у него не было. И тогда он увидел огромный камень на обочине дороги. Он вымыл этот камень, а потом отшлифовал так, что тот заблестел, как драгоценный. Нищий возился с камнем целый год, а когда наступил праздник Шавуот, отнес его в Храм на собственных плечах, и Бог обрадовался его подарку. Раньше, когда я слышал эту историю, то сгорал от стыда. Все камни, которые шлифовал я, были даром только лишь моей гордыне. Но случилось так, что Бог поднял один из них и рассмотрел. А когда рассмотрел — рассмеялся. Возможно, он увидел там, в середине, как в изумруде на просвет, то чудесное лето — то, как я любил тебя, Изю, всех вас. Возможно — он залюбовался. Вот что я почувствовал, когда узнал, что наш фильм выдвигается на премию «Киномона». Бог обратил к нам лицо. Он, а не надутые индюки из Комиссии. Но, подумав, я вдруг понял, что я сам — надутый индюк, иначе бы догадался сразу, что Бог еще мудрее. Кто, как не он, тогда, в 93-м, подсунул нам с Изей склад с дорогой аппаратурой? Это он дал нам тогда сделать фильм, чтобы теперь, когда мы стареем, мы убедились: то, что с нами происходило, — действительно было. Я ведь в последние годы начал во всем сомневаться, Эстер. Все, что я сделал, все, что со мной происходило, казалось мне никудышним. Но подумай только, какая сила есть у жизни, способной сделать никчемное вновь хорошим. Небывшее — бывшим.

Теперь и мне легко сделать то, что раньше казалось неудобным, и потому невозможным. Благодаря Изе я здесь стал «большим хозяйчиком» — помнишь это его выражение? А помнишь, как мы все хотели познакомиться с настоящим миллионером? Настоящим я, к сожалению, так и не стал, бизнес все время требует новых вложений. Но все эти годы я помню, что так и не заплатил тебе тогда, а ведь ты работала с нами все лето. Сумма на чеке равна гонорару актрисы, исполнившей главную роль в широкоформатном фильме. Она высчитана в соответствии с прейскурантом на нынешний год. Прости, ведь я даже не знаю, как сложилась твоя судьба, возможно, ты и сама не бедствуешь. Тогда потрать эти деньги на роскошь. В конце концов, это гонорар, его положено прожигать. Я в долгу у той Эстер, которую знал, пойми это и не обижайся. Именно поэтому присылаю тебе все сейчас, до того, как мы увидимся на церемонии награждения. Знаешь, я даже сомневаюсь, стоит ли туда ехать. Мне хочется лишь вглядываться в то лето, как в зеленый кристалл, и видеть нас такими, какими увидел нас тогда Бог, придумавший такой хитрый способ, чтобы заставить нас полюбить самих себя.

Судя по дате, письмо пришло одновременно с официальным приглашением на церемонию вручения наград «Киномона». Это был ежегодный кинофестиваль, который уже много лет никак не касался моей мамы. Она давно не снималась ни в эпизодах, ни в студенческих фильмах.

Это письмо мама показала мне сразу, и мы перечитывали его, не веря своим глазам.

«Уважаемая Эстер Долев!

С радостью сообщаем, что фильм Итамара Спектора «Будни Агента Киви» удостоен одной из наград в разделе «Израильское кино в исторической перспективе». Вы приглашаетесь на церемонию награждения в качестве исполнительницы главной роли.

С уважением, оргкомитет премии «Киномон 2008»

Мы недоумевали. Фильм где-то пролежал пятнадцать лет — и вдруг кому-то понадобился?

— У нас получилось тогда? Мы жили все эти годы и не знали, что все отлично получилось? — спросила я маму.

Мама улыбнулась:

— Возможно, его оценили наконец, потому что так давно уже никто не делает. Тогда все переходили на видеокамеры, а тут новичок снимает широкий формат почти в одиночку. Сейчас это выглядит совсем невероятно.

Я вспомнила какие-то разговоры из детства. Один из маминых знакомых киношников постоянно говорил тогда, что видео скоро погубит кино. Режиссеров, снимающих на видеокамеру, он называл «видиотами».

— Говорили, что Итамар продал тогда часть своих складов, чтобы закончить фильм, — продолжила мама. — Он еще во время съемок платил операторам и осветителям.

— Значит, он неспроста продал дом и уехал? Он почти разорился?! — Только теперь до меня дошло, чем то лето обернулось для Итамара.

— Очень даже возможно, что разорился, — вздохнула мама. — Он ведь сделал все наоборот. Обычно пишут сценарий, а потом снимают несколько сцен и подают заявку в Комиссию, которая решает, давать ли деньги на фильм. Я ему говорила, но он уже снимал, его было не остановить. — Мама опять вздохнула: — И кстати, съемки — это только полдела. Для того чтобы проявить пленку, нужно целое состояние. Видимо, он чувствовал, что фильм того стоит.

Нам обеим страшно хотелось увидеть фильм, но как? За последние годы мама окончательно растеряла все театрально-киношные знакомства, оставалось лишь гадать, кто мог откопать нашу картину.

В детстве я любила играть «во время». Я заворачивала в газету тяжелую пробку от хрустального графина, заталкивала ее подальше в ящик и принималась ждать. Ждать, когда «пройдет время», когда я начисто забуду о пробке, когда вырасту, стану совсем другой. Но время, как назло, не проходило. Когда спустя полчаса я распаковывала свою посылку, пробка оказывалась в точности такой же, какой она мне запомнилась: тяжелой, прохладной и скучноватой. Я ее ни капельки не забыла, а значит — не выросла. Вскоре я поняла, что играть «во время» невозможно, так же как невозможно играть «в сон». Если тебе удалось заснуть, значит, ты уже не играешь, а спишь. Если ты забыл о спрятанном сюрпризе, значит, ты не играл «во время», а проживал его. И вот произошло чудо: теперь, когда я давно забыла об игре «во время» — она неожиданно удалась. То лето в нищем имении Итамара вдруг нашлось и засверкало изумрудными гранями.

Теперь каждое утро мы вспоминали новые подробности.

— А помнишь, как Сима дрожала над своим дрожжевым тестом и уверяла, что оно может обидеться и опасть?

— А помнишь, Изя говорил «мышиная коммерция»?

Пятнадцать лет мы не слышали голосов Итамара и Изи, а теперь запросто говорили с ними по телефону. Мама бронировала для них номера в гостинице, но в последний момент оказалось, что Итамар приехать не сможет: его жене предстояла срочная операция.

…

Мы сидели за столиком в кафе при театре: мы с мамой и Изя с женой. До церемонии оставалось слишком много времени, и решено было ждать здесь. Позавчера мы уже сидели на такой же террасе, но тогда мы увиделись впервые после пятнадцати лет разлуки. О чем бы мы ни говорили в тот вечер, что-то упругое подбрасывало нас, как на батуте, — вверх, над нашими жизнями, а вот теперь все было по-другому: беседа шла вяло. Семейные фотографии Изя уже показал на первой встрече, а на сегодня осталось только хобби, которое появилось у него в последнее время: мосты из спичек.

Это был уже второй альбом. Мама открыла его и начала переворачивать страницы. Последние она перелистала слишком быстро. «Вот этот промельк страниц он заметил, — подумалось мне, — заметил и не простит его никогда» Но по лицу Изи никогда не было понятно, о чем он думает. Оно всегда был красным, но тогда, пятнадцать лет назад, когда он постоянно строил и чинил что-то во дворе Итамара, я думала, что это загар, а теперь, когда он давно жил в Торонто, стало ясно, что таков цвет его кожи. Редкие серебряные волосы были вымыты, но казались жирноватыми, потому что сохранили следы бороздок от расчески. Светлый костюм ему не шел, зато в нем за версту угадывалось вяловатое изящество, которое отличает по-настоящему дорогую одежду. Тайская жена Изи — Пуша (так он ее называл, и нам неудобно было спросить, имя это или прозвище) была последним нелепым и неизбежным штрихом, завершавшим облик нувориша. Пожалуй, она шла ему, как и яркий шелковый платок в нагрудном кармане.

— А закажу-ка я лобстера, — объявил Изя вдруг весело. — Всегда хотел попробовать, но стеснялся заказывать, боялся — официант скажет: «Вот только не выпендривайся, Изя, я знаю, что ты сын шойхета из Барановичей, какого тебе еще лобстера?»

— А сейчас не боишься? — рассмеялась мама.

— Сильнее, чем когда-либо, — захохотал Изя. — Просто думаю, что если уж я сижу здесь с великими актрисами и ожидаю церемонии Оскара, то чисто теоретически вряд ли мы с лобстером когда-нибудь будем ближе друг другу, чем сейчас.

…

Мы зашли в театр со служебного входа. Вахтер куда-то позвонил, и вскоре к нам подбежала женщина с синими волосами и в очках с красной оправой. На груди у нее раскачивались: шнурок с бейджиком, шнурок с телефоном, шнурок, на котором висели вторые очки, и еще один, с дорогой красивой ручкой.

— Номинанты? Как фамилии?

Мама назвала фамилии.

— Так-так… Кто у меня здесь? — женщина стала листать списки. — Ага, вот: у меня здесь режиссер и актриса.

— Режиссер не смог приехать. От фильма только продюсер и актриса, — сказала мама, не моргнув глазом. — А это, — она указала на меня и Пушу, — это группа поддержки.

— Постойте-постойте, — сказала синеволосая, всматриваясь в списки, — у вас же еще интервью не взяли. Идите туда. — Она открыла неприметную дверь, и мы неожиданно оказались в фойе, заполненном публикой. Синеволосая указала в дальний угол, где светились прожектора: — Идите, будете давать интервью вместе. Актриса и продюсер — это тоже сойдет, но на церемонии на сцену подниметесь только вы, — она ткнула в маму ручкой.

— А можно я в туалет сначала? — спросил Изя.

Синеволосая вдруг нахмурилась:

— Послушайте, у нас группа работает, там сейчас микрофоны, свет… Только ответите на пару вопросов и пойдете в туалет.

— Но меня тошнит!

Мы все посмотрели на Изю.

— Лобстер? — тихо спросила мама. Изя кивнул.

— Это, наверное, еще и от волнения, — сказала распорядительница. — Пойдите к девочкам-гримершам, они дадут вам успокоительное. Ладно, — смилостивилась она наконец, взглянув еще раз на Изю. — Ладно, с интервью успеем еще. Туалет вон там. А вы, — она повернулась к маме, — идите пока гримироваться.

— Встретимся в гримерной, — сказал Изя, и мы разошлись в разные стороны.

Мне приходилось гримировать маму много раз. Она была единственной, кто не боялся стать полигоном для самых смелых экспериментов. Чего стоил хотя бы грим «Дух пустыни» (желтое лицо все в коричневых трещинах). Я тогда решила, что просто рисовать трещины на лице будет как-то по-детски и что мне нужен рельеф. Я изобрела смесь, состоящую из овсянки, гипса и гуаши. По моим расчетам, она должна была красиво растрескаться через четверть часа, но мы ждали целый час, а трещины все никак не появлялись. Потом мы с трудом отодрали от маминого лица сероватую корку, воняющую химией, и мне долго было стыдно за красные пятна, которые держались на ее лбу еще целую неделю. С тех пор я многому научилась. Как мне хотелось бы загримировать ее в этот раз! Но нас еще раньше предупредили, что у «Киномона» заданный формат и грим будет накладывать профессиональный гример.

— Но ведь ты — профессиональный гример! — воскликнула тогда мама. — Ее не смущало, что я лишь только планировала отправиться в Лондон, чтобы учиться там на художника по гриму.

— Нет, я не буду вмешиваться, — ответила я. — Только в случае, если им придет в голову штукатурить тебя протезным бежевым. — Так мы называли дешевый тональный крем. Про себя я твердо решила уступить мамино лицо гримерам «Киномона». Возможно, я бы и сделала все лучше, но мне казалось, что так она полнее почувствует этот день, к которому шла всю жизнь.

…

Цыганистая девица с тщательно выстриженным авангардом на голове наносила на мамино лицо слой за слоем, а я старалась не смотреть в ее сторону, чтобы не захотелось выхватить у нее кисточку. К счастью, она включила телевизор. Там уже вовсю шла трансляция «Киномона» — того, что происходило едва ли не за стеной гримерной и транслировалось на всю страну — ну разве не здорово! На экране модные красивые люди фланировали по фойе, оформленном под пиратский корабль. С потолка свисали веревочные лесенки и канаты, на которых кувыркалась гимнастка, изображающая попугая. Забавно, но все люди в фойе казались мне разряженными провинциалами только потому, что заходили в театр с главного входа, а не со служебного, как мы сегодня.

Ведущие, парень и девушка, разгуливали с микрофонами среди актрис и режиссеров, то и дело отлавливали кого-нибудь и задавали бессмысленные вопросы вроде: «Чего вы ждете от фестиваля?» Иногда им попадалась какая-нибудь знаменитость, но чаще — кто-то совершенно мне не знакомый. Я заметила, что мама с любопытством посматривает на экран; видимо, она думала о том же, о чем и я: возможно, среди этих умных холеных людей были и те студенты, которые снимали ее в своих курсовых этюдах.

Вдруг на экране появился Изя. Вид у него был смущенный, видимо, он спешил к нам, чтобы встретиться у гримерной, как договаривались, но его случайно отловили в толпе. Я расхохоталась, очень уж странно было увидеть там, в телевизоре, его темно-бурое лицо. Оно маячило над мохнатым микрофоном, похожим на черта из детского спектакля.

— Ого, — сказала мама, — смотри, смотри, Изя дает интервью!

— Вы довольны своей работой? — спросил парень с микрофоном. Изя то и дело посматривал ему за плечо, словно кого-то искал, но наконец ответил.

— Я с тех пор не пересматривал наш фильм — он ведь снимался пятнадцать лет назад.

— Как к вам пришла идея сценария? — интересовался ведущий.

Мама хохотнула:

— Спрашивают, словно он режиссер! Бедный!

— Сценарий я дописывал уже во время съемок, — ответил Изя.

— Что? — мама вскочила с кресла так резко, что гримерша выронила кисточку. — Что за черт, что он мелет, он не писал сценарий, его писал Итамар! Он что, с ума сошел?

— После этого фильма вы пытались снять еще что-нибудь? — спрашивал тем временем невидимый голос.

— Какое снять, он электрик! — Мама подбежала к телевизору и впилась глазами в экран.

— Нет, — сказал Изя и откашлялся, словно у него першило в горле. Мне показалось, что ему стыдно, но теперь он решился врать до конца, и вот-вот сам поверит в свое вранье. — Нет, я пока только обдумываю пару идей.

— Волнуетесь? — теперь вопрос задавала девушка-ведущая.

В ответ Изя лишь отрицательно помотал головой — было видно, что его лоб и красная шея блестят от пота, а из-за плеча выглядывает испуганная Пуша. Она не понимала иврита, но, кажется, чувствовала, что происходит нечто странное.

Гримерша молча наводила порядок на столике, а мама все стояла у экрана.

— Мушка, как же он мог? Как же? — растерянно повторяла мама, оглядываясь на нас. — Он что, завидует?! Я должна пойти туда, предупредить, пока он еще чего-нибудь не наговорил! — Мама второпях влезала в туфли на шпильке, которые сняла, пока ее красили.

— Бегите, я закончила, — пожала плечами девица, — только салфетку снимите.

Мы с мамой вылетели из гримерной. Я смутно помнила, что отсюда в сторону фойе, где снимались интервью, ведет длинный коридор. Мы порядочно взмокли, пока искали его, и без толку носились по лестницам и закоулкам. Наконец мы распахнули нужную дверь, пробежали по коридору, но когда осталось лишь свернуть за угол, дорогу нам преградил человек в форме.

— Вы куда? Туда нельзя.

— Мы номинанты, нам можно, — сказала мама.

— Нет, пожалуйста, отойдите. В эту часть коридора никого не пускаем. Здесь должны появиться люди из Кнессета, министр… Пожалуйста, отойдите за ограждение.

Только теперь мы заметили, что проход загорожен. Мы бросились назад, искать другой путь, но то и дело натыкались на перекрытые участки. Как назло, спросить дорогу было не у кого.

— Стой, давай-ка передохнем, — мама опустилась на ступеньки служебной лестницы. Церемония награждения уже началась. Отсюда хорошо была слышна музыка и аплодисменты. Мы молчали.

— Нет, это несправедливо! — воскликнула она вдруг. — Это просто мерзость какая-то!

Я поняла, что сейчас она думала о том же, о чем и я: хорошо бы бросить все, выйти на улицу, пройти к морю и, сняв тесные туфли, войти в теплую воду. Но что потом? Как рассказать Итамару? Неужели Изя так его ненавидел? Неужели продумал все заранее: нарочно отделался от нас и побежал давать интервью?

Мы вновь двинулись вперед. Теперь мы искали выход не в фойе, а на сцену, ведь все сейчас были где-то там. Я бежала впереди, а мама едва поспевала за мной на своих шпильках, как вдруг мы столкнулись лбами с Синеволосой.

— Что вы здесь делаете? Почему еще не на сцене? — дама так и тряслась от негодования.

— Постойте, тут произошла ошибка. Наш… — мама запнулась, — наш продюсер выдает себя за режиссера фильма.

— Ладно, я передам в пресс-центр фестиваля.

— Нет, вы не понимаете, он уже сказал в интервью…

— Это ничего. В окончательной версии вырежем.

— Но я должна сказать, что…

— Послушайте, — синеволосая вдруг заговорила очень доверительно и спокойно, видимо оценив ситуацию как кризисную. — Послушайте, интервью мы уже свернули. Теперь вам нужно идти. Давайте вы будете делать свою работу, а я — свою. Она заглянула в свои бумаги: Режиссер Итамар Спектор, правильно? В текстах у ведущих так и указано. Гарантирую вам, что другое имя не прозвучит.

Она повела нас куда-то коридорами, передала высокому парню, а тот, словно эстафетную палочку, — девушке, с которой мы долго поднимались по лестнице, пока, наконец, не остановились отдышаться у большого прозрачного куба.

— Почему сцена так высоко? — спросила я.

— Сцена не высоко, — усмехнулась девушка, — просто награжденные спускаются сверху на лифте. Под аплодисменты… — Мне показалось, что в голосе у нее прозвучала легкая мечтательная зависть.

Тут до меня дошло, что странный стеклянный куб, сияющий золотыми блестками, — это лифт, который ждет пассажира.

Девушка повернулась к маме:

— Когда ваше имя объявят, вы зайдете в лифт и спуститесь вниз, потом дождитесь музыки и выходите, не зацепитесь только. Дойдете до правого микрофона и остановитесь. Вам вручат приз. Подождете, пока вам похлопают, — и можете поблагодарить. Выходите в левую кулису. Удачи.

Девушка объяснила мне, как пройти на балкон, с которого лучше всего видно. Когда я пристроилась там, то увидела, что на сцене как раз окончили награждать смуглую женщину в белом платье, и теперь она уходила, подняв руку с призом.

Наконец аплодисменты смолкли. Прожектор осветил пару ведущих, и все ими залюбовались. Казалось, что парочка — единственная драгоценность под этой крышей, они и в самом деле были словно присыпаны сияющей пудрой

— В этом году мы ввели несколько новых номинаций Премии, — начал мужчина. — Номинаций, в какой-то степени исторических. Израильское кино все еще молодо, но сегодня — юбилейная церемония, и мы впервые оглядываемся назад.

— А когда мы оглядываемся назад, — подхватила девушка (ее голос звучал задушевно, словно она не знала о том, что он сейчас тысячекратно усилен и разносится по всему залу), — когда мы оглядываемся, то вспоминаем свой первый велосипед и соседского мальчика, который клянется, что снимет нас в кино. Пусть мы были наивны, но это наше детство. — Она набрала в легкие побольше воздуха и почти прокричала: — Встречайте, режиссер Итамар Спектор, главная женская роль — Эстер Долев.

Заиграла старая песня, которая была популярна, когда я была маленькой, и тут я увидела, как сверху на сцену спускаются два прозрачных куба. В одном стояла мама, в другом — Изя. Оба были похожи на кукол в прозрачных упаковках.

Сейчас я понимаю, что фестиваль был организован паршиво и правая рука не знала, что делает левая, поэтому Изю проводили на колосники, как и нас. Сейчас я знаю, что мама не видела Изю, входящего в лифт с другого края сцены, а когда увидела его, то уже не могла ничего изменить. Потом мне будет сниться этот момент: двое, висящие в воздухе, застывшие в стеклянных кубах — лифтах, в которых нет кнопок.

Лифты достигли сцены и остановились. Мама и Изя с разных сторон подошли к микрофону, а у меня в глазах на секунду потемнело от волнения.

— Награду вручает многократный лауреат фестиваля, режиссер Гидон Кит! — сказал ведущий. Кит выплыл на сцену плавно, словно бильярдный шар. На голову он нахлобучил пиратскую треуголку, но белая рубашка и фрак выглядели безукоризненно. Он остановился у микрофона между мамой и Изей. Мама в красном платье, круглый Кит в черном фраке, тощий Изя — в сером костюме. Конус, шар, палочка — так это выглядело издалека. На больших экранах я видела всех крупным планом. Мама на своих каблуках оказалась самой высокой из троих.

Кит держал в руке кубок, изображающий модернистскую мешанину из носа, уха и глаза — что-то в духе Пикассо. Другой рукой он пошарил в кармане брюк, достал очки, затем шпаргалку, вчитался, щурясь и наклонив голову. Он выглядел так, словно его внезапно разбудили. Непонятно было, специально ли Кит так тянет время, паясничает ли или правда не может без очков разглядеть слова.

— Итак, в нынешнем фестивале есть новый приз, «Киноказус», — наконец объявил Кит. — И эту чудесную награду получает фильм Итамара Спектора!

— «Будни Агента Киви» — худший фильм Израиля со дня создания государства и по нынешний день! — звонко объявила ведущая, тряхнув золотой челкой. Грянула музыка, это была та же мелодия, под которую выходили все награжденные, я слышала ее издалека, еще когда мы с мамой бегали по лестницам в поисках сцены, но теперь эта тема звучала как смешное квохтанье. Кит вручил награду Изе. Мама улыбалась. У меня вдруг снова потемнело в глазах, но на этот раз в темноте плыли красные горошины. Я чего-то не поняла, чего-то важного, что поняли все. Все эти люди — они что-то знали, они хлопали. Аплодисменты были такими громкими, что я решила, что все зрители почему-то вдруг одновременно сошли с ума. Но теперь я понимаю, что у меня просто шумело в голове. Я больше не смотрела на экраны, где мамино лицо было увеличено, — я смотрела на сцену. Я увидела, как красный конус медленно проплыл к серой палочке и остановился. Мама стояла и ждала, пока овации стихнут. Это выглядело так чинно, отлаженно, словно они сто раз репетировали, и я почему-то успокоилась. Мне вдруг показалось, что произошел милый розыгрыш, о котором мама знала, а я, лишь по случайности, — нет, и дома мы посмеемся над этим все вместе. Мама приобняла Изю за плечи, взяла у него кубок и наклонилась к микрофону. Я услышала ее голос:

— Этот фильм был снят пятнадцать лет назад. С тех пор мы потеряли многое: молодость, любимых, и даже самое дорогое — зубы! — Она сделала небольшую паузу, идеально отмерянную, и одновременный поощрительный смешок зрителей заполнил ее до краев. — Но одну важную штуку мы так и не потеряли. — Вновь пауза, зал затаился, ожидая. — Чувство юмора! — Она почти прокричала это, поднимая нелепый кубок вверх. — Спасибо фестивалю!

Теперь аплодисменты были оглушительными.

…

— Эстер, вы умеете поднимать бровь? Пожалуйста, если можно еще пару снимков!

— Вам действительно пятьдесят пять? Вы играете в театре, снимаетесь?

— Эстер Долев, вы… невероятная… Умоляю, дайте автограф.

Зрительный зал постепенно пустел, но тут и там мелькали смеющиеся лица. Смех доносился со стороны небольших компаний зрителей, которые не спеша пробирались к выходу. От смеха колыхался занавес, скрывающий теперь сцену. От смеха щурились огни прожекторов, и ряды красных кресел хохотали, разевая бархатные пасти.

…

После той церемонии к нам домой поехали, не сговариваясь. Изя быстро раздобыл такси, и мы погрузились туда. Всю дорогу я видела, как глаза таксиста в зеркальце, словно намагниченные, скользили вправо, там сидела мама в своем красном платье. Наконец доехали. Не переодеваясь, я пошла на кухню, чтобы сделать всем кофе, и минут пять смотрела на виноградину, оставленную на тарелке с утра. Я не узнавала ни ее, ни всю нашу кухню; казалось — не была здесь неделю.

Они сидели в комнате втроем и молчали — мама, Изя и Пуша. Я поставила на стол бутерброды и по чашке кофе перед каждым, и все они, один за другим, благодарили меня, встрепенувшись на секунду, и вновь замирали.

— Меня тогда правда тошнило, — наконец сказал Изя. — Я пошел в туалет, хотел уже начать блевать, и вдруг слышу голоса. Женские. Туалет-то женским оказался. Какие-то бабы забежали подкраситься у зеркала. Я решил переждать, пока уйдут, и тут одна говорит: «Ну и идея, давать приз за самый худший фильм». «А что за фильм-то?» — спрашивает другая. Ну и… вот так… Узнал. Побежал вас разыскивать, а оказалось — тот проход из фойе перекрыли, а телефон у тебя отключен. Я понял, что не успею предупредить.

— Ты сделал это, чтобы я не стояла там одна? Для этого назвался режиссером?

— Ты поняла это уже на сцене, я видел.

— А за минуту до этого, когда увидела в лифте, — просто убить хотела. — Мама вдруг рассмеялась. Я стояла у входа в комнату и вслушивалась в этот смех. Он был новым, каким-то двумерным, словно из него выкачали воздух.

…

Она попала в больницу неделю спустя.

— Это манифестация давнего гепатита, — сказал врач.

Я ему не поверила:

— Какой еще гепатит, откуда?!

Врач пожал плечами:

— Видимо, он давно у нее был, а проявился сейчас. Организм ослаблен, посмотрите, она же очень худая.

Я видела, что мама исхудала, но такое и раньше случалось, когда она нервничала.

— Должен вам сказать еще кое-что, — продолжил врач, и мне показалось, что он тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести. — Видите-ли, я не психиатр, но работаю с пациентами много лет. Ваша мать разговаривает и двигается, как человек, находящийся в глубокой депрессии.

Это я и сама видела, но надеялась, что рана, нанесенная фестивалем, постепенно затянется. Когда я вернулась в палату, мама спала. Как же я раньше не заметила, что цвет ее кожи изменился: рука, лежащая на простыне, была словно присыпана куркумой.

Прошло два месяца, большую часть которых мама провела в больнице. Лечение не помогало. Врачи советовали обратиться в частную клинику, где гепатит лечили новым, эксперементальным методом. В тот день я забежала домой, чтобы взглянуть на условия маминой медицинской страховки. Я знала, что она не покроет частную клинику, но все-таки рылась в ящике, чтобы внимательно прочесть бумаги. Так я наткнулась на письмо и чек Итамара. Я не стала тратить время на размышления, зато потратила часа три на тщательнейший грим. В банке на меня едва взглянули и выдали сумму наличными.

Я думаю, что не решилась бы на авантюру с переодеванием, если бы не запомнила мамины слова: «Когда стареешь, то постепенно становишься невидимой». Она сказала это еще до истории с фестивалем, когда кто-то из знакомых, кого она знала в юности, не узнал ее на улице. Меня эти слова подбадривали: «Смелей Стелла, ты у нас совсем старая, а значит — ты полностью невидима», — говорила я себе в первые дни своего маскарада здесь, в «Чемпионе», когда боялась разоблачения. Но вышло все наоборот: Старуха Стелла, пестрая от пигментных пятен, очень даже видима по сравнению с тем существом, в которое я превратилась два года назад, сразу после маминой смерти, когда осталась одна.

Я тогда съехала с нашей квартиры и сняла однокомнатную клетушку в одном из старых домов, в центре. Он показался мне приличным, но кое-чего я не поняла, пока не начала там жить. Оказалось, что большинство квартир в этом доме переоборудованы под офисы. По вечерам, когда последние работники сбегали по ступенькам и облегченно (я слышала это облегчение в звуке мотора) отруливали со стоянки, мою квартирку обволакивала тишина. Такой тишины мне никогда раньше не приходилось слышать — ночь была туго набита ею, как казенный матрац конским волосом. К счастью, мне удавалось убегать оттуда: нашлась ночная работа в гостинице.

…

«Не годится, Мушка, что у тебя совсем нет друзей», — вспоминала я мамины слова, которые она то и дело повторяла в последние годы.

— Но у тебя тоже почти нет подруг, — обычно отвечала я.

— Я — другое дело. Я старше. В твоем возрасте вокруг меня было полно людей.

— Вокруг меня каждый день тысячи лиц.

Тогда маме нечего было на это возразить. Два последних года я целыми днями простаивала у стойки, рекламирующей косметику одной известной фирмы, и делала макияж всем желающим. Это происходило в огромном торговом центре, разветвленном, как гигантский спрут. Платили мне мало, а мелькание лиц сводило с ума. В перерыв я покупала кофе, убегала с ним в какой-то хозяйственный закуток и выпивала, сидя прямо на полу и глядя в облупленную стену. Деньги, которые я зарабатывала, мы откладывали на мою учебу в Лондоне, но иногда работа казалась мне настолько невыносимой, что я всерьез подумывала, не снизить ли планку и закончить какие-нибудь курсы, дающие возможность работать неважно кем, но в тихом кондиционированном офисе с серыми стенами, серыми полами и серыми жалюзи на окнах. Я знала, что для начинающего мастера по гриму без диплома имеется и другой путь: работать в проектах молодых режиссеров и модельеров бесплатно или почти бесплатно. Но я не была начинающей и слишком хорошо помнила все бесплатные работы мамы, и все ее надежды, которые так и не осуществились.

Вскоре после катастрофы с тем шутовским призом объявилась одна из подруг мамы по «киношной» жизни, Анат. Узнав о маминой болезни и понимая, что нам нужны деньги, она взялась познакомить меня с группой, которая готовила большой театральный проект. Им нужен был гример всего на пару дней, зато платили там хорошо. Это было большой удачей, ведь я теперь много времени проводила в больнице и не могла, как раньше, целыми днями стоять в торговом центре. В назначенный день я зашла в концертный зал со служебного входа, и позвонила Анат, как мы и договаривались.

— Ты уже здесь? Я сейчас спущусь, чтобы тебя встретить, — сказала она. — Ты только пройди пока что в правое крыло.

Мне объяснили, куда идти, и я вдруг оказалась в фойе, полном людей. Здесь проходила какая-то конференция. Я остановилась, прикидывая, куда двинуться, и вдруг почувствовала, что пол подо мной наклоняется. Землетрясение?! Все медленно скользило куда-то вбок, и тропические растения в кадках, и огромные колонны.

— Что с вами? — Какой-то старичок подхватил меня и удерживал.

— Нужно бежать на улицу, сейчас все рухнет!

— Вы о чем?

— Землетрясение, неужели не видите?!

Его брови поползли вверх, а потом выражение его лица стало строгим, почти злым:

— Завязывала бы ты с наркотиками, дорогуша. У тебя вся жизнь впереди.

— Ты не говорила, что боишься скоплений людей, — сказала Анат, когда вышла на газон, на который усадил меня злой старичок.

— Я не боюсь людей, — ответила я.

— Но он сказал, что тебе стало плохо в толпе. Ты вся серая, посмотри! — Она протянула мне зеркальце.

Я увидела свое отражение: серое лицо с белыми губами и абсолютно мокрая прядь, прилипшая ко лбу. Спина тоже была вся в холодном поту.

— Я не боюсь людей, — повторила я. — Кажется, все дело в колоннах, мне показалось, что они наклоняются и пол тоже.

Анат вдруг приобняла меня.

— Ты же знаешь, у актеров бывает страх сцены — так они это называют. Просто трудно признать, что это вовсе никакой не страх сцены, а страх зрителей.

При этих ее словах у меня перед глазами вдруг возникло что-то, от чего меня затошнило, словно на карусели. Я вспомнила, что именно увидела перед тем, как мне показалось, что начинается землетрясение. Это были не колонны и не полы. Одна из дверей, там, в фойе, на секунду распахнулась, и показались ряды пустых кресел, которые смеялись, обнажая красные десны.

…

Вестибюль гостиницы, куда я устроилась работать уборщицей, ни капельки меня не пугал. Другое дело — несколько тамошних залов для конференций. Я не смогла бы заставить себя зайти туда, но этого и не требовалось; я работала в жилой части отеля.

Почти все работники здесь были гастарбайтерами из Африки. Каждую смену их круглые лица возникали передо мной, как темные планеты, а утром — уплывали куда-то в сторону, и я выходила из гостиницы на залитую солнцем улицу. Я взяла за привычку по утрам стоять на солнцепеке, чтобы отогреться: кондиционер в гостинице был постоянно включен на полную мощность. Проходило пять минут, потом десять, пятнадцать, потом я шла по улице в расплавленном тель-авивском зное, надеясь наконец почувствовать, что солнце жжет кожу, но не ощущала даже легкого тепла. Так я поняла, что у меня больше нет тела. Это многое объясняло. Раньше в конце дня, проведенного среди людей, я чувствовала усталость от чужих взглядов, которые прилипали к одежде, как цветные нитки. Теперь мне казалось, я могу прыгать и хлопать в ладоши у кого-нибудь перед носом, а человек лишь подивится: «Откуда здесь взялся ветер?» Эта новая прозрачность меня беспокоила. Человеческий взгляд, направленный в мою сторону, стал для меня недостижимой роскошью. Помню, как я несколько минут стояла напротив чужого ребенка, серьезного трехлетнего мальчика, и согревалась под его взглядом, тяжелым взглядом полководца, как под горячим душем.

Тем временем меня повысили. Теперь я должна была следить за работой уборщиков. Руководство отеля сменилось, они ввели новые правила. От нас, ответственных за смену, требовали теперь подавать еженедельные отчеты. Мы должны были заполнять длинный опросник, показывающий степень загрязнения отеля за сутки, но это было еще не все. Требовалось, чтобы каждый написал несколько фраз от себя, и для этого в опроснике выделялось отдельное поле. Предвидя, что мало кому захочется его заполнять, дирекция поместила рядом с этим полем в анкете смешного колобка с восторженными заячьими глазами. «И кстати», — говорил колобок, указывая пальцем на пустые строки. Нам объяснили, что в этом разделе мы можем писать любые замечания и предложения, касающиеся работы отеля. Я ценила свою ночную работу, но заполнять лист в первый раз было невероятно тяжело. Одно дело — писать, сколько полотенец пропало из комнат за смену, и совсем другое — излагать свои наблюдения и соображения по поводу прошедшей недели. Чтобы писать такое, нужно быть человеком, а мне для этого не хватало тела. В хорошие дни у меня появлялись спина и ноги, но по-прежнему отсутствовало все остальное. Наступили холода, и когда я шла по улице, ветер, не встречая сопротивления, надувал мою спину, словно пузырящуюся занавеску. Ноги я ощущала — они уставали, гудели, мерзли или согревались, но куда-то делись голова, грудь, ребра и живот. Когда я об этом думала, то представляла себе вертикально стоящую ложку.

С точки зрения ложки, у нас в отеле все было неплохо устроено, но что чувствуют люди, у которых есть обоняние, голод, обязательства, холестерин?

«И кстати», — колобок все еще указывал на пустое поле. Я вспомнила, как мать Изи, старая Сима, катала в своих корявых пальцах такой вот маленький кусочек теста. В пятницу, когда она пекла хлеб для субботней трапезы, то отрывала немного от опары и, завернув в салфетку, выкидывала в ведро. Я знала, что она выполняет заповедь отделения халы, но не могла победить странное чувство, что кусочек теста с этого момента обречен на тяжелую и страшную жизнь. Пока субботняя хала красуется на белой скатерти, прикрытая вышитой салфеткой, он медленно чернеет, покрывается ноздреватыми дырами, проваливается, как больная плоть, превращается в вязкую грязь. Темное тесто — вот что кое-как могло заменить мое исчезнувшее тело. Рыхлый комок возникал на месте живота, и первым, что он ощущал, была боль. Когда я смотрела на яблоко, лежавшее на блюдце, то чувствовала две разных боли: одну — от блюдца и другую — от яблока. Стоило перевести глаза на чайник, как я ощущала новую, добавочную боль от чайника. На гостиничной кухне болел шкаф, на лестнице — выщербленная плитка, в холле — синтетическая ткань, которой была обшита стойка администратора. От взгляда на нее у меня сводило челюсти, словно жуешь шерсть. Разумеется, я не собиралась делиться с дирекцией этим бредом. Я писала, что гостям, впервые приехавшим в наш отель, возможно, неприятно прикасаться к синтетике, которая искрит и цепляется за одежду, и что полка для сумок расположена слишком низко.

…

Как-то раз меня вызвали наверх, в дирекцию. В кабинете пахло чем-то пронзительно-оптимистичным. Казалось, что это даже не запах, а энергия и что Стив — наш новый менеджер — прыскает ею сразу во все стороны, как дезодорант со сломанной головкой пульверизатора. Когда я села, он улыбнулся мне фирменной улыбкой, очень мальчишеской и очень искусственной одновременно. Видимо, она была здесь чем-то вроде икебаны в нише и демонстрировала противостояние (а может, наоборот — слияние) свободы и дисциплины — истинный профессионализм.

— Итак, Михаль, — он произнес мое имя мягко, словно надкусил зефирину. — Я пока что мало знаю нашу команду и только изучаю профили работников.

Мне казалось, что только чудовищно добросовестный босс станет изучать биографии уборщиков, пусть даже они и доросли до должности ответственного за смену, но я молчала.

— Вы не думали пойти учиться? Курсы администраторов, гостиничное дело?

— Я не могла начать учебу. По семейным обстоятельствам.

Лицо Стива изобразило корректную скорбь: мимолетную, но искреннюю, как грустный смайлик.

— Вы не замужем, так ведь? — Теперь он говорил бодро и небрежно, словно мое одиночество, в отличие от остальных проблем, было временным затруднением, которое переживает каждое развивающееся предприятие.

— Да, я не замужем.

Он клацнул по клавиатуре и повернул ко мне монитор. На экране был открыт незнакомый мне сайт. Брюнетка в брюках и белой рубашке, открывающей ключицы, стояла на фоне здания гостиницы.

— Это Рэйчел, — объяснил Стив, — она мой старый друг. Ее фирма держит в сети портал — база данных включает тысячи отелей по всему миру. В таком деле главное — объективность. Они дают только достоверную информацию. Вначале слушают, как агенты нахваливают товар. Дают им попеть соловьем, а потом сами все проверяют. А знаешь как?

— Как?

— Посылают инспекторов. Человек с чемоданом приезжает в отель и проходит весь путь постояльца, начиная с регистрации и кончая беседой с барменом в гостиничном пабе. Звучит мило, но, поверь, работа нелегкая. Во-первых, человек должен изнутри знать гостиничное дело. Во-вторых, иногда это — несколько поездок в неделю, такое не для семейных. Человек должен быть свободным, молодым и здоровым, но при этом — в том-то и трудность — у него должны быть…

— Старые глаза?

Он рассмеялся:

— Можно и так сказать! Есть такое выражение? Никогда не слышал, но ты явно врубаешься. Знаешь, я люблю читать твои отчеты. Прикроватные коврики кусают за пятки. Йоу… Вначале я подумал, что за долбанный рэп она здесь пишет, но ведь правда, кусают, я проверил, а заменить эти кусачие коврики — пара пустяков. Я переслал несколько твоих отчетов Рейчел. Они постоянно ищут новых людей. Рейчел срочно требует тебя отдать. Ну, так как?

Он чуть отъехал на стуле и закинул руки за голову. До сих пор я видела эту позу только на рекламах мужских рубашек или часов, кажется, она означала успешное завершение сделки. А еще эта поза означала, что Стив больше не мой босс.

…

Мой первый чемодан на колесиках был лимонно-желтым, похожим на огромную мыльницу, но Рейчел, увидев его, потребовала, чтобы я купила другой, не такой броский.

— Яркая деталь, — сказала она, — а инспектор должен быть незаметным и не запоминающимся.

В каждой командировке я делала сотню фотографий и заполняла подробнейшую анкету, которую потом анализировала фирма Рейчел. Сколько времени требуется, чтобы дождаться завтрака в номер, есть ли паутина с обратной стороны картин, снабжены ли ступеньки патио шершавой лентой против скольжения, висит ли в холле экран, показывающий авиарейсы, все это отслеживали мои старые глаза, и за эту работу я получала неплохие деньги.

Год назад, в первые дни работы уборщицей, мне пришлось заменять Эдиту, которая мыла полы в гостиничном баре. Когда я включила свет, чтобы помыть пол, то оказалось, что внизу барной стойки имеется ступенька для того, чтобы посетителям легче было взбираться на высокие стулья. Вся эта ступенька была усыпана монетами, оброненными посетителями. Я сдвигала их шваброй, но не брала, и когда Эдита обнаружила на ступеньке урожай монет, нападавший за три дня, то приняла меня за сумасшедшую. «Пуговицы» — законная добыча уборщиков. Бармены не опускаются до них, но поломойка не смеет ими пренебрегать. Теперь я зарабатывала в десять раз больше и всегда подбирала то, что полагалось мне по праву:

Бра, висевшее над кроватью в Варшаве, — строгое совиное выражение его лица, которое начисто исчезало, стоило лишь его включить. Шкура медведя в холле пражского отеля: страшные глянцевые когти и что-то черное, похожее на застывшую смолу на месте морды. Удивительно чистый туалет в лиссабонском хостеле: огромные промытые окна наполняют светом умывальник, пахнущий лишь водой, железом и камнем. Прекрасный зимний сад в семейном отеле в маленьком городке в Тоскане с бледно-желтыми, как рыбье брюхо, отмершими листьями фикуса и огромными оловянными шпингалетами на старинных окнах. Все это были мои «пуговицы» — монеты, которые никто не удосужился поднять, и я оставляла их себе.

Но было еще кое-что, и это видели уже не глаза, а слепой колобок из темного теста, который жил у меня в животе. Он отвечал за пустое поле, ту часть отчета, которую я боялась писать и которая иногда противоречила анкете. Как можно спокойно смириться с тем, что огромный, давно не ремонтированный тель-авивский отель, пыльный, как старый тапок, будет исправно заполняться гостями в каждый из еврейских праздников и так вот — ни шатко ни валко — равнодушно прошаркает через все грядущие экономические кризисы, но одновременно с этим прелестная маленькая гостиница в Цфате — белый домик, утопающий в седой лаванде, — почему-то зачахнет. «Смотри, — говорила я колобку, — смотри, какая прелесть». На белоснежном полотенце (отбеливатель, смягчитель, отдушка, нежная лиловая лента, любовно повязанная на ручку корзинки с бельем) сидели две крохотных божьих коровки, влетевших в открытое окно вместе с лавандовым запахом. Но темное тесто молчало. Оно знало правду. Откуда-то знало.

Бестелесный призрак, собирающий яркие картинки, старые глаза, подмечающие все, слепой колобок, чующий беду рыхлым дрожжевым животом, — моя команда, как вы могли так облажаться? Где вы были, когда у меня была человеческая жизнь? Почему молчали, когда мы входили во двор Итамара, и позже, когда я подшивала мамино платье для церемонии? Если только можно было бы проникнуть в то лето — единственное воспоминание, которое у меня осталось, — пройти вдоль муравьиной тропы, мимо Симы, месящей тесто, мимо Изи с Итамаром, налаживающих рельсы для камеры. Предупредить, помешать, запретить, пока темное тесто не уползло, не разбухло где-то под полом, не поперло из щелей, взламывая стены и отравляя все.

…

После нескольких месяцев работы инспектором, когда я, как обычно, зашла в офис Рейчел, она сообщила мне новость: «Мы расширяемся, теперь фирма будет вести в сети еще один сайт, исследующий дорогие дома престарелых и пансионы для пожилых. Многие обеспеченные пары хотят пожить под старость в Израиле, им нужна достоверная информация, и "Голди" — так назывался новый сайт — будет им помогать». Рейчел посетовала на то, что найти пожилого инспектора тяжелей, чем молодого.

— Пусть молодой переоденется пожилым, — посоветовала я.

Рейчел лишь печально усмехнулась:

— Я серьезно, Михаль, мы в цейтноте.

— Тогда другого выхода точно нет. Это не так уж сложно.

— Откуда ты знаешь?

— Моя мать была актрисой. Я выросла в театре. Гримироваться я научилась раньше, чем говорить.

Рейчел посмотрела на меня расширенными глазами, словно школьница:

— Господи… А что, если и правда попробовать?

В тот же день я отправилась в «Лили Лайн». Мама всегда говорила, что не понимает, как «Лили Лайн» умудряются шить такую скучную стариковскую одежду. Я купила там коричневую крепдешиновую блузку, пеструю, как шкурка ящерицы, и такую же пеструю, летящую юбку. Потом, у себя в номере, я просидела перед зеркалом три часа. Гримироваться под семидесятилетнюю легче, чем под пятидесятилетнюю. Получалось совсем неплохо. Я заявилась в офис Рейчел во всем этом великолепии, и, разумеется, она меня не узнала.

«Чемпион» был первым пансионатом, куда направил меня «Голди».

— Наш пансионат хорош тем, что здесь можно прожить некоторое время, не обязываясь, и платить помесячно. Лишь потом, если вы примите решение остаться, будете платить сразу за весь год, — объяснили мне в дирекции. Я заполнила все бумаги, выбрала себе комнату на первом этаже с выходом в зеленый палисадник, и только после этого позвонила Рейчел.

— Господи, ты в своем уме, Михаль, ведь это противозаконно! Я думала, ты просто попросишь, чтобы тебе показали пансионат.

— А как мы узнаем, водятся ли там тараканы?

— Ладно уж, поживи там недельку и составь отчет, — наконец смирилась она, — вижу, что тебе захотелось поиграть в шпионов. Потом, когда закончишь, наплетешь им, что внучка в Праге родила двойню, и ей срочно требуется твоя помощь.

— Конечно, придумаю что-нибудь.

Но неделю спустя, когда я вышла на связь, меня ожидал неприятный сюрприз. Произошла катастрофа: фирма Рейчел, надувшаяся как мыльный пузырь, вот-вот собиралась лопнуть. Мне пришло длинное письмо, где сообщалось о «вынужденных временных мерах» и о том, что, когда я появлюсь в офисе, мне будут выданы рекомендации, как одному из лучших работников, и что «короткий период, который необходим фирме, чтобы преодолеть временные трудности», я могу использовать как отпуск. Итак, моя авантюрная миссия больше не имела смысла, но я решила, что могу пожить здесь, в пансионате, еще немного, пока не подыщу новую работу. Я понимала, что отныне мне придется оплачивать пансион из собственного кармана, но деньги у меня теперь были: целый год я получала зарплату, которую раньше и вообразить себе не могла, а на жизнь почти ничего не тратила: поездки, гостиницы — все это оплачивала фирма. К тому же имелся гонорар Итамара. Эти деньги я не успела потратить на частную клинику для мамы, и мне было горько о них вспоминать, но они были оттуда, из маминого мира, и я считала их чем-то вроде талисмана. Я с детства привыкла к бедности, но неожиданное экономическое благополучие, которое свалилось на меня в этом году, вызывало не уверенность в завтрашнем дне, а совсем другое чувство: сладкий испуг. Что бы я ни делала, цифры на моем счету почти не изменялись; разве это не похоже на жизнь призрака? «Но теперь все будет иначе, — говорила я себе, когда фирма разорилась. — Сбережения скоро начнут таять». И все-таки осмотреться по сторонам казалось мне более разумным, чем снимать первую попавшуюся квартиру, вроде той, в которой я с ума сходила от ночной тишины. Так во всяком случае я объясняла себе то, что не выписалась из «Чемпиона» тут же.

…

В опросниках, которые я привыкла заполнять, работая инспектором, иногда требовалось указать уровень чистоты, оценивая ее в баллах. Странно, что никто еще не додумался так же оценивать тишину. Наверное, потому, что идеальная тишина у каждого своя. Моя тишина — летняя, сладковатая и алая, как свет, что пробивается сквозь веки. Каждое утро луч падает на постель, и мне кажется, что чья-то теплая рука касается моей. Я встаю, подхожу к зеркалу и широко улыбаюсь. Кроме денег, от моей чудесной работы осталось еще кое-что: привычка записывать увиденное. Возможно, это выглядит как безумие, но часто по утрам, закончив свой сложный макияж, я сажусь к столу, пододвигаю к себе тетрадь и пишу: «Дорогой Голди! Сегодня я попробую рассказать тебе о пансионатском парке. Недавно на дорожках установили рельефную плитку для слепых. На развилках она предупреждает об изменении направления. Самое трогательное в этом, что если пройти по мощеной дорожке дальше, до самого конца, то увидишь, как она внезапно обрывается, переходя в неровную тропку, идущую по дну долины. Никакого предупреждения об этом слепой не получит. В какой-то момент его палка просто-напросто уткнется в мягкую землю, и он сам поймет: что-то закончилось».

«Что-то закончилось, а значит, надо двигаться дальше», — говорила я себе каждое утро, но проходил еще день, а я не делала ничего. Так прошло несколько месяцев. Деньги потихоньку таяли. Иногда, когда я садилась у зеркала, чтобы снять грим, меня охватывал страх: вот сейчас проведу губкой по серому старческому веку, а оно останется таким же. Морщинистый лоб, дряблые щеки — это уже не грим, а моя собственная обвисшая кожа. В один из таких вечеров перед зеркалом я твердо решила съезжать. А на следующий день я узнала, что в пансионате поселится Кит. Тогда мне казалось, что вот-вот я получу ответы на все свои вопросы. Знал ли Кит мою маму? Был ли он тем, кто раскопал старый фильм и поднял его на смех? Мстил ли он маме, Итамару или кому-нибудь из профессионалов-киношников, которые нам помогали? Я поднялась в бухгалтерию «Чемпиона» и снова внесла плату за следующий месяц.

Но все прояснилось только теперь, когда я увидела те записи. Остался лишь один вопрос, но я знаю, что ответа на него не получу, сколько бы ни раскапывала фактов. Незнакомый человек протянул руку в мое прошлое, вытащил оттуда одно лето, как вытаскивают из шкафа чашку костяного фарфора, и разбил его вдребезги. А затем разбилась мамина жизнь. Кто-нибудь может объяснить, как такое могло произойти?

Синим на синем

Сила новизны поразительна. Новизна всегда вызывает радостное удивление, даже если это новорожденная смерть с нежной розовой кожицей на крохотных пятках. В первые недели после того, как умерла Ноа, все стремились мне сочувствовать и помогать. А мне казалось, что я могу и сам справиться, терпеть-то осталось всего ничего, ведь мир, допустивший такую несправедливость, долго не продержится и вот-вот разрушится. Я устроился на работу в «Красную корову», просто чтобы скоротать время. Но я увлекся, а ее смерть, эта смерть-младенец, тем временем подросла и уже никого не умиляла. Друзья и знакомые о ней подзабыли и оставили ее в покое, словно подростка, который добился самостоятельности. Я тем временем с головой погрузился в организацию фестиваля. Придумывал названия, искал идеи для оформления павильонов, составлял временную сетку, а ее смерть выжидала.

Мне приснилось, что мы обсуждаем, как оформить холл театра, где планируется церемония. Амос все-таки решается поставить там огромный аквариум. Я стою, прислонившись лбом к аквариумному стеклу, и вглядываюсь в воду, как вдруг чувствую страшный удар. Стекло сотрясается. Огромная слоновья пята ударила по нему в нескольких сантиметрах от моего лба и теперь отдаляется, но вот-вот ударит снова. Сквозь клубы песка, поднявшегося со дна, я вижу, как ко мне приближается жирная змея. Хобот! Опять удар, но этот слабее. Когда они успели пустить в аквариум слона? Только бы он снова не двинул по стеклу ногой! Выдержат ли стенки аквариума? Я проснулся от собственного крика.

…

Амос сидел за столом, нажимая на веки своими короткими пальцами.

— Садись, — сказал он, услышав, как я вхожу в его кабинет. Я сел.

— Утром был в Союзе Кинематографистов, — начал он, — в целом они довольны, как и раньше, но высветились две проблемы: одна небольшая, а другая — посерьезней. Я начну со второй. Церемония награждения получается немного куцая. Фильмов в этом году мало, мы-то в этом не виноваты, но твой балет делает слишком короткие номера.

Сценки, которые посылал нам на просмотр балет Полины Малевич, были безукоризненны. Они и в самом деле были короткими, но настолько удачно срежессированными, что нельзя было удлинить их, не изуродовав.

— Давайте что-нибудь добавим. Какие-нибудь танцы… Может, пусть сделают еще пару номеров подлиннее?

— Бюдже-е-е-ет, — проблеял Амос, — нам не выделят на балет ни копейкой больше, да это и не удлинило бы ничего существенно. Я вот думаю, может, пригласить комика? Кого-нибудь недорогого — это разнообразит церемонию.

Я почувствовал, что мне не хватает воздуха. Все последние недели я постоянно прокручивал в голове последовательность номинаций, балетных и анимационных заставок, мысленно совмещая их с текстами ведущих и фрагментами видео. Я чертил временные разметки, часами просиживал у аниматоров, пока не добивался того, что церемония словно приобретала физическое тело. Я мог поручиться, что в нем нет ни одного дряблого мускула. И вот Амос готов кромсать это тело, не задумываясь!

— А в чем вторая проблема?

— Они считают, что в сценарии церемонии не хватает национального колорита. Говорят, что видят здесь шекспировский театр, русский балет, но где наш бело-голубой хумус?

— Но разве этого мало в самих фильмах? Они-то все израильские.

— Давай не будем тратить время на споры, а подумаем пока, куда мы можем вставить какие-нибудь аутентичные штуки. Может, так мы решим обе проблемы сразу.

…

Когда мы с Ури вышли на перерыв, я рассказал ему о разговоре с Амосом.

— Аутентичность? Да это проще простого. Я тебе сейчас десяток идей накидаю, записывай.

— При том, что среди этих идей не будет кактусов, фалафеля и жвачки «Базука»?

— Да не вопрос. Погоди… — Ури вдруг задумался и рассмеялся: — Черт, и в самом деле всякие банальности в голову лезут.

— Давай так, — я вспомнил методику поиска идей из книги одного французского копирайтера, он там советовал отталкиваться только от личных переживаний, — постарайся вспомнить, что тебя задело за живое, ну скажем… лет в десять. Только в тот год.

Ури задумался:

— В десять лет я сломал ногу, притом довольно неудачно. Пару месяцев провалялся на диване. Лежал, тупил в телевизор. Я тогда зато английский выучил: слушал, что там ковбои говорят, а перевод читал в титрах. Израильские фильмы тоже были прикольные. Потом уже пересмотрел их — ну и лажа, но до сих пор их люблю.

— Любишь плохие фильмы?

— Ага. Чем хуже, тем лучше. Что-то в них такое… мягкое… Это же как детство.

…

— Ты хочешь, чтобы мы предложили киношникам добавить парочку номинаций? — удивился Амос, когда на следующий день я изложил ему свои идеи.

— Да, это существенно удлинит церемонию. Сделаем раздел «Израильское кино в исторической перспективе». Мне кажется, старые фильмы сейчас будут очень кстати.

— И что, скажем им, что так мы решили проблему аутентичности? Что Израиль — это старые плохие фильмы?

— Скажем, что израильское кино достаточно повзрослело, чтобы посмотреть на свое детство с улыбкой.

Амос задумался, и это меня подбодрило. Я говорил теперь не останавливаясь, лишь бы он не начал опять развивать идею с приглашенными комиками.

— Те фильмы — это же целая вселенная! Можно сделать видео с нарезкой из старых комедий, что-то ностальгическое.

— Но ведь хорошие старые фильмы уже давно награждены премией «Киномона».

— А мы наградим самый плохой! Это будет шуточная номинация, ничего серьезного.

Через пару дней Амос засел с какими-то дамочками из Союза кинематографистов, а когда они ушли, подошел к моему столу.

— Ну что ж, вперед. Ищи свои плохие фильмы. Нужно успеть смонтировать заставку. И, кстати, вот. — Он положил передо мной список с именами. — Эти ребята будут объявлять имена награжденных. Вот ему, — Амос подчеркнул имя: Гидон Кит — напиши текст попроще. Он, скорее всего, обдолбается или напьется и лыка вязать не будет на церемонии.

Мы нашли эту картину, перешерстив архивы. Плохих фильмов было много, но этот впечатлял по-настоящему. Он был сделан в 93-м, когда начинающие сразу брались за видеокамеру, а не возились с широким форматом. Оператор там явно был профи, и актриса, игравшая героиню, уж точно не была любителем. Так что нарезка из сцен выглядела отлично — идеальный плохой фильм. Да и название у него было забавное: «Будни Агента Киви».

…

Я не жалела, что не попросила Шалома вновь включить компьютер. Теперь я вспомнила, что все наши файлы стирались автоматически при выключении, чтобы не забивать память, так что синих листов там в любом случае уже нет. Из того, что я успела прочесть, я уже знала очень много.

Я привыкла к мысли, что маму убил Фестиваль. Так я себе и говорила: «Ее убил Фестиваль». Но ведь была и та синеволосая женщина, которая бегала туда-сюда со списками, и та девушка, которая проводила нас на колосники. И Кит, который постоянно заседал в жюри разных конкурсов. Но сколько я ни пыталась вспомнить, я не видела ни малейшей неловкости в том, как разговаривала с нами Синеволосая и та девушка. Я чувствовала, что они не пытались нас обмануть. А Кит там, на церемонии, так близоруко щурился, вглядываясь в имена номинантов, что сразу было видно: имена, которые он произносил, ему почти не знакомы. «Кто же виноват?» — спрашивала я себя, но вспоминала лишь хохочущий зал и ряды красных кресел, которые, казалось, продолжали хохотать, когда зрители двинулись к выходу: маму убил Фестиваль.

Теперь же у меня кружилась голова; такое случается иногда во время спектакля, когда в конце первой части сцена неожиданно начинает медленно поворачиваться вместе с мебелью и декорациями. Сцена в моей голове медленно поворачивалась, и на ней теперь стоял всего один человек. Я знала, кто автор дневника, и где его можно найти.

«Старуха была похожа на пятнистую орхидею… я мог смять ее в ком, как старую газету». — Это я могу смять тебя в ком, Даниэль. Тогда, после того, как ты случайно заскочил в мою комнату, я описала тебя Сарит. Жаль, что я тогда несколько сгладила подробности — я ведь старалась сделать из тебя галлюцинацию. Но теперь, когда старуха Стелла неожиданно исчезнет, Сарит перечитает свои записи. В конце концов я тоже могу оставить что-то вроде дневника, а там, уж будь спокоен, опишу тебя подробно. Я в два счета наведу их на твою нору. Остается только подумать, как это сделать. Ты боялся, что тебя заметут за хранение наркотиков, но я не буду распыляться на мелочи. Тебе придется рассказывать, куда ты спрятал труп. Бедная Стелла, старая женщина, у которой совсем никого не было. Такие, как она — легкая мишень. Ты рылся в ее документах, а затем подстерег на вечерней прогулке, ограбил и убил, Я не затевала все это, не планировала, просто все сложилось само-собой. Возможно, это и есть возмездие?

…

Весь остаток дня я провела в своей комнате. То поспешно собирала вещи, то впадала в ступор. Сама судьба, словно слепого котенка, ткнула меня носом в синие листы, но значит ли это, что я должна мстить? Я поняла, что мне нравилось лишь думать о возможностях мести, но первый же шаг на этом пути будет слишком сложен. По мере того как я осознавала, сколько еще запутанных ходов мне пришлось бы предпринять, меня все больше охватывала тоска. Я не могла сосредоточиться даже для того, чтобы собрать вещи. Я должна снова стать собой. Что-то закончилось, и теперь Стелла должна исчезнуть. Но ведь ее тут же начнут искать, так что даже просто исчезнуть будет нелегко. Если я не хочу проблем, если хочу исчезнуть быстро, то придется поступить, как поступила бы пожилая законопослушная дама, а не призрак, случайно сделавший удачную карьеру гостиничного инспектора. Сперва придется как минимум поговорить с Мирьям. Прийти завтра и заявить, что уезжаю нянчить внуков. Потом нужно будет выписаться, утрясти дела в бухгалтерии. Я позвонила в администрацию пансионата с просьбой назначить мне встречу с директриссой на завтра.

— Завтра Мирьям никого не принимает! Разве вы не слышали, мы завтра весь день проводим на улице: у нас День здорового мозга.

Черт! Черт! Черт! Я с трудом могла представить, как проведу здесь ближайшую ночь, а получалось, придется задержаться еще на одну! Внезапно телефон зазвонил. Это была Ципора Бремингер.

— Стелла, мы же завтра увидимся на празднике? Помните о своем обещании?

Я вспомнила, что обещала Ципоре участвовать в дефиле шляп, которые она собиралась продать. Океан шоппинга, в который Ципора отважно погружалась каждый день, изредка швырял ее на неприступную скалу: продавца, который нипочем не соглашался вернуть деньги за товар, а обменять его было не на что. В такие дни она возвращалась к себе, неся злосчастный пакет с покупкой. Но вот кто-то посоветовал ей устроить распродажу этих вещей. Я была одной из четырех моделей, которым она доверила демонстрировать шляпы. Нет, что угодно, только не фланировать в ципориных шляпах! Не теперь. Мне необходимо побыть одной хотя бы сутки. Но она меня в покое не оставит. Если запрусь в номере — будет трезвонить, пока не открою, а если попытаюсь сбежать, то вполне могу напороться на нее в парке. Может, уйти сейчас? Но я не смогу выйти из корпуса, не привлекая внимания консьержа. А что если вылезти в окно без всякого маскарада, и переночевать в гостинице? Оставлю на двери записку, что пришлось срочно уехать. Идея мне понравилась. Я подошла к окну, раздвинула шторы и поняла, что сегодня мне не сбежать. На газоне, прямо перед моими окнами, строили странную конструкцию ко Дню мозга. Место было ярко освещено прожектором, повсюду сновали рабочие. Видимо, они собирались торчать здесь до утра. Я вновь задернула шторы. Хорошо, я сбегу утром, когда в корпусе будут суетиться персонал и студенты. Я буду в джинсах и куртке, без грима. Даже если кто-то увидит, как я выхожу из стеллиной комнаты, то это будет выглядеть так, словно одна из студенток проекта Доку зашла проведать старуху — привычная здесь картина. Можно поехать в Тель-Авив. Сходить на море, в музей, а потом устроиться на ночь в каком-нибудь отеле.

Успокоив себя этими мыслями, я уснула.

Мага

Кладбище аквалангистов

Мага быстро устала читать с экрана и решила распечатать листы. Пришлось снова повозиться в фотошопе, но наконец она преобразовала файлы так, что синий фон стал белым, а буквы — серыми. Бледновато, но слова разобрать можно. Она взяла стопку листов и улеглась на диван. И тут только ей пришло в голову, что она читает чужой дневник. Почему она раньше об этом не думала? Поначалу потому, что считала Даниэля наркоманом, и потом, на мониторе записи смотрелись нейтрально, словно материалы следствия. Но ведь он не настоящий дилер, а она никакой не следователь. Неужели она так заигралась?

Проснувшись утром, она обнаружила, что заснула на диване. Она так и не дочитала дневник, а надо было собираться в «Чемпион». Сегодня там не намечалось никаких занятий, но всех студентов из программы рекрутировали участвовать в Дне здорового мозга.

Уже на входе в парк Мага увидела прилавки с сухофруктами и орехами. Две знакомые студентки в смешных шапках-мозгах возились с соковыжималкой. В соседнем павильоне благостный дядька в индийских штанах раскладывал коврики для медитации.

К двенадцати она успела начистить целую миску морковки, надуть с дюжину цветных шаров и выслушать вежливого старичка, который внедрял собственное изобретение: оправу для очков с магнитным покрытием (он демонстрировал, как к ней прилипает мелочь). К пяти она умудрилась раздать опросники и целый ящик брошюр с двусмысленным названием «МОЙ МОЗГ».

Теперь ей нечем было заняться. Она пошла к сцене, на которой как раз кого-то награждали за спортивные достижения. Мага узнала нескольких награжденных. Это были любители бега трусцой, среди которых она видела когда-то отца. Она тогда шла по аллее, возвращаясь с урока, как вдруг заметила группу людей в спортивных костюмах, бегущих ей навстречу. Отец бежал впереди, явно вдохновленный упругими формами тренерши в облегающих лосинах. Он не удивился, увидев Магу; к тому времени он уже знал, что она здесь работает. Отец махнул ей на бегу — раскрасневшийся, потный, похожий в своем желтом костюме на пластмассового игрушечного робота.

Теперь бегуны из той группы ожидали своей очереди выйти на сцену.

— А где Гидон? — спросила вдруг одна из старух другую.

— Не знаю. С утра его не видела.

Мага вдруг почувствовала, что отца нет. Его не было здесь, в парке, и не было в номере — она это откуда-то знала. Она пошла к корпусу, в котором он жил. Улучив момент, когда на аллее никого не было, прильнула к его окну. Полутемная гостиная выглядела строго и грустно, как часто выглядит комната, оставленная хозяином.

В конце концов, он ведь мог уехать в гости, мог встретить какую-то дамочку и зависнуть у нее со вчерашнего вечера. Но в желудке у Маги словно сквозило от неплотно прикрытой форточки — такое происходило с ней очень редко, и всегда оказывалось, что чувство не подвело. Позвонить Зиву? Но тогда придется рассказать ему про то, как отец дымит на задворках, и про его приятеля — бездомного фрика с мешком конопли. Она обошла парк два раза, заглянула в ближайшие магазинчики — отца нигде не было.

— Давай подождем до ночи, — сказал Зив, когда она все-таки решилась и позвонила. — В случае пропажи взрослого человека ждут двое суток, но мне ли тебе объяснять, что, когда речь идет о Ките, стоит выждать неделю. Да ты знаешь, сколько раз он вот так исчезал?

— Знаю, но это было раньше, а теперь он уже немолод и у него проблемы с сердцем.

— Хорошо, давай договоримся, что если к ночи он не объявится, я поговорю с ребятами из отделения и попрошу, чтобы дали добровольцев, прочесать парк и всю долину. А пока подождем. Поезжай домой, отдохни.

Обходить парк в третий раз, наверное, бессмысленно. Но что же делать? Просто сидеть и ждать? Что она знает о нынешних привычках отца, о его маршрутах? Она побывала на самых дальних аллеях парка, заглядывала во все закоулки на задних дворах и, конечно же, была у той свалки бетонных блоков, где недавно видела отца в компании Даниэля. В Пузырек она даже не заглядывала — откуда-то чувствовала, что отца там нет. Даниэль — вот кого хорошо бы сейчас как следует потрясти, только вот, если рассказать все Зиву, дело осложнится.

Корпус, в котором поселился Кит, был далеко от убежища Даниэля, на противоположном краю парка. Она решила подождать здесь и огляделась. Кое-что изменилось: исчезли заросли розмарина, окружавшие лужайку. Теперь по периметру стояло несколько прилавков с брошюрками, а у самого края, там, где нижняя из террас парка подходила вплотную к газону, возвышался огромный голубой мозг. Он слегка раскачивался из стороны в сторону. Из недр мозга доносилось гудение — это компрессор накачивал в него воздух. Эту штуку, кажется, соорудили сегодня ночью. Отец, наверное, заснуть не мог от шума. Видимо, разозлился, да и поехал с утра пораньше к кому-нибудь из друзей. Версия казалась убедительной, но все-таки Мага не могла заставить себя идти домой, как советовал Зив. Она уселась на траву и тут вспомнила, что в ее сумке лежат листы из синего дневника. Сегодня утром ей пришло в голову, что у нее найдется время их почитать.

Синим на синем

Я мало запомнил из того отпуска на море, но компания там была неплохая. По вечерам мы жарили мидии прямо на берегу и рассказывали страшилки. Лучше всех получалось у моего троюродного брата. Он рассказывал о похитителях тел. О том, как случайно нашел под водой их логово. Вначале он долго нырял в том месте и порезал ногу, потому что поскользнулся на водорослях. (Я до сих пор помню эти водоросли, что гладят тебя, как волосы утопленников. А если наступить на них, окажется, что они скользкие, словно намыленные.) А потом он увидел первый акваланг, врытый в песок вертикально, как могильный памятник, а вслед за ним и остальные — кладбище аквалангистов, расположенное на дне моря. «Под каждым, — утверждал брат, — лежит Черный Аквалангист. Но это днем он лежит. А ночью выплывает на охоту. Так они зарабатывают: хвать за ноги одинокого ночного купальщика, а потом — нате вам, родственнички, тело за денежное вознаграждение». Если бы я поверил ему тогда, то обязательно бы спросил, на кой мертвым аквалангистам деньги. Самое удивительное, что та история, та страшилка, стала для меня чем-то вроде колыбельной. Я закрывал глаза и видел аквалангиста, который выплывает на ровное светлое место — подводную полянку. Он, разумеется, не собирается хватать кого-то за ноги и тащить вниз. Наоборот, он давно хотел остаться один. Пловец останавливается и вдруг снимает акваланг. Снимает буднично, как снимают рюкзак, словно он не под водой, а в лесу, и можно наконец-то сделать привал. Но вот его внимание привлекает что-то в дальнем конце полянки. Иногда я гадаю, что это может быть. Гигантский скат или стая мелких красных рыбок, которые, ни на секунду не снижая скорости, все как одна поворачиваются боком, словно кто-то взмахнул красным с серебряной изнанкой платком? Нет, таких чудес он наверняка и раньше навидался. А значит, там, куда он всматривается, происходит что-то совсем волшебное. Он делает несколько робких первых шагов, затем идет быстрее. Я с удовольствием провожаю его взглядом, пока он не скрывается за подводными скалами. И вот уже другой аквалангист, точно такой же, облитый черным блестящим гидрокостюмом, выплывает, как на сцену. Один черный аквалангист, два черных аквалангиста, три черных аквалангиста… На полянке брошенные как попало акваланги. Никакое это не кладбище, просто сваленная в кучу поклажа.

Маге захотелось перечитать эту запись с самого начала. Где-то там, среди строчек, образовалась полость, в которую упало одно воспоминание. Наконец Мага нашла это место: «Пловец останавливается и вдруг снимает акваланг. Снимает буднично, как снимают рюкзак, словно он не под водой, а в лесу, и можно наконец-то сделать привал».

Почему в этот момент она вновь вспомнила отца? Как с ним связано все это: человек, который стоит на морском дне, озираясь, словно на полуосвещенной сцене, и потом, увлеченный чем-то невидимым, уходит куда-то за кадр. Ну да, точно, за кадр! Она видела это в кино. Фильм про подводных ныряльщиков, которые соревновались, кто продержится под водой дольше, — они смотрели его вместе с отцом. Кажется, тот фильм был последним из тех, что они смотрели. После него старый кинотеатр закрылся. Те двое друзей в фильме понимали друг друга лучше, чем близкие люди, которые их любили.

— Но ведь они помогают друг другу побыстрее умереть, разве так можно? — спросила тогда Мага отца. Это был один из тех «вредных для ребенка» диалогов, которые они никогда не вели при маме, но та чуяла их, словно они были написаны у Маги на лбу.

— Возможно, смерть в этом фильме — просто метафора, — ответил Кит. — Они дарят друг другу не смерть, а свободу и тишину.

— Тишину?

— Именно. Когда-нибудь и тебе это понадобится — убежище, где ты захочешь отсидеться.

— А у тебя такое есть?

— Да, — ответил он так просто и беззаботно, что непонятно было: серьезно он говорит или шутит. — У меня — есть. Друг подарил.

Вот о чем говорил Герц, когда бредил. Он не забыл в своем проекте комнату, он нарочно оставил ее там, чтобы подарить кому-нибудь. И Мага почти не сомневалась, речь вовсе не о той каморке, где ютится Даниэль. Где-то здесь, рядом, настоящий Пузырек, и отец сейчас там.

Она позвонила Зиву.

— А что, если это никакой не подземный ход? То пространство, о котором твердил Герц, — возможно ли, что это комната и что он оставил ее нарочно?

— Послушай, постарайся успокоиться. Скорее всего, твой отец сейчас где-нибудь в отеле на Мертвом Море, дрыхнет в шезлонге, а ты с ума сходишь. Я понимаю, я сам же тебя завел, нарассказывал про подземный ход. Брось, Мага. Нет никакого подземелья под «Чемпионом». Глупости это все.

Михаль

Бутерброд с паспортом

Этим утром я впервые не гримировалась и не облачалась в стариковские одежды. Я уже давно запаслась толстовкой с логотипом «Доку», которую забыл на лужайке кто-то из студентов. Пришло время ее надеть. Я положила в маленький рюкзак деньги с документами, а также одежду старухи, парик и грим, на случай, если не смогу без этого маскарада пройти в свой корпус. Подумав, что возможно кто-то будет меня искать, я прикрепила к двери записку, что на сутки уезжаю к родственникам.

Постояв у двери, я убедилась в том, что в коридоре никого нет, и выскользнула из номера. В вестибюле была суета, как я и предполагала. Никто не обратил внимания на то, как я выхожу из корпуса. На улице меня ожидал сюрприз. Непонятная конструкция, которую сооружали у моих окон до поздней ночи, оказалась гигантским голубым мозгом. Его вчера, видимо, надували компрессором. Мозг был сделан из полупрозрачного пластика, в котором солнце отражалось сотнями бликов. Он выглядел таким упитанным, довольным, что невозможно было не улыбнуться.

— Ох, ничего ж себе! — услышала я чей-то веселый голос. Рядом со мной стояли два студента в таких же толстовках Доку, как моя.

— Правда же, улет?! — сказал один другому. — А представляешь, надули бы рядом такую же огромную жопу?!

— Дождись Дня жопы, и будет тебе счастье, — ответил второй.

Я не могла удержаться и рассмеялась.

Парень наклонился над мешком, наполненным поролоновыми шапками-мозгами разных цветов. Он выбрал оранжевую и надел себе на голову, а затем церемонно поклонился мне:

— Приятно познакомиться, я — Нив.

— Михаль.

— Возьмешь себе розовый, или ты феминистка?

— Но я вообще-то собиралась…

— Умоляю, не бросай нас в этой юдоли печали.

Я колебалась, не зная, что сказать.

— Надевай! — Нив протягивал мне шапку-мозг нежно-зеленого цвета, а потом достал откуда-то из мешка небольшое зеркало. Я вздрогнула, увидев себя без грима на фоне изогнутой стены пансионатского корпуса. Во время своих прогулок я часто смотрелась в карманное зеркальце, чтобы проверять, как обстоят дела с макияжем, и привыкла к тому, что из зеркала на меня смотрит старуха.

— Неужели не нравится? — спросил Нив, увидев мое испуганное лицо. Я поняла, что должна немедленно взять себя в руки и играть. Разве не этим я занималась все это время в «Чемпионе»?

— Не, ну только не зеленый, — сказала я, немного глотая слова, как это делают общительные студентки. — В этом зеленом я как Шрек, ну правда.

— А, так вот вы где! — раздался веселый возглас у меня за спиной. Я обернулась. Передо мной стояла Уриэлла. Огромная шапка-мозг сползала ей на глаза. — Мы ведь не знакомы? — сказала она, протягивая мне пачку флаеров.

— Кажется, нет, — ответила я.

— Ну, поехали! — сказал Нив.

Мы направились к небольшой площади, у которой была устроена сцена. Там уже стоял Зобак в самом жутком и великолепном из своих костюмов и проверял микрофон: «Раз, раз, раз». Афиши по обоим краям сцены приглашали желающих на лекцию «Мозг — изумруд золотого возраста». Зобак был в ярко-зеленом пиджаке с петлицами и эполетами и лиловом галстуке, сияющем как неоновая вывеска. За время моего пребывания здесь я заметила, что от лекции к лекции костюмы доктора становились все ярче и безумнее. В общем-то, он ничем не отличался от пожилых Элвисов, которые выступают на каждом углу в Лас-Вегасе. К тому же он явно перебарщивал с гримом: лицо у него было розовым, как у куклы.

Приятель Нива (его звали Одед) притащил откуда-то ящик с брошюрками и бутерброды с соком на всех. Я уже сто раз могла бы сбежать от этой компании, но мне почему-то не хотелось. Впервые за весь последний год я стояла так близко к живому человеку. В своих командировках я не стремилась ни с кем знакомиться, это бы мне мешало, а все время, что я изображала здесь старуху, и вовсе не позволяла никому приблизиться, боялась, что грим заметят. Каким удовольствием оказалось быть рядом с людьми, ощущать ореол из тепла, запаха и еще чего-то очень человеческого, чему нет названия.

Мы слушали длинную лекцию, потом довольно быстро сбыли весь запас шапок. Потом нас послали помогать старикам заполнять опросники психологического исследования, цель которого я так и не уяснила.

К моему столу подошла Ципора Бермингер.

— Часто ли вы покупаете новые вещи? — спросила я.

— Нет, — твердо отвечала Ципора, кутаясь в шарф, с которого забыла снять ценник.

— Сожалеете ли о совершенных покупках? Пытаетесь ли их обменять?

— Нет. С чего бы это. Никогда!

…

— Анкеты закончились! — объявила Уриэлла, сидевшая рядом со мной. — Все, отпахали. Пошли посидим на крыше!

Я и не заметила, что день, который я собиралась провести в одиночестве, подходил к концу.

— Точно, на крышу! Пока солнце не зашло, — подхватил Нив.

Через пожарную лестницу мы вышли на крышу одного из корпусов. Здесь все еще было тепло. Мы уселись на широком бортике.

— Давно волонтеришь? — спросил меня Нив.

— Нет, совсем недавно.

— А где учишься?

— На педагогическом, — ляпнула я первое, что пришло в голову.

— А почему работаешь здесь, а не с детьми?

— Дети — отстой, — ответила за меня Уриэлла. — Со стариками в тысячу раз интересней.

— Тоже мне интерес, — усмехнулся Нив.

— Нет, правда. На старом лице все написано, а молодое — как резиновое.

— Поменяешь свое резиновое на старое? — заржал Одед. — Сделай пластику с морщинами. Тоже станешь интересной.

Уриэлла хотела возразить, но махнула рукой:

— Ладно, не веришь мне — не надо. Мне правда нравятся старые лица.

— Ну да… Морщинки-лучики, мудрость, доброта, приятие… Знаешь, что меня реально бесит? — Одед и в самом деле злился уже по-настоящему. — То, что правду о стариках нам не говорят.

— Это как? — удивился Нив.

— Вот у меня, например, дед был дико глупый, хоть и главный экономист. Просто по-человечески глупый — это все в семье знали. При ясной голове мог такую хренотень понести, что блевать хотелось. Ну и где она, его мудрость, а? И с добротой та же фигня. У добрых она есть, а у злых к старости не появится. Но это никто не признает почему-то. Прям мировой заговор.

— И я, значит, в нем участвую? — сощурилась Уриэлла. — Ну и на кой мне это нужно, по-твоему? Мне что, платят?

— Не платят. Ты просто собираешься дожить до старости, вот тебе и выгодно рассказывать эти отстойные майсы.

— А ты не собираешься?

— He-а… Я в Мексику уеду. Или в Чили. Там все честно. Съел все зубы — сдох в пятьдесят.

Я почувствовала, что голодна. Хотела уже открыть рюкзак и достать бутерброд и бутылку с соком, но вспомнила, что там вещи Стеллы. А вдруг кто-нибудь из этой веселой компании увидит парик и начнет задавать вопросы? Я отвернулась, поставила рюкзак на перильца, ограждающие бортик крыши, и стала шарить в нем рукой. Рюкзак вдруг выскользнул у меня из рук и полетел вниз.

— Давай сбегаю, принесу, — сказал Нив.

— Да ничего, я сама. — Не хватало только, чтобы Нив увидел все, что могло оттуда высыпаться. Какого черта я взяла с собой парик, грим и весь этот маскарад! Только теперь я осознала, как подозрительно он выглядит в рюкзачке студентки.

Я перегнулась через бортик, чтобы увидеть, куда именно упал рюкзак, но на асфальте валялись лишь осколки бутылки из-под сока, рюкзака не было.

— Так вот же он! — Уриэлла указывала на балкон этажом ниже. — Смотри, как аккуратненько лежит: прямо под нами.

К счастью, это был общественный балкон, на который можно было выйти прямо с лестничной клетки. Я сбежала вниз и увидела, что рюкзачок раскрыт и несколько мелких предметов выпали из него еще во время полета. Бутерброд, видимо, как и сок, упал вниз: на балконе его не было. Зато там были кошелек и расческа, застрявшая у перил. Одежда и парик остались в рюкзаке, я облегченно вздохнула, но тут же почувствовала, что по спине словно холодной ладонью провели. Паспорт! Он приземлился на наклонную стену — одну из граней корпуса-комка, и тем, кто жил за треугольным окном, ничего не стоило протянуть руку и взять его, а заодно и дополнительный вкладыш, белевший чуть поодаль. Хуже и быть не могло: у того, кто поднимет бумаги, в руках окажутся сразу два документа — подлинный, на Михаль Долев, и поддельный, на старуху Стеллу. Этот вкладыш я смастерила собственноручно на компьютере и распечатала на обычном цветном принтере. Бумажка кое-как могла сойти за настоящий документ, если не вынимать ее из-под мутноватого пластика обложки. Я лишь раз предъявляла паспорт в аптеке, но ни в каком более серьезном месте никогда не решилась бы его показать. И вот они, обе бумажки — на виду, словно карты беспечного игрока.

— Эй, ты скоро там? — спрашивали Нив и Уриэлла, перегнувшись с крыши.

— Да, минуточку, — крикнула я, — мне как раз позвонили, сейчас приду.

Я просунула руку сквозь прутья балкона, но дотянуться до чертовых бумажек было невозможно. Зато я дотянулась до поверхности скоса, на котором лежали бумажки, и провела рукой по мозаичному покрытию. Оно было шероховатым, и это меня ободрило. Я надела рюкзачок на плечи, перелезла через перила и спрыгнула на наклонную стену. Убедившись, что подошвы туфель не скользят, я, не разгибаясь, на корточках стала продвигаться вперед. Я добралась до паспорта и засунула его в карман, оставалось лишь дотянуться до поддельного вкладыша, я протянула руку, но тут подул ветерок, и бумажка соскользнула чуть ниже. Что-то насмешливое, прямо-таки издевательское было в этом легком движении, словно ветру вдруг захотелось со мной поиграть. Пришлось двигаться дальше. Плоскость здесь уже не была такой пологой, но я рассчитала, что сумею дотянуться до бумажки. И тут что-то изменилось: я уже не продвигалась вперед мелкими шажками, а скользила. Поверхность здесь была мокрой, здесь, видимо, разбилась бутылка с соком. Ступи я чуть правее или левее, этого бы не случилось, но теперь я словно была на льду: как я ни пыталась замедлить движение, мне это не удавалось. Я опрокинулась на спину. Что теперь делать? Звать на помощь? Надо мной было синее вечернее небо, и вдруг откуда-то оттуда, с неба, я услышала:

— Господи, смотри!

— Как она там оказалась?

— Эй, кто-нибудь, помогите!

Задрав голову, я увидела их красные лица, с которых свешивались челки, и это небольшое движение привело к тому, что я вновь начала сползать. Дело было уже не в скользкой плитке, а в том, что плоскость здесь была почти отвесной. Все мои мышцы были напряжены, чтобы как можно теснее прильнуть к поверхности, но я продолжала скользить и никак не могла ни остановить это, ни замедлить. Как близко я к краю? Я упаду вниз? Я перестала слышать крики с крыши, потому что кровь стучала у меня в ушах.

…

— Эй, ты в сознании? Скажи что-нибудь, чтобы я понял, что ты в порядке.

Прямо надо мной нависло лицо. Я видела его так близко, что заметила, что волоски на бровях ближе к переносице расположены веером, а на лбу небольшой прыщик.

— Меня зовут Даниэль. Я привез тебя в больницу. Ну, не молчи, я же по глазам вижу, что ты меня понимаешь.

Может быть, это положено каждому умирающему: ты проплываешь мимо всех своих врагов, которые преспокойно сидят на берегу, на свалке бетонных блоков? В тот первый раз, когда он ворвался в мою комнату, мне было не до разглядывания, а теперь я впервые видела его так близко: щеки обветрены, кожа на скуле чуть шелушится. Обычное человеческое лицо. А что, если я правда умерла? Но тогда почему я так явственно чувствую запахи? От его волос несло лавандой. Какой-то дешевый шампунь, напоминающий жидкость для мытья полов. Умершим обычно показывают картинки, а запахи тут ни при чем. И все-таки… У меня ничего не болит, и подозрительно удобно лежать.

— Вы что там, дурачились, на крыше?

И тут я вспомнила, почему оказалась на скосе. Рюкзак! Я нащупала рядом с собой какие-то мешки, наполненные мягким, и продолжала шарить рукой.

— Да здесь твой рюкзак, не волнуйся.

— Я упала? — мой голос был хриплым, словно я не пользовалась им целый год.

— И еще как упала!

— Как же…

— Повезло тебе, вот как. Машина стояла рядом, и ключи в зажигании. Я успел подкатить, ты упала в кузов с тряпками. Уверена, что не ударилась о бортик?

— Это не… тряпки. Это мозги. Из… поролона.

— А, ну да. Точно! — Он заулыбался. — И твои-то, я вижу, тоже в порядке. А я уж беспокоился. Но ты все равно не двигайся. Возможно, у тебя небольшое сотрясение. Сейчас их позову. — Лицо Даниэля взмыло вверх как ракета, — он встал. Я услышала, как он спрыгивает на асфальт.

— Сюда! Нужны носилки, — услышала я его голос.

— Она спрыгнула с крыши? — пожилая кругленькая медсестра смотрела на меня, но обращалась почему-то к Даниэлю.

— Спрыгнула? Да нет, я не думаю.

— Вы ее знаете?

— Нет. Я оказался там случайно.

— Как ее зовут?

Теперь они оба смотрели на меня. Медсестра постукивала шариковой ручкой по планшетке и ждала.

— Как тебя зовут? — повторила она, наклонившись надо мной. Она говорила громко, словно обращалась к глухой.

Я вспомнила, как сижу на корточках и тянусь к своему паспорту. Дотянулась ли я? Кажется да. Значит, он сейчас в кармане. А та фальшивая бумажка, где она? Вот до нее-то я не успела дотянуться. Или все-таки успела?

— Кажется, она все еще не пришла в себя, — сказал вдруг Даниэль, повернувшись к сестре. — Пусть пока успокоится. Думаю, у нее ничего не сломано, она упала в кузов на мешки с поролоном.

— Ну это надо проверить, — сказала сестра. — Возможно, она не чувствует боли из-за шока. Тогда напишу пока хотя бы ваше имя. — Она повернулась к Даниэлю. — Как фамилия? — Даниэль дернулся, словно ему дали пощечину. Затем он едва заметно повернул голову. Я поняла, что он прикидывает, нет ли преград на пути к двери. Сейчас он рванется и убежит, как тогда, когда случайно заскочил в мою комнату. Но тут и медсестра обернулась и прислушалась к шуму в вестибюле. Двери распахнулись, и в приемный покой вкатили носилки со стонущим человеком. Медсестра кинулась туда, и Даниэль тоже. Я видела, как врачи и сестры сгрудились вокруг носилок. Спина Даниэля мелькнула среди их белых курток, потом — в проеме двери. Я знала, что он не вернется.

Пока врачи занимались новым больным, я пыталась собрать пазл у себя в голове. Деталей было не так уж и много — их вообще-то было всего несколько, — но тем труднее мне было состыковать их между собой. Мой паспорт со мной, мой поддельный паспорт либо уже соскользнул вниз, либо так и лежит на том скосе ближе к краю, теперь он далеко от окон, никто не обратит внимания. Мой рюкзак тут. Если я не буду говорить свое имя, врачи в него полезут и найдут парик. Не стоит и дальше изображать дурочку. У меня, кажется, ничего не сломано, можно попытаться тихо уйти, нужно лишь дождаться, пока пройдет это ощущение, словно у меня кровь газированная, это ничего, это от шока. Ладно, с этим ясно. Но куда деть Даниэля? Этот фрагмент пазла оставался в стороне, и я не представляла, что с ним делать.

Встать мне не позволяли еще целый час, даже после того, как врач согнул и разогнул все мои суставы так осторожно, словно я была хрупкой фарфоровой марионеткой. Лежать на жесткой больничной кровати было не так удобно, как на поролоновых мозгах. Да, был еще один фрагмент пазла, который я пока не знала куда приткнуть. Когда именно я перестала быть призраком? Это случилось, когда меня заметили те студенты, в шапках-мозгах? Или когда я скользила вниз и из последних сил пыталась прилипнуть спиной к наклонной поверхности?

Мага

Перевернутый конус

Мага все еще сидела на месте. Она не будет метаться, пока у нее в голове не сложится хотя бы примерный план поисков. Как может выглядеть тайное убежище, которое даришь старому другу? Она представила себе разнообразные подвалы и подсобки, которые вписались бы в архитектуру пансионата. Но понравилось бы Киту торчать в подвале под каким-нибудь из корпусов? Нет, вряд ли, у него ревматизм. Возможно ли, что тайная комната спрятана там же, где каморка Даниэля? Магу так и тянуло пойти туда, но она опасалась спугнуть парня. Если он исчезнет, то пропадет одна из тропок, ведущая в тайную жизнь отца.

День здорового мозга подходил к концу, и Ярмарка здоровья, кажется, потихоньку сворачивалась. Мимо Маги прошла группка студентов в ярких шапках-мозгах: два парня и две девушки. Они недавно раздавали брошюры здесь, за прилавками, и теперь собирались лезть на крышу. Мага отложила листы и наблюдала, как крошечная белая собачонка деловито семенит по траве, звеня медалькой, прикрепленной к розовому ошейнику. Наверное, хозяйка — какая-нибудь старушенция — уже с ног сбилась, а эта дурочка даже не понимает, что потерялась. Мага протянула к болонке руку: «Эй, иди-ка сюда». Но та взглянула на нее лишь мельком: ее больше интересовал гудящий надувной мозг. Собачонка поначалу явно его боялась, но спустя пару секунд освоилась и стала увлеченно рыть газон у самого основания конструкции. Мага и глазом не успела моргнуть, а та уже оказалась внутри.

— Ты куда?! А ну-ка, выходи! — Мага отодвинула ткань и, встав на четвереньки, тоже пробралась туда. Было невероятно странно окунаться в это голубое пространство. Собачки не было видно. Стараясь не попадать в мощный поток воздуха из компрессора, Мага направилась в дальний конец мозга, туда, где сооружение упиралось в нижнюю из террас. Болонка увлеченно рылась в каком-то тряпье, сваленном под самой стенкой. Мага шагнула было к ней, но собачонка вдруг исчезла. За кучей тряпья оказалась ниша. Здесь, видимо, еще вчера рос большой куст. Остро пахло свежесрезанным розмарином и землей. Мага стала на колени и протянула руки, чтобы взять собачку, но нащупала лишь пустоту.

Она проползла пару метров на четвереньках, затем приподнялась и включила фонарик — по подземному ходу можно было идти, почти не нагибаясь. Впереди слышалось деловитое позвякивание, но болонка, похоже, была не так уж глупа: когда Мага чуть замедлила свое продвижение (она запыхалась, здесь был плавный подъем), звяканье собачьего медальона на минуту затихло: болонка ее ждала.

…

Узкий подземный коридор внезапно расширился, переходя в полутемную пещеру. Значит, где-то там выход! Мага почти оглохла от стука собственного сердца, но еще один звук, который она теперь слышала, был настолько неожиданным здесь, что она застыла. Где-то близко, в нескольких метрах от нее, журчала вода. На каменном выступе сидела крохотная лягушка. Она походила на украшение из металла, покрытого радужной эмалью, но была живой: ее зоб надувался и опадал — словно отсчитывал мгновения. Лягушка соскочила с камня и исчезла. Мага шагнула вперед.

Перед ней был двор-колодец, чьи каменные стены уходили вверх и расширялись, как перевернутый конус. Каменная кладка продолжалась бетонной конструкцией, местами увитой плющом. Мага не понимала, где находится, потому что отсюда виднелся лишь идеально очерченный круг неба. Из щелей в камнях выходили плети вьюнка и какие-то корни. Все они нависали над головой, тянулись вниз, к воде. Некоторые из них были сухи, другие — покрыты сочной, напитанной влагой зеленью.

У места, из которого бил источник, на камнях образовались бархатные подушки мха. Ручей струился вдоль стены, а затем уходил в расщелину в противоположном конце дворика-колодца. Справа послышалось знакомое звяканье: болонка уже успела напиться и отряхивалась: на Магу полетели брызги.

Отец лежал на земле, положив одну руку на грудь, а другую — под голову; Мага помнила эту позу еще с детства. Он смотрел на нее так буднично, словно она вышла к нему из соседней комнаты. Она подошла и присела перед ним на корточки.

— Не простудишься? — она старалась выглядеть такой же невозмутимой, как и он.

Он молча взял ее руку и положил на камень, которым был вымощен круглый двор. Камень был теплым.

— Кто-нибудь еще знает? — спросил Кит.

— Пока нет. Там вход вроде прикрыт каким-то тряпьем.

— Никакое это не тряпье, а моя куртка и шарф.

Они помолчали, наблюдая, как огромный варан выбрался на камни и замер, запрокинув вверх серую драконью голову.

— Часто здесь бываешь?

— Первый раз за тридцать лет.

— Для этого ты поселился здесь, в пансионате? Хотел найти это место?

— Я искал ход с первого дня. А оказалось, — Кит тихо рассмеялся, — оказалось, вход все это время был у меня перед носом! Кусты срезали, — и вот, пожалуйста. Представляешь, я же полез туда ломать их чертов компрессор. И вдруг вижу: кустов почти не осталось, а за ними дыра! Тут я уже обо всем на свете забыл.

— А что там, снаружи? Где мы находимся? — Мага задрала голову, она чувствовала легкое головокружение.

— А ты все еще не поняла? Помнишь водонапорную башню?

— Ту, что стоит наверху? Не может быть!

Эту бетонную конструкцию, расширяющуюся кверху, она отлично помнила. Водонапорная башня в форме перевернутого конуса, сплошь заросшего плющом и дикими вьюнками, стояла над спуском в долину, словно сторожа пансионат.

— Я не почувствовала, что поднялась так высоко, — воскликнула Мага.

— Под землей трудно осознать такие штуки.

— Это все придумал тот архитектор, Герц?

— Ты о нем знаешь? — удивился Кит. — Я же тебе вроде про него не рассказывал? Да, это его работа. — Отец уселся, рассеянно протянул руку собачонке, и та уткнулась в его ладонь. — Вначале Герц обнаружил подземный ход и пещеру с источником. Это произошло случайно, когда он приходил на строительную площадку. Скорее всего, в старину все это предназначалось для того, чтобы добывать воду в случае осады.

— Не понимаю, — сказала Мага. — Какая связь между пещерой и башней?

— Сейчас поймешь. Вначале там внизу, в долине, собирались не только гостиницу построить, но целый жилой район, так что решили и башню поставить. Герц спроектировал гостиницу, а башню поручили другому архитектору — Цви Авраами. Он вообще мало настоящих проектов довел до конца, все в рисунках, в чертежах, а вот за башни охотно брался и превращал их во что-то немыслимое: целые арт-объекты у него получались. Но когда Герц бродил здесь, обдумывая свою идею, то обнаружил пещеру с источником и решил не подпускать никого близко к этому месту. Он знал, что Авраами станет бродить здесь и заглядывать под каждый куст. Чтобы этого не допустить, Герц стал доказывать, что башню должен проектировать тот же, кто и гостиницу.

— И тогда они с Авраами поссорились? — спросила Мага.

— Поссорились — не то слово, — вздохнул Кит. — Это была настоящая война. Герц никогда не толкался у кормушки — ему все само собой доставалось, к тому же такой здоровенный проект, как «Чемпион», дали ему, башня по сравнению с этим — сущая ерунда. Но ведь дело было не в деньгах. А когда дело было не в деньгах, а в тайне, которую Герц хотел сохранить во что бы то ни стало, он становился хитрым как черт. Он использовал все свои связи и отвоевал башню.

Мага вновь посмотрела наверх. На бетонных стенах были видны потеки и пятна плесени, но, покрытый узором побегов вьюнка, этот перевернутый конус был по-своему красив. Кит проследил за ее взглядом.

— Сюда можно спуститься только с альпинистским снаряжением, да и то если знаешь, что ищешь. Если кто-то заберется на стену и посмотрит вниз, то не поймет, что пол намного ниже, такой вот визуальный эффект.

— Значит, больше об источнике никто не знал? — спросила Мага.

— Герц даже мне не сразу сказал. Водонапорная башня действовала несколько лет, а потом решили все-таки, что дешевле брать воду из соседнего района. Такие вот брошенные постройки обычно консервируют, но с этим затянули. Только бак распилили и вынесли, а конструкцию просто огородили стеной и оставили как есть. Вот тогда-то Герц и задумал сделать здесь тайный подземный сад. Он рассказал про пещеру и источник мне и еще нескольким друзьям. Объяснил, что нужно прорыть от башни к пещере совсем небольшое расстояние, и что, если вывести сюда воду из источника, у нас будет чудесное тайное место.

— Но для чего?

— Для красоты. — Кит посмотрел куда-то вбок и улыбнулся. Там, в столбе солнечного света, танцевали мошки. — Герц добыл кое-что из техники, мы сами раскопали все и укрепили стены. А потом он разобрал кровлю, и теперь все живое тянется сюда, вниз, к воде. Такой вот перевернутый сад получился.

— А что Авраами? — спросила Мага.

— А Авраами тогда возненавидел Герца. Дело тут было, конечно, не в этом чепуховом заказе, не в башне. Цви почувствовал, что Герц неспроста его не подпускает к проекту и что-то скрывает. Он стал говорить, что Герц — плохой архитектор, что геологические проверки были проведены слишком поспешно, что возможны проседания почвы, пустоты. До сих пор успокоиться не может. Ходит здесь, вынюхивает — он всегда завидовал Герцу.

Мага опустила руку в воду. Знал бы отец, что Зив тоже вынюхивал, но вовсе не из зависти. А что, если и Аврумкин искал не изъяны в конструкции, а то же, что и отец, то же, что и Зив — ход, ведущий в другое место? Может, это происходит со всеми в старости? Трудно поверить, что единственная отпущенная на твою долю площадь — это твой дом, и несколько знакомых маршрутов.

— Да… Здорово Герц это все спрятал. Столько лет — и никто не нашел! — сказал Кит, улыбаясь.

— Но может, здесь могли бы устроить раскопки и найти еще много интересного?

— А зачем? Кому-то будет от этого лучше? Что такого принципиально нового люди узнают, если откопают здесь винодельню или давильню? Уверяю тебя, это ничего не изменит. Недавно я прочел заметку, как где-то откопали кусок улицы, залитый лавой, а в ней скелет, сжимающий в руке монету.

Кит вдруг вновь рассмеялся и разжал кулак, лежащий у него на груди. Мага увидела в его ладони маленький темный кружок.

— Лира?!

— Кто-то из нас ее здесь обронил тогда, или я, или Герц. — Кит снова сжал руку в кулак. — Вот что делает время. Ты становишься просто человеком с монетой, зажатой в руке. Даже газетчики не могут про тебя ничего насочинять. Если меня найдут здесь, то никто никогда не узнает, почему у меня в руке монета. Хотел ли я отдать последние деньги нищему, или только что отобрал их у сироты, или собирался купить себе сандалии, или прикидывал, хватит ли мне на ужин? Никто не узнает, о чем я думал, когда умирал и слышал ли запах пиццы.

— Постой, ты, значит, здесь умирать собрался?

— Ну, может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Здесь скоро все зацветет, прилетят пчелы. В этих зарослях полно гнезд, а в ручье я, кажется, видел мальков. И мох! Где ты в Израиле видела мох? Ты только посмотри, какое чудо. Здесь же замкнутая экосистема. Дожди пройдут — смоют сухие листья. Все превосходно обходятся без садовника и ветеринара, а заодно без зеленых, без политиков, без спонсоров, без правых и левых и, к сожалению, даже без нас с тобой. Я еще когда в первый раз это увидел, так сразу и подумал: вот это и есть рай — маленький простой мир, который отлично справляется без тебя, но если уж ты здесь появился, то не прогоняет. Живи.

Кит улыбнулся и блаженно закрыл глаза:

— Меда слаще, зефира нежней… Это мое. Никому не рассказывай. Сейчас это для тебя новость, Мага, но когда-нибудь ты поймешь: человеку нужно несколько квадратных метров, где он может побыть один, и за которые он не должен ни перед кем оправдываться.

В его словах Маге послышался упрек. Она всегда будет среди тех, от кого ему хочется спрятаться, и он будет уходить в этот свой подземный сад, либо на свалку бетонных блоков со случайным приятелем — какая ей разница, куда именно? Отец поселил Даниэля в «Чемпионе», потому что тот — свой. Наверняка же он собирался показать Даниэлю источник. Пузырек будет переходить по прихотливым законам наследования, которые не объяснит ни один юрист. От Герца к Киту, от Кита к Даниэлю… Отец готов рассказать все случайному знакомцу, которого знает пару недель, но не старому другу Зиву и не ей.

— Ладно, пойдем, скоро похолодает. — Она старалась, чтобы голос звучал спокойно, но отец что-то почувствовал. Он перестал улыбаться и потянулся к сигаретам, лежавшим на полу.

— Бедняга Герц, он не знал, что я буду укрываться здесь от Мозга-Монстра! Такое ему бы и в кислотном трипе не привиделось. — Он искоса взглянул на Магу, но, увидев ее лицо, тут же изменил тактику. — Ваш псих Зобак орал в свой мегафон прямо у меня под окнами, а во дворе всех заставляли жрать чернослив и орехи! Куда мне было деться?

Этот тон отца она отлично знала. Теперь он бил на жалость, изображая что-то среднее между двоечником, который оправдывается перед учителем, и обаятельным комиком.

— Не боишься ты никакого Монстра. Тебе просто хочется, чтобы тебя искали и спасали. Если бы ты мог, наблюдал бы в бинокль, как мы мечемся по парку! — Она уже не могла сдержать свою злость. — Тебе не важно, что твоего укурка-приятеля тоже кто-то ищет, не важно, что я с ног сбилась, пока тебя здесь нашла. Вам нужно побыть в тишине, вы же так красиво одиноки, так очаровательно несчастны… — Мага расплакалась. Неутомимая болонка подбежала к ней, и, встав на задние лапы, уперлась передними в Магины колени. Мага почувствовала, как отец поднялся и сел рядом.

— Ну, Киви, не плачь, не надо. — Он обнял ее за плечи. — Парень просто искал пустую нору. Я помог ему, вот и все. И если уж речь об использовании, то все наоборот. Это его я намеревался использовать, а не тебя. Подружился с ним на случай, если сам не смогу сюда пробраться, когда найду наконец вход. Я ведь еле пролез там, в начале, и я помнил, что есть еще пара узких мест. Думал, что в крайнем случае попрошу его разведать, есть ли еще проход.

Мага вспомнила вещи отца, оставленные на входе в тоннель. Его куртку и шарф, которые она приняла за тряпки, — он снял их, чтобы протиснуться. Ее вдруг осенило:

— Постой, так ты бегал по утрам, чтобы похудеть?

— Да уж не для здоровья, поверь. Я был готов и не на такое… Я ходил на все лекции идиота-Зобака, делал бы любые цирковые номера, как дрессированный пудель, лишь бы когда-нибудь опять попасть сюда. — Кит вдруг принялся сосредоточенно рыться в карманах. — У меня где-то там салфетки. О, здесь еще и яблоко! Хочешь? — он протянул ей и то и другое.

— Но почему ты не попросил меня тебе помочь? — спросила Мага, сморкаясь.

— Я думал, что после той истории с Джули ты злишься и меня стесняешься. Ты же стала меня избегать, ну я и не лез.

Она вытерла глаза и поднялась на ноги.

— Ладно, вставай, доведу тебя до твоей комнаты.

— Не хочу туда. Там идиот-Зобак орет в свой мегафон, а возле моих окон воет гигантский мозг.

— Его вот-вот начнут собирать, и тогда твой тайный лаз могут найти.

Кит вскочил:

— Тогда идем. Ох, погода. Что-то голова закружилась.

Михаль

Семейная пицца

Мне не хотелось провести ночь в больнице, ожидая утра. По вопросам врача я догадалась, что он, как и сестра, не верит, что я упала, а не спрыгнула с крыши. Это объясняло, почему меня здесь задерживали, хотя никакого сотрясения у меня нет. Видимо, утром в палате появится психиатр. Что хуже, отвечать завтра на его вопросы или немедленно заявить, что ухожу? Смогу ли я сейчас суетиться, ловить такси, оформляться в гостиницу? Может, и в самом деле стоит остаться? Я решила еще немного полежать и хорошенько все обдумать.

Когда я проснулась, было три часа ночи. Вставать мне разрешили, так что я осторожно вышла из палаты. У стола стояли несколько медсестер и что-то оживленно обсуждали. Прямо на больничном журнале лежала большая коробка с семейной пиццей. Я прислушалась.

— Это как же надо было напиться! Дочку не узнавал, бредил.

— А фильмы-то он еще снимает?

— Да нет, он на пенсии.

— Интересно, какая пенсия у режиссеров?

Они повернулись ко мне:

— Это ты студентка из «Чемпиона»? — спросила одна из медсестер. Ее тон меня успокоил. Никто, кажется, пока не считал меня клиническим психом.

— И что у вас там происходит? День травм? — вступила вторая.

— А что случилось? — спросила я.

— Да ничего особенного, просто режиссер один допился до чертиков на каком-то пикнике и…

— Разве это было на пикнике? — перебила вторая медсестра. — Дочка ведь вроде сказала, что они гуляли по парку.

— Может, и гуляли, какая разница. Упал и голову разбил. Веко стеклами от очков порезал. Весь в грязи был, чудом глаза не лишился.

— Не мели языком, Орит.

— Ой, да ладно, завтра про это в газетах напишут.

…

Я вошла и остановилась посреди палаты. Здесь стояло несколько кроватей, отгороженных шторами. Я все еще не двигалась — так иногда застываешь на лесной поляне, прислушиваясь к звукам, доносящимся со всех сторон. Электронный писк, жужжание — а потом тишина, и вдруг — неожиданный механический вздох невидимого устройства, а потом и соседняя машина ни с того ни с сего начинает увлеченно гудеть, словно вдохновленная новой идеей.

— Ну что, опять принесла пиццу? — Кит лежал на одной из кроватей за неплотно задвинутой шторой. Никаких приборов у его кровати не было, только лишь капельница. — Смелее, подходи. Ну!

Я подошла. В нос ударил запах спиртного, который не перебивал даже запах лекарств. Оправа от очков Кита лежала на прикроватной тумбочке, а вся верхняя часть его головы была забинтована. Я села на стул рядом с кроватью, и он вдруг неожиданно точным движением взял мою руку. Кит всегда умел общаться с чужими людьми, как с давними друзьями, но это, кажется, было чересчур даже для него. Похоже, он меня с кем-то путал, наверное, со своей женой или дочкой, но выдергивать ладонь мне не хотелось.

— Агент Киви, — произнес он вдруг очень внятно. Я вздрогнула. Кого он мог так называть? Неужели он обо всем догадался?

— Прости, — продолжал он. — Я… не должен был… Ну… ты знаешь.

Нет, Кит явно обращался не ко мне, а к кому-то из близких. Он дышал с усилием. Каждая его фраза словно разламывалась на неровные куски. Что будет, когда он осознает, что говорит с незнакомым человеком? Ничего, назавтра он все забудет. Запах алкоголя, исходивший от него, очень меня ободрял. А что если спросить его прямо сейчас? Возможно, это мой единственный шанс услышать правду. Я решилась.

— Что с тем старым фильмом, кстати? Давно о нем не слышала.

— Признали худшим… фильмом страны.

— Фильм на самом деле такой плохой?

Кит не отвечал. Он вдруг отпустил мою руку и стал искать что-то в изголовье своей кровати. Видимо, понял наконец, что ошибся, и хотел нащупать кнопку, вызывающую медсестру. Сейчас начнет скандалить, с какой это стати к нему пускают чужих. Я уже готова была встать, но Кит вытащил откуда-то из-под подушки плоскую металлическую флягу, которую я не раз видела у него в руках и раньше. Он отвинтил крышечку таким привычным движением, словно повязка на глазах совсем ему не мешала, — я уловила запах коньяка.

— Это ты у этих… массовиков-затейников из агентства спроси, настолько ли фильм плохой. — Он отхлебнул из фляги. — Я-то просто… вытаскивал… бумажки… Зачитывал, что велели, как… как попугай… Совсем был обдолбан.

В коридоре послышались шаги, и Кит побыстрее спрятал фляжку. В палату вошла медсестра, она повесила на стойку с капельницей новый пакет с прозрачным раствором. Мы молчали, пока она подсоединяла капельницу к катетеру в его руке, но стоило ей выйти, как Кит заговорил.

— Я когда-то видел этот фильм… Сто лет назад, когда был в Комиссии… Выстроенный кадр… операторы и… актриса — настоящие профи. Как этот парень… режиссер, убедил их с ним работать? Загадка…

Я боялась пошевелиться — вдруг он еще хоть слово скажет о маме.

— Плохой, хороший, — какая разница, — неожиданно продолжил он. — Это все не важно, если хочешь… снимать. — Кит слабел, говорил все тише. — Фильм сам… приходит… Нужно лишь дождаться звона колокольчика… Белая коза с письмом, спрятанным в ухе. Дождись и иди за ней.

Я поняла, что теперь он совсем пьян. Наверное, пора было уходить. Внезапно он рассмеялся:

— Пиццу-то мне теперь… несут… Представляешь? Верят, что выплыву… из любой комы на запах жратвы.

Он, должно быть, говорил о той истории, которую пару лет назад пересказывали все газеты. Он был в коме, но кто-то из родных принес в его палату пиццу, и он воскрес. Кто это был? Наверное, дочка? Теперь Кит молчал, словно давая мне время оценить шутку.

— Ерунда, — сказала я. — Это полная чушь, ты очнулся тогда не из-за жратвы. Не было никакой пиццы. Подумай сам, кто бы пустил меня в реанимацию с едой? Там же все стерильно.

Кит ничего не ответил. Понял ли уже, что ошибся, или еще не протрезвел?

Я вышла. Длинный коридор должен был привести к выходу, я направилась вперед, и вдруг сбоку резко распахнулась дверь, за ней еще одна — мелькнуло знакомое: конус яркого света прожекторов, лампы, кронштейны… Кино? Снова кино? Здесь?! Нет, это была операционная.

Мага

Они сидели на свалке бетонных блоков, наблюдая, как поблизости, на нескольких наклонных плитах, резвятся даманы.

— Просто не верю, — сказал Кит. — Неужели ты все прямо так и выкинула? Все пакеты?

— Выкинула и нисколечко не жалею.

— Твоя мать никогда не выкидывала траву. Уж что-что, а этого она себе не позволяла.

— Его тайник был здесь почти на виду. Ты понимаешь, что ему могли дать приличный срок?

— За то, что мы курили? Ох, сомневаюсь.

— Разве он не поставлял тебе дурь?

— Я бы обошелся и без него. Еще сохранились связи. Уж на пару косяков старику бы хватило, не волнуйся. Парень скоро уйдет. Ему просто нужна была передышка: немного личного воздуха — вот и все.

Еще один даман пробежал совсем близко. Где-то здесь множество нор. Мага представила все эти маленькие убежища, которые так уютно выглядят на картинках в детских книжках.

В детстве она часто пыталась заглядывать в освещенные окна, пока мама не сказала ей, что этого делать нельзя. Но дело было даже не в запретах, а в ощущении тоски и бессилия перед тайной, которое настигало ее всякий раз, когда кто-то, на секунду появившись в окне, бегло окидывал взглядом улицу и задергивал штору.

Она вспомнила, как когда-то, когда она была совсем маленькая, родители взяли ее с собой в отпуск. Они остановились в небольшой гостинице. Как-то раз они все вместе возвращались с пляжа в темноте, и мяч, который она несла в руках, выскользнул и куда-то укатился. Он нашелся не сразу — оказался у бокового флигеля, в пятне света, падавшего от окна на траву. Мага подхватила мяч, и уже хотела было бежать к дорожке, как вдруг отец придержал ее за руку:

— Смотри!

Он указывал на то освещенное окно на первом этаже. Мага вгляделась: угол шкафа, картина на стене, полотенце на спинке стула — все это было ей смутно знакомо. «Это же наша комната, — сказал Кит, — смотри, вон твои игрушки». И в самом деле это были ее игрушки, ее альбом и фломастеры и ее купальник на спинке стула. Мага не могла отвести глаз. Отсюда, из темноты, их надоевший гостиничный номер выглядел так, словно в нем живут незнакомые прекрасные люди. Как знать, может, и тот мальчик из сказки про козочку пришел по подземному переходу не в Иерусалим, а лишь в соседнее местечко?

Михаль

Собиратели пуговиц

Моего возвращения в пансионат никто не заметил. Я решила не переодеваться в старуху. В утренние часы в нашем корпусе многолюдно, везде разгуливают студенты, посетители и персонал, так что я без проблем проскользнула мимо стойки дежурного. Записка, которую я накануне приклеила к двери комнаты на случай, если меня будут искать, так и висела аккуратно сложенной. Читал ли ее хоть кто-нибудь?

…

На поиски нового жилья ушла неделя. Я нашла квартиру в хорошем доме, там как раз заканчивали ремонт. В четверг ремонтники сообщили, что квартира готова. Было уже четыре, но я решила, что еще на одну ночь уж точно не останусь в пансионате. Вещей у меня было немного, но все равно пришлось заказать такси. Когда я вышла в вестибюль, то Шалом, сидевший за стойкой, так замахал руками, словно хотел со мной обняться.

— Как грустно, Стелла, что вы уезжаете! Мы все будем скучать. И, кстати, его поймали, представьте!

— Кого?

— Вора! Бомжа, который шарил по комнатам. Сегодня после обеда уборщица наткнулась на него в подсобке. Помните, у людей фотографии пропадали? Его рук дело, точно вам говорю. Вообразите только: шастал из корпуса в корпус, рыскал в шкафах… Вы же, помните, жаловались на то, что он вломился в ваш номер. Пойдите в полицию, подтвердите, что узнаете его.

Я вышла на улицу, где уже поджидало такси.

— Простите, я вынуждена задержаться. Я поеду позже.

Я почти не сомневалась в том, какого вора они поймали. Но как узнать это наверняка? Я поднялась в подсобку, где, по словам Шалома, задержали вора. В маленькой темной комнатке пахло лавандовым мылом. Я нащупала выключатель. На полу валялась синяя тетрадь. Я подняла ее. Обложки у тетради не было. Это были скрепленные в блок синие листы.

Синим на синем

Сумок и чемоданов было обычно пять или шесть. Пока добирались до вокзала, их постоянно пересчитывали, называя при этом почему-то «места». Так и говорили, не «у нас пять сумок» а «у нас пять мест». Дядя время от времени делал необычный для него оперный жест: клал руку на грудь, и мы с двоюродным братом знали: там, в нагрудном кармане, билеты на поезд. Билеты — маленькие прямоугольники из твердого коричневого картона. Где-то мы видели и другие: бумажные, зеленоватые, с величавыми пейзажами, окаймленными имперским вьюнком. Вот они выглядели очень веско: уже не как билеты, а как настоящие железнодорожные деньги.

На пляже мама читала «Планету людей» Экзюпери, песок попал между страницами, с тех пор книгу было не закрыть — топорщилась веером. Как-то, пробираясь к воде между чужих подстилок, наступил на тлевший окурок — больно было, словно пчела ужалила, но я почему-то постеснялся рассказать об этом взрослым. Как-то, уходя с пляжа, потерял мокрые плавки; мы возвратились, нашли какую-то мокрую тряпку; оказалось — это они и есть, плавки, только их не узнать: рыжие, вывалялись в песке. Стоя по пояс в воде, заметил, что у самых ног клубится и распускается в воде старая газета. Протянул к ней руку, но не смог подцепить, и вдруг тугое и сильное хлестнуло по коленям. Это была гигантская камбала — уплыла на глубину. Иногда море было грязным: щепки, пластик, куски медуз… Почему-то противно не было, только вздрагивал, когда сзади, как что-то живое, касалась кожи подплывшая апельсиновая корка. А вот сидеть на остывшем песке брезговал. Ходил вдоль мусорной кромки: снова щепки, медузы и словно что-то человеческое, неприличное — коричневые водоросли, свалявшиеся в колтуны. Когда темнело, всех просили уйти с пляжа, и по берегу гулял пограничный прожектор.

Мои воспоминания, как тот прибрежный мусор — никчемный и легкий, равномерно раскиданный по кромке прибоя. Скажи мне тогда кто-нибудь, что придет день и они станут единственным моим богатством, я рассмеялся бы этому человеку в лицо. Но самое гадкое из всего, что делает с тобой горе, — оно заставляет судорожно оглядываться и хвататься за поклажу. То и дело я начинаю, как тогда, на вокзале, пересчитывать места. Один, два, три…

Если бы не четкий почерк Даниэля, я, наверное, не осилила бы ни строчки. Запись, открытая наугад, давалась мне нелегко, чернила почти сливались с бумагой. Там были чужие поезда и пароходы, чужая жизнь — законная добыча призраков, не имеющих собственной судьбы.

…

Дежурный в отделении полиции был похож на тугой баклажан, только что снятый с грядки: лоснился таким же овощным матовым блеском.

— Чем могу помочь?

— Добрый вечер. Я из «Чемпиона».

— А, вы по поводу воровства?

— Позвольте, не было никакого воровства, вы о чем?

— У вас там задержали парня, который ошивался на территории и воровал. К нам еще раньше поступали жалобы от жильцов пансионата.

— Я собственноручно писала подобную жалобу, но, полагаю, произошла ошибка. Именно поэтому я и пришла. Я могла бы взглянуть на задержанного? Он здесь?

Полицейский поморщился.

— Он-то здесь, но скоро мы переправим его в центральное отделение. При нем нет документов, и он не отвечает на вопросы.

— Позвольте мне его увидеть.

Полицейский осторожно оглянулся и задумался, видимо боялся начальства. Я оперлась о его стол своей пестренькой лапкой: это должно было сработать, такие, как он, боятся заразиться старостью. Я не ошиблась в расчетах: дежурный встал.

— Хотите увидеть его? Хорошо, пойдемте.

Мы прошли несколько метров по коридору, и дежурный отпер одну из дверей.

— Ну конечно же, это он! (Я решила не всплескивать руками. Всегда боюсь увлечься жестами и забыть про палку.)

Вначале Даниэль уставился на меня с хмурым недоумением, но тут же узнал и усмехнулся.

— Так вы подтверждаете, что это он? — деловито спросил полицейский.

— Нет, конечно! Тот тип был совсем другим. А это Даниэль. Мы с ним работаем. Слыхали про проект «Доку»? Молодой человек помогает мне вспоминать. Я, знаете ли, не люблю видеокамеры. Мы делаем все по старинке: я диктую, он записывает.

Даниэль открыл рот. Потом закрыл.

Полицейский вновь оглянулся в нерешительности, словно невидимое начальство стояло у него за спиной.

— Хотите сказать, что встречались с задержанным регулярно? — спросил он. Я поняла, что не хватает ерунды, чтобы мои слова убедили его окончательно.

— Ну конечно, регулярно! Каждый четверг. — Я вытащила блок с синими листами. Вот, посмотрите, пожалуйста. Здесь мои воспоминания. Даниэль записывает их для меня. Как раз сегодня я ждала его, а он все не появлялся.

Полицейский уставился на синие листы так, словно тетрадь выпала из другой галактики. Он попытался было вчитаться в первый абзац, но уже спустя секунду вернул тетрадь мне. Затем он отошел в другой конец комнаты и начал куда-то звонить.

Наконец он положил трубку.

— Ладно, идите. Скажите вашему студенту, чтобы носил с собой удостоверение, и лучше бы ему сбавить спесь. Мог бы и сам объяснить все, а не гонять вас в участок в такую погоду.

— Ну что вы — я ценю любую возможность пройтись.

Я повернулась к Даниэлю. Этот тупица наконец подал мне руку, и мы направились к двери. Теперь оставалось только перешагнуть порог, но я остановилась. Я повернулась к дежурному. Мне просто захотелось подарить старой карге Стелле еще хотя бы одну реплику.

— Большое вам спасибо. Теперь мы можем продолжить работу. У молодого человека хороший почерк — редкость по нынешним временам.

— Спасибо, — сказал Даниэль, как только мы немного отошли от двери полицейского отделения.

— Да не за что. Вот, возьмите, — я протянула ему тетрадь. Я видела в его глазах тысячу вопросов. Да что там в глазах — он сейчас весь состоял из вопросов. Что ж, я тоже еще совсем недавно была сделана из них, и как-то выжила. Начнет допытываться — просто повернусь и уйду. Но он, кажется, и сам понял, что спрашивать не надо.

— Может быть, я могу вам чем-то помочь?

— Могли бы помочь с чемоданами, я как раз уезжаю. Но думаю, вам лучше не появляться у главного корпуса.

…

Вынести вещи на улицу мне помог Шалом.

— Так и поедете на ночь глядя? — спросил он. — Может быть, останетесь уже до утра?

Я поняла, что он сейчас остро мне завидует, и вспомнила эту ревность к отъезжающим. Чужие чемоданы, стоящие на перроне, — они всегда кажутся надменными и нарядными. А как жадно рассматриваешь все эти ручки, никелированные крючки и полочки в вагоне — особые, которые полагаются почему-то только пассажирам поездов. Никакая сила не заставила бы меня задержаться здесь и на пять минут.

Мое такси подъехало, водитель загрузил вещи в багажник. Машина развернулась, Шалом поднял руку и стал медленно отдаляться, словно и в самом деле стоял на платформе. Я представила себе, как поезд набирает ход, несется сквозь ночь, а утром купе уже выглядит совсем по-новому: в нем нет и следа от ночной тревоги. В окне проплывают поля, кто-то ведет по насыпи велосипед, но вдруг поворачивает голову и улыбается.

Думаю, неспроста проезжающие в поезде так радостно машут незнакомцам, стоящим на земле, а те — в ответ. В этот момент у нас слишком мало времени, чтобы навредить другому: разрушить его мечту, отобрать у него любимых, отравить его воспоминание. На то, чтобы полюбить человека, этого времени тоже не хватит. Его хватает только на то, чтобы сказать: «Мы люди, мы встретились, мы забудем, или будем помнить этот миг и, посмотри-ка, поезд уже уносит меня! А-а-а-а, держите меня, мамочки, я отдаляюсь. Прощай».

Конец

1

Операция «Буря в пустыне» — часть войны в Персидском заливе 1990–1991 гг., операция, в ходе которой был освобожден Кувейт и разгромлена иракская армия.

2

Семь дней траура, отсчет которых начинается со дня похорон. Во время шивы близкие родственники умершего не выходят из дома и принимают соболезнования приходящих к ним друзей.

3

Мошав — сельскохозяйственное поселение в Израиле. В отличие от кибуцев, чья структура была изначально основана на обобществлении собственности, мошавы представляли собой общину независимых арендаторов земельных наделов.

4

Сабрес — так в Израиле называют кактус опунцию, которую принято высаживать по краям полей в качестве живой изгороди.

5

Зиюф — подделка (ивр.).

6

«Жила-была козочка» Ш. Агнон. Перевод П. Криксунова.

7

Разумеется, никаких иерусалимских принцесс не существует, но в современном Иерусалиме проживают потомки древних еврейских родов, чьи семьи жили здесь на протяжении нескольких веков.

8

Шлаперник — образовано от шлепер (идиш) разгильдяй.

9

Пардес — сад (ивр). Большие сельскохозяйственные угодья, засаженные деревьями, (как правило, апельсиновыми).

10

Галутная фамилия — От ивритского слова «галут» — изгнание.

Сионисты, приезжавшие в Израиль в начале XX века, часто меняли свою фамилию на новую, основанную на ивритской лексике. Это явление было связано с поиском национальной идентичности и с возрождением иврита. Ивритизация фамилии имела массовый характер в среде репатриантов 50—70-х годов и даже была некоторое время обязательным условием для официальных представителей страны за границей. Стремление ивритизировать фамилию в гораздо меньшей степени выражено среди репатриантов 90-х.

11

«Машбир» — торговая сеть.

Content

Лихтикман Анна Поезд пишет пароходу

* * *

* * *

Стелла Это что-то новенькое

Мага Будни агента Киви

Даниэль Лотерея

Стелла Как использовать призрака с максимальной пользой

Мага Будни агента Киви

Даниэль Кит и Конусы

Стелла «Сольферино»

Даниэль

Дверь — это уже мебель

Синим на синем

Стелла

Мага Будни агента Киви

Стелла Семейные фото и хорошее настроение

Даниэль Сны Красной коровы

Мага «Вся эта электроника»

Даниэль Черный обелиск

Стелла Перенести Калифорнию

Мага Не прикасаться

Даниэль Синим на синем

Стелла

Стелла Кино, коммерция, кино

Мага

Находки

Синим на синем

Стелла

Игра «Время»

Синим на синем

Мага

Кладбище аквалангистов

Синим на синем

Михаль Бутерброд с паспортом

Мага Перевернутый конус

Михаль Семейная пицца

Мага

Михаль

Собиратели пуговиц

Синим на синем

1