Александр Бушковский

Праздник лишних орлов (сборник)

© Бушковский А. С., 2017

© Пустовая В. Е., вступительная статья, 2017

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

* * *

Мужская доля

Есть такая игра, помните? Вы берете с собой что-то – а что именно, надо угадать – и с разрешения ведущего игру едете на Север.

Книга Александра Бушковского – универсальная отгадка, с которой можно заехать очень далеко.

Куда дальше Карелии, где он родился и живет.

Север же – это вообще не про Карелию, знаете?

Это про край мира, где выстывает дым последних домашних очагов и в море обрывается земля, где живет синебелая хозяйка мертвых Хель, куда увозит живых мальчиков Снежная Королева.

Это про край жизни.

Герои Александра Бушковского живут одной ногой на этом бело-синем, не подогретом мелкими бытовыми утешениями, кристально ясном, просвечивающем человека насквозь Севере.

Живут – в постоянной готовности оттолкнуться от круга друзей, семьи, работы и ринуться в пространство большого северного мифа.

Герои Бушковского сами как из мифа, чего уж скрывать.

Последние настоящие мужчины, не добитые алкогольной зависимостью, локальной войной, криминализованным обществом и друг другом.

Много вы встречали таких здесь, в вашем городе?

Если да, то эта книга – и про вас тоже, и писатель Александр Бушковский запомнится вам одним из немногих сегодня бескомпромиссных и зрелых реалистов, не растерявших, однако, мальчишеской, книжной, идеалистичной веры в чудо.

Чудо самой жизни – а вы что подумали? У реалистов других чудес не бывает.

Ну а если нет – если, как и я, вы таких героев в последний раз встречали в старом и любимом приключенческом романе для юношества, только тогда и там они побеждали и праздновали, а здесь и сейчас они срываются и места себе не найдут, – тогда эта книга покажется вам сборником удивительных, героических, горьких баек.

Сказаний о сильных духом и скупых на слова невидалях, которых можно было бы назвать обычными, традиционными, своими в доску мужиками, только автор для них лучше определение подобрал – «индейцы».

И рассказы о выживании деревенских мужиков в Карелии – рыболовов, охотников, отцов семейств – назвал «индейскими сказками».

Индейцами, однако, герои его ощущают себя не только в северных лесах.

Юг России тоже отмечен их следами – подошвами солдатских сапог, гусеницами бэтээров.

Телами павших друзей – из среды и сослуживцев, и мирных жителей.

Юг или Север, Чечня или карельский лес, родной двор с поджидающими за углом хулиганами или монастырская келья на далеких Соловецких островах – все это места обитания индейца, всюду здесь проложены ему пути, ведущие куда угодно, только не домой.

Потому что нет у индейца дома – места, где можно спокойно голову приклонить. Как в Евангелии не было его у Сына Человеческого.

Герои Бушковского открещиваются от веры и боятся увидеть старого боевого друга в подряснике, но Бог для них – одна из значимых альтернатив.

Но в том и горечь этой книги, что для индейцев этих, для наших мужиков, все едино – хоть на войну вернуться, хоть в хмельную драку ринуться, хоть очертя голову в монастырь.

«Праздник лишних орлов» – книга перехода, доказывающая, что мужчина – решающий, отвечающий за слова, преодолевающий себя – сегодня существо лишнее, уходящее, одной ногой шагающее в не наш, иной мир – туда, где судят последним судом по вечным правилам.

Такой человек здесь, на гражданке и в бизнесе, в обществе компромиссов и пустого выпендрежа, никогда не дома.

Его тянет уйти, сбежать – и гонит его на войну, в лес, в монастырь, в драку та же сила, которая владеет юродивыми и философами.

Жажда смысла и невозможность жить, правды не познав.

О крушении романтических иллюзий и прощании с детством умеют рассуждать все, от офисных клерков до модных писателей, от юношей в барах до девочек в телесериалах.

Только герои Бушковского, прошедшего непоказной путь боевого офицера и ведущего укромную жизнь печных дел мастера, переживают взросление в ситуациях, которые большинству, к счастью, кажутся исключительными.

Вот почему они для нас, как и мы для них, люди с другой стороны мира.

Там, на той стороне, знают, как биться и спасать, терять навсегда и умирать.

И забывают, как суетиться и выгадывать, выставляться и водить за нос.

Как странно, что у индейца хватка и сила зверя, но именно ему не хочется переступать в себе последнюю человечность.

Книга Бушковского не о том, как выжить бойцу, а как сохраниться человеку.

И то, что речь в ней идет исключительно о мужчинах, не должно сбить вас со следа.

Ведь все мы понимаем – и на краю, когда выстывает сердце и нога замирает на границе с чем-то неведомым, холодным и диким, что несет в себе незнакомое будущее, на границе потери и обретения, на острие риска особенно хорошо чувствуем, что законы жизни для мужчины и женщины, для той стороны мира и этой, для гражданского и военного на самом деле одни.

И чтобы исполнить их, не обязательно ехать на Север.

Валерия Пустовая

Письмо самому себе

Все говорят, не надо писать о собаках, а я напишу. Однажды, давно уже, у меня погиб друг. А у него была собака, Арна, немецкая овчарка. Крупная, красивая, взгляд прямой, серьезнее человеческого. Хорошие собаки, они ведь не врут, не боятся. Не знаю, какие у них там были отношения, но она его одного только и слушалась. Улыбалась ему одному. Когда он умер, она заболела. Ничего не стала есть, исхудала до костей, и шерсть с нее вся повылезла, осталась только полоса по хребту. Через малое время звонит мне его мама и просит – приезжай, пожалуйста, прекрати ее мучения. У нее и лишай уже, и ноги отнимаются. Что делать? Я взял пистолет и поехал. Приехал к его маме, она у калитки меня встретила. В дом заводит и говорит, не знаю, что делать. Врач смотрел, сказал, ничего не поможет. Скоро умрет, но когда – неизвестно. А она по ночам воет в будке, а в дом не идет. Не ест, воды не пьет. Только воет, а когда не может выть, скулит. Слезы какие-то темные текут. У нашего врача усыпляющих уколов нет, он же не ветеринар. Надо в город везти, а кто повезет? Ее же в машину не возьмешь. Сюда, в деревню, ветеринара вызывать дорого. И никто ради этого не поедет. И не надо. В общем, не могу смотреть, как она мучается. Я послушал ее, взял у нее резиновые перчатки, рабочий халат, сунул пистолет в карман и пошел во двор. Подхожу к будке, она скулит. Тихо, видно, уже устала. Я ей говорю – Арна! Она замолчала. Только я хотел ее за цепь потянуть, она сама выходит. И я вижу, ей стыдно, что она такая худая и голая. Голову опустила, хвост между ног, на меня не смотрит, ждет. Я надел перчатку на левую руку и погладил ее по голове. Дернул черт поглядеть ей в глаза. Она как будто бы извиняется передо мной. За что? За причиненные неудобства, что ли? В том-то и дело, что это я должен перед ней извиняться! А она понимает, что мне стыдно, и сама прощения просит. Я накрыл ей глаза перчаткой, поставил ствол ей к темени и выстрелил. Она упала, содрогнулась раза два и умерла. Я положил ее в пластиковый мешок и закопал во дворе у забора. Там две яблони растут – между ними. Мама мне разрешила, просила только корни не перерубить. Она потом тоже умерла, через пять лет. Не знаю, покажу ли я это письмо кому-нибудь, но думаю, что все описано точно. Добавить могу только, что в людей стрелять, кажется, легче. А еще я жалею, что погладил ее перчаткой, а не голой рукой. Может, ей было бы не так стыдно. И мне тоже.

Праздник лишних орлов

повесть

– Здорово…

– Ты чего пьяный?

– Да… брелок я потерял. Помнишь, у меня брелок был? Такой смешной орелик с большой головой.

– Не-а.

– Вроде игрушка, а на хохолок давишь – клюв открывается и внутри фонарик загорается красный. В темном подъезде удобно ключом в замок попадать. Посеял.

– Брелок… Ну брелок. Видать, лишний был, коли посеял.

– Мне его друг подарил. Давно. Лет пять. Держи, говорит, брат Пух. Клюв, говорит, на твой похож. Пока, говорил, фонарик горит, все у тебя будет в порядке. Не знаю, куда делся, просто исчез, и всё. Главное, ключи на месте, а его нет. И фонарик-то горел, батарейка не садилась…

– Черт с ним, с этим орлом. Купи другого, если надо, и забудь! Или скажи другу своему, пусть тебе еще подарит.

– Да он в монастыре, на острове. Туда до лета не попасть… Честно говоря, не в орелике дело. Это я так, за компанию. Друзей у меня всего двое, и оба запили. Годами не пили, а тут резко. А у меня-то все хорошо, работаю, работаю – аж устал.

– Ишь ты…

– Один звонит, Горе, ты его видел…

– Лихо сказал – горе видел…

– Горе, смешной такой, который десятку отсидел, говорит, что брат его родной в больницу попал, гематома в мозгу, кома. Врачи кричат – шансов нет. Голос дрожит, первый раз за ним такое замечаю, считая детство. Просит, позвони Фоме, на остров. Фома – это тот, что брелок подарил. Мы с ним в отряде служили вместе, двенадцать лет в одной группе. Попроси, говорит, Фому, пусть закажет молебен во здравие. Сорокоуст или что там. Больше все равно сделать ничего нельзя. Звоню тому, он тоже заикается, туго соображает. Ехать надо, говорит, из монастыря по повестке, в уголовку вызвали. Оказывается, когда он в монастырь уезжал, в квартиру свою пустил племянника пожить. Любимого. У самого-то семья развалилась, разошелся в пух и прах. Так племянник влюбился без ума в какую-то принцессу, там ему от ворот поворот, он нашел у Фомы сейф, взломал, достал ружье и отстрелил себе голову. Записку оставил: мама, папа, дядя, простите, я вас люблю, но без Маши жить не могу. Весь потолок в мозгах, кровь сквозь диван до полу протекла. Фоме халатное обращение с оружием шьют. Майору спецназа бывшему. Дело типа резонансное, а у того после войны с государством и так нелады. И с головой не все в порядке, как и у всех. Короче, к реальному сроку могут осудить. Представляю, как он с бородой поедет в зону…

– Да уж.

– Что лучше? В монастыре не сахар, но туда силком не тянут. А уж в тюрьму неохота ужасно. Терпеть к себе, как к собаке. Когда мы к Фоме в монастырь первый раз с Горем ездили, он посмотрел все внутри и говорит: «Ну что я могу сказать: общий режим». Но люди там хотя бы делают вид, что хорошо к тебе относятся. Да и на свободу можешь уйти, в изолятор не закроют. Зато и сорваться легче, чем в зоне. Самому себе слабостей позволить. Запить, к примеру. Хотя Фома больше себе ничего не разрешает. Не курит. Женщинами не оскверняется. Потом обратно вернется, если не посадят, и снова будет молиться или еще как-то мучиться. Но лучше, думает, так, чем пойти вразнос на воле. Или стать бичом и спиться, а?

– Кто знает… Бичи тоже разные бывают, как и монахи, наверное.

– А вот Горе промаялся целых десять лет, вроде как успокоился, остепенился, женился даже. Сын родился.

– Видать, о себе думает, не о жене. О жене бы думал – дочка б родилась…

– Почему это?

– Так, примета.

– Херня. Может, это жена о нем думает… Нашел себе дело подходящее. Сигнализации устанавливает. Фирму открыл. Сам директор. Чё не жить?

– А порой так запьет, хоть святых выноси. Говорит, до того иногда доходит, что обратно в тюрьму хочется… А я? Чего психую? Что я им, мама с папой? Думал я, думал, никакого ответа в голову не приходит. Скорее всего, просто кайф мой обламывается. Мне ведь как хочется? Чтоб на работу с удовольствием, домой тоже, чтоб нервы не трепать, а тут они мне кишки на кулак мотают. Себе тоже. Я уж давно не пионер, чтоб быть всегда готовым, но и сидеть сложа руки не готов, когда помочь им требуется… Что человеку для счастья надо? Сидеть перед телевизором с пивом и чипсами или приключений, что по тому телевизору показывают? Что об этом вы, писатели, в книжках пишете? Как свои романы начинаете? «Евгений вышел из дому и посмотрел вдаль» – так, что ли?

– Ну да, примерно так.

– А дальше?

– Дальше легче. Главное – выйти и посмотреть. Там все и увидишь. И орелика своего найдешь. Ты, когда на остров к Фоме едешь, как себя чувствуешь?

– Праздника жду.

– Вот! В том-то и…

– Похмелья боюсь. Когда придется уезжать и еще год не видеться. Иногда два. Бывало, и три.

– Но ведь ждешь же. Вот и будет тебе праздник.

Берсерки

Хоть они и были салаги из начальной школы, все звали их Славян и Мишган. Не Славик и Мишенька, а Мишган и Славян. Даже скорее Мижган, такой был звук, как в слове «жги». Звали их так, потому что на первый взгляд они казались не по годам серьезными и даже угрюмыми и держались вместе, не будучи братьями. Не были пугливыми, как другая мелюзга. От старших в случае чего не удирали, а стояли рядом на том месте, где их застигла опасность, хмурили брови и руки держали в карманах. Славян был выше, а Мижган плотнее. Как суслик и хомяк.

Но, посмотрев на них внимательнее, так, не вызывая их подозрений, можно было разглядеть за угрюмостью даже не задумчивость, а некий внутренний напряг. Будто ребята они не местные, заплутали в чужой станице, а дорогу спрашивать не хотят. Мол, ничего, сами найдем.

Делали тоже все серьезно, болтали мало. Как научились в детсаде мять пластилин, так к третьему классу у каждого под кроватью стояли целые армии. Наших солдат лепили вместе и фашистов – тоже вместе. Наши носили пилотки со звездами и автоматы пэпэша, всегда наизготовку, а у фашистов были каски с рогами-пеньками и шмайсеры. Враги ездили на мотоциклах с колясками и пулеметами, а наши в основном ходили пешком. Или бегали.

Мижган был помладше, но он читал книжки про войну и придумывал всякие военные сюжеты, а Славян просто внимательно слушал и быстро лепил. Наши получались у него все больше похожи на партизан-разведчиков, а не на регулярную армию. Шапки набекрень, оружие из трофеев, маскхалаты. Диверсанты, одним словом. Мощное слово.

Враги же были хоть и мерзкие, однако не слабее наших. Горные стрелки из дивизии «Эдельвейс». Опасно топорщились рожки на касках, ранцы оснащены лопатками, патроны и гранаты в подсумках, даже ножи на ремнях. А в мотоциклах всегда наготове запаски и ленты к пулеметам. Потому их так полезно и приятно брать с бою. Славян улыбался, когда в азарте боя Мижган громко кричал: «Пух! Пух! Пух!», изображая выстрелы.

Наших бойцов было, конечно, меньше, и им приходилось устраивать засады и дерзкие налеты на врага. Не всегда обходилось и без потерь, порой оставались в живых только двое среди убитых друзей и врагов, солдат Мижгана и солдат Славяна, причем раненные. Победа давалась нелегко, недаром же столько народу погибло на войне.

Однажды Мижгану попала в руки книга о викингах.

– Представляешь, они двумя кораблями брали целый город! – восхищал он Славяна. – По сорок бойцов на борту. А солдат в городе насчитывалось пятьсот человек! А если было пятьсот викингов, то они брали Париж. Столицу Франции! Переплывали Северное море, поднимались по рекам и всех грабили. И все их боялись, молились Богу и просили его послать шторм, чтоб драккары потонули. Драккары – это викинговские корабли. А еще у викингов были берсерки, они могли вдвоем разогнать целый отряд! Давай будем берсерки?! Я придумал новую игру…

Была весна, и лужа возле гаража разлилась шире моря. Ручей впадал в нее и вытекал с другого края. Через середину ее было не пройти, сапоги скрывало. Рядом росла сосна такой высоты и толщины, что солнца бывало не видать сквозь крону, а обхватить ее удавалось только вдвоем, взявшись за руки. С этой сосны они скалывали ножичками толстые куски коры и резали из них драккары. На кораблик из коры не возьмешь большую команду, потому игра была такой: два драккара, два берсерка, каждый на своем корабле, вместе они начинают сплавляться вниз по ручью. Кто первым выходит в открытое море и причаливает к берегу, где ждут его враги, тот становится конунгом и командует всем войском. Целый день потом другой берсерк подчиняется ему и действует согласно его стратегии. Мало того, нос корабля-победителя украшался добытой где-то кокардой, крылышками с колесиком посередине. В книге говорилось, что самый удачливый и отважный конунг ходил на драккаре с орлом на бушприте.

Как-то один местный хулиган из класса постарше, Макуха, с другого берега лужи стал кидать кусками льда в дрейфующие корабли и ржать как конь. Славян и Мижган сначала растерялись, но потом подобрали штакетины, какими они углубляли русло ручья для лучшей судоходности, и пошли по берегам ему навстречу. Макуха прекратил обстрел, почесал голову под шапкой и быстро ушел, почти убежал. А пацаны почувствовали себя настоящими берсерками.

Время шло. Берсеркам не к лицу слабости обычных людей. Славян и Мижган пять лет любили одну девушку, Лену, оба это понимали, но так и не признались в этом друг другу. И все равно дружили, так же молчаливо. Причем девушке Лене нравился Славян. Он в старших классах стал настоящим викингом ростом и плечами, а Мижган остался хомяком, коренастым крепышом, хоть и висел постоянно на турнике, таскал в сарае гантели и в рабочих рукавицах колотил мешок с песком, висящий на перекладине вместо качелей.

Девушка Лена всегда ходила в школу мимо окон Славяна, а тот лишь в десятом классе признался себе, что волнуется, если ее видит. Когда встретились после каникул и он ради шутки решил чмокнуть ее в щеку, она вдруг подставила губы. Сощурила глаза и сразу отвернулась. Но он уже все понял и так обрадовался, что еле сдержался, чтоб не закричать изо всех сил, срывая голос.

Потом снова была поздняя весна, начало лета и ночи, белые и теплые. Разговор слышался далеко, поэтому они говорили шепотом, когда Славян залезал к ней на балкон. Бабушка уже спала. Он шел босиком по половикам, держа кеды в одной руке, а за другую она вела его в свою комнату. Там он неумело раздевал ее, они смеялись беззвучно и медленно целовались, жмурились и не отлипали друг от дружки надолго. Она стягивала с него футболку. Это получалось легко, без цепляний за подбородок… Она не стонала, только кусала губы и молча плакала, но он не боялся, что ей больно, потому что она крепко обнимала его руками и ногами.

Утром она держала края прислоненной к балкону лестницы, сидя на пятках и натянув майку на тонкие коленки. Он слезал, осторожно опускал лестницу между яблонями и забором и убегал с поднятой вверх ладонью. Мчался домой, не уставая и не очень веря своему счастью.

Ночью после выпускного они гуляли до утра, держась за руки…

Никто не ожидал, что Славян, вместо того чтобы просто отслужить срочную, возьмет и поступит в военное училище. Да еще и на курс спецназа. Неизвестно также, что он обещал девушке Лене, наверное, жениться после первого или второго курса, потому что первые два года она его ждала. Мижган, как берсерк, сжимал зубы и не обращал на нее внимания при редких встречах. Она на него тоже. Славян слал ему коротенькие весточки о себе. Учусь, бегаем, стреляем.

После школы Мижган сразу ушел в армию, решив оттрубить два годика и потом начать жить по-своему, как захочет. Славян перешел на третий курс. Девушка Лена стала встречаться с другим.

В армии Мижгану понравилось. Не зря он к ней готовился. А вот газеты напрасно пугали дедовщиной, и тосковать особо было не по кому. Если ты не дурак, не трус и не дохляк, все у тебя будет нормально. Не лопнешь по шву. Ломаются только гордые и сентиментальные, остальных сколачивают в один забор или сплетают в одну изгородь. Главное, не допустить перегиба. В отношениях между людьми Мижган стал чувствовать и понимать кое-что новое. Например, один человек может приказать другому, а может убедить. И другой по убеждению сделает лучше, чем по приказу. А еще – одному страх преодолевать труднее, чем в строю. Зато победа ярче. Ерунда также и то, что один в поле не воин. При желании и умении еще какой. Это Мижган понял, когда в горах они никак не могли выкурить со скал одного-единственного вражеского снайпера, который прикрывал отход своей группы, да так и ушел, заминировав тропиночку и задержав преследователей на полдня. И ведь ранен был, вражина, кровь бурела на лежке, а утек как песок сквозь сито. Тоже своего рода берсерк. Видать, в поговорке ландшафт имеет значение.

Зато в армии было самое главное – цель. Победить. Зачем – уже не так важно: для себя, для Родины или для братвы, – главное, победить.

Еще у Мижгана появились хорошие товарищи, друзья даже, а потом, ближе к дембелю, и девушка в гарнизоне. Дочка заместителя командира по тылу. Высокая, белокурая, настоящая валькирия. Что она увидела в Мижгане, он поначалу не понимал. В общем, на гражданку Мижган поехал в растрепанных чувствах. С одной стороны, хотелось воли, с другой стороны, никто не ждет, кроме мамы. С одной стороны, молодость и романтика, с другой – дружба и адреналин.

Все решилось само собой. Мама, после развода с отцом жившая для сына, встретила наконец приличного мужчину, и Мижгану теперь нечего было за нее беспокоиться. Он только обрадовался, даже не ревновал. Мама снова расцвела и по утрам не всегда теперь успевала поджарить Мишеньке гренки, да и он тоже отвык от них… А тут погиб Славян. После училища он командовал взводом в тех же местах, откуда только что демобилизовался Мижган, и его взвод попал в засаду. Никакого героизма, никакой необходимости или смысла, просто командование, как обычно, понадеялось на авось, а противник оказался опытнее и хитрее. Погиб весь взвод, до последнего солдата. Не оказалось даже, как в кино, рядового Форреста Гампа, который вынес бы командира с поля боя. Враги были профессионалами, не стали глумиться, Славяна просто добили в затылок. После похорон, где Мижган напился и рыдал, как тряпка (позже сам так считал), он вернулся в бригаду и подал рапорт на сверхсрочную, а потом подписал контракт.

Перед отъездом в часть он прошел мимо дома девушки Лены. Не удержался и поднялся на крыльцо. Она открыла дверь на секунду раньше, чем он постучал. Беременная, с бледными губами и отросшими волосами, она была еще лучше. Какие-то секунды они стояли молча.

– Что ты смотришь на меня как больной? – почти зло спросила она.

«Я все равно тебя люблю и всегда буду!» – хотел было ответить он так же зло, но выдохнул неслышно через нос, помотал головой, повернулся и пошел с крыльца не спеша, спокойно, даже руки сунул в карманы. Мижган и не видел, как она ушла в дом, закусив губы. «Что это на меня нашло? – удивлялся он через полминуты, когда успокоился. – Что мы вообще в ней нашли? Не валькирия же…»

В следующий раз Мижган по-настоящему разволновался, только когда взяли первых пленных. И совсем перестал, разучился волноваться после того, как получили приказ командира выжать из них все и прекратить их мучения. Со временем все меньше хотелось об этом вспоминать, но полностью забыть не удавалось. Осталось ощущение, что в его голове, как в старом усилителе, сгорела какая-то лампа, и теперь голова туго соображает и почти не говорит. Но как-то работает, не выкидывают. Ничего. Ничего пока.

Потом Мижган женился на валькирии, и у них родился сын. Нет, Славяном называть не стали, еще убьют. Назвали Ванечкой. А вскоре армия поползла по швам, как залежалая шинель на сыром складе. Контрактники перестали дослуживать контракты, и даже многие офицеры не выдерживали нового пайка и старого денежного довольствия, ища применения своей науке в возникшей экономической реальности. Мижган стал предпринимателем и возглавил частное охранное агентство «Берсерк». И оно держится на плаву, как драккар с орлиным носом.

Один

Каждый божий день человек просыпается рано утром, примерно в семь, и неподвижно лежит в постели, подобрав колени к животу, не открывая глаз, стараясь ни о чем не думать. Он один. Зачем он делает вид, что спит? Он не знает.

Но вот он открывает глаза.

Вы никогда не наблюдали за лицами просыпающихся людей? Пока они еще на границе между сном и явью, это интересно и удивительно. Если верить в то, что сон – это брат смерти, то утреннее пробуждение – как рождение на свет. Проснувшаяся душа еще не знает, как ей быть в этом неизвестном, непонятном для нее мире, и лица людей растерянны и одиноки, даже если их много. На них нет выражений, они словно застыли в мгновении между радостью и горем. Просыпающиеся люди неосознанно готовы принять и то и другое. Узнать и почувствовать. Посмотрите им в глаза – на миг вас поразит необъятность этой вселенной.

И постепенно души большинства людей снова задремлют, чтобы их тела начали двигаться по привычной для них системе координат – без помех, возникающих при пробуждении души. На лицах появятся разные выражения, и глаза можно уже отвести.

Появившись на свет, человек слегка хмурится. Больше он не хочет притворяться спящим. Ему нужно поднять себя с постели. Как это происходит, могут видеть только рыбки в круглом аквариуме. Он сжимает зубы, морщится, упирается правой рукой в подушку и долго садится. Левая, сухая, рука согнута в локте и прижата к боку. Некоторое время он сидит, опустив ноги на пол и не шевелясь, потом наклоняется вперед и отрывает себя от постели. Ему удается разогнуться без стона, просто зажмурившись. Теперь он дойдет до подоконника и обопрется на него. Он почти не хромает. Он смотрит в окно. Тот же пейзаж, что и вчера, тот же серый город. Зима без солнца и снега, мокрый ветер несет и гонит прохожих, рябит океаны луж.

На подоконнике лежит футляр, обтянутый черной кожей. Подумав, человек открывает его и достает из синего бархата внутренностей трубку, набитую с вечера. Делает несколько глубоких затяжек, скосив глаза на огонек, затем выколачивает ее в пепельницу и убирает обратно. Потом осторожно потягивается, достает из шкафчика жестянку с кормом для рыбок и идет к аквариуму.

Он не мучит своих питомцев ожиданием трапезы и не устраивает себе зрелища из драки за еду. Здесь ее хватит всем. И глуполицым рыбам-попугаям, и элегантным скаляриям, и даже стеснительным сомикам возле самого дна. Это только его маленький и уютный водный мир, с коралловым гротом, водорослями, ласковым искусственным солнцем и даже настоящим водопадом на атолле посреди океана. Хищников здесь нет.

Уехать, что ли, в южную страну и остаться там жить, сидя на берегу и глядя на сильные океанские волны? Здорово все-таки было тогда на Тенерифе, с друзьями! Вот фотография на стене, все еще в сборе, все смеются, все согласны, что остров – это место, где хорошо бы встретить старость. Плюс двадцать пять круглый год, синяя вода, вечная весна, улыбающиеся лица… Вот он сам, а вот Лехи, самого близкого, уже нет в живых, Жека сидит, Славян просто исчез, пропал без вести. Те из них, кто остался в живых, теперь не встречаются, хотя, конечно, помнят этот рай. Нет, он туда не уедет. Пока. Пока здесь его держат остатки дел и чувств. Лень, боль и страх… Месть… А потом наплевать бы на все…

Пока рыбки суетливо завтракают, он смотрит на них, улыбаясь, и не выдерживает – закуривает сигарету. Все равно со здоровым образом жизни уже давно покончено. Сейчас сварить кофе, а потом в душ. Тепленький, без экзекуций. Он снова осторожно потягивается. На левом боку ярче проступает кривой белый шрам, а на плече, груди и спине розовеют пятнышки величиной с мелкую монетку, как отметины нестарых прививок от оспы. Это следы пуль от пистолета ТТ и от операций по их удалению.

Пух

Три года назад это все же случилось…

– Здорово, брат Пух. Как сам? – Голос доносится из телефона, как из подземелья или, наоборот, из космоса.

– Нормально. Ты где? Еле слышно тебя…

Пауза. Гул и шелест в эфире.

– Я на острове. Не хочешь заехать на денек, проведать? Горе дорогу знает.

Теперь помолчал Пух.

– …Ладно, сейчас ему позвоню, мы все решим, жди.

Конец связи. Вот и весь разговор. На острове! Ну Фома! Никогда не расскажет, не объяснит, не попросит. «Не хочешь?»

А еще за три года до этого Пух почти случайно узнал, что Фома, весь простреленный, угодил в больницу. Никто не понимал, как после восьми попаданий из двух ТТ можно остаться живым и, мало того, в шоке мертвой хваткой вцепиться в убийцу.

Пух с Горем сели тогда в автомобиль и за полсуток через весь Север пропылили тыщу двести до больницы. Представившись уголовным розыском, показали сержанту в приемном покое свои липовые удостоверения. Тот привстал было, но, увидев лица, нерешительно сел обратно за стол. Они почти бегом поднялись по лестнице в палату. Фома был один, он лежал на койке весь желтый, перебинтованный по груди, животу и рукам, и сукровица, сочащаяся сквозь бинты, засыхала бурыми пятнами на простыне. Но голова оставалась целой, неперевязанной, хотя на лице, возле правого глаза, темнел ожог. Этот ожог приковал взгляд, заставив Пуха оцепенеть. Пороховой ожог! Значит, Фома боролся с убийцей и уворачивался, когда тот стрелял в упор.

– Как сам? – наконец спросил Пух.

– Как сала килограмм, – тихо произнес Горе, отвечая за Фому.

Фома медленно сложил кукиш из свободных пальцев перетянутой бинтами руки.

– А, «не дождетесь»? – сообразил Пух, и ему захотелось сесть, закрыть лицо ладонями и отдышаться.

Фома кивнул и улыбнулся, отчего в уставших от боли глазах промелькнул оскал победившего в схватке бультерьера.

Два дня они просидели в его палате. Медсестры и врач пытались объяснить им, что больному нельзя волноваться плюс они могут заразить его, слабого, какой-нибудь инфекцией. Но им удалось убедить персонал, что они – нормальная охрана, а не тот сержантик в приемном покое. Персонал был в курсе слухов об их простреленном пациенте. Шушукались, косо поглядывали, но не гнали. Фома сам отправил друзей обратно.

Перед их отъездом он вкратце обрисовал ситуацию и попросил запомнить пару имен, если что. Ни медикаментов, ни денег Фома не брал, сказал, есть. Они оставили все врачу, толковому парню…

…Пух отложил телефон. Ну что, надо ехать. Не будет же он просто так звонить. Перезванивать – значит сомневаться. Скажет, ладно, не дергайтесь, все в порядке.

Набрал номер Горя:

– Мне Фома звонил. Он на острове. Говорит, ты дорогу знаешь?

– Примерно. Значит, все же созрел…

– Говорит, если хотите, заезжайте проведать. Во дает!

– И все?

– Все.

– Значит, надо ехать…

– Когда?

– Мне через три дня надо быть в городе.

– А мне завтра сына в школу вести.

– Ну, ты думай, решай, а я буду собираться. Если ехать, то сегодня ночью, утром пароход на остров.

Снова конец связи.

Горе ждал во дворе, прохаживался с сумкой на плече и курил.

– Каждый раз ночью выезжаем, – проворчал он вместо приветствия, устраиваясь на правом сиденье. – Чё ты ружье не захотел брать? Опять какие-нибудь ослы по дороге привяжутся, как в прошлый раз.

– Потому и привязались, что мы ружье взяли. Наличие оружия предполагает его применение, братан! Здорово!

– Достал ты уже со своей мистикой… Здорово! Ну, что он тебе сказал? Случилось что? – Горе хотел узнать подробности.

– Да ничего, кроме того, что он на острове. Чую спиной, что-то не так. Ты же его знаешь, по голосу не поймешь, что у него происходит. Перезваниваю – телефон отключен.

– Ладно, поехали на заправку. Я на всякий случай взял бутылку водки. Дашка какие-то бутерброды положила. Денег, честно говоря, впритык.

– Ничего, хватит. В святую землю едем, авось не пропадем. Я потому и ружье не взял. Не хватало еще по монастырю с ним болтаться. И на пароход могут не пустить.

– Удивляюсь я тебе, братуха! – заговорил Горе, когда выехали со двора. – С детства тебя знаю, а ты все, наивный, в сказке живешь. Не будь у нас тогда ружья, шли бы мы домой пешком. Да еще и собирали бы, как ты говоришь, выбитые зубы сломанными руками.

– Может быть. Кто его знает…

Горе

…В тот раз, возвращаясь из больницы от Фомы, часа в два ночи они остановились поесть в бревенчатом придорожном кафе возле древней заправки. Машину оставили прямо у крыльца. Им хотелось выпить по сто пятьдесят, похлебать горячего и чуть-чуть покемарить в машине. Девушка за стойкой налила им борща, водки и, подперев щеки ладошками, ласково на них глядела.

– Ты заметил? – спросил Горе вполголоса.

– ?..

– Куда ни приедешь, одна лучше другой. И чем хуже дыра, тем девки краше! Вот страна северная!

Пух кивнул.

В кафе они были одни. Горе уселся так, чтобы лучше ее видеть, и поднял пластмассовый стаканчик:

– За гостеприимную хозяйку.

Хозяйка скромно улыбнулась. Только они выпили и стали размешивать в тарелках сметану, в кафе уверенно вошли три молодых человека. Сели за соседний стол. Было видно, что они здесь даже не завсегдатаи, а просто хозяева. Крупные, в темной одежде. Уже спокойные, хотя еще и не матерые.

– Кать, налей нам два пива и Сереге чай, – сказал самый крупный и темный – как видно, главный.

Катя принялась выполнять команду, а парни ненавязчиво оглядели Пуха с Горем. Все присутствующие молчали.

– Привет, парни, – начал главный. – Издалека?

– Здорово. Соседи ваши, – ответил Горе.

– То-то мы глядим – машина с другими номерами. Ваша?

– Наша. – Горе разговаривал легко, по-доброму.

– Хорошая машина. Вроде не новая, а выглядит. Не продается?

– Хотите купить? – Тон Горя нисколько не изменился.

– Может, и купили бы. Какого года-то?

– Не старая еще.

– И сколько хочешь за нее? – Главный перешел на «ты».

– У тебя денег не хватит. – Горе продолжал за разговором хлебать борщ.

Лидер помолчал немного и снова спросил:

– А все-таки? Вдруг хватит?

Горе зажмурился, как от удовольствия, и отрицательно мотнул головой.

– Ну, как хотели. – Главный говорил негромко и будто лениво. – Просто места у нас тут глухие, вдруг чего случится? Сгорит, к примеру, и жаловаться некуда.

– Ладно, парни, давайте обсудим, – почти без паузы ответил Горе.

Пух опешил от того, как легко он соглашался с беспределом.

– У меня там в машине пяточка запарена[1], пойдем курнем, покалякаем. – Горе встал, оставил недоеденный суп, недопитую водку и, не глянув на Пуха, пошел к выходу.

Пух как можно спокойнее отправился за ним.

Молодые люди переглянулись, главный кивнул, и все трое двинулись следом. На крыльце они полукругом встали рядом с Пухом. Горе жестом притормозил их, сказал: «Щас, пацаны!» – и спустился к машине. Быстро открыл багажник и обернулся, держа ружье наизготовку. Очень тихо щелкнул предохранитель. Пух еле успел приоткрыть рот, чтоб не оглушило. Навскидку Горе выстрелил сначала в неоновую вывеску над головами, а через секунду – в крыльцо под ногами. Дробь жестко хлестнула по доскам, выстрелы зазвенели в ушах, а с вывески посыпалось стекло с пылью. Все, стоящие на крыльце, втянули головы и чуть присели. Свет погас. Горе открыл затвор, гильзы хлопнули и покатились по асфальту. Он быстро вставил новые патроны, снова приложил приклад к плечу и поднял стволы в лицо главному.

– Ну, чё, бледина, все еще хочешь купить? – сквозь зубы, негромко спросил Горе, но услышали его все.

Ответа не было. Никто не двигался.

– Тогда никого не держу… – сказал он вроде бы спокойнее, но вдруг слегка поднажал голосом: – Ну!

Трое быстро ушли обратно в кафе. Пух тряс пальцем в ухе. Вкусно пахло порохом.

– Поехали, Пух! Вот ключи, садись за руль.

Пух завел машину, Горе сел с ружьем на сиденье справа, и они тронулись.

– Не гони, рули спокойно, – велел Горе, и Пух сбросил газ.

Ночующие в кабинах дальнобойщики уже заводили моторы и, не зажигая фар, уезжали со стоянки.

Километра два они проехали молча, потом Горе закурил.

– Далеко отъезжать не будем, – заговорил он, – вдруг кто в ментовку позвонил, а мы выпивши, и ружье при нас. Сворачивай на проселок – и в лес.

Пух остановил машину под низкой раскидистой сосной на опушке и погасил фары. Трассы отсюда не было видно, но они все же курили в кулак.

– Как думаешь, поедут нас искать? – спросил Пух, лишь бы что-нибудь сказать.

– Да ну!.. Пожрать не дали нормально… бандиты, бля!.. – Горе вдруг озорно улыбнулся. – Хорошо, ружье было собрано!

– Ты давай покемарь, а я пока посижу, погляжу вокруг, – предложил Пух.

Удивительно, но Горе довольно быстро уснул. Проснулся от холода, когда стало светать. Ясно и роса. Пух спал, откинувшись на сиденье. Ружье лежало между ними. Жизнь продолжалась, свежа и ярка. Горе завел мотор и включил печку на полную. Пух заворочался, поежился, но не проснулся. Горе решил его не будить…

Пух и Горе

И вот снова на север. Миновали посты, оставили за спиной освещенный город, Пух добавил скорости и включил дальний свет. Спать не хотелось, наоборот, было тревожно и радостно. Отчего?

– С детства люблю дороги, – сказал Горе, потирая ладони, – с «малолетки» еще. Даже раньше, еще с тех пор, как твой брат научил меня на мотоцикле ездить. Полный бак, чай-курить есть, жить можно! Даже бутерброды с собой, чего еще надо?

– Да уж, нам лишь бы из дому сорваться. Уже праздник. Почему с «малолетки»?

– Потом как-нибудь приколю… Праздник не праздник, а все веселее. Да и чё не радоваться? Хоть одного нормального человека повидаем. Устал я уже от всяких хапуг. Только боюсь, как бы он там не постригся уже. А то приедем, а он к нам выйдет в рясе, поклонится, перекрестит и скажет: «Вай ком диос, амигос!»[2] Что тогда?

– Он бы тогда не звонил, – возразил Пух. Его такой итог не устраивал, и он не хотел об этом думать, достал из сумки диск и включил рок.

– Ну вот нахер тебе это кино с дустом? – Горе скривился, услышав. – Тебе что, шестнадцать лет?

– Просто привык. Хочешь шансона?

– Хочу покоя. Поставь какой-нибудь релакс или расскажи страшную историю.

– Какую?

– Любую. Про баб, например. Или как вы с Фомой познакомились.

Пух и Фома

А как они познакомились… Утром, перед тем как идти в горящий от обстрела Город, в лощине все отряды построили в каре. Лицами внутрь. Большая часть личного состава была с похмелья и украдкой старалась освежиться. Думали, будет не так страшно, ан нет. Похмеляться командиры запрещали, и это удавалось не всем. Пуху, например, не удалось, и он решил терпеть.

Откуда-то из темноты во внутреннем квадрате строя появился священник. Батюшка был высок, дороден и чернобород. В руках он держал чашу и веничек. Молитву запел голосом такой густоты и мощи, что дизеля вокруг приглохли. Обмакивая веничек в чашу и взмахивая им, почти как шашкой, батюшка разбрызгивал воду на строй. Пух, низкорослый, замыкал свой отряд, но и на него попало несколько холодных капель. Дрожь от их попадания он воспринял как духовный подъем.

Почти рассвело. В строю соседей Пух заметил бойца, спокойно стоящего среди переминающихся с ноги на ногу товарищей. Его лицо было так же серо, как у других, но без партизанской бороды, принятой на вооружение подавляющим большинством. Среднего роста, подтянутый, ранец на плечах. Ни банданы, ни беспалых перчаток, только ботинки хорошие, натовские. И автомат в походном положении, за спиной, по уставу – стволом вверх, а не болтается на шее, как у эсэсовца. Гвардия, подумал Пух. На «аминь» гвардеец мелко перекрестился и с прищуром оглянулся кругом. Встретил взглядом Пуха и пожал плечами, объясняя крестное осенение.

По команде «Разойдись!» Пух достал сигареты. Курить не хотелось, было даже противно, но казалось необходимым. Сунув незажженную сигарету в рот, Пух взял паузу для настройки. Гвардеец подошел, на ходу вытаскивая из ранца пластиковую «полторашку» с прозрачной жидкостью.

– Фома. – Он протянул руку.

– Михаил, – ответил Пух.

– Надеюсь, на «ты»?

Пух кивнул.

– Нужна тара, – объяснил Фома, – кружка не годится, нет ли чего поменьше? Спирт.

– Есть! – обрадовался Пух.

Был у него наменянный набор из четырех стопок полированной нержавейки в кожаном чехле. Он вытащил его из кармана.

– О! То, что надо. Водки неохота, много надо таскать, да еще закусывать, сухпай дербанить, – размеренно продолжал Фома, аккуратно наливая, – а так тридцать граммов залил, потерпел чуток, и все в порядке. Только часто нельзя, может срубить неожиданно. Надо заливать, не глотая, чтоб не обжечься. Ну, за знакомство!

Они коснулись стопками, подняли повыше подбородки и влили спирт внутрь. Пуху показалось, что с губ в желудок потек кипяток. Выступили слезы, он зажмурился и только усилием воли не сделал глотательное движение. А когда открыл глаза, мир вокруг стал мягче и добрее. Теперь закурить уже хотелось. Пух достал пачку и предложил Фоме.

– Не, спасибо, и так нормально. – Фома слегка улыбался.

– А со своими что? – Пух мотнул головой на соседей. – Не хотят?

– Почему, хотят. Просто я с ними уже причастился, но они как дети малые, хорохорятся, думать сейчас не могут со страху.

– Думать?

– Ну да. Как дальше действовать. Ситуации разные прощупывать. Говорят, там видно будет.

– Разве нет?

– Не совсем.

– А например?

– Ну, когда колонну обстреляют, надо спрыгнуть, загаситься, а потом ползти в сторону огня, чтобы в мертвую зону быстрее попасть. Не бежать в разные стороны, как тараканы. Это, думаю, помнишь?

– Ясно.

– А мои подзабыли…

– А что об этом думаешь? – Пух показал бровями на место уже ушедшего батюшки.

– Это не помешает. Богу молиться всегда пригодится…

Раздалась команда «К машинам!», и Фома поднял ладонь:

– Ладно, давай! – Он улыбнулся и подмигнул. – Держись меня и будешь под кайфом!..

Пух и Горе

– А дальше? – спросил Горе.

Пух отмахнулся.

– Что ты как девочка? – ухмыльнулся Горе.

– Да я тебе уже рассказывал. Дальше всякое говно. Фома только, молодец, ни разу не подвел. Выручал. Ну еще бы, он в том же училище учился, что и Славян, только за драку выгнали.

– Знаю я, знаю.

– Ну…

– Погоди, звонит кто-то. – Горе достал телефон. – Да. Привет. Да, все в порядке, едем. Не волнуйся, будем на месте, позвоню… Хорошо. Целую, пока.

Горе нахмурился и закурил. Пух задумался.

– Не парься ты… – сказал он наконец, вспомнив недавний разговор.

– Не парься ты!

– А я и не парюсь.

– Не-ет, ты паришься.

– Да не парюсь я! Просто не понятно… Живу с ней, с одной, только ее вижу матерью моих детей. Все у нас хорошо. Ты же знаешь!

– Знаю. Что ж тебе не понятно? Она просто молодец – умная, красивая, дома у вас все чисто, светло, уютно.

– Мне с ней не скучно, главное. Умница, понимает меня с полуслова. А сейчас уже и вовсе без слов…

– И не ссоритесь никогда, что ли?

– Нет, почему, ссоримся иногда, конечно. Она мучится, переживает, пытается мне нервы трепать.

– А ты?

– Ну, я тоже… Вроде нервничаю. Не так сильно, как она, но…

– Из-за чего ссоритесь-то?

– Мало внимания ей уделяю. Говорит, не чувствует любви.

– И?

– Мне хорошо с ней! Что это, не любовь? Да и других дел полно, так ведь?

– Не знаю…

– Я хочу ее даже чаще, чем она меня, хоть она моложе… Погоди, звонит кто-то. Да. Привет. Нет, сегодня нет. Завтра позвоню. Да точно, точно… Все, пока, целую… Так, о чем мы?

– Она?

– Нет. Другая. Ты ее знаешь.

– А-а… Да. Тоже красавица.

– Представляешь, а с этой мне даже говорить не о чем. Я же их обеих давным-давно знаю, обе еще школьницами были, когда знакомился. Одна умная, другая… Не смог бы с ней жить. Через неделю убил бы. Дома все кувырком, одни тряпки на уме. Пока маленькая была, жалел, берег. Она нескладная такая, коленки торчали, хвосты в разные стороны. Потом выросла, сколько-то не видел, а как встретил… Главное, не люблю ее. Что в ней такого? Стерва она, что ли? Вроде нет. Скромно себя ведет. Но как притронусь, думать больше ни о чем не хочу. А она еще меня успокаивает и сама переживает. Грустит. Но как-то несерьезно грустит или виду не показывает…

– Что говорит?

– Говорит, любит меня. С детства. И всегда, мол, будет.

– Ну, это еще бабушка надвое…

– Может быть, и так.

– Ты все-таки что сам думаешь?

– Жду, когда все это кончится. Противно иногда.

– Ничего, когда-нибудь кончится, когда сам себе окончательно опротивеешь. Или старым станешь. Да ладно, не парься ты!

– А я и не парюсь…

– А я и не парюсь. С этими бабами кому как повезет, – поддержал Горе, – любого запутать могут. Вот Фома тоже ведь неспроста развелся. И ничего не говорит, все в себе. Хоть бы рассказал, что да как, авось не так тоскливо было бы.

– Ты же знаешь его, он ни в чьих советах не нуждается. Все сам, упрямый, как… – Пух не нашел подходящего слова. – Мне тоже ничего не говорил, самому надо догадываться. Жена у него красивая, образованная, на должности. Характер под стать Фоме, пальца в рот не клади. Видать, где-то нашла у них коса на камень, и всё. Никто не отступит. Дочка между двух огней.

– В натуре, только девку мучают. Зачем рожали, если никто ей не занимается, не воспитывает?

– Тебя-то много воспитывали? – Пух удивился таким речам.

– Я – другое дело.

– Там такая девушка, сама кого хочешь воспитает. Выше мамы.

– Все равно, ребенок еще. Вспомни себя. – Горе был серьезен. – В армии небось плакал по ночам без мамы?

– Ты вообще сидел в эти годы. – Пух оставался спокойным.

– Поэтому и жалею, что ребенка упускают. Будь у меня в детстве нормальная семья, жизнь по-другому бы сложилась. Не пришлось бы на голых пятках бычки гасить! У вас, пижонов, настоящее детство было, а вы все приключений ищете! – Его по-тихому закусило.

– Ты давай не обобщай! Что завелся-то? – Пух старался говорить мягче. – Люди разводятся. Это их дела. Нам ничего не изменить. Фома тоже с четырнадцати лет в суворовском училище, сам мне рассказывал. Попал в казарму, и детство кончилось.

– Знаю, извини. Что-то злость берет. Мало есть людей, кому добра желаешь, так и у тех все не слава богу. – Горе устало сморщился и вздохнул.

– Выпить тебе надо, братан, граммов сто! – предложил Пух. – А лучше двести.

– Доедем до моря – выпьем, – согласился тот. – Лучше расскажи что-нибудь, а то усну.

– Что рассказать-то?

– Про штурм Города, например. Всегда отмахиваешься…

– Ладно, только ты мне потом про дороги. Или про Горе?

* * *

Как по-дурацки, плохо тогда все началось, так и дальше шло. Как ни старался он отмазаться от этой командировки, все равно пришлось ехать, да еще и не со всем своим отрядом, а вдвоем с напарником, снайпером. И вместо того, чтобы отсидеться где-нибудь на блокпосту, угораздило попасть на штурм.

Первое, что он вспомнил, это зачистка улицы Шефской в Старых Промыслах. Самая окраина Города. Рядом на холмах огромными желтыми факелами горят нефтяные скважины. Жирный черный дым от них смерчами поднимается вверх и наклоняется к Городу. Небо от этого делится надвое. Одна часть – белый зимний день, другая – пыльные предгрозовые сумерки. Группе спецназа, в числе которой он бежит на полусогнутых вдоль стен, приказано проверить левую сторону улицы на предмет «обнаружения и уничтожения остатков незаконных вооруженных формирований». Левая сторона – частный сектор, одноэтажные дома с садами, отделенные друг от друга каменными или из листового железа заборами. Правая – полуразрушенная пятиэтажка, бывшее ПТУ, пустырь с разнокалиберными воронками и котельная с черной трубой. Пятиэтажка вроде бы наша – пулеметчик с четвертого этажа прикрывает, простреливая пустырь и кочегарку. Идет крупный сырой снег, с трудом пробиваясь сквозь дым и цементную пыль, висящую в воздухе после артподготовки. Где-то в соседнем квартале осторожная перестрелка, еще дальше ухают большие и маленькие взрывы – туда перенесли огонь артиллеристы. Ни одного целого дома, почти все с пробоинами от снарядов и мин, многие горят медленным желтым огнем.

В отделении их восемь человек. Согнувшись в спине и коленях, буквально стелясь по земле, группа медленно и осторожно подкрадывается к первому забору. У ворот «большой» Вадик ложится с пулеметом прямо в грязь возле скамейки, а снайпер, кое-как спрятавшись за посеченным осколками деревом, пытается схватить в прицел всю противоположную сторону улицы, как будто это возможно. Остальные сквозь щели и пробоины в заборе стараются разглядеть двор. Пустой… Дверь в воротах не заперта. Пух плавно толкает ее автоматным стволом и замирает в ожидании щелчка растяжки. Нет щелчка. Они осторожно заходят во двор. Андрюха с Бурым держат под прицелом окна, еще двое обходят дом против часовой стрелки, наклоняясь под оконными проемами. Чисто вроде. Теперь подвал и чердак. На чердак достаточно простой гранаты. Подвал в глубине двора. Он привязывает к люку веревку и, отбежав назад, сдергивает его… Тишина. Не подходя близко, командир с не соответствующим могучей внешности позывным «Скворец» вполголоса спрашивает:

– Есть кто внизу?

В ответ слышен женский голос:

– Есть! Ребята, не стреляйте, мы русские!

– Выходим по одному! Сначала женщины, потом дети. Мужчины последними, руки за голову!

Из подвала суетливо выбирается непонятного возраста тетка в платке и сцепляет руки за головой. Следом, держа одну руку над головой, появляется мужчина. Другую, скрюченную и обмотанную какими-то серыми тряпками, он осторожно прижимает к груди. Лица обоих черны от копоти и напряжены до предела.

– Все? – спрашивает Скворец.

– Больше никого. Мы двое, – отвечает мужик, затравленно глядя в лицо командира.

– Надо проверить.

Женщина получает в руки фонарик и снова спускается в подвал, освещая все его углы. Пух ложится у края люка, достает маленький самодельный перископ, собранный из кусков карманного зеркальца, и следит в него за лучом фонарика. В тесном подвале с цементным полом, помимо двух матрацев, керосиновой лампы и банок с соленьями, ничего нет.

– Что с рукой? – спрашивает Скворец у мужчины.

– Осколком зацепило. Солдатики подствольник закинули из училища.

– Почему солдатики?

– Да их же видно. После обстрела мы из подвала вылезли, глядим, бородатые ушли, а на училище вроде наши, так они, как нас увидали, давай шмалять.

– Пух, крикни Виталика, – говорит Скворец.

Подходит доктор, на ходу доставая из сумки ИПП. Пока он обрабатывает рану и перевязывает мужику руку, группа быстро осматривает дом и двор.

– Тут на этой улице раньше ингуши жили. Почти все ушли перед войной, но, может, кто и остался, – рассказывает раненый. – Русских, наверное, никого нет. Кого бородатые убили, кто сам ушел. Дома побросали. Бородатые все пограбили, дома пожгли.

– А вы чего не уехали?

– Нам некуда. Всю жизнь здесь прожили. Слава богу, дети взрослые, уехали устраиваться… Две недели уже в подвале сидим, ночью ведро выливаем.

– Ладно, отец, нам некогда. Как кончится зачистка, двигайте-ка к шестой поликлинике, мы там закрепились. Знаешь? Подлечим, сухпай выдадим, – говорит Скворец.

Тот кивает, а потом мотает головой:

– Не, не пойдем. Неровен час, свои же и кончат.

– Ну как знаешь.

Скворец и пацаны разгружают из РД-2 консервы, доктор Виталик кладет сверху бинты и таблетки. У мужчины вздрагивает подбородок. Женщина молча плачет. Слезы оставляют дорожки на закопченном лице. Уходя на улицу, Пух слышит ее глухой голос:

– Ребята, режьте их всех, не берите в плен…

Несколько следующих домов пусты. В подвалы и на чердаки – гранаты. Вот в одном дворе воронка от разрыва мины, а на стене следы окровавленных ладоней. Бурой с Пухом доходят по этим следам до летней кухни. На кухне стол, на нем лужа темной крови. Под столом – видно, сполз – лежит старик в папахе и галошах. Рубаха у него на животе задрана, на мертвой белой коже большая неровная рана. Ладони в крови, пытался зажать рану.

– Всё, пошли, осколок в печень, – говорит подошедший доктор, и они уходят.

Во дворе снайпер знаком останавливает Скворца и показывает на другой конец улицы:

– Какие-то с оружием, может, наши, может, и нет. Человек десять.

Все замирают, и тут по забору и стене дома начинают колотить пули, и только потом доносятся звуки очередей. Пух даже не успевает понять, как заскакивает в оконный проем, готовый обороняться. А испугался он жестоко. Как, впрочем, и все.

– «Липки», «Липки», ответьте «Печоре», – вполголоса вызывает Скворец по радиостанции. В эфире молчание.

– Федя, ракету!

Длинный жилистый Саня по кличке Федя быстро высовывается и выпускает вверх зеленую ракету – сигнал, что мы свои. Скворец, конечно, рискует. Но стрельба прекращается, и с той стороны улицы тоже взлетает зеленая ракета.

– Я «Печора», я «Печора», иду по Шефской, нечетная сторона. Кто меня слышит?

– «Печора», я «Воин», иду навстречу. Все целы?

– Да вроде…

«Воин» – соседи из Южного СОБРа. Медленно и аккуратно две группы приближаются друг к другу, проверяя дома и развалины, и наконец встречаются у ворот двора, центрального на этой улице. Первыми в него заходят южане, затем Скворец с группой, оставив снаружи, как обычно, пулеметчика и снайпера. От увиденной во дворе картины обе группы, забыв про осторожность, молча встают и сбиваются толпой. Возле каменного забора на свежем снегу лежат тела трех женщин. У железных ворот тело девочки лет восьми. В центре двора – широкий приземистый пень, на котором рубят мясо. В него воткнут большой разделочный тесак с деревянной ручкой. Рядом с пнем – обезглавленное тело старика, а чуть подальше – голова с короткими седыми волосами вокруг лысины. Трупы ничуть не напоминают еще недавно живых людей, они похожи на сломанные манекены, испачканные кровью.

– Видно, ингуши, – говорит командир южан, невысокий коренастый темноволосый офицер, сам немного похожий на нацмена. – Из пулемета их.

Он показывает на россыпь пулеметных гильз у ворот.

– Нахера так-то? – Злобно плюнув в снег, он дает своим команду уходить.

Заканчивается зачистка встречей с БМП федералов. Солдаты держат важный перекресток, рядом «китайская стена», длинная пятиэтажка на пустыре, за которую вчера шел ожесточенный бой. Рядом обгоревший бронетранспортер. «Стена» в пробоинах от прямой наводки и тоже чадит. «Как в хрониках Сталинграда», – думает Пух.

Солдаты ведут пленных. Двое – это мужчины призывного возраста в норковых шапках, старых кожаных куртках и спортивных костюмах. Руки и верхняя половина лиц у них темные, а подбородки посветлее. «Бороды сбрили», – догадывается он. У одного руки за головой, второй толкает перед собой кресло-каталку, в котором сидит древняя старуха.

– Стой там, – кричит сержант в относительно чистом бушлате, командир БМП, и группа останавливается метрах в десяти.

– Что там? – спрашивает командир у подбежавшего солдата.

– Двое бородатых бабушку катят, якобы местные, из-под обстрела. Документов у них нет. Она тяжело ранена.

– Ясно. Связь! – кричит он в люк БМП.

Оттуда высовывается связист, на ходу вызывая:

– «Кентавр», «Кентавр», я «Двадцать второй».

– «Двадцать второй», «Кентавр» на связи, – слышится из «брони».

Связист передает тангенту командиру.

– «Кентавр», я «Двадцать второй», у меня абориген «трехсотый-два», надо бы в тыл переправить. Подошлете «коробочку?»

– У меня своих трехсотых некуда девать, и коробочек лишних тоже нет, – еле слышен сквозь треск и помехи далекий «Кентавр». – Разберись на месте! Конец связи.

– Ясно. Конец связи. – Сержант возвращает связь, на минуту задумывается, а потом кричит: – Большой! Давай… Снайпер! – И машет рукой в сторону пленных.

Пулеметчик устанавливает свою машинку и командует мужчинам:

– Эй! Отошли к гаражам! Руки за голову!

О том, чтобы дать им помолиться, речь не идет. Пуху кажется, что пленные умирают еще стоя, может быть даже не дождавшись выстрелов. Снайпер, тщательно прицелившись, добивает старуху выстрелом в голову. На фоне звуков боя и гула моторов эти выстрелы почти не слышны.

Никто не смотрит друг на друга, все отводят глаза. Солдаты, у тех вообще глаза сумасшедшие, веселые и какие-то свинцовые. Много ребят вчера погибло у этой «китайской стены», и их товарищи до сих пор находятся в состоянии длящегося болевого шока. Когда он пройдет, неизвестно. Пуху вдруг становится невыносимо жалко этих несчастных жестоких пацанов, всех этих бессмысленно погибших людей, особенно ту девочку у ворот, жаль себя, оказавшегося таким слабым и жалостливым. Он снова ощущает себя салагой, новобранцем, тоскующим по дому, по маме, по родным лицам, мечтающим о тишине и покое. Он с отвращением закуривает и тут же ощущает, что, выдавив из себя плачущего от жалости и горя ребенка, начинает наполняться какой-то бешеной, холодной яростью, слепой ненавистью ко всему окружающему, к себе и даже к своим товарищам. Убить бы, застрелить как собаку, того, кто сказал, что жалость унижает человека. Кого она унижает? Того, кто жалеет, или того, кого пожалели?..

* * *

– Эх, горе ты, горюшко!.. Ладно, слушай сказку про дороги. За них-то и прозвали меня. Еще с «малолетки». Дороги – это межкамерная связь. Запрещены строго. За них – ДИЗО. Дисциплинарный изолятор. В общем, сидишь ты в хате, ну, в камере, и нет у тебя ни чаю, ни сигарет. Посылок тебе никто не шлет, поскольку ты сирота казанская. В хате, кроме тебя, нормальных пацанов тоже нет. Всех по разным рассадили. Остались одни матрасы. Матрасы – это такие, беспомощные, что ли, сидельцы, которые ничего не могут. Просто в депрессии лежат на нарах, а когда кормушка открывается, за баландой к ней слетаются, как чайки. И обратно на нары. Нет у них ничего хорошего. Тогда ты берешь, делаешь ружье. Сначала отбираешь у матраса газету… Почему отбираешь? Ну, сам-то ты газет не читаешь, приходится забрать. Скатываешь ее в плотную трубку, склеиваешь мылом хозяйственным, мусолишь-мусолишь, потом сушишь-сушишь. Потом для прочности обматываешь нитками, вот так вот, крест-накрест. Дальше делаешь пулю. Скручиваешь маленький, но длинный кулек из этой же газеты, точно под калибр ружья, пихаешь в него шарик из хлебного мякиша, потом маляву – записку с просьбами – и еще одним шариком затыкаешь. К нему привязывается нитка. Делать все надо точно и аккуратно, иначе что-нибудь не сработает. Откуда нитки? Это еще одна история. Ладно, коротко. Раз в неделю тебе положены нитки и даже иголка. Даже ножницы. Зашить-пришить. Дают ненадолго. Если ножницы с иголкой не вернуть, устроят такой шмон – себе дороже, потому возвращаешь. А нитки выдают так: стоит мусор возле кормушки и в окошко протягивает кончик нитки. Тот, кто берет их, должен быстро на что-нибудь наматывать. Тебе надо много, так вот ты заставляешь матрасов построиться вдоль стены возле кормушки в очередь, и, как только кончик нитки просовывается, первый матрас хватает его и бежит с ним в дальний угол камеры. Добегает, нитку возле кормушки подхватывает другой матрас и бежит за первым. И так вся очередь. Ты стоишь возле кормушки и мента отвлекаешь разговорами. Командир, командир, говоришь, у нас мыло кончилось. Выдай, не впадлу. Ну или в этом роде какую-то такую глупость. Бывало, когда мент добрый или тугодум, матрасы не один раз успеют пробежать с нитками. Потом он, конечно, отрывает нитку, он же понимает, что, пока он не оторвет, ее будут сматывать и всю вымотают. Но, в общем-то, ниток особо мусора не жалели.

Ну вот. Привязываешь нитку к пуле, к стрельбе готов. Теперь надо проделать в окне амбразуру. На окнах ведь решетки, а за решетками – «реснички». Это такие жалюзи, только из толстого железа. Между ними пальца не пропихнешь, не то что ружье. Их разогнуть нелегко, но есть разные способы. Ладно, разгибаешь «реснички», вставляешь между ними доминошку или шахматную пешку – есть амбразура. Теперь надо состучаться с соседями, чтоб не просто так, в никуда, стрелять. Тут наступает первый ответственный момент. Если мент услышит стук, может внезапно открыть кормушку или глянуть в глазок, тогда пять суток ДИЗО. Три стука в стену – приглашаешь к разговору. Потом два стука – налаживаем дорогу. И один – готов, славливаемся. После этого соседние пацаны сквозь свои «реснички» пропихивают длинную палочку, связанную из прутьев от веника, а ты пулю в ружье – и дуешь, стреляешь через нее пулей. Запулить можно далеко, бывает, до самой воли пуля долетает. Они ее подхватывают, подтягивают к себе. Ниточка натянута, но это еще не дорога. Теперь берешь у кого-нибудь свитер, ну да, обычно у матраса, распускаешь его на нитки и сплетаешь канатик. Ладонями его крутишь-крутишь. Хороший канатик два здоровых мужика не порвут. Привязываешь его к нитке, и соседи его затаскивают. Вот теперь дорога готова. По ней отправляешь пыж. Это тоже трубочка из газеты, но внутрь засыпаешь чай, запихиваешь плотнячком сигареты, всякие мелочи нужные. Иногда приходится гнать дорогу через унитаз. Что ты удивляешься? Бывает, в старых тюрьмах параши в камерах – очко, как в привокзальном туалете. Вот они находятся в разных камерах, но рядом, через стенку. И слив у них один. Тогда шарик с ниткой опускаешь прямо в очко, стучишь в стену, они то же самое делают. Потом вместе сливаете воду, и ваши нитки перекручиваются в сливе. Опять дорога. Но тут уж надо в полиэтилен пыжи запаивать. На пыже пишешь, например: «Камера три два, Пуху от Горя» – и прибавляешь для смеху: «Не морозить!» Это пометка срочности. Вот. Человек, что дороги налаживает, называется дорожник. Дело уважаемое, уметь надо и не бояться. Менты часто ловят, потому что матрасы боятся глазок рукой закрыть или перед кормушкой стоять, тусоваться, чтоб не видно было. Тогда дверь открывается, а-а-а, это опять ты, горемыка, ну, пойдем к офицеру-воспитателю. Там допросик, рапорток, «межкамерная связь», пять суток ДИЗО. Изолятор – тюрьма в тюрьме, почти всегда маленькая одиночка, в которой нет ничего. Только пень, обитый железом. Чтоб удобнее сидеть, наверное. Нары пристегиваются к стене цепями, с десяти вечера до пяти утра их отстегивают и дают матрац. Пустой чехол. Ваты там почти нет. Нары тоже железные, рамка с двумя перемычками. Матрац сквозь них проваливается, и спишь на железе, а задница висит между этими пластинами-перемычками. Кормят так: в день полбуханки хлеба и кружка кипятка. Зачем кипяток без чая? Не знаю. Баланда не всегда. Самое противное – холод и «шуба» на стенах. Стекла-то за решетками почти всегда разбиты, а под дверью в камере обязательно широкая щель. Это специально так устроено у мусоров, для сквознячка. Особенно после баланды, когда в сон клонит, они в коридоре уличную дверь открывают, и тогда по полу в камере аж метель свистит. Чтоб не расслаблялись. А «шуба», ты же знаешь, стена так цементом обляпана, что голову не прислонить к его острым волнам. Да и между волнами слой пыли в полпальца толщиной. А в пыли столько клопов – мама, не горюй! Кажется иногда, что «шуба» шевелится. Когда в изолятор попадаешь, свою одежду снимаешь, выдают тебе робу. Она короткая, рваная, почти без пуговиц. На спине хлоркой надпись «ДИЗО». И тапки получаешь – засаленная войлочная подошва, как от стоптанного валенка, и кирзовый ремешок, куда ногу просовывать. Все. Когда невмоготу и хочется лечь, ложишься на пол, под голову одну тапку, а под почку, чтоб не отморозить, – другую. И вот когда так насидишься, выходишь в общую камеру, как с Великого поста, тонкий, звонкий, бледный и с горящим взором. Мы вот в Кемь едем, а я тут сидел, тут в Кеми в тюрьме всего три камеры, одна женская, а в двух других сидят все подряд. И малолетки, и взросляк, и больные всякие. Заходишь ты в такую камеру после изолятора, тебе чаю нальют, закурить дадут, если найдется, и поесть чего… И вот один старый каторжанин говорит тебе, малолетке, ласково: «Ну что, сынок, сколько у тебя уже ДИЗО?» Ты ему отвечаешь: «Сорок пять». А он вздохнет: «Эх, горе ты, горе. В зону приедешь, будешь как злостный в БУРе сидеть». Это типа с уважухой. За что я столько в ДИЗО сидел? Межкамерная связь. Нарушение режима содержания. Отказ от работы. Я с самого начала себе сказал: «Ты сюда не работать приехал, а сидеть». Никогда не работал. Да и работа-то рабская, из стальной болванки напильником выточить молоток, например. Такая, чтоб зэк помучился. Я лучше тайком заточку сделаю. Из супинатора от кирзача. Это такая пластина стальная. Точишь, точишь ее. Сначала об кровать, об железо. Потом о цементный пол. Острая получается. Сало режет хорошо. Это главное. А матраса шугануть особой остроты не требуется… И самое сволочное – это «тюремный спецназ». В последние годы появился. Заскакивают в камеру мужики в масках с дубинками, днем или ночью – все равно, и устраивают резиновый дождь. Дубинами так обстругивают, что весь синий вылетаешь в коридор через узкую щель в дверях. На построение. Они в это время в камере шмонают, все твои вещи ломают и рвут, как псы, а что не сломают, раскидают по камере. Потом ищешь под нарами. Или в параше увидишь. Вот это, брат, честно тебе скажу, никогда простить нельзя. До сих пор их презираю. Люди, от своей мнимой силы и вшивой власти дошедшие до скотского состояния. Когда могут просто так человека унизить, опустить или вообще сломать. Ладно, хватит грузиться. Твоя очередь рулить.

* * *

За разговорами добрались до моря. Окраинами объехали Кемь. Под тремя тусклыми фонарями она, наверное, не сильно изменилась со времен матушки Екатерины, что ссылала людей сюда, к едрене матери. Глухая ночь кончалась, и они ждали рассвета. Даже в темноте море оставалось огромным, оно тяжело дышало холодным ветром и влагой и толкало в берег гудящим пульсом прибоя.

Выезд к причалу был огорожен забором. Заспанный сторож, выйдя из своей будки, сказал, что пароход отчаливает в семь с копейками, а следующий будет только днем.

– Что за пароход? – спросил Пух.

– Монастырский. «Святитель Николай». Паломников везет.

– Значит, и нас возьмет?

– Это как договоритесь. Вы же не заказывали билеты?

– Не-а… А дорого?

– Это как договоритесь.

– Ладно, отец, мы пока на стояночке у тебя подождем, в машине, – предложил Горе мягко. – Пятьдесят граммчиков не желаешь? Освежиться?

– Нет, спасибо, ребята.

Сторож открыл ворота. Они припарковали машину. Не выходя, достали термос, разложили бутерброды. Горе налил водку в крышку от термоса.

– По очереди будем, – сказал он и протянул ее Пуху. – Говори!

– Чтоб на борт попасть и дойти без качки! – сказал Пух и выпил.

Горе налил себе:

– Пусть Фома просыпается, мы скоро! – И тоже опрокинул.

Закусили. Горе снова налил:

– Чтоб у него там все нормально оказалось! – Он выдохнул, смачно выпил и крякнул.

Утро началось.

– Что у него там может быть ненормального? Только он сам.

– Это точно. Каких он там чертей гонял, если все бросил и сюда подался? Ты, Пух, все-таки ближе к нему, может, я чего не понимаю?

– Ты-то нормально все понимаешь, а вот он, видно, никак в себе разобраться не может. Хотя путь к отступлению, думаю, у него есть. А если нет, то мы его расчистим. Или зачистим…

– Ну-ка, ну-ка, интересно! Открой мне глаза. Давай за путь, вздрогнули!

Фома

Экономика такова. После развода квартиру они с женой разменяли, Фоме досталась однокомнатная на окраине, а жене с дочерью – «двушка» в центре. Вот и все.

Перед этим он, говоря бодро, вышел в отставку, а если приглядеться, был по-тихому списан на унылый гражданский берег с пиратского корабля военной службы. Пиратского, потому что служба в специальных подразделениях часто напоминает деятельность корсаров-наемников в армаде вооруженных сил, ударной эскадры аппарата государственного принуждения. Потому что разбой и насилие здесь, особенно на войне, перестают быть атрибутом преступной, можно сказать антиобщественной, жизни и не только не порицаются корпоративной моралью, но даже с житейской мудростью поощряются ею в виде добрых поговорок типа: «Что с бою взято, то свято» или «Не важно, кто плохой – кто хороший, а важно, у кого из них ружье». Если представить государство как бодрого паразита, сидящего на хребте у вялого общества, а закон – как его, паразита, головной мозг, то упомянутые пиратские подразделения будут его зубами и когтями, подчиняющимися мозгу спинному. Который, проходя по позвоночнику, мало зависит от деятельности головы и даже сам иногда заставляет ее вертеться на шее. Здесь, кажется, закон вполне ассоциируется с дышлом.

Зубы и когти, бывает, стачиваются и приходят в негодность, но у государства они имеют большую способность к регенерации. Стоит ему потерять один зуб, на его месте тут же появится другой.

Майор Ф., для своих – Фома, и в прямом, и в переносном смысле подорвал на службе свое здоровье, но, естественно, не стал для команды невосполнимой потерей. В тридцатитрехлетнем возрасте он после контузии и госпиталя перешел в разряд ветерана и пенсионера. Руководство сердечно потрясло его руку, пообещало всяческую поддержку и просило не забывать. Конечно же он ничего не забудет. Сослуживцы как следует выпили вместе с ним по этому поводу. Одни по большей части молчали, а другие шутили, невесело и неудачно, насчет его дальнейших планов. Он отшучивался как мог. На это он был горазд, за словом никогда в карман не лез. Кратко, лаконично и с серьезным лицом он подчас бросал фразы, значение которых доходило до товарищей через паузу, как эхо, но тогда уже заставляло хохотать до икоты. На вопрос: «Чем заниматься будешь, брат?», он, немного подумав и пожав плечами, ответил:

– У меня во дворе две «лакомки»[3], надо будет узнать чьи, кто держит, договориться с местным контингентом… ну и распилить сферы влияния. Вы ведь поможете, если что, да? А там цветмет, утиль, стекло, разные ништяки!

– «Лакомки»?

– Ну да, такие, с крышками.

Товарищи кивали, внимательно насупив брови, а потом начинали ржать.

Через полгода, в мае, перед выборами главы администрации города, из штаба одного из кандидатов пришла ему открытка. «Уважаемый Фома Еремеевич! – говорилось в ней. – Поздравляем Вас с Днем Победы, желаем крепкого здоровья, бодрости и оптимизма. На плечи вашего поколения легли тяжкий груз и ужас Великой войны, героический труд по восстановлению разрушенной страны, но теперь государство должно вернуть Вам свой неизмеримый долг и позаботиться о Вашей старости, сделать ее достойной. Пожилые люди, пенсионеры, ветераны – это мудрость нации. Голосуйте за нашего кандидата, и Вы убедитесь, что уважение и почитание старшего поколения – это не пустые слова…» Пух был тогда в гостях у Фомы, они пили пиво и по-доброму смеялись над хорошими, честными людьми из избирательного штаба.

– Думаю туда позвонить, – делился Фома своими планами, – пообещать свой голос и попросить в обмен на него продуктовый набор. Ну, там, банку тушенки, шоколадку, бутылку водки. Чтоб сто граммов наркомовских, за Победу… Это ж праздник с сединою на висках, со слезами на глазах, со всей херней! Как думаешь, брат? Пусть уважат пенсионера, привезут, выпьют со мной, а я им страшных историй нарассказываю. Как мы в сорок третьем под Курском…

Чем станет заниматься в мирной жизни человек, закончивший в юности суворовское училище, потом высшее военное по специальности «командир разведвзвода» и пятнадцать лет отслуживший в специальных подразделениях? В конце концов – ничем. Станет частным охранником? Потом сторожем? Потом швейцаром? Логика катапультирования, на взгляд Фомы, была именно такой. А может быть, организовать свой бизнес? Есть же прецеденты! Некоторые бывшие сослуживцы как-то смогли! Они постоянно крутятся, движутся, что-то мутят. В глаза перестали смотреть… Нет, чтоб быть бизнесменом, нужно иметь некую таинственную черту характера, названия которой Фома не знал. Надо, чтобы деньги прилипали к рукам, а с этим у него всегда были проблемы. Он не искал и не видел вокруг своей выгоды. Учиться этому было поздно, к тому же не хотелось.

Иногда, когда размышления о бренности всего сущего приобретали слишком уж личные формы, когда становился предельно ясным преходящий характер любви и даже дружба начинала выглядеть эфемерным понятием, он ловил себя на мысли, что пытался обмануть и тем самым прогневал судьбу. Ему казалось, он должен был остаться там, в горах, после злополучного разрыва фугаса. Пройди осколки чуть ниже… Ведь после этого все и началось! Все проблемы – и с семьей, и со здоровьем, с последствиями заработанных болячек… Хотя нет. Проблемы начались раньше, когда сила и власть оружия затянули его в свой черно-красный омут, где не надо было ни о чем думать. Не надо даже никого особо ненавидеть, просто выполняй приказ. Сколько лет бездумного выполнения приказов? Не хотелось их пересчитывать.

Оставался еще один путь. Старые друзья, с которыми вырос в одном дворе, в хулиганском районе, звали к себе, в «коллектив». «Коллектив» по старинке, по накатанной колее, занимался получением дани «за безопасность» с разных предпринимателей, мелких и средней руки, и Фома все эти годы не терял с ним связи. Дворовые пацаны с детства привыкли помогать друг другу, не обращая внимания на то, кто кем стал и чем занимается. Можно сказать, приход Фомы в «коллектив» был закономерностью. Здесь тоже требовалось иногда рисковать, только теперь не за государственные интересы, а за свои личные. К риску привыкать не приходилось, хотя разница и чувствовалась. Дышло закона торчало теперь не в твою сторону, но деться было некуда. Не на заводе же работать! Этого при всем желании Фома представить себе пока не мог.

Но и тут судьбу обмануть не удалось. Государство обросло новыми зубами, и конкуренция с ним, а также и с другими «коллективами» возросла. Придушенные государством предприниматели стали отказываться от услуг самодеятельных мздоимцев, и гонка за шальными деньгами пошла по новым, более опасным виражам. На глазах уходили в прошлое времена открытого рэкета, схемы отъема у клиентов денег становились все сложнее и запутаннее, старые экономические связи рвались. Как и в начале девяностых, вопросы снова стали решаться с помощью оружия, только теперь на более высоком профессиональном уровне. И если раньше подконтрольный бизнесмен жил в легком, но постоянном страхе, то теперь он становился партнером, требовал вложений в общий бизнес, а заодно мог под ставить, «кинуть» или просто столкнуть лбами на доевшую нелегальную «крышу» с растущим и проголодавшимся чиновничьим государством. С его бюрократией, милицией, прокуратурой и судом. Не говоря уже о вездесущей контрразведке.

В один из ветреных весенних дней неприметно одетый человек, проходя мимо машины, в которой сидели Фома и его друг, лидер его новой команды Леха, вдруг остановился, выхватил пистолет и стал стрелять. Первым же выстрелом он попал Лехе в голову и убил его. С Фомой вышла заминка. Тот быстрее, чем сам успел сообразить, выскочил из-за руля и с голыми руками кинулся на стрелка. Стрелок не ожидал такого поворота событий и занервничал. Он высадил в Фому все оставшиеся в магазине патроны, причем шесть пуль попали в цель, но ни одна не оказалась смертельной. Тогда стрелок бросил один пистолет и, пятясь, вытащил из-под куртки другой. В этот момент Фома сумел настичь его, схватив пистолет за ствол, и вместе они повалились на асфальт. Сколько продолжалась эта яростная и молчаливая, словно змеиная, борьба на земле, Фома не помнил, но кто-то из прохожих все же вызвал милицию. Подъехавший патруль слышал еще выстрелы, но не смог разобраться сразу, кто из двух перемазанных кровью людей убийца, а кто жертва. Обоих в наручниках увезли в больницу, и только там по пулевым отверстиям определили, кто есть кто. С Фомы срезали одежду и укатили в реанимацию.

Он выкарабкался, но долго еще лечился. Леху похоронили. «Коллектив» стал распадаться. Кого посадили, кто пропал. В конце концов источники доходов иссякли. Жизнь для своего продолжения требовала новых действий и решений, ей нужны были силы. Хотя бы здоровье. Ну хотя бы желание…

Пух и Горе

Почти рассвело, семь утра. Идет холодный дождь. Бутылка допита. Горе с Пухом курят в машине. Прибой тяжко долбит в причал. Наконец к стоянке подкатил огромный автобус.

– Ишь ты! «Неоплан»! С комфортом паломники едут, – заметил Горе.

Сторож открыл ворота, и автобус двинулся к причалу, где качался на волнах пришвартованный «Святитель Николай», небольшой пароход с закопченной трубой. Вскинув сумки на плечи и надвинув капюшоны, Пух с Горем направились к нему.

– Ай да кораблик! – проворчал Пух. – На таком хорошо берсерков сжигать.

Горе непонимающе глянул на Пуха.

Тот объяснил:

– Викинги так хоронили своих героев. Натащат дров на старый корабль, положат покойника на поленницу, подожгут и оттолкнут от причала. Он плывет и горит. Догорит и утонет, а они считают, что покойник попал в рай.

– Еще бы, конечно, в рай. Если убили, потом сгорел, да еще и угли утонули. Хорошо, мы не эти герои.

– Помнишь Басмача? – вдруг спросил Пух.

– Вовку? Смутно. Я тогда мелкий был.

– Я хорошо помню. Он на четыре года старше был. Мы с ним в трудяге[4] подружились. Кирпичи таскали-таскали, он и говорит: «Ловко работаешь, будешь за меня в войнушку играть?» – «Буду!» – «Ты, – говорит, – пионер?» – «Да». – «А я басмач, я всех стреляю». Мы с ним всегда побеждали в войнушку. На гитаре меня учил. Потом в армию ушел и попал в морскую пехоту на Черное море. Помню, пришел он в отпуск, в черной форме, в тельняшке, в берете, в сапогах с ремешками. Мы все завидовали. Песни пел про море и морпехов. Радовался, что ему во флоте нравится. Остался на сверхсрочную. Стал мичманом. А потом его привезли в цинковом гробу. Целое отделение морской пехоты. Все в черном. Капитан третьего ранга, командир его, на кладбище рассказывал, что у них там на эсминце что-то загорелось, Басмач своим матросикам приказал покинуть отсек, а сам остался один и тушил огонь. Главное, потушил, но хапнул какой-то химии и отравился. Почти сразу после этого умер. Хоронили с салютом. Моряки из автоматов залпом стреляли по команде. Грохот на всю деревню. Порохом пахло. Капитан честь отдавал. Орден Боевого Красного Знамени посмертно. Мы со Славяном смотрели и втихаря мечтали, чтоб нас так же хоронили, ну, если что. Сейчас-то, конечно, все равно уже как…

– К чему ты это?

– Да так, вспомнилось… Мне кажется, Басмач счастливую жизнь прожил.

Первым из чрева «Неоплана» появился огромного роста монах с бородой, в скуфье и кожаной куртке поверх черного подрясника. Перешагивая через лужу, он приподнял полы подрясника. Пух заметил начищенные до блеска сапоги, по виду – офицерские. За ним стали выходить паломники, пожилые мужчины, женщины в темных платках, тепло укутанные дети. Водитель открыл багажник, народ стал разбирать баулы и относить их к причалу. Пух и Горе затесались в толпу и поставили свои узелки в общую кучу. «Дары разгрузить», – прозвучали негромкие голоса. В багажнике автобуса оставались еще мешки и ящики.

– Давай-ка поможем людям, – шепнул Горе, – может, за своих сойдем.

Они быстрым шагом стали таскать к причалу сетки с овощами, ящики с консервами, мешки с крупой и коробки с краснодарским кагором, как было на них написано. Гора провианта росла. Пух вспотел.

– Зону можно накормить, – вполголоса обронил Горе, проходя ему навстречу с сеткой картошки на спине.

Разгрузились. С «Николая» перекинули дощатый трап. На палубе появился смуглый мужчина в рабочей куртке – как выяснилось, капитан – и твердым голосом распорядился:

– Так! Личные вещи в салон, мешки-ящики – в трюм, потом начинаем посадку!

Двое-трое мужчин начали было перетаскивать с причала на палубу эту гору вещей, толкаясь и мешая друг другу. Горе перепрыгнул на палубу, оттолкнувшись от лееров, обернулся к Пуху и сказал:

– Подавай через перила!

Дело пошло быстрее. В общей массе они закинули на борт и свои сумки. Погрузились. Капитан велел очистить палубу и начал посадку. Он встал у конца трапа, а с причала на трап людей отправлял монах-офицер. Тот высился над толпой, молча отсчитывая на борт сначала женщин с детьми, потом мужчин. Пух и Горе пристроились в конце очереди. Посреди посадки откуда-то сбоку подошел, прихрамывая, пожилой мужчина, почти старик, в драном полупальто и с инвалидной палкой. Седые волосы торчали из-под старой кепки, почти закрывая уши. Он был небрит и неопрятен.

– Разрешите… местному жителю, – сказал он скорбным голосом.

– Сейчас группу посадят, потом местные, – ответил ему кто-то из паломников.

– Разрешите… я соловецкий, можно сказать, монах…

– Не стыдно вам, мужчина? Какой же вы монах? – уже не так спокойно спросил паломник.

– Извините, извините, – смутился вдруг старик, – не монах, конечно, просто местный, с острова. Извините…

Пух упустил его из виду, потому что народ у трапа задвигался быстрее. Мужчины проходили по доскам смелее женщин. Когда подошла очередь Пуха и Горя, монах остановил их жестом руки, повернулся к капитану и сказал басом:

– НЕ МОИ!

– Товарищ капитан, разрешите мне на минуточку… – вежливо попросил Горе и, повернувшись к Пуху, шепнул: – Быстро давай «лопату»[5]!

Пух сунул ему кошелек, и он, слегка задев плечом, обошел монаха, когда капитан жестом разрешил ему пересечь трап. На палубе команда готовилась отдать концы, последние паломники спускались в пассажирский салон. Горе что-то быстро сказал капитану, пожал ему руку и кивнул Пуху: можно, мол. Пух вслед за монахом взошел на борт.

– Пойдем-ка на корму, с глаз долой, – сказал Пух Горю.

Тут рядом с капитаном возникла неопределенного возраста женщина в желтой куртке и бейсболке с ушами и голосом кондуктора сказала, обращаясь к ним:

– Так, мужчины, вы не из группы, оплачиваем посадочные!

– Не вопрос, хозяюшка, сколько? – среагировал Горе.

– Вас двое, значит, двести!

Горе отсчитал ей купюры, и они пробрались на корму.

– И капитану я дал денег, и эта активистка еще маленько щипнула, – усмехнулся Горе.

Пух отмахнулся. Пусть радуются.

С берега отдали трап и швартовы. Паломники забились в салон, а те, кому не хватило мест, стояли. Палуба задрожала, дизель загудел, запахло до боли знакомым Пуху выхлопом дизеля, и пароход отчалил. Чайки застонали. Пух и Горе остались наверху, засунув руки в карманы, и глядели на унылый берег. Камни. Старые избы. Полуразвалившиеся причалы. Дымящие трубы. Темные часовни. О, одна новая, желтого дерева. На выходе из бухты ветер засвистел, качка усилилась, и стало холодно.

– Семнадцать лет здесь не был! – Горе перекрикивал мотор и волны. – А на корабле в море вообще первый раз!

– Слушай, братан, мы тут за три часа задубеем! – прокричал в ответ Пух и достал из сумки рукавицы.

– А я перчатки не взял! Хорошо хоть водки выпили!

– Ты левша, возьми левую. – Пух отдал ему рукавицу. – Сейчас раскачает, будем за леера держаться!

– Блин, не знаю, есть у меня морская болезнь или нет?!

– Посмотрим! Ты молодой, выпивший – должен вытерпеть! Трезвому хуже!

Берега уходили, расступаясь. Медленно проползали мимо острова. Над открытым морем ветер начал рвать тучи, дождик перестал, но качать стало серьезнее. Волны с белыми гривами толкали в борт наискосок. Пух застегнул все пуговицы и ухватился за палубную надстройку. Макушки отдельных волн все же заливали палубу сквозь сливные отверстия в фальшборте, и им приходилось заскакивать на кнехты, чтобы не промокнуть.

Из салона на палубу, качаясь и хватаясь руками за переборки, выбрался мужчина в военном свитере, с бледным лицом. Он перегнулся через леера, и его вытошнило.

– Салон в носу, там качает сильнее! – сказал Пух Горю в самое ухо. – А им внутри еще и горизонта не видать! Натерпятся, бедолаги!

Сначала небо вдали, прямо по курсу, расчистилось и посинело. Потом резко сверкнуло солнце и чуть приглушило волны, а над кильватерной струей вспыхнула радуга. Народ, почувствовав облегчение, стал просачиваться на палубу и дышать. Многие выбрасывали за борт пакеты с рвотой.

Под синим небесным столбом там, впереди, на темной глади моря вдруг появилось светлое пятнышко. «Монастырь», – сказал Пух сам себе и толкнул Горе. Тот молча кивнул. Еще не было даже видно острова, а монастырь уже белел. Потом от него в разные стороны растянулась полоска черной земли.

– Остров-то здоровенный! – Пух почему-то заволновался. – Где искать будем?

– Спросим, язык не отсохнет! – успокоил Горе. Он тоже словно замер, внимательно рассматривая растущую землю сощуренными глазами.

Пароход ожил. По палубе сновала команда; паломники, прижавшись к фальшборту, разглядывали остров. Чайки снова повисли над палубой. Дети улыбались и, толкая друг друга, показывали пальцем на радугу. Скоро земля впереди заняла половину горизонта, стал виден рельеф, потом леса и заливы и в конце концов строения по берегам вокруг монастыря. Издали монастырь будто висел в воздухе над крепостными стенами. Маковки изредка вспыхивали и несколько мгновений сияли.

Вошли в монастырскую бухту. Качка улеглась. Над островом солнце боролось с остатками туч, пронзало их лучами, и они истекали последними каплями дождя. Люди засобирались на сушу. Разглядывая ухабы грунтовых дорог, Пух мельком оценил толщину стен из огромных камней и мощь сторожевых башен.

Вот наконец и причал. Пара таких же, как «Николай», небольших пароходов, несколько суденышек поменьше, моторные лодки и солнце в воде. Народу на пристани мало, стоят маленький автобус и грузовичок. Капитан «Николая» умело подрулил к борту дремлющего у причала парохода со странным названием «Туман» и заглушил дизель. Команда бросила швартовы и перекинула трап. Выходить на берег надо было через «Туман».

– Давай соскочим первыми! – предложил Горе.

– Разгружать не будем? – засомневался Пух.

– А монахи на что? Вон они ходят! Им же весь грев[6]! Пусть на себя и поработают. – И он перепрыгнул с «Николая» на «Туман».

Пух, не оглядываясь, шагнул за ним.

Под ногами была глинистая дорога – земля монастыря. Пух и Горе шли к его воротам, обходя грязные лужи. Странно, интереса к монастырю Пух не чувствовал. Волновало его только одно – где тут Фома? Рядом с ними шагал серо одетый мужичок с бородой и солдатским вещмешком за плечами.

– Простите, – обратился к нему Пух, – вы не подскажете, где нам здесь найти послушников?

Мужичок остановился, снял вязаную шапку и вытер рукавом вспотевший лоб. Под шапкой оказалась большая лысина. Он внимательно посмотрел на Пуха светлыми, будто выцветшими, глазами и переспросил:

– Послушников? А кого вам надо? Я, кажись, их всех знаю.

Пух сказал.

– Не, такого нет. А может, он из трудников? Давно он здесь?

– Не знаю, вчера звонил…

– Ну, значит, еще не послушник. Трудник. Вам надо к отцу Феодориту. Он ими руководит.

– Как бы нам его найти?

– А идите за мной, я как раз к нему. Правда, он очень занятой…

Перед полукруглой аркой крепостных ворот мужик снова снял шапку, широко перекрестился и довольно низко поклонился. Пух с Горем не решили с непривычки, как на это реагировать, не перекрестились и даже не переглянулись, проходя за ним в высокую деревянную дверь.

Купола и белые стены светились где-то выше и левее, а перед ними уходила вверх по склону холма каменистая тропинка. Рядом с ней, по сторонам, лежали кучи песка, красного кирпича, штабеля бревен. Серые казармы внутри двора оказались одеты в леса. На бревнах сидели бородатые рабочие, двое длинноволосых людей в робах медленно передвигались по дощатым мосткам лесов.

– Погодите немного здесь, ребята, – сказал провожатый. – Сейчас я спрошу. – И он, сняв шапку, вошел в дверь побеленной пристройки к зданию старинного общежития.

Они поставили сумки на землю и огляделись.

– Ну что я могу сказать? Зона! – констатировал Горе. – Общий режим. Курить пока не решаюсь.

Тут выглянуло солнце, и они вдруг увидели: вдоль стены общежития, рядом с тропой, росли огромные ромашки. Целая клумба ярких и необычно крупных, с блюдце, ромашек. Они странно и свежо выглядели на фоне ремонта. Как Пух их сразу не заметил? От их желтых глаз стало теплее. Пух улыбнулся.

Вскоре вышел провожатый:

– Зайдите, ребята, подождите пока, скоро отец Феодорит подойдет.

И он отправился дальше, вверх по тропе. Горе с Пухом вошли в пристройку, Горе мотнул головой – гляди, мол. В углу помещения располагалась застекленная кабина вахты. Внутри сидел монах в скуфье, в куртке поверх рясы, с распушенной бородой. Он выдавал ключи проходящим мимо работникам и подозрительно поглядывал. В противоположном углу висела большая, в полстены, икона Богоматери с Младенцем. Под ней стояли скамейки. С разрешения дежурного монаха Пух и Горе сели. Все входящие крестились и кланялись иконе, но Пуху казалось – кланяются им, и от этого было неудобно.

– Как думаешь, пахнет от нас перегаром? – шепотом спросил Пух у Горя.

– Не знаю. Теперь уж чего…

Вошел тоненький, невысокого роста монах в перетянутом ремнем подряснике, строго перекрестился и встал перед ними.

– Здравствуйте, – сказал Пух, вставая.

– Здравствуйте. – Монах кивнул.

– Отец Феодорит? – спросил Пух как можно почтительнее.

Монах снова кивнул. С виду ему казалось лет тридцать, а может, и того меньше, но на лице не было ни тени улыбки. Смотрел он серьезно и настороженно.

– Отец Феодорит, здесь у вас наш друг, он нам звонил, хотел повидаться…

– Из трудников, видимо? Как зовут? – Монах говорил тихо и спокойно.

– Фома.

– А, да-да. Майор?

Пух обрадованно закивал.

Монах помолчал немного, подумал и сказал:

– Сейчас его найдут. Подождите здесь.

– Спасибо!

Отец Феодорит чуть склонил голову и вышел. Они остались на проходной вдвоем, не считая монаха-вахтера.

– Пойдем за ворота, покурим, – тихо сказал Горе. – Не люблю я этих закрытых помещений с вахтами. Пока его тут ищут, успеем.

Они курили и молчали. Ожидание начинало раздражать. Что, если действительно он выйдет в подряснике? Пух не мог представить себе таким Фому и боялся своей реакции. Он видел его всяким – веселым, пьяным, злым, контуженным и полумертвым, видел за работой и на безделье, но сейчас… Пух не был готов терять лучшего друга ни по какой причине, даже по причине его сложных духовных исканий. Тем более ради Божьего клира. Это, конечно, махровый эгоизм и все такое. Мудрые старцы, естественно, гораздо больше знают и понимают, чем Пух… Так пусть объяснят ему, ЧТО на свете может быть важнее твердой уверенности в том, что ты не одинок? Не одинок по-настоящему и знаешь это. Когда все вокруг одиноки, а ты – нет! Когда хотя бы один-единственный человек, друг, всегда помнит о тебе, не может не помнить. Не требуется совершать чудеса для доказательства твоей дружбы, не надо переносить тяготы и лишения, нужно просто знать, что тяготы будут вынесены, а чудеса свершатся в тот самый, единственно нужный момент. Легко тому, кто верит, кто не одинок от сознания Бога в душе. Легко тому, для кого Бог – лучший друг. Но Пух не знал таких людей. Он сам много думал о Боге и прекрасно понимал, что Он все видит, знает наперед все его ходы и мысли, Пух даже не сомневался, что Он как-то по-своему любит его. Но пусть не останется на белом свете людей, кто тогда будет здесь любить друг друга? Деревья, цветы и камни? Тигры, олени и обезьяны? Рыбы и птицы? Ангелы? Или любовь, которая, по общеизвестному утверждению, и есть Бог, превратится в нечто новое, совсем уж непостижимое? Пух и так постоянно упирался в ограничитель, установленный Богом в его мозгу, с железной мягкостью не дающий понять Его замысел, и не хотел становиться еще более одиноким.

Скажут – умом Его не понять, надо почувствовать душой, а Пуху казалось, вся эта мистика – только попытка примириться с одиночеством. Ищете Бога – ищите, а Пуху достаточно было друга, которого Он ему послал.

Они вернулись и снова уселись под иконой. Солнце скрылось за тучу, и, глядя в окно на ромашки, Пуху не хотелось улыбаться. Он устал. Опустил локти на колени и обхватил голову ладонями. Горе толкнул его в плечо. Пух выпрямился и увидел перед собой человека среднего роста, в темной куртке с капюшоном, брюках и очках. Тот стоял, держа руки в карманах. Пух не заметил, крестился ли он, когда вошел.

– Здравствуйте, вы к Андрею приехали? – спросил человек и сразу, не дожидаясь ответа, пошел к выходу, махнув им: – Пойдемте со мной.

Несколько минут они шли за ним по каким-то скользким камням, и Пух не смотрел по сторонам. «Куда идем?» – всю дорогу тупо думал Пух, глядя в спину провожатого. Наконец не выдержал и обернулся к Горю.

– Успокойся, Пух! – серьезно сказал тот. – Этот гражданин туда нас ведет, сейчас мы его увидим.

Пух выдохнул и продолжил путь, хотя руки чесались развернуть за плечо этого очкарика и спросить что-нибудь, все равно что. Вдоль стены они обошли полмонастыря и спустились к маленькому заливчику. На его берегу стоял каменный дом старинной постройки, они обогнули его, с торца по пожарной лестнице поднялись на второй этаж, и очкарик толкнул дверь из толстых плах.

Фома

Горе вошел первым и остановился. Пух заглянул через его плечо. Посреди маленькой, в два окошка, комнаты на табурете сидел Фома, склонясь к дверям и сцепив пальцы. Он поднял взгляд им навстречу, вздохнул и улыбнулся – сощурился в тридцать три морщины.

– Горе, братан! – сказал он тихо и встал. – Пух, гад! Придурки, все-таки приехали!

Горе скинул с плеча сумку и обнял Фому. Пух стоял позади, сжав кулаки, и наблюдал. Горе сделал шаг в сторону и уступил Фому Пуху. Пух пожал его руку и уперся лбом ему в лоб, а потом они осторожно обнялись. Пух – потому что боялся сделать другу больно, а Фома – всегда так, без пафоса. Пух стал искать глазами, куда поставить сумку, и не знал, что сказать. Его немного потряхивало.

С последней их встречи Фома похудел и осунулся. Он отрастил волосы, оброс темной бородой, но одет был цивильно – темная толстовка, черные джинсы и кожаные ботинки спортивного стиля, начищенные.

– Познакомьтесь, пацаны! – заговорил Фома. – Это Алексей, старший мой тут.

Они пожали руку проводнику.

– Можно просто Леха, – сказал тот, улыбаясь, и добавил: – Да, парни, встревожили вы наше руководство! Феодорит прислал ко мне послушника, тот прибежал с круглыми глазами, говорит, приехали два разбойника, майора ищут! Да вы садитесь, вот табуретки, сейчас я чайник поставлю. Может, поесть хотите с дороги?

Он говорил, а трое глядели друг на друга, ухмылялись и молчали. Они не знали, с чего начать. Кое-как сели на табуреты.

– Давно я уже здесь, – наконец сказал Фома. – Вчера не выдержал, пришел сюда, к Лехе, давай выпьем, говорю.

– Парни, снимайте куртки, я повешу, – откликнулся тот.

– Он меня поддержал. Выпили. Я говорю, слава Богу, есть кому позвонить. А то бы не знаю, что натворил… Набрал тебя, Пух, потом думаю, дам отбой, скажу – не дергайся, все нормально. А после решил – если ты сам перезвонишь, дам стоп в гору[7]. Смотрю – молчишь, ну, значит, приедете. Просто не ждал, что сразу…

– Выпили, говоришь? Значит, и я не зря тащил, – сказал Пух и за горло вытащил из сумки бутылку.

– А мы, вообще-то, боялись тебя в рясе увидеть! – улыбнулся Горе. – Теперь хоть камень с души…

Фома виновато посмотрел на Алексея. Тот замешкался на секунду, но сориентировался:

– Чувствую, сегодня день актированный! Сейчас яичницу с салом пожарю.

И он достал из посудного шкафчика четыре рюмки. Все разные.

– Какие есть, – извинился он.

Горе уже извлекал из сумки остатки провизии – колбасу, хлеб, помидоры. Алексей поставил на переносную плитку сковороду и снова полез в шкаф, за яйцами. Пух искоса за ним наблюдал. Ростом невысокий, небритый, в очках и поношенном свитере, он был простым, но не той простотой, что хуже воровства, а естественным, своим, что ли, человеком. Выглядел лет на сорок пять, очками и щетиной напоминая рок-поэта.

– Леха здесь просфорник, – снова начал Фома, – печет хлеба для службы, отцам без него никак. Я ему помогаю. Учусь с тестом, с печами обращаться. Таких, как Леха, на всю Россию трое.

Алексей поморщился, но промолчал. Он резал хлеб на доске.

– Главное, он не монах, монастырь ему за работу деньги платит. Работа нелегкая, столько всего знать надо…

– Ты-то как сюда попал? – перебил его Пух.

– Долгая история, – нехотя ответил Фома. – Есть тут у меня один знакомый ключник, еще со времен «коллектива».

– Алексей, можно на «ты»? – вступил Горе.

– Нужно! – ответил тот.

– Давно ты здесь?

– С небольшими перерывами – девять лет.

Горе задумчиво покачал головой.

– И как? – осторожно спросил он.

Алексей задумался:

– Как? По-разному. В общем, нормально. Когда сильно тяжело, домой уезжаю на месяц, на два. Но это редко.

Пух открутил бутылке голову и налил все рюмки доверху:

– Давай за встречу.

– Давай тогда сразу и за ваш приезд, и за знакомство, – добавил Фома, – чтоб потом не чокаться. Не люблю я.

Все трое выпили до дна, Алексей только пригубил. Вопросов ему по этому поводу не задавали. Каждый поступает так, как считает нужным.

– Ну как, покачало вас? – улыбаясь, спросил он.

– Терпимо, – ответил Пух. – Могло быть хуже.

– Могло. Остров, он ведь, если не захочет, к себе не пускает. Люди неделями сидят на берегу, шторма пережидают.

Пух кивал, а думал о своем. Фома был рад им, но сидел задумчивый, ковырялся вилкой в сковороде и не закусывал. Пуху тоже не хотелось есть. Но начинать говорить было еще рано.

– Зато, когда подплывали, радуга над нами появилась, вот такая! – Горе аккуратно закусил, отложил вилку и показал, какая была радуга.

– Это хороший знак, – отозвался Алексей.

Пух налил еще. Снова выпили, почти не закусывая. Самогон не брал. Молчание давило на плечи.

– Как дома? – спросил Фома, глядя на Пуха отчаянно улыбающимися глазами.

– С переменным успехом.

– Как пацан?

– Растет. Мы с ним друзья.

– Представляешь, братан… – Фома повернулся к Горю. – Приезжаю я первый раз к Пуху в гости, знакомит он меня с женой, заводит в комнату к сыну, а тому года два. Я наклоняюсь к нему с перегаром, он на горшке сидит, я ему: «Здравствуй, мальчик!» – и протягиваю плюшевого такого бульдога, а мальчик ка-ак плюнет в меня! Прямо в глаз попал…

Горе захохотал, Пух с Лехой усмехнулись.

– Утерся я собакой, – продолжал Фома, – и думаю: «Хороший мальчик, весь в папу!»

Выпили по третьей, и стало легче.

– Этот бульдог до сих пор любимая игрушка, – сказал Пух, – у меня к нему медальки приколоты.

– А ты как, Иван-джан? – продолжал спрашивать Фома. – Остепенился?

– Вроде того. Стараюсь вести размеренную жизнь. Семью вот завел.

– Ну и слава Господу.

– Ты лучше о себе расскажи. Что да как тут у тебя? – Горе решил начать. – Я смотрю, ты ведь не здесь живешь?

– Нет, это Алексея комната.

– Да уж понятно! Ты пока так, наверное, не успел бы обосноваться.

Комната у Алексея была обжитая, можно сказать, уютная. Ничего роскошного в ней, правда, не наблюдалось, не было даже телевизора, но на столе стоял ноутбук, окна убраны цветными занавесками, а стены оклеены светлыми обоями. В красном углу, между окнами, висела старая икона с Николой Чудотворцем. В комнате было тепло от круглой печи.

– У меня в пекарне свой закуток есть, – стал рассказывать Фома. – Там лавка, ширмочка. Я один, никто думать не мешает. Отче выделил.

Он кивнул на Алексея. Тот спокойно слушал.

– Не могу я в общаге с трудниками жить. Говорят, гордыня, а там такие есть персонажи, терпеть невозможно. Бичи натуральные, наркоманы чуть не на ломах[8] – в общем, всякие. Казарма там. Не хочу я уже казармы. Полжизни в этой казарме…

– А баня?

– Есть баня, даже душевая с бойлером. И прачечная есть, постирать можно.

– Что-то ты похудел, на диете, что ли? Или постишься?

– Аппетита нет последнее время. Кормят, кстати, хорошо. Видали там, на стройке, работяг? Личики у всех накусаны. Парное молоко, свежий воздух, трудотерапия. Санаторий, короче.

– Ну, по тебе, честно скажу, этого не видно, – сказал Пух, решив подойти немного ближе к делу. – Болеешь? Или…

– Давай потом, брат! – отмахнулся Фома.

Пух молча налил еще по рюмке. Глядя на них, Алексей допил свою. Самогон казался все вкуснее. Фома порозовел, Горе вытирал испарину со лба, и от этого настроение улучшалось.

– Я дико извиняюсь, Алексей, тут где-нибудь можно пойти и курнуть? – осторожно спросил Горе.

– Ты куришь или как? – поинтересовался Пух у Фомы.

– Мучаюсь, брат, – ответил тот, – стараюсь не оскверняться.

– Пойдем, ребята, покажу место, где можно подымить! – предложил Алексей.

Пух, Фома и Горе

Они остались на чердаке втроем. Горе отошел в дальний угол и курил там, глядя из окошечка на море.

– Не хочу жаловаться, брат, но деваться некуда. – Фома стоял рядом с Пухом, смотрел в темный угол чердака и говорил вполголоса. – И сказать больше некому. Уж извини.

Пух пропустил мимо ушей последнюю фразу и молчал.

Фома подбирал слова:

– Я, в общем, сюда приехал из-за того, что радоваться перестал. Дома утром просыпаюсь, а лучше бы не просыпался. Черт с ним, что все болит. Привык. Не это важно. Но ничему не радуюсь. Вот здесь уже всё. – Фома приставил к горлу два пальца в виде вилки. – Начинаю думать и не пойму никак, – продолжил он ровно, без эмоций, будто говорил не о себе, – неужели я один остался да еще и сам себя загнал в угол? Родителям не до меня, у них своя жизнь. Столько лет не ездил, даже не звонил. Да и мне они нужны ли, не знаю. Мы только нервы друг другу трепали. Что говорить, с четырнадцати лет по казармам. Тогда и детство кончилось. Я обижался до слез. Теперь они, наверное, обижаются.

Фома смотрел, как Пух углом рта выдувает дым, чтоб не соблазнять его. Все равно сквозь серые клубы Пуху не было видно его глаз.

– Потом жена. Не можем вместе жить. Пока служил – терпела, сама все устраивала. Я постоянно в разъездах, она за это время и выучилась, и в люди выбилась, и дом построила. Привыкла без меня. Я ей теперь и не нужен. Да и она уже не моя теперь, чья-то чужая. Еще бы, три года в разводе. Иногда казалось, что сможем все сначала, плохо ведь бывает друг без друга, а два дня живем вместе, и всё. Молчим, говорить не о чем. Прикоснуться к ней не могу, как подумаю, что у нее кто-то был… Но я ведь и сам такой… А другие мне тем более не нужны… Она мне снится иногда, и тут понимаю, что лучше ее никого и нет…

Интонация его не менялась, только паузы между фразами становились длиннее. Понятно, что произносить это, пусть и давно созревшее, было туго. Пух докурил и мял в пальцах окурок, не зная, куда его деть.

– Дочке я тоже давно неинтересен. Что есть я, что меня нет. Без меня выросла. Я попытался было наладить контакт, а ей даже не обидно – смешно. Она взрослая, а я к ней, как к ребенку. Вспоминать не хочу – уши краснеют.

Фома замолчал, а Пух вспомнил его дочь Варю, умницу и красавицу Варвару, Варежку, которую провожал как-то раз в школу за ручку. Зимой это было, лет девять назад. Пуху тогда срочно требовалось выйти утром на воздух, на мороз, после вчерашнего, и девочка выгуливала его, показывая незнакомый город. Фома не мог тогда даже выйти на улицу, на обратном пути Пух купил ему пива.

– Из друзей никого не осталось. Сам знаешь. Про вас не говорю, но вы далеко. Там никого нет. Были, а теперь нет. Даже мстить нет сил. Кажется, что сам себе мстишь… Теперь каждый за себя. Бизнес или пьянка. Раньше, когда деньги халявные были, все что-то праздновали. Сейчас денег нет, никто не звонит. Я, в общем, и не жду. Просто замечаю, что и я никому не звоню. Так быть не должно, а мне наплевать. Я все о чем-то думаю, думаю, а о чем – даже тебе не могу сказать. Потому что слов никак не найти. Помнишь, в школе нас учили, что надо, мол, прожить жизнь так, чтобы не было – как там? – жалко, что ли, напрасно прожитые годы? Мне вот, брат, не жалко, хоть и много времени потрачено зря. Жалею только, что по дурости своей грехов мы наделали, аж душно. Нет, покойники мне не снятся, и страха божьего не чую. Только вот… стыдно, что ли. Можно же было этого не творить. Или нельзя?

Пух молчал, не шевелясь.

– Вот и болтаюсь, как… – Фома не сказал. – Сколько я ни думал, цели все равно не вижу. Деньги? Не цель. Свободы они не дают. Это обман. Покой? Нет его. Никогда не было и не будет. Проще застрелиться. Любовь? Дает свободу на время. Но ее надо быть… достойным, что ли. Хотя бы готовым к ней. Иначе она только мучает… А еще она смертна. Или нет?

– Не знаю. Я сам все время об этом думаю. Но боюсь, что нет. Она будет мучить до конца.

– Тогда пойдем выпьем?

– Пойдем.

Горе докурил уже вторую сигарету и пошел за ними.

Когда кончился самогон, Алексей повел их в гостиницу. Это была затхлая двухкомнатная квартира в щитовом бараке в поселке за крепостной стеной. По дороге купили бутылку водки и какой-то закуски. Шоколадку. Бросили сумки в комнате и сели втроем за столом на кухне. Алексей отправился к себе и, уходя, незаметным жестом позвал Пуха. Тот вышел закрыть за ним дверь.

– Михаил, не мучайте вы его! – тихо попросил Алексей в дверях. – И так он весь на нервах. Пусть отдышится, подумает, решит для себя, что ему надо, чего он хочет.

– Леха, а ты для себя уже решил, чего хочешь? – спросил Пух, чувствуя, как пахнет перегаром и яростью.

Алексей махнул рукой и ушел. Пух, зло скалясь, вернулся в кухню. Горе заваривал чай. Фома курил сигарету. Пух нашел в посудной сушилке набор стандартных стопок и открыл водку.

– У одного спецназовца, я слыхал, в госпитале врачи обнаружили восемь пулевых ранений в голову, – сказал Пух с серьезным лицом, – но успокоили, что жить будет – мозг не задет. Он был размером с грецкий орех, прятался под языком.

– Видел опыт, как яйцо проваливается в бутылку? – задумчиво отозвался Фома. – Что-то там нагревают, вакуум, разность давлений и все такое… Чудо, короче. Так вот, я слыхал об одном спецназовце, который мог двумя пальцами это яйцо обратно достать из бутылки. Когда закуски не хватало. Ничего не нагревая! А потом бутылку об голову разбивал – за спецназ.

– Я, когда сидел, иногда думал – лучше бы всю жизнь в монастыре провел, чем три года в тюрьме, – смеясь, сказал Горе, но глаза его оставались серьезными. – А сейчас вижу, не так все просто. Что там тебе Леха предъявил?

– Просил не мучить нервнобольного спецназовца Булкина[9]. – Пух кивнул на Фому.

Тот ласково улыбался. Они выпили, глотнули чаю и разломили шоколадку.

– Ты в храм на службу ходишь? – спросил Горе.

– Хожу, пару раз даже на всенощной был.

– Ну и?

– Стою, слушаю. Но всю ночь простоять не могу. Монахи говорят – сядь, отдохни. Лучше, говорят, сидя думать о Боге, чем стоя – о своих ногах. А я и сидя думаю о чем попало, только не о Боге. Смотрю на монахов, на послушников, и хочется мне знать, о чем они думают, когда молятся! Что представляют? Дедушку с бородой и внимательными глазами? Или женщину с младенцем? Или в транс впадают? А что? Поют красиво, громко, ладан курят, свечи жгут. А я после контузии запахов почти не чувствую, глаза болят, когда мало света, и музыкального слуха у меня с детства нет. Должен же быть какой-то образ! Символ! Или чувство, эмоция… А у меня нет ничего. Леха говорит, тому, кто сюда пришел искать, дьявол сначала показывает все плохое, проверяет. Но Леху самого сколько раз хотели постричь, а он сопротивляется. Потому как примешь постриг – всё. Назад дороги нет. Свобода кончится, только смирение останется. Или анафема… Но, я вижу, некоторым нравится смиряться. Такая радость у них, выше свободы. Говорят, смиришься перед духовным отцом – смиришься и перед небесным.

– А может, смириться – значит ходить с миром в душе? – вдруг ляпнул Пух.

– Может, и так. Вот и ходят иноки, земли не касаясь, что-то бормочут себе, как юродивые, в глазах небо отражается. Каждую ночь на службе, в хоре, а на работе их и не видать. Работают другие. Те нормальные, рукастые мужики. Работают так, словно забыться хотят. Будто хотят что-то себе доказать. Выпить даже могут иногда. Но не говорят ничего. Нечего им сказать, как видно. Я спрашивал, они съезжают с базара[10], все не о том вещают. Вроде не врут, но и правды не чувствую. Я же не прошу чуда! Ты только честно скажи мне – в чем вера? Конкретно твоя! Одни слова в ответ…

Фома замолчал. Он был спокоен, только курил вместе с Горем одну за другой. Пух чувствовал, что пьянеет, и уже хотел этого. Ему нужно было снять себя с предохранителя и, если мелькнет в словах Фомы цель, не испугаться и не промахнуться. За окнами стих ветер, солнце садилось в море, а его красный лучик проникал в кухню между занавесками, как свет брелка-орла в темный подъезд. Казалось, луч движется и нащупывает замочную скважину, но не находит ее и только слепит, мажет по глазам.

– Самое смешное во всей этой комедии то, что Он есть, и верить или не верить в него – вопрос неважный. – Фома говорил хмуро и просто, даже устало. – Можешь не знать законов физики, но лампа-то все равно горит. А хочешь убедиться – схватись за оголенные провода. Веры, может, и не прибавится, зато почувствуешь точно. Вот и у меня так – только страх и уныние, как будто надо каждый день хвататься за эти провода. Другие верят и радуются, а я шарю в темноте руками и дергаюсь, как свинья на веревке.

– Видно, не там шаришь, – пробормотал Пух, стараясь не икнуть. Больше сказать ему было нечего.

Фома продолжал, словно не заметил последней фразы:

– Я даже не знал, что это так трудно – думать, по-настоящему… Искать что-то, чего сам не знаешь. Я от этого устаю, через силу думать себя заставляю, потому что иначе вообще все зря. И времени теперь жалко на разную ерунду. А мне говорят – верь, потому что абсурдно.

– Пойду я спать, пацаны, – сказал Горе. Все это время он тихо сидел и внимательно слушал. Пух даже забыл о нем: тоже устал сегодня. – Пару часов покемарю. Надеюсь, ничего важного не пропущу. – Он легонько хлопнул Фому по плечу и ушел в комнату.

Они остались вдвоем и очень долго сидели молча. Пух ждал, а Фома думал. Наконец Пух не выдержал и налил еще по стопке. Когда выпили, Фома поставил свою на стол и сказал:

– Все! Больше водки не хочу. Завтра надо хлеба печь. Леха будет ждать. Пойду спать.

Он встал и поглядел Пуху в глаза. «Что скажешь?» – было написано в них.

– Оставайся, тут кроватей восемь штук. Утром пойдешь, – не найдя более важных слов, предложил Пух.

– Нет, пойду сейчас. Там все зуборыльные принадлежности, тапочки, халатик.

– ?..

Фома улыбнулся, глядя в удивленное лицо Пуха.

– Да нет, брат, просто если еще полбутылки, то я с вами завтра уеду. И кровати здесь продавленные, боюсь не разогнуться утром. А у меня там лавка деревянная, одно плохо – короткая, ноги не вытянуть… Ну все, я попер. Завтра увидимся.

Они аккуратно пожали друг другу руки, и Пух закрыл за Фомой дверь.

Только сейчас он понял, что не спит уже сорок часов. У него резало глаза, ломило затылок и ныли внутренности. Пух оставил на столе все как есть, погасил свет и лег на неразобранную кровать, на ходу сняв ботинки без помощи рук.

– Не по нему это место, – заговорил Горе из темноты. – Он не монах, и работа эта не по нему. Не останется он здесь. Можешь не париться. Он солдат, а солдату вредно думать. Много времени свободного, вот и гоняет[11]. Война кончилась, проблемы навалились. Бандитом он уже теперь не будет, барыгой – тем более. Ему бы нормальную работу какую найти или…

– Или юродивым стать, – сквозь белый шум в ушах сказал Пух.

– Юродивым – это дурачком, что ли?

– Около дела…

– Ерунды не говори! Это все равно что бичом. Легче тогда уж просто вскрыться[12].

– Ты когда-нибудь серьезно об этом думал? Вскрыться…

Горе молчал, а Пух ждал ответа, и сон отшибло.

– Думал, – сказал Горе, – когда освободился в прошлый раз. Чё-то некуда было идти, никто не ждал. В зоне вроде думаешь, ну, бля, только бы до воли добраться, а на воле и не знаешь, что с ней делать. Бабуля умерла, маманя тоже. Хорошо, братан младший есть. Я подумал-подумал, кому лучше сделаю, если… Решил пока погодить. Лег вот как сейчас и не двигался до утра. А утром все по-другому будет. Давай спать, а?

Утром Фома пек хлеба, а Пух с Горем бродили по острову. Все так же дул ветер, капал дождик, ненадолго выглядывало солнце. Они молча прошли по поселку, оглядели монастырь, но в храм так и не заглянули. Даже разговора об этом у них не заходило. Либо дьявол не пустил, либо Бог. Одно из двух. Но они и не жалели об этом. На обед сварили магазинных пельменей, пришел из пекарни Фома и пообедал с ними. Водки не хотелось. Потом появился Алексей. Он закрыл квартирку-гостиницу, Пух и Горе взяли сумки, и все вместе пошли на причал.

На причале они встали, уперлись локтями в ограду мола и стали глядеть в море. Болтали ни о чем и курили. Пуху было прохладно в легкой куртке, и Фома предложил ему погреться в своей, теплой, военного покроя.

– Откуда такая вещь? – улыбаясь, спросил Пух. – С воли еще?

– Нет, брат. С воли почти ничего не осталось. Это монастырский подгон. Американская морская пехота собрала посылку для своей протестантской миссии в Москве, а наше подворье как-то у них ее отмело. Не знаю как, но куртка мне досталась.

– Вещь! – подтвердил Пух.

– Помнишь, я тебе говорил вчера, самое смешное, что Он есть? – Фома не улыбался уже.

Пух кивнул.

– А самое стремное – это пристроиться здесь. К нему или к церкви его. Вот так. Как я.

Помолчали. Алексей что-то говорил, но Пух не запомнил. Наконец Фома слегка приобнял Горе, потом Пуха и сказал:

– Все, поезжайте. Я побуду еще здесь. Может, до Пасхи, может, до Рождества. Не звони мне пока, дай подумать…

– Ну а когда позвонить-то? – спросил Пух через паузу.

– Когда… – Фома словно считал в уме.

Пух напряженно ждал.

– Ну, лет через десять, – сказал тот, серьезно сдвинув брови, но в глазах плясали черти.

Пух с Горем не выдержали и захохотали во весь голос. Люди на причале с испугом оборачивались. Фома смеялся с ними.

– Все, пока! Умирать к вам приползу! – Он махнул рукой, и они с Алексеем пошли с причала, сунув руки в карманы и не оборачиваясь.

Горе с Пухом проводили их взглядами и отправились на корму.

На обратном пути качало еще сильнее. Ветер и солнце никак не могли разорвать серую паклю облаков. Короткие куски радуги вспыхивали над островами то тут, то там. И сразу гасли.

* * *

– Привет! Никак протрезвел?

– Ага. Здорово!

– Брелок-то нашел?

– Не-а…

– Как же в темном подъезде ходишь?

– На ощупь.

– А что друзья?

– Фоме присудили четыреста часов исправработ на территории монастыря. Теперь у него Великий пост. Бог миловал. Горе пропился, развелся, возит брата по клиникам, не сдается…

– Ну а ты?

– Работу поменял, учусь теперь у плотника. Лед растает – поедем церковь ремонтировать. Заодно и денег подзаработаем, мастер у меня толковый. А ты как сам?

– Как сала килограмм…

Дикие гуси

маленькая повесть

Светило солнце, и дорога была ровная.

– Ты смотри, что, суки, пишут, а! – раздраженно сказал один егерь другому. – Так… вот… – Он начал читать: – «Снайпер поймал в перекрестье прицела СВД одну из фигурок мечущихся в панике молодых солдат и, не торопясь, выбирал, куда всадить следующую пулю. В голову или все-таки в ногу, чтобы как кошка с мышью поиграть потом еще и с теми, кто будет пытаться вытащить раненого. Что для него какие-то триста метров? Так, баловство! Снайпер взял поправку на ветер и нажал на курок».

Он удивленно посмотрел на второго, ожидая его реакции.

Второй молчал и сосредоточенно глядел на дорогу.

– Какое, на хер, перекрестье? Этот писатель хоть в прицел-то заглядывал? Где он там увидел перекрестье у СВД? – Первый перевел дух и, не дожидаясь ответов на свои риторические вопросы, продолжил: – Ты когда-нибудь мечущихся в панике солдат видел? Пусть даже и молодых?

Второй задумался и отрицательно мотнул головой.

– Я тоже нет. Помнишь, мне солдатик последнюю гранату отдал, когда его увозили?

Второй медленно кивнул, не отводя взгляда от дороги.

– Вы, говорит, товарищ капитан, если что, в плен не сдавайтесь, лучше вместе с ними уе… ться! – продолжал первый и чему-то улыбнулся. – Сам весь в дырках, а за нас переживает, будто мы сдадимся. Не в себе уже был. Зря, что ли, «чехи» орали: «Софринцы – молодцы!» А этот пишет – «в панике», мля! – Первый снова пробежал глазами прочитанные строчки и презрительно сморщился. – «Не торопясь», «всадить»… Пусть бы он, падла, в другом жанре, не торопясь, всаживал! – Он раздражался все больше, хотя голоса и не повышал. – Попробуй-ка попади с трехсот, не на стрельбище ведь!.. «Взял поправку на ветер»! Где он ее взял!? Палец наслюнявил?.. «Нажал на КУРОК»! Что такое курок?! А спусковой крючок тогда что? И где? Ну, бля-я, писатели! Что ты молчишь-то, инвалид?

Второй ответил:

– Меня больше удивляют такие длинные фразы: «Поймал – в перекрестье – прицела – СВД – мечущихся – в панике – молодых – солдат». Нудно! Кто автор?

– Какой-то Юлий Крамер.

– Ишь ты, почти как Ремарк, только наоборот.

– Морды бить надо за такие книги! Или из той же СВД ему всадить, не торопясь.

– И кто-то ведь читает! Хоть опровержение пиши.

– Вот и надо написать! – серьезно сказал первый. – А то лет через тридцать тинейджеры с домохозяйками будут эту лажу читать и думать, что все так и было.

– Тебе-то что? – вяло спросил второй.

– Ай, да ни х…я!

– Ладно, не психуй, напишем, конечно. Все, приехали! Вот они, гуси.

Первый взглянул в окно. Отвлекся. Понемногу успокоился.

* * *

Солдат срочной службы почти всегда попадает в так называемую «горячую точку» не по своей воле. Ему приказывают, поскольку он отдает Родине не совсем понятный ему по молодости лет долг. Возможность «закосить» и отвертеться, конечно, есть. Например, обратиться в шумный и слезный комитет солдатских матерей по поводу неуставных взаимоотношений с сослуживцами или внезапно заболеть энурезом. Но такое случается нечасто, потому что «косят» от службы обычно до призыва и в основном те, у кого есть возможность. По большей части финансовая. А если уж попал, дурачок, в армию, да еще и на войну, то зависишь от командиров, коллектива и ситуации. И почему-то оказывается, что ребята вокруг хорошие, да и сам ты парень не хуже, в конце концов. Романтика вся остается на гражданке, солдат-срочник вынужден пахать как лошадь и стойко переносить тяготы и лишения службы (смотри присягу), испытывая постоянный стресс от усталости, грязи и страха, чего там.

Человек, для которого служба стала профессией, прибыв сюда, находится в несколько другой ситуации. Трудиться и бояться ему тоже предстоит, а не хочешь – ищи другую работу, да еще и свои же перестанут уважать. Зато ты взрослее, сильнее, должен быть грамотнее и спокойнее, а стало быть, лучше подготовлен, чем срочник. Так оно и было, конечно, но веселее от этого Снайперу не становилось. Он мог судить не понаслышке, поскольку пришлось ему в свое время побывать на войне и в солдатской шкуре, а теперь ехать туда, так сказать, по работе.

Но в дороге Снайпер думал о другом, ведь сначала «на нервной почве» заболела его мама, а накануне, перед самым отъездом, он поссорился с женой. Ни с того ни с сего, как обычно. Дошло до ругани, та возьми да и ляпни, мол, не спеши с возвращением, милый. Поразительно, как легко бывает иногда сказать коротенькую фразу и как долго она потом действует! Особенно если прозвучит в нужном месте и в нужное время. В общем, в пути Снайпер водкой гнал прочь тугую печаль, а та не слушалась и зеленым огнем в глазах только пугала его второго номера. По науке на позициях второй номер должен располагаться неподалеку, смотреть за ближайшей округой, за флангами и тылом, чтобы уберечь снайпера от той опасности, которой тот не видит, глядя в прицел. Так ведь то на позициях. А тут Второй не мог запретить Снайперу выпивать, поскольку и сам… Оказывается, без этого никак.

На пункт сбора отрядов старшина привез их двоих ночью, полупьяных и полусонных. С трудом отыскав в кипящей вокруг суете и толчее начальника штаба, Второй доложил о прибытии.

– В количестве скольких человек? – переспросил начштаба, коренастый подполковник в кожаной портупее, похожей на сбрую.

– Двух, – сказал Второй и пояснил: – У нас снайперская пара. Народу в отряде больше нет, все уже там, смены ждут.

– Ладно, пристегнем вашу пару к комикам для ровного счета.

Второй кивнул. Он туго сообразил, что комики – это отряд из Коми.

– Найдешь командира комиков, скажешь, пусть примет вас под начало. Передашь, мое распоряжение. Все! Вопросы?

– А нельзя ли нас к архангелам пристегнуть, товарищ полковник? У нас там все знакомые…

– Нет, к архангелам уже Вологда пристегнута. Отряд укомплектован. Все, давай, некогда!

«Значит, Вологда с Архангельском, а мы с Коми. Хрен с ним, познакомимся и с комиками».

Комики были такие же, как все остальные, бритые, потные от погрузочных работ, в одинаковых камуфляжах. Их командир, интеллигентный, больше похожий на учителя, показал, к какой горе ящиков пристроить свою горку и посоветовал держаться рядом.

Все утро и весь пасмурный день занимались перегрузкой ящиков и баулов с автобусов на грузовики, с грузовиков в самолет и обратно из самолета, поскольку выяснилось, что погода нелетная. За время томительного ожидания вылета Снайпер со Вторым успели выпить за знакомство с некоторыми комиками, а также и с желающими из других отрядов. Встретили архангелов, стало веселее. Правда, спины гудели и руки оттянуло ящиками. Взлет разрешили только на следующее утро.

Перегруженный самолет дважды прокатился по взлетной полосе, прежде чем от нее оторваться. Его недра до отказа были набиты оружием, боеприпасами и людьми, сидящими на них плечом к плечу или спина к спине. Когда огромный Ил-76 набрал наконец высоту, перестал дребезжать и ровно загудел, стали слышны мрачные шутки, смешки и междусобойные тосты «за спецназ». Снайпер дремал, натянув на глаза вязаную шапку, и отзывался, только когда его толкали и протягивали фляжку. Глотнув, он снова приваливался головой к своему баулу, из которого торчал пламегаситель винтовки. Второго тревожило, что Снайперу тяжко будет очухиваться, но тому было на все наплевать. Бодриться и шутить вместе с другими он не хотел, а жаловаться не станет.

Вообще, Снайпера прозвали так давно, еще со школы. Он постоянно читал книги будущих командиров, наставления по стрелковому делу, а когда позволил возраст, стал прыгать с парашютом в школе ДОСААФ. Еще он посещал секцию пулевой стрельбы и успешно защищал честь школы на городских соревнованиях, а когда на призывной комиссии врачи нашли у него в глазах какую-то дихроматию и разрешили не идти в армию, он устроил скандал в военкомате, обещал принести грамоты и призы, грозил пожаловаться в горком партии. Комиссар успокоил его только словами: «Ладно, все! Внутренние войска! Иди служи, снайпер!»

Постепенно все свои стали так его называть. Наполовину в шутку, хотя стрелял он лучше всех, притом из чего угодно. Два года службы, участие в событиях Карабаха, борьба с мародерами в разрушенной землетрясением Армении укрепили в нем веру в силу оружия и в правоту Боевого устава внутренних войск. Дружба являлась здесь механизмом решения стоящих перед подразделением задач и сохранения его жизни и боеспособности. Короче, жизнь – если не война, то по крайней мере борьба, строй сильнее толпы, друзья сильнее сослуживцев. Вообще, побеждает тот, кто лучше вооружен и более подготовлен. А историю, он где-то читал, пишут победители. Демобилизовавшись, он испытывал легкое презрение к гражданской жизни и почти сразу соединил прозвище с профессией снайпера во вновь образованном отряде специального назначения МВД.

Жизнь была проста и хороша. Любимая работа, друзья, любимые жена и дочка. В молодости думаешь, что так будет всегда. Но тут нашлась новая горячая точка, и все изменилось. А собственно, чему удивляться? Не к этому ли он готовился всю сознательную жизнь? Оказалось, не совсем. Сначала нарушилось душевное равновесие, потому что близкие заволновались. Мама жаловалась на больное сердце и мягко укоряла, спрашивая, не хватило ли ему срочной службы. Жена активно противилась тому, чтобы он уезжал надолго черт знает куда и рисковал там неизвестно за что. Мотая при этом нервы ей, себе и другим. И денег зарабатывая не так уж много. Это звучало вполне резонно. Потом погиб единственный близкий друг. Стало тоскливо, и снова в солнечном сплетении зашевелился страх. Опять нервотрепка, похороны, поминки, водка, черно-белые лица его и своей родни. Почему он не уходил из отряда? Потому что эгоист, думаешь только о себе, говорила жена. Себя не жалеешь, пожалей хоть близких, уговаривала мама. Потому что лентяй и делать больше ничего не умеет, считали бывшие однокашники, которые, как им казалось, добились в жизни большего. Главное, что это было похоже на правду, и очень трудно было объяснить им всем, что нельзя ему теперь уходить. Нельзя, потому что все пацаны из отряда в таком же положении, всем страшновато и неуютно, все молчат и надеются друг на друга – и как они там будут без снайпера? А уйдешь – никто ничего не скажет, не осудит, просто станут при встрече натужно улыбаться и руку жать, глядя не прямо в глаза, а куда-то чуть левее. И с кем потом отметить 27 марта и 28 мая и поорать под гитару «Расплескалась синева» 2 августа? И кому позвонить, когда останешься один, с тоски пьяный и без денег? В общем, в третий раз он отправлялся на юг на грани развода, оставив больную маму и не слушая мнения гражданских знакомых, считающих любую агрессию злом и насилием. Соответственно, ехал подшофе, чтоб ни о чем не думать.

* * *

Орнитологи утверждают, что за три весенние недели над этими полями пролетает с юга целый миллион диких гусей. Может, так оно и есть. Несчетные стаи отдыхают здесь, пасутся несколько дней, щиплют молодую траву, пьют воду из канав и отправляются дальше на север. Поля – точка пересечения маршрутов стай, летящих с зимовки из Италии, Турции, с побережья Средиземного моря и даже из Африки. Из года в год инстинкт приводит гусей сюда по пути домой. Это удобная перевалочная база. Место открытое, его много, а рядом, за перелеском – огромное озеро, куда по вечерам птицы улетают от опасности на ночевку. Ночуют они на маленьких островках или прямо на воде, на льдинах, подальше от берега. Утром возвращаются. Перелеты с полей на озеро и обратно – самое опасное время их стоянки. Тут они летают низко, над самым лесом, не как на основной магистрали лета. Тут их подстерегают охотники. В сумерках, перед самой темнотой, люди с ружьями наизготовку выстраиваются вдоль кромки леса и ждут налетающие с полей клинья птиц, чтобы вместе с дымом, порохом и дробью выбросить в небо свою жажду крови и злость на окружающий мир.

Охота, она ведь пуще неволи. Для многих весенняя охота на гусей – праздник, которого ждут с нетерпением, к которому готовятся весь год. Из разных углов страны, из столиц и даже из-за границ приезжают обуянные первобытным инстинктом солидные взрослые мужчины с прекрасным оружием, в дорогой амуниции, на мощных автомобилях. Охота на гуся, птицу сильную, быструю, осторожную, не для любителей-натуралистов. Из обычной двустволочки гуся очень трудно взять. Только если повезет или браконьерским способом, подъехав на машине к отдыхающей стае. Но правилами это запрещено. И некрасиво это. К тому же гуси, как хорошо организованный отряд, отправляют разведчиков, которые летят впереди и выбирают безопасное место для отдыха. Еще отдыхающая стая выставляет по окраинам полей дозоры, и те первыми подают сигналы тревоги остальным. Темная туча с криками и хлопаньем крыльев тяжело поднимается тогда в небо и колышется там, выискивая на земле покой. А вот машин усталые птицы поначалу не пугаются, словно догадываются, что здесь, на полях, кто-то их бережет. Хотя бы вон те безоружные люди в выцветших камуфляжах, глядящие сквозь лобовые стекла и не делающие резких движений.

* * *

Комиков было восемнадцать человек. Как выяснилось, только четверо из них раньше участвовали в боевых действиях. Интеллигентный командир Петя, который приехал впервые, сразу назначил одного из них своим заместителем, второго старшиной, а двух оставшихся – командирами боевых отделений. Это было правильно.

– Парни, вы раньше как, бывали здесь? – доброжелательно спросил он у Снайпера.

Тот кивнул в ответ. Говорить ему не хотелось – он мучился похмельем.

– Так может, усилим каждым из вас обе группы?

– Пару разбивать нельзя, толку не будет, – глухо ответил Снайпер.

Командиры задумались.

– Олег, пусть они к тебе идут, а мне отдай Доктора, – предложил командиру первого рыжий Коля, командир второго отделения.

Олег пожал могучими плечами. Потом отвел Снайпера в сторону и весело спросил, серьезно глядя в глаза:

– Слышь, братан, может, будем завязывать с бухлом?

Снайпер устало кивнул.

– Ну и отлично!

Этот разговор происходил вечером следующего дня. Накануне прилетели тоже под вечер, разгрузились на посадочной полосе и до самой темноты снова навьючивались на «Уралы». Командование в спешке приказало двигаться ночью, хотя в темноте это бессмысленно и опасно. Всю ночь колонна ползла через горы по едва ощущаемой дороге, заблудилась и только к рассвету, продрогшая и усталая, спустилась к месту назначения, огромному полю с деревней на дальнем краю. Деревня тоже была большая, в бинокль различались мечети, водонапорные башни и элеватор. Судя по карте, она упиралась в холмы, за которыми начинались пригороды.

Днем общими усилиями прямо на сырую глину и жухлую траву установили взводную палатку, двухъярусные солдатские кровати. Снайперу со Вторым поручили печи. Их нужно было собрать, вывести трубами в специальные отверстия в крыше и разжечь в них огонь. Провозились целый день, но к вечеру, измазанные ржавчиной и сажей, дали первое тепло.

Командиры совещались за длинным, на весь отряд, столом, сколоченным из ящиков. Остальные, первый раз за день перекусив консервами, лежали, не раздеваясь, на спальниках.

– Завтра с утра нужно будет воды найти и полевую кухню завести, – высказался старшина, – потом с дровами что-то придумывать.

– А сейчас караул выставить, – добавил Петин заместитель Никола. – Думаю, ночь на две смены разбить надо и по двое службу нести. Командир, давай-ка, мы с тобой первую половину отдежурим, а потом кого-нибудь растолкаем.

– Нужно народ на двойки разбить, – заметил Олег.

– У нас пара готова, можем мы подежурить, – предложил Снайпер.

Остальные молча согласились.

Ночью командир разбудил Второго, положив руку ему на плечо. Тот сразу пришел в себя и нахмурился, забывая сон. Потом надел сапоги, шапку и бушлат, взял пулемет и ранец. Снайпер, одетый и с винтовкой на коленях, уже сидел возле печки и курил.

– Ты спал?

Снайпер отрицательно мотнул головой:

– Не спится.

Они оставили свечу гореть на столе и вышли из палатки. Ночь стояла холодная, звезд почти не было видно за облаками, и темнота давила на лицо. Глаза постепенно привыкли, стали видны очертания соседних палаток и красные искры, вылетающие изредка из печных труб. Хотя воздух и заставлял поеживаться, он казался удивительно густым и вкусным. Запахом напоминая вино, ночь все равно оставалась южной. Небо, как и днем, поражало своей тишиной. Тишина почти звенела, и чувствовалось, что поле вокруг слушает предгорья, а деревня напряженно молчит.

– Скоро в Город поедем, – после долгого молчания зашептал Второй. – Новый год, чую, заставят там встречать. Не получилось бы, как в прошлый штурм. Я в городских боях не участвовал. Что делать, только приблизительно знаю.

Снайпер не отвечал. С тем, кто не умеет молчать, и говорить-то особо не о чем. Посидели на пустых ящиках, поглядели в темноту.

– Как получится, не знаю, – тихо заговорил Снайпер, – но рассчитывать надо будет только на себя. Комики, может, и хорошие солдаты, но командиру я не очень доверяю, да и большинству таких же новичков. Когда поедем в Город, с Олегом и Рыжим договоримся, что делать в случае шухера. Остальные пусть делают, как мы. Их сейчас все равно не научить, а по ходу пьесы сами все поймут.

– Так неохота мне в Город ехать, вилы!

– Думаешь, мне охота? Теперь уж домой не уедешь. Давай договоримся так. Пару не разбиваем. На зачистках вместе, друг от друга не отходим, на постах тоже.

Второй молча кивал.

– Если пойдем в колонне и реально обстреляют, не надо отстреливаться, геройствовать и ничего предпринимать. На землю упал, сполз пониже, в яму или арык, в крайнем случае под колесами спрятался – и всё, затих и огляделся. Если стреляют сверху, ищи глазами укрытие; если его нет, двигайся в сторону огня – должна же быть мертвая зона, где не достанут. И потом, все равно надо будет их уничтожить, переждать не удастся. Хорошо, что у нас гарнитуры есть, можно договориться что и как.

Теоретически Второй все это знал и раньше, но теперь, когда это уже не учения и, возможно, придется натурально ползать под пулями, ему становилось муторно и тоскливо. Хорошо, что Снайпер с ним в паре, но и тому, видно, не по себе. Второй икнул. Консервы из сухпайка давали о себе знать. Хотелось пить, но воды с собой не было, только спирт во фляжке. Эх, засада, мрачно думал Второй, жизнь – говно. Воды нет, холодно, изжога, руки грязные, курить нельзя. А самое главное – постоянное чувство тревоги и ожидание неизвестно чего.

– Икота-икота, перейди на Федота, – забубнил Второй, не зная, как от нее избавиться, – с Федота на Якова, с Якова на всякого.

– На, глотни. – Снайпер протянул ему свою флягу.

– Что там? – спросил Второй.

– Вода, я свой спирт уже того… Использовал по назначению.

– Спасибо. Спирт-то у меня есть, да им икоту не отбить. Не надо и рисковать. Пусть до лучших времен хранится. Или до худших…

– У меня в армии корешок был, – прервал его Снайпер, – по фамилии Всякий. Как кто-нибудь икать начнет, он тут как тут. Всем воду давал. Чтоб на меня, говорил, не переходила. Хороший парень, смешной такой.

Второй глотнул пахнущую металлом воду и задержал дыхание. Полегчало. Он понял и оценил ход Снайпера. Хочешь поддержать себя – поддержи товарища. Много ли надо, чтоб поднять настроение? Пара нужных слов.

* * *

До самого вечера егеря медленно ездили вдоль полей и удивлялись огромным стаям. Гуси почти не боялись и просто уходили вразвалочку от ползущей по дороге машины. Было безветренно и солнечно. Снег на полях весь растаял, и небольшие черные куски пашни парили. По ним тоже бродили гуси и копались в теплой земле костяными клювами.

– Как на птичнике! – слегка опешил Первый.

– А раз пальнуть – больше не подпустят, – добавил Второй. – Гусятина вкусная, только варить долго.

Когда стало темнеть, они остановились у кромки леса, разожгли костерок и сели послушать. Пасущихся гусей не было слышно, зато где-то на болоте трубили журавли, в перелеске человеческим голосом стонала сова и немного подлаивала по-собачьи, коротко вскрикивали чибисы, и блеяли пикирующие бекасы. Эти звуки только оттеняли спустившуюся тишь. Наконец в вечернем небе послышались гортанные переклики, потом свист крыльев налетающей стаи, и неровный гусиный клин возник из-за межи, поросшей ольхой. Пронесся над холмом, у подножия которого тлел костер, и исчез в полумраке за вершинами леса.

– Небо ясное – высоко летят, – довольно сказал первый.

– Да, из простого ружья не достанешь, – поддержал Второй.

Новые стаи появлялись далеко и близко, справа и слева, и большую тишину на множество частей раскололи ружейные залпы. Егеря молча слушали и смотрели вверх. Птицы все летели и летели, ружья гремели, иногда разбивая гусиные шеренги, но строй снова выравнивался и смыкался почти без потерь.

– Мало сшибли, я всего троих насчитал, – подвел итог Первый.

– Как ты их только видишь? – привычно удивился Второй.

– У меня же обострение, хоть я цвета и путаю. Я их как в прибор ночного видения наблюдаю, пока совсем не стемнеет.

– Поехали, посмотрим, кто такие и откуда стреляют, – предложил Второй, когда канонада начала утихать, – чтоб сильно не наглели.

– Я вот раньше не понимал, почему наемников во всех армиях называют дикими гусями, – сев в машину, заговорил Первый, – а теперь вижу. Что у тех, что у других вся жизнь – сплошная война. Марш-броски, перегруппировки под обстрелом. Всегда с разведкой, всегда с дозорами. Даже на отдыхе. Вот жизнь бекова! Регулярные части отвоевали – и в тыл, на зимние квартиры, а у гусей какой тыл? Я слыхал, их даже на севере бьют, и на гнездах, и когда линяют, летать не могут.

Охотники, как и положено, стояли вдоль кромки леса. Они оказались хоть и азартные, но солидные и с пониманием. К тому же сбили мало, а настрелялись вдоволь. Когда стемнело, егеря уехали ночевать.

* * *

В Город поехали спустя несколько дней, и опять ночью. Не включая фары, с одними только габаритными огнями бесконечная колонна прошла по израненной деревне. Дело в том, что несколько дней назад во время разведки на околице солдат обстреляли и им пришлось с потерями отступить. Тогда командир бригады приказал выкатить пушки на прямую наводку, и целых домов в деревне не осталось. Белые вспышки разрывов погасли в серой пыли и черном дыму. Прячась в нем и отстреливая тепловые ловушки, над развалинами туда и обратно низко пролетела пара «крокодилов». Но больше никто не стрелял. Людей не было. Только на дороге осталось лежать несколько коровьих туш грязно-рыжего цвета. Стадо не смогло уйти или спрятаться в подвалах, как люди.

На вершине балки, огромного холма, за которым начинался Город, пылало несколько мощных газовых факелов – остатков нефтяных скважин. Вершина была пуста. А у подножия балки, в ночи, пронизанной мутным светом фар и наполненной дымом дизелей, сотни людей разгружали и вскрывали ящики с боеприпасами, вешали на плечи «Мухи» и «Шмели», набивали карманы ранцев новенькими гранатами и рвали на полосы белые простыни. Эти белые полосы на рукавах должны будут обозначать в Городе своих. Снайпер со Вторым одновременно и молча повязали их друг другу на рукава, стараясь, чтобы полосы получились как можно шире и заметнее. Никто не разговаривал, и, кроме злого рычания моторов, влажная ночь и жирная грязная земля не разносили других звуков. После того как потные и испачканные люди выгрузили из кузова в глину последнюю тонну темных ящиков, полосы на рукавах скатались в веревки и потемнели. Второй поглядел на Снайпера, так же, как тот, уселся на ящик и закурил. Опорожненные «Уралы» отползали в свой строй и там затихали, погасив фары.

Стало темно и почти тихо. Вспотевшая одежда противно холодила спины. Снайпер выкинул окурок, встал, оглянулся и сапогом отбил доску от ящика, на котором сидел. Сломав ее об колено, он оторвал пальцами несколько щепок и подпалил их зажигалкой. Костер понемногу занялся, и его обступили желающие погреться. Противоположная сторона холма, та, где Город начинался с садов и частных глиняных домишек, молчала в темноте и не хотела рассвета. Второй сидел у огня, не вмешиваясь в разговоры и даже не слыша их. Внутри была пустота и усталость.

Рассветало медленно, снова загудели моторы, и на вершину балки полезла голова колонны с «мотолыгами» отчаянной разведки впереди. Постепенно весь холм заполнился техникой с сидящим на броне десантом. Откуда-то прибежал запыхавшийся командир Петя и передал распоряжение рассаживаться по двое на бэтээры и бээмпэшки к солдатам-срочникам. Он был бледным и запыхавшимся, а говорил сипло, сглатывая и наклоняя вперед голову, словно в горле у него пересохло.

– Сейчас разведка спустится в Город, посмотрит, что да как, а потом мы за ними! Квадрат мне указан, двигаться надо по периметру, по улицам. Занимаем высотные здания, потом зачищаем остальные.

Второй исподлобья посмотрел на Снайпера, тот чуть скривил губы и еле заметно помотал головой. «Что-то больно просто», – подумал Второй, залезая вслед за Снайпером на первую попавшуюся броню к солдатам. Усевшись на свой ранец, он оглядел новых товарищей. До сегодняшнего утра он как-то не замечал, не обращал внимания, что все они разные, хоть и в одинаково грязной форме и с равно закопченными лицами. Сейчас он увидел, что выражение лица у каждого из них свое, а взгляды – удивленные, настороженные, похожи только одним. Доверчивостью. Глаза смотрели на него с надеждой. «Бля, они же все тут еще дети!» – поежился Второй, разглядывая грязные пальцы с обломанными ногтями, сжимающие автоматы, кирзовые сапоги и тяжелые каски на головах с тонкими шеями. Снайпер курил, полуприкрыв глаза.

– Нам сказали, что с нами спецназ поедет, – звонким голосом сказал маленький чернявенький сержант.

Второй утвердительно кивнул.

– Нам по кайфу! – обрадовался тот. – С вами прикольнее. А у вас там все офицеры?

– Все, – подтвердил Второй.

– А в каком вы звании?

– Капитаны.

– Нормально! Товарищ капитан, курнуть не хотите? Все не так муторно будет.

– Давай.

– Полезли в броню, товарищ капитан. – Сержантик всем весом дернул люк десантного отсека и крикнул внутрь: – Чурик, приколачивай! С нами спецназ покурит.

– Сам ты чурбан, Аскер! – беззлобно огрызнулся солдатик с азиатским лицом в бушлате рядового. Он высунулся из люка, белозубо улыбаясь. – У вас в Москве чурок больше, чем у нас в Уфе! Здра жла. – Он кивнул Снайперу и чуть склонил набок голову, разглядывая его винтовку. – Я тоже снайпер. Товарищ капитан, разрешите винтовку посмотреть? Я не стрелял еще с укороченных.

Снайпер молча поставил перед коллегой свою винтовку. Тот выбрался наружу и осторожно взял ее в руки:

– Клевая! Пламегаситель мощный, сошки удобные. А как с деривацией, товарищ капитан?

– На триста – такая же, как у твоей. А дальше из этой не пробовал. – Снайпер улыбнулся. – Кучность тоже ничего.

– Азамат, хорош базарить, – снова возник сержант, – полезли внутрь. Чё там у тебя?

– Да все готово, залезайте, товарищ капитан!

В тесноте десантного отсека вместе с незнакомыми солдатами Снайпер со Вторым выкурили два косяка. Происходящее снаружи на время перестало интересовать. Снайпер прикемарил, положив ранец под голову. Второй, улыбаясь, внимательно слушал разговоры и смех пацанов.

– У меня все предки из Владикавказа, а я родился и вырос в Москве, – стал рассказывать чернявый сержант.

– Говорю же, у вас там одни чурки, – вставил башкир Азамат.

– Вы на себя оба внимательно поглядите, дебилы, – усмехнулся увалень-пулеметчик.

– Не, ну ты скажи ему, Большой, кто из нас чурбан? – спросил его Аскер.

То ли я гоню, то ли они ненормальные, думал Второй, но как они могут так абстрагироваться? Наверное, просто молодые еще.

– Когда домой-то, пацаны?

– Комбриг сказал, Город возьмем – и домой. А так весной, – ответил Аскер и продолжил: – Мы полтора года уже вместе тут тремся, а в августе как началось в Дагестане, так с колес не слезаем, все время переезды.

Снаружи по броне застучали. Люк приоткрылся, послышался приглушенный голос:

– Товарищ сержант, Геббельс бежит!

– Взводный наш, – пояснил сержант, – сейчас орать начнет. Чё, вылезаем?

Второй пожал плечами.

– Сидите пока, щас я узнаю, что ему. – Аскер вылез наружу.

– Что за бардак у тебя, Аскер? – раздался снаружи молодой голос, и Второй высунул в люк голову полюбопытствовать.

К БМП быстрым шагом приближался офицер, отличающийся от своих солдат только чуть более чистым лицом и портупеей с планшетом на боку.

– Все в порядке, товарищ лейтенант!

– В каком порядке? Почему молодежь в брониках, а старые нет?

– Сейчас наденем, товарищ лейтенант! – заулыбался сержант.

– Чё ты лыбишься, Аскер? Сейчас в Город поедем, только начни мне там тупить!

– Да не, товарищ лейтенант, все будет тик-так.

Лейтенант показал кулак всей БМП и побежал дальше вдоль колонны, чавкая сапогами по коричневой глине. Где-то внизу, в молчавшем до того Городе, раздались далекие хлопки взрывов и заколотили очереди.

– Нормальный он пацан, – ласково сказал сержант, обращаясь ко Второму, – просто орать положено. А так никогда за нами не прячется и начальства не ссыт. И грамотный он, у нас самые маленькие потери во всем батальоне.

– Чё, есть потери? – как можно спокойнее спросил Второй.

– Да есть… – неохотно ответил сержант, а Второй, сморщившись, пригнул голову – воздух резко колыхнулся от грохота и тяжкого гула выстрела саушки.

– Радио включи! – толкнул его снизу Снайпер. – Похоже, разведка впоролась.

Второй повернул тумблер радиостанции, торчащей из кармана «разгрузки». Звуки боя раздались из динамика вместе с напряженным, почти кричащим голосом:

– …четыре квартала прошел – попал в засаду! До заданного перекрестка немного не доехал… в упор «Мухами» лупят!..сильный огонь, обе коробочки повреждены, есть «двухсотые»! Долго не продержусь, срочно нужна конкретная помощь! Как понял, «Циклоп»?

– «Двадцать второй», я «Циклоп»! Помощь к тебе уже идет! Держись и докладывай обстановку! – Голос «Циклопа» был густой и уверенный.

Тем временем бой в Городе разгорался. Над балкой, свистя винтами, пронеслись две пары «крокодилов» и кинулись вниз, на пригород. В небе вокруг них засверкали вспышки разрывов, а потом воздух донес звук тяжелых очередей.

– Зэу, – сказал Снайпер.

Вертолеты друг за другом наклонились, вошли в боевой разворот и выпустили серые хвосты ракет.

– Так ей, с-сучке! – добавил Аскер.

Бой снова зазвучал из эфира.

– «Циклоп»! Я «двадцать второй»! Несу потери! Лупят из каждого окна! Где подкрепление?! – Голос тяжело перекрикивал выстрелы.

– «Двадцать второй», отставить панику! Подкрепление вышло! Как понял?

– Да ему хана уже! Они на въезде… на фугасах…

– «Двадцать второй»! Перейди на запасную частоту!

– Пошел ты, «Циклоп»!!! Мужики, кто слышит, если не увидимся, дайте им за нас пи…ы! Все, конец связи!

Радиостанция замолчала, молчали и все, кто слышал. Из Города, вдоль строя машин, навстречу колонне промчалась БМП, прыгая на ухабах. На броне сидел на корточках солдат с забинтованной головой и удерживал за ремни два тела с белыми лицами, лежащие сапогами вперед.

Снова прибежал Петя и сиплым шепотом прокричал:

– Слезаем с брони! Солдаты без нас поедут, мы за ними! Они на высотки и на укрепления, а мы по кварталам – на зачистки!

Не глядя на солдат, Второй со Снайпером слезли с БМП. Колонна задымила, задергалась и двинулась вперед. Второй все же поглядел вслед экипажу, с которым только что собирался двигаться в сторону боя. Ему показалось, что все они смотрят на него. Не осуждающе и не презрительно, а просто и серьезно. Аскер легонько махнул рукой. Второй со Снайпером неуверенно ответили тем же.

…Только через несколько дней они вошли в Город…

* * *

Ночью похолодало. Поля, согретые вчера солнцем, не хотели отдавать тепло и укутались туманом. Когда рассвело, с воды задул ветерок, стал рвать одеяло тумана на лоскуты. В прорехи садились гусиные стаи, летящие с ночевки. Егеря курили первые утренние сигареты в остывшей за ночь машине и слушали птичий гомон.

– Везет им опять, – сказал Первый, – в тумане их не видать.

– Да, вот и пальбы пока не слышно, – согласился Второй.

С дальнего конца полей ветер донес эхо выстрела. Егеря замолчали. Не успело оно растаять, послышались целые залпы, сдвоенные и строенные. Они долго, с полминуты, не смолкали, а потом, как мираж, пропали в обрывках тумана. Первый запустил двигатель.

– Не слышно, говоришь? – спросил он тихо, словно у самого себя.

– Подождем давай, – ответил Второй.

– Подождем…

Через несколько минут вновь донеслась канонада. Стреляли часто и много, как на полигоне.

– Поехали, – сказал Второй.

Найти стрельбище оказалось несложно даже и в клочьях тумана. Ружейная стрельба смолкала ненадолго и вновь раздавалась, словно пеленг.

– Откуда здесь гаишники? – Первый затормозил перед сверкнувшей проблесковыми маяками милицейской машиной, стоящей посреди грунтовки.

Из машины вылез сотрудник в капитанских погонах и жезлом указал, где остановиться егерям.

– Не хватало еще… – начал было Первый, но Второй прервал его:

– Погоди-погоди, знаю я этого капитана. Срочку вместе служили. Здравия желаю, товарищ капитан! – Второй бодро вышел навстречу. – Узнаешь?

– О, привет! – Капитан узнал, но не очень обрадовался. – Ты здесь какими судьбами?

– Да вот, гусей гоняю… Вернее, охраняю. Егерем тут.

– А-а…

– А ты, я вижу, в хорошем звании уже. В спецроте, наверное?

– Да-а, ерунда!

– Слушай, нам бы проехать, посмотреть, кто это там резвится. Слыхал, как хлещут? Будто у них там тир и патронов – картофельный мешок. Закурим?

– Не, не курю. Знаешь, кто там?

– Не-а.

– Сам Хозяин. С гостями. Какие-то бизнесмены к нему в гости приехали. Из Москвы, что ли… И ваш шеф тоже там. Охоту организует. Так что…

– Вот оно как…

– Да, вот так. Мы тут весь транспорт обратно заворачиваем.

Второй задумался ненадолго. Оглянулся на первого. Тот кивнул.

– Слушай, брат, может, пропустишь нас? – попросил Второй. – Хоть одним глазком на Хозяина поглядеть. Мы же ведь не посторонние, как-никак тоже на службе здесь.

– Ну, не знаю…

– А если что, мы тебя не видели, ты нас тоже. Мы же на вездеходе, можем и по полям. А?

– Ладно. – Капитан огляделся вокруг. – Хорошо. Ты меня не видел, я тебя тоже. Гуська-то хоть одного подгони, а?

– Буду иметь в виду, – лучезарно улыбнулся второй, садясь в машину.

«Хантер» объехал машину ГАИ по обочине.

– Что, брата встретил? – криво усмехнулся первый.

– Какой он мне брат? Хлеборезом в армии был. – Второй мелко помахал милиционерам ладонью. – Слышал, что он сказал?

Первый кивнул.

– Стоит ли туда ехать? – засомневался второй. – Только мордами трясти перед начальством…

– Имеем право посмотреть, – спокойно ответил первый.

Возле небольшого перелеска егеря увидели могучий грузовик, «мерседес» с фургоном. Он стоял под натянутой маскировочной сетью. Тут же, под тентом, дощатый стол на козлах. Над столом суетился невысокий плешивый человек в брезентовой ветровке. Рядом гудела синим пламенем паяльная лампа.

– Это же Коля, водитель нашего шефа, – узнал его первый. – Пойдем-ка поговорим.

Егеря подошли и поздоровались.

– Парни, извините, руки грязные, – щербато улыбаясь, заговорил Коля. – Шеф с Хозяином там стреляют, за лесочком, а я тут вот пух-перья щиплю да потрошу.

Кисти рук у Коли были перемазаны подсыхающей кровью с прилипшими светлыми пушинками. На столе замерла опаленная гусиная тушка, свесив с края бурую голову с зажмуренными глазами. Красноватые перепончатые лапы судорожно поджаты, а голые крылья с маховыми перьями, похожими на длинные пальцы, распластались на досках.

– Чей «мерин» такой модный? – в ответ Коле улыбнулся второй.

– Гостей московских, они тоже там с Хозяином. – Коля заговорщически понизил голос. – Прикинь, за утро пятьдесят четыре штуки взяли уже.

– А сколько их там? – спросил первый.

– Гусей, что ли? Кто их считал?

– Да нет, охотников.

– А-а, четверо.

– Значит, больше, чем по тринадцать на рыло, – вслух посчитал в уме Первый, – а норма по три гуся на день охоты… Ловко…

– Так у них же там «музыка» играет, профиля стоят. Никто мимо не пролетает!

– Она же запрещена?

Коля с улыбкой отмахнулся. За лесочком ударили частые выстрелы. Все замолчали и прислушались. Когда стрельба отгремела, дверь фургона открылась и по трапу спустился такой же, как Коля, невысокий человек, только в камуфляже.

– Коля, это твои бойцы? – деловито поинтересовался он. – Шеф звонил, велел идти к ним за гусями, да еще профиля надо переставить. Ребятки, давайте-ка с нами, поможете!

– Кто это? – глядя на него, спросил Первый.

– Это Витя, водитель с «мерседеса», – осторожно ответил Коля.

– Скажи ему, это не входит в наши должностные обязанности, – спокойно сказал Первый и пошел к своей машине.

– Извините, ребятки, у нас еще своих дел – во! – добавил Второй и чиркнул ладонью по горлу, забираясь на сиденье.

– Ну и дисциплинка тут у вас! – скривился Витя.

Егеря развернулись и потихоньку поехали обратно.

– Смотри, – сказал Первый Второму.

Неподалеку, на дне ложбинки, лежал белый сугроб, над которым плавно кружились невесомые пушинки.

– А я издалека гляжу – снег. А это… пух? Я еще думаю, больно уж чистый и не растаял что-то… Куда им столько мяса?

– Куда им столько ВСЕГО?

* * *

От четырехэтажки после обстрела кое-где остался только каркас из перекрытий, а в двух местах крыша лежала на полу третьего этажа. Дальше, за домом, ничего не было видно из-за дыма и морозного тумана. Когда обстрел кончился, надо было ехать к нему на БМП всей группой и там закрепиться. Ехать пришлось по дороге, которая огибала развалины с противоположной стороны. Напрямую, через пустырь, было ближе, но командир брони, контрактник, рассудил, что лучшая дорога – это по дороге. Пустырь, скорее всего, заминирован. Солдат-водитель, опасаясь, что по пути обстреляют, разогнал машину до гусеничного хруста и надрывного воя двигателя. Комья грязи из-под траков взлетали выше иссеченных фонарных столбов. Сидящие на броне думали только о том, как бы с нее не слететь на повороте. Внутрь, в десантный отсек, никто не полез – уж лучше пусть взрывной волной и осколками скинет с брони, чем задавит внутри фугасом или гранатометным выстрелом. Второй снова почувствовал себя голым и босым – за дорогой была не наша территория.

Если ты на открытом месте, каждый выстрел и взрыв в округе заставляет сжиматься. Кажется, что все пули и все осколки летят в тебя. Возле развалин на горке ввосьмером спрыгнули с брони и, пригнув голову к коленям, скачками понеслись к единственному уцелевшему подъезду. Наводчик развернул к нему башню с пушечкой. Только бы не высунулся из какого-нибудь окна пулеметный ствол или не вылетела граната! И под ноги смотреть, чтобы ничего не зацепить. На каше из снега и глины рассыпаны рыжие осколки кирпичей. Дверь подъезда не сорвана, плохо. Прижавшись к стене, Олег зацепил ее мушкой автомата и резко отворил. Выждали пару секунд, и Второй, все так же не разгибаясь и только изо всей силы сжав зубы, юркнул в темноту подъезда. Снайпер за ним. Остальные ощетинились автоматами.

Как только глаза привыкли к полумраку, Второй увидел на лестнице растяжку и теперь мог думать только о ней. Слишком уж на виду установлена, подозрительно. Граната просто примотана скотчем к лестничным перилам, вместо чеки вставлена разогнутая булавка, тонкая медная проволока от нее протянута на уровне пояса к дверной ручке, закрывая проход по лестнице. В чем же подвох? Второй аккуратно обхватил пальцами гранату, прижал рычажок и осторожно застегнул булавку. Все, уже не рванет, если не дергать. Теперь не спеша отвязать проволоку и открыть проход. Гранату лучше не отматывать и не снимать с места: кто знает, что сапер задумал?

– Пацаны, чё там? – вполголоса спросил с улицы Олег.

– Щас растяжку снимет, – ответил Снайпер.

– Давай быстрее, братан! Броня уходит, мы тут голые остаемся!

– Готово, пошли наверх! – прошептал Второй, и Снайпер махнул из-за двери рукой.

Все на цыпочках поднялись вверх по лестнице, не дыша, заглядывая в дверные проемы на лестничных клетках. БМП с рычанием укатила обратно по дороге, и, хотя в соседних кварталах слышна была стрельба, в доме стало ужасно тихо. Четвертый этаж был разрушен, и лестница обрывалась прямо в воздух. Второй на четвереньках подобрался к краю лестницы, быстро высунулся наружу и тут же убрал голову.

– Там, внизу, ангары какие-то, забор бетонный, боксы, – доложил он. – Что-то вроде завода. Метров двести до него.

– А дальше? – спросил Олег.

– Не видно, в дыму все.

– Так, подъезд шмонаем потихоньку, ищем квартиру поцелее, там укрепляемся. В другие подъезды не суемся, все равно там лестницы и входы раздолбаны. Главное, мы на месте и все видим – задачу выполняем.

– На втором этаже есть более-менее целая квартира, – сообщил Снайпер, – но из нее завода не видать, только двор.

– Ничего, оставим здесь наблюдателя с парой, а там загасимся.

Спустились этажом ниже. Через несколько минут со стороны завода послышались короткие автоматные очереди, и пули защелкали по верхнему этажу, завизжали рикошеты. Прибежал запыхавшийся пулеметчик.

– Олег, там кто-то по заводу шарится, непонятно кто! – тяжело дыша, заговорил он. – Нас, похоже, засекли. Стрелять начали! Чё делать будем?

– Подождем пока. Иди обратно на позицию.

Пулеметчик, согнувшись, ушел. Олег включил радиостанцию. Эфир молчал. Из-за бетонного забора послышался сухой щелчок подствольного гранатомета, и граната оглушительно лопнула где-то над головами, совсем рядом. Второму стало жарко.

– Все, спускаемся вниз! – решил Олег и крикнул пулеметчику: – Толстый, цел?

– Рожу ему посекло! – отозвался сверху Серега, напарник Толстого. – Щас перевяжу!

Хлесткое автоматное щелканье из-за забора приглушил бас пулемета. Его пули тяжелыми ударами откалывали штукатурку и куски кирпичей в комнатах третьего этажа. Там же грохнули еще две гранаты из подствольника. Напарник заматывал лицо пулеметчика непривычно белым бинтом. Остальные сидели, вжавшись в углы, и ждали команды Олега.

– Снайпер, что думаешь? – как можно спокойнее спросил тот.

– Это, скорее всего, кто-то из своих. Надо сползать, посмотреть, если что – связаться. Они снизу видят только верхние этажи. Если их много, со страху могут нас тут зачистить. Или сдуру. Не надо вниз.

– Сползай, братан, и посмотри. А то ведь правда зачистят. Я попробую связаться.

– Олег, дай мне твою «бесшумку». Чтоб в крайнем случае потихоньку…

– На, держи, ты ведь сам ее пристреливал.

Снайпер взял у Олега винтовку, отдал ему свою и полез вверх по лестнице, мотнув головой Второму. Вдвоем, проползая на корточках под оконными проемами, они добрались до разлома, где заканчивалась лестница. С завода беспорядочно стреляли, пули колотились в стены, тоненько пели по дому, и Второму страшно хотелось по-маленькому. Снайпер уселся на ступеньки, положил винтовку на колени и снял шапку. Потом ладонью в ладонь собрал со ступенек цементную пыль и крошки штукатурки, густо посыпал этой смесью шапку и снова надел ее. Натянул до самых глаз. Лег на ступеньки и стал медленно-медленно высовывать голову над неровным краем разлома. Так же медленно подтянул и уложил обмотанную тряпками винтовку, сжал губы и еще медленнее склонился к прицелу.

– Нагло бегают… – тихо проговорил он, – свежие еще. Похоже, наши. Пусть Олег даст ракету и свяжется!

– Олег, дай ракету и свяжись! – крикнул вниз Второй.

Неудачно пущенная снизу зеленая ракета чиркнула о стену и вместо неба полетела, шипя, на завод. Стрельба на мгновение угасла, а потом разгорелась с новой силой.

– Давай вниз! – быстро сказал Снайпер. – Переходите за стены! Они там с «граником» забегали! Я их пугану.

Второй скатился вниз, передал его слова и сел отдышаться в углу. Остальные выскользнули в дверной проем. Несколько секунд Второй послушал, как Олег безответно вызывает «Циклопа», а потом через силу побежал обратно и лег вверх лицом возле ног Снайпера.

– Все, больше… ждать… нельзя… – пробормотал тот и задержал выдох.

Винтовка тихо хлопнула и лязгнула затвором. Почти сразу смолкли все выстрелы.

– Залегли. Никто не высовывается. – Он продолжал, не шевелясь, смотреть в прицел. – Передохнём пока.

В наступившей тишине ожила радиостанция.

– «Циклоп»! «Циклоп»! Я «Факел»! «Факел»! – дрожал взволнованный голос. – Нахожусь на заданном рубеже! Мастерские на границе Ташкалы и Заводского! Как слышишь, «Циклоп»?

Второй не услышал «Циклопа», но «Факел» с ним, по-видимому, связался:

– «Циклоп», рядом со мной пятиэтажка на горке, с нее по мне снайпер бьет! У меня «трехсотый»! Подкинь «огурцов»! Даю координаты…

– «Факел»! Я «Высотка»! – перебивая его, заорал в эфир Олег. – Эта четырехэтажка на горке – моя! Этажи посчитай! Ты по мне уже полчаса хлещешь! Какого хера?! Дай отбой «Циклопу», он меня не слышит! Даю еще ракету!

Теперь зеленый огонек повис точно над горкой.

Недолго послушав тишину в эфире, Олег снова вызвал «Факела»:

– «Факел», чё молчишь? Ответь «Высотке»! Я в четырехэтажке над твоим заводом! Дай отбой «Циклопу»! – Он подождал еще немного и добавил со злостью: – «Факел», я «Высотка»! Если нас минометы накроют, мой снайпер устроит вам напоследок…

– «Циклоп», «Циклоп», я «Факел»! Как слышишь? Отбой по «огурцам» на горку! – раздалось из эфира.

Второй вместе со всеми облегченно выдохнул.

– Олег, спроси, что у них с раненым? – попросил спустившийся вниз Снайпер.

– «Факел», что с вашим «трехсотым»?

– Ничего, легкий. Сквозное, в мягкие ткани…

Снайпер кивнул:

– Туда и целился.

Осмелев, Второй осторожно высунул голову в оконный проем, чтобы взглянуть на завод. Ослепительная вспышка резанула его по глазам, а резкий удар взрывной волны отбросил на пол. Он даже не услышал разрыва, но сознания не потерял. Все, кто был в комнате, лежали на полу в клубах пыли. Еще два тяжелых толчка сотрясли здание, но Второй не слышал грохота. Он только моргал и вращал глазами, стараясь разогнать плавающие в них красные круги, а потом увидел, как Олег трясет за плечи пулеметчика и что-то кричит ему прямо в перебинтованное лицо. Когда через несколько мгновений вместе со звоном в ушах к нему вернулись окружающие звуки, Второй услышал голос командира:

– …«Факел», падла, поздно отбой дал… хорошо, что мы вниз не спустились! Снайперюга, молодец, отговорил. Как чувствовал! А все осколки по первому этажу прошли! Нас только волной шибануло!

Снайпер сидел в углу на корточках, тихонько раскачивался вперед-назад и сжимал ладонями голову в осыпанной пылью шапке. Второй подошел и присел рядом. После пережитого шока ему, несмотря на шум в голове, хотелось сделать Снайперу что-нибудь хорошее, например, поделиться спиртом или просто сказать: «Братан, молодец… бля!» Но, увидев его лицо, Второй спросил только:

– Цел?

Снайпер кивнул.

– Чё запаренный такой? Живы же…

– Там, справа от завода, за дорогой – бээмпэшка сгоревшая. Сокол на борту. Я в прицел видел… Фугасом ее раскололо.

Прилив счастья схлынул.

– Аскер?

Снайпер снова кивнул и опустил голову.

– С чего ты взял, что это они? – не поверил Второй.

– Бортовой номер виден. Я тогда запомнил…

* * *

Утренний перелет закончился. Стрельба смолкла. Егеря молча ехали вдоль поля, мимо пасущейся стаи.

– Что же они глупые-то такие? – не выдержал первый.

– Глупые? – переспросил второй.

– Да гуси! Не боятся ничего. Скоро ЭТИ их прямо из машин начнут лупить!

– Что предлагаешь?

– Не знаю…

– Тогда притормози.

Первый остановил машину. Второй достал с заднего сиденья двустволку, зарядил и распахнул дверцу.

– Пусть боятся! – хмуро сказал он, прицелился и выстрелил.

Сноп дроби распластал дозорного по траве. Стая с короткого разбега подскочила и взлетела, за ней поднялись другие, и, когда отголоски выстрела затихли, небо над полями потемнело. Второй вышел из машины, перепрыгнул придорожную канаву и подошел к птице. Гусь был тяжело ранен, но еще жив. Он лежал, раскинув вздрагивающие крылья, и даже не мог оторвать от земли голову. Егерь наклонился, приподнял его за шею и резко дернул. Гусь взмахнул несколько раз крыльями, пытаясь в агонии взлететь, и затих. Егерь вернулся к машине и бросил его на пол, за сиденья.

– Щипать будешь? – спросил его Первый.

– Поехали, – ответил Второй.

Возле милицейской машины притормозили, он снова вышел, вытащил гуся и понес навстречу удивленному капитану.

– Вот спасибо! – заулыбался тот. – А я-то просто так сказал насчет гуська, на всякий случай. Ну, как там руководство?

– Отлично! Вот, это вам с напарником за хорошую службу!

– Ой, я даже и не знаю, что с ним делать. – Капитан тремя пальцами осторожно взял птицу за крыло.

– Ничего, ощиплете, разделите. Ладно, счастливо.

Проехав несколько метров, Первый добавил скорости. Гуси отлетали подальше, не подпуская машину.

– Ну, что делать будем? – спросил Первый.

– Не знаю, ты что думаешь?

– Думаю… Думаю искать другую работу.

Страшные русские

рассказ

Лето

Я родился и вырос в северном поселке. Мои сверстники были русыми, рыжими или сивыми. Мы не знали, кто такие «черные», не отличали евреев от неевреев или цыган от молдаван. Да и вообще об этом не задумывались. Не помню, чтобы в детстве мы над кем-то потешались или тем более издевались за то, что он нерусский. Может, потому, что все говорили только на русском языке, не знаю. В школе нас учили, что в нашей огромной и самой свободной стране проживает множество национальностей и все они дружат между собой. Набравшись смелости, мы как-то спросили самую красивую девочку в школе, отчего у нее такая непонятная фамилия – Рахматуллаева, и она гордо ответила, что фамилия татарская и означает она благодарение Богу. Понятно? Теперь-то чего уж непонятного, Бог не пожалел для нее красоты.

Когда мой сосед Коля ушел служить в армию, учительница сказала, что он выполняет интернациональный долг перед дружественным народом Афганистана, истекающим кровью в борьбе против империалистических хищников. Значит, правда была на стороне нашей армии, и на Колиной стороне тоже. Он потом вернулся в красивой форме с аксельбантом, с импортным магнитофоном под мышкой и немного прихрамывал. Сказал, что был в армии сапером, и всё, больше ничего не рассказывал. Наверное, выполнил долг, а может, хранил военную тайну. Ребята из нашего поселка умели хранить военную тайну, впрочем, как и все наши люди, наверное, еще со времен Мальчиша-Кибальчиша.

Как-то летом в наш поселок приехал стройотряд из города Грозного. Вот так название для города, удивлялся я. Мне казалось, что над ним всегда должны нависать грозовые тучи. Или, может быть, раньше он был грозным для врагов? Но темноволосые и загорелые строители белозубо улыбались. С нами они говорили с непривычным акцентом, а между собой – на непонятном гортанном языке, много смеялись и шутили, много работали. Мы с мальчишками смотрели, как они разгружают и укладывают кирпичи, размешивают цемент с песком и водой в гудящей бетономешалке, таскают тяжелые носилки с этим раствором. Строители все, как один, были крепкие и жилистые, работали почему-то не в оранжевых касках и синей робе, а в майках и расстегнутых рубахах с закатанными рукавами, завязанных на животах в узлы. Вместо касок некоторые носили круглые тюбетейки, а другие сделали себе из газет ковбойские шляпы. На наших строителей их делали похожими только тяжелые сапоги и рабочие рукавицы да еще оседающая на лицах цементная пыль.

Общежитие стройотряда стояло рядом с нашим домом, стройка тоже была недалеко, и целыми днями мы слонялись вокруг. Когда отец с мамой уходили на работу, за нами присматривала мамина младшая сестра, красивая тетя Шура. На нее, прищурившись, поглядывал повар строителей, дядя Гена. Он смастерил из газет три ковбойские шляпы – для нас с братом и для нашей Шуры. И угощал нас горячим шашлыком, пловом и другими чудесами. Мне было лет восемь, и я не только впервые все это попробовал, но даже и слова такие услышал. Оказывается, шашлык – это запеченные на углях куски баранины, насаженные на металлические прутики, шампуры. А плов – совсем не рисовая каша с тушенкой. Смотреть, как готовит дядя Гена, было так же интересно, как, наверное, в цирке наблюдать за выступлением фокусника. Пока вымачивалось мясо в вине с душистыми приправами, он мелко наколол березовые и ольховые чурочки, разжег эти полешки в мангале и раздул огонь, обмахивая картонкой. Даже запах дыма казался аппетитным, не говоря уже о мясе, которое дядя Гена, чтоб не подгорало, вращал на прутиках и ловко сбрызгивал маринадом, обмакивая в него пальцы. Угольки щелкали, жир пузырился и брызгал, а мясо румянилось. Надрезая его, дядя Гена проверял, не готово ли, и вытирал нож о фартук. При этом он что-то напевал, улыбался и хитро нам подмигивал. Есть шашлык надо было с красными помидорами, зеленью, крупно порезанным луком и огненной аджикой, доводящей до слез. Поэтому приходилось заедать ее дяди-Гениным сладким арбузом. На жестяное блюдо он ставил темно-зеленый арбуз светлым пятном вниз, хватал сухой кончик пальцами и двумя полуоборотами длинного ножа вырезал круглую верхушку с сочным розовым конусом. Конус он галантно протягивал Шуре для пробы, потом накрывал вырезанное отверстие ладонью с растопыренными пальцами и с треском разрезал арбуз сверху вниз на широкие ломти.

Рабочие возвращались со стройки и что-то говорили дяде Гене, смеясь и прицокивая языком. Он отшучивался и знакомил их с нами. Впечатление волшебного представления усиливали непонятный язык и удивительные имена. Угостив нас, дядя Гена говорил, что ему нужно идти на стройку, «сварить арматуру». Это не имело отношения к обеду, просто он, оказывается, был еще и сварщиком.

За лето строители отремонтировали сельскую баню и облицевали котельную белым кирпичом. На ее фасаде красным кирпичом они выложили название своего отряда – «Арго». Словно корпус корабля, баня заблестела свежей краской и новыми окнами, а пристроенная к ней белая котельная с дымящейся трубой была рубкой. Пусть пароход, а не парусник, но и после, читая об аргонавтах, я всегда поначалу вспоминал грозненский стройотряд. Ясоном я определил дядю Гену, потому что он был высокий, добрый, щедрый и, лукаво улыбаясь, добывал свое золотое руно.

Несколько раз строители играли с нашими мужиками в футбол – с переменным успехом, но очень азартно. Игроки кричали, болельщики свистели, вскакивали со скамеек, спорили с судьей. Но до драки дело не доходило, впрочем, как и на сельских танцах. Наша Шура говорила, что с девушками они вежливы, ботинки у них всегда начищены, и водку они не пьют, а отец добавил, что строители, как настоящие аргонавты, стоят друг за друга.

Потом они уехали. Казалось, насовсем. Жаль, ведь с ними в поселке было веселее и интереснее. И все же повар дядя Гена, единственный из них, кто говорил без акцента, через год вернулся, взял в жены нашу Шуру и увез ее с собой в далекий и удивительный Грозный город.

Когда мне исполнилось десять лет, мы всей семьей поехали в гости к дяде Гене, тете Шуре и их только что родившемуся сыну. Мама сказала нам с братом, что город Грозный – столица Чечено-Ингушетии и живут там чечены и ингуши.

– Кто-кто? – спросил я, а мама объяснила, мол, мы – русские, а там живут чечены и ингуши.

– А дядя Гена?

– Он русский.

– А почему он там живет?

– Он там родился и вырос.

– А его мама и папа?

– Они живут вместе с ним.

– Значит, они там все вместе живут? Чечены, ингуши, тетя Шура, дядя Гена, его папа и мама и даже маленький сыночек? – перечислил мой младший брат.

На этом мамино объяснение и закончилось.

Сначала нас поразили жара и яркое белое солнце. Небесный свод вокруг него переливался и сиял, пронизанный светом. На огромном небе ни намека на облака. Все многоэтажки от солнца тоже были белыми, а частные домики прятались от него в зеленой листве садов. К металлическим воротам дядиного одноэтажного дома нельзя было прикоснуться – обожжешься. Знойный воздух дрожал над асфальтом. Ни ветерка. Пекло. Это потому, объяснила нам тетя Шура, что город лежит как бы в котле между горами. Неподвижный воздух к вечеру нагревается, почти как в печи для выпекания лаваша, вырытой в земле посреди двора. Дядя Гена смастерил для нас шляпы из газет, чтобы не напекло головы, и мы осторожно отправились на разведку, прячась от солнца в тени деревьев. Теперь нас удивили вишневые и абрикосовые деревья, растущие на улицах вместо берез и сосен. Мы хотели было залезть на абрикос, но папа дяди Гены, дед Федя, сказал, чтоб мы шли во двор и помогли ему собрать абрикосы в саду, потому что там они намного вкуснее. Но на вкус они вроде были одинаковые. Дед Федя был седой и загорелый, а на голове носил выцветшую тюбетейку. В остальном он одевался точно так же, как и мы: майка, холщовые штаны и сандалии. Только майка в черно-белую полоску, и называлась тельняшкой. Поэтому, хоть он и хотел казаться строгим, мы его не боялись. Дед приставлял к стволам деревьев лестницу, хмурил брови и командовал нам: «Свистать всех наверх! Ветки не ломать!» Мы залезали и наедались абрикосами до изнеможения, а он поливал нас из шланга прохладной водой и ворчал: «Чтобы не было солнечного удара…»

Через несколько дней мы познакомились с соседом Мишкой, который был на год старше. Он увидел, что мы опасаемся далеко отходить от своих ворот, и позвал нас «попинать мячик» на дороге. И тут же познакомил со своим другом Рамзаном. Рамзан был высокий, кареглазый и черноволосый, говорил с уже знакомым акцентом и отлично знал все окрестные дворы. Как-то вечером они с Мишкой сказали, чтобы мы попросили у мамы по пятикопеечной монете. Мама думала, что это на какую-нибудь газировку, и дала. Рамзан увел нас за два квартала и показал трамвайные пути.

– Смотрите! – сказал он, вытащил из кармана свой пятак и положил его на рельсу. – Кладите свои так же, только подальше от моего, чтоб потом не перепутать.

– Зачем?

– Сейчас узнаете!

Мы спрятались за забором, и спустя две-три минуты земля задрожала, а из-за поворота появился красный трамвай с рогами-ромбами до проводов. Впервые увидев трамвай, мы с братом восхитились. Гудя и позвякивая, он прогрохотал мимо, и мы помчались смотреть, что же стало с нашими монетами. Такого я не ожидал! Монета стала плоской, гладкой, блестящей и намного больше в размере. Да еще горячей. Герба Советского Союза совсем не стало видно, и лишь на обратной стороне еле различалась цифра пять.

– А у меня только полмонеты сплющилось, – расстроился мой брат.

– Так еще лучше! – успокоил его Рамзан. – Сейчас снова трамвай поедет, ты опять клади, она будет овальной, как блесна. Можно на этом же трамвае ехать в Черноречье, на море, и там рыбу ловить.

– У вас в городе еще и море есть? – окончательно поразился я.

Рамзан важно кивнул:

– Искусственное! Люди сами делали. Называется Грозненское водохранилище!

Гуляя как-то вместе с Мишкой и Рамзаном по дороге, мы столкнулись с несколькими мальчишками из соседнего квартала. Они появились из-за угла и направились прямо к нам. Их было много.

– Эх, мало нас! – с сожалением заметил Рамзан. – А драпать неохота. Лезьте на дерево, – приказал он нам с братом. – Вас хоть и не знают, все равно пристанут, мы все время деремся против них.

Мой брат залез на абрикосовое, Мишка за ним, а мы с Рамзаном – на большое тутовое дерево. Стоя внизу, мальчишки что-то кричали нам на своем языке, а Рамзан отвечал им, видимо, обидно и язвительно, потому что они стали кидаться в нас лежащими на земле абрикосами. Особого вреда эти мягкие желтые плоды нам не принесли, а мне со страху даже было не очень обидно. Побродив вокруг и подождав еще немного для порядка, мальчишки ушли, а мы слезли с деревьев и быстренько вернулись в свой квартал.

– Что они кричали? – спросил я у Рамзана.

– Сказали, что это ихний квартал и чтоб мы забыли сюда дорогу. Спрашивали, кто это со мной, и называли всех нас трусами.

– А что ты им ответил, почему они так разозлились?

– Сказал, что мы будем гулять, где хотим, а вы наши друзья и гости. А еще сказал – если они такие смелые, пусть попробуют залезть на наше дерево.

За эти жаркие дни и теплые вечера мы с нашими новыми друзьями облазили все соседние дворы и сады, а Мишка и Рамзан знакомили нас с другими мальчишками. С младшими и старшими братьями, с друзьями и соперниками. С ингушами, аварцами, русскими, чеченами и кумыками. Я запоминал названия национальностей больше из-за того, что в каждом дворе мальчишки увлекались чем-то своим. Два взрослых брата-аварца из нашего квартала занимались дзюдо на зеленой траве своего сада. У них были настоящие белые кимоно. Они из Махачкалы приехали, сказал Рамзан, у них там, в Дагестане, много дзюдоистов, а некоторые (он перешел на шепот) даже изучают карате. Ингуши были «вольники», то есть боролись по правилам вольной борьбы. Рамзан тоже ходил бороться, а заодно учился у Мишки боксу, потому что не успевал посещать вместе с ним боксерскую школу. Почти в каждом дворе был вкопан турник и висел самодельный боксерский мешок. Но всех объединял футбол.

Город был не очень грозный. Под конец даже совсем не грозный, потому что дядя Гена позвал мальчишек из соседнего квартала сыграть в футбол с нами. Они пришли очень серьезные, мы разделились на команды. Дядя Гена руководил подготовкой к игре, смешивая русские и чеченские слова, обговаривал с командами правила. Он стал играть за соседских, а в нашей команде из взрослых был мой отец. Мы играли на дороге, кирпичи обозначали ворота. Машины были редки и почти не мешали нам. Но в разгар игры мимо проезжал грузовик, и, пока мы с нетерпением пережидали его, кто-то случайно выронил мяч. Водитель мяча не заметил, тот попал под заднее колесо и оглушительно лопнул. Не помню, какой был счет, но все так растерялись и огорчились, что согласились на ничью.

Отец немного успокоил игроков, сказав, что обязательно заклеит камеру и зашьет кожаную оболочку. Мы пошли домой, и дома я услышал, как наша Шура говорит моей маме, что уже хорошо понимает по-чеченски, а все женщины у нее на работе, наоборот, говорят теперь при ней по-русски. Может, потому, что все понимают? Но, в общем, ничего не скрывают, нормально относятся.

Мы радовались и удивлялись этому большому, красивому, бело-зеленому городу. Ходили в кино на взрослый фильм, в зоопарке видели павлинов и лам, в парке играли на автоматах в морской бой и катались на высоченном колесе обозрения. Смотрели с качающегося подвесного моста на бурную желтую Сунжу и купались в теплом Грозненском море. А самым любимым нашим занятием осталось закладывать, как мины, пятаки под трамваи.

Не помню даже, писал ли я в тот год, вернувшись в класс, сочинение на тему «Как я провел лето», но, если писал, оно было таким.

Ваха

Потом мы выросли. И однажды с городом Грозным началась война. Дядя Гена с тетей Шурой оставили свой дом и уехали к нам на север. А я снова оказался у них на юге.

Стояла грязная и сырая зима, и солнце не показывалось. Даже в котле, в самом пекле, бывало промозгло. От прямых попаданий истерзанные многоэтажки теряли подъезды и этажи. В изрубленных осколками деревьях не отличить было абрикосы от вишен. Трамваев не было вообще. Трамвайные пути разобраны. Но герб Советского Союза все-таки уже был раздавлен. Дядиного дома я не смог найти среди ничем не отличающихся друг от друга пыльных и обгорелых развалин. Ни Мишку, ни Рамзана я встретить не надеялся. И не хотел. Даже если бы мы узнали друг друга, что смогли бы сказать? Русский Мишка в лучшем случае уехал, а Рамзан, скорее всего, воевал против меня, если был жив, конечно.

Грозненское водохранилище горело из-за разлившейся по нему нефти. Дым был черный и жирный, а желтый огонь день за днем все никак не гас. Потушить его было нельзя, потому что к горящей скважине ближе, чем метров на десять, не подойти: сам сгоришь. Купол цирка, стоящего на берегу обмелевшей Сунжи, рухнул, а бывший новый кинотеатр «Юбилейный», куда я пятнадцать лет назад ходил на американский фильм «Каскадеры», через пробоины просвечивал насквозь, и, казалось, ему больше незачем открывать свои двери. Я смотрел, думал и не мог понять, почему так получается, что аргонавты помогали нам, что-то строили, а мы на их земле только рушим и жжем. Всю зиму солнце не показывалось в городе, и только весной оно стало изредка согревать окружающие горы. До нового лета было еще ой как далеко…

Наш отряд стоял почти в самом центре города, возле цирка, в полуразрушенной четырехэтажке. Мы заделали выбитые окна колотыми кирпичами, мешками со смесью земли, камней и битой штукатурки, стаскали из окружающих домов уцелевшую мебель. Установили свои металлические печки. Во дворе под пожарной лестницей тарахтел армейский бензиновый агрегат, вырабатывающий электричество. Пока не кончался бензин, свет был. Воду приходилось возить издалека, из скважины в Заводском районе. Поэтому экономили. На дрова переломали все оконные рамы, все двери, паркет из квартир, да еще иногда их завозили из Ханкалы вместе с другими припасами.

В округе жило еще несколько русских, пожилые женщины, которым некуда было уехать из своих развалин. Это скорее было существование, а не жизнь, поскольку средств к ней у этих людей не было. Не представляю, как они выживали в своих когда-то благоустроенных квартирах без стекол в окнах, с пробоинами в стенах, без воды и печек. И главное, без надежды. Конечно, мы относили им часть своих пайков, давали дрова, возили воду, нас это не напрягало, но в такие моменты все, и мы, и они, старались не смотреть друг другу в глаза. Стыдно было понимать, что больше мы ничем не можем им помочь. А они благодарили нас с потухшими взглядами.

Город пустовал из-за зимы и войны. Чеченских семей поблизости тоже было мало. Они опасались. Но меньше чем в квартале от нас жил чечен Ваха с семьей. Семья была большая – жена, молчаливая незаметная женщина во всем темном, пять дочерей разного возраста и два взрослых сына. Сам Ваха – крепкий и коренастый мужчина лет пятидесяти, постоянно улыбающийся полным ртом золотых зубов. Мы познакомились с ним, когда первый раз обходили прилегающие к цирку улицы. Его семья жила на первом этаже пустующей девятиэтажки. Окна, как и у нас, были замурованы – заставлены снятыми с петель железными дверьми. Во дворе у Вахи днем и ночью горел огонь – он протянул с улицы шланг от толстой газовой трубы, пробитой осколком. Когда мы вошли во двор, он сидел на корточках у этого огня и грел руки. Увидев нас, он встал, заблестел золотой улыбкой и пригласил выпить чаю. Мы с Вовкой переглянулись и согласились. Чай сварили из той же воды, что и у нас, но свежий хлеб и абрикосовое варенье были очень вкусные. Думаю, он волновался за семью, хотя и был внешне спокоен. Может, поэтому в конце разговора он намекнул, что его жена и дочери могли бы печь для нас хлеб.

– Нам много нужно, – предупредили мы.

– Ничего, главное, муку привезите и масло растительное.

Теперь мы через день приходили за теплым и вкусным хлебом. Это было гораздо лучше, чем ломать зубы на сухарях или давиться спиртовым хлебом из полиэтиленовых мешков, совершенно безвкусным и бесконечного срока хранения. К тому же его жена иногда баловала нас какими-нибудь сладкими плюшками. В ответ мы подкладывали в коробки с маслом более-менее приличные консервы или шоколад. Ваха делал вид, что не замечает этой контрабанды.

Мы спросили его, как относятся соседи к тому, что он помогает нам.

– Каждый выживает, как может. Они это знают. Я сам решаю, как прокормить семью. Да и соседей-то почти не осталось. А те, кто остался, может, сами мне завидуют. Никто из них меня ни в чем не упрекнет. Я не хотел этой войны, и не я начал. Раньше мы тут в городе все мирно жили, когда Союз был. А теперь? Как говорят, хозяева спорят, а у холопов чубы трещат.

– А как же священная война? Ваш президент ведь объявил джихад?

– Вы не обижайтесь, ребята, только молодые вы еще, чтобы об этом судить. Ваш президент велел вам сюда приехать, вот вы и приехали. А мне никто ничего приказать не может. Я сам себе приказы отдаю. Командовать все горазды, а сказать, как людям выжить, когда работы нет и все кругом разрушено, никто не может. И война эта мне не нужна. Вот жена моя, из деревни, сильно верующая, говорит, в Коране нигде не сказано, чтобы один человек другого убивал. Вам, что ли, воевать нравится?

Мы ничего не могли ему ответить и переводили разговор на другие темы. Ваха был веселый человек и шутил над трудностями, выпадавшими на его долю. Заметив, как кто-то из нас с интересом поглядывает на его взрослую дочь, выносившую нам хлеб, он, посмеиваясь, сказал:

– Что смотришь? Нравится? Забирай в жены!

– Нельзя же, мы ведь не мусульмане! – возра зил я.

– Ничего, мулла быстро обрезание сделает, а большого калыма мне не надо. Договоримся! – блестел зубами Ваха.

– Так ведь надо еще и верить в Аллаха!

– У Бога – сто имен, и Аллах – одно из них. Так, Индира? – Он хитро подмигнул дочери.

Та смутилась и ушла в дом, вытирая руки полотенцем.

– Индира? Имя-то какое красивое, только ведь оно… индийское? – удивился я.

– Почему индийское? Обычное имя, – ответил Ваха и вздохнул. – Не просто пять девок замуж отдать в теперешнее время, ну да ничего, лишь бы мир наступил. Шучу я, конечно, насчет нее, про калым и обрезание шучу. Только моя жена не стала бы хлеб вам печь, если б не доверяла.

Подходили к концу трудные новогодние праздники, отряд нес усиленные посты и приходил в себя после пьяных салютов. Оставалось только Крещение, но накануне, восемнадцатого января погиб Серега «Гоблин». УАЗ-«буханка» с красным крестом, на которой они с пацанами везли в цирк врача и четыре бочки с соляркой, наскочила на фугас, и праздники резко закончились. Взрывом из машины выбросило почти всех, даже смертельно раненного водителя. Серега один не смог выскочить, скорее всего, был сразу убит осколками. Бочки с топливом вспыхнули, и Серега сгорел почти весь.

Это произошло на одной из центральных улиц города, возле единственной уцелевшей православной церкви. На другом конце улицы стояла наша колонна. Мой друг Андрей, сидевший на броне, все видел и заставил механика-водителя БМП домчаться до места подрыва. Они помогли раненым и контуженным, которые в шоке стреляли во все стороны, и вытащили из горящей машины то немногое, что осталось от Сереги. Убитых и раненых отвезли в госпиталь. Серегу, запаянного в цинк, надо было везти домой, к родителям и жене с сыном.

Поминали его молча и тяжело, потому что еще утром, не прощаясь, разъезжались по городу на работу. Серега был сто двадцать килограммов жизни – веселых похабных историй, доброты и дружбы… Ближе к вечеру из госпиталя вернулся Андрей. Ему предстояло везти гроб. Он умылся, переоделся и запихал на дно рюкзака испачканный сажей и пропитанный человеческим жиром камуфляж. Мы выпили, и он стал собирать вещи.

– Короче, хера ли рассказывать! – нарушил молчание он. – Вот столько от него осталось. – Он показал, сколько.

– Мы что-нибудь придумаем, так не оставим, – сказал я.

Он кивнул. До утра мы пили, потом разошлись по своим делам. Никто не видел ничьих слез.

Утром Андрей улетел, а мы сожгли в округе шесть «самоваров», замаскированных во дворах брошенных домов. Кое-где вместе с домами. Командиры запретили некоторым из нас выходить в город. Но всем запретить нельзя, и еще сложнее это контролировать. У меня в паре был отчаянный и надежный человек, Степан. Ночью мы с ним, заранее договорившись со своими постами, залезли на чердак пустующей девятиэтажки и стали дожидаться, когда пулеметчик Димон сообщит всем в эфире, что видит движение у цирка, и начнет предупредительную стрельбу. Сверху хорошо был виден свет газового факела в доме, на железном заборе которого днем я прочитал самодельную надпись:

КАФЕ

Шашлык

Плов

Манты

Лагман

Услышав пулемет Димона, я выстрелил в окно этого дома весь магазин из винтовки, взятой для такого дела у контуженного в машине снайпера. Первые три патрона в магазине были с трассирующими пулями, и две из них ушли в стену левее окна, но третья все-таки попала. Думаю, остальные тоже. В это время Степа сравнительно бесшумно закидывал во двор кафе выстрелы из подствольного гранатомета. После третьего точного попадания газовый факел погас. Возможно, его просто погасили жильцы. Но теперь уже со всех постов началась стрельба, и под шумок мы уползли к себе.

Утром к посту на въезде в наш большой двор подошел Ваха. Он остановился метрах в тридцати, возле повешенной на фонарном столбе надписи «Стой! Стреляют!», и поднял пустые руки.

– Ребята, послушайте! – закричал он. – Не стреляйте! Мы ни при чем! Ко мне во двор мины падают! А мы ни при чем!

Пост молчал. Не дождавшись ответа, Ваха повторил свои слова еще раз, осторожно повернулся и медленно ушел домой.

Следующей ночью не стреляли, но утром недалеко от нас, возле рынка, подорвался автобус с людьми, приехавшими из окрестных деревень в город торговать. Офицеры контрразведки, мгновенно появившиеся неизвестно откуда, сообщили, что на противотанковой мине. Пять убитых, сказали они. При этом лица у них были напряженно-отсутствующие, а взгляды подозрительные, но в то же время как будто задумчивые. Исчезли они так же, как появились. А поздно вечером наши привезли в кунге «Урала» двоих пленных. Сказали, что поймали их на том же самом месте, возле церкви, с готовым фугасом в чемодане. Их били молча, ни о чем не спрашивая. Ломая кости пулеметным стволом. Когда прибежал врач и закричал, что они нужны живыми, было, мне кажется, уже поздно. Их утащили в подвал.

Мы не ходили к Вахе дней десять. Когда пришли – а это был плановый обход нашей территории, – он не улыбался, но сказал, что у него дома все живы. Я воспринял это равнодушно, мне было все равно. Ни он, ни мы не знали, с чего начать разговор. Я вообще сомневался, стоит ли.

– Жена просила передать, что, если вы не против, она снова будет печь хлеб… – наконец сказал он. И это было нелегко.

Мы согласились. Не было больше никаких сладких булочек и ответных шоколадок.

Проводив Серегу, отряд точно так же продолжал выполнять свои задачи. Вспышка ярости угасла и уступила место равнодушию, иногда переходящему в усталую злобу. Все отбывали срок и ждали конца командировки. Из-за лени, страха или подлости я не давал себе труда задуматься над тем, что вообще происходит с нами и вокруг. Но схема получалась такая: один человек велел другому, тот пошел и убил третьего. А как все это обставлено, уже другое дело. «Война все спишет». Понимать это не хотелось. И когда это все-таки понимаешь, жизнь на время из прекрасной превращается в отвратительную.

Город жил своей жизнью, а с нами боролся, как организм борется с болезнью. Обволакивая гноем, будто занозу. Но справиться с этой занозой не мог. Хоть мы и перебрались потом из центра на окраину, но это была самая высокая в городе точка, удобная и относительно безопасная. Гражданское население здесь было еще беднее, и нам тоже пекли хлеб. И даже торговали с нами, не в убыток себе. Заноза превратилась в жировик, в застарелую мозоль. Мы уезжали домой, перегруппировывали там свои мысли и снова возвращались в город, стараясь не признаваться себе, что нам этого уже хочется. Нам казалось, мы что-то ему должны. Или сами себе. Понять что-то, наверное.

Три с лишним года мы ничего не слышали о Вахе. Теперь было жаркое лето, нам приходилось искать тень. Город зато быстро оживал, и нам жилось спокойнее. Вот в такой солнечный полдень нам крикнули с поста:

– Эй, пацаны! Тут к вам чечен какой-то! Говорит, знакомый!

Мы с Вовкой вышли к шлагбауму и увидели Ваху. Он стоял на солнце и держал в руках два пакета, с вином и фруктами. Был он в шелковой рубашке, светлых брюках, блестящих остроносых ботинках и сверкал полным ртом золотых зубов. И я, чтоб мне сдохнуть, был рад его видеть! Действительно рад. Он поставил пакеты на землю, и мы с ним обнялись, по местному обычаю соприкоснувшись плечами. Потом привели его к себе, пили его вино, ели фрукты, рассказывали о себе и спрашивали, как он живет.

– Вообще-то я пришел вас в гости позвать. Поехали, покажу, какой ремонт сделал!

Мы переглянулись и опять согласились. Как он ни протестовал, мы набили ящик из-под гранатометных выстрелов разными баночками, коробочками и пакетами, сели в УАЗ-«буханку» и поехали к нему в гости. Когда его постаревшая жена увидела нас, она заплакала. Радуется, что видит вас живыми, объяснил Ваха. Потом он показал нам своих внуков, добавив, что женил сыновей и выдал замуж двух старших дочерей.

– Индиру? – спросил я.

– Я же тебе предлагал обрезание и калым! – ответил он, и мы рассмеялись.

– А ремонтик-то по-богатому сделал, молодец! – похвалил Вовка. – Правильно, семья-то растет!

– У нас тут, сам знаешь, без этого нельзя. Народ-то маленький, вот и рожаем, все кругом родственники. Обо всех надо помнить. А как ваши семьи? Волнуются, наверное, по-прежнему?

– Волнуются, – заверил я, подсчитывая в уме, сколько же пацанов ушли из семей за последние годы. Получалось, чуть ли не пол-отряда. Димон, Андрей… Степа вообще погиб, чем вымотал мне последние нервы. Серегину жену и сына я видел только раз, когда приезжал на годовщину…

– Да, трудное время было, когда мы с вами познакомились, – продолжал вспоминать Ваха, – но ничего, пережили как-то. Сейчас вот город потихоньку отстраиваем, видели, как дом отремонтировали? А меня еще назначили управдомом! – Он хитро ухмыльнулся. – Строители понаехали со всей страны, кто не боится, – радовался он. – Работай, зарабатывай, только не ленись. Что хмурые такие?

Мы не знали, что ответить, почему не веселит нас оживающий город. Опять повисло молчание. Ваха понял его по-своему.

– Я ведь всех помню, и живых, и кого нет уже. И наших, и ваших. – Он задумался. – И слезы ваши я тогда видел, хоть вы и не плакали, – спокойно и негромко заговорил он. – Когда я был маленький, дедушка рассказывал мне, кто самые страшные враги. А мой дедушка еще помнил те времена, когда чечены у казаков через Терек табуны угоняли, а казаки – у чеченов.

– Кто же?

– Дедушка говорил – русские. Он говорил – дерись с русским до крови, это не страшно. А если увидишь у него слезы, лучше помирись. Потому как никогда не знаешь, что от него ждать. А еще говорил – в драке все может быть, чтобы выстоять, много надо духу иметь. А еще больше, чтобы помириться.

Названия нет. И нет вариантов

На днях мне приснился цирк. На рассвете. Нет, не представление, приснилось само здание, огромное, как римский Колизей. В розовом от восходящего солнца тумане его черный купол был нечеток, но огромен. Великолепен, как на широком экране, и почему-то страшен. Над шпилем медленно и беззвучно кружились птицы. У стен колыхалось море людских голов. Мне казалось, что сейчас, вот-вот, по взмаху властной руки начнется бой гладиаторов. В восторге, перемешанном с ужасом, я вскинул вверх руки и закричал, а потом засвистел. И проснулся со сжатыми кулаками.

Три года уже я не в отряде. Я не хочу писать о своей жизни теперь. Я хочу рассказать об одном дне из этой жизни. И даже не о целом дне, а всего лишь о трех коротких его эпизодах.

С моим другом Иваном мы ехали по городу на машине и между делом слушали радио. Среди прочих новостей передали, что сегодня годовщина бомбардировки Хиросимы.

– Вот молодцы америкосы, – подхватил он зло, – хлоп – и минус сто тысяч японцев. Главное, как все рассчитали, суки! Мирный город, люди ни при чём, жестокостью узкоглазых запугали. А то, что там людей сожгло и засыпало без счета, так мировая общественность этого не видела. И никто ни за что не ответил. Война! И кто только грех на себя такой взял?

– Думаешь, в таких делах помнят о грехе?

– Да я не о политиках. Но летчик-то в «Эноле» должен был призадуматься. Знал же, что везет.

– Я вот думаю, ладно солдаты, они для того и созданы, чтоб погибать. Вот японцы и разбомбили Перл-Харбор. Кстати, по-самурайски. Солдаты против солдат. А янки так подло и жестоко ответили, что у самураев руки опустились. И религия не помогла.

– Да-а, не то что вы там, в Грозном, с ними дипломатию разводили!

– Это уж точно. – Я не стал вдаваться в детали и заговорил немного о другом: – Помнишь напарника моего?

– Снайпера, что ли? Усатый такой? Серега, по-моему…

– Да. Так вот он, как пить бросил, опять за книги взялся. Голова-то у него не чета нашим репам. Он мне все по полочкам разложил: и про войну, и про религию.

– Что-то насчет опиума для народа?

– Представляешь, так и есть. Любая религия, оказывается, дитя войны. Идеологическое обоснование военного грабежа и разбоя.

– Объясни по-нормальному.

– Короче, людям вдалбливают, что те, кто не верит по-нашему, для нас опасны и вредны. Что они хотят нас поработить, ну, или хотя бы получить с нас денег.

– Нет, мне кажется, тут дело не в религии. Дело в самом человеке. Человек так устроен, что если он с другого ничего не получает, то другой будет с него что-нибудь получать. Если не мы, то нас. Других вариантов нет.

– И я про то же! Религия просто примиряет человека с этой истиной. Снайпер вообще хорошо сказал. Смысл христианства в том, говорит, что если ударили по правой щеке, подставь левую, а кто в это не верит, тех в расход.

– Может, лучше о чем-нибудь хорошем поговорим?

– Давай. Поехали мяса поедим! Закажем по шашлыку на берегу.

Мы подъехали к шашлычной на берегу, заказали шашлык. Пока его готовят, вышли покурить. Стоим возле машины, наслаждаемся летним вечером. Подкатила еще одна машина, черная, блестящая, остановилась рядом с нашей. Из нее вышли четверо молодых джигитов и уверенной поступью прошли в кафе. Слышно было, как они здороваются на своем языке с хозяином. Тут из полумрака кафе на свет вышел рослый мужик моих лет. С сильного похмелья. На его толстое пивное пузо была натянута черная майка. В руке он держал большую пластиковую бутылку с ядовитым напитком. Свернув пробку, он жадно присосался к бутылке и некоторое время стоял в позе горниста. Когда бутыль опустела больше чем наполовину, он завинтил пробку, рыгнул и обвел мутным взглядом округу. Увидел нас, и в мозгу у него что-то щелкнуло. Он подошел ко мне вплотную, приблизил свое мятое и небритое лицо к моему и заговорил. Я задержал дыхание, не желая чувствовать тошнотворный запах.

– Тут у меня вчера деньги сняли из кармана, – заявил он, глядя мне в глаза. – Случайно не ты?

– Ты чё-то попутал, что ли?

– А может, ты? – Он повернул поросячью голову на толстой шее к Ивану. – Или мне вас всех тут начать…

Он хотел ткнуть в меня пальцем, но я ударил его головой в лицо. От неожиданности он пошатнулся, а я со всего маху приложился правым кулаком. Он стал падать назад, вскинув руки, я сделал шаг вперед и влет пнул его ногой в голову. Он упал, ударился головой о черную машину джигитов, закатил глаза и застыл. Руки повисли вдоль тела. Машина завыла сигнализацией, а под затылком на крыле образовалась вмятина.

Из кафе выскочили владельцы автомобиля, все четверо. Они увидели полусидящего у машины человека, подозрительно глянули на нас, и один из них, самый коренастый, спросил:

– Что случилось?

– Упал, – сказал я, кивнув на мужика, и закурил вторую сигарету. Пальцы у меня слегка дрожали, и в горле пересохло.

Молодые люди смотрели на нас, как видно соображая, что делать. Водитель отключил сигнализацию и наклонился к мужику:

– Эй, вставай! – Он пошлепал его ладонями по щекам.

Мужик медленно пришел в себя и сел. Посидел минуту и попытался встать, опираясь на машину.

– Эй, не трогай машину! – повысил голос водитель. – И так помял уже!

– Пошел на… – с трудом выговорил мужик, и изо рта у него потекла кровь.

Коренастый подскочил к нему и сильно толкнул в грудь, в сторону от машины. Тот сделал по инерции шаг назад, снова упал, ударившись головой, теперь уже о пыльную землю, и остался лежать. Джигиты исподлобья смотрели на нас, мы на них. Потом они перемолвились о чем-то между собой, коренастый махнул рукой, и они ушли обратно в кафе.

– Хорошо, что ты ему первый навинтил, – сказал Иван, – а то я уже целился, но тогда он упал бы на нашу машину. – Иван улыбнулся и добавил: – Жестковато!

– Если сразу не прорубить, пришлось бы тут с ним еще бороться, – сказал я. – Смотри, какая туша свиная.

– Вообще-то, да….

– Джигиты-то не рискнули нам ничего предъявить.

– Что нам предъявишь? Они же чувствуют и, думаю, понимают, что с нас им ничего не получить.

– Мужчины, ваш шашлык! – сказала вышедшая из кафе официантка, глянула на лежащего, отдала нам горячие пакеты и ушла обратно.

Мы сели в машину и уехали.

…Еду я домой из супермаркета. Накупил всего, что душа желает. Вернее, желудок. Еду и соображаю, что же я забыл купить. Вижу, слева рыночек. Вместо пола – грязь, вместо неоновых ламп – пасмурное небо, вместо стеллажей – синие ларьки. Точно, хлеб забыл. Захожу на рынок и чувствую, кто-то на меня смотрит. Оглядываюсь: люди вокруг суетятся и движутся быстрее, чем в супермаркете. Не ходят медленно, задумчиво вращая в руках блестящие пакеты, а озабоченно склоняются к ларечным окошкам. Вижу, стоит пожилой мужик и смотрит на меня. Узнал, что ли? Только я его не узнаю. Разве что взгляд знакомый. Потухший. И мужик какой-то изможденный, напряженный. Стоит, не шевелясь, руки опустил. Словно в последней приличной одежде. Пиджаку лет тридцать, наверное. Где же все-таки я его видел? Где же… Где же… У русских старух в Грозном был такой взгляд – вот где. И руки опущены, и последняя приличная одежда.

Мой друг Андрей, помню, с очень серьезным лицом доказывал нам, когда мы смеялись над песней про бомжа, что, мол, это же и наше будущее, большинство из нас такими станет. Слова еще там простецкие:

Я бычок подниму, горький дым затяну,

Люк открою, полезу домой.

Не жалейте меня, я прекрасно живу,

Только кушать охота порой.

Смотрю я на мужика и думаю: вот подойду я сейчас к нему и подам, а вдруг он не возьмет? Вдруг он еще на что-нибудь надеется? Хотя на что? Ну я и не подал ему ничего, прошел мимо. Здесь же не Грозный, и сейчас не война. И вокруг – не мой отряд. А жаль.

Я поставил машину на стоянку и шел домой. Во дворе увидел играющих детей. Они напряженно замерли в причудливых позах по команде «морская фигура, замри!». Тут были и девочки, и мальчишки разных возрастов, белобрысые и темноволосые. Одни были очень серьезны, другие сдерживались, чтобы не рассмеяться.

Рядом стоял совсем маленький, трехлетний, наверное, мальчик в бело-синей клетчатой рубашке навыпуск, джинсовых шортах и сандалетах. Он смотрел на старших. У него были густые черные волосы, смуглое лицо и большие черные глаза. Мы встретились взглядами, и я ему подмигнул. Он удивленно поднял брови. Я шел и оборачивался, он внимательно смотрел на меня, а потом улыбнулся и помахал мне своей маленькой ладошкой. Что мне оставалось делать? Я сделал то же самое.

Вулкан

рассказ

Когда мне было уже шестнадцать лет, я все еще любил приезжать в деревню к деду, погостить. Помочь ему подправить забор, поставить сети на мелкую рыбешку, посмотреть черно-белый телевизор перед сном. Бабушка моя к тому времени умерла. Дед ничему особенному меня не учил, ничем не занимал, просто разрешал делать все что угодно. Сам он что-нибудь неторопливо мастерил по хозяйству или просто курил папиросу на крыльце, а я садился в его лодку и уплывал один на середину озерка, по берегу которого стояли бурые деревенские избы. Лодка была легкая, самим дедом сшитая, а рукоятки весел блестели, отполированные его ладонями.

Лучше всего уплывалось летним вечером, на закате солнца. Иногда бывало так, что облаков на небе вовсе нет после ясного дня. Тогда ветер совсем стихал и озеро становилось стеклянным. Звуки деревни исчезали, оставаясь за ставнями и воротами. Петухи не кричали, коровы не мычали, тишина звенела в ушах. Даже птицы смолкали в лесу. Я сушил весла и смотрел, как за гору над озером садится солнце. Подножие горы опиралось на макушки синего прозрачного леса. А ее вершина сияла пурпурным, оранжевым, золотым огнем – и передо мной начинал безмолвно извергаться вулкан. Казалось, по склонам растекается дрожащая солнечная лава, и меня охватывал странный восторг. Темная вода собирала огненный свет с горы, отчего моя лодка вязла в медленно остывающей крови земли. Лес в зеркале воды был ярче настоящего, подсвеченный извержением заката. Розовые лучи из кратера растворялись в сиреневом небе, неподвижная, словно мертвая, вода пахла тиной и сырой травой. Звуков не было, в теплом воздухе настолько пропадало ощущение моего тела, что я впитывал эти секунды жизни не разумом, не органами чувств, даже не душой, а как во сне – взглядом извне и сразу же изнутри.

Я видел себя и всю картину мира другими глазами, откуда-то справа-сверху, к тому же явно не один. Я без слов разговаривал сам с собой, и мой невидимый голос звучал совершенно уверенно:

– Видишь, как бывает? А ты ведь еще даже не начал жить! Представляешь, как может быть хорошо!

– Зачем представлять? – перебивал я сам себя и еще кого-то, счастливого. – Куда уж лучше?

В то время я уже влюблялся, но это чувство не было похоже на влюбленность. Счастье любви тревожит, возбуждает, иногда заставляет лихорадочно искать продолжения. А гаснущий вулкан заката, исчезая, оставлял уверенную улыбку на моем лице, как будто я узнал самую важную тайну на свете. И вкус этой тайны еще долго стоял в горле, смешивался с запахом папиросы и теплого дерева крыльца, на котором дед курил, встречая меня и хитро улыбаясь. Дед тоже видел закат и знал эту тайну, тайну бесконечной и прекрасной жизни, о которой молчат и которую, если повезет, понимают без слов.

Мой дед был юнгой Северного флота. Он окончил школу юнг на Соловках и три года воевал в Баренцевом море зенитчиком на минном тральщике. Разминировал проходы для конвоев союзников, защищал их от немецких истребителей-бомбардировщиков с бомбами и пулеметами. После победы еще четыре года служил корабельным старшиной, всякого лиха видел, я думаю. Хотя очень мало рассказывал, видимо не желая меня пугать или ложно романтизировать. А может, не хотел ничего вспоминать. Но ходил всегда в тельняшке, после бани выпивал и, случалось, тихо пел, глотая слезы:

– Прощайте, скалистые горы!

На подвиг Отчизна зовет.

Мы вышли в открытое море,

В суровый и дальний поход.

Мне бывало смешно, даже иногда раздражало. Особенно на Девятое мая, когда они со старым другом и сослуживцем Семеном, жившим через улицу, надевали на тельняшки пиджаки с медалями и вспоминали весь военно-морской репертуар. Казалось мне, это в них водка плачет. До вечера они пили «Русскую», курили «Беломор», пели, плакали, стучали кулаками по столу, а я терпел, слушал и думал: «Ладно, чего уж, все-таки старые люди…»

Больше двадцати лет прошло с тех пор, деревня гудит моторами, а дед давно умер. Умер легко, как мечтал. Так же, как его друг Семен, «с ног и в гроб». На сенокосе сел перекурить, привалился плечом к стогу и уснул. Я окликать, а он уж и не проснется никогда. И папироса погасла в железных зубах…

Я теперь сам узнал, что такое война и почему о ней не хочется говорить, а только втихаря плакать. И все лучше понимаю деда, а тайна бесконечной и прекрасной жизни до сих пор со мной.

Край

рассказ

Варлам после войны стал пить водку. До войны он рыбачил с отцом, а пока был в армии, отец утонул. Так и не нашли. Мать с горя запила, запил и Варлам. Кроме рыбной ловли, он ничего теперь не мог. К тому же больше в деревне делать было нечего. Работы не было. Одни пенсионеры и дачники, которые на зиму уезжают в город. А в город Варлам ехать не хотел.

Город он видел только в армии, весь разрушенный, горящий, без живых людей. Видел недолго. БТР наскочил на противотанковую мину, Варлама сильно контузило и обожгло, очнулся он в госпитале. Там ему ставили капельницы, он почти ничего не слышал, плохо видел из-за ожогов, и его постоянно мутило. В голове стоял гул, сквозь него прорывались страшные и нечленораздельные голоса, непохожие на человеческие. Когда кололи уколы, голоса затихали и он замирал в красной темноте.

Из госпиталя его забрала мать, привезла в деревню и налила водки, отца помянуть. Водка тоже заглушала невнятные угрожающие голоса. Чтобы купить водку, нужны были деньги. Денег не было, но в сарае висели отцовские сети, а на берегу стояла его лодка. Варлам машинально перебрал сети. Оказалось, руки помнили. Он отнес сети в лодку и оттолкнулся веслом от мостков.

Попалось несколько больших рыбин. Варлам привез их домой и отдал матери. Та обрадовалась, взяла их с собой в деревню и принесла еще водки. Голоса снова утихли.

– Рыбу и сети теперь часто воруют, – громко сказала мать и достала из-за печи тряпичный сверток.

Оказалось, отцовский обрез. Там же были и желтые латунные патроны. Варлам зарядил обрез – руки тоже помнили – и замотал его в тряпку. Когда кончилась водка, он снова сел в лодку и взял сверток с собой, а патроны ссыпал в карман фуфайки.

Опять попалось несколько рыбин. Варлам был рад. Будет водка. Когда он выпутывал из ячей последнюю рыбину, к его лодке неслышно подъехал железный катерок. В нем сидели два человека в пятнистой одежде. Один из них что-то сказал, но Варлам не расслышал. Мешали невнятные голоса в голове. Тогда человек снова что-то сказал и показал Варламу бумажный прямоугольник с фотографией. Варлам не разглядел и задумался. Второй человек уцепился за борт Варламовой лодки и заглянул в нее. Тут он улыбнулся, что-то сказал первому и перепрыгнул в лодку Варлама. Варлам удивился. Лодка закачалась. Человек наклонился, стал подбирать со дна лодки рыбин и перекидывать их в свой катерок. Варлам удивился еще сильнее и сказал:

– Э-э!

Человек в его лодке не обратил на это внимания и одной рукой поднял за хвост последнюю рыбину. Варлам дернулся вперед и пальцами схватил рыбину за жабры. Свободной рукой человек уперся в голову Варлама и оттолкнул его в нос лодки. Варлам слегка ударился головой о треугольную скамью в носу и сел на корточки. Голоса в голове закричали и заколотили изнутри по ушам. Варлам открыл от боли рот и размотал лежащий под скамьей сверток. Человек с рыбиной сделал шаг назад, а потом два шага вперед. Варлам поднял обрез и выстрелил ему в голову. Человека снова отбросило назад, и он вместе с рыбиной вывалился за борт. Лодка заходила ходуном. Варлам встал и посмотрел на оставшегося в катерке. Человек судорожно дергал веревку на моторе. Варлам прицелился ему в голову, тот присел и закрыл голову руками. Варлам выстрелил в щель между пальцами. Человек упал, стал судорожно извиваться, задергался и затих. От выстрела в упор из его головы шел дымок. Варлам засунул обрез за пояс, веслом подтянул катерок к своей лодке и перешагнул в него. Голоса в голове продолжали кричать. Варлам перекидал рыбин обратно в свою лодку и вдруг увидел в бортовой нише катерка знакомую бутылку. Полная. Он скрутил ей голову и приложил горлышко к губам. Голоса стали затихать. Он завинтил пробку, сунул бутылку в карман и нащупал в нем патроны. Перезарядив обрез, он дважды выстрелил в дно катерка. Сквозь дыры забили роднички. Варлам перепрыгнул в свою лодку, оттолкнул катерок веслом и сел. Достал из кармана бутылку, глотнул. Ветерок рассеял запах знакомого дыма. Голоса почти затихли. Варлам сидел на скамье, глотал из бутылки и смотрел, как погружается катерок. Когда бутылка опустела, катерок исчез под водой. Плавали листы белой бумаги, окурки и пузыри. Голоса затихли, остался только гул. Варлам выкинул бутылку, взялся за весла и погреб к берегу. Рыба есть, мать обрадуется, будет водка. И в голове почти тишина.

Ящер и Кощей

рассказ

Сегодня солнце давно уже поднялось над дальними зубцами гор и превратилось из оранжевого в бесцветное. Кому-то, наверное, стало теплей. Весна все-таки…

– Ящер! Ящера ко мне! – сказал Командир. Просто и тихо так сказал, как попросил.

– Товарищ сержант, к Командиру!

Сквозь яркий калейдоскоп сна Ящер почуял напряженный шепот дневального Кощея, медленно открыл глаза и прищурился. Красные от недосыпа глаза резанул свет. Он снова закрыл их, потом сел и повернул в сторону выхода шишковатую голову на жилистой шее. Командир дважды не зовет. Ящер встал, со скрипом выпрямился и, сохраняя равновесие, понес свое длинное тело к Командиру. Усталое и сонное выражение лица медленно уступило место равнодушному и даже независимому.

– Здорово, Ящер! – сказал Командир, хотя не виделись они, может, часа два.

– Здра жла, – кивнул Ящер.

– Садись. Дело такое. Тут у меня пленный, говорит, эмир в деревне, в крайнем доме с той стороны. Ящер слышал сквозь сон: пленный выл и кричал по-звериному, когда с ним «говорил» Командир. «Я – Ящер, а ты? – думал Ящер, глядя в желтые и как будто совсем не уставшие глаза Командира. – Похоже, робот».

– Значит, берешь всех своих, и, как стемнеет, пойдем в деревню за эмиром. Надо взять его живым. Пленный покажет дорогу. И ты его поведешь. В общем, как в прошлый раз. Ножик твой не затупился? – Казалось, Командир чуть улыбается с ласковым прищуром.

Ящер молча помотал головой.

– По дороге идти недалеко, – продолжил Командир, – но мы, естественно, пойдем по лесу. К рассвету надо быть на месте. Если они там – дверь взрываем, и дальше как пойдет. Если окажут сопротивление – уничтожаем и уходим. За пленными пошлют подводу, когда услышат взрыв. Подвода будет ждать на этом краю деревни. Сам знаешь, через деревню с пленными не проехать. Не пропустят. Придется тащить их через лес вокруг деревни. Нам важен эмир. Но от остальных избавляться только в крайнем случае. Вопросы есть?

– Сколько их там с эмиром?

– Он и еще трое, короче, четверо.

– Ясно.

– Еще вопросы?

– Может, Кощея оставим? Молодой еще, только прибыл.

– Пусть идет и учится. Он способный. И еще. К утру мы должны вернуться, лишнего не брать. Все, иди, готовь своих.

– Есть.

Пять минут назад солнце окружили облака. Снова стало сумрачно и прохладно. С гор потянул тонкий ледяной ветерок, и весна мгновенно отступила с тяжело завоеванных позиций. Облака повисли низко и плотно. Грязно-серые, похожие на куски слежавшейся пакли, они мешали друг другу, словно им было тесно. Сквозь редкие щели между ними проступала бледная, холодная и высокая синева неба. Воздух сразу перестал пахнуть весной и потерял теплый, желто-зеленый оттенок солнца и полураспустившихся почек.

Ящер дал своим еще немного поспать.

– Кощей, – сказал он дневальному, – сегодня идешь с нами. Будем собираться – смотри, что другие делают. Если не понимаешь – спроси.

Когда стемнело, взошла луна и раздвинула облака, оказавшись сильнее солнца. Горы, лес и деревня вдалеке стали серебристо-черными. Командир вытащил из зиндана пленного. На лицо у того была натянута вязаная шапка, перемотанная по рту скотчем. Посиневшие кисти рук перехвачены за спиной ремнем. Пленный был тощий и высокий. Как Кощей, подумал Ящер и накинул на шею пленного удавку из репшнура.

– Кощей, ко мне, – сказал Ящер, – идешь передо мной, оружие наготове.

– Есть.

Перед выходом Ящер еще раз оглядел своих. Высокие поджарые фигуры, напряженные взгляды, отсутствующие лица.

– Отправляй дозоры, – сказал Командир.

Двумя растопыренными пальцами Ящер прицелился в строй:

– Двое – головной. – Он перевел прицел. – Двое – арьергард, двое – вверх по склону. Вперед.

Дозоры ушли, Ящер подтянул к себе пленного и осторожно прорезал ножом в его шапке щель для глаз. От холода, боли и страха пленного била крупная дрожь.

– Сейчас пойдем, – тихо сказал Ящер, глядя пленному в глаза. – Дорогу мы знаем, ты покажешь только дом. Покажешь точно и тихо – хорошо. Нет – мне придется тебя убить. Понял? – Ящер старался говорить как можно спокойнее.

Пленный часто закивал.

– Покажешь?

Частые кивки.

– Курить хочешь?

Частые кивки. Ящер чуть задрал обмотанную скотчем шапку, вставил в дрожащие губы пленного сигарету и поджег. Тот несколько раз жадно затянулся, губы перестали дрожать.

– Когда подойдем, кивнешь на дом. Все, двинули.

Шли тихо и медленно, охраняемые невидимыми дозорами. Несколько раз луну закрывали облака, но цепочка продолжала ползти, как змея, в темноте нащупывая себе дорогу раздвоенным языком авангарда. Кощей шел, подрагивая от напряжения и не опуская оружия. Он изо всех сил вглядывался в ночь и прислушивался к шороху камней под ногами. Никак не удавалось Кощею вытолкнуть из головы спутанный клубок неясных желаний и вполне осознанных страхов. Ящер намотал на руку конец удавки и вел пленного на коротком поводке. Он не делал лишних движений. Командир изредка подгонял всех жестами. Глухой ночью обошли деревню. Пленный кивнул на крайний дом.

– Оставь его Кощею, – шепотом сказал Ящеру Командир. – Дом окружить, сам с дозором сходи разведай, дверь подготовь, если надо.

Ящер уполз. Кощей намотал удавку на руку. Пленный тихо сидел на корточках, опустив голову.

– Достань нож, – сказал Командир Кощею. – Если что, без звука. Ясно?

Сердце Кощея втянуло клапаны и сделало паузу, понизив давление крови до минимума. Пустота вытолкнула из головы в носоглотку противный ком, он проглотил его и кивнул. Достал нож. Ладонь с зажатой в ней рукояткой сразу вспотела. Другой рукой он натянул удавку, чтобы пленный не смог дернуться и замычать. Все тело Кощея гудело от напряжения, а в ушах тоненько звенело. Ему было жарко. Наконец приполз Ящер.

– В доме кто-то есть. Свет не зажигают, – зашептал он. – Дом окружен, я подготовил дверь. Сейчас начнет светать, можно начинать.

– Хорошо… – Командир сделал паузу. – Значит, так. После взрыва мы с тобой заходим в дверь, с нами еще четверо твоих. Остальные держат окна. Если полезут в окна, стараться брать живыми. Сразу вяжем и тащим в лес, к подводе. Кощей, мы пошли, за пленного отвечаешь головой. Всё.

Кощей с пленным остались в арыке, а Ящер с Командиром поползли к дому. Чуть только воздух стал светлеть, тишина сгустилась. Деревня молча смотрела на Ящера темными глазницами окон. Вопреки опасениям Командира, взрыв прозвучал глухо. Ящер пригнулся до самого порога и, стараясь ни о чем не думать, первым нырнул в сочащийся дымом и пылью дверной проем. Командир за ним. Остальные парами рассыпались по комнатам, прячась за углы и косяки. В дальней комнате, кисло пахнущей сонными людьми, на корточках сидели четверо. Они не успели ни одеться, ни даже схватить стоящее у стены оружие и поэтому смотрели в пол, сцепив руки за головой.

– Кто эмир? – тихо спросил Командир.

Пленные, сжавшись, молчали.

– Ладно, некогда сейчас. Пакуем их и уходим.

Пленных прикладами свалили на пол, замотали рубахами головы, связали руки и вытащили из дома.

– Бегом марш! – приказал Командир и на ходу добавил: – Кощея не забудьте.

Быстро светало, тропа была уже видна, и пленных волокли бегом. Не видя дороги, те спотыкались, вздрагивали, но, удерживаемые от падения, молчали и судорожно переставляли босые ноги. Кощей бежал рядом со своим пленным и все еще сжимал в руке нож. Оставшаяся позади деревня ошарашенно молчала. После долгого изнурительного бега головной дозор услыхал мотор и вывел всех к подводе. Ящер с арьергардом прибежал последним:

– Командир, надо шевелиться: деревня проснулась.

– По местам! – велел Командир, и пленных закинули в кузов.

Через полчаса Кощей сидел рядом с Ящером у костра и смотрел вниз по склону на далекую, словно игрушечную деревню. Он изнемогал от счастья, какой-то дикой, животной радости и ощущения полноты жизни. Ему хотелось кричать и смеяться, и он, едва сдерживаясь, улыбался, поглядывая на жующего Ящера. Солнце согревало горы, воздух был таким легким и прозрачным, что отчетливо видны были даже самые дальние вершины.

– Командир велел всем спать, – сказал Ящер. – Ты что не ложишься?

– Не могу я сейчас спать, – наконец не выдержал Кощей и тихо засмеялся. – Прет меня, распирает! Что это со мной, товарищ сержант?

– А-а… Это адреналин. Скоро вообще без него не сможешь. Я, например, перед выходом есть не могу, а потом ем все подряд, что попало. Слушай, Кощей, ты ведь только прибыл, у тебя, случайно, заначки никакой нет?

– Есть, маленькая фляжка с коньяком.

– О, молоток, не зря Командир говорит, что ты способный! Давай-ка ее сюда, отметим твой первый выход.

Кощей достал фляжку и протянул ее Ящеру. Тот открутил крышку и сделал большой глоток.

– Чтоб быстрее уснуть, – объяснил он, передавая фляжку Кощею, – а то неохота слушать, как он пленных пытать будет. Всех в зиндан скидал, как скорпионов в банку.

– Хорошо все-таки, что пленный этот все сделал как надо. И вел себя тихо, и дом показал. А то не знаю, как бы я…

– Да, это точно… Кощей, как думаешь, ты бы не запарился, выполнил бы приказ Командира? Ну, чтобы без звука?

Кощей насупился:

– Не знаю…. Все-таки, наверное, да.

Ящер медленно кивнул.

– Товарищ сержант, а почему Командир вас спросил, не затупился ли ваш нож с прошлого раза? Я случайно услышал… Он же вроде бы вон как вам доверяет.

Ящер помолчал, глядя в огонь, и ответил:

– Шутки у него такие. В прошлый раз я пленного тащил, а тот вывел нас на засаду и попытался закричать. Не успел…

Такие и не такие

рассказ

Сашке – пять лет, а его брату Вовке – четыре. Они погодки. Их перевели в другой садик: Сашку – в старшую группу, а Вовку – в среднюю. Кругом незнакомые дети. Видятся братья только на прогулке. Среднюю группу уводят с прогулки раньше, они стоят возле дверей садика, Вовка тихонько плачет, а Сашка, закусив губу, гладит его по голове. Когда еще они увидятся? До вечера целая жизнь.

Сашке семь лет, а Вовке – шесть. Им предстоит боксерский поединок. Отец надевает им на руки толстые меховые рукавицы – шубники, показывает правильную стойку и объясняет правила. Не поворачиваться к противнику спиной, не бить в затылок и по ушам, не бить ниже пояса. Пинаться тоже нельзя. Как это – ударить человека по лицу, да еще родного брата, которого, несмотря на мелкие ссоры, все равно очень любишь? А вдруг получишь сдачи? Как это? Они не представляют.

«Бокс!» Размахивание руками с одной только мыслью – не получить, а нанести удар. Улыбки сходят с их лиц, уступая место напряженной серьезности. Глаза прищурены, губы сжаты, дыхание резкое, шипящее, через нос. Все, как научил отец. От размашистого встречного удара Сашкина голова дернулась, нос моментально наполнился болью, слезы и кровь брызнули одновременно. «Стоп!» Сырым холодным полотенцем отец уменьшает Сашкино горе. Сашка, конечно, ревет, но злится почему-то не на брата, а на себя. А испуганный Вовка гладит его по голове толстой меховой рукавицей, которой только что разбил ему нос и первые детские иллюзии.

Сашке девять лет, а Вовке восемь. На зеленой траве возле бабушкиного дома они готовятся к схватке по правилам борьбы дзюдо. Сашку отец заставляет («потом книжки почитаешь»), а Вовку сдерживает («так бы книжки читал»). Они надевают старые фуфайки, подпоясываются кушаками от халатов и кланяются друг другу, как борцы в телевизоре. Отец еще раз повторяет правила: не царапаться, не кусаться, не давить на глаза, в стойке не душить.

«Схватка!» Братья пыхтят, пытаясь провести подножку или бросок, но это не так-то просто. Сашка немного повыше, и в стойке ему бороться легче. Вовка рвется в атаку. Наконец, сцепившись, они валятся на траву и, тяжело дыша, пытаются сделать друг другу «болячку» или «удушку».

– Ничья! – говорит отец. – Но за активность победу можно присудить Вовке.

– Давай еще поборемся, – предлагает Вовка.

– Ай, неохота! – отказывается Сашка, стараясь скрыть досаду.

Сашке двенадцать, он в пятом классе, Вовка – в четвертом. В Сашкин класс приехали учиться пацаны из другого поселка. Их пятеро, они держатся вместе и очень дерзкие. Ни с кем из сверстников братьям по-серьезному драться не приходилось, ведь знакомы со времен садика, а тут приезжие цепляют их плечами, наступают на ноги и дерзко улыбаются. Наши в растерянности. Все разобщены, каждый сам за себя, а у всех приезжих еще и клички. Боб, Кашель, Боек, Прокоп, Ибрагим. Страшновато и обидно. Через несколько дней Сашка не выдержал и огрызнулся. Ему предложили выйти поговорить. Он вышел. Один. А тут все пятеро. Ему страшно, но спиной поворачиваться нельзя. Сашку ошеломили впервые прочувствованные оскорбления: «щенок», «салабон», «чего кулачки-то сжал?» Тут его первый раз в жизни по-настоящему ударили. Под дых. Это был неожиданный и сокрушительный нокдаун. Он не мог дышать, не мог поднять руки и защищаться, даже слова не мог сказать. «Иди домой, дрищ, и больше не рыпайся».

Сашка тихо и зло плакал дома. Пришел отец, быстро все понял и сказал только:

– Иди и дай сдачи. Как хочешь.

И он решился.

Выйдя на улицу, Саня умыл лицо под колонкой и отправился на «бомбу» – так они с друзьями называли старое заброшенное бомбоубежище. Там после уроков собирались друзья, товарищи и просто знакомые мальчишки, а сейчас там уже были его брат Вовка с другом Андрюхой и соседские братья Лелик и Кабан. Из старших здесь присутствовал Серега из седьмого «А» класса. Саня полушепотом поделился обидой с братом, а тот уже громко объявил притихшим пацанам:

– Интернатские вообще оборзели. Чё, молчать будем? Как они хотят?

– А чё делать?

– Пошли к интернату, пусть один на один выходят.

– Да их, знаешь сколько вывалит? Нам пятерым не отмахаться.

– Ладно, я Лягуху знаю, он там у них старший. Вроде нормальный пацан, – авторитетно заявил Серега. – Ну, идете?

По мере приближения к интернату Саню все сильнее начинал мучить страх. В животе перекатывался жгучий холодный шар, голову обдавало жаркими волнами, отчего кожа под волосами жестоко чесалась. Саня втихаря оглядывался на хмурые лица пацанов. Всем было не до шуток, только Серега казался спокойным. Вовка шел, выпятив челюсть и засунув руки в карманы школьных брюк. Андрюха, Лелик и Кабан сосредоточенно размахивали при ходьбе руками.

Их как будто ждали. На крыльце интерната курил длинный чернявый губошлеп Лягуха, а вокруг толпились противники. От ужаса Саня чуть не остановился и только истерическим усилием воли заставил себя идти дальше.

– Слышь, Олег, – обратился к Лягухе Серега, – давай по-честному. Пусть дерутся один на один.

– А чё, я не против. Чё этот дрищ Бобу сделает?

Не надо обращать внимания, думал Саня, хотя в ушах звенело и ноги противно подгибались от слабости.

Они с Бобом отошли в сторонку, к дощатому сараю, а остальные обступили их и создали круг. Боб хоть и был меньше ростом, зато наголо острижен и самоуверенно улыбался, шлепая маленьким грязным кулаком о ладонь.

– Давай! – сказал Лягуха и, повернувшись ко всем, добавил: – Не мешать им.

Едва Саня сжал кулаки, Боб подскочил, дважды ударил его под оба глаза и отпрыгнул назад. Зубы его были оскалены.

– Давай-давай, Боб! Сделай его! – зашумели радостно интернатские.

«И все? Вообще не больно!» – мелькнула в голове у Сани молния, и ледяной шар в животе моментально растаял. Лицо горело, но душу охватило странное, полное спокойствие. Саня словно увидел себя и драку со стороны. Боб снова скакнул вперед, одновременно пытаясь ногой пнуть его в пах, но Саня увернулся, не отступая, отбил кулак левой ладонью и выбросил вперед правую, едва успев сжать пальцы. «Через руку» – отец показывал. Под костяшками пальцев что-то хрупнуло. Голова Боба дернулась назад, словно ударилась затылком о лопатки, и он вяло осел на вытоптанную траву, сложившись в суставах. Ноги его неестественно выпрямились, и он вытянулся во весь свой небольшой рост. Запрокинутое лицо побледнело, из носа потекла быстрая темная струйка. «Горячая, наверное», – ошалело подумал Саня, опустил кулаки и шагнул к Бобу.

– Ногами не бить! – громко сказал Лягуха и заслонил Боба рукой.

Тот, не открывая глаз, медленно, как во сне, размазывал кровь ладонями по лицу.

– Кто еще хочет? – спросил Серега в наступившей тишине.

Из кучки интернатских выступил крепкий чубатый Прокоп и снял школьную куртку с отогнутыми по моде рукавами. Вовка двинулся ему навстречу.

– Стой, Вовка! – вдруг сказал Кабан и тоже снял куртку. – Погоди, он из моего класса.

Кабан чуть наклонился вперед, как борец, и поднял ладони со скрюченными пальцами. Несколько неудачных замахов, неточных ударов руками и ногами, и они, обнявшись, свалились на землю, причем Кабан оказался сверху. Не обращая внимания на судорожные удары по затылку и ушам, он резким рывком сел Прокопу на грудь и начал молотить кулаками по его хрипящему рту и выпученным глазам. Прокоп попытался увернуться и оторвать голову от земли, но ему это не удалось, и он перестал сопротивляться.

– Еще?! – прохрипел Кабан, дико озираясь, но Серега уже оттащил его, схватив за подмышки.

В уголках рта Кабана засохла пена. Никто больше не вышел. У Лягухи с Серегой равнодушные лица. Боб и Прокоп, сидя, утирались и сплевывали в траву розовую тягучую слюну.

– Пацаны, айда на «бомбу», на турнике повисим у Андрюхи! – предложил Вовка, и они пошли вместе, не оглядываясь, медленно и вразвалочку.

Победа – это чувство, ни с чем не сравнимое. От него кружится голова, проходит боль и мурашки по всему телу. От него воздух становится сладким и прохладным, как грушевый лимонад «Дюшес», а побежденные перестают быть врагами.

– Нормально ты его… с одной колотухи, – смущенно похвалил брата Вовка.

– Да чё я-то, Кабан молодец, – счастливо хмурился Саня. – Ну и ухо у тебя, Кабан, как пионерский галстук!

– У тебя у самого завтра рожа будет, как у дедушкиного «запорожца».

– А, фигня, я даже не почувствовал. Только под левым глазом гудит.

– И у меня маленько в ухе звенит, и все. А ему всю рожу расквасил. Он сначала хотел мне рожу расцарапать, так я его за палец укусил. А Боб вообще отрубился.

– Эх, жаль, что больше никто не вышел, – тяжело вздохнул Вовка. – Пускай теперь не думают, что мы их ссым. – Он сплюнул на асфальт и добавил, щурясь на солнце: – Или что, будем, как они, толпой на одного? Мы не такие.

– Вы особо-то не расслабляйтесь, – попытался предостеречь Серега. – Я их знаю, они могут и по одному подловить.

Но пацаны только радостно и нагло улыбались.

Возбуждение и дрожь победы скоро пройдут, но останется что-то гораздо большее, что-то необъяснимое, когда знаешь – эти обычные пацаны, твои друзья, теперь всегда будут рядом с тобой и никогда, никогда уже не подведут, не сдадут назад, пусть даже их будет меньше и будет им страшно и тяжело. И уже не боишься огромных слов «всегда» и «никогда», а новое пока чувство прикрытой в схватке спины делает неуязвимым, спокойным и гордым.

Поселок делится на две части. Одна, где живут братья, почему-то называется «Пионер», а другая еще более странно – «Тот поселок». И тоже неизвестно почему. Просто так есть. Никто не задумывается. Между пионерскими пацанами и пацанами из того поселка идет постоянная война с переменным успехом. На «Пионере» школа, клуб с танцами, ГЭС – гордость поселка, учительский дом с благоустроенными квартирами, даже общественная баня. А в «Том поселке» только биржа (так называют нижний склад лесозаготовок), «дорожный» (ремстройучасток) и винный магазин. Может быть, ребята из «Того поселка» считали «пионерских» учительскими и начальничьими сынками и потому презирали. Но «пионерские» этим не озадачивались. Особой разницы в уровне жизни в то время не было, а тем более в рабочем поселке. Причина вражды была скорее в другом. Мальчишки однажды становятся мужчинами или думают, что уже стали ими, и это делает их захватчиками и врагами. Они враждуют не только с окружающим миром, но и сами с собой. Поэтому пацаны жгут муравейники, убивают из рогаток птиц, взрывают в кострах флаконы из-под бытовой химии, режут ножами и стеклами пальцы и курят. Пацаны состязаются в смелости, силе и жестокости. Они лазят по деревьям и стройкам, прогуливают уроки, подтягиваются «кто больше» на турнике, ругаются матом и украшают велосипеды катафотами. Они завидуют не тому, кто лучше учится, а тому, у кого мопед быстрее всех ездит. Они уважают не учителя труда, а тренера секции самбо. Они боятся не жалоб завуча родителям и даже не строгой женщины в форме капитана из детской комнаты милиции, а презрительного смеха ровесников и невнимания сверстниц.

– Саня, братан, ты Точку видел?

– Какую точку?

– У Андрюхи в классе новая девчонка, зовут Света, фамилию не знаю, похожа на точку.

– Света или фамилия? А может, на заточку?

– Да иди ты! Андрюха уже на нее глаз положил, собирается в кино пригласить.

– Не, не видел. Чё, клевая?

– Тогда ты тоже пригласи!

Сане шестнадцать, он в девятом классе, Вовка в восьмом. Наступила пора первых дискотек. Слово ультрамодное, его стеснялись, а дискотеки называли танцами. По субботам, вечером, они ходят в поселковый Дом культуры. Девушки мелкими стайками держатся вдоль стен темного, освещаемого лишь вспышками цветомузыки зала. Парни кучкуются компаниями побольше. В воздухе пульсирующий ритм музыки, напряжение, глаза возбужденные, среди присутствующих – показная веселость. Молодежь в зависимости от возраста с разной частотой выходит курить на крыльцо и в палисадник. Между «пионерскими» и «поселковыми» шаткое перемирие – до первого инцидента.

Зал начинает шевелиться и гудеть более оживленно, в нем появились новые, незнакомые лица. Это студенты из питерского стройотряда, их человек шесть, не больше. Как они рискнули прийти на деревенские танцы? Местные девчонки с интересом смотрят на высоких и симпатичных городских ребят. Через минуту по залу проносится гул: «Ленинградских бьют!»; все, и девушки, и парни, устремляются к выходу. На улице, сгрудившись, спина к спине стоят все шестеро стройотрядовцев, окруженные толпой местных. Драка вот-вот вспыхнет, все ждут только искры.

– Пацаны, чё мы, толпой их бить будем, что ли? – глупо удивился Саня. – Пусть, кому надо, вызывает один на один.

– Самый умный, что ли? – слышен из толпы незнакомый голос. – Тогда вызывай первым!

– Да мне-то они ничего не сделали.

– Ну и не вякай тогда!

Но сомнение уже посеяно. Многие «пионерские», да и «поселковые» помладше уже откалываются от толпы. Некоторые возвращаются в зал.

Под конец танцев к Сане подошли двое «поселковых». Один старше на год, другой на два.

– Пойдем выйдем. Поговорить надо.

Саня оглянулся на своих. Рядом только Кабан. Саня слегка кивнул ему и с колотящимся в горле сердцем вышел в палисадник.

– Те чё, больше всех надо? – начал один без предисловий. Оба они выбросили окурки, выдохнули дым и казались очень взрослыми.

– Да нет, просто… Чё их бить-то толпой?

– Ты, я вижу, самый умный тут, да?

– Да нет, не самый…

– А х… тогда лезешь не в свое дело?

Разговор начинал двигаться по кругу, и Саня почувствовал, что сейчас его ударят. Он отступил на шаг, и кулак пролетел мимо, едва не задев носа.

– Ты понял, чё те говорят? – Нападавший слегка смутился от промаха и сделал шаг вперед.

Саня еще раз отступил, не отвечая, и снова увернулся от удара уже другого кулака. Страх уступал место ярости.

– Ты чё, не понял? – совсем опешил противник.

Вместо шага назад Саня нырнул под третий удар и хлестнул навстречу правой, попав врагу в левый глаз. Тот согнулся пополам и обхватил лицо руками, а его товарищ, рыжий, прошипел: «Ш-ш-што-о?» – и наклонился, чтобы поднять с земли штакетину. В это время Кабан, разбежавшись, подпрыгнул и ударил его ногой в спину. Рыжий не устоял и свалился, а Кабан дважды пнул его по голове, как по футбольному мячу. Вставать на ноги тому не захотелось.

Кабан нерешительно спросил у Сани:

– Чё, пошли, что ли?

Саня кивнул:

– Вот суки! Не могут по-честному.

В понедельник его подловили после уроков вчетвером. Так получилось, что даже удрать он не успевал. Среди врагов трое были старше и только один из параллельного класса. Рыжий с товарищем были с синяками.

– Давай-ка поговорим, – начал самый старший таким спокойным тоном, что обманул Санину бдительность, и сразу ударил его в глаз.

В голове вспыхнула яркая бело-синяя лампочка, но тут же потускнела, приглушенная другими ударами, посыпавшимися со всех сторон. Сане удалось отмахнуться только один раз, и он попал, после чего удары стали еще злее и ожесточеннее. Его свалили с ног, и конца экзекуции он уже не видел, потому что закрывал голову руками и лежал в позе эмбриона. Все!

Плакать было больно, да и бессмысленно. Кровь капала из ноздрей разбитого носа и сочилась сквозь зубы в рот из вздувшихся губ. Глаза заплыли и не открывались. Не сгибались также два пальца на левой руке. Они быстро опухали и начинали синеть. Саня почти на ощупь нашел колонку и долго, осторожно пытался отмыть лицо и одежду, вздрагивая от боли. Как идти домой?

Когда пришел Вовка, Саня лежал на диване с мокрым полотенцем на круглом луноподобном лице и молчал. Голова гудела, тело ныло, думать и двигаться было тяжело.

– Кто? – спросил Вовка, побледнел и набычился.

Саня молчал.

– Ладно, не говори, я сам узнаю. Давай, я пошел. – Вовка ушел на улицу, переодевшись в старые брюки и куртку.

– К врачу надо ехать, – сказал отец, не глядя на Саню.

– Завтра…

Вовка пришел ближе к вечеру. За окном уже темнело, но Саня лежал, не зажигая света.

– Рыжего я рубанул. Визжал, как поросенок. – Вовка плотоядно улыбнулся. – Корешок его уехал в город, в хобзайку[13]. Ничего, поймаем его на выходных.

И он, попив воды и схватив что-то из холодильника, снова ушел. Саня почувствовал, что его раны стали зудеть по-другому, словно заживая на глазах. Поздно вечером Вовка вернулся слегка потрепанный, со сбитыми кулаками.

– Короче, одноклассничка твоего поймал у самой калитки, он бежать кинулся. Но не успел. А старшего мы с Андрюхой встретили. Он орать начал, что всех своих соберет, но я слушать не стал, сам его сделал. Андрюха даже не трогал его, козла. На днях в школу брат твоего одноклассника придет с секундантами, хочет вызвать меня один на один. Короче, скучать не придется… Надо тебе все-таки в больницу съездить, вон глаза кровью заплыли и нос, по ходу, сломан.

– Да у меня ничего уже не болит… почти. – Сане снова захотелось плакать, только теперь от сладкого чувства, что он отомщен. У кого еще есть такой брат и друг? И наплевать, что дальше война разгорится с новой силой.

В больнице врач, вправляя Сане нос и ощупывая скулы, заглядывал в кровавые белки и тихо спрашивал:

– При каких обстоятельствах, молодой человек, получили такие серьезные травмы? Это ведь не просто побои, есть перелом носа и сотрясение. Уголовное дело.

– Упал с лестницы.

– Хотите быть героем, молодой человек?

– Нет, не хочу…

– Боишься, покрываешь их? Так и оставишь безнаказанными?

– Не оставлю… Упал с лестницы.

– Ладно, как хочешь. Но я обязан сообщить в милицию.

Опухоль сошла, но синяки почернели, и красные глаза на их фоне выглядели жутковато. Одноклассники отводили взгляды, враги пока не давали о себе знать, и только друзья подшучивали, стараясь поддержать.

– «Ну и рожа у тебя, Шарапов!» – говорил оптимист Кабан, цитируя Глеба Жеглова из известного фильма.

– «Красное на черном!» – Меломан Андрюха напевал строчку из песни модной «Алисы».

– О луноликая красавица Зубейда! – смеялся Лелик.

А брат Вовка раздобыл бодягу, чем оказал самую реальную помощь в сведении синяков.

– Надо вместе держаться, чтоб не получилось опять, как с Саней.

Но ведь не будешь впятером гулять с девушкой. Андрюха пришел в школу со здоровенными фонарями под обоими глазами. Вчера его окликнули возле Дома культуры, когда он шел со Светой в кино. Двое предложили отойти в сторонку, и в кино он уже не попал.

– Даже девчонки не постеснялись, уроды! – вскипел Кабан, и в тот же день они с Вовкой дали Андрюхиным обидчикам жестокий бой в школьном туалете.

Победа далась тяжело, но Света неожиданно стала с восхищением смотреть на Вовку. Это заметили все.

– Слушай, Андрюха, чё она мне все улыбается, а? Как у вас с ней дела-то?

– Да что-то никак! – махнул рукой Андрюха. – Говорит, боится теперь в кино ходить. Мне сейчас не до нее.

– Тогда, может, я с ней схожу? – осторожно спросил Вовка.

– Ну и сходи! – слишком равнодушно ответил тот. – Чё мы, баб между собой не разделим, что ли?

Весной любовь Вовки и Светы вырвалась, как река из-подо льда. Сане иногда до полуночи приходилось болтаться по улицам, ожидая, когда счастливо улыбающийся Вовка спрыгнет с ее балкона. А однажды Вовка тихо свистнул брату и, когда тот подошел из темноты, шепотом крикнул:

– Саня, у нее сегодня родители в гости ушли, я сам только узнал. Наверное, до утра останусь. Лады?

– Ну давай, только утром-то забеги домой перед школой, а то мама волнуется.

– Отмажь меня как-нибудь дома, а?

– Короче, скажу, видел тебя с пацанами, и пойду поищу. Но долго искать не смогу…

– Ладно, потом маме правду скажешь. Все, мне пора…

Как только Сане исполнилось восемнадцать лет, пришла повестка в армию. За день до торжественных проводов Вовка притащил бутылку и втихаря отозвал Саню на улицу. По дороге зашли в парикмахерскую. Потом, сидя друг напротив друга за обшарпанным столом в старой школьной кочегарке, они впервые вместе пили водку. Водка была противно теплой, а закуска – маленькая банка соленых огурцов и полбуханки хлеба, их тоже принес Вовка. Они быстро и молча хмелели.

– Смотри, – сказал Саня и сдернул с головы спортивную вязаную шапку.

Он был острижен под ноль. Голове было неуютно и прохладно, она казалась беззащитной, по-детски оттопыривались уши. Вовка сморщился, и глаза предательски заблестели.

– Ты давай там, братан, нормально служи. Два года – не двадцать.

– Постараюсь.

Они закурили у тяжелой железной дверцы печи. Вовка не выдержал, обнял брата одной рукой за шею и провел ладонью по шершавой голове.

Когда Саня вернулся из армии, Вовка сам уже полгода служил. Встретились они еще через полгода, когда младший брат приехал в отпуск. Для него отпуск этот был невеселым: отношения со Светой зашли в тупик. Вовка страшно переживал, но не подавал виду, вымученно улыбался. Десять летних деньков пролетели мгновенно, только углубив кризис. Вовка чувствовал измену, но ничего не мог поделать со своей любовью. Саня видел, как мучается брат, и ждал, когда тот не выдержит и расскажет ему, что же произошло между ним и его девушкой. Но этого не случилось. Вовка молчал. Он уехал обратно в часть с больными глазами. Саня боялся, что брат натворит что-нибудь.

А потом увидел ее с другим, крепким и симпатичным парнем из «Того поселка». «Сука, – подумал Саня, – могла бы прямо ему сказать, не пудрила б мозги! Ну ладно…» И тут из Вовкиной части пришла телеграмма, что его арестовали за драку с сержантом, командиром отделения. Саня собрал, сколько мог, денег и вместе с тетушкой (мама от расстройства слегла) поехал в часть. Но повидаться с братом не удалось: Вовка сидел «на киче» и смог передать только записку. Все нормально, брат, писал он, просто я ему на пальцах объяснил, мол, не надо смеяться над тем, что девушки не дожидаются солдат из армии. А он меня сдал.

Вовку посадили на три года. Мама с отцом были в шоке, друзья – в растерянности, Саня – в тоске. Может быть, есть на свете люди, которым нет дела до своих братьев, но он таких не встречал и знать не хотел. Вот Лелик с Кабаном. Когда их младший брат Пашка тонул, соскользнув с отколовшейся льдины, Кабан плыл за ним в ледяной воде по течению реки чуть ли не целый километр, а потом нырял, пытаясь достать со дна. И когда Пашку не сумели откачать, Кабан с Леликом только стали еще ближе, везде ходили вместе, вот только в глаза им поначалу было больно смотреть… Пока Вовка сидел, Саня жил в городе, а по выходным ездил в поселок к родителям.

Он встретил нового Светкиного парня в субботу вечером. Тот был не один, их было трое, но двое – бывшие Санины одноклассники и держали нейтралитет. Поздоровались.

– Пойдем выпьем! – предложил одноклассник.

Саня молча пошел с ними. За столом, когда разлили, пить не стал, подумал и сказал, глядя в глаза:

– Разговор есть. Давай выйдем.

– Саня, хорош… – начал было одноклассник, но на него не обратили внимания и вышли вдвоем. Остановились возле крыльца.

– Чё, друган, – тихо спросил Саня, – брату моему нельзя сказать было? Пока он в отпуске был?

Тот молчал. Саня яростно ударил его правой, попал куда-то в скулу, но тот, как и ожидалось, оказался серьезным противником и не «поплыл». Саня снова дернулся вперед, нарвался на два встречных удара и отскочил, оценивая свое состояние. Терпимо. Предстояло самое трудное – не пропустить еще более сильный удар, а самому попасть точно. И надо еще устоять на ногах, не дать тому свалить себя на землю, он – борец и тяжелее.

Странно, но, получив по голове, Саня опять, как в детстве, мгновенно успокоился. Осталась только холодная, ярко-белая ненависть, глубин которой он не знал. Забыв обо всем, кроме этой ненависти и необходимости победить, он вместе со своим врагом двигался по кругу лицом к лицу и так же, как тот, искал возможность нанести один решающий удар. Противник, похоже, понял, что Саню надо свалить и задавить весом. Он увернулся от нескольких ложных замахов и кинулся, пытаясь схватить Санину ногу, «опрометчиво» выставленную вперед. Саня ждал этого и, не отходя, встретил его коленом в лицо. Тот на секунду застыл, и Саня изо всей силы ударил его правой в ухо. Все. Теперь он «поплыл». Саня рванул его за рубашку на землю и несколько раз жестоко ударил ногами почти не сопротивляющегося противника.

– Хорош, Саня!!! – заорал одноклассник, но Саня наклонился и еще раз ударил врага кулаком в лицо. Потом медленно пошел, часто и тяжело вдыхая вечерний воздух.

Минут десять он курил на мосту, глядя на реку. Правая кисть опухла, пальцы сгибались со скрипом. Верхняя губа вздулась и нависла над нижней. Саня сквозь зубы сплевывал в воду кровавую слюну и смотрел, как маленькие розовые пузырьки уплывают вниз по течению. Раньше, пацанами, они с братом лучше всех и всем на зависть синхронно ныряли с этого моста. Вставали на перила и на счет «три» падали лицом вниз с четырехметровой высоты, медленно теряя точку опоры. Ужас и счастье наступают тогда, когда чувствуешь, что устоять на перилах уже невозможно. Лучше всех… А теперь? Саня зло улыбнулся, выкинул окурок в воду и пошел домой.

Вовка вернулся с поселения. Саня встретил его на вокзале. За последние пять лет они виделись четыре раза, из них два – на свиданиях в тюрьме. Они молча пожали друг другу руки, а потом обнялись. Уже в общежитии Вовка спросил:

– Как с Андрюхой-то получилось?

– Приехал он ко мне в общагу прямо с вокзала. Только здесь форму переодел. Красавчик, в армии вообще заматерел. Килограммов девяносто весил. Мы с ним вечером выпили, но он только пива. Сказал, что в Приднестровье так устал от вина, что крепче пива ничего не хочет. Утром я уехал по своим делам, три раза сказал ему – езжай домой, к маме, в выходные увидимся. Он пообещал, а вечером полез по балконам с третьего этажа на четвертый, к каким-то девчонкам. Сорвался как-то нелепо, висит, ему пацаны руку протягивают, а он им, мол, я тяжелый, еще с собой утяну. И упал, как с парашютом прыгнул… В больнице умер. Похоронили дома. Гроб мы с пацанами на плечах до кладбища несли. Два километра. Дождь шел всю дорогу. Кабан плакал, даже Андрюхина мама успокаивала. – Саня замолчал.

– Мне на поселении сон приснился, – медленно начал Вовка, – что он приходит ко мне в барак и говорит: устал я, братишка. А потом сел рядом, положил голову мне на колени и уснул. Через день от тебя письмо пришло… Я еще запомнил – «братишка», как он раньше говорил. Помнишь?

– Он и меня братишкой называл, как в Морфлоте.

– Это батя у него в Морфлоте служил, дядя Вася. Какие нам качели построил, огромные, как корабль! Все время в тельняшке ходил. Как он, кстати?

– Короче, умер дядя Вася. С горя, наверное. Я тебе не стал писать, думал, так скажу. – Саня опять замолчал.

– Давай помянем, – сказал Вовка, – у меня там в сумке бутылка есть, специально берег. Когда Кабан с Леликом подтянутся?

– Обещали скоро, делишки свои обтяпают и приедут.

– Ладно, подождем. Что за делишки-то у них?

– Говорят, коммерческая тайна. Рисковые. Но денег не считают.

– Лелик мне писал, хочет, чтоб я с ними двигался.

– Сам решай, брат. Лучше пока вообще отдыхай. С голоду не помрем.

– Разберемся, брат. Я в последнее время совсем не о делах думаю. Вернее, как бы объяснить, и о делах тоже, но с другой стороны. – Вовка взял паузу, глядя куда-то сквозь Саню, видно, подбирал слова. – Смотрю на людей, суетятся все, крутятся, деньги зарабатывают. Надо, конечно, никто не спорит. Только, гляжу, деньги важнее людей стали. Все ими меряется. Хорошо, что хоть у нас с тобой не так. Знаешь, что мне кажется?.. Нет, давай сначала выпьем по чуть-чуть. – Он достал из сумки бутылку простой водки и налил по полстакана. – Давай за встречу, Санчо. Тебя так, помню, отец называл.

Они выпили и закурили.

– Теперь Андрюху помянем. И дядю Васю тоже.

Выпили еще. Стало тепло и грустно.

– Вот мы с тобой братья. Но ведь и друзья тоже?

Саня кивнул.

– Что может быть важнее братства? Только дружба, Саня. Если бы Каин дружил по-настоящему с Авелем, разве он убил бы его? Давай за то выпьем, чтоб между нами выше дружбы ничего не было. Ни денег, ни девок, ни обид.

Молча докурили до фильтра.

– Все это так, лирика. Вообще, что-то устал я, Саня. Столько мыслей за последние годы в голове перегонял, кажется, лет на десять вперед. Книги разные стал читать. С разными людьми сталкивался. Там многие начинают о вере задумываться или делают вид, что задумываются. Я тоже об этом думал. Даже Библию пробовал читать. Но нету у меня веры. Почему – не знаю. Слепо верить я не могу, мне надо понять. А начинаю сводить концы с концами – не сходятся. Зачем здесь всю жизнь мучиться, чтоб потом там блаженствовать? Если все мы – его дети и созданы по его образу и подобию, откуда же в нас столько злости? Значит, и он такой же? И почему умирают такие, как Андрюха? Они ему, мол, на том свете нужны! Лучших, мол, забирает! А здесь они что, не нужны, что ли? Не понимаю! Нет, я не злюсь, злости уже не осталось. Просто верить не могу, и не верить тяжело… Где там эти уродцы комнатные, Лелик с Кабаном?

Прошло больше года. Ночью Саню разбудил телефонный звонок.

– Алло, Саня, это Лелик. Слушай, брат, нам твоя помощь нужна. Мы тут с Кабаном закусились с какими-то чертями. Бар «Медуза» знаешь? Мы здесь в баре сидим, нас у входа поджидают. Похоже, какие-то мусора. Подъезжай, на месте все объясню. Только быстрее, Санчо!

Хорошо, что машина у подъезда. Саня глянул на часы, было почти полвторого. Через десять минут он уже подходил к дверям заведения. Машину на всякий случай оставил за углом. У входа стояли и нервно курили несколько молодых людей. У двоих, показалось Сане, лица помяты. Зал был наполовину пуст. Саня прошел через зал и слегка качнул головой Кабану и Лелику, указывая в сторону туалета. Спустя минуту в туалет вошел Кабан.

– Здорово, братишка! – спокойно улыбаясь, сказал он. – Обниматься не будем. Короче, такая история. Мы тут с работы ехали, зашли кофе выпить. У входа видел пассажиров? Что-то мы с ними слово за слово зацепились, я весь на куражах после работы, ну и слегка вспылил, дал одному по башке. Лелик другому. Они слиняли, но, похоже, ментов вызвали. А у нас вот два «татарина» с собой. Забери пока себе.

Он достал из-под куртки два черных пистолета со звездами на рукоятках и неторопливо передал Сане. Тот убрал их в разные карманы, осторожно озираясь.

– Не парься, я дверь закрыл на защелку. Мы потом заедем к тебе, заберем. Нас-то сейчас, наверное, примут у входа, а тебя шмонать не будут. Давай покурим спокойно.

Они закурили.

– Мне сейчас сон снился, перед тем как Лелик позвонил, – заговорил Саня. – Сижу я, значит, ночью на крыше высокого дома. Ноги свесил. Справа Вовка, слева Андрюха. Дождь идет, прям ливень. Я мокрый весь, а они в каких-то плащах с капюшонами. Я курю, сигарета под дождем гаснет. Как дела у вас? – спрашиваю. Вовка мне отвечает: лучше, чем у вас. Вот, даже плащи выдают. Андрюха улыбается. Я говорю, можно мне с вами, а они – нет пока, рано еще. Докурили и исчезли…

– Саня, на следующей неделе к Вовке на могилу вместе едем. Все пацаны собираются. Позвони маме, скажи, пусть ничего не покупает, ни водки, ни закуски. Мы все с собой привезем… Ладно, не клинь. Ты правильно тогда поступил.

– Нет, надо было мне раньше стрелять. Драки бы не было. Он сейчас был бы жив.

– Если бы ты раньше начал стрелять, сейчас бы уже на нарах мариновался.

– Ну и хер с ним! Главное, Вовка был бы жив.

– Ничего, ответ за нами. Подождем, пока блюдо остынет. Давай выходи первым.

Все уже ушли с кладбища. Лелик с Кабаном увели маму. Саня остался сидеть один на скамейке возле черного гранитного памятника с выгравированным лицом брата.

– Долго не сиди, мы ждем в машине, – тихо сказал Лелик.

На маленьком квадратном столике перед Саней – одонок водки и пачка сигарет. Он вылил остатки водки в пластиковый стаканчик, выпил половину, а вторую половину вылил на могилу. Потом закурил.

– Не знаю я, что мне делать, брат. Кабан говорит, будем мстить. Мама молчит. Отец пьет. Лелик говорит, подождем, пока он отсидит. Когда выйдет, видно будет. А я его ненавижу, но что толку убивать? Кому легче-то станет? Может, я трус? Может, не такой, как ты? Пацаны говорят, он не хотел тебя убить, так получилось… в горячке. Да еще сын у него теперь родился… Не знаю я, как мне быть!..

Как сплести канатик

рассказ

Бог терпит меня на белом свете по неизвестным мне причинам. Многие ближние, и моложе, и сильнее, и умнее, уже умерли. Я не верю себе, не могу понять Бога и просто плету свой канатик из рвущихся ниток религий и вер.

А дело обстояло так. Вчера, в канун Нового года, был день рождения моего младшего брата. И мы с Ванькой решили съездить на кладбище, зайти к нему на могилу. Помянуть, прикурить сигарету. Да и всех дедов-бабок с Новым годом поздравить. Пирогов покрошить, пшена рассыпать для птиц. Поговорить с портретами на камнях. Короче, сходить на кладбище, как на капище.

Мы с Ванькой тоже братья. Наши бабки были дальними родственницами, и мы, когда уже выросли, однажды решили, что будем братьями. Ну и стали. Туго было поодиночке. Большие потери несли. Ведь что в жизни самое важное? Мудрые женщины считают, что семья. Так оно и есть. Ячейка общества. С нее все начинается, на ней держится. Ради нее все делается. Родители, дети, жены. Осознанная необходимость…

С вечера мы созвонились и все обсудили. Весь завтрашний день распланировали, гладко так у нас получилось! Сначала в деревне одно дельце, потом на кладбище. Потом к маме моей заскочим на чай и обратно в город, по домам, к семьям. Конечно, обойдемся без водки, взрослые же люди! И так все сделаем, без допинга. По голосу слышу, как он втихаря радуется. Чему? Думаю, поводу бросить дела хоть на денек и повидаться. Гонки свои повседневные заменить мечтами и воспоминаниями. С мамой моей поговорить, его-то мама умерла. И старший брат тоже.

Утром я выезжаю затемно. Еду к нему. Он встречает меня во дворе налегке, с одним лишь бумажным рулоном в руке, запрыгивает в машину, и мы разворачиваемся.

– Курим? – спрашивает.

Я вздыхаю и отвечаю:

– Давай!

Я все время бросаю курить. У меня никогда нет курева. Беру у него. Курим на ходу. Молчим пока. Думаем об одном. О том, что вместе мы сильнее, чем по отдельности. От этого острее становится ощущение жизни. Растет чувство тайного счастья, всегда живущее внутри. Некоторые огорчения только оттеняют его. Страх, стыд, болячки, накопленные за много лет, всё, что обычно раздражает, сейчас вылетает в утреннюю тьму вместе с дымом. Чтобы снова явиться с вечерней темнотой и усталостью, но это будет ночью. Утренняя темнота наполнена надеждой, она отличается от вечерней, как чердак от подпола. Она ярче и больше. Темное утро станет днем, а темный вечер и так уже ночь.

Останавливаю у ларька, покупаю воду и пачку сигарет, чтобы не стрелять у него. Пакетик конфет – положить на могилы. Идет дождь с редкими крупинками снега, я резко жму на газ и стартую с пробуксовкой. Дорога скользкая, ее почти не видно. Я разгоняю все быстрее, чтоб на повороте пустить машину юзом и чуть-чуть схватить адреналина. Выскочить на пик эйфории. Ванька молчит, он спокоен, как индеец. Этими дешевыми трюками его не проймешь. Я сдерживаю дурь и сбрасываю газ:

– Как хочешь жить лет через двадцать, братан?

– Спокойно.

– Как это?

– Ты и сам знаешь. Не искать денег, кайфа тоже не искать. Меньше зависеть.

– Самому решать?

– Насколько возможно.

– Не думать о том, что о тебе скажут…

– Нет. Мне это и теперь неважно.

– Просто стареть?

– Не просто. Смотреть, что вокруг творится…

– Вот именно творится, а не происходит! Это ж божий промысел, чувак. И самому что-нибудь творить…

– Да мы в основном только вытворяем, как ты, например, сейчас. Если все будут творить, что получится?

– Не знаю. Молитву бы творить научиться, и хватит с нас.

– Я ни одной не могу запомнить.

– Да чё там запоминать, два слова всего. Господи, помилуй.

Ванька вяло отмахнулся:

– Брось ты, братан… Разве так молятся?

Едем молча. Теперь думаем о своем. Мы с женой вчера убирали квартиру, она вытирала пыль, а я ей и говорю: «Протри, пожалуйста, на полке с исусиками». Она иронично так улыбнулась, мол, наставил икон, а сам богохульничаешь. А я слишком серьезно верить не могу. Простоты, что ли, не хватает. Все стараюсь головой, а может, сердцем надо? Только где оно, это сердце, одна межреберная невралгия от кирпичей на работе. Может, надо сразу всем? И головой, и сердцем, и животом заодно, чтоб страх божий был? Стерпеть надо?..

Был у меня такой случай. Строил я печь на Соловках. Не в самом монастыре, а в поселке, за стенами. У одного монастырского работника. Нужна была мне глина. Рано утром собрал я пустые ведра из-под раствора, составил их друг в друга в один тубус, взвалил на плечо и пошел к Никольским воротам. Потому как глина хорошая здесь только у монахов. А еще потому, что у меня тут друг послушником, Андрей, он-то и договорился насчет глины. Иду я по камушкам дороги, на море поглядываю. Что-то там себе мыслю. Служба утренняя только что закончилась, колокола отзвонили. Он, звон, еще в воздухе плывет. Народу на дороге никого. Не помню даже, о чем я в голове гонял тогда. Может, о том, что друг мой скоро постриг примет. Или, может, вспоминал, как в прошлый мой приезд привел нас отец Дамиан к Филипповой пустыни. Показал поклонный крест, остатки часовенки, где археологи раскопки ведут, и вдруг спокойно так говорит, глядя мне прямо в глаза: «Вот здесь нашему святителю Филиппу явился Иисус». Я оторопел. Что и сказать-то, не знаю. Сколько мыслей пронеслось в голове, не сосчитать. Помню только, удивился я такой вере, потом испугался, что подшучивает надо мной отче. Ждет, как я отреагирую. А друг и брат мой Андрей в это время обошел яму с раскопками, спрыгнул вниз, на древний фундамент, поднатужился и оторвал от кладки большущий монастырский кирпич. «Смотри, – говорит, – братан, из чего люди раньше строили! Не то что мы теперь». Отвлекся от меня отец Дамиан и говорит ему: «Это ты, Андрюха, опрометчиво поступил». Тот смутился немного и обратно в кладку камень воткнул… Так вот, иду я по брусчатке, кубатурю в голове обо всем об этом, а мне навстречу выезжает из-за монастыря «скорая помощь». Старенькая такая «буханочка». Вижу – один только водитель в машине. Я быстренько на другую сторону дороги перешел, чтоб он меня колесами из лужи не обрызгал, а тот из окошка чуть ли не по пояс высунулся и давай меня на весь остров материть: «Ты чё, блядина, через дорогу с пустыми ведрами!!! Ё!!! Моё!!! Чтоб тебе!.. Чтоб у тебя!..» Я опешил на секунду, а он дальше погромыхал на своем тазу с гайками. Стою я и мечтаю, догнать, что ли, гада, вытащить из кабины через окно и повозить мордой по булыжникам? Эх, был бы сейчас у меня на плече другой тубус, не эти ведра ржавые, а РПГ-7 или еще лучше «Шмель»… Потом выдохнул воздух, думаю, хрен с ним, все же святое место, утрусь, пойду дальше. Прихожу в печной склад, Андрюха меня уже встречает и спрашивает: «Что ты такой смурной?» Я ему всю эту историю рассказываю, он послушал, подумал чуток и говорит: «Надо было его догнать и приложить пару раз челом об мостовую. Ладно, махни рукой, тут таких бесов полный остров».

– …Чё молчишь? – спрашивает Ванька.

– Да так, вспомнил… – отвечаю.

– Надо по дороге на хутор заскочить, – продолжает он.

– Чё ты там забыл?

– Церковь старую хочу сфоткать.

– Нафига?

– Так. Может, найдем добрых спонсоров, дадут денег, мы ее отремонтируем.

– ?..

– Потом Андрюху из монастыря сюда привезем, будет тут приходом рулить.

– Оно ему надо, ты спрашивал?

Ванька усмехнулся:

– Спрашивал. Он говорит, соблазн это. Смерти моей, говорит, хотите? Или анафемы? Я же тут с вами сопьюсь. Мне с острова нельзя. Ты же знаешь, он как отчебучит… Заунывным своим голосом, а я ржу, не могу!..

Я представил Андрейку в подряснике, с бородой и пьяного и посмеялся вместе с Ванькой.

Рассвело. Все равно мчимся, сильно превышая. Вот отворотка на хутор. Дорога ледяная, скребем шипами в гору. Вот церковь, вернее, то, что от нее осталось. Толстые стены, а купола нет. Ни окон, ни дверей, но стены чистые. Не так уж все и плохо. Я ожидал худшего.

– Не был тут лет тридцать, – говорю.

– А я иногда заезжаю, – отвечает Ванька. – Тут кто-то бывает, иконки стоят. Свечечки.

Мы зашли внутрь и все же перекрестились. Так, на всякий случай. Огляделись. И правда, стоят маленькие Николай с Марией. Потолок почти без дырок. А печь в углу – просто загляденье. Красавица, хоть и подразвалилась. Сразу видно, можно восстановить. Ванька давай все снимать на телефон, а я голову в топку и пытаюсь понять, как он, дым, там шел. Пригляделся, вроде понял. Вот раньше люди строили!

– Начало девятнадцатого века, – говорит Ванька. – Я в Интернете нашел.

– Слушай, братан, печку можно сделать! Всю церковь нагреет, – говорю я, а он хитро так улыбается:

– Что, руки зачесались? Тут сначала надо всех соседей разогнать. Видел, дачные заборы прямо к стенам подбираются? Я каждую весну и осень гляжу – как кроты, подкапываются. Метр за метром. Надо мне знакомых адвокатов напрячь, пусть узнают, сколько земли храму положено. Ничего, узнаю…

Выходим наружу. Ванька фотографирует стены и заборы. Снова курим и едем дальше, в родную деревню.

Вот она. Начинается с поворота на кладбище. Мы и сворачиваем. Снимаем цепочку на оградке.

– Здорово, братан, – говорим камню с портретом.

Снег почищен. На блюдце крошки от пирожка, вороны склевали. Значит, мама уже была. Ванька прикуривает и кладет сигарету на черную плоскость. Я достаю две конфеты, подкладываю к маминым крошкам. Молчим, сначала всегда так. Вспоминаем с деревянными лицами. Если кому знакома тоска вперемешку с ненавистью, то вот она. Мурашками ползет по спине. Брата нет, его не хватает, мстить духу маловато, ненавижу себя за это. Правды этой боюсь. Оправдываю себя – не надо множить зло. Грех смертный плодить. А сам убивал и за меньшее, лишь бы безнаказанно. Тюрьмы боюсь? Еще бы! Кто ее не боится? Какая там совесть? Где она была, там осталась только жажда причинить врагу боль. И мутная сладость от ее причинения. Страх неудачи. Немножко удивления от сознания собственной подлости.

– Когда я только вышел, – заговорил Ванька, – я сюда часто приезжал. Возьму бутылку и сижу до темноты. Хочется говорить, а молчишь – знаешь, что с ума сходишь. Потом уже перед уходом, пьяный, скажешь: «Давай, братан, пока».

– Ком в горле, – добавил я, – хочется орать на все кладбище, прямо в темноте. Даже лучше в темноте, сильнее ненавидишь.

– А потом ничего, успокоился. Да и ты тоже. Жить-то как-то надо стоя, не ложиться же и помирать… Не садиться же снова и звереть…

– Эт точно. – Я с силой выдохнул все, что было у меня в легких. – Пойдем к дедам с бабками.

Мы вошли в соседнюю оградку и разложили всем конфеты-сигареты.

– Дед твой на цыгана похож, а глаза синие, – сказал Ванька, разглядывая фото на эмали.

– Я однажды видел, как он с мужиками дрался на берегу. Веслом против колов. Пришел домой – кожа под кудрями рассечена, кровь течет, бабуля причитает, а он, как говорится, глубоко удовлетворен. Мне лет десять было, хорошо помню. Вообще никаких эмоций, только глаза довольные, страшные. Еще один раз видел, как он свинью резал. Пошел в хлев, нож за голенище сунул. Я в окошечко гляжу – он ее за ухом почесал, за переднюю ногу подтащил к себе и дык! Я и не понял, когда он нож достал, а она уже лежит. Два раза ногами дернула, и всё. Смотрю, он ее за эти ноги задние из хлева на снег тащит. А свинья была – полторы бочки одного только сала накоптили-насолили! Тридцать метров кровяной колбасы из кишок намотали…

Ванька усмехнулся:

– Тебе бы сказки писать детям, страшные.

– А я что делаю? – усмехнулся и я. Мне стало легко.

Мы пошли к машине, прощаясь и гладя камни ладонями.

С кладбища въехали в деревню. Остановились у магазина. Магазин в деревне – центр жизни. В повседневной жизни бытие определяет сознание. Церковь новая стоит дальше, в лесу за магазином, к ней ведет узкая тропинка.

Мы взбежали на магазинное крыльцо, и Ванька развернул свой рулон. Оказалось, объявления. Яркие, в цвете, довольно неплохо сделанные. Нарисованы Дед Мороз со Снегуркой. Текст такой: «Дорогие дети и их родители! Дед Мороз и Снегурочка приглашают вас на новогодний салют, который состоится завтра на центральном перекрестке».

– Что за салют? – спрашиваю я.

– Купил я этих китайских фейерверков целый мешок. Разные там, аж по двадцать залпов есть. Высоко летят. Завтра днем привезу, поставлю и взорву. Кстати, с тебя на это общее дело три рубля[14].

– Не боишься, вдруг что не так? Детей еще не хватало подорвать или обжечь…

– Что, надеешься, будет как у вас в городе Гэ? Не боись, я ограду уже придумал: с одной стороны машину свою поставлю, с другой – щиты фанерные.

– Не жалко машину, если что?

– Да что с ней сделается? Что не сгорит, то сгниет. Ты от разговора не уходи. Три. – Он показал мне три пальца.

– Ладно, ладно, сейчас отдам. Кошелек в машине.

Мы стали искать глазами место на стене магазина, куда удобнее было бы прикрепить наше объявление. Все удобные поверхности были заклеены чужими. Мы бегло их оценили. Одно, самое большое, черно-белое и официальное, призывало жителей сельского поселения соблюдать осторожность на улицах и не пугаться в связи с проведением в непосредственной близости от населенного пункта взрывных работ обществом с ограниченной ответственностью «Гранит». Ванька попытался приклеить свое объявление поверх него, но «гранитное» объявление было мокрым, и тогда он просто сорвал и смял его в ладони. Выбросил в коробку для мусора, стоящую под крыльцом. Потом мы отколупали кнопки от других объявлений, накрепко прикнопили свое и сели в машину. Скрепя сердце я отдал Ваньке деньги.

– Давай-давай, – подзуживал он, – не жалей, не адвокату. Все, поехали теперь к твоей маме.

Едем привычной дорогой. Вот остановка автобуса. С этой остановки много лет назад я уезжал в город, чтобы прийти в военкомат и отправиться служить в армию. На этом месте мы стояли друг напротив друга с самой лучшей девушкой, я был слегка пьян, смотрел на нее, улыбался и не мог налюбоваться. Она тоже улыбалась, чуть наклонив голову к плечу, и глаза ее смеялись над моей бритой головой.

– Будешь меня ждать? – спросил я не очень серьезно.

– Не-а, – ответила она в шутку, и я сделал вид, что не огорчился.

Потом я проводил ее домой, она держала меня за руку и на прощание сказала:

– Пока. Пиши…

Я даже не стал напиваться и рано утром сел в автобус. Через два часа мне было не до девушек. Писать друг другу мы так и не стали – то ли от глупости, то ли от обиды, – а когда я снова увидел ее через два года, она шла навстречу мне с коляской и была еще красивее. Я поболтал с ней немного, полюбопытствовал на ее новорожденных дочерей-двойняшек и пошел дальше в растрепанных чувствах. Ничего, спецназ не тряпка, только эта мысль меня тогда и выручила. Смешно, однако это так. Я внезапно понял, что очень люблю ее, но был молод и вены вскрывать не собирался. Лучше уж в бою, думал я… и не умереть, а победить. И я победил.

– С этой остановки мы с пацанами однажды из дому убежали, – сказал Ванька.

– Что-то не слыхал я этой страшной истории, расскажи-ка.

– Нас было четверо. Всем по одиннадцать лет. У всех было свободное посещение школы. В смысле родителям наплевать, где мы. Ну, мы особо и не посещали. Раз во время урока мы гуляли возле столовой, ждали, когда завтрак накроют. Тут выходит завуч, Мариванна, помнишь ее? И говорит. Сейчас, говорит, приедет машина из города, из спецшколы, и вы поедете туда учиться. Жить будете в интернате. Родителям вашим уже сообщили, сейчас они вам вещи принесут. Так что далеко не уходите.

Мы переварили, и ноги в руки. Решили так. Сейчас по домам, потом на автобус и, докуда денег хватит, едем. Потом пешком в город, а там видно будет. В спецшколу сдаваться не поедем.

– Так спецшкола же в городе!

– Так мы же в другой город, на юг. В столицу нашей малой родины. Я разбил копилку – от отчима прятал, – парни каких-то консервов притащили. Хлеб. Сели в автобус, сказали водиле, что к бабушке в соседнюю деревню едем. А тому все равно, лишний рубль не помешает. Довез до деревни, у Мишки же там в натуре прабабушка жила. Лет двести ей примерно было. Мы вылезли, пришли к ней и говорим, мол, нас, бабуля, к вам родители послали. Дрова поколоть, сложить, снег во дворе почистить, воды потаскать. Она и рада. Мы все по-честному делаем, она нас кормит и ни о чем не спрашивает. Как будто так и должно быть. Четыре дня у нее жили, со двора не выходили. Потом захотелось гулять. Свободы, короче, захотелось – вечером, как стемнело, мы и вышли. Идем по дороге, темнота, зима, фонарей мало. Глядим, женщина навстречу. Здравствуйте, ребята, вы чьи? Мы ей лапшу вешаем, что от класса отстали, ездили в город на экскурсию. Она нас к себе домой зовет, на чай с блинами, мы что-то почуяли, спасибо, говорим, мы не замерзли, доберемся. Она настаивает, мы упираемся. Не думали тогда еще, что нас уже по всему району ищут. Вдруг видим, машина какая-то едет, далеко еще, но в нашу сторону по дороге. Мы как ломанемся в разные стороны, кричим: «Менты!» Удрали от нее, от тетки этой, а машина левая оказалась. Собрались на скале за магазином. Сидим, курим, думаем, что делать, куда податься. Я говорю, пацаны, мол, нельзя к бабуле возвращаться; они гривами трясут, типа согласны, но жрать-то охота. У меня банка кильки с собой на всякий случай была, а ножик я дома у бабуси оставил. Со скалы снег смахнули, давай банку об камень тереть. Терли-терли, крышку сточили, кильку съели, еще больше жрать охота. Мишка и говорит: пойдем к бабуле, переночуем, погреемся, завтра утром вещички соберем и в город. Хоть я и против был, остальные пошли с Мишкой. Ну и я со всеми. Наелись, чаю напились, спать легли. Ночью вдруг стук в дверь, в окна фары, со всех сторон народу – тьма! Милиция, учителя, автобус. Нас из-под дивана достали, даже не ругали, в автобус – и домой. Мы в школе целую неделю героями ходили, хоть поначалу и испугались. Старшеклассники специально приходили поглазеть на таких дураков.

– А что бы вы в городе делали, если б добрались? – спрашиваю я.

– Не пропали бы! – Ванька смеется. – Будто нечего в столице украсть!

– А жили бы где?

– Мы тогда не очень парились за это, лишь бы, думали, добраться. А там видно будет…

…Во дворе у мамы живет Маруся. Маленькая черная лайка. Очень похожая на породистую. Шерсть блестит, язык краснеет. Я нашел ее три года назад на улице в городе. Было ей месяца полтора. Грязная, как черт, пыльная, и глаза слезятся. Уж больно жалко ее стало, даже захотелось кого-нибудь ударить, так, чтобы с копыт, в нокаут. Взял в машину. Притащил домой. Мыл, мыл, вода текла чернильная. Стояла понуро, только когтями секла по ванне. Не пискнула ни разу, умная. Понимала – надо. Блох давил ногтями. Кормил консервами для щенков. А дома у меня жена и кошка. Или они, или Маруська… Привез к маме, больше некуда было. Мама все простит и стерпит, взяла ее на воспитание. Я только корм вожу. А все равно Маруська меня любит. С поводка рвется, аж хрипит, чтоб со мной поцеловаться. На спину падает и писается чуток, когда я чешу ее по пузу. Мы заходим во двор.

– Выросла красивая, – опять смеется Ванька, – хорошая была бы шапка.

Я пропускаю его шутку мимо ушей, потому что знаю – Ванька, если при нем обидеть беззащитную тварь, может и нож обидчику воткнуть. Для начала в ляжку. Смотря как его, Ваньку, зацепить. Причем воткнет умело, не зря пять лет скот бил. И ножичек всегда при нем. Обнимаюсь с Маруськой, Ванька проходит в дом, первым здоровается с мамой.

Мама встречает нас в прихожей, обнимает и целует сначала его, потом меня.

– Ну что, Ванечка, как жизнь? – спрашивает ласково. – Давно не заезжал…

– Все дела, дела… – Ванька улыбается.

– Ладно, говори, чего такой счастливый? – Мама улыбается ему в ответ. – Наверное, папой снова станешь?

– Как вы?.. – Ванька ошеломлен. – Откуда?..

– Светишься весь. – Мама, успокаивая, гладит его по руке.

– Алена моя на втором месяце…

– Ну и слава богу.

– Вот, хотел рассказать, спросить совета, как надо…

– Не волнуйся, все будет в порядке. Она у тебя сама знает, как надо. Ты-то как?

– Да ничего, только вот кисть левая побаливает… Мама открывает кухонный шкаф и достает маленький клубочек красных ниток.

– На вот, держи, – говорит она мягко, – навяжешь на руку. Знаешь ведь, что нужно именно красную?

– Да, слышал. Спасибо!

– Мам, у меня тоже рука болит, только правая, – говорю я.

– Вот и разделите пополам, тут обоим хватит. Мы пьем чай с мамиными олашками, целуем ее на прощание и выходим во двор. Я снова чешу по пузу Маруську. Садимся в машину и плавно отъезжаем, чтобы не расстраивать маму. Она почти незаметно крестит нас и что-то шепчет. То ли молитву, то ли заговор – нам не слышно.

– Как она узнала, что у меня Аленка беременная? – Ванька до сих пор слегка опешивши.

– Откуда я знаю? Я с тобой вместе зашел, сказать ей не успел.

– Вот у нее чуйка!

– Да уж. Эт точно…

– Везет же нам… Помнишь, прислала мне в тюрьму записку, когда я желудком маялся? Полгода весь зеленый ходил. Велела читать на воду и потом пить. Три недели читал, и желудок как новый. Даже баланду снова мог глотать. До сих пор наизусть помню. «Дуй ветра-ветра, дуй мимо раба божьего Ивана…»

– Ага.

– Что это, братан, молитва или заговор?

– Какая разница, братан? Помогло, и слава богу. Плацебо, может быть…

– Что это?

– Таблетки из мела, раковым больным давали, говорили – новое изобретение биохимиков.

– Хочешь сказать, я сам себя лечил?

– Нет, скорее всего, это мамины мульки, даже не лично ее, а ей от одной бабки достались. Не нашего ума дело. Так что не забивай голову.

– Ладно, сейчас приедем ко мне, сплетем канатик.

– Канатик? – Я с удовольствием покатал слово во рту, пробуя на вкус.

– Ну да. Из маминых ниток. Из самых гнилых ниток, братан, можно сплести такой канатик, что три кирпича от земли оторвешь. Или сало-колбасу можно нарезать. Или белье просушить. Или мусора чутка придушить. Или дорогу протянуть. Незаменимая вещь. А тут нитки хорошие, красная шерсть!

Мы приезжаем в Ванькину контору, заходим в его кабинет и разматываем клубок. Растягиваем нитки из угла в угол, берем за кончики и начинаем скручивать. Не торопясь, хоть уже и вечер и дома ждут. Мы стоим и однообразно, молча крутим в пальцах нитки и снова думаем об одном. О том, что жизнь хороша. Что живем сами, живем почти как хотим, стоя, не ползая и не на коленях, что никому не мешаем и даже кого-то прощаем. Любим детей и женщин. Не любим врагов. Что никому не позволяем мешать нам жить. Что в Бога верим мало, но все же с ним считаемся и на него надеемся как на старшего.

Наконец Ванька доволен канатиком, он поддергивает его в кулачищах и сматывает в клубок.

– Завяжи мне, – говорит он, – потом я тебе.

Как дети, мы завязываем друг другу на руку красные шнурки.

– Все, братан, давай. – Я пожимаю его руку. – Александру Ивановичу привет!

Александр Иванович – это его шестилетний сын, мой крестник и тезка.

Ванька, усмехаясь, рассказывает мне на прощание:

– Я тут ему говорю, у тебя скоро будет братик или сестричка. Кого ты хочешь? Знаешь, что он мне ответил?

– Что?

– Все равно кого, говорит. Лишь бы он ростом был с меня – удобнее играть…

Мама

рассказ

Мои отец и мама живут в деревне. На берегу озера у них обычный дом, деревянный, с печкой. У причала лодочка, во дворе собака в будке.

Как большинство людей, они были детьми, потом студентами и всю жизнь работали. Учителями в школе, потом, на пенсии, где удастся устроиться. Так, чтобы хоть немного по душе, чтоб не мучиться ни совестью, ни бездельем. Это не так просто.

Еще мама всегда по хозяйству, у окна не сидит, на дорогу не глядит. Некогда. И незачем. С минуты праздности все и начинается.

Отец, когда в силах, помогает ей, но он периодически пьет. А мама терпит. Там, в деревне, тихо, хорошо, красиво, но иногда так тоскливо, что мужики-слабаки пьют, а женщины не дают себе такой воли, трудятся, как моя мама, без отдыха. Мужики себя умнее баб считают, все смысла ищут, не хотят без него работать. Или без водки, чтоб этот смысл не нужен был. А того сивушными глазами не видят, что он для каждого свой. И чтоб его найти, надо двигаться, что-то делать. Искать.

«Бороться и искать, найти и… перепрятать!» Очень хорошая, смешная фраза. Как раз для солдатского юмора. Да-да, не совсем грамотно выстроена фраза. Вернее будет – соответствующая солдатскому пониманию смешного, восприятию окружающего мира, видимой реальности.

Это такой штамп – солдатский юмор. Есть человек, он может быть мужчиной, так? Мужчина может быть солдатом, так? Солдаты созданы, вернее, рассчитаны на то, чтобы убивать врагов государства (не путать со страной), врагов, которых придумали ему политики и руководители этого государства. Еще они рассчитаны на то, чтобы умирать в случае поражения. Думать им особенно не нужно, главное – выполнять приказы. Потому и юмор у них грубый, прямой и толстый. Вот и я – сын мамы с папой, а заодно бывший солдат.

Другие мужчины, не солдаты, занимаются тем, что им по душе – или не по душе, а по необходимости, – или ничем не занимаются. Последних грызет тоска. Потому они и пьют. Не знаю, какой тоске подвержены женщины, может, тоске увядания, но пьют они реже и меньше. Инстинкты жизненные им запрещают. Или это называется Бог? Женщины терпеливее, чем мужчины.

Но бывает, и у этих терпеливых женщин кончается терпение, не хватает сил смотреть на мир мимо слабого мужчины, застит свет его нытье и никчемность, и тогда женщины ропщут. Этот ропот Бог почему-то слышит лучше, чем пьяный бред мужчины, и наказывает Он женщину, не мужчину. Не зря считается, что женщина ближе к Богу. И чего она хочет, того и Он желает, а чего не хочет, того Он желает вдвойне. По моим наблюдениям, это так. Объяснил бы кто, почему? Но никто этого не может объяснить, потому что не знает. Даже Он сам.

Зато Бог может наказать женщину за ропот, и делает это незамедлительно, с любопытством.

Отец пьет. Травит маме воздух, душит ее. Мотает ей нервы. Знаете как? Как кишки на кулак. О, глубин сволочизма пьяного мужчины не измерят даже ангелы.

Мама в расстройстве идет по заледеневшей дорожке на двор развешивать только что выстиранное белье. Кстати, белье отца. Дорожки во льду, потому что она не успела посыпать их золой из печки. Думая о том, как стыдно бывает ей выйти в деревню, где без дела бродит пьяный отец, о том, как она устает от этого, как одиноко по вечерам, слава богу, есть внуки; думая обо всем, кроме этих дорожек, она поскальзывается и не удачно падает. Сильно ушибается и в слезах звонит мне, просит, чтобы я приехал и отвез ее в больницу. Она испугана болью. Я тоже пугаюсь и еду.

По дороге психую, думаю о маме с отцом, вспоминаю, пытаюсь успокоить себя. Удивляюсь, как долго она его терпит. Неужели до сих пор любит? Это было бы так удивительно и даже волшебно, если бы не было так печально. Может, она сама хочет так мучиться с этим человеком? Она не в силах ответить мне на этот вопрос.

В пути, за рулем, я гоню, забываю про ледяную дорогу и едва не улетаю с нее под заснеженную насыпь. От страха мгновенно становится жарко, больно в висках, и, когда я все же выруливаю обратно в колею, не слышу ничего, кроме сердцебиения в ушах. И в глазах розовые круги. Контузия, что ли? Черт ее знает…

Адреналин попал в кровь, и жизнь засияла новыми красками, яркими переливами цвета и звука. Запах сигаретного дыма в салоне, от испытанного страха – вкус железа во рту. Адреналин – депрессивный наркотик, от него тяжко отходить, но это будет потом. А сейчас жизнь прекрасна, я цел. Все живы. Всё можно исправить. Лес под белым снегом черен, он все так же спит под ватным небом. Лед на озере чист, колеса держат дорогу, руки держат руль.

Отца нет дома. Ему повезло. У мамы заплаканные глаза. Мне туго видеть мамины мучения, я еле сдерживаю гнев на отца. Она рассказывает мне, как упала, и я прямо вижу: вот она с тазом белья идет по дорожке… От яркой вспышки боли у нее темнеет в глазах. Затылок! Копчик! Кисть! Не дай бог перелом! В шоке она вскакивает на ноги и поднимает перед глазами руки. Вроде двигаются, вроде слушаются… Надо доковылять до крыльца, подняться в дом, лечь и отдышаться. Где же он, муж? Помог бы! Но его нет поблизости. Сорок лет его нет рядом, когда надо…

Мама полулежит на заднем сиденье. Я стараюсь везти ее быстро, но осторожно. Теперь я не считаю ворон и цепко держу колею. Меня немного успокоило то, что переломов как будто нет. Почти всю дорогу мы молчим, но молчим об одном, говорим, не произнося слов.

– Зачем Ему все это надо? – спрашиваю я. – Чем ты провинилась?

– Не знаю. – Она вздыхает. – Видно, не так верю.

– А как надо?

В ледяной колее дороги стайка воробьев клюет песчинки, рассыпанные, чтобы не скользили машины. Я еду быстро, и не все воробьи успевают увернуться, один бьется о лобовое стекло.

– Мм… – выдыхаю я как от боли.

Молчим. Через пару минут мама спрашивает:

– Как ты думаешь, насмерть?

– Думаю, да, – честно отвечаю. Зачем врать, она и сама знает. Да и чувствует, когда я вру.

– Плохая примета. Не гони, сынок.

Больница провинциального, нет, захолустного городка. В кафельном коридоре гул голосов и запах хлорки. Серый свет из окон, синий свет от ламп. Длинная очередь перед кабинетом врача. Несколько минут сижу в этой очереди рядом с мамой. Молчим. Кряхтят старушки, дурно пахнет бич с перебинтованной головой, худая уборщица с усталым лицом ловко моет пол в коридоре, размазывая шваброй грязную воду под ногами болящих и между ножками скамеек. Синий халат мешает определить ее возраст. Она тоже молчит с отсутствующим видом. Хотя нет, чему-то улыбается. Скосив глаза, гляжу внимательнее. Она еще молодая, в ушах таблетки-динамики от плеера. Слушая музыку, еле заметно шевелит губами, повторяет слова неслышной нам песни. Нас для нее нет. Это нормально. Как и для всех здесь людей в халатах.

– Иди подыши воздухом, – говорит мне мама.

– Я скоро, – отвечаю и иду на улицу.

Сажусь в машину, зачем-то курю. Читаю толстую прозу. Хорошую американскую прозу, настоящую, немного злую, мне как раз. Я пока (или уже) не верю в добрую. Это рассказы военного летчика, правдивые и жестокие, мрачно красивые. Но я быстро устаю их читать, у меня тоже погибло несколько друзей, брат и куча знакомых.

Через час поднимаюсь к маме. Она все так же сидит на скамье, на обшарпанном коричневом дерматине, и очередь не убавилась.

Ей тяжело и больно, она устала, но терпит и ждет. Я спрашиваю глазами: «Как?»

Она шепчет:

– Ничего. Сходи, кофе попей…

Я снова ухожу и опять курю на крыльце. Сажусь в машину и еду по этому городу без цели. Выезжаю на объездную дорогу и останавливаюсь. С заднего сиденья достаю кофр с трубой и открываю его. Глажу пальцами золотые члены трубы и ее костяные кнопочки, всю ее изящную фигуру. Продуваю мундштук, извлекаю сначала хриплый, а потом чистый звук. Я ни о чем не думаю, когда воздух из живота через горло течет в тело трубы, я слушаю ее голос. От него мне становится легче. Голос, как и его мать-труба, золотой, тихий и сильный. Он сознает свою красоту, свою искусственную естественность, свою отвлеченность от мира и живет ею. Он самодостаточен. Я играю упражнения и гаммы, пока не устанут губы, пока не вспотею, как на разминке перед боем. Убираю трубу обратно в кофр и еду в больницу.

Мама все так же сидит у дверей кабинета. Она бледна от огорчения и устала от боли.

– Что там? – спрашиваю я, кивая на дверь с табличкой «Ветераны ВОВ обслуживаются вне очереди».

– Обед. Должен уже кончиться.

– Я загляну, – говорю я тихо.

– Не надо, сынок, – просит она, – подождем еще.

Я все же заглядываю. Сначала – предбанник, а сам кабинет дальше, за полузакрытой дверью. Сквозь широкую щель мне видна немолодая полная медсестра с желтой шапкой волос над рыбьими глазами. Она жует кекс, крошки прилипли к ярко накрашенным губам.

– Здравствуйте, – говорю я.

Она выжидающе смотрит на меня – мол, чего надо?

– А разве обед еще не закончился? – громко спрашиваю я. – По расписанию уже должен быть прием!

– Мы поздно начали обед! – говорит она высоким голосом, на одной ноте, еще громче меня. – Закончим через десять – двадцать минут. Ждите!

Я выдерживаю паузу с приоткрытой дверью. Я должен понимать, что у всех своя работа и связанные с ней проблемы, врачи тоже устают, вон сколько больных, рабочий день не резиновый, а они всё идут и идут, их всё везут и везут, конца-края не видать. Срочные, тяжелые, знакомые, необходимые или наглые, как я. Но я этого не понимаю. «Десять – двадцать»! Мне хочется войти в кабинет, резко открыв дверь. Толкнуть эту женщину в плечо, поскольку она качается на двух ножках стула, и, пока она поднимается на ноги, вытащить нож. У меня в кармане дедушкин нож, я вчера резал им веревки в гараже и забыл выложить. Врача из-за двери мне не видно, но очень хотелось бы взглянуть ему (или ей) в лицо. Оценить выражение этого лица. Что они будут делать? Кричать? Или застынут? Засуетятся? А может, кинутся в бой? «А ветеранов других войн не обслуживают вне очереди?» – хочется прошептать мне в ухо медсестре, но я этого не сделаю. Потому что знаю дурацкую истину: «Достал нож – режь», а надо ли это? Я выдыхаю воздух и отворачиваюсь, чтоб уйти. И не выдерживаю, хлопаю дверью. Сильновато получилось, гул по всему коридору. Зря.

Мама не смотрит на меня, она опустила голову. Я медленно ухожу на улицу, не оглядываюсь. Зачем-то опять курю.

Иду за сигаретами и вижу у киоска знакомое лицо. Не помню, как зовут этого человека, но точно знаю, мы знакомы. Да, раньше, в детстве, мы занимались вместе в спортивной школе. Это было лет двадцать пять назад, да, примерно так. Обычный мужчина, такой же, как я. Просто одетый, трезвый, взгляд спокойный. Тоже узнал меня. Улыбается.

– Привет! – говорю я и пожимаю протянутую руку. – Узнал, но не могу вспомнить….

– Вадик, – просто говорит он.

– Саня, – отвечаю я. – Как жизнь?

– Да ничего, нормально, а ты?

– Тоже. Чем занимаешься?

– На заводе работаю. Семья.

– На пенсии, халтурю там-сям, тоже семья.

– Ну и правильно. – Вадик понимающе кивает.

Говорить нам, в общем, не о чем.

– Главное – сильно не задумываться, – подытоживает он. – Иначе тронешься. А так живешь, работаешь, и всё.

Мы улыбаемся друг другу напоследок, жмем руки и расходимся. Может, больше не увидимся. Он прав, наверное, не надо глубоко задумываться.

Я возвращаюсь обратно к больнице. Мама выходит на крыльцо, застегивает пальто:

– Поехали домой, сынок. Не дождаться. Обойдусь без врачей, не умру.

Мы едем обратно и молчим. Не знаю, об одном и том же или каждый о своем. Главное – сильно не задумываться.

Прости меня, мама. Я непутевый сын. Прости, что пропадаю и редко звоню. Прости, что не уберег брата. Прости, что мучаю тебя и не понимаю отца. Я тебя люблю.

Спецназ-блюз

рассказ

Лес на болоте был чахлый и редкий. Рыжие сосенки и кривые березы без листьев. Соломенные кочки не держат, кланяются в разные стороны, и ноги соскальзывают с них в сырость и холод. Почему он бежит по болоту в брюках и штиблетах, ведь есть же где-то дома камуфляж и берцы? Даже во сне Гоша чувствует тяжесть мокрых ботинок.

Вот ведь, сука, негде спрятаться! Он понимает, что пацаны видят его. Почему же не стреляют? Столько лет вместе служили, а теперь бежит от них, хотя точно знает, что не натворил ровным счетом ничего. Почему же его гонят, словно волка? Дыхание частое, от курева в горле ком, и воздуха не хватает. Голову щиплет пот, руки-ноги словно ватные. Почему они не стреляют, он же видел автоматы? И когда кончится это чертово болото?

Наконец-то чащоба. В ней – бревенчатая избушка, внутри темно. Гоша вбежал в нее и затаился. Сердце стучит на весь лес. Конечно, они слышат… Приближаются! Сквозь щели в двери он узнал Старого и Зёму. Они спокойно идут к избе, повесив автоматы на плечо.

Волна паники снова захлестнула его. Почему они? Откуда знают, что я здесь? Ах да… Сердце… Что же я натворил-то?

– Гоша, давай без глупостей, – спокойно сказал Зёма, поднявшись на крыльцо, – выходи, мы наручники надевать не будем.

Дверь со скрипом отворилась, и он, щурясь на свет, вышел наружу:

– Да что случилось-то? Что вы за мной гонитесь?

Пацаны отвели глаза:

– А чё ты убегаешь? Короче, мы сами не знаем, но велено тебя в камеру… Вот он все объяснит. – Зёма кивнул на третьего.

Это был знакомый опер по кличке Лютик, сволочь редкостная. Он стоял внизу и нагло глядел бег лецу прямо в глаза.

– В камеру? За что? – взмолился тот, а в мозгу промелькнуло: «Всего трое…»

– Будто не знаешь? – отвратительно усмехнулся Лютик и попятился.

Откуда здесь пожарный щит? Другого выхода нет. Гоша сорвал со щита красный топор и без замаха ударил Зёму над ухом. Содрогнулся, увидев, как острый угол лезвия глубоко вошел в череп, но сразу же выдернул его из раны и рубанул поперек изумленного лица Старого. Лютик, отступая назад, пытался вытащить из кобуры пистолет, но руки не слушались его, и тогда он кинулся к щиту, схватил такую же красную лопату и попытался отмахнуться ей от Гоши. Тот спокойно отбил нелепый замах и воткнул топор сверху, сквозь вскинутую для защиты левую ладонь. Когда Лютик упал, он подобрал лопату и, замахнувшись, как копьем, отрубил ему правую кисть, судорожно сжимавшую рукоятку пистолета. Потом наклонился, вытащил из его нагрудного кармана стильные темные очки и зачем-то напялил их себе на нос. Во сне эйфория была полной.

Бросив лопату, он пошел на плеск волн к берегу озера. «Теперь меня есть за что брать, – на удивление спокойно думал Гоша. – Живым не захотят, да я и не дамся».

Недалеко от берега посреди поляны стоял милицейский «Урал» с кунгом, а рядом наслаждались осенним солнышком люди в форме, две женщины и двое мужчин. Гоша спрятался в кустах возле самой кромки и с тоской глядел на ярко-серые металлические волны. «Вода, наверное, ужасно холодная, далеко не уплывешь». Пожилой водитель подошел к берегу с чайником, увидел беглого, очень радостно улыбнулся и сочувственно спросил:

– Ну что, сынок, попался?

«Вперед!» – приказал себе Гоша, и водитель, все вдруг поняв, уронил чайник на камни и бросился бежать. Гоша быстро догнал его и пинком заплел на ходу ноги. Останавливаться не стал и промчался мимо опешивших милиционеров к распахнутой двери кабины. Там, слева от сиденья, должен стоять «ублюдок». Так и есть. Словно наблюдая замедленно воспроизводимый эпизод, Гоша стрелял и видел со стороны, как пули беззвучно рвут одежду врага. Все! «Урал» заводится одним поворотом рычажка на приборной панели. Но куда ехать? Хоть свидетелей вроде бы нет, все равно его скоро найдут. От безвыходности ситуации Гоша проснулся и облегченно выдохнул. Чуть расстегнул молнию на спальном мешке, приподнялся на локте и глянул на меня, лежащего в таком же мешке с другой стороны потухшего костра. Я еще спал.

– Саня, братуха, ты в снах понимаешь?

– Да, я потому и сплю еще.

Гоша нашарил сигареты и жадно закурил. Противный табачный дым окончательно меня разбудил.

– Слышишь, я такую измену словил во сне, не передать. – И он рассказал мне все с начала.

На севере летом ночи нет, вечер плавно перетек в утро. Гудели комары, и пока он рассказывал, я все же раздул огонек из-под толстого слоя теплого белого пепла.

– Короче, дел натворил во сне, а к чему это, не знаю. Приснится же такое…

Я помолчал и спросил:

– А помнишь, как в Комсомольском ты на меня утром орал?

– Это когда с гор спустились? Помню, конечно. Ты еще тогда «Сникерс» из заначки достал.

– Мне в то утро тоже кошмар приснился, будто окружили нас и патронов больше нет. Я из палатки вылез, стал костер разводить, а ты разорался…

– Еще бы, ты дрова колешь, чайником гремишь, и никто вокруг не стреляет. Тут любой проснется. Спасибо, хоть шоколадкой поделился. А Старый еще ворчит, куда, мол, ты полез, мне холодно.

– Да, ливень той ночью был – мама не горюй. В лужах спали, палатки насквозь…

Мы грелись у костра и слушали, как шумит чайник на быстром огне из сухих сосновых веток.

– С чего бы это я своих стал валить? – Гоша опять вспомнил свой сон. – Ментов я, естественно, не считаю.

– Что я тебе, доктор, что ли?

– Ну, ты ведь книжек много читаешь!

Гоша окончательно проснулся, и к нему вернулось ни с чем не сравнимое настроение радостного доверия. Друзьям, огню, летнему утру.

– Да это просто гонки у тебя какие-то. – Я пользовался тем, что он ждет ответа, и продолжал нежиться в спальнике, пока заваривается крепкий «конвойный» чай. – Куда ты удочки-то уже сматываешь, еще толком не рассвело?

– Надо бы домой пораньше вернуться. – Он словно чуть оправдывался. – Пока соберемся, пока доедем. Жена ждет, мы с ней только-только помирились, ты же знаешь. Хоть бы рыбы домой привезти, а то не поверит, что на рыбалке был, тем более с тобой.

Я давно с ними знаком. Гошина жена – интересная молодая женщина с недоверчивым взглядом, который как будто говорит: «Молодцы вы, конечно, ребята, только мужа моего не надо с пути сбивать, он и так вон какой увлекающийся и на соблазны падкий. Вы повеселились и разъехались, а мне еще его в чувство приводить». Понятно, что все это мои выдумки, но, глядя, как он разговаривает с ней по телефону, я думаю, они не так уж нелепы.

Вопреки тщательно лелеемым заблуждениям, надо признаться, хотя бы самому себе, что мы зависим от женщин гораздо сильнее, чем воображаем. Отношения с ними придают жизни мужчины ясный и конкретный смысл. Направляемые нашей, несомненно, общей волей, мы исполняем свое предназначение, не теряя путеводной нити в лабиринте иллюзий и порочных страстей. И почти забытое, оставшееся где-то в юных годах понятие свободы сейчас легко отыскивается нами как осознанная необходимость.

После чая Гоша стал укладывать наше шмутье в багажник своей старенькой «тойоты», а я обошел ламбу, снял жерлицы и принес к костру крупную щуку.

– Красавица! – похвалил Гоша, разглядывая ее пятнистые бока и округлые плавники. – Прям как моя Ирка. А зубы-то! Красавица… Ух, силищи!

Щука резко изогнулась в его руках, выскользнула и упала в траву, продолжая скакать и словно куда-то плыть.

– Мне, честно, даже жалко ее, – сказал он, поднимая рыбину из травы за жабры, – потому из меня и рыбак никудышный. А охотиться я вообще не могу, зверей еще больше жалею, даже птиц.

«Зато сны у тебя…» – подумал я и ехидно спросил, так, для поддержания разговора:

– Как же ты столько лет снайпером-то служил?

– Да отстань ты, сам знаешь, тут совсем другое дело…

– Дело то же самое, – перебил я, – только думаем мы об этом деле по-разному. Звери-птицы нам не враги, вот ты их и жалеешь. А цели, которые нам указывали, мы считали врагами, такая была установка. Мы и смотрели на них как на мишени, и это в лучшем случае. А часто и вовсе ненавидели…

– Слушай, что ты злой такой? Давай не будем вчерашнюю волынку заводить. Хорошо, что хоть за водкой больше не ездили. Забудь ты, времени вон сколько прошло.

– Ты-то забыл?

– Я стараюсь не думать.

– А я все время думаю. Не только об этом, конечно, а вообще… – Я залил костер остатками чая и убрал котелок в багажник.

Мы сели в машину, и Гоша завел мотор.

– Чего надумал? – спросил он, когда мы тронулись с места. – Я про «вообще».

– Надумал? А вот что. Тебе, так и быть, скажу. Привезешь ты сегодня домой щуку, пожаришь, устроишь Ирке ужин при свечах.

Гоша улыбнулся:

– Спасибо, Саня. Хорошо бы, конечно, только в моей хрущобе надо ужин устраивать сразу и на папашу моего, инвалида, опять на стакане сидит, и на дочуру – выше мамы уже. Так что без свечей. Ты не договорил.

– Не знаю я, как начать.

– Ну, как-нибудь, с начала.

– Ты вот сон рассказал, а мне кажется, что я как уснул однажды, так до сих пор проснуться не могу. И сон все реальнее и страшнее. Персонажи меняются, мы становимся старше, но что-то важное, самое главное постоянно ускользает.

– Что?

– Если б знать… От тебя секретов нет, а тут… смешно, но я вроде как стесняюсь чего-то. Помнишь Гену Кирюхина?

Гоша снова улыбнулся:

– Еще бы, его забудешь. «Мужланы»!

Гена Кирюхин – целый полковник медицинской службы. Маленький, щуплый, вечно слегка пьяный, он участвовал с нами во всех спецоперациях, причем не только как врач. Похож он на внезапно постаревшего подростка – ясные детские глаза и редкая сивая щетина на подбородке. Каждый вечер он заглядывал в нашу палатку и, когда бывал относительно трезвый, в приказном тоне советовал выпить по триста граммов водки на душу «для дезинфекции и снятия стресса», а пьяный обзывал нас мужланами и болванами. Никто не обижался, мы даже почти не смеялись над ним. Тогда он говорил: «Минуточку!» – поднимал вверх указательный палец, выдерживая театральную паузу, и снова громко кричал: «Мужланы!» Зато он в три дня поставил на ноги Старого, когда у того обострилась язва, потом нашел лекарство от Гошиной аллергии и вообще все время подкармливал нас витаминами, а если бывало страшновато, шутил с серьезным лицом:

– Лучше бы, конечно, сразу насмерть. А если нет – не волнуйтесь, я вытащу. Даже если конечность оторвет, у меня заменитель крови есть, и из шока выведу – промедолу сколько хочешь.

Гена постоянно курил пахучий табак из трубки, а при каждом совместном «снятии стресса» заставлял меня несколько раз подряд играть ему на гитаре «Поручика Голицына». Однажды мы перевыполнили приказ относительно трехсот граммов, я не выдержал Гениных пьяных выкриков и треснул его гитарой по башке. Он помолчал немного, пришел в себя, назвал меня болваном и ушел к себе, в палатку с красным крестом.

На следующее утро я, притупив синдром вины каннабисом, пошел просить у него прощения.

– Геннадий Петрович… – начал было я, но Гена протянул мне руку и сказал:

– Не парься ты, Санек, дело житейское, хотя терпению тебе надо бы поучиться.

Камень у меня с души упал, и я от облегчения брякнул:

– Извини, Петрович, но некоторые считают, что вчера я был прав.

– Возможно, но не факт, – спокойно ответил Гена. – Попробую все-таки объяснить. Здесь, в горах, все равны. К тому же все устали, все на взводе. Я, конечно, вас вчера достал, но именно поэтому надо сдерживаться. Забудем это недоразумение, ты тоже меня извини, но перетерпеть еще придется много чего. Иначе мы друг друга перестреляем…

– Понятно, но хотелось бы знать, сколько же нужно терпеть-то?

– Сколько потребуется. Господь ведь терпел!

Зря он его упомянул, у меня на этот счет было свое мнение.

– Шутишь? – Я начал злиться. – Какой, к черту, господь? Петрович, ты посмотри, что вокруг творится. Или мы их, или они нас. К тому же у них свой господь. В себя только и верим! – Я набрал в грудь воздуха и замолчал. Решил последовать совету доктора, но опять не смог. – Ты Ричарда Баха читал?

Мне хотелось во что бы то ни стало переспорить его, переубедить логически или хотя бы эмоционально. И я был удивлен, когда он ответил:

– Читал, естественно.

– Что?

– «Чайку», «Иллюзии», еще кое-что.

– Согласись, что он во многом прав!

– В чем? В том, что все вокруг – твоя иллюзия? Нет, брат, так очень уж просто все объяснить и оправдать. Я тебе вот что скажу, Санек. Если в это поверишь, твоя блестящая офицерская карьера закончится в дурдоме, понял? Не одному тебе плохо бывает, и мир вокруг реален.

– Во что же тогда верить, Петрович?

Угрюмо глядя куда-то в сторону, Гена тихо и четко произнес:

– Для тупых обкуренных спецназовцев повторяю – в Господа Бога нашего Иисуса Христа.

В лесу окончательно рассвело, но день намечался пасмурный. Едва не перегрев усталый двигатель, мы наконец вырулили с разбитого лесовозами уса на проселок и набрали скорость. За машиной потянулся пыльный шлейф. Гоша задумчиво глядел на дорогу.

– Я по-настоящему об этом задумался не там, а позднее, когда ушел из отряда. Началось с того, что Ирка условие мне поставила: или служба, или семья. Ее тоже можно понять – меня по полгода дома не бывает, она нервничает, за меня волнуется, устает одна. Дочура подросла, от рук стала отбиваться. Да и отец болеет, а смотреть за ним некому, они с матерью в разводе. Короче, все к одному. Я попсиховал немного, потом вроде успокоился. Думаю: что я, на гражданке этих денег не заработаю, что ли? Ну и уволился. В охранную фирму не пошел, неохота чужое добро за копейки сторожить. Стал грузовик водить, потом в дальнебой попер. Ну и что? Больших денег не заработал, а дома меня как не было, так и нет. Опять скандалы с женой.

Нас обогнал джип, и теперь уже мы ехали в клубах пыли. Гоша снизил скорость.

– Пусть пыль осядет – ничего не видать. – Он закурил и продолжил: – Вот. Постепенно, конечно, не сразу, но стала меня эта ситуация напрягать. Сначала завязал я с дальними рейсами. Потом вовсе руль бросил, стал искать что-нибудь другое. Где я только не работал, даже одно время грузчиком на оптовой базе. Там, кстати, очень интересный контингент тогда подобрался. – Гоша улыбался, но я-то видел, чего стоит ему эта улыбка. – Бывший врач был, интеллигентнейший человек, хирург. Кого-то там случайно зарезал. Но я не об этом. Стало мне все надоедать. И водочка тут как тут. Ты знаешь.

Я знал.

– Как напьюсь, снова мечтаю ТУДА попасть. – Он мотнул головой в сторону, где предполагался юг. – Хотел было в военкомат идти, контракт подписать и уехать опять, может, пацанов бы своих встретил. Вот жизнь была, да, братуха?! Потом протрезвею, еще злее становлюсь. Постоянно драться хотелось, ходил, всех плечами задевал. Однажды вел дочку из школы, а в подъезде алкаши какие-то на газетке пьют. Я им – ребята, мол, начинайте заканчивать, они мне – успокойся, мол, командир. Я ждать не стал, перебил их довольно жестко, слышу, дочка кричит, аж заикается: «Папочка, ты их убьешь, отпусти их, ради бога!» Тогда только в себя пришел. Смотрю на нее, а она вся трясется. Так мне стыдно стало перед ней, прям до слез.

Гоша говорил, глядя перед собой и не мигая. Только делал сухие глотки, стараясь, чтобы не дрожал голос.

– Все, решил, больше не пью.

Это была правда. Даже на рыбалке он только чокался со мной.

– Потом думаю, почему ребенок о Боге помнит, а я нет?

Мы снова замолчали. Гоша привез меня к подъезду.

– Ладно, давай не раскисай. Не тряпка ведь, а офицер элитного подразделения. – Я неудачно ввернул нашу старую плоскую шутку. – Отцу привет.

– Он, кстати, тебя часто вспоминает. – Гоша вроде слегка оживился. – Помнишь, когда вернулись, пили у меня на кухне вместе с ним? Ты еще тогда на гитаре играл всякую херню? «Над нами горы подпирают небо косматой шапкой вековых снегов…» Как там дальше?

– «Здесь воздух почему-то пахнет хлебом и тает в сизой дымке гул шагов».

– Вот-вот. Когда, говорит, Санек придет, споет мне «Спецназ-блюз»? Батька мой ведь тоже бывший офицер. Все, пока.

Гоша приехал к дому, оставил пыльную машину во дворе и, взяв пакет со щукой, вошел в подъезд. Посреди лестничного пролета стоял, упершись кулаком в стену, нетрезвый дядя Витя, сосед сверху. Каждый день он с трудом возвращался с комбината, где работал крановщиком. В нормальном состоянии это был обычный тихий мужик, но, ежедневно выпивая после работы законные пол-литра, становился наказанием не только для жены и семилетнего внука, но и для соседей и даже случайных встречных. Пугал детей и их бабушек матерщиной, грохотал дверью, угрюмо бузил.

– А, боец… Когда будем из ротного пулемета?.. – загородив Гоше проход, обиженно спросил он и жестами изобразил стрельбу, едва не тыча грязными пальцами ему в лицо.

– На, Витя, держи, тете Кате отнесешь. – Гоша надел ручки пакета на его темный кулак. – И не греми ночью, ради бога.

Несколько дней мы не виделись, а сегодня вечером он позвонил. Я опешил – голос был пьяным. За пятнадцать лет я изучил его.

– Здорово, Саня.

– Здоровее видали.

– Тут, Саня, такое дело… У тебя старый камуфляж остался? Что-то я свой найти никак не могу.

– Где-то в шкафу висит, а что?

– Да бате уже давно обещал подарить, а он сегодня утром умер.

Земфире

рассказ

Здравствуйте, Земфира! Пишет Вам жилец дома-интерната психоневрологического профиля номер восемнадцать Андрей Иванов. Вообще-то, меня правильнее было бы назвать воспитанником или вовсе пациентом, но мне больше нравится «жилец». Для воспитанника мне уже сорок четыре года, больным себя почти не считаю, а интернат – это ведь сначала дом, а потом уже все остальное, потому я и жилец этого дома. И еще. Когда человек смертельно болен, волшебники в белых халатах, врачи (прописью получилось как «враги»), говорят: «Этот не жилец». А мое заболевание неопасно, и даже поэтому я – жилец.

Если честно, я почти здоров. Когда-то давно, я не помню, но так записано в истории, меня укусил клещ и возникли проблемки. Полагаю, волшебники быстро их решили или почти решили, и теперь меня выпускают гулять за забор без присмотра. Я хожу вдоль шоссе. Мы все тут ходим вдоль шоссе, кого выпускают гулять, потому что идти больше некуда. Не бегать же по лесу, как психи! Мы стоим у дороги или ходим вдоль нее и машем проезжающим мимо машинам. Столько радости и удивления на лицах людей, едущих в этих машинах! Часто они улыбаются и тоже машут нам в ответ. Некоторые, особенно дети, удивляются до испуга, зато другие прямо смеются, им хорошо! Думаю, это оттого, что, привыкая к будням, они не ожидают увидеть беспричинное счастье.

Не знаю, как другие жильцы, зачем и почему, а я жду желтого автобуса, в котором ездите Вы, Земфира. Мне часто снится один сон, где Вы едете в маленьком желтом автобусике, похожем на буханку пшеничного хлеба, который иногда дают нам на ужин. Это очень вкусный хлеб, если свежий. Его запах сразу напоминает мне Ваш автобус из сна. Сон без сновидений – это брат смерти, а вот сновидения – это другая жизнь. И порой она реальнее настоящей. Подчас я даже путаю, где сон, а где явь. Я словно попадаю из одного сна в другой, когда просыпаюсь и засыпаю снова.

А Вы едете в этом автобусе хлебного цвета, и вместо звука мотора слышна Ваша музыка. Всегда одна и та же фраза, где Вы спрашиваете меня: «Хочешь, я убью соседей, что мешают спать?» Мне бы нужно ответить Вам: «Да, хочу!», однако я этого не скажу. Во-первых, потому, что в этот момент музыка Ваша делает меня свободным и легким и мне никто не мешает спать, а во-вторых, я понимаю, что Вы – одна из нас, если можете позволить себе такие слова. От этого мне радостно, а также и тревожно, ведь волшебники в белых халатах могут лишить Вас этой свободы за такие дела. Даже за такие слова.

Когда Ваш автобус проезжает мимо и скрывается за поворотом, тогда я слышу: «До свиданья, мой любимый город! Я почти попала в хроники твои…» Эти слова тоже обращены ко мне, я чувствую себя жителем этого города или даже самим городом. Я тоже попал в хроники. Неважно, Уфа это или Питер, это город нашего общего детства, где сиреневые улицы и дома из света луны. А когда я просыпаюсь окончательно, чувствую, как сзади подкрался на цыпочках кто-то чужой из того странного племени, о котором Вы говорите, что все тридцать лет они врут. Да, именно тридцать! Судя по дате в истории, я здесь уже тридцать лет. И тогда в нашем лунном городе бродит печаль, заглядывая в окна, но откуда Вы все это знаете? Ведь Вы же едете по шоссе, а не стоите на обочине и не машете сама себе руками. Как хорошо все же, что Ваша гора защищает меня от них, от этих волшебников! Врач – от слова «врать», я точно знаю.

Однажды, завидев Ваш автобус, я сложил ладони чашей и понял, что касаюсь пальцами Вашей головы. У Вас было лицо ребенка, которому еще не очень врут. Вы слегка улыбнулись мне и продолжили разговор с какой-то девушкой в кабине автобуса. Я ее не вижу, но слышу ее голос и Ваш веселый и в то же время нервный смех. Потому мне и кажется, что Вы говорите и спорите сами с собой. Вам не до меня, Вы ускользаете, остается только звук голосов и ощущение коротких волос, которые вряд ли отрастут по плечи. В этот раз, прежде чем исчезнуть, Вы сказали: «Голова моя гудит, но ничего не понимает, ничего не замечает, скоро лопнет – умру молодая, свободная». Сначала мне хотелось ответить не полушепотом, а криком: «Пожалуйста, не умирай, или мне придется тоже!..» А после я подумал, что и мне не хочется знать, что и как было вчера, мало того, не хочется знать, как и что будет завтра. И не знать ничего про себя! Может быть, Вы правы?

Почему-то я помню, что мой дедушка был почтальоном в деревне. Он говорил, любое письмо находит своего адресата, просто долго ищет иногда. Мне хотелось бы, чтобы мое письмо поскорее нашло Вас, Земфира, пока мы с Вами еще жильцы дома-интерната, хоть Вы и едете по шоссе, а я стою у дороги и машу Вам руками.

23 мая 2014 года.

А. Иванов

Чуть не забыл сказать «до свиданья…».

Нирвана

рассказ

Я на самом севере тайги. Дальше, вон там, за озером, болото перейдет в тундру с кривыми и низкими деревьями, с северными оленями и озерками-блюдцами над вечной мерзлотой. Я поднимаюсь на холм. Заросший жухлой травой, он рассечен песчаным проселком и замаскирован темными пятнами разлапистых сосен. Почти везде промеж деревьев прорываются из-под земли острые скальные оползни и заросшие разноцветным мхом старые камни. Жидок, как видно, слой почвы под дерном. С вершины холма мне, сидящему на таком вот старом и теплом камне, видно, как глянцевые воды глубокой реки соединяют два огромных сияющих зеркала озер. Когда солнце ненадолго прячется за облаками, лента реки мутнеет, но озера, хотя и теряют свой золотой блеск, остаются серебряно-белыми. Только ярче проступает покрытая елями чернь островов. С нагретых камней на озера через мою спину стекает теплый ветер, и я снял ветровку, а за ней и майку. Когда еще тут хлебнешь солнца? Воздух такой прозрачный, что через час голые плечи покраснеют и зазудят. Ну и пусть.

Я разглядываю маленькую деревню у подножия холма. Черные бревенчатые дома обнесены покосившимися щербатыми заборами. Кое-где в прибрежных дворах припаркованы мощные внедорожники туристов.

Внизу, на дороге, человек. Он направляется прямо ко мне странной механической походкой. Человеку этому тяжело, это стало ясно, когда он подошел ближе. Судя по красному одутловатому лицу, он давно пьет. С виду ему лет сорок, хотя, может, и меньше. Маленького роста, давно не брит, щетина с сединой. Одет кое-как. Он остановился, посмотрел на меня щелками отекших глаз, выдержал паузу и тихо сказал:

– Здравствуйте… Даже не знаю, с чего начать…

– Здорово, – нехотя ответил я. – Можно не объяснять: вижу, как тебя корежит.

– Да… – Он стоял очень прямо и прижимал к бокам трясущиеся руки.

– Давно пьешь? – спросил я.

– Где-то неделю. – Он помолчал и добавил: – А резко завязывать нельзя, надо хотя бы пива.

Я видел, что он мне врет, но зачем? Пьет он дольше недели, это понятно с первого взгляда, а стараться показаться лучше, чем есть на самом деле, ему нет резона. Скорее всего, он не помнит, когда запил… Знаю я, как люди мучаются, иногда таким грех не помочь.

– Сколько пиво стоит?

– Пятнадцать.

Я дал. Меня озадачило, что он спокойно и как-то отстраненно взял деньги, без суеты, но и без мнимой гордости. Не делая одолжения и не улыбаясь подобострастно, взглянул на меня без выражения, тихо сказал «спасибо» и той же механической походкой пошел вниз.

Я быстро о нем забыл. Мне хочется поскорее увидеть здешние места.

К причалу пришвартовалась моторная лодка, из нее на мостки шагнул высокий человек в ярком импортном комбинезоне. «Георгич! – догадался я. – Так и должен выглядеть Сталкер!»

Я спустился с холма ему навстречу, и мы пожали друг другу руки.

– Рад знакомству! – улыбнулся Георгич, и я, увидев его белые зубы, почему-то подумал, что он не курит. Ну и я тогда завяжу на время.

– Что ж, наверное, не будем откладывать дел, – сказал он, достал из планшета карту и стал показывать мне маршрут предстоящего путешествия.

А я внимательно рассматривал своего проводника. Чем-то он напомнил мне Виннету, вождя апачей, из виденного когда-то в детстве фильма. Осанистый, поджарый, меднолицый, с прищуренными карими глазами и сединой в черных волосах, особенно на висках. Моложе моего отца. Кисти рук жилистые и загорелые. Чисто выбрит. Слегка пахнет одеколоном. И сразу внушает доверие.

Я кинул свой рюкзак к нему в лодку, и он не спеша повез меня к другому берегу длинного чистого озера. Мотор работал еле слышно. По дороге мы разговорились. Вернее, говорил он, а я слушал, потому что слушать его было замечательно интересно.

– Охотой и рыбалкой я здесь занимаюсь более тридцати лет, – начал он, и меня насторожило слово «более». Я почувствовал хорошего рассказчика, со стилем. – И даже не сомневаюсь, что тебе здесь понравится.

Я заметил, что мы легко перешли на «ты».

– Красиво, – поддакнул я, пораженный высотой скал на берегу.

Корабельные сосны на скалах казались одуванчиками, выросшими на стенах и крышах заброшенных небоскребов.

– Чтоб наверху оказаться, нужно целый день забираться, – комментировал Георгич. – Как говорится, голову задираешь поглядеть, так шапка падает. А сверху даже айсберги в Белом море видны. Красота – это еще не все. Смотри, вода какая! Чистейшая! Прозрачная, на десять метров вглубь. Это озеро образовалось в земном разломе, и глубина тут доходит до ста двадцати метров.

Он говорил спокойно, зная, что сейчас в синезеленой толще воды я увижу вершину топляка, огромной старой ели, белой под слоем умерших ракушек. Нижняя часть гигантского ветвистого ствола вместе с солнечными лучами терялась в темной глубине. От этого зрелища мне стало жутковато. Я боюсь глубины. Фантазия моментально нарисовала мне картину столкновения с рифом-убийцей, неминуемой катастрофы, кораблекрушения и наших тел, медленно опускающихся в холодную бездну с бледными лицами, открытыми ртами и выпученными глазами.

– Рыба тут тоже всякая есть. И палья, и кумжа, и сиг, и голец. Но я больше охоту люблю. Жаль, сейчас сезон закрыт. Приехал бы ты через пару недель, пробежались бы по лесу с собачками.

Я слушал и кивал.

– Ничего, я тебя по всему озеру провезу, речки лососевые-форелевые покажу, а про охоту так поговорим.

Озеро то извивалось, зажатое между скалами, то раздвигало их и открывало широкие, окаймленные желтым сухим тростником губы. Оранжевые, солнцем пронизанные сосны на скалах сменялись черно-синими стенами елей по берегам разливов. В переплетении еловых лап солнечные лучи тонули так же, как в глубине воды. Лодка иногда выбирала проливы между маленькими, вытянутыми параллельно берегам островками, на которых низкие и кривые сосны прижимались к чахлым и тонким елям. Земли на островках маловато, а ветра много, особенно зимой, вот и надо как-то вместе выживать. В этих проливах временами появлялось каменистое дно, пустынное, без водорослей.

В одной из загубин Георгич повернул лодку к берегу.

– Слышишь? – спросил он, заглушив мотор.

Я прислушался и почувствовал в воздухе дрожание и тихий гул. Как будто где-то вдалеке гудит туча гигантских комаров. Лодка заскрежетала по камням, мы выпрыгнули на берег и затянули ее повыше. Георгич молча махнул мне рукой, и я зашагал за ним по тропе, стянутой корнями-венами, перешагивая через выпирающие суставы валунов. Мы пробрались через удивительно густой ивняк, и мой проводник неожиданно и все так же молча сделал шаг в сторону. Я застыл на краю водопада. Глубокий и сильный ручей у моих ног летел вниз по зажатому скалами руслу, взбивая облако водяной пыли и наполняя лес гулом.

– Сколько людей сюда ни приводил, все до одного улыбаются, когда первый раз его видят, – сказал Георгич, когда я выдохнул. – Что это значит? Это значит, что все люди – хорошие, если радуются такой красоте. Некоторые даже в голос смеются. Особенно молодежь. А детям как нравится!

Мне тоже хотелось смеяться, улыбался и Георгич, глядя на мою счастливую физиономию. Я смотрел на кипящую, бушующую воду, на желто-голубую пену, на переливающуюся радугой водяную пыль и не мог сказать ни слова.

– Что, уносит вода печаль? – серьезно спросил Георгич. Я молча кивнул. – А ту, что не унесет, огонь сожжет. Я пойду костер разведу.

Он ушел, я остался смотреть. В голове не было никаких мыслей – за долгий день она уже не вмещала столько неподвижных скал и мчащейся воды, столько окружающего пространства с его покоем и движением, с его звуками и цветами, глубинами и высотами, комарами и ягодами, синим небом за кронами сосен и сладким дымом костра. И скоро я устал. Наверное, ощущение красоты долго не удержать. Не знаю. Я оторвал рассеянный взгляд от шумных порогов и пошел к костру.

– Давай чай пить, – пригласил Георгич. – Вот термос, вот сушки. Ты, я вижу, тоже по-спартански.

– У меня тут кофе и галеты. А из еды – вот… – Я достал из рюкзака жестяную банку перловки с мясом.

– Смотри-ка, и у меня тоже. – Он слегка удивился. – Наверное, в деревне покупал?

– Ага. Мне на день хватает, таскать лишнее не люблю.

– Правильно. И мне не нравится с помидорами да яйцами в лесу возиться, тем более, как некоторые, курицу руками рвать. Я тоже налегке. Нож, спички, ну и ложка, чтобы времени не терять. Давай свою банку, я открою. Ты ножичек не царапай, он у тебя, смотрю, не простой. – Георгич достал из ременного чехольчика блестящий универсальный нож с набором всевозможных лезвий и ловко открыл обе банки.

– Можно посмотреть? – спросил я.

Он протянул мне нож вместе с банкой.

– Фирменный. Вещь! – похвалил я, превратил его в пассатижи, свернул открытую крышку банки в трубочку и просунул в нее прутик. Потом, взявшись за ручку-прутик, поставил банку на угли костра, а нож вернул Георгичу.

– Солдатская смекалка! – улыбнулся он. – Давай-ка свой ножик, я его направлю.

Я протянул ему нож, он рассмотрел его, достал откуда-то изящный тоненький оселок на пластиковой ручке и стал легкими движениями водить им по лезвию.

– Удобный! – сделал вывод Георгич. – И сталь очень хорошая.

– От деда достался. Он мастер был.

– На, держи. Бриться можно. – Георгич вернул мне нож и показал оселок: – Алмазное напыление, любую сталь берет.

Наши разговоры и манипуляции напомнили мне похвальбу двух мальчишек, солидно демонстрирующих друг другу свои сокровища. Отдых и костер располагали к общению.

– Значит, охотник? – пытливо спросил Георгич, прихлебывая чай из термосной крышки.

– Так, любитель. Можно сказать, дилетант. Раньше, бывало, с друзьями на зайцев да на уток ездил, а сейчас ни времени, ни особого желания.

– Что так?

– Не знаю, вроде как жалко их становится.

Я не стал рассказывать профессионалу, как пару лет назад, разделывая после удачного загона лосиху, я вытащил у нее изнутри маленький, белый, словно игрушечный, эмбрион с уже сформировавшимися копытцами на тонких ножках и незрячими глазами. Мало радости, что стрелял не я.

– Ну, значит, ты, извини меня, натуралист, а не охотник.

– Наверное.

– У нас тут на зайцев не охотятся, рельеф не тот, да и на уток одни только городские. Мы все больше на лосишек да на мишек. Вот был у меня не так давно случай, могу рассказать, пока перекусываем.

Я пожал плечами, а потом кивнул, не желая обидеть рассказчика.

– Так вот, уже поздней осенью дело было, – начал Георгич, – снежок только выпал. Я решил с собачками прогуляться, налегке. Карабин только и взял. Ни чаю, ни каши, да и оделся-то легко, на свитер – солдатский камуфляж, сапоги и спортивная шапочка, знаешь, вязаная такая. Целый день бродил, пора, думаю, и домой уже собираться. Тут собаки залаяли, и, главное, где-то недалеко. Пойду погляжу. Вижу, след свежий, прямо горячий. Я за собаками по нему. В азарте времени не замечаю. Смотрю, держат мои красавчики, Бой и Лапка, корову. Я в таких случаях бью ей по передней ноге, чтобы она хромала, не могла уйти далеко, и гоню потом к дороге. Палками в нее кидаюсь. Ну, чтоб на дороге, значит, добить, разделать и затем легче вывозить. А тут уже смеркается, я прицелился и мазанул, ногу ей не сломал, а только поцарапал. Она, видно, от боли на меня и поперла. Тут уж деваться некуда, я ей четыре раза в грудь – бум, бум, бум, бум! Она легла, я подождал, вижу, готова. Подошел, горло перерезал, кровь спустил и думаю: «Ну и дурак же я!» Кругом чепурыжник, снег метет, и почти стемнело. Домой в темноте дорогу не найти. Ну что, придется костер разводить, ночевать. Ладно, думаю, не впервой. А снежок-то валит, и ветер поднимается. Я уже и подзамерзать начинаю. Быстрее надо! А у меня, грамотея, спички и чиркаш от сырости убраны в стеклянный пузырек из-под валидола. Я пока замерзшими руками его открывал – просыпал, а чиркаш-то выронил в снег. И найти не могу в темноте. Обо что я только эти спички оставшиеся не сушил и не чиркал. Об волосы сушу – они сальные под шапкой, не сохнут спички, суки, о приклад чиркаю – не загораются. Меня уже трясет, пальцы не слушаются, ну, думаю, если не разожгу огонь – всё. Край! Темнота, только снег белый еле видно. Собачки мои уже колечками свернулись, их замело, и не видать. Да что с них толку? В летнем камуфляже с ними на снег не ляжешь, один черт – замерзнешь. Я корове брюхо чуток вспорол, руки туда запихал, внутренности горячие. Кое-как пальцы отогрел, снегом оттер от крови, решил по-другому огонь развести: патрон раскурочить, порох высыпать, а гильзу в ствол зарядить и капсюлем в порох выстрелить, авось вспыхнет. Голова уже не соображает, патрон разобрать не могу, зубы чуть об пулю не сломал. Потом все же додумался, вставил ее в ствол сверху, в дульный срез, расшатал патрон и пулю вынул. Порох на бумажку высыпал, пенек от снега очистил, бумажку осторожно положил, более-менее сухого моху надергал. Ну, думаю, с Богом! На крючок нажимаю – пшик, только капсюлем пробитым завоняло. Даже искры не видел. Стало мне тут совсем холодно, обидно и спать захотелось с горя. Знаю, что, если усну, уже не проснусь, а мне все равно. Пальцами замерзшими в снегу ковыряюсь от нечего делать. И чувствую, вот он, чиркаш! У меня! Я прям ожил, от радости проснулся. Есть все-таки Бог на свете! Правда, он сырой…

– Кто? – опешил я.

– Да чиркаш этот!

– А-а…

– Уж я его и бумажкой тер, и дышал на него, вроде просушил. Давай растопку искать. Хорошо, рядом вересковый корень из-под снега торчал. Я его из последних сил расшатал, из болота вывернул, устал спсиху, даже немного согрелся. Настрогал ножом смолистой растопки, чирк спичкой – есть! Потихоньку разгорелось. Я этот пень смолистый целиком в огонь. Пенек-то небольшой, надолго, вижу, не хватит. Ну да ничего! Что-нибудь придумаю, главное – горит. Вижу, собачки дым учуяли, зашевелились, заскулили, из-под снега вылезли. Мне еще веселее стало. Я руку в брюхо корове сунул, кишок им вымотал, себе мяса с ребер нарезал, давай на шомполе шашлык жарить. Никогда такого вкусного шашлыка не ел. Горячий, сырой, несоленый! Но это еще не все. Отогрелся я чуток, но соображаю, что с таким костром до утра не дотянуть, а дров поблизости нету, одни кусты. Ветер аж до костей моет. Взял я тогда нож и снял у коровы с живота шкуру, большой такой кусок, сколько смог. Дырки для рук прорезал, обмотался шкурой, ремнем от карабина на груди связал. Вроде ветер держит, теплее стало. Почапал на ощупь за дровами. Темно, все снегом засыпано, почти ничего сухого не нашел. Сунул последние дрова в огонь, а сам думаю: «В крайнем случае, брюхо ей до конца вспорю, кишки и ливер вытащу, а сам внутрь ей залезу, насколько смогу. Полежу, погреюсь, собак рядом положу». Вот до чего дошло! Тут вижу, над лесом ракетница взлетает. Слава тебе, Господи! Значит, ищут! Хорошо, у меня трассирующие патроны были. Я давай в небо стрелять. Насилу меня пограничники знакомые нашли. На снегоходе, с фарами, с фонариками. Жене моей спасибо, это она тревогу подняла, как чувствовала, что со мной беда. Объяснила ребятам, куда я пошел. Они, когда меня увидели, думали – йети, снежный человек. Рожа черная от костра, сам весь в крови, шкурой обмотанный. Говорить от холода не могу… Оказалось, от дороги я всего за три километра ушел, а от дома – за четырнадцать. С тех пор у меня спички и сухое горючее во всех карманах.

– А с коровой что?

– Слушай дальше. Три дня потом добраться не могли до туши. То снегоход сломался, то оттепель с туманом. Хорошо, хоть старики научили, как мясо уберечь от ворон, от волков и от всех других паразитов. Надо над тушей, как над костром, поставить две рогатины, на них положить жердь, а на жердь повесить два больших кольца из бересты, ну, вместо котелка или чайника. Ни одна тварь не подойдет!

– Почему?

– Боятся, наверное. Видят, человеческих рук дело.

Это уж точно, подумал я.

– А мясо так и стухло. Почти все. Мы с мужиками только ноги и забрали. А печень и другой ливер завонял. Трудно тогда корова мне далась! – Георгич замолчал, отдыхая.

Молчал и я. Странное впечатление произвела на меня эта история. Для чего он мне ее рассказал? Говорил он с улыбкой, словно приглашал посмеяться над собой. Вот, мол, какие сам себе трудности организовал и как героически их потом преодолевал! Но здесь, в глухой тайге с чистым небом и завораживающим водопадом, его несомненно правдивый рассказ с подробностями не достиг намеченной цели. Мне показалось, что он хочет слегка шокировать меня, городского натуралиста. Ну что ж, естественное человеческое желание, даже для такого опытного профессионала. Только вот откуда он знает, как я отреагирую?

– Да-а, не шутки… – сказал я. И закурил.

– Точно, не охотник, – констатировал Георгич. – Охотник в лесу не курит.

Примерно такой оценки я и ожидал. Мы допили чай и стали собираться. Я снова пошел к водопаду, чтобы набрать в термос воды и залить костерок. Приближался вечер, закатная сторона неба над озером помутнела темно-серой дымкой. Солнце окунулось в нее, ветерок стих, и стало сумрачно. Поток ворчал глухо, недовольно и белел по всему ущелью, видно, за день накопил пены и хотел отдохнуть под ее одеялом.

– Дождь будет, – уверенно сказал Георгич, – надо домой попадать.

Вдоль тех же берегов мы отправились обратно к причалу. Береговые скалы в сумерках казались еще огромнее и мрачно молчали в безветрии.

– Погода у нас на дню по пять раз меняется. Ты, наверное, уже заметил.

Я кивнул.

– Что приуныл, турист? Не грусти, утром опять солнышко выйдет!

– Не сомневаюсь. – Мне удалось улыбнуться.

– Лучше о себе расскажи что-нибудь!

Правду рассказывать мне почему-то не хотелось. Слишком долго это и вряд ли интересно. Врать напропалую – тоже. Георгич отличит одно от другого.

– Я, Георгич, на военной пенсии. По состоянию здоровья. Вот, на мир любуюсь. С интересными людьми знакомлюсь. С тобой, например.

Расчет мой оказался верен. Он тактично не стал спрашивать меня о здоровье, а я опять перевел разговор на его персону. Мне и правда интереснее было бы говорить о нем.

– Что во мне интересного? – смущенно, но довольно улыбнулся Георгич. – Треть века в лесу провел, одичаешь тут. Правда, на здоровье пока, тьфу-тьфу, не жалуюсь. Опять же благодаря лесу. Воздух, тишина, психологических стрессов нет.

– Ну а семья?

– Тыл у меня крепкий. Жена давно привыкла, что я все время в лесу. Я и обоих сыновей с детства по лесам таскал. Теперь они взрослые, оба в институтах учатся. – Георгич призадумался и продолжил: – Но что-то лес их не тянет. Все вроде знают от меня и про охоту, и про рыбалку, а им город подавай. Раньше, помню, были мы с женой молодыми, а дети маленькие, так в одной комнатке жили, с печкой. Туалет на улице. Пацаны на одной кровати валетом спали, мы с ней на другой. Она в школе работала, детей учила, я учился заочно, тоже работал. Время шло, дети росли. Мы даже не ссорились никогда. Времени не было. Я постоянно в лесу, она в школе. Дети как-то… незаметно выросли, теперь у каждого своя жизнь. Старший вот жениться собрался. Приходится мне крутиться, туристов водить, деньги зарабатывать.

Он не смутился, сказав про туристов, да я этого и не ждал.

– Ничего, может, внуки по моим стопам пойдут! – сам себя обнадежил он.

– Говорят, внуки, они даже больше на дедов похожи, чем на отцов, – поддержал я в надежде услышать несколько искренних слов.

– Устаю понемногу крутиться. Хочется иногда отдохнуть. А внуки пойдут, некогда отдыхать будет.

И опять мне было непонятно, рад он этому или нет…

– Вроде бы рано мне еще на покой, а покоя хочется. Но не пенсионного покоя, а… умственного, что ли. Ты как считаешь, бывает такой?

Уже теплее, подумал я.

– Умственный? Бывает, наверное, если на все забить. Только ведь душа не всегда с умом согласна, верно?

– Да, была бы душа спокойна, и все остальное тогда не в тягость. А так вечно то одно, то другое. То суета бытовая, надоедливая, то, наоборот, соблазны всякие. И карабин получше хочется, финский или немецкий, и моторчик помощнее, японский бы… – Георгич прищурился и усмехнулся. – Да и сам я еще не такой уж и старый, а туристки иногда бойкие приезжают, глазками так и стреляют. Вот был недавно случай…

– Завтра-то куда поедем, Георгич?

– Завтра?.. А куда хочешь. Есть недалеко одна речка, можно кумжи половить, если интересуешься.

Я кивнул:

– Можно и кумжи.

– Завтра видно будет, – сказал он и замолк. Решил, видно, что не очень хочется мне слышать об этом случае с туристкой.

– Видел пароходик у причала? – немного погодя спросил Георгич. – Маленький такой? Это мой. Там внизу каюта, камбуз, газовая плита. Переночуешь там, а утром, как проснешься, позвони. Тут на горушке связь есть. Поедем куда-нибудь еще, если захочешь и если погода позволит. Ключ над дверью, за наличником.

Едва мы ступили на причал, пошел дождь. Редкий и крупный вначале, он вскоре помельчал и зачастил. Георгич попрощался со мной и уехал. Я натянул капюшон и пошел искать магазин. Мне захотелось выпить, а с собой я ничего не привез, чтобы не соблазняться. Ни души в деревне. Спросить не у кого. Я постоял немного на грязной дороге, посмотрел на свет в редких окошках, послушал лай почуявших меня собак. Потом вернулся на причал, открыл замок на пароходике и спустился в каюту. Лег и попытался уснуть.

Дождь шел всю ночь и утром не закончился. Проснувшись, я вспомнил, что вот так же в детстве, дождливым утром, почему-то хотелось быстрее добежать до школы, сесть за последнюю парту в ярко освещенном желтым светом классе, достать из портфеля постороннюю книжку и читать. Не обращая ни на кого внимания, а только делая присутствующее лицо. Хорошо, если урок неважный. Хотя он редко таким бывает. А еще лучше, когда учитель опаздывает. И «Остров сокровищ»! Остров сокровищ!

Под капюшоном я вышел с причала на дорогу, достал телефон, но связи не было. «Пойду посмотрю, какой сегодня вид с холма». Справа, за покосившимся забором, я разглядел старое, поросшее иван-чаем пожарище. Из высокой травы торчали печная труба и несколько черных бревен. Ближе к берегу уцелели маленькая баня и летняя кухня, сколоченная из горбыля. Дверь кухни приоткрылась, из нее вышел вчерашний страждущий. Он все так же плохо выглядел и двигался медленно, с усилием преодолевая свое тяжелое самочувствие. Мы одновременно остановились и посмотрели друг на друга. Не знаю почему, но я спросил:

– Можно войти?

Он не удивился:

– Проходите.

Я вошел. Дощатый сарай служил теперь – по-видимому, после пожара – домом для этого человека. Человек тоже изменил свои планы, вошел обратно и молча стоял рядом.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Андрей, – ответил он.

– Пойдешь за пивом?

Он молча кивнул. Я дал ему две мелкие купюры. Он ушел, а я огляделся. Общего впечатления сразу не передать. Маленький сарай с дощатым полом и стенами, обшитыми листами фанеры. Слабый запах тухлой рыбы и пыли. На стенах приколотые кнопками фотографии актрис, вырезанные из старых журналов, и темная поношенная одежда на вбитых гвоздях. Всего одно окно, выходящее на реку. В нем одинарная рама с пыльными стеклами. На полу пустые бутылки, почти все – лежа, гильзами на поле боя. Особенно много их под железной кроватью. Она стоит в углу, закиданная разным тряпьем. Посреди кухни – маленькая печь. Сложенная из кирпича, растрескавшаяся и закопченная. Ее не зажигали с весны. Потолок над ней черный. По углам пыльная паутина. В противоположном кровати углу – тумбочка, на ней ничего нет. Рядом грязное белое блюдце, в нем – мелкие рыбьи головы. В углу справа от входа стоит продавленное кресло с ободранными подлокотниками. Я сел в него. Оно повернуто к печке, и из него не видно окна.

В дверную щель забежал дымчатый котенок и, царапая когтями, полез вверх по спинке кресла. Залез мне на плечо и замурчал. Я осторожно снял его с плеча и посадил себе на колени. Он был теплый, мокрый и странно чистый для этой кухни. Я погладил его, он осторожно вцепился в мою руку когтями, затем, прижав уши и зажмурив глаза, завалился на спину и стал несильно кусать палец, которым я хотел почесать его между ушей. Скоро он потерял ко мне интерес, спрыгнул и подошел к блюдцу. Понюхал рыбьи головки, оглянулся на меня и мяукнул.

– У меня ничего нет, – растерянно сказал ему я и развел руками. Я же всегда по-спартански – ни себе, ни другим.

Котенок смотрел на меня, выгнув хвост знаком вопроса. Я понял, что занимаю кресло его хозяина, встал, сделал шаг в сторону и глянул в окно. Виден был кусок речного берега с баней и почти неподвижная под дождем осина.

Дверь открылась, и появился Андрей. Волосы его намокли, по лицу текли дождевые капли, но он не обращал на это внимания. Даже не утерся рукавом. Он принес бутылку пива и маленький пакет, свернутый из газеты. Развернув его, он вынул две рыбешки и кинул их в блюдце, а пакет положил на тумбочку. Потом сел в кресло, открыл пробку и протянул бутылку мне. Я отрицательно мотнул головой. Он сделал глоток из горлышка и поставил ее на пол. Откинулся на спинку кресла и выдохнул. Я стоял и делал вид, что рассматриваю журнальные вырезки на стенах. Взглянув на него краем глаза, я увидел, что он смотрит на грызущего рыбу котенка. Лицо его при этом оставалось совершенно бесстрастным, то есть было абсолютно непонятно, о чем он думает.

– Симпатичный, – похвалил я, не зная, как начать разговор.

– Сразу много нельзя давать: обожрется. Съест, сколько ни дай. – Голос у него был тихий и почти без интонаций.

– Как кота зовут? – спросил я.

Он молчал и только мигал отекшими глазами.

– Да никак, – ответил наконец. – Просто кот.

– А откуда он у тебя?

Снова долгая пауза. Словно мы разговариваем по телефону и между нами полземли. Видно, я заставляю его напрягаться и думать.

– Прибежал откуда-то.

– А рыба откуда?

– Баба в магазине рыбой торгует, мелочи мне дала.

Теперь я взял паузу. Без спросу закурил. Протянул ему пачку.

– Не, не хочу. – Он мотнул головой, отхлебнул из бутылки и снова тяжело вздохнул.

Пиво, конечно, слабое лекарство. Но немного помочь должно. Я ждал, когда ему станет легче.

– Слушай, Андрей, давно ты вот так живешь?

Он, по-видимому, не понял, что значит «давно» или «вот так». Не отвечал.

– Ну, вот тут, в кухне. Это ведь летняя кухня, да?

Теперь он кивнул и сказал:

– Года два… Как дом сгорел. В нем мой брат жил с семьей. После пожара он к теще переехал, с женой. С детьми. А я тут остался. У них там негде.

– Как же ты зимой? Холодно же.

– Печку топлю. Снегу навалит до самого окна, не так дует. А окно пленкой забью – теплее.

– Не видно же ничего!

– Почему не видно? Свет проникает…

Ему полегчало от пива, и он немного разговорился, приглядываясь ко мне.

– А топишь чем? Дров не видать.

– Щас не топлю. Лето. И так тепло, – объяснял он, – а зимой отходы таскаю. С лесопилки.

Подходящее слово – отходы.

– А живешь на что? Не работаешь ведь, наверное?

– Не, не работаю. Временно… Надо куда-то устраиваться, но у нас некуда. Халтурю я. Бабкам заборы чиню, дрова колю.

– А раньше чем занимался?

– Когда раньше?

– До пожара.

– В городе жил. – Он задумался, будто вспоминая. – Слесарем работал.

– Слушай, а сколько тебе?

Меня удивило, что он опять замолчал, прежде чем ответить. Не помнит? Не хочет разговаривать? Думает, что мне от него нужно? Вряд ли стесняется…

– Сорок три. Зимой будет.

Я решил не церемониться:

– А семья была? Дети-то есть?

– Была. И дети. Двое. – Он так неуверенно ответил, как будто вспомнил что-то очень давнее и далекое.

Причем я видел, что воспоминания не взволновали его ничуть. На его лице все так же, не замечаемые им, сохли дождевые капли. Я решил сменить тему:

– Ты, я вижу, любитель кино?

– Это от племянницы осталось. Она картинки клеила.

Снова мы молчим.

– Андрей, а дальше-то что собираешься делать?

– Не решил еще. Вот пиво допью и буду думать. – Он сказал это совершенно серьезно и спокойно, не услышав ничего в моем вопросе.

Пора уже мне было заканчивать разговор. Я думал, что бы ему сказать напоследок, но тут он сам спросил меня:

– Как у тебя-то дела, в городе?

Я слегка растерялся, хотя и видел, что мои дела его не волнуют. Он задал этот вопрос по какой-то своей, внутренней, не ведомой мне инерции. Я не ожидал его и только сейчас стал понимать, какой я глупец. Но и у меня осталась неизбежная инерция, и я ответил:

– Вроде нормально…

Он кивнул. А я придумал последний вопрос:

– Тут у вас на озере водопад есть. Видел когда-нибудь?

– Не помню… Может, и видел.

– Красивый такой, туда еще Георгич туристов возит. Знаешь хоть Георгича?

Мне очень хотелось знать, улыбнулся бы Андрей, когда увидел водопад, или нет. Если был бы, конечно, трезвый. Но он, похоже, правда, не помнил. И дальнейший разговор не имел смысла.

– Знаю. – Он слегка нахмурил брови. – Его собаки моего старого кота задавили.

Я постоял еще немного, сказал:

– Ладно, пойду… – И, не прощаясь, вышел на улицу.

Андрей остался сидеть в кресле, спиной к окну. Дождь кончился. На вершине холма я набрал Георгича и, когда он взял трубку, сказал:

– Слушай, Георгич, мне тут уехать надо… Срочно. На корабле все в порядке, я все на столе оставил. Ключ на месте. Спасибо.

Потом я сел в машину и поехал дальше.

Снова за яблоками

рассказ

Мама отправила сына за яблоками. Сказала:

– Сбегай-ка на рынок, сынок. За яблоками. А то целый день у компьютера сидишь, глаза сумасшедшие. Давай-давай прогуляйся, воздухом подыши.

Девятилетний домашний мальчик сначала долго собирался, потом все же ушел. Отец мальчика ремонтировал на кухне дверцу посудного шкафчика. Ее сломал сын, случайно, когда полез за чашкой, не удержал равновесия на табурете и повис на ручке. Отцу было лень чинить дверцу. Он уже второй день не разговаривал с женой: поссорился из-за какого-то пустяка. Извиняться ему не хотелось, да вроде и не за что было. Глупости все это, ерунда, суета, изжога! Вины за собой он не чувствовал, а мучения жены понять не мог, или не хотел, или просто о них не думал, забыл. Ее обиды и робкие упреки отчего-то ужасно его раздражали…

Бешенство, вот как это называется… И откуда в нем столько злости? Ни с чего ведь началось! Жена даже слова поперек еще не сказала, только замолчала от обиды, а он уж зачернил бельма ненавистью. Слово за слово, и вот он сидит за пустым столом, сжав кулаки, и молчит. Горло сжимает, и в носу щекочет бешеное желание что-нибудь разбить, сломать, хотя бы свои кулаки о стену, или просто материться во весь голос. Так, чтоб сорвать его, чтоб сипеть и слезы из глаз.

Несколько раз глубоко вздохнув, он разжал кулаки. Надо как-то успокоиться. Он решил подумать о том, как через несколько дней поедет на рыбалку, напьется там водки у костра и будет лежать на берегу у пахучей воды, жмурясь на солнечные блики и отключив голову. Но сквозь эту мечту пробивало, как гвоздь в подошве, ощущение игрушечности всех его дел и движений. Как-то суетливо и бестолково тратится время, работа стоит, не трогается, и нет ощущения жизни. Едва успокоившись, становишься равнодушным, словно засыпаешь. Даже страшновато оттого, как бывает на все наплевать. Головой он понимал – так нельзя, но лень, кайф, зависть, мелкие страхи мешали переломить себя, заставить задуматься и сдвинуть свое дело с мертвой точки. Надежда была при смерти. А самый главный облом в том, что винить некого, кроме себя.

Значит, так. Все равно придется взять себя… не в руки, а за шиворот и встряхнуть. Иначе можно окончательно провалиться в такую черную дыру с алкогольными парами и ядовитым дымом, что выбираться не захочется и сил не будет. Он встал и посмотрел в окно. Солнце! Ветер! Небо синее-синее! Почки набухают на березах. Печень разъедает безысходность… Начать с самого близкого. Он резко выдохнул и открыл дверь в тишину комнаты. В полумраке задернутых штор жена прятала заплаканное лицо. Он сел рядом с ней:

– Прости, я виноват. Мне стыдно… Ты знаешь…

– Хорошо… – шепотом ответила она.

– Мир? – еле слышно спросил он и зацепил своим мизинцем ее мизинец.

Она кивнула, глядя вниз опухшими глазами. Пальцы ее были горячие. Если бы она спросила сейчас: «За что ты меня так ненавидишь?», он встал бы рывком и ушел на кухню, или из дому, или… Он не знал, что стал бы делать. Но она не спросила, она чувствует, что не ее, а себя он… А ее, несмотря на свою бешеную ненависть, он любит. Потому и мучает. Ее одну. Свет клином на ней, что ли?..

Посидели немного, касаясь друг друга плечами. Молча. Пока не было слов. Сразу все равно не остыть. Потом он отправился доделывать дверцу.

Ребенок вернулся с рынка и топтался в прихожей. Отец с хмурым лицом продолжал чинить шкафчик на кухне.

– Что случилось? – услышал он из прихожей голос жены. – Что у нас глаза на мокром месте?

Отец отложил напильник, вышел в коридор и глянул на сына: на слезе. Мнется, жмется, вот-вот заплачет.

– Посмотри, что ему подсунули. – Жена заглянула в пакет.

Он тоже непроизвольно сунул туда нос. Какие-то сморщенные яблоки, давленые груши и старые, перезрелые бананы.

– Надо, наверное, пойти и поменять, – будто попросила жена. – Сходишь или мне самой?..

«Самой!» Он молча оделся.

– Покажешь папе, где купил, – добавила она.

Отец взял пакет, сына за руку и, морщась, вышел из дома. Переведя его через дорогу, выпустил руку:

– Тебе десять лет скоро, а мы все как в детском саду.

Отец поглядел на сына через плечо. Тот шел с испуганными глазами.

– Ладно, – пробормотал отец и снова поймал теплую ладонь сына.

«Надо бы расспросить его, кто и где, что и как, да он весь в растрепанных чувствах. Ладно, пусть хотя бы покажет место на рынке. Ларек или что там… Это, скорее всего, джигиты кавказские. Рынок уже закрывается, вечер, там только они и остались, наверное. Надо быстрее идти. Если менять не согласятся, скандалить не буду. Тем более если баба торгует. Попрошу хозяина позвать. Если не позовет… Нет, не буду при сыне скандалить».

Через пешеходный переход возле рынка шли бичи. Шли медленно, зеленый свет уже погас, и они задерживали движение, тормозили вечерний час пик. Поток машин уплотнялся, водители маршруток ожесточенно колотили по сигналам мозолистыми ладонями, но это не добавляло бичам скорости. Они двигались согнуто, шаркали пыльными конечностями по асфальту и чуть покачивались вперед-назад. Не из стороны в сторону, как все пьяные, а вперед и назад, словно усталый караван в пустыне. Бичей было трое – старик, мужчина помоложе и женщина без возраста. Низкорослые, лица темные, мутно-светлые глаза. На старике красная бейсболка; бывший спортивный костюм на молодом; на женщине коричневый мужской пиджак; в черных руках яркие рваные пакеты. Одетые в странные одежды, глядящие в окружающее пространство как внутрь себя, они производили впечатление существ из параллельного мира, потерпевших катастрофу инопланетян или неизвестных науке животных. Человекообразных ленивцев, почти не шевелящих при обмене информацией впалыми ртами.

Отец с сыном, наблюдая эту картину, ненадолго забыли о своей цели. «Они ведь тоже были когда-то детьми, такими же, как мой сын. Интересно, что их так согнуло, притащило к такой жизни? Хотя и неважно. Они не трезвые, но и не пьяные, нам их состояние не понять. Мы друг друга понять не можем, не стремимся, а их тем более. У нормальных людей они должны вызывать легкое омерзение, но они все же рядом с нами живут, по крайней мере, недалеко от нас. О чем они думают? Что говорят друг другу? Живые существа вроде… Тоже все разные, как и мы. Мы торопимся, дергаемся, катим неизвестно куда свой ком сомнений, а они просто медленно идут, как водолазы по дну. Такое подозрение, что они чувствуют какую-то ускользающую от нас истину. Не сознавая ее, просто живут в ней. Истину – наверное, не стоит спешки то, чем мы себя окружаем, чем заморачиваемся. Завидовать им в этом страшно, понять трудно, хватило бы ума не осуждать, не мстить, не наказывать их за свое непонимание. Вон как горячий кавказский водитель на клаксон давит! Как на горло этому старому бейсболисту… Кстати, о наказании и мести. Не буду при сыне устраивать скандал, просто оставлю пакет и спокойно уйду. Одному скандалить без толку. Опыт есть. Года три назад вчетвером пришли разбираться, так их штук тридцать высыпало, мы еле вырвались. Пришлось всю братву собирать, чтобы их в стойло поставить. Но тогда хоть повод серьезный был, а сейчас? Ребенка обманули. Даже предъявить нечего. Сын подумает: «Что ж ты, папа… А еще говоришь: “Мы ведь с тобой, сынок, спецназовцы, а не тряпки”. Как-нибудь потихонечку ему все объясню, а ночью приду и сожгу ларек или что там у них. Одежда старая, бичевская, в гараже есть, бензин тоже. Думаю, стеклянной литровки хватит. Сам все сделаю, один. Хапну адреналинчика. Сейчас разок вокруг обойду, намечу подходы-отходы…»

Снова загорелся зеленый, отец с сыном пересекли дорогу и подошли к опустевшему рынку.

– Подожди меня пять минут, сына, никуда не уходи. Я сейчас! Пакет подержи.

Отец мальчика, засунув руки в карманы, обошел рынок, потом снова подхватил у сына пакет, подмигнул ему, и они вошли внутрь.

– Где это место, сынок?

– Вот там, за углом…

Дошли до угла.

– Эти дяденьки, да?

– Угу…

– Ладно, постой здесь, я сейчас…

Он подошел к ящикам с фруктами, наставленным возле ларька. За ними два черноглазых хозяина, обнявшись, похлопывали друг друга по кожаным спинам. Рядом курила пергидрольная блондинка-продавщица. «О-о, сколько пустых ящиков под навесом, прямо возле прилавка. Будет чему гореть».

– Ас салом алейкум! – тихо сказал он.

– Уалейкум ас салом, – ответили оба, и один скрылся в проходе между ящиками.

Блондинка продавщица выбросила окурок и закрылась в ларьке.

– Хозяин, не узнаешь меня? – обратился к оставшемуся. – Я у тебя часто фрукты покупаю.

– Конечно узнаю! Как дела? – Тот широко улыбнулся.

– Да нормально всё. Смотри, какая незадача. – Он улыбнулся в ответ. – Моему сыну у тебя, видно по ошибке, нехорошие фрукты отвесили, а он не разглядел…

– Так это твой сын? Слушай, брат, он же стоит, молчит, ничего не говорит. – Хозяин ларька взял у него пакет, мельком взглянул и отложил в сторону. – Я ему говорю: голдена нет, хочешь семеренко, а он рукой машет и молчит! Стесняется, что ли? Сейчас поменяем, не переживай!

– Я не переживаю.

– Вот, держи, брат, все хорошо!

Хозяин протянул другой пакет, отец мальчика взял его не глядя.

– Возьми еще хурму, брат, – продолжил хозяин. – Я тебе туда положил. У нас сегодня праздник, Байрам, как у вас – Пасха. Бог ведь у всех один! Праздновать будем!

Откуда-то пахнуло вином.

– Конечно, один. Только имена разные, – согласился отец мальчика, – а Аллах – одно из ста, так ведь?

Хозяин ларька взглянул удивленно и улыбнулся еще шире, даже глаза заблестели. Отец мальчика подмигнул ему, и вдруг джигит, расчувствовавшись, прижал пальцы к губам и послал ему воздушный поцелуй.

Отец взял сына за руку, кивнул и пошел к выходу.

– Видишь, – сказал он, – все мирно решается, надо только спокойно разговаривать, а не молчать.

К дому зашагали быстро и весело. «Ну что ж, вот и пошли дела кое-как, – думал отец мальчика, – и война пока откладывается, слава богу. Теперь еще бы работа тронулась, совсем хорошо стало бы. И с женой общий язык найти… Почему все-таки мы друг друга никак не можем понять? Плохо хотим, наверное. Потому и разные такие. И такие одинокие… Вообще, откуда столько одиноких людей? Что мешает хотя бы понять, не говоря уже о том, чтобы любить? Да знаю, знаю! Сто раз уже думал об этом… Лень, страх и глупая гордость. Эгоизм? Слово какое дурацкое… Вот, на рынке празднуют! Обнимаются-целуются, вино пьют. У них Байрам. Все вместе, все радуются. Цель у них какая-то общая, что ли? А мы и в Пасху не целуемся. Хотя ведь это так просто – радоваться, что мы вместе, рядом…» Отец плотнее сжал ладонь сына.

– Ну вот, все в порядке, – сказал он жене, войдя в дом, – праздник там у них.

Жена разглядывала на кухне кое-как починенную дверцу посудного шкафчика.

– Надо переделать, – сказал он, подойдя сзади.

– Зачем, ты же сделал?

– Тяп-ляп сделал, кое-как. Надо переделать.

– А мне кажется, нормально.

– Да где нормально-то? Вон щели какие. Сейчас переделаю! – Он включил радиоприемник и пошел в кладовку за инструментом.

Земфира пела прекрасно:

Пожалуйста, только живи,

Ты же знаешь, я живу тобою.

Моей огромной любви

Хватит нам двоим с головою.

Хочешь море с парусами?

Хочешь музык новых самых?

Хочешь, я убью соседей,

Что мешают спать?

Он дослушал и вернулся с инструментом. Жена молча стояла у окна и смотрела на дорогу.

– Что случилось, милая?

– Иногда мне кажется, ты меня совсем не любишь… – Она вздохнула.

Он сел на табурет, поставил локти на колени и обхватил ладонями голову.

Радуйся!

рассказ

Утро было хмурым, даже мрачным. Солнце еще не вынырнуло из озерного свинца, и ветер тоненько свистел за окошком в ветках рябины. Проснувшись, Фома услышал голос ветра, скуксился, наморщил лоб и снова смежил веки. Коли уж дует, как в медный манок, то и на озере волны с белышами. На лодочке выйти страшно. Октябрь, вода тяжелая. Хозяин воды не шутит осенью. Выгребешь из пролива между островками на открытую воду, а он толкнет серой волной в дощатый борт и развернет лодку обратно к берегу. Не послушаешь, заупрямишься, он ударит черной. Матовой и тяжкой, глубинной волной. Так ударит, что ребра у лодки затрещат, едва весла из рук не вырвет, да еще остудит, обдаст ледяными брызгами. А уж коли и тут заартачишься, хоть и в нужде, пощады не жди. Раскроется под тобой кипящая пропасть, поднимется над тобой белый от пены вал, и схлопнутся вал с пропастью, могут и щепок не отдать. Видал Фома и такое. Озеро у нас – дна местами не нащупать и берегов кое-где не видать.

Надо, однако, вставать. Господи, помилуй… Фома перекрестился кулаком, сел и свесил с печи худые ноги. Пошевелил пальцами. Поднывают. Он вздохнул, зевнул и слез на пол. Половицы скрипнули, на столе вздрогнули глиняные свистульки, птички и козюли, которых он вчера слепил и обжег на поду. Раскрасить бы их сегодня…

Зажег свет. Между глиняными фигурками вяло ползла небольшая муха. Засыпает, что ли, подумал Фома и подставил ей палец. Муха забралась на палец, и Фома поднес ее к глазам. Интересно она устроена! Может, слепить ее тоже? Смешно будет, весело. Голову с огромными глазами сочинить нетрудно, брюшко тоже, а вот крылышки и лапки… Лапки тоненькие и мохнатые, так тонко глину не раскатаешь. И крылышки – как чешуйки хариуса, тускло-прозрачны. Нет у Фомы такой краски. Подумать надо… Все же как так получается, что стоит только похолодать за окном, муха засыпает, словно умирает, и валяется в пыли на подоконнике, похожая на мусор, на пепел папиросы? А печь протопишь, она тут же сидит и умывается, лапками пыль с головы стирает так, что едва ее, голову эту, не откручивает. Луч же солнечный через стекло совсем ее оживляет, и она может умчаться по теплому воздуху, стартовав с места без прыжка, без разбега. «Откуда жизнь берется, ее эта сила?» – недоумевал Фома.

Скинув муху с пальца на подоконник, он глянул в окно на большую воду. Солнца все еще не было, только восток посветлел. Бледная, словно долитый чай, кромка неба над темной водой, и бегут по воде белыши, подгоняемые ветром. Эх, надо все же выйти на лодке, сети проверить, не то ведь рыба зальется, да как? Ладно, погодим – попробуем…

Фома глотнул водички из ковша. Умыл лицо и стал одеваться. Заправил тельняшку в ватники, затянул на поясе ремешок с ножнами. «Нож в пути всегда товарищ», – улыбается друг Ерема. Кряхтя, быстро намотал портянки и надел кирзовые прохоря. Накинул фуфайку и шлепнул картуз на затылок. Из хлебницы вынул горбуху, сунул в карман. Вышел в сени, пристукивая каблуками, чтоб нога улеглась в сапоге.

У порога, танцуя рыжим тельцем, улыбалась и поскуливала Марта, остроухая лаечка. Подобрал ее Фома пару лет назад на улице, маленькую совсем. Неизвестно, откуда она взялась на дороге, как с луны свалилась. Хозяев на ночь глядя не видать было, мамки ее тоже, вот и сунул за пазуху. Март стоял морозный. Теперь вон какая красотка выросла!

Фома открыл чулан, пошарил в сумраке, оторвал луковицу от связки. Потом снял камень с крышки горшка и двумя пальцами достал оттуда оплывший кусочек сала. Вытащил нож и легко отрезал на весу шкурку. С ладони отдал Марте. Она аккуратно цапнула ее, проглотила и лизнула руку Фомы. Тот вытер лезвие рукавом, сунул нож в ножны, а сало завернул в обрывок газеты и убрал в карман фуфайки.

Отворил дверь на улицу и вдохнул холод. «Кен мида дувмайч…» – зашептал он старый карельский заговор от сглаза и добавил вполголоса: «Господи, помилуй!» Вышел из дому, подперев двери метелкой.

Марта легонько бежала впереди. До берега всего шагов пятнадцать. Собака нырнула в сухую траву – она знала тропочку, по которой Фома ходил вдоль берега к лодке. И даже не тявкнула, когда за поворотом тропы возникла темная фигура человека. Ерема на корточках сидел на камушке. Увидев Фому, он со вздохом поднялся во весь длинный рост, сошел с камня и пожал его руку:

– Ну чё? Сможем выйти? Ветрюга какой…

– Может, стихнет…

– Может, и стихнет, – согласился Ерема, прижал собаку к ноге и помял огромной ладонью ее шерсть. Она не сопротивлялась. – Стихнет, Маруся?

Марта вильнула хвостом. Ерема закинул ружье на плечо и широко зашагал вслед за Фомой.

Волны гудели вдоль берега. Шагов из-за ветра не было слышно. Сразу за околицей прошли мимо пепелища. Раньше тут стояла часовня, старая, лет двести ей было. Несколько годочков тому какие-то туристы спьяну сожгли ее, а сами сбежали. До сих пор тоненько гарью тянет, сырой и холодной. Двести лет назад люди строили, что-то себе при этом думали, а вышло во как. Не басурмане, не на войне, а собственные правнуки да в мирное время… И никто теперь не торопится часовенку отстроить. Денег надо, лесу купить надо, и руки надо приложить, а кому нынче требуется объект культа? Священника в деревне нет, да и в округе ближайшей тоже. Даже стариков теперь не отпевают, хоронят сами, со «Святым Боже», – и весь обряд. Привыкли так. У Фомы отец с матерью крестьяне были колхозные, в церковь не ходили и детей не заставляли. Икон в доме не держали. Однажды только мамина бабушка Марфа показала малому Фоме Богородицу, достала из комода завернутую в платок деревянную картину. Подивился он тогда на смуглое лицо с красивыми бровями, и глаза запомнились, карие и живые. А бабушка коротко прошептала молитву, поцеловала руку Деве Марии и спрятала икону обратно в тряпки. «Будешь ее любить, и Она тебя полюбит!» – пообещала она, а потом заставила Фому выучить молитву наизусть. Фома быстро выучил, да и чего там, всего несколько слов.

Вообще-то в древних богах Фома плохо разбирался. Читал как-то, но давно и все о разных. Про Иисуса – Евангелие на газетной бумаге, про Иегову – журналы в глянец, потом на фронте брошюры из политотдела про Аллаха; про Кришну с Буддой – толстые талмуды с картинками и тысячами имен. Библию вообще читать оказалось неинтересно. Там только в начале про Бога и про змея, а потом все запутано. Откуда у Каина жена взялась, если кроме него на свете только родители и были, Адам с Евой? Откуда у его сына жена взялась? Непонятно. А дальше только кто кого родил, кто сколько прожил и торговлей нажил. Да еще кто, кому и как отомстил с божьей помощью. Махнул Фома рукой, вот и все…

Начался погост. Ветхие кресты, темные камни, столбики с табличками.

– Зайдем к Португальцу? – спросил Ерема, когда шли кладбищем.

– Португальцу надо налить, – ответил Фома, – а я не взял.

– Есть у меня. – Ерема звякнул в кармане ногтем по стеклу.

Фома свернул с тропы на погост. В полумраке, касаясь ладонями оградок, нашли знакомый камень на холмике.

– Здорово, Сан Саныч! – прошептал Фома, а Ерема нашарил граненый стакан в траве, вытер его рукавом и поставил на камень.

– Хорошие люди пришли, – тихо сказал Ерема, достал из-за пазухи бутыль с винной пробкой и налил полный, «по Марусин поясок», стакан. – Хорошими нас считал. Стае своей говорил, помнишь: «О! Хор-рошие люди пришли!» А их всех португальцами обзывал.

– Ага, – кивнул Фома и развернул газету с салом. – Еще бы, стая-то у него была одни бичи да ворюги. Навоз раскидать, дровишки расколоть, сети чужие похожнуть. Артель!

– Царствие небесное! – добавил Ерема и длинно глотнул из горлышка мутного самогону. – Многое мог за водку Сан Саныч. И рыбак был везучий.

Даже не поморщился. Фома протянул ему хлеб с салом и принял бутыль, глотнул. Самогон был теплый и пахучий.

– Сан Саныч, поговори там с Хозяином, ты же накоротке. Пусть Юмала рыбки даст бродягам. На обратной дороге допьем, Еремей-брат.

Фома сунул бутыль под столик рядом с камнем. Ерема махнул рукой. Пошли дальше. Обогнули мыс, и теперь полоса рассвета осталась за спиной.

За кладбищем начиналось брошенное поле. Летом тут росли остатки овса, и в августе большой медведь приходил его брать…

…В августе Ерема собрал тухлой рыбы в мешок и подвесил его на ветке сосны с края поля. Сам три дня не курил, не ел мяса, только чай пил с хлебом. Месяц вина не нюхал. Сел на лабаз. Лабаз был сколочен еще в прошлом году из сосенок в руку толщиной…

Ерема сидел в нем тихо, не шевелясь, целый день. У него была двустволка с двумя пулями и еще три патрона в кармане фуфайки. Ружье стояло между ног, а он смотрел сквозь пропиленный в стене квадратик на мешок с тухлятиной. Солнце садилось сзади, над полем, и мешок был виден хорошо.

Почти стемнело. Ерема знал, что он большой, этот медведь, но заробел, когда увидел какой. Зверь, как лесной человек, из-за дерева вышел неслышно, уже на задних лапах, и достал мешок. А ведь Ерема, когда вешал, с земли достать не мог. Но думать было некогда, Ерема прицелился и выстрелил. Медведь даже не дернулся, хотя Ерема попал. Он застыл, повернул голову на гром и прыгнул в лес на четыре лапы. Ерема не шевелился и слушал. Ничего… Тишина… Потом совсем рядом услышал вздох старика, слабый кашель. Больно ему, подумал Ерема мучительно. Снова тишина, и еще один выдох. С хрипом, с тоской. Ерема подождал, сколько мог, и заговорил, чтоб медведю было слышно: «Не-е, я не пойду вниз, не жди. Засыпай, дружище. Прости меня».

Медведь не ответил. Папирос не было. Пришлось ждать до утра. Хорошо, есть привычка сидеть. Ерема думал о том, есть ли у медведя семья, жалко ли ему оставлять ее, покидать лес, свой дом, страшно ли света больше не увидеть? Потом отогнал эти мысли, стал оселком тихо править нож. Когда совсем рассвело, Ерема слез с лабаза и осторожно шагнул на хвою. Лес рядом был редкий, медведь лежал на боку недалеко, вытянув шею, и с него взлетел ворон. Все равно мерзко умирать…

– Зато мясо, всю зиму будем есть, – сказал Ерема в спину Фоме. – Да, Маруся?

– А то, – ответил Фома.

– Ты чё, Маруся, что ли? А голову его я, и правда, еле донес в мешке до дому. Давай покурим. Ветер сильный, ждать надо.

– Кури, я потерплю пока.

Остановились. Ерема закурил. До лодки оставалось совсем немного. Над лесом показался край солнца. Фома поправил на голове кепку.

– Алла-а-у акбар! – пропел он и усмехнулся. – Я с одним киргизом скорешился, пока лежал в госпитале, Мелис его звали. Отчаянный парень был.

– Был?

– Так двадцать лет прошло. Может, и сейчас живет в своей Киргизии. Один пятерым узбекам не сдавался. Хотели его сломать, а он им: я, говорит, батыр и сын батыра, а вы – шакалы, если стаей нападаете. Пришлось нам с Андрюхой батыра выручать, иначе стыдно было бы. До ножичков дело дошло, только тогда и отстали. Но киргиз этот бесстрашный был и сильно в Аллаха своего верил. Солнце, говорил мне, это глаз Аллаха, и Он не должен видеть наши головы без шапок. Никогда тюбетейку днем не снимал. Потом мне ее подарил. Пять раз в день молился, по-настоящему. Не пил, не курил, на медсестер не смотрел… Работал как все… Воевал… Меня в гости звал на Иссык-Куль.

– Ездил?

– Не. Мне и тут дел хватает… Говорил, если хорошо попросить, Аллах поможет. Мне ведь помог от узбеков отбиться, вас на помощь послал. И вам поможет. Буду, говорил, молиться, чтоб меня послал вам на помощь.

– Послал?

– Пока нет.

– Пусть бы лучше Аллах ветра поубавил.

– Вот и я о том же.

Ерема докурил и пошли дальше. Марта снова семенила впереди, пропадая за кустами и в сухой траве.

– Есть собаки умнее людей, – в такт шагам заговорил Ерема.

Внутри у обоих тепло шевелился самогон…

– О, ветер меняется, чуешь? От берега поворачивает. – Фома приостановился и послушал верхушки деревьев.

– Ага…. Вот была у меня на поселке Маня. Сучка такая, маленькая, похожа на спаниельку. Не чистокровная, конечно, ее мамка к нам в поселок попала уже пузатая, вольные откуда-то привезли. Я тогда на поселке фермой командовал, почти весь предпоследний срок. Она там у меня прижилась, с братом своим, Злодеем. Злодей ее родной брат был, а совсем не похож. Злой, в руки не давался, и жадный. Худой, мосластый и глупый какой-то. Зэки его приманили, поймали и съели. Я потом нашел этого Гену – подельник его сдал, татарин, – и так избил, что даже пожалел. Но всему поселку объявил, кто Маню съест – убью. Ну ладно, не об этом. Маня была умная, всегда чистая.

– При чем тут?.. – спросил для разговора Фома и полез в карман за папиросами.

– Сам знаешь. Грязной брезгуешь, а чистую гладишь. – Ерема протянул ему два пальца ножницами, и Фома вставил между ними папиросу. Чиркнули спичку. – Вот сидит она у меня на руках в кондейке молча – и вдруг начинает рычать. Мент еще за двести метров, идет проверять на мягких лапах, а она тихо так, не лает, а из живота гудит, напрягается, и глаза злые. Всё, мы с пацанами сворачиваемся. Мент заходит, а у нас все тики-так. Чай пьем, а она на него гавкает… Телят мне пасла. Если какой по молодости начинал тупить, она его за ноги покусывала – и обратно в стадо… Эх, телятушки! Мне за одну зиму пятьдесят три штуки пришлось зарезать. Перестройка была какая-то у ментов. Один молодой помначкара все хотел меня поймать на воровстве или другом каком нарушении, появлялся из-за угла, вынюхивал, проверял. Раз пришел на ферму, а я в телятнике, кормлю их. Он подходит со спины и говорит тихо: «Завтра нужна будет телятинка». Я устал уже от него, психанул, говорю: «Зачем же завтра ждать? Можете сейчас забрать, гражданин начальник!» Беру ближайшего телка, из сапога нож достаю, чик его по яремной вене и менту к ногам швыряю. Аж сапоги кровью забрызгал. Тот весь побелел с непривычки, ушел на макаронинах своих. Мне назавтра пятнадцать суток изолятора объявили.

– Еще бы…

– Так Маня вырыла подкоп под забором, к моему окну в изоляторе пришла и сидит. Ждет. Я зэкам стук-стук – мол, заберите собаку, пока менты ее не забрали. Весь поселок к забору собрался, кричат: «Маня! Маня!» Она ноль эмоций. Вышли караульные ее отогнать, она от них удрала и опять под окном сидит. Что делать, надо как-то мне ее кормить. У меня в камере стекло за решеткой треснуто, я его потихоньку разобрал, руку просунул, а она передними лапами на стенку встала, тянется и руку мне лижет… – Ерема усмехнулся. – Пришлось галерным мне двойную пайку носить. Я полбуханки брал, мякиш вынимал, делал плошку и баланду туда наливал. В окно высовывал и Мане давал. Она на задние лапы – и аккуратненько зубами брала, не разливала. Так и сидели пятнадцать суток.

– А сам-то что ел?

– Да то же самое.

– Интересно, за что это тебе двойную пайку носили?

– А мне приходилось загодя разные вопросы решать. Галерные тоже люди, свежего мяса хотят. Молока. Творогу. Это ерунда, ко мне раз бабка одна из деревни пришла и говорит: «Выручай, Еремеюшка, беда! Корова не отелилась, молока нет. Как зиму зимовать будем с внуками, не знаю! Горе». Что делать, жалко бабку. Я думал-думал и взял ее корову, а ей свою дал, с фермы, похожую. Менты потом удивлялись – чего, говорят, Еремей, все твои коровы с пастбища домой идут, а одна в деревню норовит? Я им говорю – хрен ее знает, что у коровы в голове. Но переучил ее быстро…

– Как это? – Фома погасил окурок.

Ерема поднял узловатый кулак:

– Китайцы пишут, из восемнадцати способов убеждения самый короткий – боль. У меня все коровы свое место в строю знали и новую взамен старой поставили… Или продавщица из лавки придет и жалуется, что зэк один, цыган, набрал товару в долг и забывает отдать второй месяц. Недостача у нее. А тетка она хорошая, нужная. Всем полезная. Я ему спокойно так говорю – отдай. Не кричу, зубами не клацаю. Но он понимает, что со мной кусаться не с руки. Отдает.

– А с собакой чего?

– Нормально все. Я освободился, с собой ее забрал. Справку еще делал в ветлечебнице, чтобы ее можно было везти. Она потом у моей тетки на Белом море долго жила. Ты думал, урки съели? Не-е, не рискнули… Что такое, Марта?

Тихо скуля, собака выскочила из прибрежного ивняка. Накат качал кусты с жухлыми листьями. Фома отодвинул рукой ветки и глянул на белыши:

– Похоже, на наших сетях кто-то висит! – Он удивленно оглянулся на Ерему, и кровь прихлынула к голове, а в ушах тонюсенько зазвенело.

– Сколько? – Ерема быстро шагнул к Фоме и взглянул в просвет. – Один! Сука, думает, ветер сильный и время раннее. Сам будешь стрелять?

Фома промолчал, хотя от ярости его лихорадило. Ерема скинул с плеча ружье и перехватил цевье левой ладонью. Правой уперся в нос лодки:

– Тогда давай на весла! Ветер от берега, авось подскочим на выстрел. Только б не сразу заметил!

– Он мотора ждет, слушает! – наконец сообразил Фома и прыгнул за весла.

Марта тихонько заскулила.

– Давай! – позвал он ее. – А то завоешь – выдашь.

Собака легко скакнула на корму, Ерема оттолкнулся, стоя выше колена в воде, и лодка медленно вышла из прогалины в кустах. Фома развернул носом к чужой лодке и во всю спину налег на весла, аж жилы застонали. Накат поднимал лодку так, что на вершине волны весла скребли по воде, едва царапая. Брызги летели дождем.

– Когда скажу, не дергай. Дай прицелиться, – отрывисто и тихо командовал с носа Ерема. – Стрельну, если мотор заведет. Чуть левым!

Фоме от напряжения сводило спину, но он не сбавлял усилий и глядел на Марту. Та сидела не шевелясь – ждала выстрела. «Гад! – думал о воре Фома. – Последнего хочет лишить!» Когда сил уже почти не осталось и дыхание кончилось, он зашептал молитву, а Ерема закашлялся.

– Все, теперь не уйдет, на выстреле, сука! И не видит ни хера! Еще левым, брат… Эй, дружок! – неожиданно крикнул он басом.

Руки сами гребли у Фомы.

– Ставь бортом! – велел Ерема.

Фома затабанил правым. Лодку повернуло, и он разглядел вора. Огромный мужичина в плаще из брезента бросил сети и стоял, опустив руки. Седые волосы не скрывали красную от ветра плешь. Сивые усы от страха повисли. Не отрываясь, изумленно глядел он на Ерему, шевелил губами, но сказать ничего не мог, да и нечего ему было сказать. Лодку его качало и несло ветром от берега. Фома в несколько нервных гребков встал к ней бортом. Дерево глухо затерлось о дерево.

– Ну что, много рыбы, друг? – спросил Ерема. От его вопроса огромный мужик пригнулся. – Да ты сядь, отдохни.

Ерема говорил спокойно, почти с улыбкой, но от этой улыбки муторно было и Фоме. Мужик покорно сел на корме у мотора. Ерема, не опуская ружья, поймал момент и прыгнул в его лодку.

– Гляди-ка, нет рыбы! – сказал он удивленно. – Зазря, выходит, рисковал? Что там у тебя под скамейкой, друг? Никак ружье?

Вор склонился еще ниже.

– Кинь его сюда, – приказал Ерема. – За ствол.

Мужик извлек из-под скамьи двустволку и положил ее перед Еремой.

– Маловато душку, а? Теперь снимай мотор, – велел тот, наклонился и кинул ружье Фоме в лодку.

Непослушными пальцами рыбак открутил винты крепежей и приподнял мотор над кормой.

– Клади в нашу лодку, друг, – кивнул Еремей и добавил, обращаясь к Фоме: – Как там у вас говорили? Что с бою взято, то свято?

С трудом, едва не кувырнувшись за борт, плешивый «друг» перегрузил мотор.

– Ну что, теперь прыгай! – Ерема мотнул стволом ружья в противную берегу сторону. – Сам давай. Доплывешь – молодец…

Вор застыл.

– Пусть живет, – сказал Фома.

Ерема плюнул в лодку.

– Ладно, – помедлив, согласился он.

– Весла снимай и кидай подальше, слышь? – громче добавил Фома.

Весла нырнули по разные борта и закачались в волнах, их понесло от лодок.

Ерема перескочил обратно.

– Все! – отрезал Фома и толкнул чужую лодку своим веслом.

Плешивый мужичина в плаще покачнулся и остался стоять в ней, глядя куда-то вниз, взлетая на волнах и проваливаясь меж ними.

– Поехали хоть сети доглядим, – проворчал Ерема, ища глазами кубас[15].

Фома кивнул и оторвал взгляд от вражьей лодки.

Молча, не оглядываясь, догребли до своих сетей. Ерема подхватил поплавок и стал похожать с носа лодки. Фома веслами держал натяжку, сидя спиной к корме. Уключины скрипели, сеть гудела от напруги, так что пыль водяная летела с ячей.

– Пусто, – констатировал Ерема. – Этот плешивый почти все уже проверил.

– Как думаешь, выплывет? – спросил его Фома.

– Сам знаешь, такие не тонут. Жить захочет, скамейкой догребет. Или искупается за веслами. Эх, зря ты его пожалел! Ладно, тебе виднее… Хорошо, ветер сильный, подальше унесет гада… Пусто! Последняя сеть началась.

– Дай-ка я, Еремей-брат, сядь на весла. – Фома поменялся с Еремой местами и взял в руки тугую подбору.

Губы его беззвучно шевелились. Далеко под концевым поплавком в темной глуби померещилось ему светлое пятнышко.

– Кажись, есть! – неуверенно пробормотал Фома.

У Еремы лицо посветлело.

– Ну ты даешь, бродяга! – обрадовался он. – Чё там?

– Лососка… Хорошая… – Теперь Фоме уже ясно был виден белый бок крупной рыбины.

– Ну вот, отнесешь тестю с тещей, авось простят тебя, – серьезно сказал Ерема.

– Погоди, дай хоть достану ее… – Кряхтя, Фома выпутал бьющуюся лососку и тут сообразил: – А ты как?

– Мне что? Вот теперь у нас и мотор есть, и ружьишко запасное, все сгодится. Да и греха большого на душу не взял. Тоже хорошо. – Ерема оглянулся.

Воровской лодки было уже не видать за волнами. Небось далеко унесло.

– Слушай, Фома-брат, – вдруг спросил он, – что ты там все шепчешь себе, а? Хозяину хитрые слова говоришь, что ли? Скажи! Ты же знаешь, я никому.

– Да не, ничего, – смутился Фома, – так…

– Нельзя, значит… Понимаю. На пятьдесят первой сидишь?[16] – Ерема улыбнулся.

– Конечно можно, братан, – улыбнулся в ответ Фома. – Богородицу читаю. Богородице Дево, радуйся…

То, что меня раздражает

рассказ

Ничто и никто не раздражает меня так, как раздражаю себя я сам. Как Улисс, начну с утра.

Проснувшись и восстав ото сна, я раздражаю себя тем, что не соответствую собственным представлениям об идеальном человеке. Раздражает то, что у меня болит спина, болят ноги, руки и даже голова! Хотя с чего бы ей-то? Подумаешь, двести пятьдесят коньяка. То, что не могу вскочить, как двадцать, а лучше тридцать лет назад и бежать… нет, не на работу, а кататься на велике или играть в футбол. Лето же!

Потом меня раздражает то, что сразу я не могу возрадоваться погоде за окном, а медленно заставляю себя это делать. Даже если там солнце. А вот раньше, помню, когда мне было лет тринадцать, я очень любил пасмурную погоду без дождя, приглушенный облаками дневной свет. Любил в такое время крутить на велике педали в библиотеку, когда она только открывается, в десять или в одиннадцать, и брать там книжки об индейцах или пиратах. Еще о динозаврах или иноплатенянах. Иноплатеняне, а еще веселопедисты – так говорил один мой друг, он был веселый, ироничный, юморной, потом много пил и умер. И эта боль тоже раздражает, вернее, то, что я не могу к ней до конца привыкнуть.

Дальше меня раздражает то, что надо ехать по городу в машине, за рулем, делать какие-то сопутствующие дела, например закинуть жену на работу или погрузить в багажник сто кирпичей, а мне бы хотелось, чтобы они уже были сделаны. Раздражает собственная лень. И того не понимаю, что должен бы я быть доволен отсутствием в моей жизни начальников, наличием любимой жены, любимой работы и даже просто машины, а еще возможностью обо всем этом написать.

Я недоволен тем, что не могу уделить своей писанине столько времени, сколько желаю, а на работе недоволен тем, что у меня иногда не получается так же лихо лепить кирпичи, как у моего напарника Паши. Да он еще и курит каждые двадцать минут, а я вот бросил, и все равно он быстрее и ровнее кладет печь, и дым сигаретный меня волнует и раздражает.

А уж если у меня что-то не получается, то тут я не раздражаюсь, а просто выхожу из себя, матерюсь, пинаю сапогами картонные коробки, зарекаюсь больше так не делать и все равно делаю, и это ужас как меня раздражает.

Вечером я приезжаю домой уставший, как охотничья собака, и толкаю внутрь себя еду (очень, кстати, ничего… да чего там, вкусную). Жена предлагает, видя, что я раздражен: «Может, по бокальчику винца?» – «Нет, – говорю я, – вина не хочу, осталась ли там водка?» – «Есть одоночек», – улыбается она, и я раздражаюсь, что очень этому рад. Зарекался же не выпивать на неделе!

Потом я сажусь за компьютер и понимаю, что сил думать и поймать кураж уже нет, раздражаюсь по этому поводу, ставлю будильник на пять утра и ложусь.

Без пяти пять я просыпаюсь, раздражаюсь, что можно было спать еще целых пять минут и выловить что-нибудь в тонком сне, встаю, беру ноутбук и иду на кухню. По пути раздражаюсь, что до сих пор не сделал себе из шестиметровой лоджии кабинета с письменным столом, чернильницей и креслом-качалкой, кормлю кошку и сажусь за кухонный. Круглый, в общем, довольно удобный. В конце концов, привычно.

День начинается с солнечных бликов. С машин за окном. Я слышу их, но не слушаю, стараясь мягче бить по клавишам и никого не разбудить. Жизнь ужасно хороша. При желании это тоже может раздражать.

Индейские сказки

Байки Дядюшки Хука

Давным-давно, еще позапрошлой зимой, мы были в гостях в Финляндии и сидели за столом с финскими писателями. Хорошая подобралась компания, к концу вечера все понимали друг друга без переводчика. Говорили о рыбалке, об охоте, о службе в армии, о женщинах и водке. Одним словом, о смысле жизни. Показывали друг другу ножички, фляжки, татуировки. Тут наш водитель, Раймо, бывший солдат финского спецназа, и произнес, глядя на всех влюбленными глазами:

– Вы не русские, а мы не финны. Это кто-то другие финны или русские, а мы здесь все – северные индейцы…

Тут я и вспомнил эти сказки.

– Ты чё, богу веришь, что ли?

– Да не. Не пойму, что ему от меня надо, вот особо и не верю…

Из разговора двух индейцев

В наш язык понятие «индеец» ввел Дядюшка Хук, когда мы с ним сидели на берегу, на стволе упавшей в воду осины, и курили. Эту осину прошлой осенью свалили бобры, зимой ее крона вмерзла в лед, и зайцы сгрызли с веток всю кору добела. А теперь осина была похожа на скелет огромной рыбы, чем сильно нравилась Дядюшке. Сидели мы и глядели на кубаса наших сетей, а далеко в озере, за солнечной рябью, темнели скалы-острова. Времени у нас хватало, также и табака. Тут Дядюшка Хук, щурясь на эти острова, оскалил железные зубы и говорит:

– Как-то раз мы с мужиками застряли на этих камнях аж на неделю. Ждали корюху, за ней сига, а тут сивер как задует с берега – караул! До дому не добраться, сети не спохожать, ну и сидели коптились у костра, последний хрен без соли доедали… Вот те двое – индейцы так индейцы! Я по берегу хожу-брожу, плавник собираю промеж камней. Дров-то нету, деревья на камнях посреди озера не растут. Один, Митрофан, мне и кричит. «Крюк! – кричит. – Иди гуся лопать!» Сам ухмыляется. Какого, мыслю, гуся? Откуда? Я бы видел… Но сам радуюсь: есть-то охота. А тут гусь! Подхожу к костру: у них в котелке чайка варится! Ощипана, конечно, без головы, без лап, без требухи, но уж чайку я от гуся как-нибудь да отличу… И они знают это и лыбятся.

«Как взяли?» – спрашиваю. Ружье-то ведь у меня, и патроны наперечет. Четыре штуки. По одному на троих, и псу нашему, Кузьме, последний. Да ты не думай, не в смысле застрелиться, просто каждый имеет свой равный шанс мяса добыть. И Кузю даже в самом крайнем случае вряд ли кто стал бы стрелять. Он умный, сам как индеец. Сразу почуял бы, удрал бы куда-нибудь на северную сторону. Они мне отвечают: «Корюшину насадили на крючок, кинули ей, она на лету и заглотила. Мы ее подтянули и голову отвинтили. Только вот соли нет! И хлеба тоже… Ну а вместо табака можно водоросли курить, щас насушим на сковороде…» Во как!..

Это еще что… Они, представь, утром иногда в деревне с похмелья просыпаются, денег нет, и прямо в кедах идут в лес, на болото, клюкву собирать. На улице ноль, снег с дождем и ветер. С моря. Митрофан в коротком дерматине поверх тельника, а баба его в болоньевых сапожках. Фиолетовых. С прошлого века. Она еще и губы на ходу подкрашивает. Идут за четыре километра от деревни, за полчаса набирают ведро клюквы и несут обратно сдавать. Меняют на пол-литра спирта. Спирт резиновый, качество ни к черту. И давай дальше праздновать. «Что за праздник?» – спрашиваю. «А живы – вот и праздник!» – отвечают. Пьют. Закусывают хлебом. Хлеб, слава богу, есть. Картошка, морковка тоже. Луку маленько теща дала… Вот так вот.

…Короче, съели чаечку без соли, без луку, без хлеба. Ножами разрезали, пока горячая, кровь пока не сгустела. Воду из котелка выпили. Рыбой воняет. Больше-то выпить для сугреву нечего. Кости Кузьме отдали. Про того потом отдельно расскажу. Лодку от воды к самому костру затянули и перевернули, чтоб от дождя прятаться. Хорошо, на девятый день ветер стих и сети мы сняли. Хоть маленько добычи и скиситали, все равно целую лодку рыбы домой приперли. Мужики эти, Митрофан и Иннокентий, два брата-индейца, самые главные люди в деревне во время нереста. Как Свинету и Чингачпук. Или как два Овцеолы, вождя семиногов. Потому что где другие деревенские мужики мешок рыбы наловят, эти двое – мешков пять-шесть хапнут. С детства в лесу да на озере трутся. Папаша их приучил, а сам без вести пропал, как путний индеец. От него они все нужные места знают, а еще и слово рыбьему хозяину. Говорят, папку ихнего хозяин за это и забрал. За то, что слово выдал. Хозяин редко кому слово открывает, и говорить никому нельзя, даже родным сынкам. Вот они и не говорят никому. Вся деревня перед ними шапки ломает, а они пьяные, щедрые! Старухам мелочь рыбью из лодки прямо ведром черпают, бесплатно. Или достанут из-под ремня бутыль с огненной водой и предложат участковому освежиться, от чистого сердца. Прямо из горлышка. Тот руками отмахивается, даже не ругает. А как нерест кончится – опять они Митроха и Кеша… Потом по первому льду еще половят от души, тут в деревне снова по отчеству их величают. После глухозимье наступает, рыба не шевелится, в лесу холодно, деревья звенят, ловить нечего. Они – на снегоборьбу. Это на железной дороге, на разъезде, начальство нанимает таких вот индейцев снег с путей чистить. Работа тяжкая, снегу по три метра валит. Не то что в Киеве. Павел Корчагин на узкоколейке отдыхает. Платят копейки, а тем деваться некуда. Вот до весны там в снегах они норы и роют. Поезда в таких тоннелях, аж по крышу спрятавшись, ходят, до самого апреля. Потом солнышко на лето поворачивает, они лопаты бросают и опять в лес да на озеро. Сети, мережи, капканы. Воля… И так до новой снегоборьбы. Вон оно как…

Надо сказать, Дядюшка Хук рассказывает ярко, однако легко перескакивает с байки на байку, и неподготовленный слушатель может потерять суть повествования, или, как Дядюшка выражается, «нить Мариванны». Поэтому мне как слушателю подготовленному приходится иногда переводить с индейского на русский. Например, Мариванна – это была наша учительница истории в школе, и Хук, очень уважая ее за энтузиазм и красочность рассказа, перенял ее манеру. К тому же она еще иногда и вязала. Носки из красной шерсти, во время самостоятельных работ…

Стало быть, индеец у нас – это не краснокожий воин с томагавком и перьями в волосах, а обычный деревенский мужик из глухомани. Дядюшка Хук называет его индейцем со смесью уважения и смеха. Даже иронии, пожалуй. Однако сам он тоже считает себя индейцем. В самых глухих деревнях, где света нету до сих пор, все мужики – индейцы. Да что мужики, жены их и то индейцы. Язык не поворачивается назвать их индеанками. Индеанки – это у Фенимора Купера. С именами Июньская Роса или там… Золотое Облачко, к примеру. Нашу же индейскую женщину впору называть Росомахой или Волчьей Лапой. Безо всякого унижения, а просто по факту. Она сурова, как индейская жизнь. И дети ее – с пеленок индейцы. А мы с Дядюшкой Хуком хоть и тоже деревенские мужики, но у нас в деревне электричество иногда все же было.

Говорю: в самых глухих деревнях – и понимаю, что деревень таких все меньше остается. Скоро, видать, и вовсе не будет. Добирается до них белая цивилизация, людей забирает, движения лишает, шевелёжа. Шевелёж – это смысл деревенской жизни, от слова «шевелиться». И деревня дохнет и загибается. Лес вокруг себя повырубит и вроде как и не нужна никому становится. Чахнет потихонечку. Огненную воду пьет. А кто не спился, тот перебирается ближе к городу, к цивилизации жмется. Там легче на хлеб заработать. Или выпросить. А то и украсть. Но так индейцу белым человеком не стать, в лучшем случае – метисом. Это когда возьмут тебя на работу, грузчиком там или сторожем, и ты и не белый еще, и не индеец теперь. Большего никак не добиться. Не желает мужик теперь индействовать, хочет жить как белый, ан хитрости-то не хватает.

Деревня почему загибается? Раньше лес пилами пилили, топорами сучья рубили, целую бригаду мужиков-индейцев надо было. Пока тросами пачку стволов зачекеруешь-свяжешь, пока оттащишь, оттрелюешь ее полудохлым трактором к дороге, пока погрузишь на лесовоз, все упарятся, всем работы хватит. Недаром свой мятый рублик в конторе по ведомости получали. А теперь прилетит один белый оператор на оранжевом трансформере; не выходя из рубки, щупальцами весь лес спилит-уложит, еще и увезет сам. Даже щепок не оставит. На кой тогда бригада мужиков с топорами? – спрошу я. Да и лесу-то дельного при таком раскладе не осталось. Только в скалах да на болоте, куда без вертолета не добраться. Дороги-то строить никому неохота, даже белым. Но и в город все деревенские уехать не могут, чего-то опасаются. Там тоже почти все метисы спились, кто уехал. Уж и не знаю отчего…

…Дядюшка Хук – старый индеец. Идейный. Никогда на белых не работал и для себя тоже палец о палец ни разу не ударил. Все в лесу да на озере. На его век лесу хватит. Индеец, говорит Хук, он ведь как? Ему в лесу легче. Там ему дом родной. А все почему? Привык. С пацанских лет гнезда разоряет, щуку острогой на нересте колет. Ягоды-грибы. Брага-самогон. В городе, конечно, бывает иногда, но редко. Он там как волк среди борзых. И не убежишь, и не укусишь…

Прозвище Хук он сам себе придумал. Вообще-то его с детства звали Крюком, хороший был левый боковой, но потом он узнал, что «крюк» – это по-боксерски «хук», и просто объявил себя на манер ирокезов. Я, говорит, буду Хук, а кто против, лови крюк! Никто и не против. Хук так Хук. Не Бешеный же Бык. Не Мухаммед Али, в натуре…

Много чего в жизни повидал Дядюшка Хук, а еще больше, похоже, выдумал. Таким уж он на свет уродился. «Фантазия у меня, – говорит, – как на грядке растет». Как начнет травить свои байки – суши весла, доставай табачок. Не знаешь, где верить, где смеяться. И все ведь похоже на правду, и сам он божится, что так все и было.

Сверстники его почти все, когда выросли, обычными стали метисами. Белыми быть не могут, воспитание не то, а индействовать не хотят. Лень-матушка раньше всех нас родилась. Время теперь такое. Все мечтают о комфортной жизни. Это когда мягко и красиво и поменьше усилий. Когда у тебя не просто парка, а шанхайским барсом подбитая. А томагавк с резиновой рукояткой. Не просто вигвам, а с двумя… умывальниками. И карабин с серебряной насечкой. И огненная вода за триста, а не за тридцать. И на печке кнопочку нажал – вот тебе и барбекю. Без холестерина и канцерогенов. Руководители прямо так и заявляют с экранов, мол, к шишнадцатому году повысим уровень и добьемся комфорта. Значит, в таком разрезе легче метисам у белых подворовывать, чем самим индействовать. Хочется метисам насладиться благами цивилизации. Вот и пытаются они проскочить меж белыми и индейцами.

Ну а Хук не так воспитан. Отец его индейцем был, и дед тоже, даром что с войны вернулся бледнолицым офицером. Повесил дед мундир старлея в чулан и ни разу в жизни медалей больше не надевал. Только раз в год выпивал он бутыль огненной воды на праздник и еще дальше в лес забирался. Внука своего, Хука, дед в строгости воспитал, в лучших индейских традициях. «Что самое главное на свете?» – спрашивает меня Дядюшка Хук так серьезно, что мне смешно становится. «Что же?» – отвечаю я вопросом. «Не знаю, как у белых анархистов типа князя Кропоткина, а Нестор Иваныч Махно говорил – свобода и воля!»

Книжек он, по правде говоря, не читает. Голову зря не забивает. Как сказал один писатель, книжки читать – глаза портить. И слишком серьезно Хук ни к чему не относится. Так, для смеху разговоры псевдоумные заводит. Слышал где-то красное словцо и вставляет его к месту и не к месту. Но принципы в его жизни есть, хоть он о них и молчит. Выглядят они странно, а яснее всего видны в его байках. Вот, к примеру, индейский бог у него конкретный, как рыбнадзор. Общего белого бога он не понимает. И заповеди у Хука свои, личные. Чего, говорит, молиться, время тратить? И так мы перед ним всю жизнь голые и босые стоим. Не делай только пакостей другим и другим не позволяй себе их делать. Хук вообще считает, что у каждого индейца свой бог. Или так – к каждому обращен отдельный божий лик. А кто или что это за личность – не его, Дядюшки, ума дело. Нельзя ведь объять необъятное, а? Или можно?

Недавно рассказал мне Дядюшка Хук одну историю. Говорил он спокойно, но я видел, как непросто ему это далось. И я подумал, что эта байка – сказка о черте, о боге и мести.

Все его байки начинаются издалека, с шуток-прибауток. Потом и не поймешь, когда он к делу перешел и что тут важно, а что смешно. Вот и тут сидели мы на камушках да на корточках, слушали, как в лесу тревожит зайца гончак Балдей, Дядюшкин фаворит. Вообще, заячья охота – любимое занятие у Хука. Можно никого и не убивать, а просто послушать и порадоваться.

– Не напрягайся ты пока, – начал Дядюшка Хук, – далеко он еще, зайка этот. Балдей только подтявкивает, следы распутывает. Как след горячее станет, он залает, а как увидит ушастого, заголосит. Аж на ходу завоет. Так что смело кури. Кури-кури, заяц дыма со страху не чует, а Балдей, наоборот, на нас его выгонит. Я однажды без него, горлопана, пошел прогуляться, поглядеть, не стоят ли где поблизости лосики, не грызут ли осинку. Балдей мне в таком деле не нужен, только гавкать да мешать станет. Вот и пошел один. А Кузьма со мной увязался. Ну, помнишь, тот Кузьма, индейский пес. Он с некоторых пор живет на воле, а раньше, бывало, сидел в вольере у Митрохи и Кеши. Да, Кузьма раз в девять умнее Балдея, на птичек-зайчиков лаять не станет. Он по крупному рогатому специалист. Хотя порода у него – деревенский дворянин. Однако может и михалываныча за штаны на жопу посадить. И подержать его не струсит, и, наоборот, от ярости не обезумеет. Ну вот, идем мы с Кузей по чернотропу. Снежок уже выпал да сразу и стаял. Лес темный. Трава и листва сырые, шагов не слыхать. Ветер в вершинках гуляет, к лосишкам бли-и-изко можно подойти. Идем потихонечку и видим: сидят возле пня два зайки и что-то там грызут. Сами белые уже, далеко их видать, а нас с Кузькой не видят. Интересно мне стало, что они там точат, грызуны. Да и в спину стрелять не хочется. Хлопнул я в ладоши, они аж подпрыгнули от испуга. Оборачиваются, а у их все рожи от черники синие! На пне чернику лопали!

Выразительно произнеся эти слова, Дядюшка Хук поглядел на меня наивными глазами и замолк. Я не выдержал и заржал, как Огонек, старый совхозный мерин:

– Чернику… на пне… рожи синие… Во врать!

– Вот те крест! – Дядюшка Хук мелко смеялся вместе со мной. – Синие рожи! Я сам загоготал как гусь, а они прыг в разные стороны – и привет! Тут и Кузьма надо мной похихикал, а за ними не погнался. Пусть живут, плодятся… Да, о чем это я?.. Кузя… Я ж о нем хотел тебе рассказать, а сам зайцев вспомнил, чтоб им от черники этой заперло… Вот. Кузя раньше в будке жил у Кеши с Митрохой. Изба у них большая, на четыре семьи о двух этажах. Старая, еще от деда осталась. А живут вдвоем. Иногда только у Митрофана сожительница подвизается. Женщина хорошая, малопьющая. Даром что тоже индеец. До первого большого скандала живет. Потом он ее выгоняет и уходит в лес. А Кеша – мужик тихий, скромный, выпивающий. Бабам особо неинтересен. Сам какую-либо позвать стесняется. Вот и живут два брата, топор да лопата, волчий нос да заячья лапа. Кузьма у Кеши, как путний, в вольере сидит перед охотой, чтоб проголодался чуток. Иначе на свободе сопрет что-нибудь у кого-нибудь в деревне, налопается и будет в лесу лениться. Я раз видел, как он пачку пельменей из автолавки стянул, продавщица и не заметила. Он ведь как делает? Стоит рядом с прилавком, уши-хвост опустив, и прикидывается несчастным. С виду – «…месье, я не ел шесть дней, подайте бывшему депутату бывшей государственной думы…». Но от наших торговцев жалости не дождешься. Кузя это знает. Тут главное, чтоб не били и не гнали. И как только перестали на него внимание обращать, он хвать зубами пачку с прилавка – и ноги явил. Притащил Иннокентию – мол, гляди, хозяин, я тоже добытчик. Внешности он неброской – пегий и ушастый, а голова работает исправно. Ну так вот, о чем я?.. Однако и на Кузьму нашлась проруха. Сидел он в вольере вечерком, собирался утром с Кешей на охоту. А надо сказать, что изба у братьев на отшибе стоит, возле леса. И берег рядом. Тут в лесочке да на бережку повадились метисы огненную воду хлебать. Соберутся сворой, костерок запалят и айда пустую тару разбрасывать. Песни бледнолицые горланят. Когда и подерутся. И главное, заводилой у них баба одна. Дианка по кличке Принцесса. Здорова пить, рожа рябая, кулаки как булыжники. А голос – чисто у дикторши с телевизора, красивый и поставленный, что у трезвой, что у пьяной. Одна у Кузьки слабость – на дух не переносит пьяных, кроме Кеши с Митрохой. Вот он этих метисов с Принцессой во главе и облаял, когда они мимо проходили. Зло так, с рычанием. Дианка не ожидала, сначала напужалась, потом рассвирепела и окрысилась. Подобрала рядом на помойке какую-то жердину – и ну ею в Кузю меж прутьями вольера тыкать. Он ловкий, уворачивается и все лает. Дианка давай голосом своим командовать метисами, как Левитан в юбке. Тут кто-то из ее шестерок притащил топор, сообща загнали они Кузьку в будку, дыру приперли жердями. Открыли вольер и вошли. Стали крышу у будки топором рубить… Никак я не пойму, сколько ни скриплю мозгами, что же ими двигало. Водка? Злоба? Понт метисовский? Или все сразу? Откуда у бабы-то столько изжоги?

Тут Дядюшка Хук перевел дух и закурил. Пальцы его чуть вздрагивали, самую малость.

– Беспределье это мне соседка Кешина рассказала. Она все видела, вышла было их пристыдить, так ее матами да угрозами обратно домой загнали. Где Кеша с Митрофаном были, неизвестно. Но не дома. Иначе бы не ушла Дианка живой со своими гнидами. А так они крышу в будке продолбили и рубанули Кузю топором по морде. Не скулил он, просто выл, жалобно и тоскливо. Они его еще и жердью ткнули в брюхо. Мало им показалось, на свалке подобрали старый аккумулятор, слили электролит и плеснули на пса. Видно, подумали, что теперь уж точно сдохнет, и смылись, как гиены.

Хук замолчал и сглотнул.

– В общем, прибегает ко мне Иннокентий, белый, как первый снег. «Что, – говорит, – д-делать, д-дядя Крюк? Как собаку спасти? Еле дышит…» Ну, побежали мы, обтерли его, положили на чистую солому. Нашел я в сарае осиное гнездо. Перетер его ладонями в труху. Раны псу трухой этой засыпал. Дал воды попить. А он лежит, морду лапами прикрыл, как человек от кошмара. Лакать не может, пришлось потом по-волчьи ему учиться пить, губами тянуть. Ничего, жить захочешь – и выть по-волчьи научишься. Не то что пить. Первый день ничего не мог, только дышал, и слезы текли по морде… Да и у Кеши тоже.

Тут Дядюшка Хук скрипнул зубами.

– Потом начал водичку по чуть-чуть глотать.

Я ему тряпку отжимал на зубы. На третий день смотрю: язык высунул и морду кое-как облизнул. Ну, думаю, теперь залижет раны. Стали мы с Кешкой мясо сырое мелко рубить и в пасть Кузьме подкладывать. Для зверя сырое мясо – лучшее лекарство. И труха от гнезда тоже. Я как-то раз на промысле тройник от блесны лососевой в ладонь засадил, глубоко, аж два жала в мясе скрылись. Ух, мля, больновато… Как доставать, мыслю. Митрофан глянул и говорит: «Рвать надо, пока горячо!» Рванул я – свет застит, мясо наружу, кровушка скоренько закапала. Теплая, прям в лодку. Но крючки выдернул. Сжал я ладонь в кулак, Митроха на весла – и к берегу. У нас на островке избушка, не, не на том, где мы чаечек кушали, на другом, побольше. Там лососевый ход, осенью поздней не зевай… Так вот, Митрофан прямо в избушке, на чердаке, нашел маленькое гнездышко, осы его бросили, и мне этой трухой дырки от крючков присыпал. Кулак тряпкой обмотал, чтоб я не разжимал пока. А наутро этих дырок как не бывало! Во какое сильное лекарство! Митрофан говорит – натуральное осиное плацебо… Да, Кузьма. Пошел вроде бы на поправку, тут мы с Иннокентием дух немого перевели. А Митрофан все эти дни с обрезом за пазухой по околицам ошивался, Принцессину свору искал. Но те нутром своим гнилым такой, видать, страх почуяли, что в тот же вечер слиняли из деревни неизвестно куда. Вернулся Митрофан водички попить да портянки перемотать, и стали мы втроем совет держать.

– Как поступим? – спрашиваю я.

Митрофан авторитетно так и заявляет:

– Я, говорит, голосую убить. Я этого Принцессиного хахаля, Беса, знаю как облупленного. Сидел с ним как-то давно в одной камере. У белых в тюрьме. Сука редкостная! Мелкий, дохлый, а подлости и наглости на троих хватит. Если его не привалить и налимам не скормить, нам еще не раз отрыгнется. Он и сидел-то за кражи да за грабежи, у старых индейцев пушнину отнимал. Все лапы синие – в перстнях. Да и второй ее прихвостень, Хан, тоже не лучше. Это он сам себя Хантером назвал, за меткую стрельбу, а потом сократил до Хана. С детства воробьев и голубей пачками стрелял из своей рогатки. Потом на кошек переключился. А как в армию к белым забрали да как вернулся из горячей точки, так вовсе берега потерял. Пьет все, что горит, тащит все, что плохо лежит. Молодежь пугает, медалями своими песочными хвалится, у белых за мародерство выцыганенными… А Принцессу Дианку надо за компанию порешить. Она у них там главная, бывшая красавица. Если ее оставить, она и нас сдаст конной полиции, и новых себе пажей воспитает. Так что я голосую – убить!

– Погоди убивать, брат, – тихо так вступил Иннокентий. – Убьешь – не оживишь потом. Кузя-то на поправку идет, авось выкарабкается…

– А ты что предлагаешь? Пусть они ему пенсию на лекарства выплачивают? Так у них нет ни обмылка… Или к совести их взывать, пусть извинятся? Тот же хрен, но только вид сбоку и в левой руке.

Тут я и говорю Кеше:

– Наказать один черт надо, не оставим же так… И разговаривать с ними не о чем, прав Митрофан. Руки надо им сломать. Узнать бы только, кто Кузьку ткнул-рубанул, кто кислотой плеснул, пальцы бы я тому растоптал своими кирзачами, чтоб задницу подтирать себе не мог…

Молчит Кеша, хмурится.

– Ладно, – говорю, – ты собаку лечи, а мы с Митрофаном покумекаем, что предпринять.

Вышли мы с Митрошей за околицу, он мне и говорит: мол, знаю я, дядя Крюк, где они могут отсиживаться, да один опасаюсь туда соваться. Вдвоем можно и попробовать.

Сказал он мне это место – точно, как я сразу-то не догадал. Есть у нас в лесах один старый укрепрайон, с войны брошенный. Мрачное местечко. И для всяких гадов змеиных самое логово. Взяли мы… все необходимое и пошли. Идем, план операции обсуждаем. Сами злые, как лоси на гону. Так ничего дельного и не придумали, решили действовать по обстановке. То есть нахрапом.

Я говорю:

– Надо было Кешу взять третьим: и сил поровну, и придумал бы он что-нибудь. Недаром же в армии служил. Да еще и в Войсках Дяди Васи.

– Не, – отвечает Митроша. – Кеша после армии совсем тихий стал, мнительный. К тому же и с Дианкой этой в детстве у него была несчастная любовь.

Идем, стало быть, дальше. Я дорогу туда хорошо помню, первым топаю, Митрофан за мной. Шагает следом и бубнит:

– Однажды у нас на снегоборьбе такой случай произошел с этим Ханом. Дело шло к вечеру. Снег валит, убирать не успеваем. Кеша со скребком по путям бегает, а я пошел отдышаться, чайник на печурку поставить в нашей казенной хибаре. Тут забегает сторож, пожилой такой индеец. Ибрагим Иванов, да ты знаешь его, дядя Хук. И говорит мне испуганно: мол, Хан запил и буянит, расчета требует. Он, Хан этот, тогда с нами пытался снег чистить, да, видать, терпежу не хватило. А на разъезде из всего начальства только сторож Ибрагим. Откуда у него деньги? Ибрагим его боится, прячется, говорит мне: мол, он же ветеран войны, Хан этот. У него военный синдром, он за себя не ручается. Может и убить в гневе. Боюсь я, Митрофан Иваныч, жалится мне дед Ибрагим. Я молчу. Тут дверь в хибарку распахивается, заходит Хан, бушлат на нем тоже нараспашку, под бушлатом синий тельник грязный. Заходит как хозяин, ног не отряхивает. Перегаром дышит, на меня пытливо так смотрит, исподлобья. Я сижу, папироску добиваю, дымом греюсь. «Дай-ка закурить!» – заявляет. «Разве мы с вами пили на брудершафт, что вы ко мне на “ты”»? – отвечаю вежливо. «Вот из-за таких, как ты, мы и просрали войну этим гуронам!» – голос повышает. «Я вместе с тобой ничего не просирал», – говорю я, а сам хватаю его в охапку вместе с тельником и бушлатом и выбрасываю из хибарки в сугроб. Он, видно, поостыл, отряхнулся и снова заходит. «Брат! – говорит. – Что ж ты не сказал, что ты из наших?» – «Мой брат во ВсамДелишных Войсках служил, а тебя я первый раз вижу. Надеюсь, что и последний тоже. Иди отсюда куда-нибудь, пока не пришлось тебе собирать по сугробам выбитые зубы сломанными руками». Вижу, хоть испугался, но зло затаил. «Ладно, – говорит, – земля круглая…» Я было хотел его догнать, да он быстренько затрусил в темень куда-то. Я кричу вдогонку: мол, захочешь ответку мне сделать – сначала очередь займи, а то много вас таких, решительных и дерзких. Видишь, дядя Крюк, мне эта гнида не может ничего предъявить, так на собаке отыгрался, гад.

– А Бес что, правда у стариков ловушки обчищал? – перебиваю я его.

– Естественно. В камере статью не утаишь.

Идем мы, разговорами такими себя распаляем.

Свечерело. А надо было в скалы лезть, да еще и ночью. Полезли. И я-то, старый индеец, возьми да и сорвись со скалочки да на камушки. Не шибко высоко, но пятку раздробил, да так, что пришлось Митроше меня на закукорках обратно волочь, до самого дому. А верст за девять уже ушли. Хорошо, Митрофан индеец крепкий, жилистый, да и помоложе меня значительно будет. И еще хорошо, что я в кирзачах был старых, а не в новых этих легких мокасинах, так бы и вовсе переломался. Тут думаю, не этими ли кирзачами я собирался пальцы тем гадьям дробить? Вот, мыслю, бог меня и наказал, и упредил, и ума дал сразу. Не надо в ярости ничего замышлять. Или это черти планы мои разрушили? Кто знает… А Митрофан меня на спине тащит, кряхтит да посмеивается.

– Что ж тебе весело, друг мой ситный Митроша? – спрашиваю.

– Жисть кольцами вьется, дядя Крюк, – отвечает он. – Не замечаешь? Ты же меня лет тридцать назад этой же дорогой тащил на своем горбу, не помнишь? Я тогда пацаном был, ногу себе рубанул на путике, зима еще стояла лю-ютая!

Точно, вспомнил. Вот старость – не радость, индейство – не сладость… Но про это я тебе в другой раз скажу, а сейчас про Кузьму закончу. Притащил Митрофан меня домой, нога распухла, и три дни сидел я на печи, примочками ее лечил. Хватило времени подумать о многом… Сижу, в окно гляжу. Почему, мыслю, все выходит так, а не иначе.

Бывает, непросто индейцу разобраться, где правда, где кривда. Что хорошо, что худо. И чего от него бог хочет. А чего хочет черт. Дело говорил мне мой дедушка Пук, то есть Большой Пучок: «Все, что в голову лезет, то и случается. Что себе представишь, то может произойти. Или наоборот, представишь солнышко, а выйдет лунный свет. Так индейский бог придумал, а черт с ног на голову перевернул. И не спрашивай почему. Никто не знает, даже и сам этот наш бог. И даже тот бог, что над нашим богом. Ведь мы же можем представить себе бога над богом? Можем, почему нет? Вот потому и держи голову пустой! – говорил мне дедушка Пук. – Не пускай в нее ни черного гнева, ни белой зависти, ни шумного веселья. Радуйся себе тихо, что живешь и не слишком мучишься, и хватит с тебя…»

Вот разъярился ты, что собаку безвинную метисы измучили да изувечили, и представил, что растопчешь им руки своим каблуком. Чуть ли не убить собрался. А бог с чертом тебя удержали. Один не дал тебе дров наломать, а другой ногу подломил, чтоб ты от боли покряхтел, мозгами покипел. И со временем дошло до тебя, карателя, что бог вместе с чертом метисов этих уже и без тебя наказали – ума не дали. Жизнь у этих барбосов тяжелая и никчемная. Пьют, воруют, маются. Злые на весь свет, на бога, на черта. На себя, на других. Не жалеют никого, никого не любят. На бога злые, что создал их такими, на черта – что попутал их и путает в любом деле. На себя злые, что не могут бороться со страхом и болью, с ленью и кайфом, со всем, чем награждает их бог со своим помощником. Они даже не могут полчаса не курить, что уж там говорить о любви или самоуважении. На других они злые за то, что те лучше, чем они, а если не лучше, то такие же сволочи…

Потому и не стал я им мстить. Подумал-подумал и решил рукой махнуть. Митроша тоже посидел с Иннокентием над Кузьмой, подлечил его индейскими травками да заговорами и вроде как поостыл чуток. Потом, зимой уже, приходит он ко мне и говорит: «Все ж таки есть маленько правды на свете, дядя Крюк. Нашлись наши друзья, Принцесса со своими фаворитами. Правда, не со всеми. Дед Ибрагим встретил их в лесу. Рассказал мне, что Дианка, вся черная и худая, как тень, идет-бредет и тащит за собой Хана, а тот весь опухший и с бельмами вместо глаз. А где Бес? – спрашиваю. Ибрагим мне и отвечает, мол, снова стал Бес по чужим путикам шакалить, пушнину воровать. Кто-то из стариков и не выдержал, поставил рядом с ловушкой медвежий капкан. Медведь зимой спит, в него не залезет, а больше никто в лесу такой капкан не стронет. Окромя, однако, человека. Лось за пушниной не лазит. Лиса легкая. Росомаха хитрая. Волк железо за версту учует. Вот Бес и залез. Ногу ему сломало, сам дуги разжать не смог, худой был, испитой весь, ну и замерз наглухо. Дианка с Ханом, видать, знали, где его искать, нашли – снегом присыпали. Сразу хоронить не стали, а вернее, не смогли, решили сначала помянуть. Украли где-то в деревне огненной воды, а спирт оказался не таковский. Выпили, свет померк. Принцесса-то почернела вся, чуть не сгорела, но очухалась, а Хан раздулся и ослеп. Вот и не пришлось нам с тобой греха на душу брать. Так-то, дружочек ты мой…» И Дядюшка Хук взял многозначительную паузу. Сразу стало слышнее лай Балдея где-то неподалеку.

«Ну и ужас», – думаю я, а сам возьми да и спроси у Дядюшки Хука:

– Ну а Кузьма-то чем у черта с богом виноват оказался, что метисы его так суродовали? Тем, что пьяных не любит? Так он не человек, лукавить не умеет…

Гляжу, а Хук уставился куда-то мне за спину и глаза выпучил.

– Тихо, – шипит, – заяц прямо за тобой…

Обернулся я медленно: точно, сидит заяц в пяти метрах, ушами поводит, нос морщит, и глаза круглые, как у Хука. Хвать я ружье, а он прыг в кусты – и нет зайца. Больше ничего не стал я спрашивать у Дядюшки, постеснялся своей нерасторопности и тугодумства. Да и он мне не ответил – позабыл, видать, впопыхах.

* * *

Дядюшку Хука я знаю пятьдесят четыре года. Может, самую малость поменьше. Познакомились, когда нам было по девять годков. Жили-то мы в разных деревнях, но батьки наши вместе лес валили, огненную воду пили и нас с собой подчас таскали. И в школу мы тоже в одну ездили. Крюк тогда только пробовал курить и рассказывал мне, какое это интересное дело. Потом мы стырили пачку «Беломора» у его папки и так накурились, что меня до сих пор тошнит, как вспомню. Валялись в снегу за сараем и блевали желчью. После до самой бледнолицей армии не пробовали. Хук тоже это помнит, помнит, как мы от бессилия чуть не вмерзли волосами в зеленую корку льда под нашими головами и как тащились, синеватые, к нему домой, подпирая друг друга плечами. Теперь, когда мы с ним садимся на пенек и достаем курево, он всегда вспоминает этот случай, а после этого случая и другой случай, тоже про тяжесть и мороз:

– Да-а, а зима в тот год стояла лютая. Осины в подлеске трещали, как ружья. Иногда и залпом. Озеро стонало подо льдом, а ручей промерз до дна. Ни ворон, ни сорок не видать. Где они прятались, мне неизвестно. А воробьи с синицами все норовили в сени с улицы залететь, когда я помойку ходил выливать, да и забивались под стропила – не выгонишь. Я и не гонял их, некогда – в сенях тоже холодно. И даже кошка моя, Муська, на печи все нежилась, а на них ноль внимания. Сала я им маленько подвесил на окне, а на подоконник сыпанул ячневой крупы горсточку. Так ведь все вокруг загадили, мазурики пернатые! Хорошо, что я тогда уже один жил, некому ворчать. Мне-то на воробьиные какашки начихать, они не воняют. Тем более на морозе.

Так вот… Митроша с Кешей тогда еще пацанами были. Митрофан, правда, постарше. Ему уже четырнадцатый годочек шел. А Иннокентий даже в школу не ходил. Не было в деревне школы, а до соседнего села далеко. В интернат отдавать отец их не стал, когда мамка ушла. Опосля уже поздно стало. Некому. Ну да все по порядку.

Отец их, Ерш, хоть был мужик скромный да тихий, зато настоящий индеец. Верил только в себя и в то, что случайного ничего не случается на белом свете. Все умел руками делать: и печь слепить, и сеть сплести. И рыбак был удачливый. Самое удивительное – огненной воды совсем почти не пил. С виду не богатырь, зато жилистый. Ликом не свят, но духом крепок. Товарищи мы были. А Марфуша, мамка их, как с юности видная росла, так в красавицы и определилась. Сама высока, задница широка, грудь пуговицы рвет, коса как медная катушка, рыжая и толстая. Брови куньими хвостами, и меж зубами щелочка – врет много, видать. Примета есть такая. С детства у всех парней от нее слюни текли, а она только смеялась да самых резвых по носу щелкала. Одним словом, валькирия. И вот как-то раз, еще до нашей службы, прибыл к нам в деревню один молодой метис по прозвищу Шут. Серьга в ухе, брунет – жгучий, хаер на косой пробор, глаз с прищуром и балалаечник. Морячок, короче. Девки заволновались, парни – соответственно. А он всем девкам улыбается, парней не пугается. И то сказать, крепкий паренек, не трус. Барышни из-под ресниц в него целятся, а ребята хотели было пару раз пыль из него выколотить, так он перышко достал-выхватил и стоп в гору им всем выписал. Жил в деревне Шут весело, все что-то праздновал, девчонок охмурил, парней вином опоил и заделался в скором времени душой обчества и кумиром молодежи. Культовым, как теперь говорится, идолом. Нигде вроде не трудился, а компашку свою коньяком угощал. Одна только Марфуша не замечала его на горизонте. Он, хитрец, ее тем более. Ерш, как и все, по Марфуше маялся, ан оказалось, что сильнее всех. И, к белым людям в армию уходя, открыл ей свое чуйство. Она ни то ни се, ни да ни нет. Ерш губу закусил и голову обрил. Через две зимы да через две весны отслужил как надо и вернулся. Друзья ему сквозь зубы: мол, поматросил Шут Марфушу да и сел в тюрьму за кражу государственного имущества. Ершик, ног не чуя, к ней бегом с рукой и сердцем, а она возьми и согласись. Ну, свадьба, медовый месяц, счастье Ершиное солнышком по небу покатилось. Сын родился вовремя, рыжий и ладный, как мамка. Ерш вовсю индействует, рыбалит-промышляет, семью поит-кормит. Горностаевую парку Марфуше подарил. А она, как родила, еще краше да глаже стала. В общем, как в плохом кино, в скором времени возвернулся Шут из зоны безвинным страдальцем и одновременно блестящим джентльменом в велюровом пальто. Опять открыл шалман свой, компанию собрал, и карнавал с фейерверками вновь закружился. Зачем тянуть кота за хвост, Марфушенька вся иззудилась. Стала бегать по ночам к Шуту в одних босоножках, покуда Ершик на промысле. Сначала никто не знал, а если и знал, то молчал в тряпку. Резону-то болтать, когда или Шут, или Ерш зарезать могут не моргнув. И тут опять Шута сажают – за те же фортеля, как старого знакомого. Но уже надолго. Теперича Марфуша потускнела, хмурится, Ерша не привечает. Конечно, Ерш догадался, не дурак ведь, но ни слова ей не сказал. И никогда потом не говорил. Даже когда она аборт хотела сделать, а он ее умолил оставить деточку. Даже когда Шут снова освободился и вернулся весь расписной. Теперь уже не джентльменом, а блатарем с рандолевыми фиксами, от чифира темными. Но Марфушу этим было уже не смутить. Она, как баржа, с мели сошла, и понесло ее течением, волнами с кормой накрывая. Чуть ли не в открытую с ясным соколом своим встречалась, мальцов задвинула. Уж и коньяком от нее попахивать стало, а Ерш все молчал, лицом темнея. Только таскал старшего Митрошку с собой по лесам, по озерам, будто торопился научить его всему, что сам знает и умеет. С Кешкой маленьким бабка нянчилась, индейские сказки ему рассказывала и песни причитала, зубы-грыжи заговаривала. А Марфуша, как во сне, ничего не замечала, ничего не понимала, даже не разговаривала с Ершом, не то что скандалить, например. Тот весь высох под конец, а она однажды ночью взяла да и ушла из дому, в чем была, насовсем. Ребятишек бросила. Любовь это была такая или морок? А может, чес и кайфожорство? И уехала за Шутом на север, говорят. Или на юг, кто знает… Больше не слыхали.

Малое время поводил еще с собой Митроху Ерш, а потом и сам ушел в лес – исчез. Кто что думает, а я знаю от стариков, что, когда чует настоящий индеец скорую смерть, уходит он в лес и сам себя хоронит. Чтобы не висеть гнилым мясом на шее у семьи. Ох, и крепкое нутро для этого надо иметь! Разве один из ста так может, а то и один из тысячи. Называется это «лечь под камни» и делается так: находит индеец подальше в лесу большой камень, по возможности круглый. И чем больше, тем лучше. Их в наших северных лесах много осталось от ледника. Высятся посреди чащи, поросшие мхом, некоторые ростом с вигвам. Под этим камнем индеец роет себе могилу, так роет, чтоб камень этот чуть качни, в нее он и упадет. Подпирает глыбу колышком и еще немного подкапывается. Теперь каменюга на колышке держится. Тут надо все точно рассчитать, и на это у полумертвого индейца последние силы и время жизни уходят. Остается одно-единственное дело. На короткий ремень, так, чтобы не достал до дна могилы, привязывает он к колышку маленький камень, ложится в могилу и держит этот камешек на весу. Ложится он на сырую землю, ничего под спину не стелет. В могилу с собой ничего не берет. Лежит, старается не думать ни о чем. Когда вконец иссякнут силы, роняет индеец маленький камешек, и тогда большой камень падает следом, давит его, добивает, выход из могилы запирает. И ни медведь, ни росомаха не достанут мертвеца из-под двух этих камней, маленького и большого. Так что, если встретишь где-нибудь в тайге огромный валун, а вокруг земля раскидана, знай, что здесь лежит настоящий индеец. Хотя самые-то настоящие прячут вырытую землю, чтобы не осталось никаких следов от них на земле. И маленький камешек на весу не держат, просто за ремень срывают колышек. Думаю, так Ерш и поступил…

* * *

У каждого индейца свой путик. Так учил отец Митроху. Это белый человек вечно ищет свой путь, а индеец точно знает, где его путик и где на нем капканы. Индеец просыпается вместе с рассветом, а зимой и раньше, затемно. Выбегает на холодок, топчется-кряхтит, дышит воздухом. Смотрит заодно, какая погода. Пьет чай, одевается и выходит на свою тропу в лесу, где стоят его ловушки, а бывает, и сети в озерках. Но собираться начинает еще с вечера…

Митроха загодя собрал свой сидор. В нем хлеб, заварка, сало, спички, свечка. Моток веревки и точило. Пустой мешок, вдруг рыбы хапнет? Еще кальсоны и тельняшка на случай, если вымокнешь. Все только нужные предметы. С утра, еще по темноте, он выпил чаю с булкой и дохлебал остатки щей. Идти на путик надо сытым, когда еще поешь? Хоть и мороз за окнами, фуфайка, валенки с галошами – все надевается в сенях. Чтобы не вспотеть. Ведь если в испарине выйдешь – и бегом не согреешься. Так что сухим отправляйся. Отцовское ружье на спину, за кушак топор, лыжи на валенки – и потихонечку вперед. Каждый должен набить себе путик по силам. Если ты старый, как дед Кастет, или малый, как Митроха, не уходи далеко от деревни, дальше дневного перехода.

Первую свою тропу проложил Митроха вдоль озера, пока отец был жив. Помнил все отцовские советы. Главный – не жадничать и ловить только то, что самому пригодится и умеешь сберечь. Если не знаешь, как выделать шкурку, хорька и куницу давилкой не тронь. Ставь петлю на зайца, на рябчика силок, их хоть съесть можно, шкура и перья недороги. Сети небольшие запихивай под лед. Такие, чтобы мог один потом проверить и рыбу унести. Рассчитывай всегда только на себя. У каждого свой путик, никто тебе на помощь не придет. И ты на чужой не лезь, обойди подальше. Лес большой, всем места и доли хватит.

Полгода, как ушел отец и сгинул. Молча переселилась к братьям в избу бабушка, его мать. Шепотом укладывала Кешу спать, гладила Митрошу по вихрам. Пекла в печи им шанежки из ржаной муки. Но быстро уразумел старший внук, что выбивается она из сил и не прокормятся они без мужика холодную зиму. И только встал на озере первый гибкий лед и едва засыпал берега надежный снег, собрал он отцовский вещмешок, повесил на плечо его ружье, взял с собой Маруську, отцовскую лайку, и, не говоря ни слова, вышел поутру в лес за деревней. Пошел теми местами, какими водил его отец последние дни. Вдоль берега до старой своей избушки на мысу. Топтал лыжами заячьи стежки, зная, что все равно будет ходить заяц старыми своими следами, прямо по лыжне, потому как удобнее ему бежать утоптанным путем, а не барахтаться в рыхлом снегу. И вела теперь его лыжня от одной поваленной осины к другой и выводила к мысу. Здесь ближе всего подходит подо льдом к берегу налимья тропа, так говорил отец и добавлял шепотом, склонясь к макушке сына: «Вот скажешь слово хозяину, попросишь накормить и в самый колотун голодным не останешься. До тех пор будет тебе слово помогать, пока не проболтаешься кому-нибудь». Твердо обещал Митроха не выдать слово никому, даже брату. Пусть он и не знает о нем. Лучше будет спать. Уже в сумерках добрался Митроха до избенки, очистил снег у входа и толкнул дверь внутрь. Холодно и сухо. Ни плесени, ни вони. Зажег спичку и огляделся. Все так же, как и было при отце. Дощатый стол, земляной пол, лавка на толстых чурках. Малюсенькое оконце с настоящим стеклышком, чтоб можно было днем не жечь лучину. Поближе к потолку, для тепла, нары. В углу печурка из железной бочки, снаружи вся обложена камнями под глиняной обмазкой. На ней тяжелая чугунная труба – единственная вещь, которую отец привез на лодке. (А бочку принесли на берег волны, рассказывал отец. Тогда-то и решил он в этом месте построить промысловую избушку.) Пучок лучин, берестяные свитки для растопки и целая поленница вдоль стенки. Сухарник – всем дровам дрова, плотное мертвое дерево, рыжая смола и запах камфары. Кастрюля, чайник, сковородка на столе. Даже чай в стеклянной банке. «Ну что, Маруся, будем ночевать!» – велел Митрофан себе и собаке. Она вильнула хвостом и легла на пороге, смущаясь от радости, что пустили в дом. Через полчаса было уже тепло, а на чердаке найдены петельки на зайку, мешок рыбачьих снастей и инструменты. Митроха набил дровами печку под завязку, чтоб долго шаяли, попил чаю с хлебом и салом, отдал корку и шкурку Маруське и постелил на нары фуфайку. Без отца, конечно, в лесу одному ночевать страшновато. Хорошо, хоть собака рядом…

…Приснился ему говорящий налим. Будто бы достал его из майны Митрофан, выпутал из сети и пихнул в мешок. Дома вытряхнул на пол, огромного и черного, и только собрался пузо вскрыть отцовским ножичком, а тот оттаял, согнулся кольцом в углу кухни и говорит старым голосом: «Я, молодой человек, еще вашему деду в сети корюшку загонял и вообще являюсь старейшей рыбьей особью этого самого крупного на континенте пресного водоема. Если хотите знать, у меня ордена и медали за различные заслуги, я партизанам в годы вой ны помогал вражеские баржи топить. Я в семь раз старше вас, а вы меня за жабры…» Проснулся Митроха – темно и жарко, дрова в печурке осели и пыхнули ярко. Приснится же, аж муторно внутри. Каким-то тихим ужасом обдавало из тающего сна. «Большая рыба снится к худу», – так, кажется, бабуля говорила. «Ты тут?» – тревожно спросил он собаку и услыхал, как застучал хвост по полу. Спрыгнул с нар, нашарил валенки и ощупью побрел к двери. Мороз снаружи обжигал, и ночь засинела над озером. Скоро утро, вот и не страшно… Почти…

Впервые Митрофан один поставил сети. Все делал так, как научил отец. Сначала выволок из хибарки санки, собранные из старых лыж, погрузил на них мешок с сетями и весь нужный инструмент. Все проверил, все на месте: пешня, лебедка, сборное норило, стальные кольца грузов. Еще веревка, прочная и в два раза длиннее сети. Лопата с дырками на лезвии, чтобы ледяную кашу отцеживать. Двухметровое кольцо стальной проволоки с крюком на конце, чтобы вытаскивать спрятанную подо льдом сеть или ловить веревку от норила. И самое главное, великое изобретение белого человека – ледобур! Как глаз велел беречь его отец. Ножи держать в промасленной тряпице, а чехол из обрезка валенка снимать с них только перед делом.

Теперь впрягся малец в сани, допер их до берега и огляделся. Окромя нашего, других берегов не видать. Лишь далеко в снегах, по левую руку, темнел на белом камень-островок. «Он!» – вспомнил Митроха ориентир отца, свистнул Марусю и широко зашагал по льду, считая шаги. Солнышко печеным желтком поднялось навстречу из морозной дымки. Хорошо, хоть ветра нет. Триста тридцать три. Все. Дальше не надо, тут свал с мели на глубину. И хорохорятся все те, кто убежден, что дальше в море – больше рыба. Батькины слова. Расчистил валенками пятачок темного льда и просверлил четыре лунки квадратом. Легко – не толстый лед еще. Вода задымилась паром на снегу. Надо соединить четыре эти лунки пешней, выдолбить во льду оконцемайну. А льдину из оконца не вытаскивать на снег, не тратить понапрасну силы, а упереться в нее острием пешни и затолкать подальше вглубь, под большой лед, в сторону от линии будущего лова. Лопатой очистить майну от осколков льда, собрать из трех частей норило, накрепко привязать к нему веревку и запихать в майну, правя на островок. Норило – палка длинная, в девять шагов, к нему привязана веревочка с грузиком. Отсчитываешь в нужную сторону эти шаги, буришь лунку и проволокой с крючком вылавливаешь этот грузик. За веревочку протягиваешь норило подо льдом дальше. И снова считаешь шаги. Сверлишь. Ловишь грузик. Так на всю длину сети. Ну, сеть у Митрофана небольшая, всего пять лунок надо отмослать. Вытаскиваешь в крайнюю лунку норило вместе с веревкой, оставляешь его торчать маяком в небо, отвязываешь веревку и бежишь с ней к майне. Тут начинается самое главное. Достал Митроха из мешка набранную на кукан сеть и, прежде чем макнуть грузы в воду, встал на коленки у майны, наклонился к воде и прошептал отцовское слово. Привязал конец сети к веревке и плавно опустил в майну. Сеть так сеть у папки, поплавки один к одному, кольца ровные, узлы на ячеях тугие, не плывут, ничего не путается, друг за друга не цепляется. Сама в глубину уходит, знай крути лебедочку, наматывай на нее веревочку. Только вот пальцы мерзнут, ведь известно, что в валенках не пляска, а в рукавицах не работа. А как уйдет под лед вся снасть, привяжешь за концы веревочки да и опустишь ее на дно. Знает от отца Митроха, что надежнее по дну ловить. Хоть мельче там рыба, зато больше ее по ямам да увалам кормится. И килец лупоглазый, и окунь, и лещ. Повезет, так и сиг-горбач сунет головку в ячею. Нет-нет, щука залетит, озерная собака. А уж на налима-кормильца можешь смело рассчитывать. Ну а коли ты парень рисковый да фартовый, пытай счастья под самым льдом, в светлой верхней воде. Тут гоняет корюшку хозяин здешних мест, силач-лосось. Да и судак-разбойник от него не сильно отстает, хотя он чаще все же вполводы охотится, поглубже. И есть три минуса в такой рыбалке. Что лосось, что судак – огромной силы рыба и может просто протаранить сеть, оставить от нее одни лохмотья. Второе – то, что на таком морозе сетчоночка легко может прилипнуть изнутри ко льду, и тогда ее уж никакими силами не выдернешь. Вмерзнет поплавками, и тут либо лед долбить пешней по всей длине, все силы тут оставить, либо бросить до весны ее, родную, и устроить кладбище для рыбы, братскую могилу из сети, поскольку нет возможности достать добычу. И третий минус в том, что редко на таком просторе в одном и том же месте проплывает лосось. Он все же вольный хищник, ему все рыбьи тропы как свои. Это лещ или налим одними и теми же путями по дну пробираются, а лосось и судак гуляют где хотят.

Только подумал об этом Митроша, даже всю снасть не успел распустить, чует – задергало где-то в глуби, забило рывками по тятиве. Сердечко заскакало по брюху, застукало в ребра. Сглотнул он и стал осторожно выбирать сеть обратно. Ничего, что руки горят и пальцы не слушаются, ерунда, что мороз превращает сваленную на краю майны сеть в заиндевевшую проволоку, – все это дело поправимое. Пальцы после отогреются в рукавицах, погорят-поноют да и подчинятся, а сеть уйдет со снегом в воду и оттает там, встанет как надо в водной толще, но главное – кого-то он прислал, здешний хозяин! Чем ближе, тем сильнее из пальцев рвется снасть, и вдруг с гулом воздушного пузыря из-подо льда, из тьмы воды, вынырнул наружу бронзовый судак с шипами, как гвозди, и зубами почти как у Маруськи. Митроха выметнул его подальше в снег от майны и закричал от радости во все нутро: «А-А-А!!!» Собака залаяла звонко. Огромный судачина! Вот это слово у отца! Могучее!

Отдышался чуток Митрофан, Маруська с опаской потявкала, стараясь обнюхать красавца. Судак же без устали прыгал в снегу, пытался вырваться из пут и только наматывал их на себя слой за слоем. Митроха полюбовался минутку на его синевой отливающее толстое пузо, подумал, что тот сейчас всю сеть на себя накрутит, не освободишь. Вытащил из-за пояса топор и тюкнул обушком судака по темени. Тот задрожал, расщеперил плавники и колючки на черном горбу, затих. Пасть раскрылась, жабры раздвинулись и заалели. Рыбак стал осторожно выпутывать улов из сети и вдруг заметил рядом мелкого ерша – зацепился колючками за ячейку в метре от хозяйского подарка и мелко трепыхался. «Ишь ты, сам Хозяин пожаловал!» – вспомнил Митроха, как в шутку называл любого ершика отец, усмехнулся и помог тому освободиться. Небось судачина-то за ершишкой погнался, да оба и влетели в сеть. Сказал «спасибо» малышу и бросил его в майну. Ерш юркнул под лед. А судака Митрофан выпутал и сунул в мешок.

Успокоился добытчик и не спеша заправил все же сеточку под лед. Мелькнула мыслишка – авось залезет еще и лосось? Но хорошего помаленьку. Поразмыслив здраво, опустил сеть на дно, чтоб не рисковать и не искушаться. Собрал инструмент, присыпал майну снегом – так меньше промерзает, – оставил норило торчать как маяк и скоренько зашагал к избушке. Там было еще даже и тепло. Только за полдень перевалило, а он уже с уловом, да каким! Такой рыбиной и отец бы гордился. Митрофан убрал снасти, спрятал хорошенько ледобур и подмел метелкой пол, чтобы глаже был обратный путь. И вдвоем с Маруськой побежали, радостные, по лыжне к дому. Улов не влез в сидор, пришлось оставить папкин вещмешок на нарах, а к мешку с рыбой привязать лямки. Веревки ощутимо давили на плечи.

Митроха чувствовал азарт и взял с собой топор и две петли на зайца, решил насторожить их по пути домой. А завтра сбегать и проверить. Вдруг и лесной хозяин угостит? Надо просто рубануть пару елочек, воткнуть их под наклоном над заячьей тропой и петельки развесить аккуратно. Опять же отец учил, что многие ставят петли возле сваленных осин, там, где весь снег истоптан зайками, как танцплощадка. Но тут они не скачут, а грызут себе тихонечко кору, и в петлю с размаху не влетают. А по тропе они торопятся на ужин и чаще прут сломя голову. Найди место, где скачки длиннее, прикинь охотничьей сметкой траекторию прыжка и сопоставь с диаметром петли. Насторожишь большую, он насквозь проскочит, а в мелкую башкой не попадет. Тут нужен опыт и везенье. Ну, везенья-то у меня теперь хватает, думал пацан, на ходу высматривая заячьи следы вдоль лыжни. А вот и елочка! Совсем недалеко. Митроха скинул лыжи и мешок, достал топор, подошел и сбил рукавицей снег с деревца. Низко рубить не надо, вон какая густая… Играючи замахнулся Митроша, ударил не целясь и застыл от испуга. Лезвие скользнуло со звоном по гибкой ветке, пролетело мимо ствола и острым углом воткнулось мальчишке в ногу ниже колена. Сначала он даже не понял боли, только ужас. И тут же внутри головы красная вспышка ударила по глазам и ушам. Он в панике выдернул лезвие и завыл, падая на бок в сугроб. Маруся испуганно заскулила. Боль навалилась аж до тошноты, закипела во всем теле. Какие-то секунды он лежал и визжал, потом вскочил и заставил себя поглядеть на рану. Разрубленная штанина быстро намокала кровью, дымилась на морозе, нога горела, и невозможно было шагнуть. Что делать? Плакать не поможет! Бежать домой? Не хватит сил стерпеть такую боль. Остановить кровь! Да! Как? Чем? Разорвать исподнюю рубаху и перемотать ногу прямо по штанине… Митроха, трясясь и закусив губы, скинул фуфайку, свитер и нательную рубашку. Холода не заметил, надел все обратно, а рубашку попытался порвать и не смог. Каждое движение тела и рук толкало кровь из раны наружу и лишало сил. Он просто обмотал рубашкой ногу и завязал узлом рукава под коленом. На глазах она стала промокать красным. Митроха совсем испугался, но вдруг выдохнул и зло сжал зубы. Вернуться в избушку! Там еще тепло, надо согреться, там есть другие тряпки, сменное белье, есть чем заткнуть рану. Вскрикивая на каждый шаг и опираясь на ружье как на костыль, он доковылял до лыжни и повернул назад. Кровь уже противно хлюпала в валенке, голова начала кружиться. Мешок с добычей остался на тропе. Лыжи тоже. На лыжах он не смог бы идти, не удержался бы стоя. Остается хромать и скрипеть зубами. Вроде бы совсем недалеко, но внутрь хибарки Митрофан вполз уже на четвереньках: сил не осталось. Трясущимися руками стянул ватные штаны и сырые от крови кальсоны. На полу зачернели капли. Рубец ужаснул – его края раскрылись, как створки мидии в костре, колено распухло, а кровь текла хоть и тонкой струйкой, но без остановки. Мальчик достал из сидора тельняшку и как мог туго замотал рану. Не помогло. Тогда он накрутил сверху запасные исподники. Вроде бы кровь пока не просочилась. Все так же через боль он разжег огонь и запалил дрова в печи. Пить, ужасно хочется пить… Чайник пустой, разве снегу черпануть… Он, держась за стенку, похромал к двери и тут снова увидел пятно крови на повязке. Страх обжал сердце хомутом.

– Маруська! Маруся! Марусенька! – позвал он, и собака встала. – Марусечка, беги домой, приведи дядю Хука! Или кого-нибудь! Беги, ну! Маруся! – просил он, а в ушах уже звенело, и тошнота снова подкатила к горлу.

Он вытолкнул собаку за порог, но только она не уходила. Легла в пяти шагах и удивленно смотрела, принюхиваясь к тревожному запаху крови.

– Домой, Маруся!!! – крикнул Митрофан и в отчаянии выстрелил из ружья в воздух.

Собака поджала хвост и отбежала подальше. Он уронил ружье, лег на лавку и заплакал. Через пять минут, когда кончились слезы, закрыл глаза и забылся…

…Главное, я-то накануне вечером к ним в избу зашел проведать, что да как, – продолжал Дядюшка Хук, – а Ершова матушка мне и говорит, мол, ушел Митрофан за добычей и, видать, только завтра вернется. Ну, потрепался я с ней о том о сем, дал Кешке подзатыльник и леденец и пошел утром на рыбалку в сторону Ершиной избы. Поблеснил за мысом чуток сига да и решил поглядеть, не там ли малец. Иду по льду к избушке, слышу выстрел. Думаю, кто на мысу охотится? И на кого? Лоси сейчас в осинниках стоят, а тут одна сосна. Зайки? Так собак не слыхать… Я шагу прибавил, смотрю – лыжня, топор, судак в мешке и пятна крови. Тут уж я заковылял как мог, навстречу Маруська, на ней лица нет. Испугался и я, захожу: пацан без сознания, крови много утекло. Как дотащить до дому? На санках замерзнет. Перетянул ему ногу ремнем, чаю сладкого, горячего заварил и давай его трясти. Он наполовину очухался, чаю проглотил и уснул. Что делать? Надел я на него свой длинный тулуп, сам накинул Ершиную фуфаечку, взвалил его на плечи и потащил домой. Вот и все… А знаешь, что он в бреду говорил?.. Всю дорогу до дому звал маму.

* * *

– Может показаться, что мы, индейцы, дикие люди, – смеется Дядюшка Хук, – а ведь так оно и есть. Мало мы и с государством общаемся, и общественные дела как-то мимо проходят. Короче, жизнь великой страны нас почти не касается. Однако же кое-что все-таки слышали и знаем. Вот, к примеру, в конце прошлого века несколько лет не было власти и люди жили кто во что горазд. Помнишь такое? Даже мы это заметили. Мало того, еще и самим пришлось участвовать в этом карнавале. Интересно, говоришь? Ну, значит, слушай тогда сказку про одноглазую лошадь.

Случилась эта история с Митрофаном и его братом в конце прошлого века, но на моих глазах. Старая власть тогда уже сдулась, а новая еще не вздулась. Пьяницы и воры верховодили и что не украли, то пропивали. Коллектив распался, стал народ в стаи сбиваться. Все легче, чем по одному. Кто не торгует, тот бандитствует. Работать и индействовать никто не хочет. Митроха с Кешей глядели на все это, глядели да и решили тоже денежек по-легкому срубить. Тут и случай как раз подвернулся.

Жил в соседней деревне один ушлый метис по кличке Конь. Плешивый и усатый. Он в это мутное время чувствовал себя отлично. Здесь чуть-чуть купит, там немного продаст подороже – и тихой сапой взял да и поднялся, как тогда говорили. Что это значит, я не понимаю. Откуда поднялся? Над чем или над кем? А может, с колен? Или со дна в гору? Но поднялся и купил себе автомашину, потом продал и купил другую, уже побольше. Машина у метиса – это… Не у каждого белого тогда был автомобиль. Стал Конь суровым и важным, надел кожаную куртку и фасонную кепи-бандитку. И вот подъезжает он на авто к Митрофану и говорит:

– Митроша, дружок, хочешь заработать?

– Кто ж не хочет? – отвечает тот.

– Есть у меня к тебе коммерческое предложение. Ты почем шкурки сдаешь?

– По сто!

– Я у тебя беру по двести!

– С какой такой радости? – удивился Митрофан.

– Нашел в городе богатого покупателя!

Митроха обрадовался, приволок ему шкурок целый ворох, тот честно отлистал ему за каждую по двести. Братья-индейцы попьянствовали дня три, отпраздновали легкие деньги, а Конь тут как тут:

– Ну что, Митрофан, еще хочешь заработать?

– Хочу!

– Давай еще шкурки тащи. Только надо теперь побольше партию собрать, а то покупателю неинтересно с мелким оптом работать. Давай сколько сможешь!

Митроха с Кешей у всех знакомых индейцев купили шкурок по сто на все оставшиеся деньги, да еще и в долг взяли. Привозят Коню целый воз, а тот им говорит:

– Сейчас отвезу весь товар в город, сдам и деньги привезу. Покупатель серьезный, деньги через банк переводит, сами понимаете – сумма немалая!

Индейцы гривами потрясли-покивали и ждать стали. Конь уехал и канул. Дня через три находит его Митрофан, а тот ему:

– Погоди немного, Митрофан-друг, форсмажор случился. Задержка банковского платежа, комиссия, проценты, ведомости-накладные. В общем, потерпи чуток…

Мирофан репу почесал и ушел ни с чем. Неделя проходит, от Коня ни слуху, ни, как говорится, вони. Индейцы, у кого Митроха в долг брал, стали спрашивать, а тому и сказать нечего. Занервничал Митрофан слегка, взял с собой Иннокентия, а Кеша тогда только из армии вернулся, молодой, зеленый, и пошли они к Коню на серьезный разговор. Приходят к тому домой, жена встречает, за порог не пускает. Мол, в городе Конек, по делам. Ну что, задний ход. На следующий день являются – опять на работе, разводит руками жена.

– Передай мужу, – говорит ей Митроха, – что завтра в это же время придем, пусть будет дома, разговор серьезный есть.

Назавтра идут – едет навстречу Конь на новом автомобиле, и с ним два здоровенных метиса в спортивных костюмах «Абебас». Выходят из машины и говорят, не здороваясь и не давая опомниться:

– Слышь, индейцы, вам же говорят – подождите, значит, подождите! Сказано, форс-мажор!

– А когда…

– Вам сообщат дополнительно! Все, давайте. Нету времени с вами тут базарить.

– Не, ребята, так не пойдет, – говорит Митрофан, – верните наши деньги.

– Да ты не успокоишься никак, – удивляется один метис-амбал и подходит ближе, разминает кулаки.

А другой, еще здоровее, направляется к Кеше. Тут Кеша и говорит тоненьким голосом:

– Дяденька, у вас колесо спустило…

И вдруг – хлоп! – бьет метиса кулаком точно в подбородок. А мы-то и не знали, что Кешка может так хлестко бить, как лось копытом, видать, в армии подучился. Он и раньше парень быстрый рос, хоть и скромный, но тут удивил. Метис этот даже «мама» не смог сказать, глаза под череп закатил и упал лицом вперед как бревно. И с таким же стуком. Всю рожу об асфальт расчесал. Второй амбал рот открыл на секунду, и Митрофану ничего не оставалось делать, как достать из-под фуфаечки обрез.

– Иди, помоги другу своему, – говорит Митроша метису, а сам подходит к машине и стук-стук железякой по стеклу, показывает Коню, мол, выходи.

Куда деваться, вышел. Стоит, сопли жует.

– Деньги наши верни, – говорит Митрофан тихо.

– Честное слово, нет сейчас денег, – так же тихо отвечает Конь, – за машину все отдал… Завтра привезу…

– Принесешь. Завтра. Машину я у тебя сейчас заберу в залог, а завтра отдам, – пообещал Митрофан и добавил: – Вы друга-то своего домой отнесите, дайте нашатыря понюхать. Поехали, Иннокентий.

Остался Конь с амбалами на дороге, а Митроха с Кешей уехали. Зря, что ли, Митроха в ДОСААФ на шофера учился? По пути домой говорит старший брат младшему:

– Ты, братан, держи обрез и беги сейчас в избу, собери манатки, возьми Кузьму и ступай на заимку. А я пока машину спрячу. Хоть и нет сейчас советской власти, однако чую, даст Конь на лапу конной полиции, и сплетут нам лапотки. Я приду, вместе решим, что делать. Покараулим Коня. Если принесет деньги, вернем машину. Если в полицию побежит, продадим ее цыганам, долги раздадим и в лес. Пусть ищут ветра. Нам, голытьбе, собраться – только подпоясаться да рот закрыть. Все, беги!

Побежал Кешка, а Митрошка как в воду глядел: едет, а за ним из переулочка полиция выезжает с мигалками. Ну уж нет, решил он, надо мне теперь точно цыганам машинешку продать, только вот оторвусь сейчас… И по газам! Так ведь сколько лет не езжено, за рулем не сижено – с управлением на повороте не справился и в кювет слетел! Из машины выскочил и бегом через выгон к лесу припустил. Но Конь, видать, много патрульным дал на лапы, они из воронка своего вылезли и следом брюхами затрясли. Видят, не догнать, – и давай орать.

– Стой! – орут. – Стрелять будем!

Митроха не поверил и только ходу добавляет. А те и правда пиф-паф! Слышит беглец – мимо вжик! да вжик! И вдруг чует, как толкнуло что-то в плечо, и припекает, и ноги почему-то ослабли. Бежит, спотыкается, потом вовсе упал. Лежит и встать не может. Подбегают полисмены, задыхаются.

– Вставай, – кричит один, – индейская морда! От закона не убежишь! Сейчас в КПЗ тебя, а утром бумаги оформим – и в тюрьму!

– Ты, гражданин начальник, хоть меня и подстрелил, – Митроха тоже тяжко дышит, – но и ты от закона не убежишь! Я сейчас у тебя подохну здесь или в камере, и тебя сегодня же уволят, а завтра посадят на мое место! Вези меня в больницу!

– Чё ты гонишь?! – не унимается полисмен. – Кто тя подстрелил?

– У меня тетка в прокуратуре работает, – продолжает Митроха, – деда Ибрагима племянница, тебя за такой беспредел по голове не погладят!

– Пугать меня вздумал? – забеспокоился полисмен и глядит на второго.

Тот ему кивает: мол, есть такая. Перевернули Митрофана, а у него вся спина в крови. Ну, струхнули, повезли пока в больницу. Митроше того и надо. А то из КПЗ, думает, уже не вырваться. Привезли в райцентр, благо рядом, он им всю машину по дороге кровью вымазал, так, на всякий случай. Врач поглядел, говорит, надо пулю доставать, там видно будет. Посовещались полисмены меж собой, один поехал рапорта-донесения писать в участок, а второй остался Митроху охранять.

Вытащил доктор пулю, спасибо ему, забинтовали Митрофана и увезли в палату. Там полисмен пристегнул его браслетами к кровати, одёжу его спрятал куда-то, а сам уселся рядом на табурет и ждет, когда преступник от наркоза очнется, а напарник из участка вернется. Мечтает преступление раскрыть. Митроша очухался, но лежит с закрытыми глазами, в щелки между век ситуацию оценивает. Видит, палата почти пустая, только в углу солдатик лысенький лежит. Форма рядом на табуретке сложена, портянки на сапоги намотаны. Зыркнул на полисмена, сечет: тот парень молодой, здоровый, верхняя пуговичка на кителечке расстегнута, и сине-белая тельняшка виднеется.

– Товарищ сержант, – говорит Митроша хрипло, – разрешите водички испить, уж больно эфир сушит.

Налил ему сержант из графина в стакан, молча подал. Уже неплохо, Митроха выпил.

– Благодарю. Разрешите один вопрос, товарищ сержант?

– Только один. Ну?

– За что меня?

– Тебе чё, память отшибло? Так вроде не в голову пуля-то попала… Кто машину у гражданина Кононова угнал?

– Угнал?! Вот рыбина скользкая! Извините, товарищ сержант.

– Ладно…

– Он же сам мне ее отдал в залог. Триста шестьдесят девять шкурок у меня взял на реализацию, деньги в банке застряли, вот он и предложил…

– Кто? Конь? Что ты мне лепишь? Чтобы Конь какому-то индейцу свой новый «задорожец» доверил? Да еще и в залог? И где документы на сделку?

– Вот то-то и оно, товарищ сержант, я ж под честное слово… Вы правы, без вины я кругом виноват, – слепил унылого Митроха.

– Там разберутся, кто виноват, кто прав. Хорош трепаться!

– Еще один вопрос, товарищ сержант, последний!

– Ладно. Последний! – отрезал сержант.

– Вы, случайно, не во ВсамДелишных Войсках служили?

– В них самых. – Сержант даже плечи слегка расправил. – А тебе что?

– Да не, ничего… Вот ведь как в жизни случается… – вздохнул Митрофан. – Один десантник другого стережет. Нарочно не придумаешь.

– Ты что, серьезно, из Войск Дяди Васи?[17] – недоверчиво скривился полисмен.

– Унижаете недоверием, гражданин начальник. Сорок пятая бригада «Скорпион»!

Тут Митроха пошел ва-банк и рисковал всем. Ни в каких войсках он не служил, а просто наслушался Кешкиных рассказов об армии. Но как-то по хулиганской молодости сделал татуировку и теперь, скривившись от боли, оголил перед сержантом плечо с синим насекомым.

– Слыхал про такую, – вспомнил сержант.

– А вы, извините, где?..

– Псковская дивизия! Да что ты все на «вы» да на «вы»? Меня зовут Лев, а тебя? – И сержант протянул Митрохе пятерню.

– Тит! – представился Митрофан. – Да-а, мир тесен! Приятно встретить своего, даже и в таких переделках…

– Да, это правда. – Сержант помягчел. – А у тебя, Тит, сколько прыжков?

– Всего девять, – глазом не моргнув, продолжал врать Митроша.

– У меня четырнадцать. А гимн помнишь?

– Еще бы, кто ж забудет «Расплескалась синева»? Но ты уж меня извини, сержант, я постарше тебя буду и даже помню старый гимн.

– Это какой же?

– Ты прости-и нас, Васи-и-лий Фили-и-ппыч! – со слезой в голосе затянул Митроха.

– Ну ты даешь, братан! – расчувствовался Лев. – Это ж вообще древняя песня!

– А то! Знай наших! – Митрофан улыбнулся и попросил: – Лева, мне бы в туалет, а то некрасиво получится.

– Давай! – Сержант отстегнул Митроху от кровати и дошел с ним по коридору до места.

Стоя над унитазом, Митроха понял, что из туалета не удрать: окно забито фанерой. Выходя, он стрельнул у полисмена сигарету и вместе с ним покурил у окошечка, поддерживая разговор об армейской романтике и лихорадочно размышляя над побегом. «Вернется старший толстяк, тогда уже не свалишь, – думал он, – еще и в изолятор увезут! Надо что-то срочно выдумать…»

В палату они вернулись уже товарищами по оружию. Митроша лег на кровать и показал сержанту руку, мол, пристегни. Тот в ответ отмахнулся – обижаешь! Раненый тайно приободрился. Когда исчерпали армейскую тему, Митроха предложил:

– Давай хоть анекдоты травить, что ли? А то скучно тут…

– Да я не помню ни хрена смешного. – Лев зевнул. – Сам знашь, кто в армии служил, тот в цирке не смеется.

– Тогда я, что ли, расскажу тебе одну историю.

Полисмен пожал плечами.

– Случилась эта история с моим братом… троюродным. Еще до армии. Зовут его… Боб. Приезжала к нам… к ним в деревню одна городская барышня по имени… Ангелина, к бабушке на каникулы. Училась она на актрису в театральном институте. Сама белая, все дивилась на индейскую жизнь. «А это что?» – спрашивает красивым голосом. Ей отвечают: «Это борона». – «Бо-ро-на. Ах, как интересно! А это кто?» – «Это овца!» – «Боже, овца! Прелестно!» Деревенские пацаны опасались к такой фифе подходить. Боб тоже побаивался, он парень скромный, почти робкий, Ангелина его потому и заметила. Стоят ребята вечером на остановке, курят, она мимо идет: «Кавалер, проводите барышню домой, мне тревожно!» Боб ее на велике везет до дому, она сзади на багажнике сидит и травинкой его щекочет по затылку, сама хихикает. Он, весь красный, педали крутит. Или купаются пацаны на речке, с моста ныряют, а она на камушке сидит: «Боб, э-э-э… Вольдемар, продемонстрируйте этим дилетантам сальто-мортале!» Боб ляжки о воду дробит, через голову кувыркается. Цветы каждый день заставляла его приносить. Однажды он ей розу из города привез, так она: «Ах, оставьте, Владимир, я люблю простые цветы, полевые!» В общем, все лето ему мозг поражала, а в августе и говорит: «Володенька, я хочу с вами на прощание покататься на лошадях, как миледи и д'Артаньян!» Боб изумился, она настаивает, улыбается презрительно, мол, а еще джентльмен… Ну, делать нечего, пошел Боб на конюшню, конюху Ибрагиму в ноги кланяться. Тот ему: «Да ты чё, Боба, у нас в совхозе две клячи осталось всего. Огонек, мерин старый, но буйный, и Дианка, лошадь тихая, но с одним глазом. Надо тебе это?» – «Надо, дядя Ибрагим, ндравится она мне!» – «Ладно, коли так, запрягу вам. Только они оба под седлом давным-давно не ходили, вы уж поаккуратнее. Вицами не стегать, пятками не колотить, а то черт его знает, как они к этим вещам отнесутся. Едьте шагом, воздухом дышите». Запряг. Ангелину Дианке в седло подсадил, провел актрисе такой же инструктаж – та хохочет звонко. Тронули, поехали. Едут лугами, воздухом дышат – красота! Романтик! Актриса осмелела, решила рысью пройтись. В кино же все скочут по-настоящему! Пятками она Дианке по ребрам тресь! Одноглазая Дианка ошалела: никто никогда ее не бил – и как понесется по покосу! Галопом! Единственный глаз выпучила и ржет! На третьем скачке Ангелина из седла вывалилась, в стремени повисла и пропахала полпокоса спиной, руками, головой! Пока Боб на Огоньке ее догнал, пока Дианку каскадерскими приемами остановил, Ангелина уже на сломанную куклу стала похожа. Подбегает дед Ибрагим, вдвоем с Бобом привели девку в чувство, дед ей и говорит: «Сейчас “скорая” приедет, полицию вызовет, ты, барышня, не говори, что с лошади упала. Скажи, что с дерева, ладно? А то меня посадят на старости лет…» Та глазами хлопает. Приехала «скорая», докторица спрашивает: «Как это случилось, мадемуазель?» – «Я с березы упала!» – «Что же вы там делали?» – «Шишки собирала…» Увезли в больницу. Потом, видать, в диспансер… Прошло время, Боб попереживал да и успокоился. А через полгода сидим мы с ним дома, вдруг в дверь стук. Боб открывает: на пороге Ангелина – голова бритая, на лбу шрам, глаза в кучу и слюни до подбородка. «Здравствуйте, Вольдемар! Я вернулась!» Бобик стоит ни жив ни мертв. Надо брата выручать. Подхожу я и говорю. «Иди ты, – говорю, – Ангелина, до дому!» И двери закрыл. Вот такая драма.

– Да-а, дела… – говорит сержант, а сам зевает. – И смех и грех. Пойду я в коридоре покурю.

Ушел Лев, Митроха остался непристегнутый. Надо бежать, думает, другого случая не будет. Вскочил он, на цырлах подгреб к солдатику и шепчет:

– Лежи тихо, братишка! Уж ты прости меня, позаимствую я твой гардеробчик. Все верну и в долгу не останусь. Как тебя хоть зовут-то? Я тебя потом найду.

– Тит.

– Спасибо тебе, тезка, что не проболтался. Спи, короче.

Напялил форму Митрофан, кирзачи натянул и в окно. Открыл, прыг со второго этажа, да неудачно: ногу подвернул. На одной ноге скачет по улице. Хорошо, знакомый индеец мимо на телеге ехал. Спрятал его в комбикормах, вывез за околицу. Тут уж шухер до небес, вся конная полиция беглеца ищет, а он лесочком до заимки хромает, ногу волочит, из осины костыль соорудил…

– Чует, не сможет пройти весь путик, – продолжает Дядюшка Хук, – завернул ко мне в избу. Я же тоже на отшибе живу. Сижу вечером, сижу, в окошко гляжу, Муська на коленках. Она ведь уже старая, как и я. Все понимает, мы с ней молча разговариваем. Думаю, как помрет, новую заводить не буду, уж больно к ней привык… Да, Митрофан. В окошко гляжу: солдатик хромает, к моей калитке поворачивает. Откуда тут солдаты? Выхожу: Митроша! Как из дисбата сбежал, без ремня, без пилотки, да еще и плечо в крови. «Опять ты на одной ноге!» – говорю ему. Переодели его, ногу замотали, он мне всю эту историю обсказал, стали думать. Хули думать? Оставил я его дома лежать. Сам в лес вышел, на ночь глядя. Доковылял до их избушки в лесу, Кешу упредил, вместе вернулись ко мне совет держать.

– Надо сначала понять, чего мы хотим добиться, – говорю я. – И вообще я говорю «мы», потому что я один-одинешенек на свете и папка ваш друг мне был, а вы хоть и сироты, но болваны редкие, безголовые. И без меня еще больше дров наломаете.

– Я должен индейцам долги отдать, а сам еле живой сейчас, – мрачно молвит Митрофан. – Ума не приложу, как Коня заставить раскошелиться. Еще и ловят нас теперь все легавые.

– Думаешь, по-людски с ним говорить – только язык тупить? – спрашиваю я.

– Если бы он нас за людей считал, разве поступил бы так? Разве кинул бы? – спрашивает-отвечает он.

– Тогда надо и с ним бесчеловечно, – подал голос Иннокентий. – Если не убивать, то хоть здоровья лишить.

Странно мне, старику, слышать такие слова от молодого парня. Вот что война с простым индейцем делает. Довелось ему, видно, поучаствовать где-то в армии.

– Что толку? – снова спрашиваю я. – Денег-то с трупа не получить, с инвалида тоже. Да и прятаться потом всю жисть от законников. Или сидеть. Разве охота?

– Что же ты мыслишь в таком разе, дядя Крюк? – пытают меня братья в один голос.

– Надо найти его слабое место, это ж ежу понятно. И надавить на него тихонечко. Так, чтоб и страшновато ему стало, и тоскливо, и неуютно. И жалко себя. Чтобы, так сказать, весь букет эмоций.

– Такое только жена может ему устроить, – сообразил Митроша. – Он подкаблучник знатный, видал я его жену. Она из белых. Но не будем же мы на жену давить…

– Почему же нет? Надо только понять, что она больше всего любит и чего боится. Вот я завтра к ней в гости и зайду по-стариковски, пока хозяин трудится, народ обманывает. Якобы по делу. Чем она по жизни занимается?

– Она у Коня товаровед, шкурки принимает, сорт индейцам занижает.

– Вот, я к ней со шкурками и явлюсь. А там поглядим…

На следующее утро отправил я Кешу смотреть, когда Конек из дому уедет. А в Кеше, чтоб ты знал, артист пропадает. Он в бича переоделся и у конского дома в помойке ковырялся все утро, никто и внимания не обратил. А ему, видать, нравится, когда никто не узнает. Он прям весь перевоплощается. Или по адреналинчику скучает.

Короче, является ко мне в брезентовом плаще, рожа измазана, шапка-петушок, и воняет – не продохнуть.

– Уехал он, дядя Крюк, в девять. Жена провожала, заодно по двору с собачкой гуляла. Приедет только вечером, сам сказал.

Оделся я поприличнее, взял пару шкурок, потопал к конской супруге. Поговорил с ней во дворе, за порог она меня не пустила. Да я и не рассчитывал. И так все для себя выяснил. Жадная и злая она. Женщина видная, а в глазах тоска. Все почему? Детишек бог не дает. Опять же почему? Потому что жадная и злая. Отчего злая и жадная? Жизнь была тяжелая, в детстве плохо воспитали. Не те примеры подавали, наверное. Вот и возится со своей собачкой, как с ребенком, а все остальное для нее – бизнес. А что не бизнес, то мусор. Шкурки я ей, конечно, не продал, но и скандалить не стал, обещал подумать. Вот и думаю.

– Пойдешь завтра утром, попробуешь собачку украсть, – говорю Кеше. – Зовут ее, кстати, Матильда. Да не жену, собачку. Только запомни: без насилия, кража лучше, чем грабеж.

Утром Иннокентий снова переоделся, ушел и через час приходит, достает из сумки собаку – малюсенькую криволапую лысопузку, глазки навыкате, и вся дрожит, как за растрату. Рассказывает:

– Дело было так. Взял я с собой Кузьму, думаю – в крайнем случае, притащит он мне эту Матильду за загривок. Но и этого оказалось не нужно. Кониха Матильду с поводка отпустила по большой нужде, а тут Кузя морду свою всю в шрамах в забор просунул и послал Матильде взгляд мачо. Она от счастья заодно и писнула. Рванула за ним по зову крови в щель забора. Я уже тут, на ходу, ее хвать, в сумку сунул, камуфляж бичевский за углом скинул – и привет. Слышу только: «Мотя! Мотя! Девочка моя, вернись! Где ты, Мотя? Не пугай мамочку!»

– Молодец, – говорю, – первая фаза спецоперации «Шкурка» проведена успешно. Завтра продолжим.

– Почему «Шкурка»? – спрашивает Кеша.

– А ты подумай! Если Конь в конце концов законит и не согласится Матильду менять на должок свой, тоже, кстати, в шкурках, придется нам Мотину шкурку Коню с супругой прислать по почте. Или ты эту псину себе оставишь? На медведя будешь натаскивать?

– На медведя или нет, не знаю, – задумчиво так говорит Кеша, – а шкуру снимать с этой царевны-лягушки я точно не стану. Пусть Митрофан снимает, ему привычнее. А я лучше с Коня живьем кожу сдеру, коль потребуется…

– Ладно, не нервничай. – Я его успокаиваю, вижу, что желваками водит. – Надеюсь, до этого не дойдет. Утро вечера удалее.

А Матильда вокруг Кузи вьется, улыбается, аж танцует вся. Хорошо ей у нас! Тот смотрит на нее, как на ребенка, удивляется. Миску ей свою уступил – слыханное ли дело? Даже Муся моя на нее не шипит, мол, живи спокойно, девочка моя, не мельтеши. Митрофан мрачно молчит. Стало ясно, что убить ее никто не сможет.

Рано утром встали, Мотьку на веревке вывели во двор, чтоб не удрала. Можно было не беспокоиться: та от Кузьмы ни на шаг. Пошел я Коня искать. Он обычно по утрам у себя в заготконторе меха перебирает, ягоды-грибы сортирует, на вкус пробует. Торгуется, ругается, в директора играется. Сегодня что-то в кабинете его было не видать, оказалось, сидит на заднем дворе, нервно курит. Захожу.

– Здравствуй, Конь, – говорю.

– Здорово, Крюк, – отвечает, сам хмурится, рожа мятая – ночь бессонная. – С чем пожаловал?

Решил я взять Коня под уздцы:

– Отдашь индейцам долг – получишь Мотьку целой и невредимой, супругу порадуешь. Не отдашь – на страшные муки ее обречешь, и супругу заодно. Не знаю, что они с собачкой сделают, и лучше нам не знать. Но шкуру ты ее получишь, на бубен натянутую. А дальше – война. Подумай.

Тут возникла пауза. Конь оцепенел. Смотрит на меня исподлобья, не шеволится. Сигарета тлеет в пальцах. Удивление становится ненавистью. Я гляжу ему в глаза и мыслю: «Что ж ты зыришь – глаза пузыришь? Хоть дыру на мне протри своими буркалами, ты же понимаешь, что старого индейца не испугаешь, и взять с меня нечего. А если что со мной и случится, племяш мой Иннокентий и правда кожу с тебя живого снимет. И дом твой сожжет, и хлев с коровами и телятами, и овчарню с ярочками да ягнятами, и курятник с несушками-курятами. Вернее, так: сначала все сожжет, а потом тот из вас с супругой, кто останется жив, позавидует мертвым». Не скрою, приятно мне было видеть, как читает он все это в моих глазах. Вот такая, друг, сволочная натура у индейца. Стыдно порой, а что делать? Другой нет.

– Подумал?

– Мне надо еще подумать… – начал было Конь глухим голосом.

– Не надо больше думать. Сейчас отдаешь мне деньги и идешь в полицию, забираешь заявление на Митрофана с Иннокентием. Пишешь отказ от претензий. Я через Ибрагимову племянницу узнаю. Если все будет в порядке, в обед я приношу тебе собаку, живую и здоровую.

– Но у меня нет сейчас такой суммы!.. – Он даже голос от отчаяния повысил.

– Конец базару, – говорю я и поворачиваю к воротам. Слышу:

– Постой, Крюк… Сколько там было?

– Ты знаешь.

– Триста пятьдесят вроде…

– Триста восемьдесят.

– Триста шестьдесят девять.

– Зачем спрашивал?

Отправились к нему в закрома. Конь завел меня в свой кабинет, дверь за мной закрыл и отпер сейф. Загородил денежки спиной, бубнит – считает. Я пока кабинетик оглядываю. Контора и есть контора. Мебель, линолеум, пыль на стеклах. Сейф из железа, как шкаф для одежи, видать, чтоб не унесли. Только кресло из кожи… крокодила, что ли, и портрет восьмого президента над обшарпанным столом. Под портретом девиз: «Патриот, не спрашивай страну, что она может сделать для тебя. Спроси себя, что ТЫ можешь сделать для страны?»

– По двести за шкурку не выходит, – гнусно скулит Конь.

– По сколько выходит?

– По сто пятьдесят три… – Конь достает пачку замусоленных купюр и показывает мне пустой сейф.

Мыслю – не стану торговаться, жадность траппера погубит.

– Ладно, давай что есть, – соглашаюсь якобы с трудом, – за это одно ухо у Матильды отрежем на память… Да шучу, шучу, не дергайся ты, как свинья на веревке!..

Ну вот и вся сказка про одноглазую лошадь. Конь поскакал, забрал заявление. Митрофану, как выздоровел, только штраф пришлось уплатить за ДТП и езду без доверенности. Кеша успокоился. Мотьку я отнес, конская супруга была так благодарна, так благодарна, деньги мне совала, я взял, не стал ее огорчать. Конь, видать, в курс дела ее не вводил. Во всей этой истории только Матильда осталась расстроена. Так не хотела с Кузей расставаться, даже скулила и плакала. Да и Кузьма по ней еще несколько дней скучал…

* * *

– Чтобы сделать что-то стоящее, надо хотеть, уметь и не бояться. Расскажу тебе, дружище, еще одну баечку напоследок, – сказал недавно мне Дядюшка Хук.

– Отчего же напоследок-то? – удивился я.

– Все, что было веселого, я тебе уже рассказал, – смеется Хук. – Остались только страсти, а их у тебя и у самого хватает…

…У Ерша, товарища моего, дед был печником. Хорошим был. Ерша ремеслу обучил. А у того руки откуда надо росли, и он в свободное от индейства время лепил добрым людям печурки. Не просто так, конечно, а за деньги. Просто так в нонешнее время можно только горбатого слепить, то есть дураком прикинуться. Но больших денег не драл, чай, не хапуга. В удовольствие свое делал. Люди ценили, хвалили. Как-то раз, аккурат когда Марфуша от него ушла, встречает он меня и говорит.

– Поехали, – говорит, – Крюк, со мною печь класть. Деньжат маленько заработаем, на людей поглядим. Я тебя по-дедовски научу, авось пригодится потом, на старости.

– Отчего ж не поехать? Поехали, – говорю я. – Мне разрешения спрашивать не у кого. С мальцами твоими мать остается? Пусть тогда за кошкой моей приглядит.

Поехали мы. Собрали инструментик, мастерки-отвесы, пилы-молотки. Небольшенький ящик получился. Сели на проходящий поезд и глядим в окно. Ерш и раньше сильно много не болтал, а тут вовсе молчит как рыбина об лед. О своем думает, про меня не вспоминает. Что ж, понимаю, жена ушла. Мы вот когда с Алевтиной Палной в разные стороны разбежались, я тоже страдал. Но не очень долго, дня три. Не то два. Так ведь и были-то молодые, глупые, я только из армии вернулся, а она педколледж едва закончила. И прожили вместе полтора месяца всего. Детишек, естественно, не нажили. Жили как кошка с собакой. Лаялись по любому пустяку. Я ей слово, она мне три. Я ей за охоту, она мне педагогические приемы демонстрирует. Я о рыбалке, она за культурную революцию агитирует. Нет, я не против культуры, но не вместо же рыбалки… В общем, оба психанули и расстались. Слава богу, она сразу замуж вышла, детишек нарожала, а я жениться так больше и не собрался. Сейчас на все праздники открытки мне шлет, а я ей то клюквы, то ряпушки, то груздей соленых подкину. С симпатией друг к дружке относимся…

– Куда все же едем-то, друг ты мой Ерш? – спрашиваю я.

– А, да! – вспомнил Ерш. – Едем мы до острова Рыбачьего, до села Казачьего. Там у меня армейский товарищ живет, зовут его Жук. Нации он цыганской, после службы сидел за конокрадство, но вот решил остепениться. Женился, жена оказалась сильно верующая. Осели они на острове, рядом с монастырем. Да вот письмо от него, почитай!

И достает конвертик из-за пазухи, мне протягивает. Читаю:

«Привет горячий из Божией обители! Здравствуй на долгие годы, дорогой ты мой землячок Ерш! Пишет тебе твой старый товарищ, бывший солдат и зэк, а нынче Богомольный труженик Роман Жуков, попросту Жук…»

Дальше шло полторы страницы армейских воспоминаний и сетований на злую судьбу, бросавшую Жука по тюрьмам и этапам, а заканчивалось письмо так: «…И теперь вот мы с супругою моей, Надеждой, трудимся тут во славу Божию. Слыхали мы от хороших людей, что ты добрые печи кладешь, и решили обратиться к тебе за помощью. Живем мы на первом этаже двухэтажного дома. Раньше, при старой власти, здесь была печь. Но потом, как сменилась власть, все печи в доме снесли и стали топить кочегаркой на газу. Газ скоро кончился, электричество золотое, а зима здесь такая, аж в глазах бело. Не сложишь ли ты нам, естественно не бесплатно, печурку на месте старой, а то монастырский печник преставился, ученик его, послушник из столицы, не может ничего, и мы тут мерзнем-дубеем и в вере слабеем. Приезжай, приятно повидаемся, коль пожелаешь – в храм сходим. С мудрыми отцами поговоришь, если есть что сказать. В общем, выручай, братишка Ерш, а мы за тебя молиться станем…»

Понятно, мыслю я, о чем Ерш так задумался. Душу болящую успокоить хочет, от старца совета получить. Хотя странновато это мне, никогда у Ерша богомольности я не замечал. Ну да чужая душа – не видать ни шиша…

Сошли мы с поезда, сели на пароходик. Море как пашня под паром, небо прозрачно до звезд – благодать. Ни ветерка, ни дождичка. Только чайки стонут. Ерш в море глядит, солью дышит, ноздри раздувает. Даже лицо у него посветлело, желваки разжались. До острова дочапали, как на бричке докатили. Встречает нас Жук на причале. Обычный мужик, чернявый, только бородища лопатой, как у архимандрита. Глаза, главное, добрые, а хитринка в них наивной мне показалась. Обнялись они с Ершом, по спинам друг друга похлопали. Руку мне пожал, чую – мозоли присутствуют. Неплохо это. Не только языком, видать, работает. Приводит Жук нас домой, знакомит с женой.

– Вот, – говорит, – супруга моя, Надежда Афанасьевна. Если б не она, до сих пор сидел бы за Революцию или за Авангарда.

– Как это? – удивляемся.

– Да лошадушек моих так звали, каких я с колхозного двора свел.

– Ладно, будет тебе, Роман, веди гостей за стол, – говорит Надежда, сама стесняется, руки в передник прячет-вытирает.

Гляжу на нее: чисто синица. Сама маленькая, худенькая, коса узлом под синим платком, глаза – как у ребенка.

Хорошо нас встретили. Борщ, гуляш, пирожки с капустой. Чисто-аккуратно все у Надежды, пахнет вкусно, ажно сглотнули мы с Ершом. Перед тем как сесть, Жук молитву сотворил, Надежда голову склонила. Постояли мы, послушали с непривычки.

– Аминь! – закончил Жук, хитро подмигнул нам и достал из-под стола бутыль без этикетки.

– Грешен я, – посетовал он, – самогон держу для хороших людей.

Сели, налили, выпили, закусили. Надежда пригубила с нами капелюшечку да и ушла к себе незаметно. А у нас разговор пошел обо всем до полуночи.

Утром выяснилось, что Жук хоть и хитер с виду, однако полохало. В смысле, разгильдяй, не в свою сторону руки загнуты. Или просто люди вокруг похитрее его. А он в своем мире живет, где все по воле Божией делается.

– Ну что, друг Жук, – спрашивает его Ерш, – где печь ставить будем? Кирпич где, глина-песок?

– За кирпичом надо в монастырь идти, – мнется Жук, – и за глиной тоже. Батюшка вроде благословил, да вот ворчит на меня…

– Ну, пойдем поглядим, – вздохнул Ерш.

Пошли втроем в монастырь. Глядим, главный храм в лесах, купол золотят, стройка вовсю кипит. В одном месте что-то возводят, в другом ломают-разбирают. Шум-гам, пыль-грязь, пилы визжат, топоры стучат. Бородатые строители в оранжевых касках туда-сюда снуют. Красота, одним словом. Никакого покоя душе.

– Вот он! – Жук показывает нам гору старого монастырского кирпича.

Огроменные лопухи, а не кирпич. Раза в четыре больше нормального. Да раза в два толще.

Тут уж Ерш нахмурился:

– Что ж ты, Жук-друг, как дитя малое? Нешто не понимаешь, что из этого кирпича печь в доме не сложить? Из него стены монастырские поднимают.

– А наш печник говорил, из него и печи монахи клали… раньше, – оправдывается Жук.

Ерш стоит понуро, руки опустил. Тут уж я сам решил настроить нашего заказчика на рабочий лад. Отвел Жука в сторонку. Наступил ему случайно на ногу.

– Слушай, парень! – говорю. – Монахи, может, и клали, а вон там лежит нормальный кирпич. Мы с Ершом заприметили, пока сюда шли. Или ты сейчас договариваешься, чтоб нам его кто-нибудь благословил, или мы сегодня вечерним пароходиком отчаливаем.

Жук встрепенулся.

– Щас, – говорит. – Надюшу отправлю к отцу-интенданту. Она ж фельдшерицей тут работает, целыми сутками на дежурствах. На хорошем счету у их. Пусть попросит-умолит. Я отработаю.

– Другой разговор! – ободряю я его. – Давай времени не теряй, беги за Надюшей. По пути покажи мне, где глина с песком и кто за нее отвечает. Надеюсь, игумена по этому поводу беспокоить не будем?

Возвращаюсь к Ершику, что-то неважно он выглядит.

– Ты уж не сердись, Крюк, – говорит он мне, – сил у меня последнее время маловато стало. Будто жила какая-то внутри лопнула. Выдыхаюсь быстро. Я ведь потому тебя и позвал с собой, ты не обессудь…

– Ладно, – отвечаю, – дело житейское. Не напрягайся. В храм вон лучше зайди, авось полегчает. Дам я пока допинга Жучку, чтобы он не только на бога надеялся, а и сам не козлил.

Пошли дела кое-как. В смысле тронулись потихонечку. Кирпич Надюше благословили, а главного по глине Жук мне показал. «Вот он, Кирилл, – говорит, – голова у него как Дом Советов. Менеджером был в какой-то столичной фирме, да Господь сюда привел». Гляжу: молодой такой послушничек, борода мягкая, глаза блестят, румянец, как у барышни. Через лужу перепрыгивает, подрясник приподнял – под ним джинсы на кроссовках. И скуфейка лихо на затылок сдвинута. С этим гражданином, думаю, я без благословения попробую сладить.

– Здравствуй, братец Кирилл, – обращаюсь к нему искренне, чтоб не понял он, шучу я или серьезно такой воодушевленный. – Не уделишь ли мне, грешному, минуту времени?

– Здравствуйте, – отвечает. – Чем могу?..

– Прибыли мы сюда с товарищем на святые места поглядеть да заодно и печурку одному богомольному человечку сладить. Печники мы…

– А, это Жучку, что ль? – улыбается тот, зубы сушит. – Достал он уже со своей печкой. Весь монастырь ее строит.

– Так, так, – киваю смиренно, а сам мыслю: «Раздолбай этот Жук! Вроде цыган, должно все уже быть на мази, а этот только мозги администрации выполоскал».

– А мастер мой приболел чуток, – продолжаю я, – и приходится мне одному стараться. Кирпич уже достал, да без глины печь не слепишь. Вот и посоветовали к тебе, брат Кирилл, обратиться…

– Не вопрос! – бодро перебивает меня Кирюша. – Только поможете мне немного, посмотрите печь в братском корпусе, дымит что-то.

– Какой разговор, конечно же поможем!

Отправились мы с Кириллом в монастырское подземелье, где был его склад. Живописное местечко. На дворе лето, а там холодильник. Двери из плах временем изъедены, да так устроены, что нужно едва ли не земной поклон отбить, чтобы войти. На дверях засовы, ручки кольцами из черного железа. Стены метра в полтора толщиной, из того же кирпича, что нам даром давали, местами в плесени, а может, в инее. Пол земляной, утрамбован, как мостовая. Потолок высотой в толщину стены, и на весь каземат одна лампочка под решеткой. Свет мутный, эха нет. Как привыкли глаза к полумраку, разглядел я в углу нары из досок с наваленной на них ржавой чугуниной и гору комьев разной величины. Вот и глина. Рядом стоит чан, в котором раньше, видать, заживо варили узников-еретиков, а нынче замачивают глинку.

– Держите лопату, – говорит Кирилл, – и грузим в чан, сколько вам надо.

И тоже схватил шанцевый инструмент и давай закидывать глину в купель, только брызги летят.

– Благодарю, брат, я сам справлюсь, – начал я.

А он:

– Не стоит благодарить, просто у меня времени в обрез, быстрее надо управиться. К завтрему глина размокнет, утром придете, в ведра нагрузим, и отвезете с Жуком к нему… А песок уж сами нароете где-нибудь. Там у его дома целая куча, если мне память не изменяет.

«Не изменяет, – думаю, – тебе память, сынок, я тоже песочек там заприметил».

– Раз такое дело, может, и фурнитурой богат, отец? – тороплюсь я не упустить такую мазу. – Дверку надо, колосник и задвижку. Ну и прочисточку еще. Сам знаешь…

– Какой же я вам отец? – смеется Кирилл. – Я простой послушник, даже не инок еще. Обетов не давал. В любой момент могу не выстоять против врага. А чугун берите.

– Тогда я две дверки возьму, вдруг духовочку придумаем!

Кирилл кивнул. Дальше лопатами машем. «Хороший парень! – думаю. – Что ему тут надо?»

– Вы, наверное, думаете, что я тут, в монастыре, делаю? – говорит Кирилл весело.

– Думаю, – сознался я.

– А я просто не вижу себя в миру. Я же клерком был, деньги зарабатывал – деньги тратил, по выходным гулял-пьянствовал с компанией таких же, как я, балбесов. Однажды просыпаюсь с похмелья – уже здесь. Так и остался. Четвертый год уже.

– А в армии служил?

– Родители мои – люди обеспеченные, давно вычеркнули меня из рядов, а сам я не настаивал. В армии должны служить профи. По призванию, а не по призыву.

– А тут? Тоже профи?

– Еще бы! Тут служба нелегкая. Много знать надо. Уметь и не бояться. Та же война, только с другим врагом.

– И не тянет домой?

– Тянет, почему же… В отпуск езжу. Сейчас вот собираюсь.

Ладно, думаю, вот и поговорили. Полный чан глины накидали.

Возвращаюсь к Жуку с мешком чугуна за плечами. Чугун хоть и старый, ржавый мальца, зато со звездами на клеймах, в середине прошлого века отлит. Стало быть, качество не чета нынешнему. Вот ведь, иду-думаю, рабовладельческим государством жили, а как делали! Да и попробуй сделай плохо в те времена. Сгноят. Причем свои же люди, такие же рабы. Или надзиратели, тоже из рабского сословия. Дед рассказывал, что за опоздание на работу на две минуты можно было легко получить два года, за пять минут – пять лет, за десять – десять и так далее. А были ли тогда в стране свободные люди, не рабы? Ну, окромя индейцев и бичей, которые свободы своей не осознают? Вряд ли… Один господин фараон на всех, и тот маньяк на голову. Что с других спрашивать? Вон, крест и купол на храме все в дырьях от пуль разного калиберу. Разве свободный человек будет по своей воле храм расстреливать? Даже если в Бога не верит? Тоже вряд ли… Тут надо или больным быть, или фанатиком, или трусом. Или всеми вместе и сразу. Хорошо, что некоторые индейцы свободу сохранили, да и то не потому, что такие уж неуловимые, а потому, что на фиг никому не нужны. Монахов же власть разогнала. По крайней мере, тут. Тюрьму устроила… Может, хоть теперь что-то изменилось, куда-то стронулось?..

Вернулся я к Жуку, вижу: возит он кирпич на тачке, как каналоармеец. Весь упрел, вены на шее вздулись. «Молодец! – думаю. – Так держать!»

– Ты, – говорю ему, – так до ишачьей пасхи возиться будешь. Надо какую ни то машинешку найти.

– Монастырь не даст, – тяжело дышит Жук, – у соседа есть машина, «буханка», да он на рыбалке. Вечером приедет – спрошу.

– Спроси-спроси. Завтра еще глину везти от Кирюши.

– Благословил? – обрадовался Жук.

– Ага. Привет тебе передал, велел молиться за него, пока он в отпуске.

А Ерш сидит на кухне и придумывает, как так печурку разместить, чтоб в уголке она стояла, а труба в центр потолка выходила. Слышу, вздохнул облегченно:

– Вот так, ребята, мы ее поставим. Углом. Здесь Надежда Афанасьевна готовить будет, на плите, а эта стеночка спину твою греть станет, товарищ ты мой Жук.

И насухо разложил на полу первый ряд кирпичей.

– Стеночка эта, получается, отделит кухню от обеденного стола? – радостно спрашивает Жук. – Это хорошо. Только обходить ее придется с тарелкой…

– А мы так стеночку сделаем, что в ней окошко останется, будет тебе супруга в него выдавать макароны по-флотски, – улыбается Ерш.

На следующий день привезли мы на соседской «буханочке» и кирпич, и глину в ведрах, да и настил для плиты удалось мне умыкнуть из подземелья. Старенький, ржавенький, но ничего. Отмоется, винтажнее выглядеть будет. Сосед оказался свой мужик, островной индеец, даром что прибалт. Еще и грузить помогал. Жук с ним самогоном рассчитался.

Намесил я лопатой в чане глины с песком, начал Ерш колдовать. Смотришь на его руки за работой – глаз не оторвать. Жилистые, ловкие. И кирпич, и мастерок держит он в руках легко, даже как-то изящно, что ли. А когда подкалывает киркой уголок у кирпича, укладывает его на ладонь, как ребенка. Тяп-ляп, ни шуму, ни пыли. Печурка растет, шов ровный, кладка чистая. Я только успеваю раствор месить да ряды раскладывать, чтоб ему не особо напрягаться. Фасочку с кирпичиков наждаком снимаю, для красоты. Надежда пришла из больницы на обед, с кастрюлями возится и на работу нашу украдкой поглядывает – радуется, интересно ей. Накормила нас и, довольная, обратно ушла.

Вечером, перед сном, говорит мне Ерш:

– Кое-какие детали нужны. Не знаю, есть ли в монастыре, а найти надо.

– Ты скажи, что надо, я поищу.

Объяснил он, а потом добавил задумчиво:

– Зашел я вчера в храм, пока ты глину добывал. Постоял, послушал, ладаном подышал. Вижу, каждый за себя там, каждый о своем молится. Чтобы мне ответ найти, надо, видно, старца спросить. Они, говорят, прозорливы. Жук боится спрашивать, исповедайся, говорит, причастись – тебе и полегчает. Я, конечно, исповедаться могу, однако хочется… чуда, что ли, маленького. Чтобы ясно мне все стало…

– Понимаю, – говорю.

Хотя что я могу понимать? Почему Ерш сохнет-чахнет весь? Из-за Марфуши? Этого я не понимаю. Видно, не любил я никогда так, как он. Из-за детишек? Отец он хороший, а мать он им, какой бы хороший ни был, не заменит, стоит ли душу рвать?

– А я вот не могу никак понять, почему все так устроено, а не иначе, – продолжает Ерш.

– Что «все?»

– Вообще… Жисть наша индейская.

– Ну ты загнул! Так и тронуться недолго.

– Не успею я уже тронуться, мне бы… – Тут он умолк.

Я подождал – молчит. Стал я засыпать и думаю: я так глубоко задумываться не хочу. Без толку это. Живи, как живешь, и радуйся, хоть даже через силу. И будь что будет…

А печечка наша растет на глазах. Жук суетится, Надюша улыбается, смущается, кормит нас блинами. В какой-то день говорит мне тихо:

– Что-то, Константин Федорыч (это она мне, откуда и узнала-то отчество мое?), с Иван Андреичем (это она про Ерша) неладное творится… Будто мучит его что-то.

– Духовный совет ему нужен, Надежда Афанасьевна, – говорю я, – а человек он не воцерковленный и вообще индеец, если вам это о чем-то говорит.

– Ни о чем не говорит, да это и неважно, – отвечает она мягко. – А совета он может спросить у отца Дамиана – у нас сейчас в больнице лечится, старенький. Тот людям помогает, к нему со всех сторон за советом едут. Добрый старец, сострадательный. Многое видит. Я попробую договориться с ним о встрече. Бог даст, и Ивану поможет.

– Сделайте такую милость, Надежда Афанасьевна.

Ерш тем временем все усердствует.

Вышло все, как мы хотели. Приятная слепилась печь. Чуток материалу не хватило, отправили Жука с тачкой, чтобы привез восемь штук монастырских кирпичей, соединить печь с дымоходом в потолке. Привез, соединили, можно дым пускать. Купили мы в лавке сувенирную тарелочку с изображением трех главных обителей Русского Севера и врезали ее в фасад печи – для красоты и на память. Тарелочка эта Надежде Афанасьевне так по душе пришлась, она даже руками всплеснула. А когда с одной спички зажег Ерш в топке дрова да когда затрещали они, занялись, тут она малость прослезилась. Жук стол накрыл. Выпили мы с ним за первый дым, Ерш не стал.

Назавтра отвела его Надюша в больницу к отцу Дамиану. Я пока инструменты отмыл да собрал. Скоро ехать. А надо еще к Кириллу сходить. Поглядеть, что там у него дымит.

Вернулся Ерш от старца молчаливый и спокойный, как всегда. Мыслю – не стану в душу товарищу лезть, захочет – сам расскажет. Пошли мы в монастырь, к Кириллу. А нам навстречу Жук с работы на велике едет. Останавливается и говорит:

– Не ходите в монастырь. Не до вас там сейчас. Уехал брат Кирилл на днях в отпуск, а сегодня благочинному телеграмму прислал, мол, обратно не вернусь – женюсь.

Почесали мы в затылках, повернули назад. «То ли враг Кирюшу с пути сбил, – взвешиваю я, – то ли Господь на путь наставил…»

Ну что ж, попрощались мы с Жуком и с Надеждой, сели на пароходик и отчалили до дому. Стоим на палубе, и говорит мне Ерш:

– Хороший старичок этот Дамиан. Добрый. Светлый, можно сказать. Нового ничего мне не открыл, а веры своей глубину показал. Завела меня к нему Надюша и ушла. Я еще и слова ему не сказал, а он… «Вижу, – говорит, – что хороший ты, Ваня, человек и что недолго тебе мучиться осталось. Ведь все мы на этом свете мучаемся. Жизнь свою ты правильно прожил, греха большого не натворил. В чудо только никогда не верил, а теперь под конец хочешь его увидеть. Так не бывает, дружок-пирожок. Чтобы чудо увидеть, смириться надо. С тем, что никто из нас не вместит замысла Божьего. Как смиришься – все вокруг чудом покажется, особливо тот чудак, который в чудо не верит. Прости всех, кого можешь, а кого не можешь, тоже попробуй простить…» – «Да я уж всех простил давно», – говорю я ему. «А себя?» – «И себя тоже». – «Тогда Бога прости, не злись на него». – «Постараюсь», – обещаю ему, а он сидит на коечке, ножки свесив, и так смешно и хитро улыбается, прям как ты, Крюк, иногда. «Спасибо, отче, – говорю, – пойду я, пожалуй. Только можно еще один вопрос на прощание?» – «Валяй», – отвечает. «О чем вы сейчас думаете?» – «Да о том же, о чем и ты, Ваня Ерш. О том, какая красивая коса у Надежды Афанасьевны, а? Даст же бог такие волосы!»

Вот и вся история, дружок-пирожок!

На днях зашел ко мне Иннокентий и говорит:

– Дядя Пух, Крюк не у вас?

– Нет, – отвечаю.

– Его третий день дома нету. Дверь метлой приперта. Кошка у него недавно пропала, он расстроился. Я говорю: «Не расстраивайся, дядя Крюк, она старая уже была, помирать небось ушла в лес». – «Пойду искать!» – заявляет он. Погоревал денек и пошел, видать, на свой путик. Куда ему еще идти?

– А Митрофан чего?

– Митрофан дома. Запил. Что-то чует, не говорит.

Пошли мы с Кешей по путику Крюка: все капканы сняты. Дошли до его избушки – пусто. До конца тропы немного остается, уходит она в лес и обрывается. Заходим в лес и видим: стоит на пути большой камень…

Простые аккорды

Александр Бушковский – Анна Воздвиженская Диалог автора и редактора

Редактор. Наш диалог, по сути, начался шесть лет назад, когда я готовила к публикации в журнале «Октябрь» ваш рассказ «Радуйся!» и почуяла в вас «своего» автора. Потом были «Индейские сказки», а теперь эта книга. Скажите честно, как на духу: сильно вас раздражало редакторское вмешательство в текст?

Автор. Напротив. Мне даже казалось иногда, что вы знаете мои тексты гораздо лучше и воспринимаете их глубже, чем я. После вашей работы с ними я, по правде говоря, не замечаю сокращений или изменений, и это меня удивляет и радует. Тогда меня посещает тщеславная мысль – может быть, я нередактируем? Ведь незаметным для меня образом мои опусы становятся лучше, я это чувствую.

Р. Ну, это нам просто повезло: единодушие с автором редактору выпадает нечасто. В большинстве случаев редактор – это существо, автором ненавидимое. За что, помилуйте? Редактор столь же страстно ищет своего автора, как пчела – пыльцы с единственного достойного ее усилий цветка. Да и автору, поверьте, от редактора порой может быть польза, даже если он Лев Николаевич Толстой. Помните, в «Войне и мире» княжна Марья, провожая Андрея Болконского на войну, надевает ему на шею серебряный образок, а после битвы при Аустер лице французские солдаты снимают с него тот же самый образок, но уже золотой? Мелочь, конечно, а редактор обязан был отследить… не в укор Павлу Ивановичу Бирюкову будь сказано.

А. И как же пчела находит свой цветок, а редактор – своего автора? На основании каких факторов вы его распознаете? Что задевает вас, ведь перед вашим взглядом проходит множество текстов?

Р. С пчелой это я, похоже, погорячилась. Пчеле-то, наверное, все цветы кажутся одинаковыми. Не сильна в биологии, увы. А редактор, профессиональный читатель, при всех навыках и опыте все равно выбирает сердцем. Почему вы, скажем, любите Моэма и не любите Фицджеральда? Почему я люблю Диккенса и не люблю Льва Толстого? (Чувствую при этих словах, как меня пронзают огненные стрелы громовержца Павла Басинского.) Бывает, прекрасно сделанная, мастеровито написанная проза оставляет тебя равнодушной, а другая, казалось бы, незамысловатая, без художественных завитушек, подцепит под ребро и тянет за собой, в свою глубину, в свою простую правду. О факторах тут как-то не задумываешься.

Но давайте вернемся к основной теме нашей беседы. Хоть и принято считать, что за писателя говорит его текст, у читателя, даже профессионального, всегда возникают к автору вопросы. От самых банальных: каковы жизненные истоки вашего творчества? – до глобальных, каким вы видите свое место в контексте «северной» прозы, например.

А. Странное слово «творчество», опасаюсь его. Меня веселит, когда человек говорит о себе: «Я и мое творчество». Мне кажется, не нужно к себе относиться слишком серьезно. Главное в моих рассказах, чтобы я сам, читая, понимал, что это именно то, что я хотел сказать. Да и что такое творчество? Я вот печки строю – знаете, какое творчество! Интересное дело, и люди благодарны, сделаешь им тепло и красиво, и они тебе в ответ: «Смотрю – и глаза мои радуются». Одна женщина, когда мы ей печь слепили и затопили, обняла ее и заплакала. Намучилась, говорит, мерзнуть и дым глотать со старой печью.

А уж слово «истоки»! Надеюсь, вы пошутили?.. Мне писать нравилось еще в детстве. И я даже помню, как начал писать. Ехал в фургоне грузовика зимой по лесу. В машине нашел какую-то старую общую тетрадку и начал описывать зимний лес, какие-то свои воспоминания записал. Когда засел за свою первую книжку, были уже своего рода заготовки. Эпизоды из жизни, люди, которые меня удивили, впечатлили. В них нет ничего героического, мне нравятся, наоборот, истории из самой обычной жизни.

Р. Но ведь известность вам принесла военная проза?

А. Не знаю, о какой известности вы говорите, Аня, но это плохая известность. Война дурно пахнет. Я устал не только писать, но и читать про войну. Пусть это выгодная тема, но это слишком тяжело для нормальных людей. Говорить о войне – только очки себе набирать. Я писал о ней, наверное, потому, что нужно было выговориться. А теперь хватит. Мне скорее интересно то, какие перемены происходят с человеком в экстремальных ситуациях, вой на тоже упоминается краем, но это уже другое. Мне важно, о чем думают и как себя ощущают мои близкие или интересные мне люди, ощущение себя как мыслящего существа. Что для них хорошо, что плохо, и для чего вся эта суета. Я не люблю выдумывать, я всегда должен точно знать, о чем пишу, сам обязательно пережить. Только тогда вещи получаются настоящими. А если пытаюсь что-то выдумать, результат плачевный.

Р. Похоже, мы все-таки начали подбираться к истокам творчества. Расскажите о себе, Саша. Офицер спецназа, печник и писатель – гремучий коктейль.

А. Говорить о себе что-то важное трудно. Есть соблазн воспользоваться лазейкой – «за писателя говорит его текст»… Детство у меня было счастливое. Меня почти никогда не ругали, тем более не наказывали. Отец и мама – учителя, причем отец – спортсмен и преподаватель военной подготовки. Он научил меня всему, что нужно для армии. И не только.

Дальше – служба, потом военная пенсия. Я уже больше десяти лет сугубо гражданский человек, отвык от службы и забываю ее. Кем я только не был на пенсии! Таксистом, браконьером, сторожем. В городские журналы всякие статейки писал. Хорошо, недолго. Потом не выдержал, стал писать в тетрадку ручкой обо всем, что видел вокруг, как тот акын – что вижу, то пою. Но в «Север» рассказы взяли, я сильно удивился. Разные хорошие люди занимались моим воспитанием и писательским образованием, спасибо им. Ну а потом известный писатель Дмитрий Новиков пришел ко мне на презентацию книжки, и мы стали пить с ним водку в больших количествах и спорить о судьбах русской да и мировой (чего там!) литературы. Несколько лет уже спорим. Новиков много мне помогал, он и отправил в «Октябрь» рассказ «Радуйся!», так мы с вами познакомились.

Р. Причуды судьбы… Ну хорошо, о войне говорить вы не хотите – и это можно понять, – а вот проскальзывает что-то в вашей прозе о друзьях юности, которым надо помочь. Об этом расскажете?

А. Так уж сложилось, что друзей не выбирают. Если желаете, расскажу еще одну сказку, хоть и не индейскую.

История такая. В конце девяностых Горе (знакомое прозвище?) держал под своим покровительством один небольшой рынок в нашем небольшом городке, и торговцы платили ему небольшие денежки за безопасность и защиту от других вымогателей. Горе – это стальной характер, каменные кулаки, острый нож, острый ум, хотя грамоте удавалось учиться урывками. Плюс деловая хватка и тонкое чувство юмора. И главное – обостренное чувство справедливости.

Пришел к Горю один азербайджанец, назовем его для краткости Али. Обычный мужичок, работяга. Работал Али водителем маршрутки, а родня его торговала на рынке. Говорит Али Горю, мол, какие-то серьезные ребята предложили устроить ему прописку, оформить легально на работу, забрали у него для этих целей паспорт, какие-то деньги и пропали. А теперь звонят и заявляют: гони еще денег, иначе и паспорта не увидишь. Что делать? Горе отвечает: забивай стрелу, я подъеду, и решим вопрос. Я оказался рядом, он мне – поехали, братишка, подстрахуешь. Делать нечего, поехали. С собой только кулаки. Приезжаем. Место встречи – конечная остановка троллейбуса, время – часа четыре пополудни, народу вокруг хватает. Али показывает, вот, мол, эти ребята. Глядим, сидят в машине возле остановки двое мужчин. Один огромный, толстый, свирепого вида. Другой поменьше, равнодушный. Он за рулем. Горе мне и говорит: спокойно, братан, подойдем и поговорим, без эксцессов. Давай, отвечаю, говори. Я рядом постою. И тут вижу, как у него глаза кровью наливаются. Подходим к их машине, он дергает дверь и без разговоров бьет толстого изо всей силы по свиной башке кулаком. Что мне остается делать? Я бью второго, водителя. Они такого поворота не ожидали – наглость города берет. Вытаскивает Горе толстого из машины, валит на землю и начинает дубасить. Водителю я еще пару раз навинтил, он вырвался – и бежать. Ну, толстого мы попинали чуток при полном аншлаге на остановке, тот кричит: «Беспредел!» Потом понимает, что это бесполезно, никто на помощь не придет, и просит пощады. Мы отбираем у него все документы, ключи от машины и даем полчаса, чтоб он принес паспорт Али и его деньги. Если не согласен, говорит ему Горе, тащи сюда всю свою банду, но уж и я тогда подготовлюсь. Ты знаешь, кто я. Если нет, наведи справки у своих боссов. Толстый умчался. Мы ждем. Мне вообще невесело, действующему сотруднику милицейского спецподразделения. Вот, думаю, встрял. Хоть звони своему отделению, подымай по тревоге. Али в шоке. А Горю хоть бы хны! Весел и спокоен. Только глаза всё бешеные.

Через малое время звонит его телефон. Говорит ему вражеский главарь: братан, зачем ты побил моих людей? Можно же договориться. Мы ж не знали, что это твой человечек. Горе ему отвечает спокойно, но вижу, еле сдерживается. Осталось, говорит, у вас пятнадцать минут, чтобы привезти деньги и документы, а потом, гад буду, сгорит ваша машина и я объявлю вам войну. А там поглядим, кому тяжелее станет. Мне в тюрьме, если что, место у окошечка уступят, чаю-сигарет зашлют. А твоим людям, братан, кто цел останется, вряд ли сладко будет сидеться. Ладно, ладно, слышу на том конце провода, погорячились, и хватит! Ща все привезут. И точно, через пятнадцать минут какой-то посторонний человек привез деньги и документы, а вся азербайджанская диаспора до сих пор угощает Горе шашлыком и вином. И меня иногда. А враги наши расползлись по земле кто куда, кто в тюрьму, кто в могилу, а кто переквалифицировался в управдомы.

Р. Блестящая сказка, и как эмоционально изложена! Вы говорили, что не любите выдумывать. Значит, и этот жизненный опыт лег в основу ваших повестей и рассказов? И герои ваши не придуманы?

А. Придуманы ровно в той же мере, что и заимствованы из жизни. У меня есть друг, удивительный человек, в царской армии о таких говорили – блестящий офицер, храбрец, любимец дам, который оставил все и ушел в монастырь. Его искания для меня важны и интересны. Я рассказывал вам о нем, Аня, он прототип одного из моих героев… Но даже здесь я не берусь определять меру вымысла. Вот вы бы могли?

Р. Только если бы писала школьное сочинение «Образы героев в произведениях Александра Бушковского»! Там все просто: границы реальности и вымысла подвижны, это прописная литературоведческая истина.

А. Вот пусть литературоведы и разбираются. Или критики.

Р. Слышу в вашем голосе скепсис по отношению к литературному сообществу. А ведь вы, когда начали писать, волей-неволей стали его членом, что повлекло за собой перемену образа жизни, круга общения. И как вам литературная тусовка? Сильно отличается от браконьеров и егерей?

А. (Улыбается.) Не слишком. Потому я и стараюсь держаться от нее подальше. Мое дело – печки. И писать в тетрадке. Я люблю ручкой. У меня есть парочка хороших ручек, но могу и карандашом.

А что до литературного круга общения, «в тайге много разный люди есть», как говаривал Дерсу Узала. Не только тусовка. Вот, скажем, на книжной ярмарке в Хельсинки мне посчастливилось познакомиться с Битовым. Андрею Георгиевичу меня представил Дмитрий Новиков, и мне навсегда запомнилась история, которую рассказал Битов о себе, и тот язык, каким он это сделал. Слушать его – сущее удовольствие. Я попробую передать фабулу его рассказа своими словами, хотя тщетно пытаться обрисовать его скупую мимику и передать звучание его речи.

Мы стояли у входа в российское посольство перед приемом у посла и разговаривали, вернее, Битов тихо говорил, глядя в сторону, а мы слушали, стараясь не пропустить ни слова. Не из чувства близости к мэтру, а просто интересно и смешно было до слез. Битов курил, мы не решались. Мимо нас разные писатели проходили. Большого роста писатель Н. громко поздоровался: «Здравствуйте, Андрей Георгиевич! Как поживаете? Нас с вами познакомили на (например) фуршете по поводу вручения Межгалактической премии имени Станислава Лема». – «Здравствуйте-здравствуйте, – не повышая голоса, ответил Битов, кивнул, а когда тот прошел мимо, повернулся к нам и спросил, не меняя тональности и выражения лица: – Кто это?»

Рассказал он примерно следующее – буду говорить как бы от его лица.

Вторая изданная книга у писателя всегда хуже первой. Происходит это потому, что читатель и даже критик ждет от автора того же, что было в первой, а нормальный писатель растет, меняется и пишет другую книгу. Потому всем, кроме писателя, она кажется хуже. И вот когда у меня вышла вторая книга, в шестьдесят восьмом, что ли (могу ужасно врать), один знакомый член Союза писателей, человек довольно талантливый и рассеянный, что, однако, не мешало ему быть секретным агентом контрразведки, бежал ко мне через оживленную улицу, презрев мчащиеся мимо автомобили, и кричал на всю округу: «Поздравляю! Хуже! Хуже!!!»

У меня лично от этого рассказа Битова слезы текли истерические, а он только устало улыбался. Потом мы последними поднялись в зал для торжественных приемов, посол встречал всех на верхней площадке лестницы перед входом в этот зал, выслушивал очередь представляющихся писателей и писательниц, подавал руку для рукопожатия и молча улыбался. Но, увидев Битова, просиял: «Андрей Георгиевич, какая честь! Читал вас, читал! Правда, давненько…» – и протянул ему руку. Битов пожал ее, кивнул и прошел мимо, не останавливаясь. Причем выглядело это отнюдь не вызывающе и даже не невежливо. Он был словно рассеян. Так Пушкин, наверное, проходил мимо какого-нибудь министра на дворцовом приеме.

Я был поражен. А посол нас с Новиковым, к счастью, даже и не заметил после Битова…

Р. Спасибо, Саша. История замечательная. Однако ваши слова о живущих в тайге разных людях невольно возвращают нас к таким непохожим на ваших прежних героев северным индейцам из повести «Индейские сказки» и к контексту северной прозы в целом, от разговора о котором, как я погляжу, вы стараетесь ускользнуть. В «Сказках» слышны отчетливо мифологические мотивы, причем мифология эта органична для героев, они живут в пространстве ими же созданного мифа. На него работает все: детали быта, описание подледного лова и охоты, сами «индейцы», их «байки» и «индейский бог, конкретный, как рыбнадзор». И уж тут чувствуется, что эта мифологическая среда для вас – реальность, а не писательский вымысел.

А. Мне часто приходится работать в глуши – в лесу, на берегу моря или озера. Герои мои здесь живут, и созданием особой мифологии они не озабочены. До нее ли? Прокормиться бы. Мало того, я сам вырос и долго жил рядом с этими людьми, мне с ними интересно. И вот что я заметил. Чем жизнь тяжелее, тем люди добрее. Не все, конечно, но большинство. Это парадокс какой-то. Один очень важный для меня писатель считал, что страдание иссушает и ожесточает душу, а я теперь вижу, что это не так. Люди становятся чувствительнее и отзывчивее. Хотя, может быть, в других местах по-другому, не знаю.

Р. Вы считаете, что ваши места, Русский Север, как-то принципиально отличаются от других уголков нашей печальной родины?

А. Принципиально – нет, наверное. Видите ли, мне не приходилось подолгу жить в других местах, но зато я знаком с разными людьми. По моим наблюдениям, люди в нашей стране везде похожи. И башкиры, и алтайцы, и карелы, и казаки – всё русские. Объяснять ничего не надо, все друг друга понимают с полуслова. Мы однажды в горной деревне встретили аксакала, такого мощного старика в белой бурке и советских орденах, ветерана Великой Отечественной войны, что перед ним по стойке «смирно» встали. Он нам говорит: «В моей деревне, ребята, никаких бандитов нет, даю слово!» Мы ему честь отдали и хотели уже двинуться в лес, так он нам просто приказал в дом к нему зайти, в гости. Женщины стол накрыли. Как можно такому человеку не поверить, когда у него орден Боевого Красного Знамени и медаль «За отвагу»…

А наша северная земля хороша. Возможно, ее природа и сама атмосфера кажутся человеку со стороны настолько необычными, что он, домысливая, ее мифологизирует?

Р. Да нет же! Нам, пришлецам, и домысливать ничего не приходится. Помню, оказавшись на Залавруге, громадной каменной поляне в лесах под Беломорском, хранящей неолитические наскальные изображения, я нисколько не сомневалась, что попала в зачарованное, волшебное место. Магические петроглифы, фантастический лес, где березы, сосны и вереск растут прямо из камня, – настоящая ожившая легенда. Вы, Саша, назвали свою повесть «Индейские сказки», значит, и сами чувствуете волшебство своей земли.

А. Согласен. Несколько лет назад я на Залавруге лепил печечку в сторожке и тоже долго бродил по этим камням и соображал, о чем думали те люди, что выбили на них лосей и гусей. И мне кажется, я их понял. Или просто вспомнил «Листы каменной книги» Линевского – в детстве очень любил эту книгу.

Р. Перечитывая вашу прозу, в который раз убедилась, что вам особенно удаются финалы. Лаконичная реплика, завершающая «Диких гусей». Трогательная приписка в рассказе «Земфире»: «Чуть не забыл сказать “до свиданья”…» А моя коллега, критик Валерия Пустовая, прочитав «Индейские сказки», высоко оценила то, как «автору удалось свести отдельные байки в единый сюжет и завершить его мощной кодой, к которой он шел через духовные испытания героев». Так что за вами – последнее слово: завершающий аккорд нашего диалога.

А. Боюсь, это будет самый простой септаккорд… Хотел бы сказать спасибо вам и поблагодарить всех, кто участвовал в работе над этой книгой. Только их трудами и заботами она вышла и придет к читателю.

Сноски

1

Запарена пяточка – спрятана папироса (жарг.).

2

«Ступайте с богом, друзья!» (ломаный исп.).

3

Лакомки – помойки (жарг.).

4

Трудяга – школьный трудовой лагерь на летних каникулах.

5

Лопата, лопатник – кошелек (жарг.).

6

Грев – посылка или передача (жарг.).

7

Дать стоп в гору – остановить (жарг.).

8

На ломах – на ломке (жарг.).

9

Спецназовец Булкин – шутливо-насмешливое прозвище солдата или офицера, слишком серьезно ко всему относящегося.

10

Съезжать с базара – уходить от разговора (жарг.).

11

Гонять – сильно переживать (жарг.).

12

Вскрыться – предпринять попытку суицида (жарг.).

13

Хобзайка – местное название профтехучилища.

14

То есть три тысячи (сленг.).

15

Кубас – большой поплавок.

16

51-я статья Конституции РФ гласит: «Никто не обязан свидетельствовать против себя самого…»

17

Василий Филиппович Маргелов – первый командующий Воздушно-десантными войсками.

Content

Александр Бушковский
Праздник лишних орлов (сборник)

Мужская доля

Письмо самому себе

Праздник лишних орлов повесть

Дикие гуси маленькая повесть

Страшные русские рассказ

Вулкан рассказ

Край рассказ

Ящер и Кощей рассказ

Такие и не такие рассказ

Как сплести канатик рассказ

Мама рассказ

Спецназ-блюз рассказ

Земфире рассказ

Нирвана рассказ

Снова за яблоками рассказ

Радуйся! рассказ

То, что меня раздражает рассказ

Индейские сказки Байки Дядюшки Хука

Простые аккорды Александр Бушковский – Анна Воздвиженская Диалог автора и редактора

Сноски